Дождь, сочетаясь с набираемой поездом скоростью, размывал запыленное окно купейного вагона. Леха сидел в мягком отсеке в одиночестве. Попутчица вышла переодеться в туалет, а другие соседи ожидались не ранее чем через три часа, на остановке в Тихвине. Как это часто бывало, после принятия судьбоносного решения, голова становилась восхитительно пустой. Обрезки мыслей, ошметки эмоций и пепел постоянного стресса вымело легким росчерком собственного автографа на рапорте в адрес командующего. Возможно, это решение было сиюминутным, необдуманным, как и все остальные. В парке Мира, в вологодском областном военкомате или на джалкинском блок‑посту. Скорее всего, оно было и неверным, но уже изменить ничего было нельзя. Наверное, надо начинать использовать складывающуюся ситуацию под себя, а не наоборот, получать от окружающей действительности по полной. Леха был спокоен. Впереди целый месяц на планирование жизни в новых обстоятельствах. Встречи с родителями и друзьями, ночи с Мариной, возможность восстановить подорванное здоровье и купить уникальный протез с возможностью игры в теннис. Так, кажется, рассказывал ему Миша, сосед по госпитальной палате в Ростове‑на‑Дону.

Институтское, полноценно гражданское, пятилетнее прошлое вдруг сжалось до размеров трехдневного боевого выхода. Годы семинаров, лекций, спортивных сборов, подработок в кабаках и бандитских «стрелок» оказались короче марш‑броска от Хасавюрта до Бедено. Эти свойства памяти и времени Леха так и не смог понять. Порывшись в новеньком камуфляжном бауле, он вытащил два замкнутых в кольцо шнура. Четки, подаренные ему людьми из разных миров, планет, вселенных. Тяжелая каменная мусульманская святыня легла на купейный столик справа. Легкий, чуть потрескавшийся православный атрибут из мореного дерева слева. «Двое незнакомых между собой людей. Один человек Войны, а другой – Мира, глядя на символы прожитого и пережитого», – подумал Леха. Получив в подарок пару дней назад соловецкие четки, он, на следующее же утро, отчетливо вспомнил, откуда взялись первые, правоверные. Оба дарителя несли в себе противоположные заряды, но каждый из них сыграл в лехиной судьбе важнейшую роль. Малыгин взял ожерелья в простреленную руку и, ощущая синергетический посыл, откинулся на стенку. В любом случае, Леха понимал, что других решений в своей жизни он принять не мог. Отскочить от разборки с «макаровскими»? Косить от армии? Бросить комбата умирать на дороге? Не было других вариантов, не было.

Постукивающие рельсы несли его по старой дороге в новую жизнь. Леха уже не казался себе калечным потерпевшим. Внезапно появившаяся «невеста» накачала его тестостероном, растянув грудные мышцы и увеличив размах плеч. Ощущал Леха себя преторианцем, вернувшимся из дальнего похода и потребляющим заслуженную награду. Он уже хотел в родной спортзал, не боксировать, нет. Взять в руки штангу, отжаться на брусьях, поработать на тренажере. Хотелось почитать книгу. Любую от Агаты Кристи до Проханова. Прошлые рефлексии ушли на далекий третий план, согласившись на поминальное касание. Малыгин не забыл никого из погибших, просто рана покрылась струпом, естественным для человеческой сути. Банально – время лечит. Но Леха знал точно, что любое неосторожное движение и вскрытая поверхность душевного рубца вновь будет кровоточить. Забывать не надо, но и прошлым жить уже не стоит. Надо привыкать к этой реальности. Как сказал ему старый зек, в общем вагоне поезда «Москва – Санкт‑Петербург»: «В тюрьме самое главное, надо найти какую‑нибудь канитель, тогда и срок быстрее пройдет». Будем искать новую канитель. Будем жить.

– Фамилия? – в голосе коменданта общежития скрипнула старуха Шапокляк.

– Малыгин… – Леха, придерживая сползающую с плеча сумку, протянул свой паспорт, – из Ярославля, там должны были сообщить.

Он зачем‑то неуверенно кивнул в направлении расхлябанного гроссбуха, архивно развалившегося на потрескавшейся столешнице забарьерного стола.

– Да мне хоть из Хренабля! – почему‑то озлилась мини‑начальница.

Грузная и неопрятная она, наконец, поднялась из‑за стола: – Первый курс? Истфак?

Алексей ещё раз кивнул, решив в этот раз не утяжелять жесты текстом.

– Меня зовут Зинаида Полуэктовна, – нашаривая что‑то в ящике стола, молвила комендантша, – я здесь всё решаю и за всё отвечаю. Я могу одним телефонным звонком выселить любого. Я даже могу отчислить. Если очень захочу. И еще…

Она на секунду замолкла, продолжая шебуршить обеими руками в выдвижном ящике. При этом Зинаида Полуэктовна имела сосредоточенный взгляд патологоанатома, наощупь определяющего причину смерти стотысячного за сегодняшний день пациента. Леха, помимо воли, улыбнулся неуместному сравнению.

– Не веришь мне, первак? – от зоркого ока не ускользнула неполиткорректная мимика.

– Тик у меня, нервный, – на всякий случай ляпнул Леха, – не климатит мне, адаптация к вологодскому воздуху…

– А‑а, – протянула комендант, наконец выудив искомое – «ушастый» ключ на затрепанной веревочке, – вы, «пскавские», такие, вялые вечно.

Она вышла, нет, скорее вывалилась, из‑за барьера, и только тут Леха понял, что Зинаида Полуэктовна безнадежно пьяна, крива и неустойчива.

Она несколько агрессивно осмотрела его с ног до головы, хмыкнула и скомандовала:

– Пятый этаж, 18‑я комната, пшел!

Замшелый дух ликеро‑водочного завода с тридцатилетней историей обдал обоняние семнадцатилетнего парня. Пристроившись в могучую корму танкера «Зинаида», студент первого курса исторического факультета Вологодского педагогического института Алексей Малыгин пошагал в свою новую самостоятельную жизнь.

От обычного ярославского парня Леху отличали, пожалуй, первый разряд по боксу (что, кстати, в Ярославле не было такой уж редкостью) и постоянные победы на общегородских олимпиадах по истории. Его отец, Михаил Петрович, уважаемый в городе ученый‑химик, до самого окончания школы не смирившийся с противоречивой и мятежной натурой сына, принял единственно, как ему казалось, верное решение – отправить Алексея учиться в военное училище. Любое. Желательно такое, где за нарушение дисциплины полагаются шпицрутены. Однако он не учел гуманитарную изворотливость головного мозга своего наследника. Клятвенно заверив родного отца, в том, что последние полгода школы он, посвятит сбору документов для поступления в погранинститут, Алексей самозабвенно предался спорту. При этом для себя он решил, что как правильный пацан, сначала, по окончании одиннадцати классов, отслужит в армии, а уж потом с восторгом предастся в руки любого военного училища. Немаловажную роль в этом сыграл и круг общения Малыгина‑младшего. Выросший в спальном районе Брагино (воспетом ещё Данелия в бессмертном «Афоне») и водивший дружбу с парнями старшего возраста, Малыга (так его прозвали ещё по розовому детству) впитал в себя тягу к знаниям и пацанские понятия о настоящей мужской линии поведения. А когда в его жизни пошла череда проводов дворовых друзей в армию, то тут уж сожаление о собственном допризывном возрасте защемило совсем не по‑детски. Пьяные гуляния, перерастали в жестокие драки на дискотеках с такими же рекрутами, девчонки, контуженные либидо‑взрывом стриженых без пяти минут вояк, дарили тепло своих прелестей, а родители, кто, суровея, кто, причитая, на законных основаниях ставили на праздничный стол водку и портвешок.

А он учился в школе. И хотя этап дружеской агитации в техникумы и ПТУ уже давно прошел, Леха в своей компании всё равно ощущал себя, недавно вытершим сопли, малолеткой. Друзья обучались настоящим мужским профессиям, активно осваивали женские общежития, подтягивались на общение к «старшим». Выходцам из их района, не изменившим армейским прическам, в куртках из кожи, многие из которых вдруг становились обладателями красивых двухдверных «восьмерок». Очень часто эти парни заглядывали в спортзал, куда, начиная с седьмого класса, ходил Малыгин. Происходило всё это, в основном, по окончанию основных тренировок, когда даже «сборники» завершали тренировки традиционными отжиманиями на брусьях. Мазав школяров грубыми взглядами, пришедшие давали понять, что начинающим спортсменам пора убираться. Именно у них Леха впервые увидел перчатки «EVERLAST», боксёрки «LONSDALE» и бинты «Green Hill». Почти все они были выходцы из клуба, отслужившие в армии и пожинавшие ныне нелегкую ниву какого‑то опасного бизнеса. О том, кто они такие Леха знал разве что из дурацкой песни Асмолова: «…Мы бывшие спортсмены, а ныне рэкетмены…»

Всё это было рядом и далеко одновременно. Когда он после школы часами просиживал в некрасовской библиотеке, то пригороды украинского Луцка времен «брусиловского прорыва» казались ему ближе и роднее брагинских девятиэтажек. В то же время вечером, когда они с пацанами собирались в переоборудованном в «качалку» подвале, обсуждение предстоящего похода «по хореографам училища культуры» с возможностью кулачных стычек с конкурентами захватывало его с не меньшей силой. В школе, ввиду дружбы с подвальными качками, Малыгина уважали и побаивались даже старшеклассники. А когда в девятом классе он занял первое место на городских соревнованиях по боксу и «засветился» в областной газете, то руку ему стал пожимать и сам Александр Андреевич – «главный» учитель физкультуры. К выпускному классу статус Алексея в школе окончательно был сформирован, что позволяло ему без риска репутационных потерь появляться на уроках с фингалом (на тренировке, мол) или в час ночи провожать девочек‑хореографов после дискотеки в общежитие («кто, если не я?»). К слову, заметить, свой первый «судорожный» опыт Леха и получил на скрипучей общажной койке училища культуры. Веселая и пьяная третьекурсница из Костромы, Катька‑Аэропорт, с хмельной легкостью увлекла, пустившего слюни, школяра во временно пустующую комнату, где и расправилась с его рвущейся эрекцией. Правда, гораздо быстрее, чем ей этого хотелось. Надо отдать должное будущему преподавателю хореографии, она не стала хохмить в стиле «Леша, это были лучшие 10 секунд в моей жизни…» и даже периодически подбрасывала, как она выражалась, «любимому десятикласснику» свободное от других, более статусных, мужчин своё любовное время.

Была она в этом плане не жадная и озорная. В случае с Лехой Катька воспринимала себя женским вариантом Пигмалиона, любуясь сухим и жилистым торсом на застиранных простынях с лиловыми печатями. Алексею эти немногочисленные встречи помогли сформировать своё мужское эго, позволившее поглядывать с тайным превосходством на одноклассников и, с гендерным цинизмом, на лиц противоположного пола. Естественно, это был короткий роман и разбитная хореографиня, закончив учебу, умотала в свою Кострому. Лехе же оставалось почти целое лето на подготовку к экзаменам. Идею отслужить в армии после школы он уже оставил и, наверное, сожалел, что обманул родителей, забив на сбор документов в военный вуз. Было уже поздно как‑то исправлять ситуацию и ему пришлось наврать отцу про некоего мифического горе‑прапорщика из районного военкомата, потерявшего, по пьянке, личное дело будущего курсанта Малыгина. А сдача всей необходимой документации закончилась месяц назад. Михаил Петрович, хоть и не обладавший крутым нравом, тем не менее имевший определенные связи, схватил было телефонную трубку, дабы разрулить ситуацию, но отпрыск сдержал его порыв, пояснив, что прапора выгонят из войск без пенсии и прочих средств существования. А у того трое детей. Милосердие, почти по Булгакову, постучалось в сердце Малыгина‑старшего и телефон вернулся на коридорную тумбочку. На дальнейшем семейном совете было принято решение не терять год болтанием без дела и, во избежание грядущего призыва, поступить в какойнибудь гражданский вуз, пересидеть там, а потом спокойно, без дерготни и нервотрепки, направить свои стопы в избранную военную колею.

И здесь не обошлось без принципиальных противоречий. Родители настаивали на любом ярославском вузе, Леха готов был ехать во Владивосток, лишь бы удовлетворить позывы своей мечущейся натуры. Отец настаивал на физтехе, физмате или, черт с ним, факультете физической культуры. Сына же непреодолимо влекло к отечественной истории либо, Бог с ней, юриспруденции. Победил, в конце концов, младшенький, правда, как это и положено при компромиссах, малость уступив. Остановились на Вологде (всего 200 км плюс многочисленные знакомые и родственники) и историческом факультете местного пединститута (по данным старшего, выпускники этого вуза очень часто поступали на службу в органы госбезопасности). Экзамены прошли как по вологодскому маслу, благо количество грамот олимпиад по истории превышали количество медалей, полученных вследствие обмена ударами на ринге.

Вот, собственно, так затейливо и непросто Леха оказался 30 августа 1994 года в общежитии Вологодского педагогического института на ул. Горького.

Первый этаж общежития напоминал о своём предназначении разве что коридорным форматом расположения дверей. В его полутьме навстречу Лехе попадались какие‑то сильно небритые кавказцы в кепках, на дверях белели куски картона с надписями типа «ТОО Глория» или «ИЧП Махарадзе», колени бодали острые углы деревянных ящиков.

С грацией пьяного бегемота Зинаида Полуэктовна оплывала препятствия, успевая при этом матюгнуть беспорядок или многозначительно мигнуть очередному кепконосцу. Воз‑несясь на пятый этаж, Леха, ведомый комендантом, остановился около, аляповато окрашенной в убогий зеленый цвет, деревянной двери с цифрой 18, исполненной мелом. Первое что бросалось в глаза, это литровые и пол‑литровые банки возле каждой двери в комнату. Забитые, где до отказа, где наполовину окурками, они, очевидно, исполняли роль пепельниц. А прокуренное пространство коридора – место для курения. Так как искомая комната находилась в конце коридора, то самой дальней точкой Алексей разглядел дверь с анахроничной надписью «Место для курения».

– Заходи, – комендант толкнула незапертую дверь, – здесь твоя обитель… Ик!

Служение при высшем учебном заведение наложило свой отпечаток на речь Зинаиды Полуэктовны, не сумев, правда, совладать с её манерами.

– Повезло тебе, костромской, – обозрев четыре панцирные кровати, стоявшие по углам запущенной комнаты, ухмыльнулась Зинаида Полуэтовна, – вчетвером жить будете.

– А как ещё бывает? – помещение произвело на Леху гнетущее впечатление.

– Вдесятером! Я могу, ведь, и вьетнамцев подселить… Такая вот я, кавээнщица…

Зинаида Полуэктовна, оставив Алексея одного в раскрытой пасти студенческого логова, балетно (в её понимании) упорхнула в сторону лестницы.

– Матрас получишь послезавтра, когда выйдет кастелянша! – д онеслось от лестничного пролета, – и не бухать!

Леха никогда не был маменькиным сыночком, но в этой ситуации растерялся. Комната представляла собой мышиную нору, элементами цивилизации были разве что кровати и плакат «Рокки 4» на внутренней стороне двери. Всё остальное могло служить объектом археологических раскопок. Шкаф, подернутый паутинкой, двое разношенных кроссовок 45‐го размера, обе на левую ногу, картонные коробки, практически во мху, доверху забитые какими‑то бумагами. Венчали «образцовый порядок» лужицы засохшей блевотины в дальних углах нового лехиного пристанища.

– Черт побери… – коротко – горестно резюмировал Леха и опустился на ближнюю койку.

Панцирная сетка, ослабленная за годы нещадной эксплуатации, безвольно сопроводила задницу до пола, при этом приложив усталого путника коленями в нос.

– Черт! – уже в сердцах чертыхнулся Леха и выбрался из эмбрионального положения.

Дурацкое полупадение привело его в чувство. Обозлившись на свою, давшую сбой, координацию, он бросил сумку на кровать и решительным жестом взялся за створку облупленного шкафа. Найти веник, швабру, тряпку. Провести полномасштабную генеральную уборку и постараться жить в санитарных условиях. Руководимый этим благородным порывом, он рванул дверцу.

Всё что, видимо, не принимали в пункты стеклотары, горным оползнем обрушилось на новоиспеченного студента. Квадратистый «Ройял», нелепая «Ламбада», пузатый «Слынчев Бряг», нерусская «Кремлевская», смуглый «Амаретто» и еще какая‑то экзотика, накрыла запашѝной просроченной консервации. Да и хрен‑то с ним, с запахом, но стеклянный поток вывалился со всех полок. Пустая тара звонко саданула по макушке, чувствительно пронеслась в области паха и пребольно челомкнулась по колену. А приземлившись, алмазно разлетелась на искрящиеся осколки.

Леха, схватившись за набухающую на голове шишку, отступил к «Рокки 4». Дурацкое «это крах» вертелось в загудевшей голове. Помимо воли, затряслись губы, и захотелось домой. К маме и папе. Сдерживая эмоции, выбитые стеклянным углом «Ройяла» в краешках глаз, он вышел в коридор. Постояв перед дверью в свою комнату, направился в сторону общей кухни. Сменить обстановку и успокоиться.

– Черт… – уже шепотом, потирая ушибленную голову, резюмировал потерпевший от стеклопада.

Кухня с четырьмя электроплитами стойко и сразу ассоциировалась с городской свалкой. При этом плиты были равнозначными элементами её декора, как и обязательная стеклотара, изломанный коробочный картон или, опаскуженные и похватанные ржой, тазы и кастрюли.

Леха тормознул на пороге, выбирая из помойных зол меньшее. Вернуться в комнату и всё‑таки попробовать навести без каких‑либо подручных средств порядок. Или же перевести дух на новой территории. Мыслительный процесс не был длительным – на лестничной площадке раздались голоса, поднимаясь к пятому этажу.

Несколько беспомощно оглянувшись на человеческие звуки, Алексей увидел двоих молодых парней примерно, плюс‑минус пара лет, его возраста. И ещё одного лет под тридцать, костистого и хмурого мужчину. Даже его, житейски неопытного взгляда, хватило, чтобы понять: эти трое не претенденты на получение высокого педагогического статуса. Лица молодых, несмотря на относительную свежесть, были уже подернуты некой инакостью, а, стянутая желтоватой маской «блатной‑уголовный», физиономия старшего сразу же заставляла напрячься.

– О, свежачок… – полулениво протянул, зашедший первым номером, – что пирожки мамины из жопы вылезли? Покишкоблудить потянуло?

Был он самый крепкий из всех, на полголовы выше Лехи, раза в два шире в плечах, с набитыми костяшками мощных кулаков. Леха молчал, не зная отвечать что‑то или подождать продолжения опросной процедуры.

– Погодь, Буча, – скрипнул старший, придержав за рукав олимпийки, двинувшегося вперед «бычка», – может с понятием чувачок, может уделит на общее, не кобенясь…

Что такое «общее» Леха знал, правда, понаслышке. Но как‑то себя объектом рэкета он точно не ощущал. А то, что парни принадлежат к представителям бандитской фауны, подтверждали расписанные синими перстнями фаланги старшака, манера держаться и соответствующая лексика.

– Откуда?

В голосе, взявшего переговорное лидерство, блатного не было интереса, скорее присутствовала формальная фальшь. Что‑то типа обязательной, но не очень нужной процедуры.

– Из Ярика… – Леха чуть отступил назад, прикидывая расстояние между своим визави.

– Кого знаешь там? – чуть напористее продолжил тот, – «иванчиков», «диких», «македоновских»?

– Особо никого…

– Лошина, – коротко прикончил Буча, – не в коллективах, не уделял.

Алексей не понимал причины агрессии в словах своих первых вологодских знакомцев. Ни здрасте, ни пожалуйста. С ходу «включение быка» и перспектива физической расправы.

– Я с «добряковскими» в спортзале занимался, – наконец нашелся он, – в Брагино…

– Не знаем таких, – чуть помедлив, процедил возрастной, – с портсмены, по ходу, пустоголовые…

Буча, подавшись вперед, амортизируя бицепсами, постукивал кулаком в ладонь. Третий молодой, после слов о спортзале сместился левее, оказавшись между двух загаженных электроплит.

– Хера с ним говорить, – рыкнул Буча, – бабки есть?! А, бес?!

Его лицо настолько приблизилось к лехиному, что тот ощутил несвежий выхлоп давно нечищенной полости. К знакомым ощущениям предстоящей драки примешивалось чувство противного страха. Всё‑таки один и в чужом городе. Никто не поможет. И убежать некуда.

– Откуда… – Алексей отшагнул и уперся поясницей в кухонный подоконник, – на следующей неделе родаки приедут. Привезут…

Он, скорее, уловил движение воздуха, нежели увидел летящий кулак третьего безымянного. Нырок, уход и нога, предательски угодив в кучу мусора, потянула Леху в сторону. Пытаясь удержать равновесие, он свалился на колено и тут же пропустил.

Буча, по‑боксёрски финтанув правой, влепил мощного крюка левой. В голове пушечно взорвалось маленькое солнце. Цепляясь сознанием за край вспышки, Малыгин увидел летящую, обутую в белый кроссовок, ногу. Болезненным усилием выставил блок, но всё равно зубодробительный пинок наполнил рот соленой кровью. Самое плохое – потемнело в глазах. Леха оттолкнувшись коленом от пола, рванул вверх – влево. К третьему, к тому, кто по‑подлому пытался его вырубить. Ещё одна вспышка, на этот раз в кулаке, импульсом отозвалась в мозгу. Прямой правой достиг своей цели – соперник завалился между плит. Но и Леха, очевидно, повредил лучевую кость. Правда, этой боли, он не успел до конца прочувствовать. Буча – центнер живого веса, сконцентрировавшись в одной кулачной точке, свалил его на запаршивленный пол общажной кухни. Тут же, словно в формате кузнечного цеха, посыпались удары с двух сторон. Помощнее от Бучи, побольнее от старшего.

Угасая, Леха краешком заплывающего глаза, удовлетворенно отметил неподвижность лежащей фигуры одного из «блатных». Последним усилием воли подтянул колени к лицу, закрыв голову руками.

– Вы что, охренели?!

Полуматерная фраза, где‑то далеко, за плотной стеной минваты отбитой головы спасительно царапнула слух. Поток ударов прекратился, но Леха не спешил отрывать руки от головы. Прижатые ладони дарили иллюзорное ощущение защищенности, не давали пульсирующей боли разбрестись. Да и желания возвращаться в реальный мир не было. Рот постепенно наполнялся вязкой кровью, надорванное ухо саднило, голова колокольно гудела. Запах мытого раз в год пола, вперемешку с амбре мусорной кучи, навязчиво поглаживал обоняние.

– Харлам, ты бы не вписывался… – голос старшего зазвучал не то, чтобы испуганно, но с меньшей уверенностью, – этот непуть, вон, Грифа рубанул, да на Бучу дернулся…

– Непуть твой, по ходу малолетка ещё, – невидимый Харлам не робел, но и Робин Гуда из себя не корчил, – завтра папа‑мама заяву в ментовку накатают, опять на годик в бега подадитесь…

– Если никто не подскажет, не накатают, – неуверенно прозвучал Буча, – с ним просто познакомиться хотели, потереть за жизнь…

Судя, по голосам, оба блатных находились к Лехе спиной, в углу, поднимаясь, кряхтел Гриф.

Алексей осторожно убрал ладонь от лица. Одним, неповрежденным глазом, чуть туманясь, разглядел своих оппонентов и, стоящего на пороге кухонного помещения, высокого, крепкого парня. На студента он был не очень похож. Майка‑тельняшка, татуировка «меч‑щит‑звезда» на плече и короткая стрижка.

Тренировочные штаны с пузырями на коленях, полотенце на шее и зубная щетка в руке, завершая образ, позволяли предположить, что живет‑то он точно в этом общежитии.

– Живой? – Харлам подшагнул к Лехе, оказавшись между его оппонентами.

– Ну… – М алыгин глухо кивнул в сгиб локтя.

Крепкая ладонь ухватила за плечо и потянула вверх. Алексей, пошатнувшись, встал и прислонился к подоконнику. Взгляд плыл, во рту солонило, голова кружилась.

– Терпилой будешь? – парень в тельнике пробежался глазами по лицу и фигуре Малыгина.

– Не планировал, кх… – всё‑таки не смог Леха сдержать густой кровавой слюны.

Тягуче сплюнул на пол кухни. Его оппоненты уже не так агрессивно, но всё ещё далеко немиролюбиво сплотились перед входным проемом. Буча, откровенно свирепел и бил копытом. Старший что‑то зло «гонял», переводя взгляд с Харлама на Малыгина, Гриф морщился от боли, отходя от пропущенного удара.

– Хер с ним… – веско обронил, наконец старшак, – пусть дышит, но если он к мусорам дернется спрос, Харлам, с тебя будет… Как с понимающего…

– Разберемся…

Харлам остро глянул в глаза Малыгину и полностью развернулся в сторону блатных. Взгляду Лехи теперь предстала лишь мощная, в бело‑голубую полоску, спина.

Дима Харламов, или в миру Харлам, был родом из небольшого районного центра Вологодской области. По окончании средней школы, томимый романтикой фильма «В зоне особого внимания», он рванул в Рязанское училище ВДВ. Спортсмен‑дзюдоист, отличник, участник всевозможных «зарниц» и турпоходов, Дмитрий железобетонно подходил под параметры элиты российских Вооруженных Сил. Но на абитуре с ним приключилась какая‑то мутная история, о сути которой он никогда никому не рассказывал. Как бы то ни было, возможности перекинуть документы в другой вуз после провала уже не было. Полгода отработав тренером в родной спортшколе, он легко и непринужденно отправился служить в армию.

Вопреки всем ожиданиям, призывник Харламов попал не в «продуваемые всеми ветрами» войска, а в учебку Московского погранотряда. И далее, окончательно нелогично, вместо спортроты, рядовой Харламов оказался на одной из горных застав республики Таджикистан.

Отдаленное эхо событий в, раздираемой гражданской войной, республике долетало и до европейской части России, но как‑то невнятно и непримечательно. Вроде воюют там наши погранцы… Погибают даже… Гораздо интереснее и ближе политические встряски, бандитские разборки и американская гуманитарка.

Дмитрий, демобилизовавшись, не тратя времени на постармейское обязательное бухалово, подал документы в Вологодский пединститут на факультет физического воспитания. К описываемым событиям он уже успешно приступал к обучению на четвертом курсе. Многие суровые парни так называемого «молчаливого подвига» знали его по успехам на борцовском ковре, личному знакомству с Сашей Травниковым, одним из известных в городе тренеров по самбо (а по милицейским бумагам «лидером ОПГ») и жёсткой позиции к, различного рода, «страдальцам за общее».

Вот и сегодня достаточно типичная ситуация по экспроприации студенческой мелочи местным уголовным элементом не прошла без участия «травниковского» бойца. К счастью, для Лехи Малыгина.

– Давай, парни… Удачи…

– И тебе не хворать…

Скрипуче‑сухое прощание и троица со злобным достоинством ретировалась из кухни. А судя по удаляющемуся шарканью шагов и с этажа.

– Димон, – з аступник протянул ладонь.

– Леха… – Малыгин немного растерялся – ладони были испачканы кровью, кисть набухала.

Дмитрий широко улыбнулся и тряхнул его за предплечье:

– Не буксуй, вон, умойся в раковине, я сейчас бинт и перекись принесу.

Пока Алексей приводил в порядок свою пострадавшую внешность, Харлам, вернувшись с необходимым аптекарским набором, умело и сноровисто обработал последствия хлебосольного вологодского приема.

– Ты на физвос? – оглядев творения рук своих, спросил Харламов.

– Второй раз за день на физвос записывают, – п оморщившись, улыбнулся Леха, – на истфак, так получилось…

– Хм, на истфаке как и на инязе, в основном бабы да чертополохи, – хмыкнув, пояснил Дмитрий, – а ты ни на тех, ни на других особо не тянешь… Ладно, пойдем ко мне в комнату, чайку заварим… Кисть завтра медику покажешь.

Они вышли из кухни, направившись в противоположную от лехиной комнаты сторону. Жил Харламов в другом крыле, которое ничем особо не отличалось, лишь перед дверьми комнаты, где они остановились, белой краской был очерчен контур лошади. Леха хотел было спросить о концепции этой инсталляции, однако чуть дальше разглядел надпись: «Здесь упала капля никотина».

– Кавээнщики по пьянке куражатся, – перехватил его взгляд новый знакомец, – поживешь в общаге – ещё не такое увидишь… Заходи.

Комната Харламова разительно отличалась от лехиной «норы», однако несла в своем общажном уюте элементы легкого мужского беспорядка. Например, две по‑армейски заправленные койки диссонировали с сохнувшим на батарее кимоно. А покрытый чистой скатертью стол, без следов и разводов, не сочетался с небольшим холодильником, колченого устроившимся на стопке учебников. В целом же опрятные обои, прикроватные коврики, симпатичные шторы и аккуратный шкаф дарили мысль о том, что всё не так уж плохо.

Дмитрий гостеприимно усадил Малыгина за стол и принялся хозяйничать. Банка с водой – кипятильник. Пара подсохших ватрушек. Початая банка с медом. Щедрая горсть заварки во вскипевшую мощными пузырями воду.

– Блин, мне ж мама с собой два пакета еды положила, – Леха сорвался с табуретки.

– Успеешь ещё, – новый знакомый приземлил прыть первокурсника, удавив ладонью обратно за стол, – пять лет учиться…

– Откуда сам? – разлив крутозавареный чай, спросил Харламов.

– Из Ярославля, – Леха взялся за железную кружку и тут же отдернул руку, – горячо, уф…

– Хм, – Дмитрий невозмутимо (ну, слегка поморщившись) отпил угара, – ч то в таком городе своего «педа» нет?

– Есть, – Алексею наконец удалось совладать с ручкой кружки, – родители в воспитательных целях отправили, чтоб жизнь прочувствовал так сказать…

– Ну, с почином! – хмыкнув, собеседник протянул свою посудину.

Леха ответил и, отпив горячего напитка, тут же, неаккуратно поставил кружку обратно. Кипяток обварил и без того пострадавшую полость.

– Вот ты проблемный, – с интонациями старшего брата Харламов подал с полочки банку с холодной водой, – запей быстрее.

– А почему в твоей комнате двое? – закончив с реанимационными мероприятиями и погасив боль, поинтересовался Малыгин.

– Да так получилось… Со мной живет кавээнщик один, Артемий зовут. Он то ли капитан институтской команды, то ли главный писака, – Дима улыбнулся, – короче, выпросил он себе отдельную площадь. Типа, писать, творить, сочинять… А сам «на стакан» присел и девок таскать начал. Вот его как‑то комендаха во время очередной групповухи и застукала. Технику безопасности не соблюдал – закрыться забыл. Хоть он в такую дугу бухой был, что саму комендантшу поучаствовать пригласил! Та, кстати, тоже под градусом была, может быть, и согласилась, но тут девки засопротивлялись. В общем, хотели его пинком из института и в армию, но высшие силы вмешались – финал областной лиги замаячил – и Темушку оставили. А меня к нему лично ректор попросил подселиться.

– Тоже в воспитательных целях? – паснул свою проблемку Малыгин.

– Скорее в пенитенциарных… – продемонстрировал юридические познания Харламов, – так сказать, надзирать за ценным кадром, чтоб не спился и в нужные моменты творчеством занимался…

– Его рук творение? – вспомнив об убитой никотином лошади, кивнул на дверь Леха.

– Не‑а, это младшие научные сотрудники в команду просятся, – Харламов отпил ещё глоток, – ладно, завтра этот волосатик приедет познакомишься. Тебя‑то в какую заселили?

– В восемнадцатую…

– А‑а после пятикурсников, – кивнул Дмитрий, – ну, не завидую… Они после «госов», да и вовремя сдачи, жрали до потери сознания. Там не только уборку, но и дезинсекцию с дезактивацией делать надо…

– А ты после армии? – Леха свернул с неприятных мыслей о своём новом месте жительства.

– Ага…

– А где служил?

– В погранцах, – как‑то неохотно ответил Харламов, – мало интересного…

Алексей понял, что Дмитрию не хочется разговаривать на эту тему. Тот же, в свою очередь, молча сделав глоток, встал из‑за стола.

– На тренировку мне надо, – сообщил Дмитрий, – ты‑то со спортом как?

– Боксом занимался… Первый взрослый.

– Похоже… Грифа хорошо припечатал, – Харламов вытащил спортивную сумку из‑под кровати и принялся утрамбовывать туда кимоно, – не бросай, здесь школа неплохая. В «Труде» или «Динамо»…

– А ты что каратист?

– Нет, – засмеялся Дима, – дзюдо‑самбо, КМС … Скоро зона северо‑западная, хочу мастера выполнить.

– Ты надолго? – Лехе нравилось общаться с этим сильным, не по годам здравым парнем.

– А ты что один остаться боишься? – улыбнулся тот.

– Да нет… – стушевался Малыгин, – просто скучно одному. Да и город чужой, податься некуда…

– Лады, пошли со мной. Я как раз в «Труде» занимаюсь, там и зал бокса есть. Может Андрей Сергеевич там будет, познакомишься… Форма спортивная есть?

– Конечно, – радостно кивнул Малыгин, – а кто такой Андрей Сергеевич?

– Тренер по боксу, – коротко ответил Дмитрий, – давай, не тяни кота за яички. Иди, собирайся…

Так началась самостоятельная лехина вологодская жизнь. Трещина лучевой кисти срослась как на собаке, поэтому к тренировкам он приступил через пару недель. Ненавязчивое и неожиданное шефство Димы Харламова позволило ему адаптироваться достаточно быстро в непривычной атмосфере. Тот быстро втянул его в пропахшую мужским потом спортивную атмосферу. Разложил за пару дней психотипы преподов и прочих местных знаменитостей. И даже помог Лехе с ликвидацией мусорного наследства.

В комнату к Алексею Малыгину подселили ещё пару первокурсников‑историков. Оба они были, надо заметить, типичными представителями «ботанической» породы. Прыщавы, щуплы и малоразговорчивы. Оба приехали из близлежащего райцентра, туда же и планировали вернуться. Группа же, как и ожидалось, была подавляюще женской – из двадцати шести будущих историков лишь четверо, включая Леху, были представителями сильного пола. Все парни оказались иногородними, соответственно «общажными». Однако лишь с одним из них, двухметровым баскетболистом Ромой Кабановым, у Алексея сложились приятельские отношения. Может быть, сказалась некая спортивная закваска, а может быть, то, что Кабанов, в отличие от большинства студентов, так же, как и Малыгин, не был вологодским. Приехал учиться из Сыктывкара. Там он выступал за городскую баскетбольную команду. Был самым перспективным игроком, заполучить которого жаждал спортивный факультет местного университета. Однако непосредственно перед подачей документов Роман резко переменил своё решение.

Обязательную медкомиссию абитуриент проходил в городской поликлинике. Дисциплинированно обходя врачей профосмотра, он зашел в последний кабинет терапевта.

Крупная тетка, со скандальными складками на лице брезгливо приняла у него карточку, не удостоив пациента взглядом.

– Куда поступаешь? – наконец спросила она, подняв глаза на уровень одного метра девяносто пяти сантиметров.

– На спортфак… – Рома мялся. Сесть не предложили, и он не знал, куда деть свои безразмерные конечности, – на факультет физической культуры…

– Понятно, – врачиха неприятно осклабилась, – откуда мозгам‑то взяться… Только с мячиком скакать.

Рома вспыхнул, заалев шей, лбом и щеками. Обида подавила эмоции и он, катая желваками, ответил на формальные вопросы. Затем терпеливо дал себя ощупать‑послушать. Когда необходимые врачебные действия закончились, и врачиха подала документы, Кабанов выдал:

– Я вам не дебил! И с мозгами всё в порядке! Я вам всем докажу!

Шарахнув дверью, выскочил из кабинета.

Всё дальнейшее происходило с кинематографической скоростью. Экзамены в Сыке, на физвос на «отлично», затем поездка в Вологду. Абитура. 15 баллов из 15 возможных на истфак. Всё всем доказал. Можно возвращаться в привычную спортатмосферу республики Коми. Вот только новая жизнь и чужой город так понравились Роме, что он принял решение остаться и получать профессию учителя истории.

Как водится, начало первого учебного года состояло преимущественно из масштабных лекционных курсов. Болтание по обшарпанным аудиториям, частые переходы из корпуса в корпус, механическая писанина конспектов и ежедневные тренировки в «Труде» быстро замонотонили новый быт. Уже через месяц двести километров до Ярославля казались Алексею далекой‑далекой родиной. На выходных он ходил на переговорный пункт и, пользуясь тем, что «сожители» уматывали домой, дрых до обеда, пытаясь выспаться впрок. Всем известная поговорка о том, что студент до обеда борется с голодом, а после обеда со сном.

С непривычки стесняясь большого количества девушек, Леха старался часто не выходить на кухню или в коридор, давясь всухомятку батоном с молоком или ещё не закончившимися домашними консервами. Да и готовить, кроме пельменей, он ничего и не научился. Хотя очень сильно пытался. При этих попытках степень готовности блюда определялась степенью залитости электроплиты кипящей водой. Харламов же все выходные отсутствовал – работал охранником в одном из ночных клубов. Кстати, если быть откровенным, то и общага в выходные дни мало чем отличалась от развлекательного заведения. Всенощное бухалово, скрипы‑вздохи изношенных кроватей, пьяные вопли и Линда с «Мало‑мало‑мало огня!» легко и непринужденно создавали декорации районного дня Молодежи. Первокурсники, в силу малого срока учебы, в подобного рода мероприятиях пока не участвовали, но очень хотели. Да и страх «залететь» и, как следствие, вылететь, добавлял дисциплины в неокрепшие первокурсные головы. Конечно, попадались отдельные особи, умудрявшиеся злоупотребить, а точнее нажраться либо в грустном одиночестве, либо в компании таких же перспективных педагогов. Состоялась парочка громких залетов – неумело опохмелившийся «первак» блеванул на семинаре, а бодрая компания будущих физруков разодралась на дискотеке с курсантами школы УИН . В первом случае ограничились внушением и перво‑последним китайским, во втором «физвосников» отчислили по настоянию милицейского руководства – курсанты бой проиграли в виду явного преимущества студентов. Курсантов, в общем‑то, тоже отчислили.

В целом учеба напоминала Лехе некий преподавательский дайджест‑рейтинг. Если лектор оказывался интересным рассказчиком, то и предмет вызывал желание изучения. Например, в принципе не очень динамичная логика в исполнении Бори Шмакова, в прошлом призера молодежного первенства страны по боксу, априори была Малыгину интересна. Тем паче разъяснение теории на примерах Тайсон – Холифилд даже у «ботанических» студенток вызывало веселый интерес. В то же время монотонный бубнеж аспиранта кафедры отечественной истории Саши Гальцева, вчерашнего студента, ни к чему, кроме желания всхрапнуть, не сподвигал. Но на то и учеба, к которой нужно относиться с философским спокойствием.

Тренировки отнимали достаточное количество времени, но, с учетом того, что спортзал находился в 15 минутах ходьбы от общаги, это не напрягало. Скорее наоборот, мотивировало. Во‑первых, возможность вырваться из загаженных помещений общежития и, как следствие, посетить болееменее нормальный душ, во‐вторых, возможность лишний раз пересечься с Харламовым после тренировки и совместно совершить променад обратно. В‑третьих, лехины показатели вселяли уверенность в победу на ближайших областных соревнованиях. Тренер Андрей Сергеевич Краснов сумел, так организовать тренировочный процесс, что присутствовал в спортзале в эпизодической роли небожителя, отдав ежедневную рутину наиболее перспективным своим ученикам. В то же время его появление в зале, веские замечания и очень ценные подсказки вносили необходимую корректуру в подготовку молодых боксёров. Мутные слухи о некоей статусной роли «дяди Андрея» в околокриминальном мире хоть и доходили до начинающих спортсменов, однако лишь добавляли авторитетного веса в, – и без того легендарную, фигуру обладателя кубка СССР. Именно Андрей Сергеевич первым увидел потенциал в ярославском новичке и дал команду Роме Ушакову, своему основному воспитаннику, персонально готовить боксёра к первенству области. По этой причине, Малыгину банально не хватило бы сил разнообразить свой распорядок, не говоря уже о каких‑то загулах и пьянках. «Красновская» методика таких вариантов не предусматривала.

Таким образом, проживая институтские будни, общажные выходные и «пахотные» вечера, студент Малыгин уверенно дошагал до Нового года, конца семестра и первых экзаменов.

Турнир «Новогодняя Елка» традиционен во многих видах спорта. Особенно в формате юниорских и молодежных состязаний. Но, наверное, есть некие элементы юмора в названии применительно к боксёрскому первенству. Ассоциации с фонарями, шишками и прочей яркой мишурой примериваются гротескной перспективой к внешности боксёров по окончании поединков.

Леха впервые выступал не в родных стенах. Получить свой первый взрослый ему удалось, не выезжая из Ярославля, благо количество турниров в родном городе – от детских до мастерских – всегда хватало. Однако здесь, в Вологде, предстартовый мандраж был иным. Дома в помощь родным стенам на соревнования приходили друзья и знакомые, информация о лехином участии анонсировалась в школе. Во взглядах одноклассниц юный боксёр усматривал безмолвное обожание женами римских патрициев иноземного гладиатора. Сейчас же всё было иным. Девчонки из группы вяло прореагировали на оброненную им новость, общажные знакомцы отделались комментариями, типа «делать тебе не хрен», а парни из секции бокса в большинстве своём были потенциальными соперниками. К тому же местными, что, малость, ещё и усугубляло. Интерес проявил лишь Рома Кабанов, пообещавший прийти на второй день соревнований, «если доползешь», – пояснил он. Ну и, конечно, Харлам. Он готов был даже секундировать Лехе, но, к сожалению, советы самбиста‑дзюдоиста вряд ли могли помочь на боксёрском ринге. По этим причинам к обычному волнению перед боем примешивалось ощущение некого угла. Впечатления формата «Один на льдине». Это злило и пугало одновременно.

Гомон зала глухо гулял по раздевалке. Малыгин уже от‑фиксировал своего соперника на вывешенных листочках сетки соревнований. И даже совместил с персоналией. Это был парень из его же клуба, правда на год постарше и занимавшийся в другие дни. К тому же он учился на физвосе в родном уже пединституте. Заявлен был как второразрядник. Бои легковесов, как правило, открывавшие турнир Леха краем глаза успел зацепить, однако, когда пошли веса за 60, он ушел в раздевалку. Бинтоваться – разминаться. Харламов остался в зале отслеживать ход поединков.

Бинты где‑то за полчаса, бой с тенью, «двоечка» по лапам, дружески поставленным Харламом. Ещё минут десять на скакалке. В зал.

– В красный угол ринга приглашается воспитанник «Труда» Алексей Малыгин! – голос главного судьи, усиленный и искаженный, прозвучал внезапно. Несмотря на то, что Леха уже в шлеме и перчатках готовился взойти за канаты. Секундантом выступил парнишка‑легковес, уже отбившийся в своей категории.

– Бокс!

Соперник коренасто‑лобастый уверенно попёр вперед. Все его мощные боковые Леха видел на стадии подготовки. Мышечная память реагировала мгновенно. Нырок, ещё нырок. Пара прямых на отходе. Тело всё делало само. Алексей ощущал своё преимущество и не торопился им воспользоваться. Необходимо втянуться, вкусить. По‑бокси‑ровать.

– Бокс!

Второй раунд. Оппонент ощутимо злее. Мощные свинги и джебы пробивают защиту. Это уже неприятно. Заигравшийся Малыгин оказался в углу. Выход сложный, через удары. Апперкот прошел. Засолонило во рту. Это уже боль.

В глазах потемнело. От злости. Используя разницу в росте, Леха разорвал дистанцию, пробив серию жёстких прямых. Соперник провалился, пытаясь достать размашистым полукругом. И нарвался. Кросс между рук навстречу.

Леха окраиной сознания, сузившегося до размеров ринга, уловил как гул зала резко погас. Противник повалился на настил ринга. Первый нокдаун этих соревнований.

Восемь – девять – аут!

Нет, нокаут.

Агрессия поединка постепенно поглощалась радостью победы. Рефери и секундант придержали шатающегося соперника, пока врач обмахивал лицо нашатырной ватой. Леха, согласно правилам, терпеливо ждал в углу. Сквозь возобновившийся гомон, он услышал радостный голос Харламова.

– Леха, молодец!

Малыгин повернул голову и увидел своего друга. Столь искренне‑широкую улыбку он видел на его лице впервые. Леха успел лишь ответно кивнуть, как рефери вытянул его за руку на середину ринга, объявив победителем.

Первый день соревнований неохотно отпускал из своего клинча. Леха, смаргивая падающие на глаза хлопья тяжелого снега, неторопливо шагал из спорткомплекса в общежитие. Спортивная сумка, слегка потяжелевшая от напитанной влагой спортивной формы, приятно оттягивала плечо. Харлам, встретивший каких‑то своих знакомых в спорткомплексе, излишне поспешно отослал Малыгина в общагу. Во всём теле Леха ощущал эндорфиновую тяжесть готовых к завтрашнему бою мышц, слегка пьянящее ощущение предстоящих схваток. Полное осознание нужности спортзальной пахоты уместилось в два раунда по три минуты.

Суббота прошла в режиме легкого адреналинового драйва. Ещё один бой, на этот раз с соперником из небольшого райцентра. Парень совсем сырой, прошедший в полуфинал вместо, получившего травму, череповчанина. Алексей не стал его мордовать, легко переиграв по очкам. Никакого благородства на самом деле. Простой спортивный расчет. В финале он выходил на мастера спорта и «вымахаться» в проходном поединке было бы нелогично. Поэтому Малыгин, быстро отбившись, быстро ушел.

Соседей в комнате не было, и он рассчитывал немного побыть в себе. Настроиться на бой, по правильному «погонять», отключиться от нервяка. Будущего визави он знал, тот тренировался и в «Труде», и в «Динамо» и ещё где‑то. Там, где, по всей видимости, была своя тусовка. Тусовка обладателей фирменной амуниции, импортных перчаток и «адидасовских» костюмов. Был он года на два – три старше Лехи, учился в местном юридическом ВУЗе на третьем курсе, по слухам, имел папу‑коммерсанта и обширные связи в криминальных кругах. По крайней мере, на тренировки приезжал на «девятке» цвета «мокрый асфальт», наглухо тонированной. Юра Ермаков, «Ермак», модный и мощный, с наглой ухмылкой на симпатичном лице. Как‑то на тренировочных спаррингах Малыгин видел, как тот играючи отправил в нокдаун соперника, но упасть ему не давал, продолжая отрабатывать «поплывшего» «по этажам». В итоге парень свалился от нокаутирующего удара по печени, а Ермак обнажил в самодовольной ухмылке «гриннхилловскую» капу. Жестокость собственного мастерства приносила ему бóльшее удовольствие, нежели спортивные достижения. Леху, как, впрочем, и большинство «сборников», он воспринимал манекеном, встроенным приложением спортивного зала. Мог безапелляционно кивнуть головой, приглашая в ринг на тренировочную схватку, даже не взглянув на выбранного бойца. Лехе с ним спарринговать не приходилось. Может, в силу того, что тот обычно «тренил» в углу зала, а не на ринге, а может Ермаков не считал его за достойного соперника.

Тренерский состав «Труда» к Ермакову почему‑то относился как к необходимой части учебно‑воспитательного процесса и в его нечастые визиты‑спарринги не встревал. Но самым колюще‑неприятным комочком был эпизод, нет, скорее штрих, произошедший около судейского столика. Когда формировался протокол второго дня и определялись финальные пары на воскресенье, Ермак вальяжно подошел к секретарю судейской комиссии. Никто из молодых спортсменов на такую борзость не осмеливался, да и многие тренера дожидались официального объявления результатов. Хотя большинство уже имело представление о том, кто с кем будет драться. Перегнувшись через плечо секретаря, Юра, видимо, срисовал фамилию своего оппонента, но с физиономией не совместил.

Леха же, просчитавший свой «залет» на мастера спорта, сидел на дальних рядах выставленных в зале стульев, и сглатывал застрявший от волнения комок в горле. Естественно, он поймал взглядом трехполосную олимпийку Ермакова, как только тот вошел в глухо гомонящий спортзал. Он увидел, как тот, прочитав бумаги, спросил о чём‑то секретаря. Судейский неопределенно отмахнулся. Тогда Ермаков, мазнув взглядом по залу, подошел к группе «трудовиков» для уточнения фамилии и образа неопределяемого противника. Кто‑то из парней, поискав глазами по залу, вытянул руку в лехину сторону. Малыгин максимально равнодушно рассеял взгляд, продолжая вести наблюдение боковым зрением. Меньше всего ему хотелось, чтобы его волнение узрел будущий соперник. Страх, даже в самом копеечном его объеме, не стоит никому показывать. Так учил его тренер, ещё в Ярославле. Ермаков, ткнувшись в указанное направление, увидел Малыгина и облегченно осклабился. Даже, наверное, удовлетворенно хмыкнул. Хотя с такого расстояния Алексей ничего услышать не мог. Он лишь видел, как Ермаков хлопнул собеседника по плечу и, более не удостаивая вниманием Лехину персону, неторопливо пошагал на выход. Расслабленно поигрывая ключами от автомобиля. В его поведении не было какого‑то особого позерства или понтов. Обычное поведение сильного и уверенного на фоне слабого и рефлексирующего. Однако именно эта манера молчаливого превосходства стероидно повысила уровень лехиной агрессии. И речь здесь уже шла не об абстрактной спортивной злости, а о конкретном желании сломать этого самоуверенного альфа‑самца. Выбить (не сбить!) спесь, доказать, что побеждать можно не только мастерством, но и решимостью.

Однако в общаге всё изменилось. Вместо спокойного анализа предстоящего боя на полную мощность включился режим паники. Страх угодливо предлагал миллион вариантов «откоса». Придумай растяжение, обвари руку кипятком, свали в Ярославль… Подобные рефлексии и «загоны» приключались с Малыгиным только в самом начале боксёрской карьеры. И, признаться, сейчас он не понимал природу панических настроений.

На самом деле всё было просто. Леха, наверное, впервые по‑настоящему столкнулся с другой жизнью. Предстоящий спарринг, в прямом понимании, не был спортивным поединком. Боксёрские начинания Малыгина приходились на самое начало 90‐х годов, когда бокс действительно уравнивал. Все находились примерно в одинаковом социальном статусе. «Главспортпромовские» перчатки, кеды вместо «боксёрок», стандартные майки‑трусы. И суть не в советской «уравниловке». В конце концов, дефицитные «Гринн Хиллы» или «Адидасы» всплывали периодически и у ярославских одноклубников. В боксе действительно все были равны. Мастер спорта пахал с тобой на тренировке с одинаковым, а то и большим упорством. Потом на трамвайчике пилил вместе с тобой домой. Не было другой жизни. Не было звезд, точнее не было тех, кто считал себя звездами. И звание мастера спорта СССР рассматривалось вершиной пирамиды, венцом долгого спортивного пути. Были, конечно, редкие исключения, шагнувшие выше к международному уровню, но Леха таких не знал. Спортивные достижения начали монетизироваться очень быстро, всего несколько лет назад. При этом к спорту это имело условное отношение. Наверное, потому что в те времена спортом заработать было нереально. Физическая сила и бойцовские навыки стремительно нашли применение за пределами спортивного зала. А те, у кого для этого были все предпосылки, как например, у Ермакова – папа, деньги, связи – становились настоящими селебрити. При этом, не забывая периодически демонстрировать собственную значимость.

Поэтому выходец из небогатой интеллигентной семьи Алексей Малыгин и переживал по поводу финального поединка. С морально‑психологической точки зрения, он не был полноценно готов. Чисто спортивный мандраж стократно усилился от новых, ещё неосознанных эмоций. Ленин называл это классовым антагонизмом. Но историю КПСС Малыгин пока в таком объеме не знал, поэтому на «гонках» проворочался в кровати почти до самого утра.

Поспать получилось всего часа три. За полчаса до будильника Леху разбудили пьяные вопли кавээнщиков, вернувшихся с ночной дискотеки «Планета обезьян». Шумные обсуждения какого‑то облевавшегося филолога, визгливые вскрики будущих учительниц английского языка (по звукам именно в их комнату прорывались юмористы) и отдаленный грохот сковородок на кухне дальнейшему сну не способствовал. Леха дождался, когда победит настойчивая юношеская эрекция и врата иняза захлопнутся за субтильными творческими спинами. Встал и, в одних трусах, накинув лишь полотенце на шею, выскользнул в полутемный коридор. Принять холодный душ, затем нивелировать морозную процедуру горячим чаем. Выспаться не получилось, но и сонливость отсутствовала напрочь. Остатки вчерашних глупостей из головы выгнали струи холодной воды, а мышечный тремор слился с приятным покалыванием после растирания и более не беспокоил. Чашка черного крепкозавареного чая, опрокинутая в пустой желудок, окончательно вернула Малыгина в бойцовское состояние.

«Сейчас мы поглядим, какой – такой Сухов…» – вспомнилось «Белое солнце пустыни». И сразу стало проще. Вчерашняя агрессия ушла, оставив вместо себя веселую злобу. Желание подраться сменилось на спортивную игривость. Уже шагая с сумкой на плече, Алексей прикидывал рисунок предстоящего боя.

«Он ниже, но физически сильнее… Удара особо нет, но сериями задолбить может…» – очень трезво рассуждал Малыгин. «Опять же захочет закончить в первом раунде, чтоб перед друзьями и девками покрасоваться… На этом и надо ловить, “двоечками‑троечками” не переиграть, клинчевать не стоит, но в разрез или на противоходе поймать можно…» – веселея, закончил теоретизировать Леха.

– Леша! Малыгин!

Алексей, практически вошедший в двери спорткомплекса, обернулся на оклик. Андрей Сергеевич Краснов собственной персоной. Первый вологодский мастер спорта СССР по боксу и руководитель школы. В распахнутой дубленке, без шапки. Белая рубашка без галстука расстёгнута до середины груди. Посверкивающая золотая цепь и массивный крест. Метрах в десяти, прямо на тротуаре приткнулся его знаменитый черный «Мерседес».

– Здорово, – он протянул руку.

– Здравствуйте, – стушевавшись и замешкавшись, – сумка соскользнула с плеча, пожал тяжелую ладонь Леха.

Он, признаться и не предполагал, что «дядя Андрей» знает его имя и фамилию.

– Заехал грамоты подписать… В Москву на денек надо выскочить, – Краснов не отпускал руку Малыгина, – с Ермаковым в финале?

– Да, – выдёргивать кисть Леха не решился.

– Ну, это естественно… – вроде бы сам себе ответил Андрей Сергеевич, немного увеличив нажим, – главное, не ссы, понял?

– Да, я вроде… – начал было Малыгин, но Краснов его перебил:

– Он для себя уже турнир выиграл и в «Лукоморье» отмечает, – потянул Леху на себя, – а ты, если его чемпионом воспринимать перестанешь, свой шанс просрать не должен. Есть в тебе мужик… Иди и дерись!

Краснов крепко тряхнул руку собеседника и, повернувшись, зашагал к «Мерседесу».

Леха озадаченно посмотрел в обтянутую коричневой кожей мощную спину. Получить такое напутствие от главного тренера сборной области, в составе которой, кстати, Ермаков был одним из основных спортсменов… Как‑то странновато. Тем не менее внутренняя пружина немного ослабла – короткая реплика поддержки сыграла свою роль.

Время до финального боя пролетело быстро, точнее два с половиной часа отшагали свои 150 минут в полном хронометражном соответствии, но Малыгину они показались незаметной десятиминуткой.

Практически за пять минут до объявления готовности их пары, в спорткомплексе появился Харламов. К этому времени Леха, переодевшись в соревновательную форму, свалил из раздевалки и, скрывая небольшую трясучку, побрасывал забинтованные руки в самом дальнем углу гимнастического зала.

– Готов? – деловито поинтересовался старший товарищ, – заломаешь медведя как Александр Невский, а, ярославич?

Всё же постоянное общение со студентами истфака эрудировало даже постармейских физруков.

– Как бы самому не заломаться… – не найдя ответа остроумнее, бормотнул Леха.

– Давай я тебе посекундирую? – предложил Дмитрий, – или у тебя личный?

– Да нет… – Леха окинул уже порядком забитое помещение «Труда», – так‑то тренер обычно меня выводил… Рома Ушаков, но он, вон…

Получилось немного обиженно. Харламов проследил за взглядом друга и в снарядной зоне увидел, что Ушаков держит боксёрские лапы под «двоечку» Ермака. Выглядело всё это эффектно. Резкие выбросы рук, хлесткие звуки точных и сухих попаданий, дергающаяся на спине крупная эмблема «Адидас. На трибунах, на самых удобных местах сидело с десяток парней бандитского вида, затянутых в черную кожу, и трое девчонок. Они, к слову заметить, не походили на обычных, размалеванных спутниц парней «героической профессии», а, скорее, напоминали пай‑девочек из песни набирающего популярность тверского шансонье Михаила Круга. Лишь одна, со смоляным «конским хвостом», сидела в модных ботфортах, закинув ногу за ногу. Оставшиеся две девушки – спортивного вида брюнетка и высокая блондинка в норковой шубке – производили впечатление отличниц, случайно оказавшихся в дурной компании.

Парни, друзья Еремакова, вели себя более раскованно. Кто‑то с профессиональным интересом следил за событиями на ринге, кто‑то подбадривал ненужными советами Юрия, а ещё пара «бычков» откровенно пялилась на Малыгина, негромко переговариваясь и похохатывая. Это было второй ложкой дегтя к настрою. Первой – ассистирование тренера противнику. Хоть Ермаков и Малыгин были одноклубниками, Ушаков совершенно логично выбрал себе первого, как минимум по причине многолетнего знакомства. Однако это обстоятельство вдруг обозлило Алексея. В кипятке, начинавшей бурлить, спортивной злости, заиграло ещё несколько крупных пузырей.

– Я, правда, по боксу не очень… – Харламов заулыбался, – но полотенце выбросить смогу…

– Ты, главное, не кричи что‑нибудь, типа, «прогибом бросай!», – демонстрируя внешнее спокойствие, отшутился Леха, – я обычно четко указания угла выполняю.

– Давай разомну трапецию, – Харламов развернул Малыгина в сторону главного ринга, оказавшись за его спиной.

Железные пальцы мастера спорта по самбо болезненно принялись перебирать волокна трапециевидной мышцы.

– У него прием один есть, – Харламов говорил негромко, сквозь гвалт приходилось вслушиваться, – он сближается без удара, пугает правой и бьет левой по печени… На глушняк обычно.

– Обычный финт, – поморщившись от боли, ответил Малыгин, – называется «коварный удар в печень». Я сам его отрабатываю и на лапах, и на мешке…

– Может и обычный, но ты Ермака боишься, поэтому дашь ему подойти. Он этим и берет вас, свежачков, глаза пучит – в ы ссыте, он подходит и вырубает, усек? Я такое не раз видел.

– Ты, что, самбо втихаря изменяешь? – Леха попытался повернуться к другу, но тот легко развернул обратно.

– Нет, я их подвиги, – кивок в сторону трибуны с друзьями Ермакова, – каждые выходные в «ночнике» наблюдаю. Да и ты стремительный… Нокаут, вон, сделал. Ермаку захочется приземлить тебя. И не «по очкам» … Такая публика.

– Бокс!

Голос рефери мгновенно стянул стены спорткомплекса «Труд» до пределов ринга. Собственно мир сузился ещё до того, как Леха нырнул под канаты, но пока шли короткие судейские процедуры, параметры можно было растянуть взглядом, ошарив трибуны или посмотрев на часовое табло.

Ермаков что‑то буркнул, не поворачивая головы, в ответ на скоротечное наставление Ушакова и игриво – пружинисто двинулся навстречу Малыгину. Полуопущенные руки, никакой классической стойки – железобетонная уверенность в своём превосходстве. Резкий рывок, серия, отход. Леха, в попытке выйти из размена последним, провалился и тут же через руки пропустил тяжелый джеб в голову. Но и Юра не смог развить успех точного попадания. Не удержав равновесия, он был вынужден перестраиваться. Бой продолжался в этом же ключе. Чуть игривый наскок Ермакова, увесистая серия, правда, в основном по защите, отход. Лехины удары вдогонку цели не достигали – всё же скорость у Ермакова была на грани сумасшедшей.

Трибуны притихли. Спортсмены, готовящиеся выступать и уже выступившие, сгрудились в пределах судейских столов, ожидая яркой расправы над взмывшим иногородцем. Даже девушки, до этого явно скучавшие, жадно следили за развитием событий на ринге.

Явное преимущество Ермакова пока проявлялось лишь в самоуверенных атаках, яркой манере боя, полуопущенных руках и в фирменной экипировке. Малыгин же никакого урона ещё не получил, не считая скованности своих действий. Это было как раз то, о чём его предупреждали Харламов и Краснов – он боялся. Атаковать мастера спорта, да ещё нокаутера? И в подтверждении этого каждая контратака Малыгина захлебывалась в жёсткой ответке от Ермакова. Либо вообще не достигала цели.

Первый раунд закончился, явно оставшись за мастером. Не чувствуя особой усталости, а лишь ощущая бессилие, Леха опустился на табурет в своём углу.

– Жди, он скоро попрет, – Харламов, не утруждаясь восстановительными процедурами, громко зашептал Малыгину в ухо, – он тебя ниже, ему без мазы в голову рубить, через корпус зайдет… Просто будь готов, не гоняйся за ним, он тебя обыграет. Готовь на один‑два встречных, слышишь?!

Леха невпопад кивал, краешком сознания удивляясь боксёрским познаниям своего самбо‑секунданта. Желание того, чтобы этот финал быстрее закончился, нарастало снежным комом. Атмосфера всеобщей поддержки соперника давила на психику и сковывала мышечную готовность комбинировать. Лишь Харлам, залезая горячим шепотом в голову, заливал в пульсирующее сознание одну за другой вероятности победного исхода.

– Или сам иди ему навстречу, он этого точно ожидать не будет. Не такой план ему Ушаков рисовал, но только когда в угол его загонишь…

Звук гонга оборвал харламовские наставления и Леха поднялся.

Второй раунд стал на порядок агрессивнее первого. Маска игриво‑уверенного технаря полетела в сторону, и Ермаков кинулся избивать Малыгина «по‑взрослому». Прилетало отовсюду. С боковых, с прямых, проходил апперкот. Со стороны казалось, что даже классическая «двоечка» разбивала всю защиту Малыгина. Однако это было не совсем так. Леха стоически держался, пропускал, но не более трети от общего града ударов. Всё‑таки защищаться проще, чем атаковать. К тому же у канатов он не задерживался, не позволяя противнику размотать полноценную работу «на снаряде». Ермак уже явно свирепел. Гул зала резко переходил на единый восторженный вой, сквозь пласт которого явственно прорезались выкрики «Вали!» и «Убей!». Обжигаемый такой поддержкой, Ермаков с полуопущенными руками и, бросками корпуса вправо‑влево, откровенно кидался на Малыгина. Уже не спортивная злость двигала им, а желание казнить неуступчивого соперника. Всю свою силу, мощь и технику он демонстрировал уже и мимически. Скалил зубы, облитые темным пластиком капы. Излишне резко, с всхлипом выдыхал на каждый удар и, обходя с флангов, чересчур театрально пританцовывал. Он вел бой. Нокаут дело времени. Редкие выпады Малыгина его не пугали. Лишь один удар мог бы позвенеть тревожным звоночком, но Леха развивать успех не стал, по‑черепашьи уйдя в глухую оборону.

Второй перерыв. Малыгин тяжело опустился на табурет. Отбитые плечи гудели, пока ещё не саднящей болью разбитых мышц, а лишь наливающейся синюшной тяжестью. Однако урон принятых на защиту ударов полностью забивал, сковав плечевой пояс бетонным раствором. Прежней легкости в руках уже не было.

Харламов что‑то громко говорил ему, перекрывая шум трибун, но Леха не слышал. Он впервые за весь бой поднял глаза на оппонента, вальяжно развалившегося в своём углу. Было заметно, что постоянный прессинг серьёзно вымотал звезду вологодского бокса, но до заветного «вымахался» Ермакову было ещё, наверное, далековато. Мастер спорта, попялившись на трибуны, вернул глаза в ринг и их взгляды пересеклись. Леха не успел отвернуться и, успевший это заметить, Ермаков демонстративно сплюнул в его сторону. И вдогонку зло ухмыльнулся.

Не дожидаясь окончания минуты перерыва, Малыгин вскочил с табурета. Обида, трансформировавшись в злость, вдруг схватила за горло. Самоуверенный самец, в адидасовской майке, на своей территории вдруг стал для него главным врагом. Целью всей жизни. Далеко за границами понимания остались папа с мамой, крито‑микенская культура, концепция неотомизма, что‑то кричащий в спину Харлам и общага с пьяными кавээнщиками. Сгущающаяся в своём рывке неведомая сила вытолкнула его на середину ринга.

– Бокс!

Ермак всё в той же манере двинулся вперед, совершая катастрофическую ошибку. Уверенный в превосходстве, он совершил то самое сближение без удара. И нарвался. С такой скоростью Леха не бил даже на пике формы по снарядам. Легкий финт левой и мощнейший правый кросс между рук впечатался в мужественный подбородок Юры Ермакова. Потрясенный соперник рухнул на колено, но окончательно завалиться ему помешали канаты. Они же и ввели рефери в заблуждение. Пружиня спиной о витую опору, Ермаков поднялся и тут же пропустил ещё два увесистых боковых. Леха остервенело бросился добивать падающего, но между ними вклинился судья. Юра повис на канатах, однако на настил так и не рухнул. Рефери открыл счет. Гомон зала резко ушел в пике. В вязкой тишине лишь четко слышался голос рефери. На «восьмерке» Ермаков встряхнул головой и подал жест готовности. Гримаса непонимания ещё не потеснила решительность взгляда, однако своим присутствием на физиономии соперника добавила Малыгину импульс уверенной решительности. Ермаков после команды «Бокс!» подскоком оказался на ближней дистанции, пытаясь пробить область печени противника. Малыгин, ожидая этого, резко ушел влево, подняв на апперкот провалившегося визави. Юрий, теряя опору, мелко затрусил на ватных ногах в угол. Ещё не понимая, что это второй нокдаун, он не по‑боксёрски выбросил руки в пустоту и свалился на канаты. Малыгин, изрядно измотанный желанием поставить точку, чересчур суетливо налетел на соперника и принялся с такой же нелепой хаотичностью сыпать ударами. Опытный Ермаков, воспользовавшись сближением, повис клинчем на Малыгине, не давая пробить завершающий удар в голову.

Зрители давно повскакивали со своих мест, причём даже те, кто не знал ни Малыгина, ни Ермакова. Таких драматичных поединков на заурядных городских соревнованиях ещё не было.

Харламов, грудью навалившись на подиум ринга, чуть слышно выводил:

– Леха‑а, Леха‑а…

Танец в клинче оборвал рефери, разведя боксёров в разные стороны. Леха впервые, поверх перчаток посмотрел в лицо оппонента. Ермаков заметно «плыл». Взгляд противника, потратив агрессию, безакцентно пятнал пространство вокруг Малыгина. Стойка уже не была по‑чемпионски беспечной. Левое надбровье стремительно набухало.

– Бокс!

Ермаков, впервые с начала поединка, кружа начал уходить от Алексея, тут же занявшего центр ринга. Уверенности в движениях титулованного спортсмена не было – опыт же подсказывал всё правильно. Время. Оно сейчас работает на него. Малыгин же, испытав адреналиновый прилив, ощущал, как постепенно силы покидают его.

– Леха, тридцать секунд! – откуда‑то издалека, сквозь целлофан пробитой головы донесся выкрик Харламова. «Делай концовку!» – отозвалось в нём голосом первого тренера обязательное боксёрское действо ярославской школы.

Широко шагнув и рискуя потерять равновесие, Малыгин задвинул Ермакова в угол ринга и тут же четко, как на тренировке, пробил «двойку». Высоко поднятые в защите руки открыли торс и ещё пара боковых прошла в подреберье. Соперник скрутил корпус и, уже не думая об активной защите, глухо ушел в оборону. Леха, расплескивая остатки сил, вкладывался в каждый удар. Меняя этажи попаданий, чувствовал, как сыплется мышечная стойкость, ещё минуту назад незыблемого, чемпиона. В этой остервенелости, он не услышал рефери, который, втесавшись между бойцами, спиной оттер Малыгина от, повисшего на канатах, Ермакова.

– В угол!

Пошатываясь, лишь на усилии воли, Леха отошел в угол ожидания. Медленно, в растяжку, рефери вел счет, согнувшемуся от пропущенных ударов по печени, Ермакову. На девятом, тот разогнулся и, подняв руку, встал в боевую стойку.

Всё же звание мастера спорта было заслуженным.

– Бокс!

Леха двинулся вперед, понимая, что у него есть ещё один удар, всего один, которым он может отправить соперника в третий нокдаун, тем самым, обеспечив себе победу в виду явного преимущества. Понимал это и Ермаков. Как и то, что до конца боя оставались считанные секунды.

Малыгин, бросился в сторону противника, тот ушел, тяжело срезав угол. Ещё одна неудачная попытка достать прямым.

– Тайм!

Рефери встал между боксёрами, подняв руки ладонями в стороны.

Бой был окончен.

Все происходящее в дальнейшем возвращалось к Лехе фотографическими пятнами воспоминаний, когда он, сидя в раздевалке, тяжеловесно сдирал кожуру набрякших потом бинтов. Напротив разместился Харламов, молчаливо принимая‑передавая из малыгинской сумки полотенца – перчатки – минералку.

Победителем, по раундам 2:1, финального поединка признали мастера спорта Ермакова, которому, правда, сразу после поднятия руки понадобилась медицинская помощь. Благо, фельдшер дежурно присутствовал на турнире. Однако его квалификация и условия не позволили полноценно поставить на ноги потрепанного чемпиона. Несмотря на прилагаемые усилия, Ермакова стошнило прямо на колени окруживших его друзей. Очевидно, пропущенные в конце третьего раунда удары в голову и по печени создали встречный болевой эффект, вследствие которого Юра даже не мог нормально объясниться по симптоматике. В итоге, его, в накинутой на плечи дубленке, прямо в боксёрках, увезли в первую городскую больницу. Себя же Малыгин отчетливо вспомнил, только уткнувшись в раздолбанную дверь мужской душевой, куда, в прострации от принятых ударов и израсходованной энергии, он поперся прямо в боксёрской амуниции. Следующий снимок – суетное мельтешение спин и неровный срез скамейки, на которую спортсмен тяжело опустился. Как сошел с ринга, как прошествовал через весь зал, что говорил Харлам и зло выкрикивали с трибун друзья Ермакова – память не зафиксировала, оставив лишь неприятное послевкусие без четкого понимания причины. Адреналин ещё не выветрился из венозных тоннелей, поэтому боли не было. Дикая, неимоверная усталость с обидой напополам выгребала все чувства огромным половником армейской полевой кухни.

– Т… п… дил, – голос Хараламова, донесся откуда‑то из подземных лабиринтов.

– Фто? – не вынимая капы изо рта, переспросил Малыгин. Он не узнал своего голоса. И дело было не в капе, которую Леха тут же сплюнул в ладонь, – не понял я…

– Ты победил, – уже отчетливее прозвучал голос Дмитрия, – рефери оба раза считал дольше, чем должен… В первый нокдаун я насчитал на тринадцать – пятнадцать, во второй не меньше семнадцати… И вся фишка в том, чтобы Ермак сейчас без последствий из больницы вернулся. Причём для всех. Для шишек из федерации, чтоб не угреться за кривое судейство. И для нас, чтобы его кореша к ночи в общагу не завалились. Разборку учинять.

«Для нас…» – внутренне отметил Малыгин и стало полегче.

Бинты комом свалились в раскрытую пасть спортивной сумки, стоящей на полу. Из неё же он вытянул джины и, превозмогая болезненную пульсацию в области селезенки, принялся натягивать прямо поверх боксёрских трусов.

– Хрень какая‑то, обычные соревнования… С чего разборку‑то затевать? – Леху мотало, одна нога скользнула мимо штанины – спросил он у Харламова.

– Алкоголь называется, – коротко ответил тот, трамбуя перчатки на дно сумки, – шары зальют сегодня в «Севере» или «Планете обезьян» и ночью вспомнят про «охреневшего в атаке»…

– В смысле про меня? – Леха продолжал тупить.

– Нет, про Николая Рубцова, поэта вологодского!

Харламов зачем‑то подошел к дверям раздевалки, прислушался. За фанерой колыхался шум трибун и ринга, рядом слышался смех подростков.

– Давай уже, быстрее шевелись, – он вернулся от дверей и сел рядом, – или ты на награждение хочешь остаться? Все ж серебряный призер…

Дверь распахнулась. Через порог несколько суетливо, что для него было никогда не свойственно, шагнул Рома Ушаков. Тренер «Труда» и секундант Ермакова.

– Что, Лех, как ты, нормально? – скороговоркой выдал он.

В руках Рома теребил картонку грамоты и вымпел в триколоре российского флага.

– Нормально… Голова, вот, только раскалывается, – Леха через силу улыбнулся.

Его всё ещё коробило содействие Романа сопернику. Пусть и спорт, но всё равно цепляло.

– На, вот, тебе за второе место, – он сунул грамоту и вымпел Малыгину в руки, – Ермакова всё равно не будет на награждении, решили так всё отдать.

– Серьёзное что‑то у него? – Харламов внимательно взглянул в глаза секунданту противника.

– Да нет, – Ушаков, заметно тревожась, оглянулся на дверь, – его братва к судьям подходили, мол, Малыга с локтя приложил. Газовали…

– Сука… – коротко матюгнулся Харлам.

– Да вы, чего?! – Леха, забыв про головокружение, соскочил со скамьи, – всё по‑честному было! Какой локоть?!

– Краснова нет, разрулить некому, – Ушаков, словно не замечая финалиста, разговаривал уже только с Дмитрием, – может, ты, этта, своим позвонишь? Травникову?

– Куда? Я их только в смену рабочую и вижу. Да в зале… А ещё рано. И Новый Год опять же…

Харламов, подойдя к окну, задумчиво поскреб узоры измороси. Леха примолк, наконец, догнав, как может развиться ситуация. Он не по правилам, «по‑сучьи», рубанул уважаемого человека. За это надо ответить. Деньгами или здоровьем. Краткий ликбез основ бандитско‑уголовного уклада он в своё время получил ещё в Ярославле, а более подробные лекции дослушивал уже от Харламова, которого специфическая работа в ночном клубе снабдила богатым жизненным опытом.

– А они все в больничку укатили? – Харламов отлип от стекла и повернулся к Ушакову.

– Телки остались, вроде… – неуверенно пожал плечами Ушаков, – если они с ними были, а не прилипшие.

– Можно попробовать незаметно через пожарную лестницу выйти, – Ушаков мотнул головой куда‑то за стену, – но, Димон, ты же, понимаешь, они найдут его…

– Пока искать будут, решим вопрос, – интонация Харламова была тверда, но без особой уверенности.

Тем не менее на Леху и этот лучик света подействовал успокаивающе.

Он резко собрался, натянул свитер, переобулся, вжикнул молнией куртки.

– Сейчас, – Ушаков, вышел за дверь, оставив друзей в раздевалке.

– Дим, ну, ты же видел, – начал было Малыгин, обращаясь к Харламову.

– Видел! – резко оборвал его старший товарищ, – и все видели, как какой‑то лох залетный чемпиона разматывал! На глазах его девок!

– Но все же по правилам было, да и проиграл я…

– Проиграл ты для федерации бокса Вологодской области, по судейским бумажкам! А для понятийных ты с локтя Юру Ермака дважды на жопу усадил!

– Так что теперь с боксом завязать? – внезапно Леха ответно обозлился, – или в шахматы дернуться?!

– Да, нормально, всё ты сделал, – Харлам похлопал друга по плечу, – даже я в тебя не верил. А тут такое…

– Я не хотел, так получилось… – хмуро буркнул Малыгин.

Со второго этажа можно было выйти по лестнице через зал и на центральный выход через вахтера либо, пройдя мимо женских раздевалок, выйти на курительную площадку. Харламов вышел первым, зыркнув по сторонам, махнул Малыгину на выход.

– Иди по коридору направо, около бабских раздевалок выход на пожарную лестницу, около неё жди меня, – он показал куда‑то за изгиб коридорного прохода.

– А ты куда? – не торопился вставать на маршрут Леха.

– А я через зал пройду, у Ушакова ключ возьму от замка навесного на лестнице и с улицы поднимусь, – Харламов слегка подтолкнул Малыгина, – только, не выползай на балкон, не свети рожу свою героическую…

Леха сделал несколько шагов, но, отчего‑то передумав, развернулся в сторону выхода на внутренний балкон. Возможно, это был миниатюрный акт протеста против унизительной процедуры сваливания через черный ход, может быть жест тщеславия или банальная выходка из любопытства. При этом Леха отдавал себе отчет, что друзья Ермакова, парни явно необремененые душевными терзаниями, выслушивать аргументы защиты точно не будут. А попасться под их кулаки, монтировочные ломики или кастеты сразу после определения виновности – стопроцентная инвалидность. Где‑то в глубине души, конечно, рисовалась картина почти мультяшного побоища одного героя против всех с его обязательной победой, но… Леха, несмотря на возраст, был реалистом. Сам Ермаков старше на несколько лет, а его группа поддержки вообще уже, судя по лицам, приближалась к категории «мужики». Плюсовались сюда короткие стрижки, перебитые носы, свирепые взгляды и накачанное мясо, обтянутое черной кожей. В общем, хорошего мало. Тем не менее Малыгин вышел на внутренний балкон, нависавший над пространством спортивного зала.

На ринге одиночными ударами разминала друг друга пара тяжеловесов – финальную стадию завершали боксёры постарше и потяжелее. Зал соответственно наполнился почти в аншлаг, поэтому Леха не сразу отыскал глазами спину Харламова, который в сопровождении Ушакова, скрылся в дверном проеме околозального коридорного продола. Очевидно, пошли за ключом в тренерскую. Ярким пятном, на фоне довольно однообразной мужской зрительной массы, сверкнули красивые девушки, явно кого‑то ожидавшие у центрального выхода. Малыгин их вспомнил. Эффектные спутницы из компании Ермакова, вот только, вроде бы, трое их было…

Леха не успел додумать, как проем заполнили плотные мужские фигуры. Черные кожаные куртки, хищно‑агрессивная поступь, демонстративно неснятые перчатки. Четверо. Стало быть, один экипаж вернулся. Двое, обменявшись с девушками какими‑то фразами, разошлись в обхват зала. Оставшаяся пара бойцов, прямо через зал решительным ходом ринулась к лестнице на второй этаж.

Леха, ощутив мелкий бес в ладонях, разметался глазами по залу. Однако, ни Харламов, ни Ушаков в периметре зала ещё не появились. Резко отступив, Малыгин бросил ещё один взгляд на приближавшихся бандосов. Автоматически отметил топорщащуюся кожу коротких курток. Думать, чтó там, под дубленой кожей, времени не было. Он быстрым шагом направился к пожарной лестнице в слабой надежде на отсутствие замка или хлипкость двери.

Увы, тяжелая рассохшаяся дверь хоть и поддалась, но обнажила в узком проеме крупные стальные уши, сквозь которые намертво протянулась дужка навесного замка. Очевидно, стальная полоса проходила от округлости ушей вдоль всей тяжелой филенки. По крайней мере, рядок вросших болтов, крепивших её, растянулся с внутренней стороны до петель. Дернув ещё раз, Леха обреченно обернулся. Тяжелые шаги, грохотавшие по лестнице, тормознули. Так как Малыгин находился за поворотом коридора, то происходящего он не видел. Зато прекрасно слышал и уже, наверное, ощущал нутром. Резкий удар ногой в фанерный створ входа в раздевалку. Звук шагов немного притушился, сместившись внутрь помещения. Леха два раза негромко выдохнул, настраивая организм, и скинул сумку с плеча. Двое не так и страшно, но усугубление ситуации могло быть уже фатальным: Малыгин не был готов просто и терпеливо получать по морде или ливеру.

Он еще не успел до конца затянуть молнию на куртке, как дверь в женскую раздевалку, находившуюся ближе к повороту, отворилась. В коридор вышла та самая спортивная девушка, третья из ермаковской группы поддержки. Она чуть удивленно вскинула брови на замершего в напряженной позе Малыгина. В ней не было классической красивости или четких элементов стандартного модельного набора. Скорее излишество карих глаз и пухлых губ придавали сходство с какой‑то голливудской актрисой. Женский вариант модной «куртки‑пилота» был распахнут, чуть приоткрыв упругую натянутость бежевой водолазки. Синие джинсы эффектно обтягивали крепкие стройные ноги, уходя в фирменные светло‑коричневые ботинки. Несмотря на критичность ситуации, Леха вдруг ощутил волнение. То самое, мужское, когда кровь приливает то к голове, то ниже. И было оно настолько сильным, что перекрыло волны страха от ожидания бандитской расправы.

– Сука, нету… – раздался за углом грубый голос.

– Может он в бабских гасится? – блатные интонации второго явно лидировали, – та ещё мышь, по ходу… Пойдем, позырим.

Девушка, судя по резко посерьёзневшему лицу, всё поняла, но повела себя отнюдь не как участница братанского коллектива. Она в два шага сократила дистанцию до Малыгина, неожиданно сильно схватила его за плечи и буквально швырнула слегка ошалевшего боксёра в распахнутую дверь женской раздевалки. Перед лицом мелькнул испуганный девичий взгляд, слегка мазнуло чуть уловимым ароматом дорогих духов. Ничего непонимающий Леха, только успел увидеть, как его спортивная сумка, подданная стройной ногой в модном ботинке, залетела следом. И дверь захлопнулась.

– О‑о, Танюха, ты что тут делаешь? – грубый голос первого зазвучал полуметре от проема.

Леха отпрянул, осмотрел пустую раздевалку и, не увидев голых женщин, отошел чуть в глубину.

– В туалет выходила, – голос спасительницы слегка дрожал, – в ы же все уехали, бросили нас… С Юрой что?

– С Юркой нормально, лампочку встряхнули, – гоготнул блатной, – жить будет. В раздевалке кто есть?

– Да, – ответила Таня и в груди у Лехи противно заныло, – уборщицы переодеваются… В школе подглядывал в раздевалки?

– Ты что гонишь‑то? Не подсекал я никогда, – невидимый Грека повысил голос.

– Мы щегла этого ищем, который Юрца приложил, – вмешался номер второй, – не видела его?

– Так они ушли вроде, – соврала девушка очень убедительно, – вдвоем с этим, ты ещё говорил, что он с Травой каким‑то общается, забыла как зовут…

– А‑а, с Харламом… Слышь, Грека, теперь сложнее его нахватить будет…

– Разберемся… – скрипнул Грека, – пойдем, подруга, сейчас Костян на юркиной машине приедет, мы вас увезем…

– Сегодня со мной на смену пойдешь, хоть ты и побуцканный, но крыс ловить сможешь…

Харламов, стоя перед зеркалом, кружил электробритвой по заросшему анфасу. Леха сидел на неряшливо заправленной кровати Артемия Бобикова, соседа Харламова по комнате. Почти два часа назад они пришли из «Труда» и, первым делом, Леха, по совету старшего товарища, уведомил своих «сожителей» о том, что на выходные уезжает домой, а может и на более длинные сроки. Со слов Харламова, необходимо несколько дней, чтобы урегулировать возникшую проблему. Желательно без прямого участия Малыгина в самом процессе. Любезно предложил перекантоваться в своей комнате, «пусть и на полу, зато без переломов и черепно‑мозговых».

– Каких крыс? – не понял Малыгин.

– Обыкновенных, – усмехнулся Харламов, – которые крысят. На выходе из кухни стоять будешь, там у нас стажер сегодня, дембельнулся недавно… Вот ему и в помощь. Два банкета, как раз поможешь…

– То есть людей шмонать? – излишне эмоционально спросил Леха. Что‑то не очень приятное, липкое отслоилось в груди.

– Ничего себе ты исполняешь… – Харламов даже прекратил бриться, – а то, что потом хозяин недостачу на весь персонал раскидывает, это тебе как?

– Ну, я не знаю… – Леха растерянно пожал плечами, – так‑то без разницы, конечно, но…

– Что «но»? – Дмитрий бросил затихшую бритву на кровать, – ты посудомоек – мамаш многодетных, зареванных, видел? Или студенток из деревень, для которых шестерить официанткой – единственный заработок, кроме мешка картошки из дома?

– Да я не против, – Леха находился в смятении от неожиданно резкой реакции товарища, – просто думал, что в зал… За порядком смотреть…

– И на «красновских» нарываться… – Харламов потрепал Леху по макушке, – кармически, спасать заработок простых работников лучше, чем «синих» люлями по бороде валтузить. К тому же у меня под боком. И не на виду.

И он воздел палец жестом буддийского монаха. Леха неуверенно кивнул.

Дверь распахнулась и в комнату ввалился, окатив запахом дешевого винного выхлопа, сосед Харламова по комнате. За ним в помещение попыталась прорваться молоденькая девица, по виду первокурсница, но тот бесцеремонно хлопнул фанерной преградой, остановив попытку проникновения.

– Завтра, голубушка! – по‑старчески дребезжа, выкрикнул он в разношенную дверь, – пальцы надо восстановить, милая моя! Завтра посмотрю!

Артемий окинул обиталище лучистыми от алкоголя глазами и шумно опустился на колченогий табурет около письменно‑кухонного стола.

– Устал, – коротко резюмировал он и извлек из недр длиннополого пальто початую бутылку «Ркацители», – примете, спортсмены?

Харламов угрожающе хрустнул пальцами кистей рук. При этом сквозь личину недоброй улыбки проступали веселые чертики.

– Ректор велел тебя Нельсоном придушить, если ты к первокурсницам приставать будешь… А декан, если ты бухать будешь, просил руку тебе сломать. Вот я и думаю, с чего начать…

– Минуточку! – Артемий встал и эстрадным жестом откинул длинные волосы со лба.

– Во‑первых, вы, мужчина с суровой внешностью, явно ошиблись в своих суждениях. Очевидно, систематические падения на вонючие борцовские коврики влияют на восприятие окружающей действительности. Что приводит к ярко выраженной инверсии.

– На татами, – поправил оратора Харламов.

– Неважно, – сосед, понимая, что расправа, как минимум, откладывается, отточенным движением смахнул в ладонь пробку и быстро опрокинул, а выражаясь по‑народному, «глынкнул», в желудок граммов сто пятьдесят слабоалкогольного пойла.

– Так вот, – икнув, продолжил Артемий, – совершенно очевидно, что домогались меня, ибо, ваш покорный слуга, позорно, как не подобает адепту великого Харламова, бежал от налитого тела молодой, неиспорченной девицы из Тотемского района. И не поддался я!

Ещё одна доза белого сухого поменяла место дислокации.

– Ориентировочно около пятнадцати ноль‑ноль, сего зимнего морозного дня, ваш покорный слуга, сопровождаемый группой последователей учения КВН, ик! – внезапная икота сбила рассказчика с пафосного повествования, – ой, простите… Короче, с первокурсниками‑филологами зарулил к ним на этаж. Те, то да се, пряники‑кофе‑чайники… Трали‑вали‑пиджаки‑сандали…

– Бухлишко, – к ивнул Харламов бутылку вина.

– Нет, это позже, – Бобиков опять глотнул, – обстоятельства, так сказать… Так вот, сидим, пьем чаек, жрем пряники. Ну, я им еще про основы написания сценария вещаю. А там один поц из этих молодогвардейцев, Ваня Еремеев. Кстати, на самом деле рыжий, как Исав. Запустил пулю по этажу, что у них в комнате сидит студент‑пятикурсник, маммолог. Подающий надежды, будущий светило. Из первого московского меда…

– А маммолог это кто? – спросил Леха.

– Врач по титькам, – коротко хмыкнул Артемий, – редкая профессия, только‑только учить начали в мединститутах. Самая валютная специализация последнее время.

– Ну‑ну, – х охотнул Харлам.

– Ну всё, понеслось… Одна заглянула, вторая, третья. Я, делов не знаю, чай пью, в рассуждения пустился. Потом заходит тетя такая, чуть пониже моих ста девяноста сантиметров, но потяжелее, точно. Первокурсница из Никольска. Как оказалась чемпионка России по легкой атлетике, молот мечет…

– Метает, – поправил Малыгин.

– Ей, ёкарный бабай, икру метать надо! – округлил глаза лже‑маммолог, – кабачковую, епта! Сиськи как кабачки радиоактивные!

– В смысле? – хором удивились оба спортсмена.

– Да в прямом, – чуть поперхнувшись очередным глотком, ответил Бобиков, – эта мадам зашла в комнату, шуганула моих семинаристов, закрыла дверь и как вывалит килограммов двадцать на стол! Пряники подавила! Черствые!

Артемий закатил глаза в притворном ужасе. Леха и Димон заулыбались, в предвкушении развязки.

– Ты, говорит, врач‑маммолог? Без пяти минут кандидат наук? Я мысленно заметался, как пожар голубой…

Бобиков, очевидно, вновь переживая недавнее событие, анестезировал нутро ещё одним нехилым глотком.

– Вижу в глазах её неприятие отрицательного ответа… Титьки‑то уже показала. Мужику незнакомому. Да там и не титьки, вместо лифчика, наверное, мешки картофельные носит, размер седьмой… И кулаки, во, с мячик гандбольный. Я встал, так деловито, кисти воздел к небу, говорю, мне помыть бы надо руки. Думаю, типа, в туалет выйду и свалю. Только лещей рыжему дам и сюда. Хрен! Тетя меня, мягонько за шею взяла, к груди прижала и очень проникновенно так: «не рассусоливай тут, профессор, посмотри всё ли у меня ладно и живи себе спокойно…» Ну я собрался, «голубушкой» обозвал её, садись, мол, расслабляйся и полез…

– Куда? – перебил Леха.

– К груди! Трепетной девичьей! – пьяно подвсхлипнул Артемий, – обшарил их, ощутил, так сказать, всю силу земли русской. Взвесил и диагностировал полное здравие и развитость. Вот такой я молодец. Правда, сказал, что в стационаре поточнее надо глянуть, но это уж когда ко мне в клинику приедете… В Москву.

– Да ну, лажа какая‑то… – Харламов недоверчиво улыбнулся, – в натуре, незнакомому, да ещё и пьяному…

– В натуре, я пятилитровые пакеты с кефиром помял, – парировал «доктор», – и я ещё тогда трезвый был, чай с чабрецом не в счет. Самое интересное, было далее. Эта Валькирия никольская вышла из комнаты, я за ней думал шмыгану… Ага, там стадо уже таких же, с ясными деревенскими взорами толпилось. Гаденыш рыжий новостную ленту размотал по всему этажу. Она прямо с порога в коридор бухнула: «Доктор толковый, не наглый, образованный». Ну и всё… Пошли по одной первокурсницы филологические. Ядрометательница на воротах встала, чтоб студенты не лезли подсекать, ну и заодно очередь формировала. А у меня из всей маммологтерминологии – «соски» да «ареолы» … Ох, устал… Сначала, конечно, эрекция одолела. Попадались такие экземпляры, что и эти‑то два слова забывал. Кстати, Катя Мурашова, сокольская, скажу я вам… Очень достойная, я б даже заметил, модельная девушка. Надо как‑то заняться. Потом эрекция пропала. Под конец вообще захотелось в мужскую душевую сходить. Восстановить баланс. Я там штук тридцать перетискал. Всяких. Даже парочка с легким оволоснением сосков попалась. Не очень, блин… Ну и под конец, девки мне в благодарность коробку конфет и бутылку винишка поддудонили. Я вино в карман, конфеты – молодым и по тапкам. Ибо, начали уже девочки постарше подтягиваться. По незарастающей народной тропе. Второй, третий курс… А они все ж меня как облупленного знают. Многие близко…

– И как гинеколога! – расхохотался Харламов.

Малыгин тоже не смог сдержать смеха.

– Чего ржете?! – деланно обиделся Бобиков, – ещё никогда Штирлиц не был так близок к провалу… На лестнице поотбивался от пары особо назойливых куриц и к вам в нору. Как бы теперь пересидеть пару месяцев, а то опознают и все.

Никольский буйвол затопчет. Да и у девок половина воздыхателей с физвоса … Поможешь разрулить, Дим?

– Помогу, – Харламов встал и накинул олимпийку, – скажу пацанам, что ты уролог или проктолог… Пару яиц пощупаешь или три‑четыре жопы обследуешь и всё, своим заделаешься…

– Злые вы… – проворчал Артемий, – я ж не виноват, это всё сволочь рыжая…

– Тебе голову обрить надо, – подкинул совет Малыгин, – не узнают точно.

– У меня вся сила интеллекта в волосах, как у Самсона. Мне их стричь нельзя, потеряю дар…

– Тогда изучай урологию, – Хараламов тронул Леху за плечо, – пора нам, оставим гения наедине с воспоминаниями.

Ночной клуб «Джем», в котором бывший пограничник Харламов руководил охраной, по устоявшейся традиции, занимал фойе бывшего кинотеатра «Родина». Традиционно, потому что предпочтение в последнее время народные массы отдавали хлынувшему с Запада музыкальному ширпотребу, нежели просмотру полнометражных, пусть с того же Запада, фильмов. Ибо было их в бесконечном достатке в многочисленных пунктах видеопроката даже на самой дальней периферии.

Как правило, фанерно‑пластиковые декорации скрывали комсомольское прошлое стен и потолков, современные аудиосистемы глушили все изъяны акустики здания, а призывно подсвеченная зона бара с батареями импортно‑паленого пойла радовала глаз, заставляя забывать о трудностях переходного периода. Точку ставил свет, окончательно формируя цветовые зрительные образы, сопоставляя их с музыкальным сопровождением. Всем этим клубам и дискотекам, конечно же, было далековато до столичных тусовочных заведений, но и здесь были свои звезды, знаменитости, шуты и планктон, обеспечивавший условия ночной жизни для ранее перечисленной публики. Естественно, непременным атрибутом каждого ночного клуба был «бандитский» столик. И следующим правилом – владельцы корпоративного стола, соответственно, являлись «крышей» заведения. А привратники, сиречь, охранники входа и зала – их верными «младшими научными сотрудниками». Чаще всего, эта самая «крыша» заведения и доставляла наибольшее неудобство посетителям, персоналу и, конечно же, охране. Именно им очень часто доставалось от перебравших менеджеров опасного бизнеса. А с учетом того, что в службу безопасности чаще всего попадали молодые спортсмены, способные хорошо и жёстко ответить – выдержка и чувство собственного достоинства проходили нехилую проверку. Многие из охранников очень часто вставали на путь криминала в надежде оказаться в мире дорогих тачек, ухоженных девок и «братанского» коллектива. Но чаще дотягивали до заплеванной «параши», героиновой «системы» или вороха пластмассовых кладбищенских венков. Были и небольшие исключения, в виде того же Харламова, которые видели в стоянии‑сидении при дверях лишь рабочий процесс, не более чем возможность дополнительного заработка.

Частенько «на воротах» халтурили и курсанты «уиновской» школы, как правило, спортсмены‑разрядники секции самбо, из того же «Труда». Эту спортивно‑криминальную группировку возглавлял Саша Травников, руководитель общественной организации «Самбо Вологодской области». Может быть, менее титулованный спортсмен, нежели Андрей Сергеевич Краснов, президент областной федерации бокса, но от этого не менее авторитетный. Тренируясь в соседних залах одного спортивного комплекса, самбисты‑дзюдоисты Травникова – «Травы», с горем пополам уживались с «красновскими» боксёрами. И дело тут не в вечном споре кто круче, борец или боксёр.

В ходе увеличения географии и объемов растущего малого бизнеса участились финансовые пересечения в формате «производственного» процесса. При этом альма‑матер большинства вологодских единоборцев – спорткомплекс «Труд», всё же оставался нейтральной территорией. Заработавшие деньги, достигшие высокого «бандитско‑коммерческого» статуса самбисты или боксёры старшего поколения организовывали небольшие зальчики «для своих», куда попасть могли только правильные и проверенные. Это как раз и были клубы по интересам, группировкам и коалициям. А «Труд», сохраняя функцию кузницы кадров, оставался первой ступенькой в подледный мир Вологды девяностых годов. Периодические визиты выпускников боксёрского или борцовского факультетов нередко перетекали в смотрины перспективных спортсменов. И если Краснов или Травников действительно пытались хоть кого‑нибудь из своих подопечных отправить в столичные школы олимпийского резерва, то иные визитеры агитировали как раз «за родину». Предложения сопроводить груз до Махачкалы, поохранять кабак или дискотеку, сгонять в Питер за «небольшим пакетиком» – всё это сулило неплохие и, самое главное, легкие деньги. И дарило иллюзию жизнеустроенности. Никаких изматывающих тренировок, вечной нехватки денег и непонятности будущего. Нашел своих и успокоился. Ну, а что будет дальше? Как поет «Чиж»: «Так ли уж важно в двадцать лет с половиной…»

У каждой вологодской группировки (спортсмены не исключение) имелись «подкрышные» заведения, в определенных случаях, выполнявшие функционал некоего пункта постоянной дислокации. В частности, самбисты держали «Джем» и пару точек поменьше. «Красновские» отдавали предпочтение «Северу». Другие группировки, объемом посуше, как правило, «наводили движения» в общепите местного, не центрового масштаба. В пределах микрорайонов присутствия. Власть воровскую представлял Андрей Макаров, дерзкий, молодой и уже неоднократно судимый «стремяга» , по прозвищу Макар. Его уголовные клевреты могли всплыть в любой точке городской увеселительной топографии, не особо считаясь с негласными демаркационными линиями. Как, например, в поисках мелкой добычи пытались сдернуть денег с только что заехавшего в общежитие первокурсника Малыгина. Сам же Макар, чаще всего, оккупационно располагался в кафе центрального рынка, основного источника финансовых поступлений «на общее». Ну и не последним аргументом в пользу этой убогой кафешки являлось наличие в её пределах суетливых азербайджанцев, гарантирующих поставщиков марихуаны и гашиша. Кстати, и у нацменов был свой куратор – дагестанец Фарид, умудрявшийся дипломатично уживаться со всеми группировками города.

Как водится, борец‑вольник, призер республиканских первенств. По слухам, бывший гантамировский ополченец, участвовавший в штурме Грозного в июне 1994 года. Умение выстраивать коммуникацию на любом уровне привело его к должности тренера по рукопашному бою в спортивном обществе «Динамо». Мастер‑классы у него брали оперативники РУБОПа и бойцы ОМОНа, что определенным образом упрощало существование в сгущавшейся атмосфере бандитской Вологды. Фарид не множил вокруг себя больших родственных колец, как это обычно делали его собратья. Он обходился одной машиной самых близких и широкой сетью преданных рукопашников, имеющихся в каждой кавказской диаспоре. Попасть в секцию к Фариду для молодого выходца с Кавказа было почетнее, чем гимназисту – ботанику поступить в МГУ. Чаще всего машину «фаридовских» видели около шашлычной «Дербент» на окраине Вологды, в районе станкозавода.

Наличие этого минимума познаний темной стороны города было необходимо любому начальнику охраны крупного питейного заведения. А если, помимо услуг возлияния и чревоугодия, наличествовали женщины, громкая музыка и ночь до утра, то ориентироваться во всех нюансах нужно было ещё в режиме актуальных новостей.

Харламов как раз и был фигурой, близкой к идеалу для этой работы. Отслуживший в армии и понюхавший пороха, практически непьющий и абсолютно эмоционально устойчивый. К тому же, демобилизовавшись командиром стрелкового отделения Московского погранотряда, он умело руководил личным составом охраны. И, что немаловажно, менты, обслуживающие территорию, на которой нес людям радость ночной клуб «Джем», считались с мнением Харламова и большинство ситуаций оканчивалось компромиссным решением. Сложнее было с ОМОНом, который в эстрадным дуэте с РУБОПом или ОБНОНом , мог устроить ураганные маски‑шоу, но это уже воспринималось как данность, как стихийное бедствие, как часть бизнес‑процесса.

Обычно смена службы безопасности состояла из шести человек. Пара дежурила на входной группе, двое находились в зоне танцпола, боец контролировал стойку бара и ещё один скучал на кухне, присматривая за персоналом и числясь резервным. В выходные дни клуб мог вместить в себя до пятисот человек, а в праздники или дни народных гуляний и того больше. Летом на входном пандусе здания расцветали зонты летнего кафе, дымил мангал и гудели холодильники с пивом. Клуб прирастал дневным посещением, соответственно добавлялся и ещё один пост.

Основной охранной концепцией Харламова было убеждение: «Не пустишь одну проблему в клуб, не поимеешь десять». Поэтому третьим номером на входе, обычно маячил сам руководитель терробороны. Конечно, о существовании фэйс‑контроля в крупных городах все были наслышаны, но Вологда – город маленький и отсев ненужных клиентов велся применительно к существующей обстановке. Например, в четверг, когда посещаемость была гораздо ниже выходного дня, запускаться могли практически все желающие. А при полной заполняемости, спокойно могли отказать какому‑нибудь залетному владельцу пилорамы из Великого Устюга. Денежный поток был достаточен. То, что не заработалось сегодня, зарабатывалось завтра.

Владельцы клуба, бывшие валютные спекулянты, а ныне учредители кредитного учреждения «Процент», относились к индустрии развлечений соответственно. Как к развлечению. Чаще всего при посещении ночного клуба, они вели себя как организаторы конкурса красоты. Выбирали девушек посимпатичнее, раздавали призы в виде дорогого шампанского «от заведения» и, в качестве гран‑при, увозили основных «победительниц» в турне по вологодскому району. На загородную базу отдыха или в банно‑развлекательный комплекс. Конечно же, это было не со всеми, кого пожелали, но и доля желающих была повыше «отказниц». Кстати, управляющей клуба была одна из таких «мисс Джем». Оля Фуштейн, приезжая из небольшого поселка, где главными достопримечательностями были лесозавод и колония‑поселение. Будучи студенткой медицинского училища, Оля уже не видела себя фельдшером скорой помощи или старшей медсестрой приемного покоя. С хваткой мастера‑пилоточа или лагерного бугра, она прокладывала свою тропинку в областном центре на пределе человеческой гибкости. Дергалась то в одну сторону, то в другую. Недолго жила с блатным, но тот через пару месяцев совместного проживания загремел на десять лет за убийство собутыльника. Всё лето проработала проводницей на маршруте «Воркута‑Адлер», но, кроме сравнительно небольших денег (в сравнении с выматывающей профессией) и умения филигранно отказать в сексе куратору от РЖД, ничего не приобрела. Поэтому, когда её смазливую мордашку хозяева «Джема» заприметили в мигающих лучах светомузыки и пригласили на уикенд, время на раздумье не бралось. Она использовала свой шанс на полную катушку. Ночь с пятницы на субботу Оля провела с одним, с субботы на воскресенье с другим. Оба босса получили такой фейерверк сексуальных впечатлений, что скромную провинциалку стали называть между собой «наша Оля».

И чтобы она всегда была, так сказать, под рукой, трудоустроили официанткой. Затем, сочетая природную сметливость, легкие доносы на персонал, умение хорошо двигаться под любыми углами Оля добилась перевода на должность бармена. А через год стала управляющей. Ольгой Александровной. Её выезды на природу резко снизились, а затем и вовсе прекратились, ибо пятница‑воскресенье были самыми денежными днями, а на неделе бенефициары проводили время с семьями. Но Оля держала ситуацию под контролем и личный состав официанток пополнился веселыми и «нежадными» девицами без комплексов. Правда и здесь, управляющая, что называется, «секла поляну» и, если появлялась вероятность появления новой фаворитки, возможная кандидатура безжалостно увольнялась. Стезя медицинского работника вспоминалась как досадная потеря времени.

– Оля, привет, – Харламов, зашедший в бар с черного входа, вежливо тронул локоть стройной блондинки.

– Доброй ночи, Димочка, – начальница оторвалась от изучения записей в блокноте и, развернувшись на высоком стуле, прихватила ладонь старшего охранника, – ты сегодня рано…

Действительно, клуб ещё не открылся. На дальних столиках официантки меняли салфетницы, диджей, сидя за пультом, что‑то проникновенно слушал в наушниках, бармен, раскорячившись, таскал упаковки с пивом из кухни в зону своей ответственности. Сама же бизнес‑леди пила кофе за стойкой бара, пролистывая ежедневник. Излишне долго, для простого приветствия, подержав руку Харламова, она, наконец, заметила за его спиной переминающегося с ноги на ногу Малыгина.

– Новое пушечное мясо, – улыбнулась она в его сторону, – и уже побитый…

Леха потер пятно синяка на височной впадине и вопросительно глянул на старшего товарища. Как себя вести с этой симпатичной и, на грани хамства, уверенной девушкой он не знал.

– Стажер, – кивнул Харламов, – способный, КМС по боксу, на кухню пока планирую.

– Красновские кадры переманиваешь, – ещё шире заулыбалась Ольга, – или мальчик сам переобулся?

– Учимся вместе, историк будущий. Вот пусть и посмотрит, как она творится, история‑то…

Харламов подтянул Малыгина поближе и похлопал по плечу:

– Алексей Малыгин, из Ярославля, сегодня занял почетное второе место на областных соревнованиях по боксу, очень достойный парень, рекомендую.

– Ольга Александровна, можно тетя Оля, – картинно поклонилась управляющая.

Леха еле сдержал улыбку – тетя Оля на вид была старше его не более чем на пару‑тройку лет.

– Если он такой способный, ставь его на ворота сразу, – наманикюренный палец с золотым кольцом указал в сторону входа, – а то Саша Бульдог опять какому‑нибудь вип‑гостю лещей надаёт. Потом разборки на утро. А Леша, сразу видно, интеллигент в маминой кофте. Поговорит, убедит…

– Бульдог с Травой уехал на «стрелу» какую‑то, – тактично перебил Харламов, – Колобаню я из кухни на ворота перекину, а Леха на его место. Пусть с низов начнет, чего сразу на передний край?

– Тебе виднее, только не забывай, что стажер у нас за смену половину суммы получает…

– Я и за еду могу, – тяжеловесно бухнул шутку Малыгин.

Зачем это ляпнул, он и сам не понял, но стоять молча, как негр на рабовладельческом рынке, уже надоело.

– Дашь ему три пачки пельменей, – то ли всерьёз, то ли шутя сказала Ольга и взяла в руки коричневый кирпичик блокнота, – ладно, иди обозначь фронт работ, а потом у меня в кабинете ещё появись, Димусик…

Даже не очень искушенный в вопросах флирта, Малыгин понял, что охранника и управляющую связывают, помимо рабочих моментов, далеко не служебные отношения.

Харламов на «Димусика» слегка порозовел, но тут же взял себя в руки и подтолкнул Леху ко входу на кухню.

– Пойдем, студент, расскажу как пельмени зарабатывать надо…

Особых сложностей в работе «охранника‑крысолова», как и во всей концепции защиты ночного клуба, не было. В качестве символа власти сотруднику охраны выдавался ключ от двери черного хода, во избежание несанкционированных выходов и, соответственно, выносов продуктов и алкоголя во время смены. К тому же особо настырные любители ночной жизни и халявы, первое время, пока на кухне не закрепили пост, прорывались в зал с тыла. Да и обслуживающий персонал грешил бесплатным протаскиванием друзей и родственников в оазис ночной жизни. В общем, внешняя угроза для бюджета входного билета с тыла, таким образом, снижалась. Мероприятия внутренней безопасности заключались в осмотре сумок при выходе персонала по закрытию клуба. Ещё пара небольших обязанностей в виде впуститьвыпустить курящих работников и для оперативности оказывать помощь бармену в доставке упаковок с алкоголем к стойке. Ну и, ко всему прочему, кухонный боец рассматривался в качестве резервной единицы в случае массовых беспорядков внутри заведения. Однако Харламов строгонастрого запретил Малыгину появляться в зале. «Жало своё не вздумай высунуть», – резюмировал он инструктаж. Оставив новобранца наедине с поваром и парой помощниц, шеф службы безопасности покинул прогорклое помещение. Поддатая повариха Антонида попыталась втянуть в производственную беседу, усевшегося на стуле возле двери, Леху, но тот молча пару раз кивнул, и кухонные аборигены перестали его замечать.

Слишком много в один день навалилось событий. Точнее за один вечер. Контузия боксёрской схватки, наезд «ермаковских», красивая девушка Таня, ночной клуб и странные отношения Харламова с управляющей. И даже полубасня кавээновского лицедея Бобикова скользнула сиропом в коктейль обрушившихся впечатлений.

Таня… Леха вновь стоял на сквозняке коридора, когда их глаза оказались в полуметре друг от друга, ощутил фруктовую свежесть её тела, тактильный импульс крепких кулачков за секунду до толчка вглубь спасительной раздевалки. Зачем она это сделала? Могла бы просто пройти мимо, не удостоив взглядом абсолютно незнакомого человека. К тому же побившего её, как минимум, хорошего знакомого. Лехино волнение было мужским, а не исследовательским. Вера во взаимную симпатию Татьяны неожиданно ударилась о препятствие. А может из жалости? Если она пришла с этими бандосами, то могла понимать, что произошло бы, останься Малыгин на виду ещё десять секунд. «Да нет, что меня жалеть‑то, не колясочник, в конце концов. Хотя кто их, женщин, знает… Ещё бы раз увидеть её, на пять минут, поговорить, объясниться…

– Дяденька, покурить выпустите? – невысокая смешливая девушка в клубной форме дотронулась до коленки залипшего Малыгина. Рядом с ней маячил диджей со спущенными на шею наушниками.

– Да, да, конечно, – несколько поспешно полез за ключом Леха.

– А обыскать не хотите, вдруг я баранью ногу унесу? – официантка продолжала атаку ковыряющегося в замочной скважине охранника.

– Поделитесь, – буркнул Леха в ответ и отворил дверь.

Постепенно клуб оживал, наполняясь персоналом, а затем и первыми посетителями. Для Малыгина это выразилось, в первую очередь, в увеличении количества открытийзакрытий для заядлых курильщиков. Децибелы музыки набрали рабочую мощность, и официанты включили третью скорость. Ещё через час‑полтора для Лехи всё слилось в общий грохот. Оглушающие звуки зарубежной эстрады (как выразились бы лет десять назад), суматоха поваров, выкрики официантов – всё это ушло в сплошной фон, на котором размышлять о произошедшем становилось всё тяжелее. Пару раз в зале выключалась музыка и завывала сирена, то есть начиналась драка. Леха машинально вскакивал со своего места, но, памятуя, установку старшего, усаживался обратно. Рассмотреть в мерцающей темноте что‑нибудь дальше пределов барной стойки не получалось. А персонажей около неё Малыгин давно рассмотрел и никакого интереса эти типажи уже не вызывали. Пьяный толстяк, оплывший седалищем барный стул. Две малолетки, мусолившие через трубочку третий час одну на двоих бутылку пива. Романтическая парочка, лизавшаяся с темпераментом латиноамериканских студентов и, тем самым, вызывавшая у всех раздражение. Этих влюбленных постоянно толкали в спину и бока, но парень прочно оплел тощими ногами стул, а партнерша, по‑обезьяньи, держалась за его шею, сидя у него на коленях.

Время шло к полуночи, когда Леха, устав от однообразного сидения и облучения кухонной радиацией, решил размяться. Выйдя из помещения, он пару раз вдохнул свежий морозный воздух и, коротко, за минуту прогнал суставную разминку. Чуть помедлив, Леха всё же сделал несколько шагов в сторону и оказался под светом уличного фонаря. Клуб‑кинотеатр, вытянувшись вдоль одной из центральных улиц города, искрил неоновой вывеской, изредка приоткрывая зев входных дверей. Несколько людских кучек на широкой лестнице периодически менялись содержанием или количеством. Кабак словно дышал, выпуская и запуская людские массы. Кто‑то входил, нарядно приосанившись, кто‑то выскальзывал перекурить или просто подышать. Один бухой, по виду пэтэушник, вывалившись бесформенным кулем, еле успел до угла и бурно облевался. В общем, ничего нового в индустрии развлечений. Полукруглая парковка, забитая разномастным автопромом, расходилась лучами пешеходных дорожек в стороны. Центральное освещение улицы явно проигрывало клубному, поэтому парковка казалась некой сценой, или, скорее, ареной, на которой давались цирковые номера. Судя по бурым кляксам на снегу, кого‑то недавно побили, или, как выражался Рома Ушаков, «пролили щи». Очередной посетитель со слабым желудком не донес содержимое до домашнего унитаза – пятно размером и формой напоминало политическую карту мира, висевшую на кафедре политологии. Какой‑то «водятель», очевидно разворачиваясь, застрял задом в сугробе и с горем пополам оттуда выбрался. Басы ухали от стен и поглощались ночным холодным воздухом.

Леха, уже практически развернулся, уходя в свой вонючий кухонный мирок, как боковым зрением заметил стройную фигуру в, до хруста в памяти, знакомом коричневом «пилоте». Таня появилась в круге света со стороны проезжей части. Она, скорее всего, вышла из такси или подвезли знакомые, но Малыгин об этом не думал. Он замер соляным столбом, неприлично вперившись взглядом в неуверенно приближающуюся ко входу девушку. Сама Татьяна не видела новоиспеченного охранника – Леха, словно подающий угловой футболист, замер на краю поля, то бишь, освещенного пространства. Она, с каким‑то детским выражением лица – куда делась та решительность? – переступала потраченное снежное покрытие, подходя к гранитным ступеням входной группы. Там было уже сложнее – плотные мужские группы раздавали вокруг себя пьяно‑нецензурную атмосферу. Таня остановилась. Леха был готов проводить взглядом ту, о которой думал весь вечер, памятуя о наставлении Харламова не высовываться, но… Таня одиноко стояла перед лестницей, рядом было много грубых и пьяных мужиков, а он всё же охранник. В общем, ничего личного, служба… И он пошел к ней.

Таня увидела Малыгина, по‑видимому, сразу, когда тот только начал движение в освещённом пространстве. Секундно‑мимолетная радость узнавания на её лице сменилась выражением тревоги. Леха, заготовив улыбку, ответно скрыл её под маской «серьёзного парня». Девушка кинула быстрый взгляд на вход в клуб, затем обернулась в сторону плохо освещённой улицы. Секунда и Алексей уже стоял перед ней.

– Привет, – радость встречи все ж просияла на его лице, – я, к сожалению, не знаю как тебя зовут…

– Привет, – перебила его Татьяна, – Таня… А ты без куртки почему? Простыть не боишься? Может, в здание обратно зайти тебе?

Она практически скороговоркой выдала эти вопросы, еще раз обернувшись на шум проезжающих машин.

– Я охранником здесь работаю, – Леха подпустил неуместной важности в диалог, – смотрю девушка знакомая пройти не может, вот решил помочь…

– Не надо помогать, Леша Малыгин, – огорошила она знанием его имени, – Юра с друзьями машину в соседнем дворе паркует, сейчас подойдет… А из клуба нас должны выйти встретить девчонки, которые, кстати, тоже со своими парнями.

Лехе будто плеснули в лицо кипятком. Горячая кровь пробежала сначала по ушам, затем широкими струями разошлась по всему лицу.

– Да, я просто поблагодарить хотел, – Леха попытался придать своей интонации спокойствие, но концовка фразы срезалась мямлей, – я думал…

– Послушай, не надо думать, – начал Таня, но окончить не успела.

– Это что за херня!?

Леха и Таня синхронно повернулись.

Ермакова с ходу узнать было трудно. Широкий пластырь мостил переносицу, а под обоими глазами разошлись темные круги. Так называемый «симптом очков», менял его решительное выражение лица на злобный образ киношного вампира. Черная кожаная куртка с поднятым воротником завершала образ. Рядом, с грубым ускорением, двигались двое бандюков, шерстивших раздевалки.

– Таня, иди в клуб, – бросил Ермаков девушке, приближаясь к Лехе, – нам с этим молодым человеком многое обсудить надо…

– Юра, мы же хотели посидеть спокойно, – Таня выступила чуть вперед, так что Леха оказался за её спиной, – да и как я туда пойду, Света с Ромой меня не встретили…

– Да, вон, они, – Ермаков аккуратно взял Татьяну за плечо и развернул в сторону лестницы, – Ромыч! Пусть Таня со Светкой в зал идут, Шурупа и Антоху позовут заодно, а ты сюда иди! Должничок тут нарисовался…

Высокий и костистый Ромыч, возвышаясь над толпящимися у входа курильщиками, споро сбежал с лестницы и оказался за спиной Малыгина.

Весь этот динамичный разговор Леха стоял неподвижно. Грека и напарник встали с боков, исключая возможность побега с места предстоящего происшествия. Да он и не побежал бы. Во‑первых, из‑за Тани, во‐вторых, уже некуда. Ноги обмякли, кипяток от лица спустился к груди, заставляя сердце учащенно ухать. Участвовать в дворовых драках Лехе, конечно же, приходилось, но здесь разбитым носом или фингалом уже было не отделаться.

Эти могли покалечить.

– Юра, – снова попыталась вмешаться Татьяна, – может в другой раз поговорите…

– Таня, я отцу твоему обещал присматривать за тобой, – Ермак говорил ласково, но жёстко, – а здесь сейчас небезопасно будет. Для кого‑то точно… Иди, вон, Светка, замерзла уже.

Таня поджала губы и, молча, не глядя в сторону Малыгина ушла в здание.

– Ну, что, псина, – Ермаков покачивался с носка на пятку, – бери веревки поехали в лес…

От него пахло хорошим парфюмом, причёска, несмотря на попорченный анфас, была идеально уложена, ворот распахнутой кожаной куртки обнажал мощную шею в белом свитере. Биоволны угрозы шли на Малыгина со всех сторон, а циркулирующие потоки венозной крови грели так, что декабрьский морозец уже не мешал. Мешал мелкий тремор рук, ватные ноги и липкий страх, пытливо ощупывающий мышечные волокна. Леха понимал, что эта компания разительно отличается от блатных, с которыми ему пришлось зацепиться при заезде в общагу. Ко всему прочему, все бандюки были физически крепкие, подготовленные и уверенные в своих силах. Что нельзя уже было сказать про Малыгина.

Забрезжила шальная мысль рубануть Ермакова ещё раз и резким спринтом метнуться в сторону темноты, а там, уже полагаясь на крепкие ноги, постараться уйти от, обременённых лишней мускулатурой и зимней одеждой, агрессоров. Но…

– Шевели конечностями, пассажир, – Грека, стоявший слева, чувствительно ткнул чем‑то твердым в бок, – до машины прогуляемся.

Леха скосил глаза и увидел в руках Греки чуть потертый, слегка отливающий серо‑зеленым оттенком пистолет ТТ. Самое известное личное оружие Великой Отечественной. Сотни раз виденное им в исторических альманахах, музеях и на фотографиях. Но впервые это благородное оружие защитников родины упиралось в собственные ребра. Патриотический ореол обязательного атрибута советского командира вдруг полинял, как воронение на затворной раме. Эта легенда не могла и не должна быть использована злом. А Грека с ассиметрично перекошенной рожей сейчас именно с абсолютным злом и ассоциировался.

– Хрена встал!?.. – сильнее надавил он стволом пистолета, – или тебе здесь ласты прострелить?

Ермаков шагнул вплотную и крепко взял за рукав олимпийки.

– За все отвечать надо, чемпион херов, – нехорошо ухмыльнулся он в лицо Малыгину, – а то по жизни кайфовать привыкнешь… Мы тебя можем здесь при всех сломать, а потом обоссать, но лучше пусть это нашим личным делом останется, да?

– Руки убери, – дрожь все же не прорезалась в Лехином голосе, – я сам дойти смогу.

– Ну так, пошел! – стоящий сзади длинный Ромыч увесисто хлопнул Малыгина по спине.

Окруженный спайкой четырех крупных мужчин, Леха двинулся установленным маршрутом.

Они вышли с парковки и по тротуару, молча прошагав метров пятьдесят, свернули за здание бывшего «Универбыта». До ближайших жилых домов было метров двести, а образовавшийся пустырь сформировался в стихийную парковку. Машин, правда на ней было немного, но и освещение на эту площадку проникало лишь небольшим кусочком отсвета от уличного фонаря.

Леха понял, что его ведут к двум, стоящим несколько наособицу автомобилям. К «девятке» «мокрый асфальт» Ермакова и черному форду «Скорпио».

– На, сука!

Мощный удар ногой в спину, скорее всего, от нетерпеливого Ромыча швырнул Малыгина вперед. Однако эффект воздействия получился неоднозначный. Центнер напавшего, сконцентрированный в подошве 45‐го размера, совокупился с инерцией лехиного хода, придав могучее ускорение. Еле удержавшийся на ногах, Малыгин пролетел вперед и, выставив локоть, снес, шагающего перед ним, Ермакова. Уже самостоятельно продолжая движение, он перепрыгнул через растянувшегося визави и попытался, протиснувшись между автомобилями, выскочить на оперативный простор. Темнота всё же делала своё дело. Обе машины были почти вплотную припаркованы к трансформаторной будке, на которой угольным облаком лежала тень от «Универбыта». Леха через полтора прыжка уткнулся в массив неоштукатуренной стены и, глупо дернувшись вправо‑влево, резко развернулся.

Ермаков уже поднялся, но его рывок придержал Грека, турникетно всунув левую руку. В другой он держал пистолет, нацелившись Малыгину в область паха.

Ромыч и безымянный, разойдясь по дальним сторонам припаркованных машин, сближались с Лехой справа‑слева. Безымянный натягивал на перчатку кастет, длинный покачивался в боксёрской стойке. Малыгин прижался к стене, вжимаясь в ожидании зубодробительных ударов с боков или выстрела в упор. Как это обычно с ним бывало на ринге, страх отступил под воздействием резко вброшенного в кровь адреналина. Страх не ушел, нет, просто казалось, что происходящее наблюдается отстраненно и сердце замерло в ожидании развязки, а не понимания того, что сейчас ты можешь быть убит или покалечен.

Греке удалось сдержать рывок перепачканного грязным снегом Ермакова, да и боковые дрессированно встали в полуметре от жертвы.

– Ну, что набегался? – качнул зрачком оружия Грека, – яйца отстрелить тебе, а?!

Одновременно с выкриком окончания грохнул выстрел. Хлесткий удар маленьким отбойником вспенил цементную крошку совсем рядом с коленом. Нереальность происходящего уже не казалась кадрами из фильма. Чмокающий звук пули, сухой грохот выстрела и злая усмешка Ермакова становились явью. Леха замельтешил взглядом – зрение отказывалось фиксировать что‑либо дальше лиц нападавших. Понимание того, что он, мальчик из интеллигентной семьи, будущий историк окажется сейчас на загаженном снегу с простреленной головой или переломанными конечностями сплелось с холодом каменной стены за спиной, ослепившей вспышкой и кисловатым запахом пороховых газов.

В этом состоянии он не заметил, как Грека кивнул длинному и тот, сокрушающим прямым, сбил Малыгина с ног. Правда, инстинктивно Леха попытался уклониться и удар не повлек нокаутирующих последствий, но все равно, не удержав равновесия, пришлось распластаться на грязном снегу. Тут же холодный ствол пистолета пребольно ткнулся куда‑то под ухо, и что‑то теплое скользнуло за ворот. В две руки Леху подняли. Тут же кто‑то сзади подрубил его по ногам. В конечном итоге, Малыгин оказался на коленях и перед его лицом маячил железный обрубок смерти на мерцающем фоне кожаных курток. Сзади кто‑то тяжелый плющил икры грубой обувью, правая рука была зафиксирована длинными рычагами Ромыча, левой он упирался в обжигающий снег.

Леха слегка плыл от удара, а звон в ушах не позволял разобрать слова, а точнее крики Ермакова. Только обрывки слов, матерными пятнами оседали в ушах.

– …идар! …ы кто такой в…! …йчас …емлю, ху…с, жрать бу…!

Звонкая оплеуха выбила искры слез из глаз. Это побитый чемпион, раздраженный отсутствием реакции на словесный прессинг, решил привести в чувство сегодняшнего соперника. Но возымело это обратный эффект. Брызги слез – Ермаков жёсткой ладонью саданул прямо в переносицу – взорвали детской обидой все мышцы тела. Всхлипнув злостью, Малыгин рванул вверх. Крепкие молодые ноги вырвались из‑под сотки живого веса, рукав адидасовской олимпийки остался в зажиме фиксирующего, и он, не поднимаясь, по определению самбиста Харламова, совершил проход в ноги. Подхватив Ермакова под сгиб и воткнув плечо в коленную чашечку, Леха свалил агрессора на спину. И сам оказался сверху. Что‑то подвывая и не чувствуя ударов, которые посыпались со всех сторон, Малыгин зажал шею противника в локтевой сгиб и, вваливаясь всем телом, начал душить. Такого с ним ещё ни разу не было. Какая‑то новая, темная сторона его сущности вырвалась на волю. Он уже с мазохистским восприятием ощущал град ударов по голове и спине. И в это же время желание задушить Ермака было абсолютным садизмом.

Чья‑то жилистая рука настойчиво пыталась прорваться под подбородок, чтобы оттянуть от, уже начавшего хрипеть, Ермакова, но истерический всплеск последних сил никому не дал бы такой возможности. Сквозь пелену угара Леха почувствовал, как внезапно, перестав сопротивляться, обмякло тело соперника. Про эффект засыпания при удушении Алексей не знал и поэтому звериные рефлексы, потеряв упор сопротивления, скинули обороты. В этот момент один из слепых ударов пришелся точнехонько по правой почке и боль прошила всё, уже не закрытое адреналиновой коркой, тело. Леху стащили в четыре руки с Ермакова и опрокинули на спину. Он попытался свернуться в сторону боли, но кто‑то прижал его грудь коленом и горящая лава запульсировала по всему телу. Сжав веки и зубы, Леха хотел было стянуть колено, но сил хватило лишь на то, чтобы вцепиться в джинсовую ткань. Угасающим сознанием он слышал, как приводили в чувство, надсадно кашляющего, Ермакова, но навалившаяся апатия не позволила ему даже повернуть головы. Болевые ощущения были такими, что смерть уже казалась избавлением. Мыслей о маме, доме или друзьях не было. Только желание скорейшего окончания.

Резкий яркий свет обжег глаза. Давление на грудь ослабло и Леха, вздохнув, застонал от тысячи маленьких иголок, пронзивших заполнившиеся холодным воздухом легкие. К ослепительной белизне добавился звук работающего автомобильного двигателя. Нарастая, он приблизился и, хрустнув тормозными колодками, смолк.

– Ермаков! Греков! Стоять!

Властный и удивительно знакомый голос тигриным рыком охватил вокруг всё пространство.

– Вы что вытворяете!? Шары опять залили, звезды микрорайона?! Ствол убери, дебил!

Наконец булыжник колена окончательно ушёл с лехиной грудной клетки, позволив сделать полноценный вздох и повернуть голову в сторону потока света. Прямо перед лежащим навзничь Малыгиным стоял, судя по сутулой фигуре, Грека. Сквозь арку его широко расставленных ног он увидел, что лежит между машин по диагонали, уперев одну ногу в колесо «Форда». Держась за капот девятки, чуть согнутый Ермаков сплевывает тягучую слюну, а свет щедро расходится от широких лопат «мерседесовской» оптики.

– Сергеич… – растерянно кто‑то протянул на другой стороне поля боя.

– Я, Ермак, мажор ты сраный, мало тебя от мусарни отмазывал?! – голос Краснова (а это был именно он) загремел уже совсем рядом, – волыну сюда!

Грека, смещенный могучей дланью, провалился в сторону и монолит кряжистой фигуры в расстёгнутой дубленке почти полностью перекрыл поток сияния. На фоне светящихся фар было отчетливо видно, как «тэтэшник» провалился в глубокий карман верхней одежды.

– Поднимите его! – скомандовал главный тренер области, – д а, аккуратно… Придурки…

Кто‑то услужливо кинулся к Лехе, но тот и сам уже вставал на ноги. Без поддержки всё же не обошлось – его качнуло, но подставленные сзади руки упасть не дали.

– Как ты, живой? – чуть снизу заглянул в опущенное лицо Малыгина Андрей Сергеевич, – сам до машины дойдешь?

Леха кивнул. Его наконец начало бить мелкой дрожью. Холод, отходняк от полученных побоев и пережитого стресса сетью затягивал все тело. Двое ермаковских «молотобойцев» сопроводили его до заднего сиденья красновского мерседеса. И в теплом салоне, на подогреве кожаных сидений Леха отключился.

Он не увидел, что на переднем пассажирском сиденье расположилась Таня, нервно и пугливо кусавшая губы. В то же время она, быстрым движением перегнувшись, вытерла кровь и грязь с его лица своим носовым платком. Не видел Малыгин и того, что происходило на парковке.

– Вы чего до парня дое…лись!? – обычно очень сдержанный Краснов, гвоздил матом не хуже грузчика ликероводочного завода, – дерзкое новогоднее настроение?!

– Сергеич, он в западло Юрца, с локтя рубанул… – длинный Рома робко ответил за всех.

Удивительная картина разворачивалась на задней площадке «Универбыта». Плотная невысокая фигура главного вологодского боксёра, казалось, мозжила сознание четырех дерзких и агрессивных парней. Словно радиация, его слова и интонации сутулили их широкие спины, делали ниже ростом и заставляли опускать глаза в истоптанное снежное покрытие.

– Где рубанул?! – Краснов резко развернулся в сторону осмелившегося вякнуть, – в подъезде? С десятком быков? Или может он вертухаем работал и, Ермака, когда тот на сутках, дубьем отбуцкал а!? Он студент! Студент, сука, первокурсник!

Бойцы молчали. Даже скрипучий и жестокий Грека еле заметно жался, отступая в темноту. Краснов переводил десятипудовый чугунный взгляд с одного на другого, наконец, уткнув в перебитую переносицу, отхрипевшегося, Ермакова.

– Андрей Сергеевич, – севшим голосом пробормотал тот, – мы не хотели ничего такого, просто поговорить, а он…

– А он не зассал, да!? Ни стволов ваших, ни ксив мастерских!? – Краснов подтянул за ворот кожаной куртки пандуЕрмакова, – Юра, я этого пацана хотел в сборную области взять, на первенство страны готовить, а вы, уроды, на инвалидность его чуть не перевели! Вы бы такие смелые с фаридовскими были или у Макара таксистов отжали вокзальных! И Таньку Владимирову ты на хера в этот блуд втащил! Я же тебе говорил, кто её отец! Идиот! Он из вас всех фарш сделает и у себя на даче собакам скормит!

– Так это… Она ж в клубе… – растерянно оглянулся на своих Ермаков.

– Это она мне на пейджер скинула, что вы обеими ногами опять в жир залезли! Я только с Москвы в город заехал, хотел в баньке посидеть с братом, а тут…

Краснов устало, но уже без агрессивной экспрессии, махнул рукой.

– Короче, пацана этого не трогаете и забываете на хер. Ты, Греков, завтра игрушку свою у Вошкадера выкупишь, он тебе и сумму скажет. Это ваш штраф за то, что коллективной собственностью как своей распоряжаетесь. Хочешь, сам плати, хочешь, вон, на мажора повесь или на всех раскиньте… А сейчас ведра забирайте, телок подотрите и по ха‑вирам… Да, Таню я сам увезу. Всё.

Широкая морда «Мерседеса, вплыв на освещенную парковку из уличного сумрака, внесла в алкогольно‑клубную монотонность заметное оживление. Одно из отличий небольшого города – все знают принадлежность крутых машин. Поэтому красновский «мерс» срисовали сразу же. Легкий, почти видимый, шелест прокатился по кучкам курящих и тусующихся и, вполне осязаемо, юркнул в тоннель входной группы. Краснов не был частым гостем ночных клубов, предпочитая русскую баню, поэтому появление его автомобиля перед увеселительным заведением можно было назвать событием городского масштаба.

Малыгин, пришедший в себя, удивленно, изредка морщась от болезненных ощущений, осматривался в, бликующем кожей, салоне немецкого автомобиля. Девушку он не видел за широченной спинкой переднего сиденья и, лишь когда в салоне на секунду вспыхнул свет – Краснов, открыв дверцу, сел за руль – Леха понял, что в машине он не один.

– Как себя чувствуешь, боксёр? – грузно повернулся в его сторону Андрей Сергеевич, – ч то, где болит?

– Везде, – улыбнулся Малыгин, – но не смертельно…

– Это хорошо, – удовлетворенно хмыкнул Краснов, – сам понимаешь, в больничку не поедем… Ты где обитаешь?

– В общаге, на Горького…

– Сам из Ярославля, вроде бы? – под этот вопрос машина зарулила ко входу в клуб.

Да… На истфаке учусь… – превозмогая астеническое состояние, Леха чуть подался к передним сиденьям.

И замер. Тот самый – сандаловое – фруктовый запах, которым он бредил, сидя на стуле в вонючей кухонной подсобке «Джема», едва уловимой кистью прошелестел по обонянию.

– А здесь чего забыл? – Краснов кивнул через лобовое стекло на появившийся в зоне видимости клуб, – потанцевать?

– А он здесь в охране работает, – Таня, развернувшись, наконец показала себя Малыгину, – но только в непутевой какой‑то… Ни украсть, ни покараулить.

Она весело, явно скрывая испуг, посмотрела Лехе прямо в глаза. Смешинка её взгляда подействовала как обезболивающее – потерпевший просиял ответной улыбкой, но тут же схватился за ссадину от пистолетного ствола, пробороздившую шею.

– Ты с Травой, что ли, шагаешь? – несколько озадаченно спросил Краснов, – к огда успел‑то под него нырнуть?

– Нет, я первый день, – Леха не отрывал взгляда от спинки и подголовника, за которыми вновь скрылась Татьяна, – сосед по общаге попросил подменить кого‑то…

– Харлам? – скорее с утвердительной, нежели вопросительной интонацией произнес Краснов.

– Да, а вы откуда…

– Понятно… – протянул, чуть отпуская напор диалога, Андрей Сергеевич, – Харлам давно мог бы уже нормальные бабки зарабатывать, а всё билетики на входе проверяет… Чего ж ты его с пацанами не позвал, когда тебя Ермаков на рамс поволок?

– Не успел, да и я ж без претензий…

– Он не захотел, я просила уйти, а он уперся, – снова вмешалась девушка в мужской разговор.

– Третий раз за сегодня ты меня удивил, пацан… Вон, кстати, и Харли собственной персоной.

Краснов кивнул на лобовое стекло. По ступенькам, без верхней одежды спускался Харламов. Леха удивился – никакой озабоченности на лице товарища не было. Он был спокоен, некоторым образом даже доброжелателен. Лехин взгляд упал на приборную панель, и он увидел время на циферблате.

00.28. А выходил он подышать свежим воздухом в начале первого. То есть все эти, пожалуй, на сегодня самые драматичные, события в его жизни случились в отрезке минут пятнадцатидвадцати. Естественно, неведение Харламова было абсолютно объяснимо.

– Посидите, – коротко бросил Краснов и вышел из машины.

Пока Харламов почтительно здоровался с Андреем Сергеевичем, перекидываясь фразами обязательной программы приветствия, Леха засмотрелся на профиль Татьяны. Та, почувствовав его взгляд, обернулась.

– Я не знаю, зачем я это сделала.

– Что? – не понял Малыгин, начинавший терять нить мыслей, когда девушка обращалась к нему столь непосредственно.

– Зачем в раздевалке спрятала, зачем Андрею Сергеевичу на пейджер скинула, что Юра тебя избить хочет, зачем платок свой испачкала…, – рассмеявшись, уже на выдохе, она бросила бежевый комочек Малыгину на колени.

Леха автоматически поймал подачу, но ответить ничего не успел.

– Малыга, е!.. – резко распахнувший заднюю дверцу, Харламов осек, вылетевшую было, матерную тираду, при виде девушки и истерзанного состояния младшего товарища.

– Нормально всё, – пробурчал, вновь выбираясь на холод, Малыгин, – отогреться надо бы…

Видóк у него был ещё тот. Оторванный рукав олимпийки, пятна от растаявшего грязного снега на джинсах, ссадина в пол‑лица и распухшие губы с запекшейся кровью.

– Ты за каким хером поперся с ними!? – зашипел в ухо Харламов, стараясь, чтобы его не услышали находившиеся рядом посетители клуба, – меня не мог позвать?

– Не мог, – вписался Краснов и похлопал Малыгина по спине, – забирай его быстрее. Водки полтинник внутрь и сотку снаружи, а то простынет. Всё, пока, после Нового года увидимся…

Леха проводил взглядом тяжелую корму «Мерседеса», выбравшегося на проезжую часть и прощально моргнувшего стоп‑сигналами. Харламов тянул его в здание, пьяные зеваки бурно обсуждали визит авторитетного предпринимателя, где‑то вдалеке бахнул предновогодний фейерверк.

Харламов, наконец, сдернул Малыгина со стоп‑крана и тот, понуро пошагал по ступеням входа. И только поднявшись к дверям, он увидел, что в кулаке зажат кусок бежевой ткани. Платок Тани Владимировой.

Купание в снегу, многочисленные телесные повреждения и нервное истощение всё же подорвали лехино здоровье. Воспаление легких, как следствие самого насыщенного в жизни дня, почти на месяц выключило Малыгина из активной фазы существования. Утром следующего дня боль в груди, изначально списываемая на полученные удары, сплелась с тяжелым кашлем и перетекла в горячечное состояние. Уже к вечеру стало совсем нехорошо, и Харламов вызвал «скорую».

Врач «скорой помощи» быстро поставил диагноз. От госпитализации Малыгин отказался и, в связи с тем, что в праздничную неделю он остался в комнате один, соответственно заразить никого не мог, доктор прописал постельный режим и амбулаторное лечение. Всё это время по‑новогоднему полупьяный Бобиков, как он сам выражался «в предоргазменном состоянии», пытался поддержать, лежавшего пластом, Малыгина. Отпускал шутки из разряда «черного КВН», выдавал миниатюры и порывался привести сиделку. «Лет восемнадцати, с наличием вагинальной короны», – юморил Артемий. В связи с миновавшей угрозой, Леха хворал уже в своей комнате, а Бобиков, по просьбе Харламова, контролировал течение болезни. При этом принципиально маску не надевал, поясняя, что уже принял дезинфицирующее средство, и шутя, не к месту, о том, что «во рту всегда на два микроба больше, чем в жопе».

Кроме этого, слухи о драматичном спарринге и последующей разборке за «Джемом» распространились практически во всех молодежных кругах города. Фигура Малыгина начала обрастать романтическим ореолом, а трубадуры Бобикова усиливали скорость и эффект распространения внесением пазлов несуществующих подробностей. В частности, одной из былин было повествование о дуэли Ермакова и Малыгина на пистолетах. Имел место сказ об «одним махом троих побивахом». Сабельный бой в перекрестье прожекторов… Ну, а самой раскрученной версией событий был эпизод с появлением великого Артемия с автоматической винтовкой М‐16 под конец разборки. «Очередь над бритыми головами и боксёры разбежались…» – тараща глаза вещали в народе бобиковские тролли.

Все эти нелепицы, посмеиваясь, рассказывал Харламов, забегая проведать больного, в перерывах между тренировками и работой. Леха натянуто улыбался, борясь с искушением узнать что‑нибудь о Татьяне. Появляется ли она в клубе?.. Что с Ермаковым?.. Вместе ли они?.. И прочие вопросы рефлексирующего поклонника. Но молчал. Из последних новостей, уже близкой для Лехи бандитской темы, стало официальное назначение «смотрящим» по городу Макара, до этого имевшего статус и. о., и, соответственно, увеличившееся число присягнувших сторонников воровского хода. Что, в первую очередь, вылилось в резко скакнувший показатель ресторанных дебошей.

– Щеглы лет по семнадцать‑восемнадцать на прорыв идут, прикинь, – рассказывал Харламов во время одного из посещений, – прямо в толпу сбиваются, херню какую‑то орут про порядочных арестантов и ломятся сквозь охрану… Без оплаты, чисто по‑баклански. А нас трое на входе, кого смогли выкинули… Бульдог челюсть кому‑то сломал… Короче, веселого мало. Человек пять в зал прорвалось, изловили их потом…

– И что, в детскую комнату милиции сдали? – с мокрым кашлем перебил Леха.

– Да нет, вытащили на задний двор, ноги ментовскими палками отсушили, – мрачно ответил Харламов, – у них глаза стеклянные, верещат, мол, им смотряга разрешил с барыг получать. Типа, наш город и всё такое… Самое херовое, в этой толпе я пару малолеток из «Труда» опознал. По ходу, подсадили на блатную романтику…

– А раньше, как было? – Леха удивился смене настроения товарища.

– А раньше, в основном, из колоний воспитательных молодежь была… Или уже нормальные сидельцы, – хмыкнул Дмитрий, – им на дискотеки наплевать. Чифирят, на рынке пятаки сшибают, да шмар колхозных по притонам трепят. Тут какой‑то непонятный замес начинается. В «Севере» такая же была буча, в «Планете обезъян», на Пакле…

Харламов задумчиво покачал головой.

Леха молчал. Болезнь постепенно отпускала, очаг воспаления миновал за пару дней, сейчас оставалась лишь слабость, повышенная температура и мокрый отходняк в кашле. Да и до Нового года оставался один день.

– Домой‑то поедешь? – заполнил паузу Харламов.

– Нет, наверное, – пожал плечами Леха, – вчера батя звонил на вахту, я сказал, что пара хвостов есть, надо готовиться, на каникулы лучше в феврале сразу приеду…

– Ну, значит, вместе отметим, – Харламов, вставая, похлопал по плечу больного, – я часов в одиннадцать вечера приду, клуб всё равно на спецобслуживание закроют. Боссы с женами и детьми будут, без головняков всё пройдет. Вот первого января… Ну, лады, выздоравливай.

* * *

Новый год, первый вне домашнего периметра, прошел для Лехи довольно буднично. На 2 января назначили зачет по археологии, поэтому ослабленному организму необходимо было восстановится, чтобы, по типичному студенческому стандарту, выучить триста экзаменационных вопросов за ночь перед испытанием. Да и общага опустела. Все студенты из близлежащих городков разъехались по домам, а дальние иногородцы сбились в небольшие кучки по комнатам, не создавая бурных очагов винопития и разврата.

В комнату к Малыгину затесался Рома Кабанов, также исключивший поездку в родной Сыктывкар из‑за экзамена, дороговизны билетов и дальности расстояния. Он приволок с собой маленький черно‑белый телевизор и после череды дружеских похлопываний по его стенкам и манипуляций с антенной пятнадцатиметровая комната озарилась светом и звуком «Новогоднего огонька на ОРТ».

В общем, никаких глобальных потрясений первый Новый год вне домашних стен не принёс. Оттусовавшийся на закрытом мероприятии, Харламов присоединился к своим соседям ближе к часу ночи и безалкогольный праздник тихо закончился отбоем после двух часов ночи.

Тренироваться Малыгин смог начать только в начале февраля. Когда, нагостившись у родителей на каникулах, после без «троек» сданной сессии, вернулся на учебу. При этом, Краснов перевёл его в группу так называемых, «сборников». То есть спортсменов, официально входящих в состав сборной области. Как правило, туда попадали боксёры, занимавшие только первые места на местных турнирах, но для Лехи было сделано исключение. Однако пневмония настолько сильно подкосила силы Алексея, что даже молодой и здоровый организм с трудом вытягивал, в целом, не очень большую нагрузку. Рома Ушаков несколько досадливо поглядывал на неуспехи красновского протеже, но возражать права не имел. По причине отставания Малыгину давались, в основном, индивидуальные задания. Сильная сторона ярославского парня – нокаутирующий правый прямой, требовал филигранной обработки. К такой коронке необходима была идеальная техника подводки. Поэтому основной акцент при подготовке давался в работе «на лапах», а «физуху» Лёха тащил самостоятельно. При этом, впервые за свою спортивную карьеру, Малыгин начал бегать кроссы на местном стадионе «Динамо», как только первое весеннее солнце принялось чернить прошлогодний снег. В сочетании с персональным подходом со стороны тренерского штаба, беговые тренировки очень быстро позволили восстановить прежнюю физическую форму и вернули полноценные легкие. Работа над техникой сделала боксёрский прогресс очевидным. Новогодний лехин оппонент в «Труде» после исторической схватки за «Универбытом» не появлялся. Сначала Малыгин это относил к каким‑то санкциям Краснова, однако чуть позже прошёл слух, что Ермаков переехал в Питер. Якобы, отец его получил должность руководителя на одном из заводов Ленинградской области и перевёл сына на юрфак СанктПетербургского университета. Ходили ещё слухи о том, что Юре засветила перспектива удачной женитьбы… Малыгин, как только об этом заходила речь в раздевалке «Труда» либо на общажной кухне, старался ретироваться до того, как могло прозвучать имя удачной партии.

Пару раз на тренировку приходил двухметровый Ромыч, тот самый, который был в ночном клубе, но демонстративно не замечал Малыгина. Отработав разминку, вытаскивал кого‑нибудь из молодых в своей весовой категории на ринг и спарринговался.

Несколько раз тренировки сборников проводил Краснов. Выдав короткую разминку, он сразу же переходил к практической части, гоняя боксёров по круговым боям с отработкой различных оборонительно‑наступательных тактик. Однажды он подержал для Малыгина «лапы» и, по окончании, одобрительно покивал, дав несколько полезных рекомендаций.

Приближался май, время такое же традиционное, как и новогодняя линия, для различного рода соревнований. Кто‑то из бывших воспитанников «Труда», а ныне «авторитетный» предприниматель выделил федерации бокса немалые деньги для выездов за пределы Вологодской области. Поэтому приятные хлопоты руководства клуба по распределению воспитанников по сетке состязаний выразились в несколько суматошной череде бесед и рокировок. Первенство СевероЗапада в Пскове, Кубок страны в Подольске, турнир «Белые ночи» в Питере, матчевые встречи в Боровичах – это были лишь основные старты мая‑июня 1995 года. Тут требовалась шахматная стратегия, инсайдерская информация о составе соперников и понимание уровня подготовки собственных спортсменов.

– Малыгин, после тренировки зайди в тренерскую, – бросил Ушаков Алексею, когда тот, закончив разминку, отошёл к перекладинам «шведской стенки» бинтоваться перед тренировочными «пятнашками».

Полтора часа вариативных схваток по кругу, работа по снарядам и «заминка» на турнике как обычно отлились стаканами пота и несколькими кровоподтеками на плечах.

– Рома, звал? – Леха просунул голову в дверной проем. К демократичному Ушакову в тренерскую можно было заглядывать без стука.

– Да, заходи.

Леха присел на край, увешанного олимпийками и шортами, стула.

– В общем, в Питер поедешь, – заглянув в ворох бумаг на столе, выдал Ушаков, – на «Белые ночи». С тобой пара «мухачей» и на сопровождении Анатолий Васильевич, знаешь его? Мелких тренирует.

– Угу, – Леха машинально кивнул, – а остальные куда?

– Кто куда, – Ушаков оттолкнул от себя листы, – то ни копья денег, то глаза разбегаются. Вот завтра Шайбу завалят или посадят – опять без поездок на пару лет…

Очевидно, Шайба и был бизнесменом, выделившим деньги боксёрской федерации.

– Ну хоть так, – Леху вдохновила перспектива поездки, в Питере он ещё ни разу не был.

Настроение поднялось в таком позитивном ключе, что он, даже не удосужившись спросить, когда выезд, что за уровень турнира и кто в возможных соперниках, с балетной легкостью встал со стула.

– Куда поскакал? – сострунил тренер, – выезд через неделю, в четверг. Об организационном собрании я тебе сообщу, бумагу в институт напишем… Сергеич на тебя там рассчитывает… По уровню тебе ещё рано на Северо‑Западе или на кубке выступать, на матчевые встречи нет смысла разменивать. Тем более, там, в Питере, в твоей весовой, перворазрядники, в основном да пара КМСов, сомнительных… Мастера какого‑то «Динамо» хотело заявить, но это вряд ли, соревнования не те. Так что, все шансы привезти первое место у тебя есть.

Рома встал, давая понять, что напутствие окончено. Леха просиял улыбкой и, пожав сухую тренерскую ладонь, покинул кубическое помещение.

В общаге, как обычно в субботний вечер, после короткой учебной программы предвыходного дня царила атмосфера бразильского карнавала. Событийным эпицентром традиционно значилась общая кухня, где проходил бенефис Вани Еремеева.

Накануне, в пятницу вечером, рыжий фронтмен команды КВН, находясь в сильной стадии алкогольного опьянения, выйдя из второсортной питейной забегаловки, не справился с прохождением маршрута и повалился без сознания под сизые ели около здания областного правительства. На его беду или счастье (в мае спать на травке было всё же опасно – температура ночью опускалась до +5) бренное тело было подобрано милиционерами из подразделения «Голубой гром». Так в Вологде называли милицейские «Газики» – мобильные экипажи медицинского вытрезвителя, в чьи полномочия входил сбор обессилевших любителей алкоголя. Название произошло от, выкрашенного в голубой цвет, автомобильного кунга и рычащих неустранимыми неисправностями двигателей. Как правило, в день выдачи заработной платы на подшипниковом заводе или льнокомбинате этот транспорт дежурил в пределах рабочих районов. В усиленном составе.

Таким достаточно распространённым способом Иван оказался в уютных и гостеприимных стенах городского медицинского вытрезвителя, сиречь, «трезвяка». Помимо злоупотребления алкоголем, Еремеев грешил и принятием легких наркотиков. В частности, в этом же «шайтан‑кафе» он прикупил коробок марихуаны для безалкогольного времяпровождения выходных дней в компании преданных друзей. Однако, после сделки, не устояв перед гостеприимством Рафика (хозяина кафе и контрагента в наркообороте), нажрался.

Самое же необычное произошло утром в субботу. Пришедший в себя голенький, завёрнутый лишь в сырую простыню, Ваня с ужасом осознал, что лежит на панцирной сетке казённой кровати. В обществе храпящих терпигорцев. В милиции. Штаны же с заветным «корабликом» даже не в зрительном обзоре. Завернувшись в простыню, Иван, словно Юлий Цезарь, совершил решительный демарш из основного помещения в приемное. Там, позевывая, лениво растянулся за стойкой пузатый сержант. В открытой двери медицинского кабинета виднелся женский силуэт в белом халате.

– Первый пошёл, – гоготнул милиционер, – Зоя выйди на освидетельствование!

– В чем, собственно, дело? – Ваня закинул уголок простыни на плечо, – п о какому праву?

– Ещё один узник совести, – вздохнула за его спиной немолодая женщина – фельдшер, – давайте уже осмотримся и домой идите, интеллигенция херова…

После унизительной процедуры медицинского освидетельствования, легкого диспута о метафизическом месте каждого человека в жизни и выдачи квитанции «за предоставленные услуги медицинского вытрезвителя» ком одежды был возвращён законному владельцу.

– Квитанцию сразу оплотишь? – зевнул в очередной раз мент, – деньги‑то есть на кармане?

– Если ваши не подчистили, – дерзко буркнул Ваня, в холодном поту ощутив замотанный изолентой параллелепипед в маленьком кармане джинсов, – в куртке были…

В итоге, с горем пополам насобирав мятой наличности (её, к слову, оказалось ровно на оплату «услуг») Ваня спешно покинул узилище.

Каково же было его удивление, когда, свернув в ближайшую подворотню, он, трясущимися руками выволочив коробок, обнаружил, что кейс с наркотиком неряшливо и наспех перемотан, а содержимое уменьшилось ровно наполовину. И всё стало на свои места. Ментовка повернулась человеческим лицом. Бойцы «Голубого грома» не сдали студента.

Подрезали часть денег, но оставили четко на оплату вытрезвителя. Отсыпали половинку «кораблика» на свои нужды. Гуманно и по‑человечески.

Однако, опохмелившийся и прогулявший субботние пары, Еремеев по этому поводу очень сильно возмущался в компании собутыльников на общей кухне. «Сатрапы, подонки и жопошники», – клял он ментов, забывая при этом, что, в случае официального досмотра, мог бы вернуться в родные стены года через три.

Леха, попавший на кухню с пачкой пельменей, заинтересованно вслушался в дебаты. Обсуждение милицейского произвола уже давно закончилось, в воздухе витал сладковатый дымок марихуаны. Начинался этап азартных игр. Никаких карт или настольных развлечений. Счастливый Ваня, пройдя краем по уголовному делу о хранении наркотиков, странным способом решил ещё раз испытать свою судьбу. Будучи третьекурсником и, находясь в обществе младших товарищей, он предлагал пари. Довольно странное. От этого его оппоненты терялись в поисках подвоха и не соглашались. Кавээновский апостол, в свою очередь, давил и провоцировал. Он предлагал поспорить на бутылку водки. Предметом спора была она же, как и условиями. Ваня уверял, что готов на спор выпить, без закуски, пузырь за два‑три стакана и не вырубиться. Проигравший отдаёт приз – бутылку водки. В страстных перекрестных речах так много было «бутылкаводки», что Леха запутался. Но решил всё же остаться. Во‑первых, обкуренная творческая интеллигенция могла сожрать его пельмени на стадии готовки, во‐вторых, было интересно узнать, чем всё это закончится.

Наконец, один из участников протянул ладонь для заключения пари, а его сосед пошёл в комнату за краеугольным камнем спорного вопроса. Еремеев же, добив «пяточку», сполоснул горло мутной водой из‑под крана.

– Щенки! Фигляры! – точечные зрачки будущего филолога обежали окружившие его физиономии, – канальи! Стакан мне!

Интонации отдавали грибоедовским «Карету мне! Карету!».

Хлоп! Первые двести грамм прошли по луженому пищеводу. Компания одобрительно загудела. Ваня уверенно, но с элементами плавной хореографии, пристроил ягодицы на подоконник. Следующая доза была чуть меньше, граммов 150. Но уже более чувствительная.

Леха, будучи выше всех на голову, четко увидел признаки нокдауна и открыл счёт.

Однако, Иван как истинный алкобоксёр, удержался на ногах, отстоял до мысленных «девяти» и протяжно выдохнул.

Какие‑то средневековые выражения лиц сделались у сгрудившихся на кухне зрителей. Словно парижане вылезли на Грев‑скую площадь понаблюдать, как четвертуют очередного преступника. Третьим стаканом ему должны были отрубить голову.

– Вань, – Леха решил немного облегчить задачу лучшему ученику Артемия Бобикова, – может, пельмешкой закусишь? Скоро подойдут…

– Это лишнее, – булькнул в ответ растопыренной жменей Еремеев, – н о спасибо за поддержку, друг.

Остатки сорокаградусной жидкости перетекли в треснутый стакан. Чуть более половины.

– Вот и здесь недолив, – заплетающимся языком констатировал спорщик, – эту страну погубит коррупция!

Третья доза пошла совсем сложно. Через тернии. Но школу Бобикова Иван не опозорил. С видимым усилием, сопровождая процесс каким‑то унитазным вслипом, солдат алкогольного фронта сглотал последнюю дозу спиртного.

Придав лицу выражение римской статуи, он заполнил создавшуюся паузу неопределённым жестом руки. Который, очевидно, нужно было понимать, как «приз в студию».

Леха, еле сдерживая смех, скомандовал:

– Где заслуженная награда? Несите уже, Ваня отметить победу хочет!

Двое проигравших, о чем‑то бурча меж собой, отправились в сторону своей комнаты, ещё двое откровенно пялились на Ваню, ожидая логической развязки.

– Я пописать в туалет схожу и вернусь, – Еремеев каким‑то непостижимым образом стек с подоконника, – здесь ждите, плебеи…

Понимая, что сейчас может произойти и, в душе поддерживая бойцовский дух товарища, пусть и в таком неспортивном мероприятии, Леха, прихватив кастрюлю, пошёл вслед за ним.

Туалет находился в самом конце коридора. Победитель брёл туда с неумолимостью подбитого Б‐29 , цепляя стены и меняя режим захода на посадку. К этому времени в воздухе уже витало ощущение праздника, и продольная коридорная тропа была весьма оживлённой. Но Ваня никого не видел, кроме покосившейся двери общественного туалета. Это его и сгубило. Малыгин, притормозив в дверях своей комнаты, увидел, как достигший заветной цели водочный гедонист, толкнув загаженные врата, плашмя повалился в темноту заблёванного сортира.

– Ушёл непобежденным, – вслух самому себе сказал Леха и в отличном расположении духа отправился в свою комнату для уничтожения «Богатырских».

К апрелю Алексей уже переехал в комнату к Харламову. Делалось это в условиях общежития достаточно несложно, какие‑либо бюрократические процедуры отсутствовали. Бобиков, клятвенно заверивший профильного декана в собственном исправлении, вернулся на этаж ниже, поближе к музпедагогиням. Харламов, будучи вызван к руководству учебного заведения, положительные результаты полугодовой превенции подтвердил. Честно говоря, перегруженный учебой, работой и тренировками, взрослый мужик устал от шебутного соседа. Дмитрий жил в четком режиме и понимании того, что нужно от жизни, поэтому творческое раздолбайство Бобикова его раздражало. Зарабатываемых в ночном клубе денег ему бы хватило и на съемную квартиру, но, появившийся в его жизни друг – Леха Малыгин, такой возможности не имел. Выселив Бобикова, Дмитрий убил трёх зайцев – заимел соседа с общими интересами, сэкономил и смог нормально соблюдать спортивный режим. Эта пара месяцев и сыграла важную роль в его борцовской карьере.

Травников договорился об участии Харламова в кубке губернатора Нижегородской области. Уехавший на три дня, пограничник вернулся с переломом лучевой кости левой руки и кубком в своей весовой категории. Что позволило обменять квалификационную книжку спортсмена на удостоверение мастера спорта. Таких успехов вологодские самбисты давно не достигали и Травников организовал телевизионную съемку тренировки чемпиона. В закадровом тексте спортивной передачи областного телевидения, впервые для многих, в том числе и для Малыгина, стала откровением информация о том, что Дмитрий Харламов участник локального военного конфликта в Таджикистане, награждённый медалью «За отвагу».

Тут, готовивший себя к изучению военной истории России, Малыгин насел на очевидца исторических событий всерьёз. Вопросов было много. Как, где и за что получил государственную награду сосед по комнате? Где служил и почему до сих пор не рассказал? И, наконец, можно ли вживую посмотреть на награду?

Харламов был немногословен. Сделав исключение для друга, он коротко рассказал, что служил в Московском погранотряде. Никакого отношения к столице это воинское соединение не имело. Называлось по месту дислокации – посёлок Московский в суверенном Таджикистане. Прошедшая в 1993 году информация в газетах о бое на 12‐й заставе Московского погранотряда более‑менее была известна Малыгину, но о том, что было ещё сражение за освобождение этого пограничного пункта, широкая аудитория не знала. А сержант второго года службы Харламов как раз и был в составе десантно‑штурмовой маневренной группы, отбивавшей заставу у афганских боевиков.

Наверное, этим изложением бывший пограничник и ограничился бы, но Леха настолько искренне допытывал даже мелкие детали, что Харламов чуть расширил рамки официальной версии.

Призвали его весной 1991 года и со сборного пункта отправили сначала в учебку, где на занятиях по физической подготовке его отличную форму заметил один из офицеров‑«покупателей», занимающийся подбором кадров в десантноштурмовые группы и взвода повышенной боеспособности Московского погранотряда. Изначально Харламов посчитал, что служить будет в Москве, возможно, в спортроте. К тому же новобранцам никакой информации не доводилось, а, загруженные с общего сборника, срочники автобусом поехали в сторону столицы. Однако, не доехав до главного города родины, десяток бойцов, в их числе и Харламов, были высажены в аэропорту Чкаловский. Оттуда со сказочной скоростью перемещены в Душанбе.

Июльским утром, прослужив чуть больше года, поднятый по тревоге в составе ДШМГ , Харламов на «вертушке» выдвинулся к, окружённой исламистами, заставе. Дальнейшее Дмитрий изложил очень коротко: «Ни хера веселого не было».

– Ну, а медаль‑то за что? – не выдержал наступившей паузы Леха, – не за красивые же глаза?

Харламов, сделав ещё пару глотков горячего чая, хмуро улыбнулся:

– За них… Я же снайпером был. «Духа» с пятисот метров положил, связной их оказался. Без оружия, но с какими‑то картами. Разведка артиллеристам их передала, те и сработали так, что больше у нас «двухсотых» не было…

– Круто… – Леха с уважением и по‑новому взглянул на товарища, – а в институте знают? Это ж реально… подвиг.

– Связному лет пятнадцать‑четырнадцать было, – тяжело обронил Харламов, – подвиг, мать его… Ладно, проехали… Достаточно романтики на сегодня. Спать пора. Медаль у мамы где‑то.

Этот сложный разговор запомнился Лехе надолго. Он не мог понять, почему изначально растормошенный его, возможно наивными, вопросами Харламов рассказывал о службе хоть и коротко, но с юморком, а потом резко замкнулся. Упоминание о точном выстреле выглядело органичным событием военной хронологии, её логичной частью. Внезапная заморозка друга на эту тему выглядела странной. Ответ на этот вопрос Малыгину предстояло ещё узнать. На личном опыте.

В клуб, на охрану общественного порядка, Малыгин несколько раз просился, но Харламов его не брал. Может быть, в силу лехиного умения встревать в ненужные ситуации. Может, просто считал, что восемнадцатилетнему парню рано ещё находиться в столь богомерзком заведении. Основную лепту в обеспечение продуктами вносил старшекурсник, поэтому нужды в правильном и полноценном питании Леха не испытывал. С учётом щедрых финансово‑продуктовых вливаний в общий котёл Харламовым, Малыгину даже удалось немного подкопить, высылаемых из дома, денег. И, как оказалось, удачно. В ближайшую пару дней начислялась повышенная стипендия, которую Леха получал как отличник, поэтому в северную столицу можно было ехать с минимальным комфортом.

Ко всему прочему, сам образ жизни у Харламова претерпел некоторые изменения. Он значительно снизил объём тренировок после получения мастерского звания. Не забросил, нет, просто некоторым образом пропала желаемая цель. «Международник», в силу возраста, уровня подготовки и жизненной загруженности ему не светил, поэтому стремиться вроде как было не к чему. Травников предлагал ему взять в ДЮСШ группу начинающих, но Дмитрий отказался. Последнее время он вообще перестал уделять должное внимание и учебе – известность и популярность после телепередачи позволяли ему сдавать зачеты и экзамены харизмой и обаянием. Нередки стали его отсутствия по ночам, причём не возвращался он и после смен в «ночнике». Доползали слухи, что оставался Харламов ночевать в самом клубе, в комнате отдыха. Самое удивительное, что вишневая «восьмерка» управляющей клубом также оставалась на заднем дворе до обеда следующего дня. В общем, по всем признакам служебный роман начальника охраны и управляющей находился в самом разгаре.

Поэтому торопливо собирающийся Димон вполуха слушал рассказ Лехи о битве «добра со злом – бобра с ослом» – о противостоянии Еремеева и «Столичной». Пришёл он через десять минут, как Леха закончил ужинать, и, развесив на батарее влажное кимоно, одевался в цивильное.

Последнее время Харламов был рассеянно‑раздражителен. Невнимательность, очевидно, объяснялась тем, что голова самбиста была постоянна занята какими‑то своими мыслями, а раздражительности добавляли проблемы по работе. Начавшаяся после нового года экспансия макаровской группировки заметно ширилась, добавляя проблем не только охране питейных заведений, но и претендуя на исконно чужие «точки». Макара пару раз вызывали на «стрелку».

Сначала Фарид со своими земляками, потом Травников. Приглашение первого «смотрящий» проигнорировал, мотивировав: «ментовские звери без общения». С Травниковым встреча получилась спокойная, но абсолютно неконкретная. Общались лидеры в кафе «Зелёный Луг», куда с городского рынка перебрался «смотряга». Молодежь с обеих сторон, прихваченная для статусности мероприятия, скучала за соседними столами. Дальний круг маячил на улице, около машин. Одним из присутствовавших был Харламов, в чьи обязанности входил контроль входа. Как раз с его слов и узнал Малыгин о переговорных процессах в подлёдном мире областной столицы.

В этот же вечер, когда сосед вернулся в общагу, Леха первый раз в жизни взял в руки оружие. Харламов случайно, на секунду, снимая куртку, обнажил коричневую рукоятку, но, с порога ощутивший его напряг, Леха не пропустил этой детали.

– Газовый? – как можно равнодушнее спросил он, отворачиваясь к раскрытому учебнику.

– Игрушечный, – отшутился Дмитрий.

Минуты две Леха слушал, как за спиной расшнуровывает кроссовки товарищ, и не выдержал:

– Не, ну, правда, настоящий? – чуть по‑детски повернулся он с вопросом к Харламову.

Тот, задвинув щеколду на двери, уверенно и споро достав из‑за пояса джинсов пистолет, единым движением вытряхнул обойму и щелкнул затвором:

– ПМ, аккуратно, не урони…

Приняв в руки восьмисотграммовый кусок железа, Леха словно дотронулся до той стороны жизни своего друга, от которой его так старательно оберегали. Пятнышко страха в прикосновении к механизму летальности постепенно заливалось тягучей адреналиновой жижей причастности. Раньше, на уроках начальной военной подготовки, ему приходилось держать в руках выхолощенные автоматы, но в тех оружейных макетах не было смертоносной тяжести, словно через дыру в затворной раме вышла вся начальность предназначения.

– Зачем тебе? – Леха, повертев пистолет, протянул обратно.

– На стрелке был, с Травой, – приняв оружие, Харламов засунул его поглубже в спортивную сумку, – кто знает этих дебилов макаровских… А у нас из всех только я, да Трава в армии служили. Остальные студенты, спортсмены да уклонисты…

– Может, я чем помочь смогу, – Леху задело «студентыспортсмены‑уклонисты», он попадал в любую категорию, – или трусоват, по твоему мнению?

– Во, грибы надул, – улыбнулся Харламов, – не стоит тебе в эти дела впутываться. Ни денег, ни пользы… Скоро ресторан новый открывается, пафосный. Подкрышные у Сани коммерсы запускают, там нужны охранники будут, спокойные, интеллигентные и начитанные. Как раз, как ты, вот там и пригодишься.

– А когда? – Лехе действительно уже хотелось какого‑то разнообразия.

Тренировки частично гасили резко растущий гормональный фон, но сдержать окончательно его не могли. А пафосный ресторан ассоциировался с классической музыкой, красивыми женщинами и хорошей зарплатой. Которую можно было потратить на красивых женщин в пафосном ресторане.

– В сентябре, примерно. Как раз дома отдохнёшь, будку наешь и на ворота…

Харламов засмеялся, немного оттаивая от состоявшейся встречи.

– Чем закончилось‑то? – Малыгин вернул друга в события дня.

– Да ничем особо, – Дмитрий присел за стол и воткнул кипятильник в банку с водой, – Макар интригу заплетает против Фарида, мол, тот с мусорами хочет город под «чёрных» загнать. Типа, проплатился с азеровских денег, а нам с тобой, Саня, вместе держаться надо… Остальные пена и перхоть.

– А Травников что?

– А Травников вчера с Красновым тёр, так ему Макар похожее тележил. Примерно то же самое, только пеной и перхотью Травников был, – Харламов опустил сдвоенный пакетик чая в кружку с кипятком, – Сане блатные темы на хрен не нужны, в депутаты через пару лет собирается. Он по‑хорошему попросил Макара не беспределить, а по своим кормушкам ползать. На зоны Саня гуманитарку закидывает, хотя ему это и не надо, но такова социальная нагрузка. Так говорит, спокойнее.

– Ничего себе спокойнее, – Леха вспомнил рассказ Харламова о драке на 8 марта, – помнишь, ты рассказывал, как откинувшиеся Бульдога ножом пырнули?

– Вот и было нормально, пока предыдущий «смотряга», Бульбаш, не сел, – Харламов пригубил чая, – а как Макара короновали, так как с цепи все сорвались. То лабаз какойнибудь сожгут, то кабак расхерачят, то таксистов кидают…

И везде Макарушка руками разводит, мол, не при делах. Не, так долго продолжаться не может…

В тот раз беседа сошла на нет и растворилась в частоте эпизодов ночной жизни Димы Хараламова. Пьяные уголовники всё чаще устраивали дебоши в «Джеме», а на их усмирение усилий тратилось всё больше. К тому же из‑за перманентного мордобоя в стенах ночного клуба и периодических грабежей за его периметром, ощутимо снижался поток посетителей, по крайней мере, публики, способной потратить за ночь месячную зарплату инженера оптико‑механического завода. Хозяева всё чаще поднимали вопрос о сворачивании или продаже «геморройного» бизнеса.

Разгул макаровских последователей Леха и сам уже наблюдал, можно сказать, воочию. В один из дней, возвращаясь из института, он увидел около общаги потрепанную «шестерку» на модных дисках‑«арбузах». Положив увесистые кисти на руль, в салоне скучал Буча. Другой знакомец, самый старший из троицы, встретившей Малыгина первого сентября, что‑то втирал двум молодым пацанам, по виду «первакам». За спиной «старшака», подергиваясь, покачивались в разные стороны ещё двое. Их лиц Леха не видел, так как обходил тусовку с тыла. Зато отчетливо услышал звук оплеухи, взойдя на крыльцо общежития. Обернувшись, он зафиксировал, как один из первокурсников испуганно держится за щеку, а второй, с неподдельным ужасом, шарит по карманам куртки. Малыгин остановился. Мучительная пауза, заполнившая грудную клетку перед учащенным боем сердца, ничего хорошего не сулила. Пойти вписаться за молодняк? Гарантированная драка с непонятным исходом. Использовать парадигму Бобикова – «Лучше пять минут трусом, чем всю жизнь калекой»? Тоже вариант мутный. Как потом проглотить комочек ссыкливости, который надолго останется в горле. Ситуация разрешилась интеллигентским компромиссом. Пока Леха боролся с внутренними противоречиями, блатные, сдернув с жертв какие‑то деньги, споро загрузились в автомобиль. Со стороны, конечно, выглядело благородно. Тормознувший на крыльце, боксёр спугнул уличных рэкетиров и те поспешно ретировались. Вот только деньги с деревенских студентов они сняли и, в общем‑то, плевать хотели на застывшего у дверей общаги прохожего.

«Шоха», пробуксовав, сорвалась с места и борзо влилась в поток машин на улице Горького. Потерпевшие понуро побрели в сторону учебных корпусов. Леха, в душе кляня свою трусость, зашёл в общагу.

– Когда уезжаете? – после краткого сообщения о предстоящем выезде, спросил Харламов.

– Через неделю примерно, – Леха пожал плечами, – после собрания точно всё скажут…

– Аккуратнее там, – улыбнувшись явно чему‑то своему, сказал товарищ.

– Как получится, – Малыгин смиренно приподнял брови, – б ез нокаутов в этот раз буду стараться.

– А‑а, давай лучше с нокаутами, – Харламов зримо вернулся в разговор с другом, – только нежно и ласково. Чтоб никто не обижался!

– На лето какие планы? – осмотрев чуть мятую рубашку, перевёл взгляд на Леху Харламов, – домой, на юга, к бабушке в деревню?

– Не решил ещё… Обычно к родне в Переславль. Ну и пару раз в Сочи ездили…

Леха и в самом деле забыл уже ту, свою детскую жизнь, с родителями и школьными каникулами.

– Саня базу отдыха на Белом озере отжал у кого‑то год назад, – пробубнив сквозь одеваемый через голову свитер, сообщил Дмитрий, – там вахтовым методом охрана нужна.

В целом, тема спокойная, публика приличная. Всякие депутаты и шишки из Москвы. Охрана нужна, чтоб кресты местные не лезли, да и для понтов больше. Иногда пошестерить нужно, мангал разжечь или до посёлка за бухлом сгонять. Сколько не привозят, никогда не хватает. Один раз даже на вертолете в Череповец за коньяком летали. В сельмаге‑то нет ни хера. Но зарплата достойная, заодно и свежим воздухом надышаться можно. Заявить тебя?

– Не знаю, не думал… А когда?

– После майских ответ надо дать, – Харлам принялся шнуровать ботинки, – можно месяц отработать, можно все лето. Как бабки нужны, так и работай…

– Давай я родакам позвоню и после выходных определюсь.

Лехе идея заработать, в целом, понравилась. Последние пару лет он на школьных каникулах подрабатывал на овощебазе и на ликеро‑водочном заводе. В основном разнорабочим, но плеер и модные брюки‑слаксы смог купить на собственные средства. Правда, хотелось и домой смотаться. Но, наверное, можно и совместить.

– Тогда уж после Питера, – уже в дверях обернулся друг, – может первое место возьмёшь, как КМСа тебя подороже продам, рабыня Изаура!

И хохотнул, прихлопнув расшатанную створку.

* * *

«Бандитский Петербург» встретил где‑то на перегоне после Тихвина. Изделие железнодорожной промышленности со столетней историей – плацкартный вагон – тягуче волок в своём тулове разномастную человеческую массу. Ехать‑то было не очень долго – ночь всего, но Леха, несмотря на предвкушение первого в жизни визита в северную столицу, чувствовал себя некомфортно. В Питер было направлено четверо, вместе с тренером младшей группы Анатолием Васильевичем Шведовым, купе всецело принадлежало команде. Но располагалось оно около выхода, створки которого в течение всей поездки хлопали увесисто и зло, а за стенкой, в туалете, под утро, кто‑то долго и надсадно справлял нужду. В довершение, засранец, уйдя в свой вагон, оставил открытыми настежь межвагонные двери. И ночь наполнилась грохотом железных колесных пар.

Утром, встав раньше всех, Леха умылся и, прихватив бутерброд с колбасой, вышел в тамбур. До Питера было часа четыре, пассажиры, в большинстве своём спали и Малыгин, раздумывая над предложением Харламова, уткнулся в мутное стекло прокуренного законырка.

Шум хлопнувшей двери и секундный впрыск железнодорожного шума отвлёк его от размышлений.

Леха повернулся и наткнулся взглядом на молодого мужчину, лет тридцати. Невысокий, но плотный, с характерными залысинами на бритом черепе и, торчащей из‑под широкого свитерного ворота, татуировкой на ключице.

– Часик в радость… – интонация и сиплый голос сразу же выдали выпускника тюремных университетов.

– Физкульт‑привет, – к ивнул Малыгин.

Это приветствие он нередко слышал от Харламова, когда тому нужно было обозначить границу в беседе с блатными.

– Куда лыжи мылишь, пацанчик? – собеседника не смутил ответ спортсмена, – В Питер, на учебу в институт?

– Типа того, – Леху всё ж встревожила неожиданная встреча и постоянно зыркающий в стекла дверей попутчик.

– Сам откуда? – тот достал пачку «LM» и, размяв сигарету, сунул в узкую щель рта.

– Из Вологды…

– «Конвой из Вологды не до чечеточки…», – мурлыкнул курильщик и щёлкнул зажигалкой. Фаланги пальцев были густо усыпаны синими перстнями. – Типа, спортсмен?

В голосе звякнуло угрозой. Но Леха не боялся: та школа жизни, ускоренными курсами, которую вбивал в него Харламов, давала знать о её успешном прохождении.

– А что?

– Раз люди спрашивают, то отвечать надо… – зловещий прищур скользил по лицу и торсу молодого парня.

– Ну есть немного…

– Вот… – струя сигаретного дыма, угодив в центр майки, расклубилась по тамбуру, – значит, жизни не знаешь, на общее не уделяешь, о порядочных арестантах не думаешь… Так?

– Давай, по сути, – Леха слегка развернулся левым боком, ожидая атаки, но мозг, в это же время, удачливо подкидывал, нужные слова и готовые фразы, – в чем предъява?

– Ни хера себе, – агрессор чуть скинул обороты, – где слов‑то таких нахватался, студент?

– А ты для кого интересуешься? – Леха перестал сутулиться и вытянулся во весь рост, оказавшись на голову выше своего визави, – себя не обозначил, какие‑то качели левые погнал… Что за канитель?

Он сам не ожидал от себя такой декламации, но уверенно высказанный текст заметно охладил эмоции оппонента.

– Я Леха, Малыга погоняло, двигаюсь с людьми правильными, конкретно, сейчас «грев» везём пацанам на зону, а ты кто? – чувствуя, как сдувается под натиском противник, блефанул Алексей, – ещё вопросы?

– Что ты сразу‑то не сказал, бродяга… Меня Рафа зовут, с Волховстроя я… – он заулыбался, сверкнув золотой фиксой, – п рогона не было, что «общее» по чугунке пойдёт…

– Так это мы по личному везём, двум босякам, – Леха уже был на кураже, удивляясь количеству блатных слов, всплывших в загашнике памяти, – я, батю его сопровождаю, да братьев малолетних, на длительную свиданку… Вон, около туалета купе.

– Дело правильное, – Рафа уважительно коснулся лехиного бицепса, – сам‑то тянул?

– Бог миловал, – Леха понимал, что скоро его скромные запасы познаний закончатся и начал финишировать, – Макар, смотряга наш, говорит, успею ещё. Поэтому пока только таксистов бреем…

– Слыхали, – Рафа утопил окурок в консервной банкепепельнице, – Макар арестант авторитетный, стремящийся… Лады, я дальше почапаю, может найду лоха какого‑нибудь. Да и Волховстрой скоро…

Сопроводив Леху до купе, Рафа почтительно кивнул просыпающемуся «бате» – заслуженному педагогу Шведову и, обняв Леху – единомышленника, хищно двинулся дальше.

А Малыгин понял ещё одну истину – разрулить можно и без драки.

урнир «Белые ночи» проходил в спортивном комплексе производственного объединения «Светлана». Трехуровневая спортплощадка вмещала в себя бассейн, зал бокса и ещё несколько помещений, сохранивших физкультурное предназначение, а не скинутых в аренду под склады и офисы. Сами состязания не были такими статусными, как кубок СанктПетербурга, но служили ступенькой для желающих шагнуть к заветным мастерским «корочкам» или разминочной площадкой для опытных боксёров перед более серьезными стартами.

Как и во всех предыдущих соревнованиях, лехин выход выпадал на вторую половину дня, традиционную для выступления «полутяжей» и «тяжей». Однако суматоха, лёгшая на его плечи в рамках помощи Василичу, не позволяла полностью сконцентрироваться на подготовке. В то же время суета, связанная с выводом двух вологодских «мухачей» – пятнадцатилетних пацанов, неожиданно заводила и вкидывала в кровь витамин взрослости. Ответственность за других странным образом активировала до сего дня не известные ему командно‑лидерские качества. Он подсказывал по тактике, рычал за ошибки, аргументированно объяснял психологические нюансы. В общем, педагогический дар, наконец, начал проявляться. И у самого Лехи в этом случае права на ошибку не было. Он, зная, что на его бой будут смотреть невольные воспитанники, проигрывать не должен. И что самое странное – его не интересовали соперники, за весь период сопровождения своей команды он ни разу не подошёл к стенду с графиком выступлений. Как‑то сам для себя решил, что надо выходить, драться, выигрывать.

Так и случилось. Первый же бой Малыгин закончил досрочно. Рефери принял решение остановить схватку в третьем раунде, когда соперник, крепыш из Пскова, уйдя в глухую оборону, получил с десяток тяжелых ударов в голову и корпус. Парень, после объявления Лехи победителем, сошёл с ринга и повалился на скамейку.

Вообще на соревнованиях народу было много. И всё было схоже с новогодним турниром в Вологде. Вот только бывшие воспитанники, сиречь, нынешние бандиты, не высиживали на трибунах в общей массе, а кучковались на балконе, изолированном от основной публики. И заполнялся он лишь к вечеру, да и то с постоянной сменой персонажей. Очевидно, у питерских «героев нашего времени» не было такого количества свободного времени, как у их вологодских коллег по цеху.

На второй день вылетел один из «мальков» в четвертьфинальном поединке. Проиграл он питерскому боксёру, заметно уступив в габаритах и напропускав ударов по всем этажам.

Подросток чуть не расплакался от столь очевидной разницы в мастерстве и Леха пошёл с ним в раздевалку. К полуфинальным боям из провинциальных боксёрских клубов удержались лишь двое вологжан и один спортсмен из Карелии, все остальные перспективы маячили лишь у питерских боксёров. Подбадривая пацана стандартами фраз и склонившись на уровень его уха, Малыгин не заметил, как въехал плечом во внезапно распахнувшуюся дверь одной из раздевалок.

– Куда прешь!?

Знакомые интонации в голосе, хрипотца и разбитная тональность заставили Леху обернуться, выпустив плечи младшего из‑под своей руки. Из раздевалки вышел Юра Ермаков. Как всегда в фирменной майке «Адидас», с «гриннхиловской» капой, зажатой в наглой ухмылке.

– Дороги не ви…дишь? – от неожиданной встречи осекся даже он.

– Не вижу! – Леха зло отвернулся и пошёл вслед за пареньком, спиной ощущая ненавидящий взгляд земляка.

Столкновение в коридоре породило хаос мыслей. От ожидания очередной разборки, ибо на питерской земле запрет Краснова мог не действовать до возможной ошибки при идентификации давнего соперника. Но это, конечно же, было навряд ли. Слишком очевидно было взаимное узнавание старых врагов и перехлест взглядов в секундном развороте.

Да и чуть позже Василич, на вопрос о возможном участии вологодских боксёров за другой клуб, ответил, что «Юрка Ермаков учится здесь и вроде за “Динамо” заявлен…».

– Но он отожрался за последнее время, в «тяжи» перешёл, – Василич взялся за лапы, – давай, Витёк, контрольный проходим по сериям…

Леха оставил тренера с подопечным разминаться перед предстоящим боем, а сам, наконец, соизволил пройтись к стенду с документацией соревнований. Так и есть, в тяжелой категории, очень малочисленной в любительском боксе, стояло лишь четыре фамилии с инициалами. Одна до боли знакомая. Ермаков Ю. С. 87, 5 кг, МС, спортивное общество «Динамо». Однако повода для беспокойства не было. Сам Малыгин находился в оптимальном для себя полутяжелом весе, с учетом хорошей «просушки», на взвешивании показал 79,8 килограмм. То есть повторной встречи с антагонистом не предвиделось. А пережить сосуществование в одном спорткомплексе, в течение пары дней, в принципе, возможно.

Вторую схватку Леха также выиграл, несмотря на то, что соперник оказался кандидатом в мастера спорта. Используя разницу в росте, боксёр из Вологды технично «обстучал» противника, не причинив тому значительного урона, но и не потратив лишних сил. Красивая победа по очкам и заслуженный выход в финал. К этому времени, оставшийся в строю второй малóй, проиграв полуфинал, попадал лишь на бой за третье место, поэтому вся немногочисленная вологодская сборная готовилась истово болеть за своего «полутяжа».

Как шагал по турниру Ермаков, Леха не знал, так как после своего выступления инициативно собирался на выход и на заключительные бои не оставался. Может быть, подспудно не хотел видеть давнего недруга, а может, внутренне напрягался от ожидания повторения прошлогоднего сценария. Кто знает, с какими теперь «быками» водит дружбу Юра Ермаков?

Жили они недалеко, в общежитии Лесотехнической академии на улице Новороссийской, но все же полчаса неспешным ходом тратить на дорогу приходилось. Мелкие рвались на Невский и Дворцовую, да и Леха был бы не против, но опытный Василич пообещал на обзорную экскурсию оставить целый день перед отъездом на родину. К тому же он сам, в прошлом выпускник института физической культуры имени Лесгафта, хотел пройтись по местам «боевой» юности. Таким образом, спортсмены копили кардио‑ресурс на заключительные бои и прогулку по городу.

Общага «лесопилки», – так в народе именовали Лесотехническую Академию имени С. М. Кирова, отличалась от вологодских студенческих хостелов лишь размерами и количеством потребляемого алкоголя на душу проживающего. Если в лехином общежитии студенты пили много, а Малыгин и Харламов были исключениями, подтверждающими правило, то в «лесухе» – ещё одно наименование ВУЗа – пили неприлично много. Приезжих спортсменов поселили в специально отведённые «гостевые» номера, на первом этаже и максимально ближе к вахте, чтобы вакханалия верхних ярусов не причиняла «коммерческим» постояльцам (вологодская федерация за койко‑место платила посуточно) глобальных неудобств. Однако всё равно пара проведённых ночей несколько шокировала гостей северной столицы.

Привыкший ко всему, Малыгин буднично наваливал на голову подушку и мгновенно засыпал. Василич же долго кряхтел, а молодняк вообще не спал по полночи. То оба «мухача» часами наблюдали за дискотекой в окнах соседнего корпуса, где в проеме рамы выплясывали голые девки, то поочередно, под предлогом посещения уборной, бегали в коридор, прикоснуться к настоящей студенческой жизни. Ловили пьяную похабень разговоров общих кухонь, вслушивались в охи‑вздохи за дверьми, а пару раз в туалете попадали в остаточные облачности выкуренных «косяков».

Леха, оторвавшись от своих, первым подошёл к желтеющему за автобусной остановкой корпусу общежития. Бросив сумку, присел на кривобокую скамейку, в ожидании отставших. Шумный питерский вечер, с его потоками проезжающих автомобилей не позволял сосредоточиться на чём‑либо, чуть покачивая на волне общих размышлений. Белые ночи ещё не расцвели максимальной молочной пеной, но уходящий день сгущать свои краски ещё не собирался.

Где‑то совсем рядом завелась машина. Шелест колес по обочине и, сквозь выломанный кусок бокового борта автобусной остановки, Леха увидел подъехавшую почти вплотную темно‑синюю «девяностодевятую». Глухая тонировка и, поблёскивающие отсветом заходящего солнца, литые диски, делали её похожей на боевую капсулу из какого‑нибудь фантастического фильма.

Авто плавно выкатилось на парковочный уступ перед остановочным павильоном. Водительская дверца открылась и уходящий солнечный свет перекрыла стройная женская фигура. Малыгин прикрыл глаза ладонью, пытаясь разглядеть лицо автоледи, но раздавшийся, чуть с низинкой, голос заставил опустить ладонь и резко подняться навстречу.

– Привет, чемпион! Спасать в этот раз не надо?

Это была Таня.

В этот раз её появление не было связано с кортизоловым всплеском, но течение серо‑тусклого вечера было нарушено бесповоротно.

– Привет… – стушевавшийся Леха не определился с линией поведения.

Схватил сумку, затем бросил её обратно на скамью. Шагнул было навстречу, но, передумав, завис в полушаге.

– А я ещё вчера тебя хотела перехватить, в «Светлане», – Таня обошла автомобиль и оказалась прямо напротив Алексея, – но там сразу приставать начали, поэтому ограничилась только получением информации, где живет вологодская сборная и решила подождать в засаде…

Таня улыбнулась уголком рта, веселый чертенок прыгал в её глазах. Стильная джинсовая куртка поверх обтягивающего, с высоким разрезом по бедру, сарафана, босоножки на каблуках и, небрежно собранные в пучок, волосы – Малыгин почувствовал легкое головокружение. А когда всё же добил оставшиеся полшага навстречу, то от знакомого запаха, голова окончательно пошла крýгом.

– Я как‑то… м‑м‑м… не ожидал, если честно, – лехино лицо расплылось в глуповатой улыбке, – да и сколько можно спасать‑то…

– Три раза, если применять аналогию права и руссконародный контекст, – Таня засмеялась, – это я тебе как будущий юрист говорю.

Леха тоже рассмеялся. Каталепсия, овладевшая им при внезапном появлении девушки, с мыслями о которой засыпал последние полгода, незаметно отступила. Он становился всё более раскованным.

– Опять же, согласно русским народным, спасенный превращается в прекрасного принца со всеми вытекающими последствиями… Это я уже как будущий историк говорю.

– С момента нашей последней встречи, ты и на самом деле стал выглядеть лучше, – продолжала покалывать Таня.

Её ирония не цепляла Леху, наоборот, заводила. В присутствии Татьяны его мозг генерировал не хуже, чем в финале областной олимпиады по истории или в высшей лиге КВН.

– Осталось только замереть в ожидании поцелуя и жабеныш превращается в королевича, – р азвел руками Малыгин.

– Ну… – погрозила пальцем девушка, – нет и двух третей назначенного срока.

Пока молодые люди пикировались остротами, подошел Василич с воспитанниками.

– Леша, ты надолго завис здесь? – отпустив малолеток чуть вперед, остановился около остановочного павильона старший тренер.

– Я? Э‑э… Не знаю… – растерялся Малыгин, оглянувшись на руководителя, – не думаю…

– Обязуюсь вернуть спортсмена в целости и сохранности, – выручила Татьяна, сверкнув белой полоской зубов, – получасовая экскурсия по Выборгской стороне Санкт‑Петербурга и гарантированный глубокий сон перед финальным поединком!

– Я на твоём месте сорвался бы, Малыгин… – проворчал Василич, – такая девушка… Эх, где мои семнадцать лет…

Деланно поджав губы и, качая головой, Шведов пошел к ожидающим его пацанам. Все «мальки», тараща глаза, уставились на обладательницу навороченной тачки и смелого разреза на платье.

– Едем, – скорее утверждая, нежели спрашивая, посмотрела Таня на Малыгина.

Леха кивнул и, закинув сумку на плечо, быстро обошел автомобиль. Галантно открыл водительскую дверцу.

– Ух ты! – неопределенно махнула ладонью в воздухе Таня, – да ты, обходительный кавалер… А мама мне говорит, что интеллигенция в провинции закончилась.

– Я ещё и на машинке вышивать умею, – с табаковскими интонациями пробурчал Малыгин, закрывая дверцу.

Таня резко взяла с места и модная отечественная тачка органично влилась в жидкий вечерний автопоток.

Они катались чуть меньше часа.

Перворазрядница по фигурному катанию Таня Владимирова также, как и Леха Малыгин, родилась в интеллигентной семье. Её отец, по образованию инженер‑энергетик, в самом начале девяностых годов, приняв предложение москвичаоднокурсника, рванул в Минэнерго отстраивать новую российскую энергетическую систему взамен старой советской. Жена его, соответственно, мать Тани, будучи востребованным врачом‑кардиологом, уезжать из Питера наотрез отказалась. Менять имперское величие родного города на «разросшуюся Рязань» петербурженка в третьем поколении никак не хотела. Поэтому родители Татьяны решили какое‑то время пожить гостевым браком, а «там посмотрим». Десятилетняя дочь, естественно, осталась с мамой и бабушкой. Как известно, нет ничего более постоянного, чем временное, поэтому родители в скором времени развелись. И дело даже не в расстоянии. Скорее в отношении. Почувствовавший вкус больших перспектив, огромных денег и новых горизонтов, бывший лимитчик не смог подобрать аргументов для своей супруги, находящейся в полной власти обширной питерской родни. Таня же была настолько загружена двухразовыми тренировками, что тихую родительскую трагедию практически не заметила. К тому же, большую часть времени она проводила с бабушкой. Приезд же отца всегда был праздником. Когда пришла пора выбирать вуз, отец, ставший к тому времени крупным игроком на энергетическом рынке и обзаведшийся новой семьей, твердо воспротивился институту физической культуры имени Лесгафта. Телефонным звонком «папа Вова» закрыл дочери вход в мир большого спорта и, не кладя трубки, распахнул двери главного университета города на Неве. Так, по велению отца, Татьяна стала студенткой юридического факультета Санкт‑Петербургского университета. Очевидно, тот увидел в дочери способность подхватить и правильно распределить стремительно растущие активы, без ущерба для сыновей‑близнецов, родившихся от молодой жены около года назад. И был ещё один случай, заставивший родителя Татьяны задуматься о грамотном юридическом оформлении пухнущей капитализации.

Где‑то в Сибири, а точнее в Омской области, при местной ГРЭС пыхтел небольшой катализаторный завод. Принадлежал он де‑факто отцу Татьяны и москвичу‑однокурснику, а де‑юре был оформлен на их сибирского бизнес‑партнера.

Всё ж чиновники РАО ЕЭС окончательно не борзели и старались не светить свои светлые фамилии в аффилированных коммерческих структурах. Конечно же, этот завод был безраздельно загружен заказами от подразделений РАО ЕЭС, что и определяло его стабильный экономический рост, несмотря на перманентные кризисы в российском государстве. В один из светлых октябрьских дней «бабьего лета», бизнес‑партнер, а по совместительству и гендиректор завода был расстрелян неизвестным киллером при выходе из коттеджа. Такие события в Питере, как и в Сибири, происходили довольно часто, но интеллигенты‑энергетики, впервые столкнувшиеся с явным криминалом, откровенно перепугались. Свою новую семью в полном составе родитель отправил за границу, а Таню решил спрятать недалеко от её малой родины. В своей малой родине. В «Вологде‑где». Именно из её пригорода, рабочего поселка Огарково, двадцать лет назад уехал поступать в Ленинградский электротехнический институт Володя Владимиров. И одним из его друзей детства был местный спортсмен, боксёр и хулиган Андрюха Краснов.

Так Таня оказалась в Вологде. Краснов, по звонку дворового друга, ставшего большим человеком, прилетел на двух машинах в Питер и сопроводил наследницу в уютную квартиру в одном из «обкомовских» домов в центре областной столицы. Недвижимость «папа Вова» покупал при малейшей необходимости, особо не торгуясь и не экономя на мебели. Благо финансы позволяли.

Одним из сопровождающих Краснова был Юра Ермаков. Очевидно, он договорился с боссом о выполнении функций личного телохранителя опекаемой девушки, поэтому именно Юра со своими сотоварищами в период проживания Татьяны в Вологде обеспечивал её перемещение к репетиторам, в спортзал и магазины. Параллельно он же подрядился на вакансию экскурсовода и гида по вологодским достопримечательностям. Правда, предложения от краеведа были скудными – кабак либо ночной клуб. Посещение которых Таня, в принципе, отвергала. Однако, визит на соревнования по боксу, где Ермаков анонсировал свою безоговорочную победу, она всё же решила сделать.

– Если честно, я надеялась, что ему в первом бою накидают, – уверенно лавируя по Большому Сампсониевскому, сказала Таня, – утомлять он меня стал рассказами о своих победах. Но он оказался хорошим спортсменом…

Леха, отвернувшись в стекло хмыкнул.

– …правда, не очень порядочным человеком, – закончила Таня.

Их машина вырулила на набережную. По правую сторону зачастили невские мосты. Леха преимущественно молчал, умудряясь так вставлять слова и короткие фразы, что Татьяна невольно рассказывала факты из своей биографии, явно не предназначенные для ушей малознакомого человека.

– Ну в итоге‑то, он всех победил… – не поворачивая головы, буркнул Леха, – как и обещал тебе. Первое место.

– У‑у, Леша, а ты надулся… – улыбнулась Таня, – всем же было понятно, что Юру вытащили, это даже я, фигуристка, поняла.

– Ну может быть… – Леха покраснел и поспешно перевел тему, – вот только зачем ты за меня заступиться решила?

Таня замолчала, сосредоточенно всматриваясь по ходу движения, что‑то хулиганистое мелькнуло в её глазах. Затем резко вывернула руль и, пересекая двойную сплошную, свернула на узкую улочку.

– Здесь кафе есть небольшое, уютное, – умело паркуя автомобиль, девушка ткнула пальцем вглубь улицы, – когда папа приезжает из Москвы, мы туда эклеры есть ходим.

– Послушай… – Леха замялся, денег не было совсем, – я как‑то одет не очень… В спортивное, да и мне на ночь нельзя сладкого.

– Пошли, пошли… – Таня открыла дверцу, – потом папа это кафе купил и своей сестре, моей тетке, в управление отдал. Для меня тут всё бесплатно.

– Да я не из‑за этого… – п робурчал Леха, выбираясь.

Ещё час в кафе пролетел сверхзвуковым истребителем. После Нового года сибирская ситуация прояснилась. Гендиректора отцовского завода застрелили из‑за конфликта, с производством абсолютно не связанного, поэтому Тане было разрешено возвращаться в родной город и вплотную заниматься учебой. Да так плотно, чтобы впоследствии иметь необходимый багаж знаний для решения различного рода юридических вопросов, связанных с оформлением активов на аффилированные структуры. В качестве моральной компенсации за полугодовое проживание в провинции отец купил новый ВАЗ‐21099 и квартиру где‑то в районе метро «Площадь Мужества». Ключей, правда, пока не выдал в виду нахождения жилплощади в стадии ремонта.

Когда Татьяна уехала из Вологды, Ермаков неожиданно для всех своих «близких» решил перевестись в один из ВУ‑Зов Санкт‑Петербурга. Краснову он объяснил это требованием родителей (номенклатурных работников крупного оборонного завода), братве – желанием обосноваться в Питере и быть полезным коллективу. В действительности, как считала Таня, «Юра решил набиться в женихи». Именно этим можно было объяснить еженедельные приглашения в ночные клубы, рестораны итальянской кухни и «прочие варианты развлечений зажравшейся буржуазии». Таня их упорно игнорировала, но в начале мая у Ермакова появилось желание выступить на малопрестижном боксёрском турнире. С учетом перехода в «тяжи» серьёзных соперников у него не предвиделось, а Таня, легко согласившаяся посетить в своё время «Новогоднюю елку» в Вологде, могла бы приехать. И увидеть, как Юра Ермаков, в этот раз стопроцентно, разделает всех противников под орех.

– Я и приехала, – Таня улыбалась, глядя в глаза Малыгину, – сразу нашла твою фамилию в расписании. И вот мы здесь…

В сотый раз за этот вечер Леха краснел. Он никак не мог понять, что нужно от него этой красивой и уверенной в себе девушке. Он, полунищеброд, человек с другой планеты, живущий на крохи от невысоких родительских зарплат, не будучи в состоянии даже оплатить счет в кафе, не имел ни одного микропризнака, способного вызвать интерес у столичной студентки престижного университета. Этот сгусток сбивчивых скоротечных размышлений придавил ответную улыбку и Леха поднял глаза:

– Тань, извини, пожалуйста… Можно один вопрос? Такой… Серьёзный…

Таня встревоженно взглянула в ответ:

– Да, конечно…

– Тань, – Леха чуть смущенно закашлялся, – ты очень красивая и стильная девушка… Судя по всему, ещё и умная…

– Продолжай, продолжай, – его неуверенность снова вернула Татьяне доминанту, – мама говорит нельзя перебивать, когда сыплют комплиментами.

– Почему ты меня тогда вытащила? – уже тверже продолжал Малыгин, – я же не сват тебе, не брат… Вообще никто, с улицы человек. И «данные свои» реально оцениваю.

– Потому что за четыре месяца, в этой вашей Вологде, в обществе жлобов, я, может быть, впервые человека нормального встретила! – перебила Татьяна боксёра, – и вот, на моих глазах, они его инвалидом хотят сделать! Просто так! Потому что он лучше вдруг оказался! А когда ты с ними в ту подворотню пошел, я поняла, что всё это из‑за меня. Просто из‑за меня! Ты же не слонялся вдоль клуба, чтобы телок подвыпивших снимать? Ты же ко мне пошел, правильно? И трусом в моих глазах не хотел быть!

Леха не знал, что ответить. Он видел живой блеск Таниных глаз, ощущал искренность её интонации, но в свои силы вера всё ещё не наступала.

– Да… – наконец выдавил он из себя, – и ещё… Ты мне очень понравилась…

– Ну наконец‑то! – рассмеялась Таня, – а я думала, что останусь «дамой в тюрбане»! Если честно, я первый раз инициативу проявляю. Как‑то не в своей тарелке себя чувствую. Мне с тринадцати лет, между прочим, цветы дарят.

Она протянула ладонь через столешницу. Леха, чувствуя, как кружится голова, взял её. Чуть прохладная кисть инициировала цунами по венам, заставив сердце захлебнуться в аритмии. Самым кончиком указательного пальца Малыгин уловил пульсацию крови на женском запястье и окончательно понял, что его симпатия взаимна.

– А можно я завтра приду на твой финал? – осторожно убрала руку из его ладони Таня, – а потом опять покатаемся?

– Ты даже знаешь, что у меня завтра финал? – удивился Леха.

– Да, слежу за твоей карьерой, – многозначительно возвела брови девушка, – могу помочь со спонсором, кстати… РАО ЕЭС устроит?

Леха пожал плечами. Он не понял, шутит Таня или нет. Манерно оскорбляться не стоило, но и свой уровень как спортсмена он оценивал адекватно. Для самой захудалой школы олимпийского резерва он уже был переростком. Если Татьяна намекала на возможности своего отца, то это точно для него не по‑пацански, а если юморила, то, радостно закивав, он мог нарваться на утешительные смешки.

– Может, всё же попробуешь вот этот штрудель? – в очередной раз попыталась угостить кондитерскими изысками Таня, – от него ничего плохого не будет… Яблоки одни.

– Спасибо, – Леха покачал головой, – но у меня ещё взвешивание завтра.

– Тетя Оля обидится, – она показала куда‑то вглубь, где угадывался в полутемноте выступ барной стойки, – одним чаем сыт не будешь…

– Хорошо, – Леха и вправду оголодал, – но потом сразу поедем в общагу. Мне ещё выспаться надо… Василич рычать будет.

Таня быстро сходила к витрине, выбрала произведение кулинарного искусства. Бармен вкатил в тарелку шар мороженого и вся эта красота приземлилась перед Алексеем.

– Вот! – торжественно объявила Таня, – легкий перекус и завтра в бой!

– Ага… – заворчал Леха, начав терзать штрудель, – тут сахара на всю сборную…

Так получилось, что вернулся Алексей в общагу после полуночи. Был съеден ещё один штрудель, два эклера и шаверма. Горячие арабские бутерброды они купили около какой‑то станции метро, перед самым романтическим времяпровождением в Питере: в сезон белых ночей – разводом мостов. Ну и первый поцелуй состоялся на фоне вздыбленного Литейного, аллегорически отобразив внутреннее и внешнее состояние юноши. Таня в первый же вечер воли его рукам не дала и, с нервным смехом, выскользнула из захвата. Потом был прощальный поцелуй в машине у общежития, затянувшийся на пятнадцать минут и обещание обязательной завтрашней встречи.

Проснувшемуся Василичу Леха наврал, что выходил в туалет, но тот, оценив сверкающие глаза воспитанника, только хмыкнул. Уснуть Лехе удалось лишь под утро. О предстоящем поединке он не думал. В голове и сердце была одна Таня.

Леха, свесив голову, сидел в раздевалке. Напротив, раздраженным львом, курсировал Василич. Он уже проорался, но глаза посверкивали так, что стоило ждать вторую серию.

Влюбленный Малыгин, переевший накануне кондитерки, на утреннем взвешивании перед финальным поединком вывалился из своей весовой категории и перешел в категорию «тяжей».

– А там мужики лет по двадцать пять! – снова не выдержал Шведов, – и тебя на голову выше и мощнее! И по полтиннику боев за плечами! Ты чем думал‑то, Леша!

– Я не знаю… – оправдываясь, бурчал Малыгин, – я только кофе и пил…

– Да ты врать ещё не научился! – тренер наклонился к спортсмену, – краснеешь как школьница при слове хер! Что жрал ночью!? Салаты майонезные или витушки с маком!?

– Шаверму…

Василич обреченно помотал головой. Махнул рукой и вышел.

Леха встал и подошел к окну. Хорошая погода не радовала. Финал с кем‑то из «тяжей» не такое уж и страшное событие, но вероятность выиграть резко снизилась. В очередной раз занимать второе место никак не хотелось – эта тенденция добавляла обреченности и где‑то в глубине поднимала вопрос: а стоит ли заниматься боксом? «Навык определенный ты получил, с бакланами уличными справишься. Зачем что‑то ещё? Учиться надо и думать о будущем. Которое с профессиональным спортом точно не будет связано. Вон, лучше в качалку ходить. Массу набрать, мощь и всего остального, что нравится девушкам. Опять же на подработке в качестве охранника пригодится. На крупных меньше дергаются, – Леха тряхнул головой, найдя, наконец, оптимистическую составляющую в своём косяке. – Плевать, накидают, так накидают. Зато второе место среди “тяжей” тоже о многом скажет. Одноклубникам в Вологде точно».

– Да, ладно, Анатолий Васильевич, мы принимаем бой… – Леха улыбкой попытался скрыть нешуточное волнение, – н а кого попадаю‑то?

– Не знаю, – снижая градус раздражения, пожал плечами вернувшийся тренер, – я по твоей категории смотрел. Схожу, по «тяжам» гляну… Разминайся пока.

Малыгин натянул уличные кроссовки, надел спортивный костюм. Около спорткомплекса располагался небольшой парк, и он решил легко пробежаться по тенистым дорожкам.

Закончив пробежку и выходя из парковой зоны, Леха сразу же увидел знакомую, до щенячьей дрожи в ногах, «девяностодевятую». А пробежав метров пятьдесят, обнаружил и её владелицу, чуть скучающую на ступеньках входной группы.

– Леша, привет! – Т аня спустилась ему навстречу.

Интонация приветствия была несколько тревожной.

– Привет, – Малыгин, решивший было дружески чмокнуть в щеку, притормозил.

Но Таня сама инициативно обняла и, поцеловав, мазнула ароматом фруктов.

– Леша, ты зачем опять решил с ним драться? – не отпуская его локтей, спросила девушка.

– С кем? – не понял Леха.

– С Ермаковым…

Леха всё понял мгновенно. Перевес, отправивший в «тяжи», вновь свел его с главным противником, у которого в финале не осталось соперника. Или травма или отказ. Сердце пошло в отбой, но это уже был не страх, а злость будущего победителя. Уверенность, которую вселила в него девушка, чьей близости так безуспешно добивался Ермак, но досталась она ему.

– Так получилось. – Леха тоже не отпускал её из захвата, – во всем виновата шаверма, будь она проклята!

Таня, сквозь напряжение, улыбнулась:

– Я и не знала, что вологодские боксёры читали Булгакова…

– А я случайно в бокс попал, набор в теннис мальчиков для подачи мячей закончился… – продолжал хохмить Леха, сдвигая темное облако предстоящего поединка.

– Малыгин! – грянул, вываливаясь из‑за стеклянной двери, Василич, – опять девки одни на уме!? Мало вчерашней шавермы? Решил ещё блинчиками сегодня зарядится?

– Не одни, Анатолий Васильевич, а одна, – Леха отлип от Тани и повернулся на вход, – иду, иду…

– Ты на Ермакова выходишь! – рявкнул тот и ушел внутрь.

– Знаю… – буркнул Леха, – пошел я, Таня… Встретимся после соревнований?

– Конечно, – поспешно закивала она, – получается, в твоих проблемах опять я виновата?

– Не ты, – Леха не сдержался и чмокнул девушку в щеку, – шаверма…

* * *

В этот раз Ермаков уже не был уверенным игруном. Он, понимая, что судьба подкинула ему бой‑реванш (а то, что это реальный реванш, они оба знали точно), вышел убивать.

Плюс десять килограммов к его и, без того атлетичной фигуре, злоба за предыдущие нокдауны и сломанный нос, Таня на балконе – п ротивник должен быть сметен.

Поэтому, как только раздался звук гонга, Ермаков пошел в жёсткий прессинг. Полугодовая ситуация повторилась в утроенном формате. Каждый удар Ермакова мог стать нокаутирующим. Но и Леха уже обрел уверенность. Он за последние полгода укладывал этого чемпиона дважды, не считая прохода в ноги и удачного удушающего на задворках ночного клуба. Да и Ермак, набрав массу, растерял скорость и технику. Могучие джебы и размашистые хуки пролетали пудовыми гирями мимо, а попытки прижать к канатам заканчивались потерей равновесия для самого атакующего. Красиво, зло и уверенно в этот раз играл сам Малыгин. Его точечные прямые проходили четко и жёстко, финты закручивали, а нырки и уклоны открывали подбородок противника для финального удара. А Леха тянул время. Где‑то в глубине души он всё ещё был новичком, пришедшим в зал мастера спорта Ермакова, поэтому боязнь промахнуться, провалиться или подставиться придерживала его всё нарастающий кураж.

После второго раунда стало понятно, что бывший чемпион выдохся окончательно. Он лишь уперто принимал дальние прямые‑боковые от своего соперника, тупо выжидая тающий шанс нокаутировать. В середине третьего раунда Ермаков глухо закрылся в углу, постепенно оседая под градом ударов. Леха, покачав корпус вправо‑влево, вбил мощнейший апперкот под задравшийся локоть и оппонент с сиплым вздохом осел на настил ринга. Коварный удар в печень, отрабатываемый ещё в ярославском спортзале, прошел стопроцентно в цель и, после отсчета аута, рефери замахал руками в сторону дежуривших врачей. Отошедший в свой угол, Малыгин терпеливо дождался окончания медицинского вмешательства и команды судьи для выхода в центр. Секундный ритуал поднятия руки победителя и можно уходить с ринга. Леха, поборов всю неспортивную неприязнь, шагнул к Ермакову. Тот же, зло, с «пошелнахер», отшвырнул протянутые перчатки и, с перекошенным от боли и ярости лицом, нырнул под канаты.

Спрыгнувшего с ринга Леху облепили малыши и радостно прослезившийся Анатолий Васильевич. Похлопываемый со всех сторон Малыгин, подняв голову на балкон, нашел взглядом ту, ради которой только что победил. Она была прекрасна. Она была его.

Леха, свесив голову, сидел в раздевалке. Напротив, раздраженным львом, курсировал Василич. Он уже проорался, но глаза посверкивали так, что стоило ждать вторую серию.

Влюбленный Малыгин, переевший накануне кондитерки, на утреннем взвешивании перед финальным поединком вывалился из своей весовой категории и перешел в категорию «тяжей».

– А там мужики лет по двадцать пять! – снова не выдержал Шведов, – и тебя на голову выше и мощнее! И по полтиннику боев за плечами! Ты чем думал‑то, Леша!

– Я не знаю… – оправдываясь, бурчал Малыгин, – я только кофе и пил…

– Да ты врать ещё не научился! – тренер наклонился к спортсмену, – краснеешь как школьница при слове хер! Что жрал ночью!? Салаты майонезные или витушки с маком!?

– Шаверму…

Василич обреченно помотал головой. Махнул рукой и вышел.

Леха встал и подошел к окну. Хорошая погода не радовала. Финал с кем‑то из «тяжей» не такое уж и страшное событие, но вероятность выиграть резко снизилась. В очередной раз занимать второе место никак не хотелось – эта тенденция добавляла обреченности и где‑то в глубине поднимала вопрос: а стоит ли заниматься боксом? «Навык определенный ты получил, с бакланами уличными справишься. Зачем что‑то ещё? Учиться надо и думать о будущем. Которое с профессиональным спортом точно не будет связано. Вон, лучше в качалку ходить. Массу набрать, мощь и всего остального, что нравится девушкам. Опять же на подработке в качестве охранника пригодится. На крупных меньше дергаются, – Леха тряхнул головой, найдя, наконец, оптимистическую составляющую в своём косяке. – Плевать, накидают, так накидают. Зато второе место среди “тяжей” тоже о многом скажет. Одноклубникам в Вологде точно».

– Да, ладно, Анатолий Васильевич, мы принимаем бой… – Леха улыбкой попытался скрыть нешуточное волнение, – н а кого попадаю‑то?

– Не знаю, – снижая градус раздражения, пожал плечами вернувшийся тренер, – я по твоей категории смотрел. Схожу, по «тяжам» гляну… Разминайся пока.

Малыгин натянул уличные кроссовки, надел спортивный костюм. Около спорткомплекса располагался небольшой парк, и он решил легко пробежаться по тенистым дорожкам.

Закончив пробежку и выходя из парковой зоны, Леха сразу же увидел знакомую, до щенячьей дрожи в ногах, «девяностодевятую». А пробежав метров пятьдесят, обнаружил и её владелицу, чуть скучающую на ступеньках входной группы.

– Леша, привет! – Т аня спустилась ему навстречу.

Интонация приветствия была несколько тревожной.

– Привет, – Малыгин, решивший было дружески чмокнуть в щеку, притормозил.

Но Таня сама инициативно обняла и, поцеловав, мазнула ароматом фруктов.

– Леша, ты зачем опять решил с ним драться? – не отпуская его локтей, спросила девушка.

– С кем? – не понял Леха.

– С Ермаковым…

Леха всё понял мгновенно. Перевес, отправивший в «тяжи», вновь свел его с главным противником, у которого в финале не осталось соперника. Или травма или отказ. Сердце пошло в отбой, но это уже был не страх, а злость будущего победителя. Уверенность, которую вселила в него девушка, чьей близости так безуспешно добивался Ермак, но досталась она ему.

– Так получилось. – Леха тоже не отпускал её из захвата, – во всем виновата шаверма, будь она проклята!

Таня, сквозь напряжение, улыбнулась:

– Я и не знала, что вологодские боксёры читали Булгакова…

– А я случайно в бокс попал, набор в теннис мальчиков для подачи мячей закончился… – продолжал хохмить Леха, сдвигая темное облако предстоящего поединка.

– Малыгин! – грянул, вываливаясь из‑за стеклянной двери, Василич, – опять девки одни на уме!? Мало вчерашней шавермы? Решил ещё блинчиками сегодня зарядится?

– Не одни, Анатолий Васильевич, а одна, – Леха отлип от Тани и повернулся на вход, – иду, иду…

– Ты на Ермакова выходишь! – рявкнул тот и ушел внутрь.

– Знаю… – буркнул Леха, – пошел я, Таня… Встретимся после соревнований?

– Конечно, – поспешно закивала она, – получается, в твоих проблемах опять я виновата?

– Не ты, – Леха не сдержался и чмокнул девушку в щеку, – шаверма…

* * *

В этот раз Ермаков уже не был уверенным игруном. Он, понимая, что судьба подкинула ему бой‑реванш (а то, что это реальный реванш, они оба знали точно), вышел убивать.

Плюс десять килограммов к его и, без того атлетичной фигуре, злоба за предыдущие нокдауны и сломанный нос, Таня на балконе – п ротивник должен быть сметен.

Поэтому, как только раздался звук гонга, Ермаков пошел в жёсткий прессинг. Полугодовая ситуация повторилась в утроенном формате. Каждый удар Ермакова мог стать нокаутирующим. Но и Леха уже обрел уверенность. Он за последние полгода укладывал этого чемпиона дважды, не считая прохода в ноги и удачного удушающего на задворках ночного клуба. Да и Ермак, набрав массу, растерял скорость и технику. Могучие джебы и размашистые хуки пролетали пудовыми гирями мимо, а попытки прижать к канатам заканчивались потерей равновесия для самого атакующего. Красиво, зло и уверенно в этот раз играл сам Малыгин. Его точечные прямые проходили четко и жёстко, финты закручивали, а нырки и уклоны открывали подбородок противника для финального удара. А Леха тянул время. Где‑то в глубине души он всё ещё был новичком, пришедшим в зал мастера спорта Ермакова, поэтому боязнь промахнуться, провалиться или подставиться придерживала его всё нарастающий кураж.

После второго раунда стало понятно, что бывший чемпион выдохся окончательно. Он лишь уперто принимал дальние прямые‑боковые от своего соперника, тупо выжидая тающий шанс нокаутировать. В середине третьего раунда Ермаков глухо закрылся в углу, постепенно оседая под градом ударов. Леха, покачав корпус вправо‑влево, вбил мощнейший апперкот под задравшийся локоть и оппонент с сиплым вздохом осел на настил ринга. Коварный удар в печень, отрабатываемый ещё в ярославском спортзале, прошел стопроцентно в цель и, после отсчета аута, рефери замахал руками в сторону дежуривших врачей. Отошедший в свой угол, Малыгин терпеливо дождался окончания медицинского вмешательства и команды судьи для выхода в центр. Секундный ритуал поднятия руки победителя и можно уходить с ринга. Леха, поборов всю неспортивную неприязнь, шагнул к Ермакову. Тот же, зло, с «пошелнахер», отшвырнул протянутые перчатки и, с перекошенным от боли и ярости лицом, нырнул под канаты.

Спрыгнувшего с ринга Леху облепили малыши и радостно прослезившийся Анатолий Васильевич. Похлопываемый со всех сторон Малыгин, подняв голову на балкон, нашел взглядом ту, ради которой только что победил. Она была прекрасна. Она была его.

Перед своим первым деловым сезоном Леха успел сгонять на вырученные от «белозерского сиденья» деньги в Питер.

Наличности хватило на плацкарт «туда‑обратно», посещение Эрмитажа и проживания в дешевой гостинице общажного типа. Таня встречала его на Московском вокзале и сквозь тонкую ткань белой футболки Леха чувствовал, как от его объятий задрожало тренированное тело кандидата в мастера спорта по фигурному катанию. Сдерживаемый рамками пацанских понятий, Леха не утонул в затяжном поцелуе (хотя очень хотелось), а лишь подхватил девушку за талию и поднял на все свои сто восемьдесят пять сантиметров. Они опять много гуляли, благо начало августа, в атмосферном смысле, не уступало июньским ночам их первых свиданий. Таня делилась впечатлениями от Юрмалы, Леха хохмил рассказами об охранной деятельности, мороженое таяло, ночь подкрадывалась.

– Ну ты и забрался… – Таня немного со страхом взглянула на темный корпус бывшего общежития, а ныне гостиницы «Фея».

– Да… – Леха почесал затылок, пригнувшись к лобовому стеклу, – мне её одногруппник посоветовал, Ромка‑баскетболист. Они тут на соревнованиях останавливаются.

Танина машина стояла перед парадным входом в здание, еле живая лампочка тускло подсвечивала салон легковушки.

Девушка смотрела на Леху чуть исподлобья, но с улыбкой. За те несколько часов, которые они провели вместе, Малыгин пару раз пытался позволить себе коснуться её бедер или талии, но постоянное присутствие общественности вокруг либо строгая музейная обстановка стреножили прыть рвущегося тестостерона. А вот сейчас, поймав этот взгляд, Леха рванулся навстречу. Совершенно очевидно, что и девушка ждала этой встречи. Их тела сошлись, насколько позволяло тесное пространство «Лады», в том самом затяжном и влажном…

– Леша, стой! – Таня оттолкнула Леху, когда тот трясущими руками задрал ей футболку, обнажив смуглые полусферы в чашечках белоснежного бюстгальтера. Парень, не понимая, захлопал глазами, словно обоплеушенный за попытку хищения сметаны, кот. Таня, прыснув негромким смешком, раскатала футболку обратно.

– Леша, ты прости меня, – она положила горячие ладошки на его подрагивающие кисти, – я не могу так…

– Как? – вновь дернулся Леха вперед.

– Не, не здесь, – она чуть помедлила, – и не сейчас… Если мы с тобой потеряем контроль, то ты потащишь меня в свою «Фею»… А я не знаю хочу я туда или нет…

Леха пожал плечами. В его голове все ещё бушевала буря гормонального сдвига, пах плавился жаром мартеновской печи.

– Мама мне всегда говорит, – Таня глиссадой пробежала пальцами по его предплечьям, вызвав следом нашествие мурашек, – семь раз подумай, а потом решай…

– Тань, – Леха наконец очнулся, – ты чего‑то не то говоришь… Я все эти два месяца только о тебе мечтал, дня не проходило… Часа… Дни считал…

– Леш, и я тоже. У меня это в первый раз, понимаешь, любимый?

Леха задохнулся. Нет, это не было признанием в любви, но за восемнадцать лет жизни такие слова, да ещё и от самой красивой девочки на свете, он услышал впервые. Жаркая похоть тихо сползала, оставляя место умиротворяющей нежности.

– Да, наверное… – хрипнул он, – ты права… Я тоже так, думаю… Но, может быть, ты приедешь ко мне когда‑нибудь?

– Может быть, – она коснулась губами его щеки, – когданибудь, в обозримом будущем…

– Я поговорю с братвой, – добавил он новое слово из своего лексикона, – можно в загородный коттедж сгонять…

– Так, Леша, достаточно, – прижала она свой пальчик к его губам, – останься мальчиком из интеллигентной семьи, пожалуйста. В сентябре ремонт на Тореза закончится, я перееду от мамы и ты приедешь ко мне…

Таня, скрывая смущение, несколько скованно засмеялась. Леха, услышав главное для себя, тоже во весь рот заулыбался.

Они проболтали ещё пару часов. Точнее, пропорционально разговорам имели место и поцелуи, но уже без истовости, приводящей к сумбуру. Ради Тани Леха готов был ждать.

В «Фее», провалившись в удавленный пружинный матрас, Леха мгновенно уснул. Слишком эмоционально насыщенным был этот день. Да и сон приближал к завтрашнему свиданию, а оно, соответственно, к дате столь ожидаемой близости.

Оставшиеся полтора дня, как обычно это бывает в Питере, были уплотнены открыточными видами Царского Села, аллейными пейзажами Павловского парка и посещением кинотеатра «Баррикада». Премьерный показ «Джуманджи» с его спецэффектами оставил в памяти лишь яркие пятна основных моментов, ибо места для поцелуев не располагали к внимательному просмотру очередного голливудского блокбастера.

Всё это едиными мазками раз за разом пролетало в голове Малыгина, лежащего на верхней полке плацкартного вагона «Санкт‑Петербург – Воркута». Двое суток в обществе Тани дали ему заряд мотивации на ближайшие полгода. Работать, делать бизнес, обрастать нужными связями. Так, в корне неверно, для своего возраста и статуса рассуждал Леха. Учеба уходила на второй план. О том, что последующие годы обучения будут гораздо сложнее предыдущих, мыслей не было абсолютно. В первую очередь хотелось заработать на машину, чтобы гонять в Питер на тонированной «восьмерке». Во‑вторых, съехать из общаги, чтобы у Тани была возможность приезжать в его, пусть и съемную квартиру, но с большой кроватью, квартиру. Конечно же, первым делом, нормально приодеться. Кожаная куртка, «адидасы – рибоки», американские джинсы. А учеба, а что учеба? Вырулится…

Однако кавалерийского наскока в бизнес‑проект имени Оли Фуштейн не получилось. В Вологде начали стрелять. Тихим августовским вечером при выходе из лифта застрелили одного из мелких районных авторитетов по кличке Косарь. Был он «смотрящим» за микрорайоном льнокомбината, в простонародье «Пакля» , и двигался в фарватере Макара. И всё бы ничего, подобного рода публика частенько гибла в ходе своих ситуативных процессов. Вот только обычно это происходило достаточно патриархально. Подручный тяжелый предмет, нож, на худой конец, обрез. Но не три автоматные очереди из кустарно изготовленного армянскочеченского автомата «Борз».

Изначально чуть заторможенная милицейская реакция (очевидно, такая криминальная премьера и для них была нежданной) раскрутилась с не применявшейся ранее мощностью. Первым под замес попал Фарид со своим «Дербентом». Фаридовские бойцы неоднократно цеплялись с макаровскими, в основном, по причине эксцессов собирателей «на общее». Установленную мзду за своих подкрышных земляков Фарид добросовестно уделял, но как только какойнибудь апологет АУЕ начинал неоправданно стричь лишнее, кавказская кровь давала о себе знать. Кстати, подобной борзостью как раз и грешила молодежь с Пакли. В общем, основания подозревать в расправе над блатным авторитетом мутного горца у ментов имелись полные.

Ворвавшийся РУБОП с ОМОНом разметали дагестанский анклав, словно смерч из «Волшебника Изумрудного города». Унеся с собой нескольких сказочных персонажей, то бишь, лиц без регистрации и документов. Не миновала чаша сия и самого Фарида. Причём, если его джигиты загремели на 30 суток по так называемому «бандитскому указу» , то сам глава этнической группировки утяжелился на пару коробков анаши, «совершенно случайно» оказавшихся в заднем кармане джинсов. А это уже тянуло на срок до десяти лет – Фарид оказался в следственном изоляторе. Тут уже весь криминальный мир Вологды понял, что шутки кончились, и растекся по ближайшим городам и весям. Что, судя по дальнейшим событиям, не остановило раскрутившийся маховик милицейской машины.

* * *

Тематическая вечеринка в ночном клубе «Джем» называлась «Здравствуй, школа». Собственно, этот сейшн и был приурочен к первому сентября, с прицелом на вал посещаемости со стороны вернувшихся с каникул студентов и студенток. Из заявленного формата, правда, присутствовали только танцовщицы на сцене в элементах школьных фартуков и выкрики диджея о теме дискотеки.

Леха, выставив охранников на посты, присел за служебный стол. Он попытался почитать книгу о Цусимском сражении, но очень скоро тусклый свет окончательно заменили на всполохи цветомузыки. Будущий учитель истории, отдав книгу за стойку бара, отправился на контроль входной группы.

Последние дни августа выдались сухими, но прохладными, поэтому танцпол посетителями наполнился очень быстро. Все столики были забронированы заранее, и большая часть, уже через час‑полтора заполнилась. Леха ждал Харламова. Тот обещал заскочить после какой‑то важной встречи. Никаких конфликтных ситуаций на входе не происходило, лишь один раз какая‑то подвыпившая мадам попыталась отказаться от оплаты входного билета, мотивируя это тем, что она «жена заслуженного человека». После корректного разъяснения о том, что по приезде её покровителя деньги будут немедленно возвращены, миссис рассчиталась и прошлепала в зал. Туповатые самбисты только уважительно покачали на сей развод со стороны старшего смены и, косолапо кривляясь, сопроводили даму до стойки бара. Ближе к полуночи появилась парочка блатных «отсидельцев» из макаровской группировки. Были достаточно вежливы, купили входные, прошли в зал. Не цепляясь с клиентами и не провоцируя охрану. Леха попросил Бульдога присмотреть за проблемными, но тот, вернувшись минут через пятнадцать из дискотечной мути, сообщил, что оба макаровца мирно сосут пиво около стойки бара, вяло реагируя лишь на женский пол.

Харламов всё не появлялся. Леха уже успел на кухне под‑харчиться сосисками и макаронами. Столы овисли гроздьями избыточного количества клиентуры. В зале начались первые мелкие стычки. Малыгин пару раз выскакивал, но успевал лишь к шапочному разбору. Выдрессированные командиром штурмовой группы погранвойск секьюрити мгновенно пресекали конфликты и выкидывали бузотеров на улицу. Да и «битвы» пока устраивали лишь подвыпившие студенты, а не молодая поросль уличных группировок. Оба раза, выходя из‑за служебного стола, на осмотр мест происшествий, Леха фиксировал индифферентные позы макаровских последователей. Обычно, живо интересующиеся любой движухой, в этот раз, к скоротечным дракам они были абсолютно равнодушны.

Уже за полночь появился Харламов. Он стремительно прошел к столику, за которым расположился Малыгин со старшей администраторшей Дашей, и жестами вызвал своего товарища на кухню.

– Так, – Дмитрий был резок и собран, – кто из пацанов наших есть в зале?

– Каких? – не понял Леха, – из охраны?

– Нет, из травниковских, – глаз обычно уверенного и спокойного Харламова тревожно подергивался, – из старших?

– Вроде пока нет никого… – пожал плечами старший смены, – из братанских только, вон, пара арестантов… С Макаром которые.

– Короче, – Харламов притянул Леху к себе и заговорил шепотом, чтобы снующие по кухне официанты не расслышали, – сейчас выходим разными путями. Ты через главный вход, я из кухни… Проскочишь на светофор с Ленина, встанешь там. Если увидишь «бэху» Травы маши, семафорь, подпрыгивай! Но его останови… скажешь, что я просил передать, чтобы он в «Джеме» сегодня не появлялся. Всё. Потом вали в общагу.

– Что случилось‑то, Дим? – тревога вирусно передалась и Малыгину, – что за геморр?

– Облава сегодня будет, – на секунду обернулся Харламов на дверь, – с минуту на минуту, мусора только его ждут. Или меня… Подставы могут быть.

– Это из – з а Косаря все…? – н еуверенно догадался Леха.

– Хер поймешь… Намешано всего. Давай, бери куртку и двигай. Бойцам скажешь – за пельменями пошел. Им‑то ничего не будет, так помнут немного. Я через кухню выйду и на машине к Траве домой поеду, может там перехватить успею…

Леха выскочил из кухонного помещения и, четко следуя инструкциям опытного друга, рванул на выход. Параллельно, боковым зрением он зафиксировал присутствие обоих блатных практически у входа в кухонные помещения. Хотя ещё пять минут назад они отирались у барной стойки. Однако не увидел он того, как вышедшего на задний двор Харламова жёстко свалили на землю двое рослых омоновцев, а в открывшуюся дверь хлынул поток камуфлированных фигур, разбавленных парой человек в штатском.

– Всем лежать, суки!!! Работает РУБОП!!!

Перешагнувшего порог главного входа Малыгина снесла волна ворвавшихся силовиков. Тычок автоматным стволом куда‑то в подбрюшье был настолько неожиданноболезненным, что, задохнувшись, Леха сполз вниз по стойке администратора. Точнее, водопадно обрушился по причине ускорения, приданного кем‑то из омоновцев по копчику. Где‑то за стойкой завизжала Даша, на грязный пол входной группы повалились охранники и посетители мужского пола. Девушек же центростремительная ментовская сила элегантно разметала по стенам, столам и по всей длине барной стойки. Музыка резко оборвалась и в центр танцпола вышел высокий худощавый мужчина в штатском.

– Внимание!

Властные интонации сразу же заставили всех присутствующих вслушаться. Кто‑то в глубине зала пьяно подхихикнул, но тут же осекся звонкой оплеухой. За тишиной в зале ОМОН бдел внимательно.

– Проводится оперативно‑профилактическое мероприятие! В соответствии с указом президента «О борьбе с бандитизмом» будет произведен осмотр места происшествия!.. Задержания лиц, причастных к организованной преступности!.. Просьба не оказывать сопротивления и оставаться всем на своих местах! ОМОН шутить не будет!

Леху подхватили рычагом руки с загибом назад и потащили на улицу. Рядом перебирал ногами, постанывая от боли, какой‑то прыщавый студент, покупавший к моменту налета входные билеты в ночной клуб. У ментовского «Пазика» обоих неласково приняли такие же бойцы в масках, закинув вглубь загаженного автозака. В очень короткий промежуток пространство салона оказалось забито такими же бедолагами, как и студент. На гордое звание участника ОПГ из пассажиров автобуса мог претендовать лишь Малыгин, в силу специфики своей ночной подработки, и Саша Бульдог, в виду глубоко слабоинтеллектуальной внешности.

В отделе милиции всех задержанных расфасовали по какому‑то, лишь милиционерам известному, принципу. Щуплых и полупьяных студентов утрамбовали в камеры при дежурной части. Малыгина и Бульдога увели на второй этаж, где, пристегнув к батарее наручниками, оставили в коридоре. Через минут десять подняли ещё одного охранника, совсем молодого, тащившего свою вторую или третью смену. Парень дежурил на кухне и, будучи свидетелем захода через черный вход, рассказал Лехе о задержании Харламова в числе первых. Чуть позже в другой конец коридора завели мужчину с типичной внешностью бизнесмена от пилорамы. Ещё через минут пять цыгана лет тридцати. Оба арестанта также оказались пристегнуты к батареям.

Леха, наконец, получив возможность нормально мыслить, осознал своё положение. Он, студент‑историк, сын интеллигентных родителей, оказался арестованным (именно так ему и казалось) за участие в организованной преступной группировке. Его сейчас посадят, сообщат родителям и выкинут из института. Крах всех надежд, пятно на репутации семьи, загубленная биография. Но, странное дело, всё это, ещё полгода назад, казавшееся ирреальным, уже не страшило. Живут же как‑то недоучившиеся пэтэушники – нынешние предприниматели. Ездят на иномарках, не вылезают из ресторанов, покупают квартиры. Вчерашняя парадигма о том, что без образования никуда, дала заметную трещину. А знание о скудной зарплате любого преподавателя или учителя не делала мысль о досрочном отчислении из института фатальной. «В армию пойду, на худой конец, а там разберемся», – подумалось Лехе. Если не посадят…

– Фамилия!

От резкого голоса задумавшийся Малыгин вздрогнул. Перед ним стоял крепкий черноволосый парень лет двадцати пяти, в короткой кожаной куртке и с торчащим из‑под полы пистолетом в оперативной кобуре.

– Малыгин…

Оперативник наклонился и отстегнул кольцо наручников от отопительной трубы.

– За мной!

Он потащил Леху за собой, прихватив за рукав куртки. Тот не сопротивлялся, но выглядело это всё равно очень унизительно.

Оперативник втолкнул Малыгина в один из кабинетов.

– Садись, физкультурник!

Мент не был агрессивным, скорее весело‑злым. Он удавил охранника в раздолбанный стул посреди кабинета, а сам плюхнулся за один из двух столов, расположенных впритирку друг к другу. Помещение было небольшим, пошарпанным. В углу кривился большой железный шкаф, по диагонали от него, словно младшие братья‑близнецы, стояли сейфы. Линолеум на полу, местами рваный, цеплял за обувь торчащей проволокой. На одной из стен висел календарь полуголой Саманты Фокс с привинченным значком «XXVI съезд КПСС» на пышной груди, на другой черно‑белая фотография Глеба Жеглова в исполнении Высоцкого.

Леха перевел глаза с обзора обстановки на хозяина кабинета. Тот, покопавшись в столе, вытащил разлинованный лист бумаги, ручку, и спросил:

– Полностью данные твои, Малыгин? Имя‑отчество, место жительства, с какого времени в банде?

– Алексей Михайлович… Но я не в банде, я студент истфака… – Леху вогнала в ступор уверенная речь сотрудника.

– Ага… Как Харлам, – хохотнул мент, – он тоже студент. Стройотрядовец, епта… Голову не глуми мне! Я‑то простой опер из уголовки, а сейчас из «шестёры» поднимутся, не до истории тебе будет…

– Да, нет, правда. Вот и студенческий есть у меня…

Леха вытащил из внутреннего кармана куртки студенческий билет и протянул его оперативнику. Тот деловито принял его, повертел, хмыкнул и бросил в выдвинутый ящик стола.

– Что делал в ночнике? – откинулся он на спинку стула.

– Потусоваться пришел, – п ожал плечами Леха.

– И Харлама не знаешь? Самбиста с физвоса?

Леха на секунду задумался. О том, что они жили в одной комнате – Харлам за пару месяцев до госэкзаменов съехал на квартиру – менты, скорее всего, не знают, но какой смысл врать?

– В лицо знаю, наверное, – всё же соврал Малыгин, – истфак с физвосом не особо пересекается…

– Кулаки‑то у тебя сбитые, – кивнул мент, – каратист?

– Не… – смена на миролюбивый тон чуть расслабила Леху, – б оксом ещё в школе занимался. В Ярославле.

– О‑о, да мы почти земляки! – разулыбался мент, – я сам‑то из Данилова, а служил в Иваново, в десанте… В Ярик в самоход гоняли, там у вас телки попроще!

Леха молча покивал. Как реагировать на такие откровенности в милицейском кабинете, он не знал.

– Ну и нормально, – опер встал и скинул куртку на спинку стула, – часто в клубешнике – то этом зависаешь?

– Ходил пару раз, по весне… – Леха начинал успокаиваться поэтому врать становилось легче, – учеба ж у нас, в основном…

– Да, учиться надо… – милиционер задумался, затем протянул руку, – кстати, меня Игорь зовут. Койнов. Не слышал обо мне?

– Нет… – Леха, пожимая тяжелую длань, отрицательно и искренне помотал головой.

– Это зря…

Игорь зашел за спину Малыгину, словно собирался выходить из кабинета, но, резко развернувшись, втащил задержанному сзади по уху мощнейшую оплеуху. Леха, вместе со стулом свалился на пол, а Койнов, перешагнув, наступил ему на распластанную кисть.

– Слышь, студент! Ты чего лешего‑то гонишь мне!? Мы с открытия сидим, пасем ваш ужатник гребанный! И я прекрасно видел, как ты вышибалами входными рулишь!

Леха попытался дернуть онемевшую руку, но её словно пригвоздили. В ответ на этот рывок он получил ещё одного «леща». На этот раз слева. В голове зазвучали перекаты малинового звона. Он увидел, нежели услышал, как открылась дверь и маленькое помещение уплотнилось ещё на двоих человек.

– Быкует? – донеслось сквозь вату легкой контузии.

– Да не, – Койнов сошел с его руки, – мелет как дышит… Понятых будете звать или так досмотрим, потом впишем?

Крепкие руки вздернули Малыгина на стену.

– Ноги шире! Руки в гору!

Раздался грубый окрик. Болезненные пинки по щиколоткам и Леха оказался растянутым по стене кабинета. Краем глаза он срисовал за своей спиной крупные камуфляжные силуэты, увенчанные черными масками с прорезями.

– Там основного Хряпа сейчас досмотрит и команду даст, – пробасила одна из «масок», – этот пусть пока раком постоит…

Ещё пара ударов в раздвижку ног и Леха продолжил демонстрацию чудес растяжки. Правда, боль уже цементировала сознание, но крепкая рука, вжавшая в стену, не позволяла ему упасть без сознания. Минут через пять в кабинет зашел ещё кто‑то.

– Олег Юрьич! – Койнов вскочил из‑за стола, – жулик доставлен в готовом к употреблению виде!

– Досмотрели? – голос пока невидимого Олега Юрьевича был быстр и резок.

– Нет, но …

– Выйдем, Койот!

Оба мента вышли за дверь, «маски» продолжали плющить Малыгина в стену.

Ещё минута болезненного ожидания и штатские вернулись.

Леха на секунду ощутил прикосновение к полам куртки и тут же рывком за шиворот был поддернут вверх и развернут лицом к сотрудникам.

Жёсткое, чуть ассиметричное лицо, коротко остриженные волосы. Двухметровые фигуры в масках на заднем фоне. Слово «СОБР» на груди бронежилетов.

Олег Юрьевич с прищуром всмотрелся Лехе в глаза.

– Ты чего авторитета из себя корчишь, щенок!? По указу на тридцать суток захотел?

Леха молчал. Во‑первых, он не знал, как отвечать на очевидно риторические вопросы, во‐вторых, не понял о каком указе идет речь.

– Скажи спасибо старшему оперуполномоченному Койнову! – продолжал «рычать» прямо в лицо старший по званию мент, – он сказал, что ты не при делах и учёбой своей дорожишь! Поэтому ксива твоя пока у него останется, будешь приходить сюда каждую пятницу на отметку, понял?

Леха кивнул. Понимание того, что его отпускают стопорило вопросы «зачем?» и «почему?». Свалить из этих неприятных стен хотелось со скоростью звука.

– Молодец, – лопаткой ладони хлопнул по лехиной шее Олег Юрьевич, – сходишь сейчас пальцы откатаешь, потом на фотосессию… И свободен. Пока…

Леха опять кивнул, чем вызвал ухмылку обоих ментов, а может и всех четверых. Эмоций собровцев за тканью масок не было видно.

Леху вывели из кабинета.

– Погоди!

Один из собровцев воткнул Малыгина в стену рядом. Второй вернулся обратно, не закрыв при этом плотно дверь. Леха, упертый лбом в стену, поймал обрывки фраз.

– Чего тебе, Трын? – несколько встревоженно спросил Олег Юрьевич.

– Забыл рацию… – пробасил собровец, – и, это, может, мы как этого щегла выпнем, на базу поедем? Основного‑то загрузили уже…

– Да, Саня, можете ехать. Дежурное отделение пусть остается. Харлама в ИВС свезти надо…

Саня, ступая по‑медвежьи, вывалился из кабинета и Леха, увлекаемый за шкирку, услышал в закрываемую дверь:

– Вот видишь, Гоша, не насвистел Макар… Маслята‑то у травниковских, а не у хачей. А ты к нам собирайся, через месяц переведем…

– Да, я, Юрьич…

Дверь захлопнулась, один из бойцов больно вывернул руку и полусогнутый Леха посеменил к лестнице.

На первом этаже Леху втолкнули в замызганную комнату, где усатый прапорщик с повязкой «Помощник дежурного» чернил краской пальцы какого‑то паренька. В смежном помещении стенка озарилась фотовспышкой. Из дверей «фотостудии» вывели понурого завсегдатая «Джема» кавээнщика Бобикова. Тот вскинул глаза на Леху, но тут же подзатыльник выводящего мента придал ему ускорение на выход.

Малыгина сначала сфотографировали на фоне ростовой таблицы, затем взяли отпечатки пальцев, с подробной описью фамилии‑имени‑отчества и прочего.

За минуту до окончания заполнения опросника зашел оперативник Койнов. Что‑то негромко сказав на ухо прапору, он забрал из кабинета Малыгина и вывел на крыльцо отдела милиции.

– Короче, студент… – Койнов затянулся сигаретой, – чеши сейчас в церковь и ставь свечку, что для тебя всё так удачно закончилось…

Леха промолчал. Лишь неопределенно пожал плечами, мол, надо так надо.

– Дружок твой, Харлаша, – не обращая на его жесты внимания, продолжал Койнов, – подозревается в убийстве человека и заедет надолго. А ты дальше в своей охране шкуру отирай, понял?

– Да как‑то не очень‑то и хочется после сегодняшних событий… – искренне ответил Малыгин.

– А ты не бзди! – гоготнул оперативник, – мероприятие‑то профилактическое. Надо же иногда бандюков в чувство приводить…

Он затянулся и цепко посмотрел в глаза студенту.

– А ты, если хочешь в своем институте сраном остаться, будешь ко мне приходить после каждых выходных. Чайку попьем, про телок почешем и всякое‑такое… С нами дружить надо, понял?

В конце явно просквозило угрозой.

– Понял…

– Ну раз понял, хороших оценок, педагог херов! – засмеялся Койнов и, разминая кисти, ушел в здание.

Леха вышел на начинавшую оживать улицу. Воскресный день всегда стартует чуть позже будничного, поэтому он, не торопясь, а где‑то даже и наслаждаясь счастливым исходом, брел по пустынному тротуару. Не дойдя до пешеходного моста, Малыгин услышал, как его окликнули. Из‑за угла одной из пятиэтажек призывно махал рукой Саша Бульдог. Леха, осмотревшись, нырнул в подворотню.

– Нагнали? – с ходу спросил охранник.

– Да… – Леха всё ещё озирался, ему казалось, что Койнов где‑то рядом.

– Меня тоже, – криво осклабился Бульдог, – дубиналом в дежурке огуляли, сфоткали и выкинули. Пойдем, Саня с тобой потереть хочет…

– Какой Саня? – удивился Леха.

Тут же всё понял – из неприметной «шестерки», приткнутой к дальнему подъезду, вылезал руководитель областной федерации самбо.

Травников был напряжен, но от этого ещё более сконцентрирован.

– Здорóво, – бросил он мощного краба своей пятерни, – как сам? Мусора сильно помяли?

– Да так, – Леха потер опухшее от затрещины ухо, – пару отцовских лещей…

– Бывает… – Травников оценивающе окинул Малыгина взглядом, – с адись в таз, переговорим. Бульдог, поляну секи!

В машине Малыгин рассказал Травникову о картине прошедшей ночи. Той части, которую пришлось ему пережить самому. Упомянул о том, что Харламов знал о готовящемся налете и хотел предупредить Травникова. Про вербовку оперативника Койнова и про его странный диалог с рубоповским начальником.

– Сука! – не выдержал, до сего момента молчаливо слушавший, Травников, – э то, подстава, нах! Чмошники синие!

Леха замолк, он до этого‑то всего видел лидера криминального мира, что называется, с галерки, а сейчас так близко, да ещё и на эмоциях.

– Не наша тема это! – зло выдал Травников, – уроды…

– Какая тема? – всё ж спросил Малыгин осторожно.

– С Косарем… – мощные кисти смяли оплетку руля, – ладно, не забивай голову… Ты молодчик, нормально держался. Харлам в тебе не ошибся, пока за него будешь.

– А с ним что? – наконец вспомнил о близком друге Леха, – опер молол, что надолго они его усадят…

– Патроны у него нашли, – тяжело вздохнул главный самбист области, – вроде как, той же серии, которыми Косаря на тот свет отправили…

Леха вспомнил пистолет, который он не раз видел у соседа по комнате. Боевой, с двумя магазинами, полными патронов. Иногда эта машинка для убийства хранилась в их общем шкафу, прикреплённая изолентой к нижней полке.

Видимо, что‑то такое прочитал Травников в его глазах, увидел испуг сомнения или ощутил мелкого труса в конечностях.

– Не при делах мы, – отпустил он наконец руль, – ни я, ни Харлам, никто из наших. Нам этот Косарь в хер не тарахтел… Может Фарид его понты козлячие терпеть устал… Ладно, давай до общаги докину. Отоспишься… Вечером, часам к шести, подходи к магазину «Восход», на Чайковского. Кто‑нибудь из молодых подскочит, заберут тебя. Я пока за город, там и поговорим поплотнее.

Леха согласно кивнул и открыл дверцу на выход.

– И это, – придержал его Травников, – на всякий случай прошмонай комнатуху вашу в общаге. Мало ли чего… Их хату с Ольгой мы подчистили, но вдруг что неправильного у тебя осталось… Скинь или заныкай. Потом разберемся.

После тяжелого дневного сна, прерываемого периодическим стуком в дверь и движухой в коридоре, с горем пополам умывшись, Леха отправился на встречу с Травниковым. До начала учебы оставался один день и студент планировал как‑то определиться по жизни. Единственным человеком, к которому он мог обратиться за советом, был Дима Харламов. Сидевший сейчас в следственном изоляторе по подозрению в убийстве. Поэтому у Травникова, пусть и опосредованно, запутавшийся охранник рассчитывал получить минимальную информацию по дальнейшему развитию событий.

Полую тумбочку Харламова и наполовину пустой шкаф Малыгин обыскал сразу по приходу. Так как Дмитрий съехал ещё в мае, то к сентябрю, скорее всего, к Лехе подселили бы соседа. Старшекурсник за символическую взятку договорился с комендантом общежития подержать комнату за собой. Никаких запрещенных вещей в мебели Леха не нашел. Только старая самбовка и изношенные борцовки в глубине шкафа. Когда же Леха отодвинул тумбочку, из‑под задней фанерной стенки вывалилась, очевидно застрявшая за полочками, цветная фотография. На ней совсем юный Харламов в расстегнутом маскхалате стоял рядом с молодым офицером, в «афганке» с лейтенантскими звездами. Оба были с оружием, в разгрузочных жилетах, лейтенант с автоматом, а Дмитрий со снайперской винтовкой и испачканной физиономией. Часть фона занимало глинобитное заграждение, за коим угадывались снежные вершины таджикских перевалов. На обратной стороне фотографии синела надпись. «Дима, не стреляй просто так… На память от замполита Олега Южанова». Леха вспомнил, что у Харламова была небольшая папка с документами, которую тот постоянно держал в тумбочке. Видимо, фотокарточка вывалилась оттуда при сборах на переезд. Её Леха внимательно рассмотрел и убрал в межстраничный схрон любимой книги «На западном фронте без перемен».

В назначенное время Леха прогуливался около магазина «Восход». Почти сорок минут ожидания и Малыгин, плюнув, побрел обратно в общагу. Прогоняя в голове различные варианты отмены встречи, подходя к крыльцу общежития, он наткнулся взглядом на замызганные «Жигули». В тех самых, где несколько часов назад общался с Травниковым. Вот только вместо него там сидело двое крепких парней. Один из них, смутно знакомый по ночным сменам в «Джеме», вывалившись из раскрытой дверцы, махнул Лехе рукой:

– Малыга! Ныряй в тачку!

Подивившись звучанию своего нового прозвища, Леха сел на заднее сиденье.

– Припозднились немного, братан, – коротко бросил пассажир, – делов много…

Водитель хмыкнул.

По деланным фразам и ухмылке водителя, Леха понял, что, скорее всего, травниковские бойцы проверяли не привел ли он за собой «хвост» и стоит ли ему доверять после жёсткой милицейской обработки. Однако маршрут поездки был не длинным. Через пять минут «шестерка» остановилась в, до боли знакомом Лехе, тупичке за трансформаторной будкой. Том самом, куда зимой его вытаскивали калечить друзья Юры Ермакова.

– Тебя Саня ждет в «Джеме», – вновь лаконично кивнул головой на выход пассажир, – зайдешь через кухню.

Травников сидел за служебным столиком в непривычно пустом зале. Напротив него с неестественно прямой спиной, на минимальном макияже, расположилась Ольга Фуштейн. Экс‑управляющая «Джема», а ныне заместитель директора филиала крупного совместного предприятия. Всё это было довольно странно. Ни тот, ни другая не имели никакого официального отношения к ночному клубу, чтобы так беспрепятственно сюда попадать. Она уже не имела, а Травников, вроде бы как, пока.

– А больше никого и не будет, – заметив, блуждающий по пустым пространствам, взгляд Малыгина сказал Травников, – и нтимный разговорчик у нас.

Оля невесело улыбнулась. Леха присел на край дивана.

– Процентщики наши в Москву перебираются, – Травников махнул растопыренной пятерней где‑то за головой, – в какой‑то банчишко вложились, хех, брокеры херовы.

Леха молча ждал. Ольга достала из клатча тонкую ментоловую сигарету, щелкнула зажигалкой.

Травников скосил на неё глаза, хмыкнул, всем своим мощным корпусом развернулся к Малыгину:

– Садись поудобнее, разговор будет долгим…

После ментовского налета клуб, естественно, с большими потерями закрылся. Как по экономике, так и по репутации. Ломанувшиеся к своей «крыше» хозяева‑ростовщики попытались озвучить претензии, но, уверенно плавающий в акватории интриг и козней, Травников разъяснил подкрышным коммерсантам суть милицейских претензий. С его слов, инициатором облавы стало экономическое подразделение управления по борьбе с организованной преступностью, чей глава решил баллотироваться в депутаты областного законодательного собрания. И, надо же какое совпадение, один из владельцев кредитного учреждения «Процент» тоже воспылал желанием стать полезным обществу. Да ещё и на том же избирательном участке, что и подполковник милиции. А какое самое больное место у кандидата от партии бизнеса? Правильно. Ночной клуб. Рассадник разврата и наркомании. Вот, менты бессовестные и решили туда нанести удар. А то, что крышуемый полез в депутаты без согласования с куратором от ОПГ – грех хоть и не страшный, но, как выяснилось, болезненный. С учетом того, что пострадал один из верных травниковских пацанов. Посему на коротком производственном совещании кооператоры и рэкетиры порешили, что надо бы прибыльный, но проблемный актив на кого‑нибудь спихнуть. Переписать формально, самим оставаясь в тени. Желательно на своего, устраивающего обе стороны, человека. Так и возникла кандидатура Ольги Александровны. Человек здравый, с клубным бизнесом знакомый и вполне компромиссный. И пусть поход к нотариусу запланирован на завтра, ключи от всех помещений клуба были вручены Ольге уже сегодня.

Леха слушал о новых для себя перипетиях человеческих судеб удивленно, но уже не в том детском наивняке, годовой давности. Всё ж прожитое, пережитое и познанное за последнее время оказало стероидное воздействие на разум вчерашнего школьника. Из‑за небрежно побрасываемых фраз Саши Травникова, сквозь невесёлый взгляд Ольги Фуштейн Леха видел наиболее вероятный финал этого бизнес‑фарса. Земля под зданием оформлена на Травникова. Клуб с завтрашнего дня на Ольгу. Ростовщики со страху перед РУБОПом скрутили из города и явно в ближайшее время возвращаться не планируют. Короче, всё ясно. Ночной клуб «Джем» из «подкрышной» точки станет ещё одним элементом капитализации главного самбиста области. А вот за что сидит Харламов? Влюбленный в Ольгу и преданный Травникову.

– …в общем, у нас пока висит лишь вопрос по охране, – женский голос вернул Малыгина из глубины размышлений в реальность, – если по девочкам, мальчикам и кухне я всё знаю, то безопасностью последние три года занимался Дима…

– Харлама будем вытаскивать, – Травников в упор смотрел на Леху, – а за него пока тебя хочу назначить. У меня по ноябрю должны двое пацанов из армии вернуться, в Чечне воюют… Они подхватят, но пару месяцев надо перекрыть. Справишься?

– Дима о тебе очень хорошо отзывался, – глаза Ольги повлажнели, – близким тебя называл…

Хоть и помудрее стал Малыгин за последний год, но так и не понял, что попал в классическую ловушку. Друг в беде, командир призывает, девушка (пусть и не твоя) смотрит в надежде.

– Но я, как бы, правильнее выразиться, – с трудом подбирая слова, ответил Леха, – в армии не служил, по организации не очень ещё…

– Научим, – окоротил Травников, – тут главное чуйка… И духа немного. А это все у тебя есть. Базарить умеешь, здоровье бычье, вон, как Ермача разделал. И я на звонке, хех…

Он увесисто жахнул новоиспеченного начальника охраны по плечу, словно ставя точку. Леха кивнул, но при этом его лицо выражало неуверенность принудительнодобровольного согласия.

– А почему ты про зарплату не спрашиваешь? – спросила Ольга.

– Я на пару месяцев, судя по всему. Чего губу‑то раскатывать…

– Ты же старший смены? – Ольга игнорировала его ироничную фразу.

– Да, последние две недели…

– Умножай на четыре, – Ольга скосила глаза на Травникова, тот кивнул, – но все выходные ты здесь, на службе. Договорились?

Это уже звучало по‑человечески. Без давящего взгляда, без принятия в стаю. Просто и по существу. Зарплата была очень достойная. Настолько достойная, что Малыгин уже и забыл про проблемность предлагаемой работы. Про пьяные драки, качели с блатными, про ментовские облавы, про цыган с гашишем на заднем дворе. Рывок из студенческой нищеты вновь приближал его к романтической встрече с самой красивой девушкой.

– Хорошо, я готов, – уже твердым голосом ответил Леха, – по людям надо прикинуть и желательно, чтобы пара машин на подскоке была. Мне, Димон рассказывал, что у вас, вроде, это проговаривали… С учетом макаровских закидонов и новой площадки для таксистов.

– Смотри‑ка на ходу схватывает! – хохотнул Травников, – а я думаю, чего это тебя так Краснов подтягивает. И на сборы, и в Питер… Не, такие кадры нужны самому.

Это он уже говорил, поворачиваясь к Ольге.

Фуштейн благодарно взглянула на Малыгина:

– Я знала, что ты нас не бросишь.

Травников махнул рукой, мол, всё под контролем.

– По поддержке все решим, не ссы, – он хрустко потянулся, – с ментами тоже разрулим, у меня половина ОМОНа и СОБРа по юности в секции занималась. Вся муть из‑за Косаря, земля ему камнем, дебилу. Я вот только понять не могу, на хера Харлам патроны с собой таскал, волыну‑то он ещё неделю назад сдал. Она пока без надобности…

Последние слова Саша произнес, словно забывшись, уходя куда‑то в свои мысли, очевидно, терзающие его беспрестанно.

– Теперь по таксистам, – вновь рульнул в русло обсуждения Травников, – до конца недели добьем паркинг, закроем шлагбаумом въезд. Кстати, надо парней на парковку присматривать уже. Кретинов много прорываться по перваку будет. «Джем» на выходные полгорода бомбил кормит…

– И поит, и девочек поставляет, – лисой скользнула фраза от Ольги.

– Да, – продолжал новый владелец бизнеса, – шлюхи, бухло паленое, дурь всё это у таксистов. Нам до их бизнес‑уголка по херу, крышевать правильным пацанам это не по понятиям. Но! Воткнуть этим хероплетам аренду по‑человечачьи нам никто помешать не может. Я за сентябрь объявлю конкурс, как у нас в армии ротный говорил, на лучшую сигарету, посмотрю, кто интереснее предложение сделает.

– Вокзальные полезут, – опять невзначай вставила Ольга, – они под Макаром, да и шлагбаума пока здесь не было, они постоянно торчали перед входом…

– Оля, ты свою голову светлую не забивай, – дипломатично встретил Травников, – ты уже не управляющая, а практически собственник. Мы решим эту проблему. Все будет, как часы, работать, ты, главное, с австрийцами усиди. Мне ты там больше нужна. Долю с клуба день в день будешь получать. Только запуститься помоги.

– Я помогу, – вздохнула Ольга, – хотя в холдинге через день командировки. По таким углам медвежьим, ужас. А я без охраны, без Димы…

– Диму вытащим, вопрос времени, – ещё раз успокаивающе баюкнул бизнес‑партнер, – завтра один адвокат в СИЗО сходит, другой к следакам. Проясним и начнем работать.

Он несудимый, положительный, от федерации бумаги сделаем, от Госдумы ходатайство. Уймем ментов, не переживай. Пока пацанов на сопровождение дам.

– Не надо мне твоих пацанов, – резко ответила Ольга, – я, когда проводницей работала, с блатными такие их захера колымские разруливала… Зачем мне твои качки бройлерные? Харлама мне вытащи, а я тебе ещё не одну тему взамен подгоню.

– Вытащу… Ты пока иди, вон, девчонок встречай. Мы с Малыгой за охрану еще потележим…

Он кивнул на главный вход, за стеклянными дверьми которого виднелись женские силуэты. Ольга пошла ко входу, оба мужчины смотрели вслед её красивой и уверенной походке. И Леха вновь ухватил очередное понимание. Ольга – некий генератор полузаконных бизнес‑идей, которые она в силу своего гендерного положения реализовать не может. Но, окруженная сильными и решительными мужчинами, девушка из глухой провинции научилась добиваться поставленных целей, пользуясь лазейками открывающихся возможностей. Тема с монополизацией приклубного такси, со слов Харламова, принадлежала ей. Комбинация с переписанным клубом, очевидно, не прошла без деятельного участия бывшей управляющей, несмотря на то, что Травников и отыграл роль благородного спасителя несчастных бизнесменовдепутатов. А работа в лесном холдинге, это уже явно такой перспективный и долгоиграющий проект, что Харлам, пройдя по краю бандитских разборок и нигде особо не засветившись, безоговорочно, был отправлен туда своим шефом. Или всё же любовь?

– Ольга умная баба, но все же баба, – Травников, вернув глаза первым, заметил задумчивость Малыгина, – но Димон запал, конечно.

Леха вздрогнул, ему показалось, что Саня неправильно мог понять длительность его взгляда в сторону заднего фасада бизнес‑вумен.

– Да не, я людей прикидываю, – смутился он, – с учетом шлагбаума…

– Правильно, это тема должна нам бабла нормально принести.

Первый месяц на новой работе прошел в тяжелых организационных хлопотах. Ночной клуб работал со среды, и Малыгин каждый вечер уходил из общежития в производственную неизвестность. Начало осени ознаменовалось ещё парой рубоповских облав на ночные питейные заведения. Вытряхнули «Планету обезьян», разгромили пару точек помельче. И как следствие охране работать стало легче. Парни с трудной судьбой и приблудами за пазухой временно приостановили свои визиты в периметр индустрии развлечений. Соответственно, разборки на танцполах помельчали, народа прибавилось, выручка поперла. К концу месяца новая владелица вообще перестала появляться на своём бизнес‑объекте – вышколенная обслуга работала не за страх, а по прогрессивной шкале, привязанной к выручке. Это существенно повысило уровень сервиса и оборота увеселительного заведения. Травников тоже не баловал своим присутствием, но, начиная с пятницы, отдельный стол в клубе был занят пятью‑шестью крепкими парнями, являющимися дополнением к охране клуба. Непосредственно сама служба безопасности состояла, преимущественно, из студентов факультета физвоспитания либо спортсменов секции самбо. Прицеп этот был не бесплатным. Выпитый ими чай и сожранные десерты списывались на статью расходов «бизнес», что, впоследствии, вычиталось из дивидендов совладельцев. Надо отдать должное, Малыгина присутствие этих «быков» хоть и тяготило, но и здорово выручало. В первый же день работы платного паркинга для таксистов, крепенькие и пузатенькие бомбилы включили режим «война», принявшись трясти за грудки старшего на шлагбауме. Мол, «что за беспредел, зажимаете частный бизнес, никогда такого не было и вот опять» и прочая таксишная лирика. Работавший на входе Бульдог обозначил Малыгину проблему и тот, с группой быстрого реагирования, выскочил на парковочную площадку. Братаны, нужно отдать им должное, отодвинув Малыгина на задний план, в доступных выражениях разъяснили оборзевшим извозчикам новые правила работы. Те, в ответ ссылались на Макара, на выплаты в общак, на какие‑то старые договорённости. Но пыл поумерили и, злобно поругиваясь, купили разовые парковочные талоны. Один из таксистов, наиболее дерзкий, пообещал «поставить в курс положенца о творящемся в городе беспределе». Но на этом пока всё и закончилось.

Раз в неделю Леха получал зарплату у бухгалтера – и его не могла не радовать увесистая пачка наличности, позволявшая ему, практически неограниченно по времени, разговаривать с Таней на переговорном пункте. Ещё через месяц Леха смог влезть в кожаную куртку, купленную на вьетнамском рынке, и начать откладывать на новую поездку в город‑герой Санкт‑Петербург.

Учеба тоже не особо тяготила, да и Леха заметил некую тенденцию. Появившиеся деньги каким‑то непостижимым образом сделали его уверенно‑веселым. Он юморил с молодыми преподавательницами, уважительно пикировался с профессурой, всегда сознательно уступая, чем вызывал симпатию и получал репутацию толкового студента. Пару раз закидывал коробки с конфетами в канцелярию – девяностокилограммовая Нонна Энгельсовна благосклонно улыбалась. Даже Зинаида Полуэктовна, получившая в честь начала учебного года плоскую фляжку орехового ликера «Амаретто», доставшуюся начальнику охраны с какого‑то банкета, стала называть Малыгина Лешенькой. Создаваемая аура приятного, эрудированного и интеллигентного молодого человека работала таким ресурсом, что успеваемость не только не упала, но и заметно улучшилась.

В общем, это был бы неплохой период в жизни Лехи Малыгина, если бы не одно обстоятельство. Дима Харламов всё ещё сидел в СИЗО. По обрывкам долетавшей информации, ему инкриминировали пока только хранение патронов, но слухи, разраставшиеся с геометрической прогрессией, сообщали, что «маслята», изъятые в куртке Харламова, были идентифицированы с гильзами, обнаруженными рядом с телом убитого Косаря. И вдруг, неожиданно, военно‑учетная специальность Дмитрия – снайпер, стала достоянием гласности, а весь околокриминальный мир в открытую забурлил о том, что Харлам по заказу Травы исполнил уголовного авторитета. Отличить правду от лжи в условиях информационного вакуума было очень сложно.

Леха один раз добросовестно сходил в Октябрьский райотдел. Во‑первых, чтобы не злить резкого оперативника Койнова, во‐вторых, попытаться узнать, что же всё‑таки вменяют его товарищу. Но в дежурной части сообщили, что Кой‑нов больше в отделе не работает. Мол, перевелся в областное управление. Вздохнув с облегчением, Леха посчитал миссию выполненной и более в ментовку не дёргался. Ещё раз он пытался обратиться к Травникову, но тот лишь зло отмахнулся. Люди работают, не мешай.

* * *

В один из дней ноября, когда вся общага готовилась отмечать годовщину революции, Малыгин собирался на работу. Повизгивания будущих училок и алко‑гогот недопедагогов мужского пола периодически встряхивал коридор третьего этажа. Сверху уже вовсю ухал Егор Летов, гоняя «дурачка по лесу». Зарождающаяся в недрах общаги глобальная пьянка напомнила Лехе историю, случившуюся со студентамиисториками на Пасху.

Пьяная и веселая компания, в составе кавээнщиков Артемия Бобикова и Вани Еремеева, каким‑то непостижимым образом умудрилась сбаламутить баскетболиста Рому Кабанова на участие в крестном ходе вокруг ближайшей к общаге церкви. Правда, перед выходом на ритуал, обе местных селебрити, цитируя вымышленные строчки из Нового Завета, убедили непьющего спортсмена причаститься водочкой. В общем, к всенощному бдению, троица отправилась, что называется, «на кочерге». В храме вместо того, чтобы подумать о вечном, православные, невнимательно слушая песнопения, высматривали симпатичных прихожанок, периодически отлучаясь за пределы территории. Там, за сквером, расположился неприметный ларек, в котором азербайджанцы круглосуточно торговали паленым коньяком. Когда, крестный ход закончился и по всем канонам наступило Светлое Христово Воскресение, друзья, прихватив с собой парочку таких же нетрезвых девиц из техникума торговли, подтянулись к источнику согревающих напитков. Купив бутылку «Белого аиста» и шоколадку «Аленка», страстотерпцы и их спутницы разместились на ближайшей скамеечке для продолжения празднества. Спустя половину бутылки к торговой точке подошло двое земляков продавца, при этом неодобрительно одарив взглядом любителей алкоголя. Сильнее всего черные глаза горцев ожгли бедра и коленки барышень, затянутые в прозрачные капроновые колготки. Ваня Еремеев, желая укрепить интернациональную дружбу, воздел пластиковый стаканчик:

– С праздником! Христос Воскресе!

Не успевшие влезть в пространство киоска, азербайджанцы остановились.

– Э‑э… Ты! – самый крупный из них сделал шаг в сторону студентов, – нэт Бога, кроме Аллаха!

Бобиков, не уловив угрозы, наклонился к Ване и по‑учительски, имитируя старославянское, громко сказал:

– Магометане это, братец Иоанн… Пусть ступают с Богом.

– Ну, тогда Аллах Воскресе! – демонстрируя абсолютную потерю нюха, несколько слабоумно воскликнул Ваня.

Вихрь из трех темных фигур – на оскорбление отреагировал и улыбчивый продавец дистиллята – снес выпивох со скамьи на талые сугробы. Девки, визжа, молодыми лосихами, ломанулись через кусты. Драки как таковой не получилось. Оба кавээнщика, получив по славянским сусалам, ушли в глубокие нокауты. За веру же стоял, отбиваясь от неруси, лишь один двухметровый Рома Кабанов. Правда, недолго. С детства тренированные нелегкой жизнью, тридцатилетние торговцы завалили «кабана» и, от души попинав, ушли в свой ларек.

Кряхтящее православное воинство с горем пополам добрело до общаги. На кухне, сердобольные филологини, отмыли бойцов. Бобиков, сумевший сохранить в бою святое – початый пузырь – разлил остатки коньяка. Все молча, не чокаясь, выпили. Девушки смотрели с состраданием.

Кабанов, осторожно потрогав распухший нос, вздохнул:

– Я‑то зачем поперся с вами… Я ж некрещеный.

Вот и сейчас отзвуки коридорной суеты, породив воспоминания о печальном финале пасхальной пьянки, заставили Леху улыбнуться.

Иллюстрацией, к пришедшему на ум воспоминанию, в распахнутой двери комнаты возник Бобиков, собственной персоной. Был он, что называется, в состоянии грогги, с хмельной улыбкой, однако не теряя связи с реальностью.

– Здравствуй, о повелитель развратных дев и атлетичных юношей, – с порога принялся кривляться главный по КВНу, – идущие на пьянку приветствуют тебя!

– Здорово, вождь алкоголиков, – буркнул, подавая руку Леха. Он не был предрасположен к шуткам, каждый выход на смену в ночной клуб заметно утяжелял его состояние. Да и двухмесячное пребывание близкого друга на вологодском централе, позитива не придавало.

Бобиков, оценив состояние Малыгина, сдернул с лица маску шоумена и присел на край кровати.

– Тут такое дело… – он оглянулся на дверь и понизил голос, – давно хотел тебе рассказать, но… хрен знает, что тебе с этим знанием делать…

Леха напрягся. Почему‑то подумалось, что Бобиков, известный ловелас и общажный дефлоратор, может сообщить ему что‑то пошлое про Таню. Кулаки сжались сами собой, он, распрямившись, оторвался от процесса шнурования кроссовок.

– Я про Димона… – Артемий, почувствовав нервное состояние собеседника, анонсировал тему, – я ведь был в «Джеме», когда менты облаву устроили.

– Я тоже там был, но тебя что‑то не помню… – Леха усомнился.

– Так ты по залу трудолюбивым муравьем суетился, – парировал аллегорией Бобиков, – а я, тихо‑мирно, за столом «Балтикой» наливался. За крайним, ближе к стойке бара.

Леха пожал плечами и выжидательно уставился на товарища.

– Когда ты, как лось, сквозь толпу из кухни ломанулся, – продолжал тот, – я подумал – драка опять и значения этому не придал. Но через минуту из кухни ниндзи вывалились и начали метелить всех лиц мужского пола. Меня, сволочи, за волосы вытащили из‑за стола и на полу распяли. Пивом облили…

Малыгин улыбнулся напускному трагизму в голосе рассказчика и его глиссаде по ниспадающим локонам.

– Зря вы смеетесь, молодой человек, – деланно покривился Артемий, – художника может каждый обидеть…

– Ближе к телу, Пикассо, – поторопил Малыгин.

– В общем, когда менты вытащили Димона из кухни, я лежал у стойки бара, – утратив игривость, пошел нарративом Бобиков, – голову повернул и смотрю его по ногам какой‑то типан в гражданке рубанул и на колени у стены поставил. Потом масочники к стене ещё двоих подволокли, таких, в татуировках, молодых. Харлама омоновец по почкам стебанул, тот согнулся, а один из этих татуированных ему в куртку сверток небольшой засунул, в карман прямо…

– В смысле? – оторопел Малыгин, – а менты чего?

– А ничего, – хмыкнул Бобиков, – блатной этот за спинами масочников всё делал, а который в гражданке был, Димона за шею держал, упирал в стенку…

– Ни хера себе… – не сдержался Леха, – а что ему засунули‑то?

– Судя по тому, за что и сидит… Патроны.

Леха растерянно молчал. Он вновь отчетливо вспомнил ту злополучную ночь. Автоматическую фиксацию макаровских бандюганов, переползших от бара к кухонному входу. Слова Харламова про подставы, разговор ментов в отделе об обнаруженных и ожидаемых патронах. Холодом запоздалого страха мазнуло воспоминание о беззащитно‑беспомощном стоянии раскорячкой в коридорах Октябрьского райотдела.

– А как мент в гражданке выглядел? – для подтверждения собственных догадок спросил Леха Бобикова.

– Такой… – что‑то неопределенное, – изобразил рукой Артемий, – коренастый, в кожанке, чернявый…

– Понятно, – Леха покачал головой, – Темыч, а ты это ещё кому‑то рассказывал?

– Не‑а, – в отрицании излишне тот активно замахал руками, – и тебя прошу без передачи! Мне ещё жить охота…

– Так это же подстава, Артем! – завелся в непонимании Малыгин, – это же… Ну, епт, неправильно!

– А чего мы сделаем‑то? – Бобиков также искренне удивился, – там менты да бандиты. Разборки их, криминальные какие‑то… На хрен лезть‑то туда вообще?

– Так это, эт… – Леха потерял нить разговора, слишком чудовищно прозвучало фактическое изложение событий, – ты чего, Темыч, надо ментам всё рассказать. Это ж незаконно всё…

– Каким ментам? – испуганно встал с кровати Бобиков, – которые его же и посадили? И вообще, я Димону всегда говорил – н е хрен с бандитами тереться. Как в воду глядел…

Артемий аккуратно переступил через лехин кроссовок и уперся в дверной косяк, всем видом показывая скорый уход со сцены.

– Погоди! – Леха встал вслед за ним, – так нельзя, надо что‑то делать!

– Ничего уже не сделать, – Бобиков взялся за ручку, – я с девками с юринститута в КВН играю, они говорят, что такие облавы санкционированы прокуратурой и жаловаться бесполезно, а за патроны больше двушечки и не дадут. Харлам, герой, афганец… Вообще на условно соскочит. Полгода посидит в СИЗО и домой, на своих иномарках кататься. Чего ты тут распереживался? Мой тебе совет, как старшего, не лезь в это дело, всё само собой разрулится, без нашего участия. Бандитские темы – они всегда гнилые, непонятно, где хер вылезет. Пока… Мне ещё в деканат, Зощенко перед преподами читать.

Дверь захлопнулась, Леха сморгнул. Ещё минуту простояв задумчивым столбиком, он вернулся в прежнее положение. За это время отношение к Артемию от «ах, ты чмо», до «в принципе, он прав» дважды, а то и трижды прошло путь туда‑обратно. Но основная мысль не давала ему покоя: почему Димона выбрали на роль жертвы? И что связывает оперативника Койнова с макаровской группировкой? Обе стороны коллаборационистского заговора выражали диаметрально противоположные мнения. Койнов, судя по замашкам, позиционировал себя этаким Чак Норрисом – «Одиноким волком Маккуэйдом», а лозунгом Макара декламировалось «Жизнь ворам – смерть мусорам». Одной из основных предъяв в адрес травниковских или фаридовских от Макара как раз и было обвинение в «замусоренности». Мол, «обложились погонами и в общее мало уделяете». Травников же, в свою очередь, никогда не скрывал позиций в силовых ведомствах, но и откровенно не демонстрировал. Леха вспомнил пьяного начальника УВД на загородной базе отдыха, за досуг которого платили «подкрышные» Траве коммерсанты. Фарид же вообще не вылезал из «Динамо», где тренировал омоновцев и курсантов школы ФСИН. Получается, удар нанесли как раз по тем, кто был максимально лоялен к милицейской системе. Или убийство Косаря действительно заказал Травников. А исполнил Харламов… Леха мотнул головой, отгоняя дурные мысли. Действительно, прав Бобиков, со своей философией пожившего зайца… Что же делать теперь с этой информацией?

Ещё две недели прошли в мученических рефлексиях. Все выходные Травников в клубе не появлялся; Ольга Фуштейн стала птицей высокого полета и, с момента исторического назначения Лехи на должность начальника охраны, в клубе тоже не появлялась. Других людей, кого интересовала бы судьба Харламова и кто мог бы на что‑то повлиять, Леха не знал.

На одной из смен в ночной клуб пожаловали Гриф с Бучей, те двое судимых ублюдков, с которыми в первый же день учебы у Малыгина случился конфликт. Оба антагониста с небольшими препирательствами прошли охрану, покружили по залу и, зацепив пару пэтэушниц, свалили. На выходе, бросив парням, что‑то типа, «изменится скоро всё». Леха не придал этому особого значения – подобного рода фразочками отмечался каждый второй обладатель татуировок, кожаных курток и бритых затылков мира. Будь то только что освободившийся зэк, пьяный дембель или житель кавказских предгорий.

Пару выходных подряд в ночнике висела компания ермаковских друзей. Из всех боксёров, участвовавших в новогодней драке, Леха опознал только двухметрового Ромыча. И то, потому что тот сам, находясь в легком подпитии, подрулил к начальнику охраны.

– Здорово, боец! – перекрывая грохот музыки, навис над Малыгиным обидчик.

– Здорово, – Леха чуть отступил, на всякий случай.

Он стоял у стойки бара, на входе в кухню. Из‑за служебного столика поднялся Саша Бульдог.

– Не бойся, – миролюбиво улыбнулся Рома, – я замирить хотел ситуацию…

– Я не боюсь, – Леха действительно был гораздо увереннее в себе с момента их последней встречи, – мы с тобой‑то вроде и не ссорились.

– Да, понимаешь, у нас в коллективе за своего впрягаться надо всегда. Прав он или не прав, по херу. А ты парень нормальный, не ссыкливый оказался. Я много слышал о тебе…

К ним уже подтягивались охранники, но Леха успокаивающе махнул рукой.

– А Юру ты по‑честному рубанул, – Рома похлопал по плечу собеседника, – давно в зале не видел тебя, приходи, поработаем… Извини, что тогда криво всё получилось… Я – Ромыч, пацаны «Веслом» зовут. В «Севере» найдешь меня всегда. Бывай, панчер…

Он сунул свою широкую ладонь для рукопожатия, Леха пожал. В пьяных, чуть затуманенных, глазах бандита читалась искренность.

Прошел почти месяц, со дня разговора с Бобиковым. Леха окончательно втянулся в режим работы‑учебы. Таня на одном из сеансов связи сообщила, что в конце декабря въезжает в свою квартиру, где, наконец‑то, закончился ремонт. Естественно, ждет в гости. Со всеми вытекающими из этого приятными последствиями. Что не могло не радовать.

Таксисты по‑прежнему отчисляли за платный паркинг, но огрызались при этом всё агрессивнее. Их поведенческие повадки позволяли предполагать, что в ближайшее время возможны проблемы. Через раз бомбилы поминали Макара и какую‑то его постанову, касающуюся частного извоза. Ругали оборзевших коммерсантов. Потому как таксисты не только своевременно уделяют в общее, но и бесплатно возят близких на длительные свидания к порядочным арестантам. А владельцы ночной жральни лишь стригут бабки и путаются с мусорами. Неправильно, мол, так. Не по понятиям.

Всё это вызывало тревогу молодого начальника охраны и могло послужить поводом для разговора с Травниковым. Вторым вопросом можно было обсудить и тему с подброшенными патронами.

За истекший месяц Леха несколько десятков раз вспоминал рассказ Бобикова, силился сопоставить с тем, что видел лично в тот вечер. Анализировал разговоры ментов. Сопоставлял предшествующие события и откровения Харламова. Без стороннего собеседника никаких стоящих выводов он сделать не мог. Бессилие перед государственной машиной, в лице милиции, в общем, и перед опером Койновым, в частности, лишало неглупого парня способности сформулировать мысли, способные помочь близкому другу.

Леха даже несколько раз заглядывал на рынок, бесцельно блуждая по лабиринтам прилавков и павильонов, в надежде найти тех, двоих, причастных к подбросу, но ни одной похожей рожи нигде не зафиксировал. Лишь однажды, сквозь мутное стекло шашлычной увидел развязно‑блатную компанию явных сидельцев во главе с самим Макаром. Однако почти все в её составе были помечены тавром «отбывавших», поэтому идентифицировать нужных никак не получилось. Да и залипать напротив загаженной витринной рамы зэчьей штаб‑квартиры было опасно. «Молодого» из травниковского коллектива могли покалечить и за простой продуктовый заход на территорию рынка. Всё, как говорится, от настроения зависит.

Придя на смену, как обычно, за час до открытия клуба, Леха на парковке перед входом увидел машину Травникова. Единственный в городе черный «Гранд Черокки» с внедорожным «обвесом», привезенный руководителю федерации самбо из Америки, вальяжно заехал передними колесами на первые ступени входной лестницы. Малыгин сначала удивился – Травников никогда так рано не появлялся в клубе, а затем и несколько оживился. Можно было в спокойной обстановке переговорить по всем созревшим темам.

Травников, традиционно, развалился за служебным столом. Лампы дневного света, обычно столь масштабно незадействованные, горели в полную мощность. Официанты и бармены, в полном составе, наводили лоск на клубной мебели, ди‑джей что‑то крутил в своей аппаратуре, двое охранников таскали упаковки с пивом из кухни за барную стойку. Всё понятно, хозяин решил устроить общий ПХД – парково‑хозяйственный день.

Травников был не один. Рядом с ним, за столом сидел, под стать ему, невысокий коренастый парень лет двадцати трех. Короткостриженые рыжеватые волосы, мощная шея, налитые кисти рук.

– Здоров, Леха, – приветственно махнул рукой на место рядом с собой Травников, – п адай.

– Добрый вечер, – Леха пожал руку сначала владельцу клуба, затем его визави.

– Это Миша Шулимов, – представил Травников парня, – а это Леха, который охраной здесь рулит, я тебе говорил про него… Воспитанный и образованный.

Миша хмыкнул, снисходительно глянув на Малыгина.

– Саша, я поговорить с тобой хотел, – стараясь не замечать его оценивающего взгляда, обратился Леха к Травникову, – по бомбилам, там у них, реально замута какая‑то назревает. Макара через слова поминают, про общее…

– Это как раз все Михе и расскажешь, – кивнул на собеседника Саня, – он с сегодняшнего дня вместо тебя на охране будет. Я тебе говорил, что ты временный персонаж. У него контракт закончился, надоело ему хачей по горам гонять… Будет здесь теперь. Хе‑хе…

Миша криво ухмыльнулся, не сводя глаз с Малыгина. Были они у него светло‑серые, ледяные. Этот взгляд, вкупе с внезапной отставкой, словно мощной дланью, погрузил лехину голову под воду. И погрузил‑то в тот самый момент, когда он только‑только хотел набрать воздуха в легкие.

– Я… я понял, – наконец выдохнул Малыгин, – я‑то как? Всё? К Люде за расчетом?

– Ну ты, что, Леха! – опять хохотнул Травников, – мы такими кадрами не разбрасываемся! Старшим смены пойдешь, вон, вместо Бульдога или Лысого. Миша пацан правильный, проверенный, стреляный. Ты тоже уже в коллективе, так что давай… Делись. Я пока к Людке схожу, отчет гляну.

Травников поднялся.

– Мне бы ещё потом с тобой, – Леха тоже встал из‑за стола, – по Харламу момент есть, посоветоваться хотел…

– Малóй, достал ты уже со своим Харламом, – покачал головой Травников, – он сидит, бараном уперся. Не моё и всё! Мы порешали, что он признает, что патроны из армии привез, грузится и мусора отстают… Год получит и отсиженным по УДО выходит, Оля за него уже проплатила и в суде, и в тюряге. А он всех на хер посылает, орет, что подкинули. Мы ему…

– Так, по ходу, и получается, – невежливо встрял в монолог старшего Леха, – у меня человек есть, который видел, что ему блатные во время облавы их в карман засунули…

– И что!? – резко ответил Травников, – куда ты с этим свидетелем? К мусорам!? К прокурору или судье!? Ты в Союзе, епта, в Советском! И Харлам тоже, как будто целка институтская, талдычит, подкинули‑подкинули… Ну, хрена я сделаю‑то!? И так на нормальный вариант дотер! Весь налик слил, чтобы из УБОПа дела районному следаку отдали и убойщики отцепились со своим Косарем долбанным… С Макаром ещё в рамс лишний встревать! Всё, закрыли тему! Вон, Мишке, картину обрисуй и на пост топай…

Травников раздраженно повернулся и ушел в сторону бухгалтерского кабинета. В его интонации Леха не услышал ноток отречения от своего друга, скорее искреннее непонимание линии поведения верного опричника. Что, как раз, очень хорошо осознавал Малыгин. Он, примеряя на себя ситуацию Харламова, ощущал всё очень тактильно, с учетом реальности произошедшего в кабинете райотдела милиции. И был готов понимать всю глубину несправедливости. С одной стороны менты, без зазрения совести, в сговоре с блатными, зарядившие пачку патронов. С другой, старший товарищ, босс, который предлагает очень тяжелый компромисс. Как можно вот так вот? Жить обычной, в принципе, жизнью и по воле кого‑то в одночасье стать зеком‑уголовником. Рассуждая, Леха не замечал, что, в этом же принципиальном подходе, Харлам не был типичным обывателем. Он входил в бригаду «травниковских», был одним из лидеров. Пусть он не участвовал напрямую в открытом криминале, но некоторые эпизоды его жизнедеятельности не тянули на картинки из жизни работяги с судостроительного завода. Например, схема, придуманная Ольгой Фуштейн по земельному участку, плавно перетекшая в захват ночного клуба, изначально реализовывалась лично Дмитрием Харламовым. Навороченная «девятка» была куплена явно не на зарплату охранника. А мзда с таксистов, доля с которой капала и Малыгину? Всё это были те полутона, которые ты в девятнадцать лет не замечаешь, разделяя всё на белое и черное. На своих и чужих…

– В армии служить планируешь? – глухой голос Михаила заставил Леху вернуться к текущим делам.

– По здоровью годен, – пожал плечами он, – до армии пока далековато, да и в институте кафедра военная есть.

– А‑а, ты ж студент, – протянул назначенный руководитель службы безопасности, – откосить планируешь…

– Нет, – Леху начинал раздражать мастер быстрого анализа, – не планирую, закончу институт через три года и пойду служить…

– Правильно, через три года уже война и кончится… – презрительно процедил Володя, – отсидишься…

– А сам‑то чего дембельнулся? – Леха зачем‑то сознательно пошел на конфликт, – как там без тебя – то?

– А ты чего так по‑дерзкому базаришь‑то? – Миша встал.

Ростом он был ниже Малыгина, но кряжист в кости и сбит в плечах. Леха отступил чуть назад, ожидая развития агрессии. – Беседу в едином ключе поддерживаю, – стараясь охватить взглядом все конечности противника, ответил Леха.

И с подобной публикой уже приходилось иметь дело. Все эти «афганцы», а теперь и «чеченцы» заводились с пол‑оборота, не брезгуя в драке никакими средствами. Правда, в основной части, всё это сопрягалось с большими дозами алкоголя, поэтому справляться удавалось без привлечения дополнительных сил и средств. Сейчас же оппонент был трезв, силен, дерзок. Уверен в себе и агрессивен. Вот только почти бесцветные глаза холодили талой непредсказуемостью.

– Ладно… – вчерашний контрактник расслабленно махнул рукой, – садись, проверку прошел, не ссыкун сразу видно…

Леха с незаметным облегчением выдохнул и опустился на диванчик. Михаил отчего‑то замешкался и оказался сбоку от него. Он резко выбросил руку и мгновенно завел её в треугольный захват. Вторым рычагом, словно стальным механизмом, нагнул лехину голову, принявшись домкратно удушать. В глазах резко потемнело. Подача кислорода прекратилась и Малыгина потянуло в пугающую темноту потери сознания.

– Вот видишь, как просто, воин, – оттолкнул от себя Леху новый начальник, – у нас в роте таких борзых за полчаса ломали на хер… Ты думал, что сержант спецназа с тобой, щегол, боксировать будет?!

Леха вскочил на ноги, но тут же скособочено уселся на край дивана. Голова пульсировала резкими толчками, воздух, хлынув в легкие, чуть подкосил ноги.

– Расслабься, – похлопал по плечу Миша, – почти на краповый сдал…

– Да пошел ты! – Леха в сердцах оттолкнул его руку и, наконец, увереннее встал на ноги, – Р эмбо херов!

Он резко пошагал в сторону выхода. Наверное, Леха мог применить все свои навыки против рыжего дембеля, и не без успеха, но… Первый опыт ментовского наезда, арест друга, постоянный напряг выходных дней и его щенячье барахтанье в этих бурных водах замиксовались в несоразмерный кейс жизненного опыта, внезапно треснувшего по всем бортам. Обида душила за всё. Он достойно вел себя у ментов в РОВД .Впрягся в тяжелый хомут начальника охраны ночного клуба в девятнадцать лет и вытянул. Всеми своими возможностями пытался быть полезным «коллективу» и приносить заработок. А что по итогу? Какой‑то недавно демобилизовавшийся дебил, пусть и участник боевых действий, отрабатывает на нем приемы самбо. Игнорирование Травниковым судьбы Харламова наполнило гильзу лехиного терпения, куда, распустивший руки, новый начальник охраны воткнулся сработавшим детонатором.

– Пошли вы все в жопу!

Леха с ноги открыл витражную дверь и вышагнул на ноябрьский холодок. Однако чуть не поскользнулся на обледенелых крылечных плитках. По ступенькам поднималась Ольга Фуштейн, с двумя крепкими парнями за спиной.

– Ой, студент‑комсомолец! – приветливо вскинула она брови, – з а пельменями опять побежал?

Светло‑бежевое пальто, высокие ботфорты, аккуратный хвост светлых волос и дорогой макияж. Вчерашнюю проводницу уже никто бы и не узнал. А с учетом двух телохранителей по бокам напоминать об этом было бы чревато.

– Всё, наработался, – буркнул Леха, стараясь обойти бывшую управляющую – нынешнюю совладелицу, – в общаге «дошираком» поужинаю…

– Стоп! – Ольга придержала Малыгина за рукав кожаной куртки, – что за бубнящие истерики?

Леха по инерции дернулся вперед и девушку слегка качнуло. Один из быков жёстко одернул разжалованного начальника охраны, возвращая под её светлые очи. Леха оттянул руку чересчур резко и уже оба охранника агрессивно развернулись в его сторону.

– Так, мальчики, – звякнул металл в голосе Ольги, – успокоились все! Слава, Сережа идите внутрь! Мне с этим молодым человеком поговорить наедине надо!

Оба бодигарда свирепо прошли в клуб, и Малыгин остался с Ольгой тет‑а‑тет.

– Что случилось, Леша, так вроде зовут тебя? – с небрежной пытливостью посмотрела она в глаза Алексею.

– Да, ничего… – Леха уже успокоился и ему стало стыдно за девичью несдержанность перед это дорогой, ухоженной и властной женщиной, – устал, отдохнуть надо… Да и охраной теперь настоящие профи будут заниматься, а не студенты‑уклонисты.

– Всё понятно, – Оля кивнула, – а теперь по порядку.

Леха, пару раз выдохнув, коротко рассказал о том, что с сегодняшнего дня назначен новый начальник охраны, а он решил временно уволиться, чтобы подтянуть провалившуюся учебу. Просить за него не надо. С Травниковым отношения хорошие. Ольге спасибо за возможность заработать.

– Теперь точно понятно, – протянула бизнес‑леди, – ты, пока в общагу иди, спортсмен. Завтра в холдинг ко мне придешь, часа в четыре… Знаешь где это?

– Примерно, – к ивнул Леха, – а зачем, я ведь…

– В Австрию отправлю, на стажировку, – съязвила Ольга, – немецкий подтянуть. Зачем… За шкафом! Сказала подойди, значит по делу.

Бизнес‑леди прошла мимо и, скользнув шлейфом валютной косметики, скрылась за бликующим стеклом входной двери.

На следующий день Леха пришел в новомодное здание совместного предприятия в центре города. В сверкающем холле его встретил один из сопровождавших Ольгу телохранителей и проводил до дверей кабинета с табличкой «Генеральный менеджер по развитию». Чуть ниже надпись дублировалась на английском языке.

– С Травой я переговорила, – с ходу, без «здрастедосвидания», кивнув на место перед столом, бросила Ольга, – садись, сделаю предложение, от которого сложно отказаться.

Леха осторожно присел на краешек офисного кресла. Кабинет бывшей вагоновожатой поражал воображение позолоченной картой мира во всю стену, сверкающей мебелью и тихо журчащей офисной техникой. В таких декорациях он находился впервые и ощущал себя неуютно.

– Рыжий, которого он вместо тебя поставил, один из его воспитанников, – Оля, покачиваясь на кресле, небрежно выдавала информацию, – он про него ещё Диме говорил. Мол, парень верный, нужный и прочее. А тебе, Дима, дальше надо, кабак ты уже перерос. Скоро смена придет. Только тот вместо срочки ещё и контракт заключил. Вот лишний год в горах своих и проторчал. Так что ничего личного, ты временной фигурой и был.

– Я ж сказал сразу, что без претензий… – пожал Леха плечами.

– А чего тогда двери пинал и на охрану мою фыркал? – усмехнулась Фуштейн.

– Да так, – Леха уже переспал вчерашний невряк и позволил иронию, – Чацкого вспомнил.

– Начитанный, городской мальчик, – опять хмыкнула Ольга, – чего ж ты в охране забыл?

– Дима попросил, да и денег всегда не хватает…

– Денег… – качнула головой хозяйка кабинета и достала из стола конверт, – вот здесь твой расчет за работу, с премией лично от меня. Бери.

Леха взял небрежно брошенный на край стола прямоугольник, был он приятно плотный и тяжелый. Явно больше месячного заработка.

– Вот и молодец, – Ольга проводила взглядом уход конверта за отворот кожаной крутки, – пока отдохни. Как Дима выйдет, мы тебе что‑нибудь подберем…

Малыгин вскинул на неё глаза. Он помнил, как относился к ней Харлам, как она сама требовала от Травникова активизации действий по его освобождению, какие у неё сейчас появились возможности.

– Ольга, – внезапно охрипнув начал он, – по Димону есть тема…

– А это второй вопрос который я хотела с тобой обсудить, – п еребила его Фуштейн, – по Диме…

Леха напрягся, в ожидании чего‑то плохого.

– Твои версии с подбрасыванием патронов, конечно, вещь интересная, но… – Ольга вышла из‑за стола, демонстрируя высокую грудь под белой блузкой и стройные ноги в брючном костюме, – не надо плыть против течения…

– Против какого течения?.. – нахмурился Малыгин: он не понимал, куда клонит менеджер по развитию.

– Никакого… Не нужно шум поднимать. Всё делается и, скажу больше, уже сделалось. Вопрос времени и диминых амбиций…

Ольга прошлась по кабинету и оказалась за спиной Малыгина. Леша хотел повернуться, но сильные пальцы придержали его за плечи.

– Дима получит год, выйдет по УДО, отдохнет и займется делами, – опахнуло сзади дорогим парфюмом, – все стороны удовлетворены и претензий не имеют… А вот если ты, мальчик, будешь говно мутить и вся эта нелепица дойдет до Харли…

Она, словно профессиональный парикмахер, развернула кресло с Малыгиным и уже жестко отхлестала его ледяными фразами:

– Менты аннулируют все договоренности. А это, для начала, нехеровые бабки, которые никто не вернет. Это первое. Второе. Дима только‑только согласился с нами на этот вариант. Скрипя зубами и газуя, словно малолетка. И если ты, дружок, подкинешь ему свою идею, он опять зацепится и поверит в гребанное российское правосудие! И ничего хорошего из этого не выйдет! Ни для тебя, ни для него, ни для нас! Понял, красавчик?

Леха, конечно же, понял. Всё понял. Кроме одного: почему женщина, которая, очевидно, любит Харламова, собственноручно лишает его единственного шанса на справедливость?

Он переломил себя и посмотрел в глаза ледяной красавицы. В её взгляде льда давно уже не было. Там остывала зола богатого жизненного опыта.

– Справедливости нет, – словно прочитала она его мысли и вернулась за свой стол, – есть шанс, который нельзя упустить. Все понимают, что ситуация с Димой – это подстава. Но сейчас все успокоились. Неактуально. Мусора жути навели. Фарид вышел. Макар под козырек взял. Косаря, дебила, похоронили. Всё устаканилось. За исключением несговорчивого травниковского самбиста, случайно влетевшего под замес. Но и эта проблема решится в ближайшую неделю‑две. А тут ты со своим особым мнением.

– Ольга, это правда. Меня самого так чуть не упаковали…

– Так иди в церковь, Леша! – девушка повысила голос, – жизнью наслаждайся, а мне не мешай жениха вытаскивать!

Леха замолчал. В конце концов, он был всего лишь студентом второго курса, без длинного житейского пути, без связей, без понимания глубины происходящего. Лишь обида душила вонючей соломенной подушкой, не позволяя рационально смотреть на очевидные вещи. Почему всё вверх ногами? Вместо того чтобы привлечь все ресурсы на поиск «юных помощников милиции», заставить их признаться в том, что они подбросили патроны и отпустить Харламова уже сейчас! А не к Новому году! Но усталая уверенность в голосе Фуштейн чуть смягчала – Диму выпустят всё равно, пусть и с судимостью. Вот тогда он и расскажет ему обо всём. О том, что он хотел что‑то сделать. По‑крайней мере, он попытался, вспомнились строчки из романа Кена Кизи.

– Поэтому, Лешик, – Ольга прервала задумчивость Малыгина, – у тебя же вроде девушка есть в Питере? Говорят, ты её у Ермакова отбил?

– Да нет, – смутился переходом на личное Леха, – она не была его девушкой. Нафантазировал себе…

– Ну, ладно, дело ваше, – Ольга улыбнулась уголком рта, – хотя Юрий, конечно, настоящий мачо. В поисках богатой невесты…

– Я этого мачо два раз в нокаут отправлял! – не сдержался Леха.

Плеснул эмоциями.

– Да я знаю, знаю… – Ольга примиряюще подняла ладони, – не об этом мажоре речь. Может ты в Питер сгоняешь? С невестой повидаешься? По музеям походите? На недельку‑две…

– Чтоб под ногами не мешался? – Леху так покоробило понимание своей роли, что он даже пропустил мимо ушей глубокое знание личной жизни.

– Что ж ты такой сердитый‑то? – рассмеялась Ольга, – прям как Харлам в молодости. Что уставился? Я с ним ещё до армии встречалась… Потом, как водится, не дождалась. А он простил. В общем, банальная и долгая история. Короче, Леша, ты и так у меня уже пять минут времени занял. Поэтому в ближайшие выходные поезжай в город‑герой Ленинград, в командировку от холдинга. Надо там в один адрес документы сдать, потусоваться недельку, получить ответ и привезти обратно. Такая постанова тебя не обидит? Гостишка оплачена, на Сенной где‑то. Деньги на билеты получишь в кассе. Короче, мне поможешь и сам развеешься. К твоему приезду, глядишь, и по Димке вопрос решится… Следак дело в суд до Нового года выдать хочет.

– Учебу пропущу, – в душе Леха уже согласился (на таких‑ то условиях!), но на всё согласным дурачком выглядеть не хотелось, – сессия скоро…

– Письмо от федерации самбо в институт будет, – поднялась из‑за стола, всем видом показывая, что разговор окончен, Ольга, – подготовка к Олимпиаде или что там у вас?

– Я ж боксом занимаюсь…

– Какая разница! – махнула рукой начальница, беря другой трубку телефона: – Женя, к тебе сейчас в кассу курьер наш новый подойдет, на Питер которого отправим… Да… Выдай ему на билеты и командировочные… Ага, ага… И ваучер на гостиницу… Да, на нашу… Всё.

Через пару дней ранним утром Леха, ощущая себя топ‑менеджером трансконтинентальной корпорации, вышел на площадь Восстания из‑под трехметровых арок Московского вокзала. Таня сдавала зачет, поэтому его никто не встречал. Невольный командировочный решил прогуляться до Гостиного двора, откуда на метро проехать до Сенной площади.

Предновогодний Питер, в отличие от заснеженной Вологды, был сух и ветренен. Иллюминация над Невским, чуть скособоченная в разные стороны, уходила вдаль, создавая ощущение огромной картинки полихроматического теста Рабкина, угрюмо свесившегося над полотном главной улицы города. После провинциальной столицы, с её убогим псевдо‑праздничным убранством, Санкт‑Петербург добавлял к гамме предстоящего торжества роскошные элементы в виде проезжающих дорогих иномарок. Так называемые «шестисотые», «бэхи‑семерки» и разномастные джипы цепляли глаз молодого парня, добавляя томления в ожидание встречи с любимой девушкой. Каждый раз, провожая взглядом силуэт дорогого автомобиля, Леха думал, а станет ли он когданибудь обладателем такой тачки? Будет ли возможность заработать на какую‑нибудь «девятку»?

Гостиница поразила ультрасовременным ремонтом входной группы и капитальностью приемной стойки. Улыбчивая девушка обменяла ваучер на ключ с массивным номерным брелоком и Малыгин, испытывая легкое волнение, впервые в жизни, заселился в небольшой одноместный номер.

Скинув вещи, он ополоснулся в душе и решил, не теряя времени, заполнить гештальт своего исторического образования. То есть воспользоваться советом Фуштейн, посетить музеи северной столицы. Благо до встречи с Татьяной оставалось не менее восьми часов и расписание приятного времяпровождения можно было составлять по своему усмотрению. К тому же адрес, куда нужно было сдать пакет с документами, располагался на Большой Морской. Там же где и Эрмитаж, Русский Музей, Петропавловка… А дальше, как получится. С Таней они условились встретиться на выходе метро «Канал Грибоедова» напротив Дома Книги. В общем, всё по пути.

– Леша!

Таня несколько эмоционально, вынырнув из потока, спешащих из метро людей, обхватила Алексея сзади. Тот, дернувшись от прикосновения упругой груди, развернулся и подхватил её под колени. Девушка засмеялась, поправляя пушистую шапку, а Леха, засмущавшись от взглядов прохожих, опустил её на тротуар.

– Как ты, спортсмен, не замерз? – обменявшись поцелуями, спросила Таня.

– Да нет, я от Юсупова почти бегом бежал, думал опоздаю, – махнул в сторону Мойки Алексей, – так что согрелся. Вот только цветов не успел купить…

– Это ни к чему, – улыбнулась Татьяна, – я как раз хотела тебе предложить ещё немного прогуляться. Если силы остались…

– Сил у меня немеряно, – замонолитил лицо Малыгин, – могу до утра ходить, приседать или отжиматься. К тому же все дела сделал, даже ответные документы сегодня и выдали. Так что до пятницы я совершенно свободен…

– Вот и отлично, – Таня порылась в сумке, – мне до «Литературного кафе» нужно дойти. Тут недалеко. Отец приехал, надо деньги ремонтникам передать, которые квартиру делали. И ему второй комплект ключей. Я зайду на пять минут, ты подождешь?

– Да, конечно, без проблем, – быстро кивнул Леха.

Но где‑то в глубине души драная кошка скребнула ободранным когтем. С отцом знакомить не хочет…

– Тогда пойдем, у него там встреча с кем‑то…То ли с ментами, то ли с кагэбэшниками, – она потянула Леху за рукав, – его нельзя задерживать.

Когда они подошли к набережной Мойки, Леха остался на Зеленом мосту, прислонившись к перилам. Таня скрылась под аркой углового здания.

Малыгин задумчиво посмотрел на подернутую льдом речку, затем рассеяно прошелся взглядом по подсвеченным зданиям, столпившимся у перекрестка. Людской поток нарастал и Леха решил сойти с моста, сместившись на набережную, чтоб не мешать проходу.

Навстречу ему, вдоль гранитно‑чугунных ограждений, со стороны Певческого моста, шел мужчина в сером пальто и темной кепке. Белеющий ворот сорочки, виднеющийся из‑под шарфа, стягивал черный галстук, а походка сразу же выдавала офицера.

Но не это притянуло, словно электромагнитом, взгляд Малыгина. Он отчетливо понимал, что где‑то уже видел незнакомца. Он помнил это лицо, характерную узкую линию рта, чуть белесые брови и наклон головы. Очевидно, Леха так откровенно пялился на прохожего, что тот на секунду остановился перед ним и остро бросил:

– Какие‑то вопросы, молодой человек?

Произнесенная фраза брякнула тяжелой сталью, заставив Малыгина поспешно отрицательно замотать головой.

– Нет, нет… Ошибся, извините…

Мужчина, чуть смягчился, он явно не ожидал столь интеллигентной реакции от парня в кожаной крутке и спортивных штанах и, хмыкнув, свернул в пространство меж колоннами на входе в кафе.

Леха, залип взглядом в белые колонны, силясь вспомнить, где он мог видеть этого человека. Мысль лихорадочно бурлила, казалось, что вот‑вот найдется ответ, почему‑то очень важный и связанный с кем‑то близким, но… Перебирание образов и лиц уходило всё глубже в далекое ярославское детство, не натыкаясь ни на кого похожего.

– Ты чего, Леша?

Голос Тани вернул его в окружающую действительность. Девушка подошла сбоку, перейдя улицу по зебре пешеходного перехода.

– А? – встрепенулся Малыгин, – да, блин, мужика увидел, но не могу вспомнить, где встречались с ним…

– Которого? – Таня обернулась назад, на ручьи людей, двигавшихся в разных направлениях.

– Он ушел уже, – Леха кивнул на здание «Литературного кафе», – в он, тоже, по ходу, в ресторан.

– А это в пальто и в галстуке? – Татьяна вскинула брови.

– Да, такой, строгий, – всё еще пытаясь вспомнить, качнул головой Малыгин, – не старый вроде, но какой‑то тяжелый…

– Так это папин знакомый, – наконец поняла о ком речь Таня, – они с начальником охраны своим как раз его ждали. Он меня хотел проводить до улицы, но зашел этот Олег Михайлович и…

– Как!? – невежливо перебил свою девушку Леха, – Олег? Да?

– Да, – Таня недовольно пожала плечами, – папа сказал, добрый вечер, Олег Михайлович…

– Я вспомнил! – Леха просиял, – это ж замполит с Димкиной фотографии!

– С какой фотографии? – Татьяна не понимала Лехиной эмоциональности, – Леша, ты объясни, что происходит?

– Помнишь, я тебе рассказывал, что у меня сосед есть по комнате? Дима Харлам?

– Конечно, помню, – Таня кивнула, – у него какие‑то, ты говорил, проблемы сейчас с милицией или что‑то такое…

– Да, да, – Леха, что‑то вспомнив, на секунду завис, – а ты сказала, что этот Олег Михайлович из ФСБ?

– Да, какой‑то папин знакомый… – уже несколько раздраженно ответила девушка, – что случилось‑то можешь сказать?

Леха лихорадочно соображал. Этот загадочный Олег Михайлович служил с Харламом. Причем, судя по фото и подписи на обороте, их отношения были дружескими. Сейчас он какой‑то чин из ФСБ, явно непростой. С простым начальник из РАО ЕЭС не стал бы встречаться в одном из самых дорогих ресторанов Питера.

Этот Олег Южанов, Леха вспомнил фамилию, может помочь Харламу! ФСБ это ж круче чем все менты вместе взятые!

Малыгин дернулся в сторону ресторана, на мгновение забыв о своей девушке, но осекся и повернулся к ней.

– Тань, – он взял её за плечи, – понимаешь, этот эфэсбэшник служил с моим другом, Димой Харламом, которого сейчас подставили и закрыли! И они были в армии друзьями! Он может ему помочь! От Димона сейчас все отвернулись, а я знаю, как было дело, и кто его подставил, но в Вологде никто слушать не хочет. Трава даже из охраны ночника уволил, я бы…

– Что ты бы? – Таня нахмурилась и, аккуратно поведя плечами, выскользнула из его объятий, – хочешь сейчас подойти к моему отцу и его товарищу, представиться и рассказать эту тюремную историю?

– Ну да… – растерянно протянул Леха, – просто, если они вместе воевали, то может…

– Наверное, может, – Таня взяла Леху за руки, – только вот если отец узнает, что я общаюсь с парнем, чьи друзья в тюрьме сидят, то, думаю, на этом наши отношения и закончатся.

– Погоди, Тань, – оторопел Малыгин, – это ж серьёзно всё. Его же по беспределу закрыли, как же я…

– Ты, Леша, к кому приехал? – потянула она его в сторону метро, – ко мне? Или в совет по правам человека? Пойми, ничего из этого хорошего не выйдет. У отца все менты или чекисты, типа, как на зарплате. Он им помогает, они ему… Там не разберешься, ещё и авторитеты бандитские периодически всплывают. Все доят его, доят… Я не хочу, чтобы он ещё и из‑за меня в переживаниях потерялся. Пойми правильно, Леша. Поехали ко мне уже…

Она притянула Леху к себе и обожгла губами. Забывшись в возбуждении, тот вжал её тело в себя и ответил со всей жеребячьей запальчивостью. Потом вспомнив, что находится в общественном месте, отпрянул и смущенно огляделся. Поток людей отекал их пару, никому до них не было дела. Никому ни до кого не было дела. Таня пошла к метро, её спортивная фигура в коротком пуховике и обтягивающих джинсах, отдаляясь, туманила сознание, вызывая мощнейший тестостероновый прилив.

Леха, секунду поколебавшись и кинув взгляд на желтый фасад здания ресторана, бросился догонять ту, ради которой приехал. Чью близость он ждал, а точнее, выражаясь литературно, вожделел долгие месяцы. Ту, из‑за которой он дрался и побеждал. Из‑за которой не брезговал работать вышибалой и готов был бросить всё на свете.

Но только не Харлама в вонючей камере вологодского централа.

– Тань, прости меня! – догнав девушку, Леха схватил ее за руку, – но я не могу его кинуть, как это сделали все! Он друг мой! Он пацан настоящий, он…

– Леша, ты мне всегда казался на порядок умнее всех этих гопников, – сухо ответила Таня, – ты этим от них и отличаешься, поэтому я тебя и выбрала! А ты заладил «пацаны, пацаны»!

Она сошла с тротуара под свет, падающий из широких панорамных окон бистро «Сабвэй», вытащила из сумки блокнот и ручку.

– Вот здесь адрес моей квартиры, это около Сосновского лесопарка, – черкнув в блокноте, она вырвала листок, – я буду тебя там ждать. А ты иди, решай свои вопросы. Только знай, если отец узнает, что мы встречаемся или как это у вас, пацанов, называется, то на этом всё и закончится. Папа отправит меня учиться в какую‑нибудь Голландию, а ты найдешь себе девушку в Вологде. Попонятнее и попроще. Пока!

Последнее слово вырвалось с еле слышным всхлипом и Таня, быстро растворившись в толпе, ушла от, вкопано вставшего, Малыгина.

Леха инстинктивно шагнул вслед, но тут же остановился. Он ещё раз прочитал адрес и спрятал бумажку во внутренний карман куртки. Затем быстрым шагом пошел к ресторану. Леха решил, что займет пост на углу и будет ждать выхода Олега Южанова. Затем, будто невзначай, подойдет к нему, мол, узнал случайно и всё такое. Расскажет про Харлама, про ментовские подставы, а там как получится. Главное, чтоб встретиться с ним один на один. Без Татьяниного отца. Любимую девушку никак терять не хотелось, в Голландию он в ближайшее время железобетонно не смог бы попасть.

Но все получилось не совсем так, как задумывалось. Минут двадцать‑тридцать прошло впустую. Никто из ожидаемых не вышел, а Леха уже вовсю прочувствовал настоящий питерский холод. При сравнительно не очень низких температурах (что такое в Вологде минус 10?) морские ветра и влажность накидывали свою двадцатку дополнительно. Постовой Малыгин уже ощущал ледяную корку, охватывающую голову в однослойной вязаной шапке. Он сделал попытку подойти к входным дверям ресторана, но в зашторенных окнах удалось разглядеть лишь часть парчового убранства гардероба.

Леха перешел обратно к перилам набережной, однако перед самым окончанием перехода, с Невского, под «кирпич», свернул черный внедорожник «Ниссан». Резко тормознул за его спиной. С пассажирского и заднего сиденья выскочило двое крупных мужчин, в удлиненных кожаных куртках.

Первый схватил Леху за шею, пригнув голову вниз, второй резко вывернул правую руку, одновременно, болезненным тычком в печень, лишив возможности к сопротивлению. Ноги подкосились, дыхание перехватило, но упасть ему не дали. Кулем всунули на заднее сиденье джипа, где ещё один пассажир, приняв голову в захват, завалил на коврики задней части салона.

– В арку! Во дворы!

Командовал кто‑то отрывисто. Машина дернулась и покатилась. Леху быстро и споро обыскали. Он уже пришел в себя, но рыпаться не хотелось. Хаотичный перебор испуганных мыслей от происков Койнова до мести Макара метался в голове Малыгина недолго. Машина остановилась.

– Чистый!

Грубый голос над головой, и жесткая подошва вдавила спину в пол автомобиля. Леха, понимая, что нарвался на что‑то серьёзное, терпеливо лежал на грязной резине, ожидая развязки.

Через три минуты послышался шелест колес. Рядом остановился еще один автомобиль.

– Вытаскивай!

Леху болезненно выволокли из салона, предварительно натянув шапку на глаза.

– Ты кого пасешь, щенок!?

Прямо в ухо рявкнул резкий тембр. Обе руки были заблокированы, поэтому, схваченный за ворот, Леха трепыхался как карась в сетях.

– Никого… – сползшая на верхнюю губу шапка мешал говорить четко, – человека знакомого хотел подождать, привет ему надо передать…

– Ты что свистишь, пес! Какой привет? – Леху тряхнули ещё сильнее, – ливер отбить тебе, дуропляс!?

– На самом деле… человеку одному, – Леха сглотнул сухой ком, – я, как бы не знаком с ним… он сослуживец моего… эт…

– Кому и что вы хотели передать? – знакомый голос остановил мешанину фраз и слов, вертевшихся на языке, не складывающихся в полноценный ответ.

Это был голос того, кого он ждал.

– Вам, наверное, – уже тверже поднял голову Малыгин, – если вы замполит Олег Южанов…

– Так, стоп, шапку снимите с него, – распорядился Южанов, – и отпустите.

Железные клешни расцепились и Леха сам сдернул с лица шерстяной завес. Перед ним стоял тот самый замполит с фотографии. За его спиной на холостом ходу работал ещё один «Ниссан», слева – справа внимательно вперились взглядами похитители в кожаных куртках. Обладатель неприятного голоса стоял рядом с Южановым, недовольно покачивая головой. Декорациями к появлению персонажей служили серые стены типичного питерского двора‑колодца, с одиноко светящимся окошком где‑то под крышей.

– Вы кто? – Южанов остро взглянул Лехе в глаза, – откуда у вас какая‑то информация обо мне?

– Я учусь вместе с Дмитрием Харламовым, он служил в Таджикистане, на погранзаставе… – Леха старался говорить, не сбиваясь, – я видел у него вашу общую фотографию.

– И вы меня караулили почти час, чтобы взять автограф? – хмыкнул, не отрывая взгляда, Южанов, – или от Харламова передать поклон и почтение?

– Нет, – Малыгину стало казаться, что затеянная встреча напрасна, – у Димы проблемы, его подставили, он сейчас в тюрьме…

– Достаточно, – остановил его жестом эфэсбэшник и повернулся в сторону джипа, – Владимир Николаевич!

Задняя дверь распахнулась и наружу выбрался невысокий мужчина в элегантном пальто.

– Владимир Николаевич, всё нормально, – обратился к нему Южанов, – э того парнишку я с собой заберу. Он опасности не представляет. А охрана ваша сработала профессионально… Без претензий, так?

Это он уже, повернувшись к Малыгину. Леха кивнул. Несколько поспешно и угодливо.

Владимир Николаевич скользнул взглядом по Лехе, затем кивнул резкоголосому:

– Саша, мы тогда на Васильевский. Олег Михайлович, всего доброго… Надеюсь, наше общение этот инцидент не испортит?

– Без проблем, – Южанов пожал руку отцу Татьяны (Леха это понял и уже как‑то нескромно разглядывал «тестярика»), – я всю следующую неделю в Смольном прикомандированным торчу, потом опять посвободнее…

Владимир Николаевич со своей свитой погрузился в джипы и мини‑колонна, мигнув стробоскопами, выкатилась из двора.

– Что ж ты, студент, так себя подозрительно ведешь? – краем губ улыбнулся Олег Михайлович, – торчишь как столб пограничный перед входом, всю охрану РАО ЕЭС переполошил…

– Да я, как вас увидел, – отходя от скоротечного стресса виновато улыбнулся Леха, – соображать хреново стал. Кроме вас Димону помочь, по ходу некому…

– Пошли отсюда, – Южанов натянул перчатку, – до Литейного прогуляемся, тут полчасика всего, расскажешь мне что за блуд у старшего сержанта…

За полчасика всего рассказать не получилось. Малыгин, источая первичное любопытство о совместной службе Южа‑нова и Харламова, постоянно перескакивал с дней сегодняшних на 1992 год и нынешнее место службы замполита погранвойск. Минут через двадцать его сбивчивого монолога, эфэсбэшник коротко оповестил, что пару лет назад перевёлся из погранвойск в УФСБ по Санкт‑Петербургу. С Харламовым они принимали участие в спецоперациях на границе с Афганистаном. После службы созванивались не более двух‑трех раз. Южанов предлагал Харламову поступить в военное училище, тот отказался. Конечной фразой Олег Михайлович дал понять, что его часть изложения на этом заканчивается. К тому же они подошли к огромному зданию на Литейном, на входе в которое дежурил автоматчик в милицейской форме. Здесь и проходил службу капитан Южанов.

В его кабинете, угостившись чаем из стакана в тяжеленном подстаканнике, Леха, более обстоятельно рассказал про события последних шести месяцев. Как ни старался он подбелить образ своего друга, опытный оперативник всё понял ещё по дороге.

– Я всё понял, – Южанов жестом остановил докладчика, – ситуация знакомая. Значит, всё‑таки Харлам в бандосы подался… Жаль, офицер из него толковый бы получился. Спецназа точно…

– Да нет, он просто охраной в ночном клубе рулил, – попытался возразить Малыгин, – его в крупное СП начальником охраны хотели взять, но из‑за этой подставы…

– С подставой мы разберемся… – Олег Михайлович взял трубку телефона и набрал короткий номер, – алло, Андрей Владимирович, это Южанов. Ага, приветствую… Мне бы с вашим руководителем, куратором вологодской области на завтра пересечься, возможно?

Южанов что‑то быстро писал на листке бумаги.

– Ага, понял… Спасибо, – он отложил ручку, – да не особо серьёзное… Всё серьёзное сейчас у вас, в РУОПе.

Мы по привычке шпионов ловим, ага… Американских… Да, именно, дружественных… Всё, спасибо, до связи.

Южанов положил трубку и протер глаза у переносицы. Леха терпеливо ждал.

– Всё, студент, – капитан поднялся из‑за стола, – сейчас я тебя провожу, а ты чеши на своё свидание и больше по этой ситуации никуда не лезь. Если получится всё решить, значит я свой долг Харламу отдал. А нет, то… Ладно, разберемся…

Он махнул рукой.

– А мне‑то чего ждать? – Леха ничего не понял в скоротечном диалоге с невидимым собеседником из РУОПа и туманном прощании.

– Нового года, деда Мороза и салата «оливье», – усмехнулся Южанов, подталкивая Малыгина к выходу, – вот мой номер, как Харлам на свободе окажется, пусть позвонит. Когда бы это не произошло…

Ещё через минуту Леха уже стоял на шумном Литейном проспекте, сжимая в руках бумажку с цифрами телефона. Внутреннее состояние было сложным. Он, волею невероятного случая, познакомился с человеком из харламовского прошлого. Ещё раз поразился перипетийной судьбе своего друга. Попытался, своими хиленькими усилиями, помочь другу. Побывал в знаменитом «Большом доме» и даже вышел оттуда невредимым. Но попал в замес охраны Таниного отца… Черт, Таня!

Леха взглянул на часы, оказывается со времени их расставания прошло больше двух часов.

Леха рванул к метро. От «Чернышевской» до «Площади Мужества» было недалеко, всего пять станций, но вот на выходе из последней Леха запутался в лабиринтах ларьков и, выбравшись, понесся в другую от искомого адреса сторону. Лишь добежав практически до «Политехнической», он понял, что делает что‑то не так. В киоске на остановке он купил карту города и, с горем пополам, сориентировался. В общем, к искомому адресу герой‑любовник попал спустя четыре часа после прощальных поцелуев.

Дверь никто не открыл.

Леха минут пятнадцать трезвонил, приникая ухом к ажурным филенкам импортной двери, но кроме мертвой тишины ничего не услышал. Дом был новый, малоэтажный, совсем недавно построенный. На площадке обжитой казалась лишь Танина дверь. Малыгин уже начал сомневаться, что Таня правильно написала адрес, но спросить было не у кого и он решил спуститься во двор. Подождать, может девушка ушла в магазин или куда‑нибудь ещё.

Тридцать минут реверсивной прогулки на морозе вдоль парадных прошли ощутимее, чем ожидание на набережной Мойки. Леха уже решил несолоно хлебавши топать к метро, как темную тушу двора заполнил свет заехавшей машины. Леха в два прыжка оказался у подъезда и, холодея (уже внутренне), узнал джип Таниного отца. Всё ещё надеясь, что его в свете фар не идентифицировали, максимально низко склонил голову и отвернул в другую сторону. На его беду, с другого угла дома, заехало ещё одно авто с такой же мощной оптикой. Леха задергался, но было уже поздно.

– Опять ты!

Саша, явно тот самый, неприятно воздействующий голосом, начальник охраны выскочил с переднего сиденья первого автомобиля, оказавшись лицом к лицу с Малыгиным. Из второго также выскочило двое старых знакомцев. У Лехи заныло в помятых от захватов трапециях.

– Не дергаться! – сзади прихватили за локти. А Саша помог выбраться с заднего сиденья Владимиру Николаевичу.

– Александр, я ничего не понимаю… – развёл тот руками на Малыгина, на подъезд, на окружающую темноту.

– Сегодня разберемся в этом вопросе точно! – нехорошо кивнул ему Саша и скомандовал бойцам, – в машину его, козла!

Леха уже знал примерный расклад сил и в середине команды выдернул руки из захватов. Отпрыгнув в небольшой сугроб и, оставив за собой стену здания, приготовился к драке.

– Ты чего, щегол, рехнулся? – один из охранников, криво ухмыляясь, сунул руку за отворот куртки.

Второй торопливо натягивал перчатки, зыркая по сторонам.

– Папа! – хлопнула ещё одна дверца.

Таня вбежала в зону света и схватила отца за рукав.

– Это друг мой, ну, знакомый просто, – быстро и негромко говорила она, но все слышали, – он со мной в спортклассе учился, сейчас в Лесгафта, я ему хотела учебники старые отдать по спортивном массажу, помнишь ты мне их привозил из Риги…

– Таня! – Владимир Николаевич повернулся к ней, жестом притормозив решительность своей свиты, – какой одноклассник? Этот гопник три часа назад меня на Невском караулил, сейчас здесь… Не надо мать Терезу исполнять! Иди в квартиру! Саша разберется.

Он сделал движение, пытаясь одновременно стряхнуть руки дочери и снять движение с паузы.

– Пап! – девушка вцепилась в него ещё крепче, увидев, как Саша вытащил из наплечной кобуры пистолет, – прости, пожалуйста, меня! Он не тебя караулил! Он со мной к «Литературному» приходил!

– Не понял… – нахмурился отец, – что это значит? Вы… э… встречаетесь!?

Бойцы деликатно усмехались, глядя на вжавшегося, но решительно застывшего в боксёрской стойке, Леху. Саша, дипломатично молчал, но оружие убрал обратно.

Пауза не была затянутой, всё ж в руководстве РАО ЕЭС дураков не работало.

– Ты, Таня… С этим гопником?

– Он не гопник, пап, – в глубине её тихого ответа чуть‑чуть всхлипнуло, – он хороший парень, студент, истфак… Скажи, чтоб его не трогали.

– Историк в спортивном костюме… – сухо протянул Владимир Николаевич, – в боксёрской стойке, ага.

Он взял дочь под руку и толкнул в сторону открытой задней дверцы:

– Садись, ты едешь сегодня со мной.

Затем повернулся к начальнику охраны:

– Саша, с мужчиной поговори, кто он, что он, зачем он… И пусть забудет как выглядит моя дочь и всё, что с этим связано. Я сегодня ночую в Питере, завтра с утра жду у себя на Лисьем.

На следующий день, дневным поездом Леха возвращался в Вологду. Сидя на боковой полке плацкартного вагона, он понуро вспоминал, как очень убедительный телохранитель Саша разжевывал ему настоящие жизненные истины.

Начальник охраны оказался переговорщиком опытным и умелым. Оценив борзость, застывшего в стойке боксёра против трех крепких мужиков, он не стал кошмарить или угрожать. Он сделал проще. Коротко и емко объяснил, что если Леха продолжит свои эротико‑лирические потуги в отношении Татьяны Владимировны, у той возникнут неразрешимые сложности в общении с отцом. И дело даже не в том, что последний лишит её будущего – оно может быть прекрасным и с нищим вологодским студентом – девушка потеряет возможность жить свободной и комфортной жизнью. Её могут отправить учиться в закрытый колледж в Англию, например. Или ещё дальше, в Америку. И вот тогда уже точно молодые люди вряд ли смогут увидеться. И вообще, он, Саша, Владимира Николаевича хорошо знает, Мужчина тот резкий, но отходчивый. Всё разрешиться само собой. «Тебе, парень, надо исчезнуть на пару месяцев из жизни Тани, ну а потом всё наладится. Как говорится, если любовь есть, то она никуда не денется. Езжай, парень. Звонка жди».

Леха не знал тогда, в девяносто шестом, про то, что все временное всегда постоянное. Поэтому и поехал на следующее же утро на Московский вокзал за билетом обратно. В том, что они с Таней обязательно встретятся, Леха был уверен.

Второй лавиной мыслей из грузовика памяти были раздумья о судьбе Харламова, возможностях Южанова и последствиях положительного исхода. Малыгина настойчиво просил не вмешиваться в судебно‑следственный процесс один из самых авторитетных лидеров криминального мира Вологды. Не самая бедная женщина того же города отправила его от всего этого подальше, снабдив при этом нехилыми командировочными. Старшекурсник, в лице паяца Бобикова, обывательски поджал бы губы и печально покачал головой на такие выверты.

В Вологде Леха не стал объявляться и остаток недели провел в общаге, лишь по утрам бегая десятикилометровые кроссы на школьном стадионе. Возобновленные физические нагрузки реанимировали его мысли о начале регулярных тренировочных циклов, о новых соревнованиях и о получении звания мастера спорта. А подрабатывать можно и в другом месте. Попроще или поспокойнее. В том же, недавно открытом ресторане «АРС», где‑то в центре. Там как раз, со слов знакомых бандитов, крышевавших сие заведение, требовались администраторы‑охранники, а не наоборот. В конце концов, надо и за учебу приниматься, а не то с этими передрягами и вылететь запросто. Тогда уж точно можно соответствовать образу гопника, столь легко выписанному Таниным отцом. А заработать можно ещё и грузчиком…

Спустя неделю вынужденного безделья, Леха предпринял попытку позвонить Татьяне, но трубку в квартире её матери никто не брал, а номер телефона её новой квартиры он не знал. Так сказать, не получилось. Оставалось лишь, с настойчивостью телефонного маньяка, раз в три дня ходить на переговорный пункт и слушать длинные гудки с невского берега.

Сходил курьер Малыгин и в сверкающий офис лесного холдинга. Там, старательно избегая случайной встречи с Фуштейн, пробрался к стойке администратора и, сдав пакет с документами, также незаметно ретировался. Таким образом, миссия и, соответственно, проникновенная просьба, главного менеджера по развитию была выполнена.

До Нового года оставалось меньше недели.

* * *

В этот раз на «Новогодней елке» Леха присутствовал в качестве судьи‑хронометриста. Бил в гонг и фиксировал время поединков. Так как на соревнования заявилось большое количество желающих, поединки проводили в СКК «Спектр». Установили два ринга. По этой причине судей не хватало и реанимировавший тренировки КМС Малыгин пришелся организаторам очень кстати. Рома Ушаков предложил помочь федерации – Леха не отказался. К тому же пустое времяпровождение выходных предпраздничных дней в бухающей до синих соплей общаге уже начинало тяготить. Дёргаться в поисках работы он ещё не начал, а в «Джем» его не приглашали. Да и, если не кривить душой, деньги ещё оставались.

Закончены полуфиналы и сданы ведомости. Леха, одним из первых в судейском корпусе, сдал свои ведомости и отбыл восвояси.

Подходя к облупленному зданию общежития, уже ставшему родным, он непонимающе сморгнул. В окнах его комнаты горел свет. Проверяя зрение, Леха отсчитал этажи и окна от края и, осознав, что не ошибся, ускорился.

Уже в коридоре понял, что в его конуре происходит нечто экстраординарное. Перед замызганной дверью кучковалась группка кавээнщиков, с нехарактерными для их ипостаси, испуганными выражениями лиц. Из комнаты доносились звуки гитарного боя и чей‑то слабый голос выводил про «десятый наш десантный батальон».

– Вы чего тут третесь? – недовольно бросил он, подходя к гоп‑компании, – Бобиков на кочерге опять? Смотрыконкурсы устраивает?

– Да, не… – проблеял один из творческой тусовки, – Харлам из тюрьмы освободился…

Конец фразы Леха уже не услышал. Он рывком дернул на себя дверь и вломился в комнату.

Дмитрий сидел на кровати, обнимал Бобикова. На противоположном спальном месте какой‑то прыщавый первокурсник, сжимая гитару, максимально старательно отрабатывал военно‑патриотический номер. На столе гнездились бутылки из‑под пива и водки, перемежаясь с разоренными оазисами колбасных нарезок.

Оба зрителя, «в дугу пьяные», дирижировали человекоморкестром. Причём своего друга‑наставника Леха в таком состоянии видел впервые.

– Братан!

Харламов вскочил с кровати, попутно опрокинув Бобикова и махнув в сторону барда. Друзья крепко обнялись. Леху опахнуло перегаром, спертым никотиновым духом и немытой прелостью. Однако внимание на такие мелочи обратилось лишь мимолетно, радость от встречи с самым близким другом смыла весь смрад щелочным раствором.

– Закабанел, Малыга! – Дмитрий потряс за плечи товарища, – мощный стал, суровый!

Леха лишь смущенно пожал плечами, не зная как реагировать на иронию друга. В голове вертелась масса вопросов, эмоций и весело‑матерных восклицаний. Харламов неуловимо изменился всё же. Возможно, коротко остриженные волосы меняли внешность, может быть, что‑то новое, темное, появилось во взгляде… А может шлейф тюремной атмосферы отягощал столь долгожданную встречу.

Бобиков услужливо разлил водку по стопкам, дурашливо поклонившись вошедшему:

– Сильву пле, дорогие гости, сильву пле! Авек плезир!

Харлам сграбастал стакан и протянул Малыгину.

– Давай, Леха, хлопни! За встречу, я уж думал, что года через три увидимся, – Леха принял посудину, а Дмитрий, не дожидаясь, опрокинул в себя очередную дозу, – или и того больше…

Закончил он, поморщившись на выпитое.

Бобиков, не так бодро, но все же споро, влил в горло «полстакашка».

– «Нину Ургант» отпускаем? – кивнул он на замершего с гитарой исполнителя.

– Пусть хлопнет за дебют, – Харлам, покачиваясь взял бутылку со стола, – на, за Московский погранотряд!

Первак испуганно вытаращился на своего художественного руководителя.

– Выпей, дружок, – милостиво кивнул пьяный Бобиков, – и ступай, позови нам следующего. Который всего Есенина наизусть знает. Этого, как его, Лыткина Илюшу…

– Не надо! – резко бросил Харламов, – концерт закончен.

Глотнувший из горла первокурсник закашлялся и прошмыгнул в дверной проем. Бобиков вышел вслед. По всей видимости распускать крепостной театр.

– Димон, всё?! Закончилось? – Леха всё ещё не верил в происходящее, несмотря на то, что к случившемуся приложил немало усилий.

– Для кого‑то только начинается, – скрипнул зубами Харламов, – давай ещё малехо влупим…

Он разлил водку, зубами разорвал упаковку нарезки с салями, бросил на стол.

– Закусывай, а то окосеем быстро, а нам ещё на дискотеку…

– В смысле? – не понял Малыгин, – а к Ольге ты не поедешь?

– Лишнее, – он неаккуратно выпил, подхватив капли алкоголя ладонью, – для разрядки обоймы сейчас Темыч телок притащит… Ты, кстати, тоже собирайся. После дискача в баню поедем. Трава оплачивает. Смыть лагерный дух. И на работу.

Харламов выудил кружок колбасы из‑под целлофана и яростно его сжевал. Взгляд тяжелел. Малыгин присел за стол, воткнул штепсель электрочайника, снял с полочки пакет с заваркой.

– О, дело хорошее… – улыбнулся на чай Харламов, – я к чифиру не пристрастился, но ознакомить смогу.

Зашел Бобиков.

– Народ для разврата собрался, – доложил он, – вариант с чтением стихов можно заменить стриптизом! Маринка Беркович готова раздеться под декламацию Есенина! Гы‑гы‑гы! А потом танцы в лазерном дыму и никуда идти не надо! Вариант?

– Во! – Харламов приобнял Бобикова, – тащи всех сюда! И ключи мне от завхозьей норы достань, мне ж где‑то с Беркович потом уединяться надо…

Малыгина начинала брать оторопь. Его друг, до сего времени сторонившийся подобного рода мероприятий, вел себя прямо противоположно. Не сказать, что он был монахом при институте, слухи об одновременном романе с двумя молоденькими преподавательницами иняза периодически поминались в пантеоне славных студенческих дел, но газ‑квас, групповуха и стихотворный стриптиз – такого Леха не помнил. В тоже время, алкогольное опьянение начало накрывать и его самого. Происходящее уже казалось прикольным, возможным и допускаемым. К тому же упругая задница Беркович свела с ума пару десятков студентов и не менее полудюжины преподавателей. А стайка её подружек на филфаке‑инязе‑физвосе легко могла конкурировать с какой‑нибудь новомодной девчоночьей группой, типа «Стрелок» или «Блестящих».

Поэтому ещё стопка «Кремлевской» и Малыгин принял участие в благословении Бобикова на экспедицию за представительницами женского пола.

– Димон, всё же скажи, – Лехе очень хотелось узнать исход дела, – что с делом уголовным?

– На! – Харламов достал из куртки, висевшей на спинке стула, вчетверо сложенный листок, – следак с кривой рожей на выход выдал. И волчий билет ещё…

Леха пробежал глазами, разбитый на абзацы, печатный текст «постановления о прекращении уголовного дела». Слабо понимая юридические обороты, он выхватил основное: «прекратить уголовное преследование гражданина Харламова Д. Н. в связи с отсутствием состава преступления…»

Малыгин, прочтя, поднял глаза. Харламов, криво усмехаясь, забрал бумагу и сунул обратно.

– Кто подсуетился‑то? – Малыгин почему‑то решил не говорить пока о своей встрече с Южановым, – Трава или Ольга?

– Трава, Ольга… – хмыкнул Дмитрий, – ага… От неё такая малява зашла…

Про текущий политический момент, про то, что лучше всё признать и «минимум» получить и прочее словоблудие. А Саня вообще откупился. Адвоката оплатил, да грев заслал, но хоть на этом спасибо надо сказать. Но завтра. Хотя… Может всё же адвокат‑то и отработал бабки свои.

– Я про это всё знаю, Димон, – Леха начал заваривать чай, чтобы хоть немного сдержать центростремительную силу алкогольного опьянения, – есть ещё один нюанс, ещё один человек, который…

Малыгин недоговорил – в комнату ввалилась компания девушек, Бобиков с коробкой звякающих бутылок и пространство заполнилось атмосферой пьяного студенческого гульбища. Девушки, пришедшие уже сильно навеселе, закинувшись «Монастырской избой», принялись танцевать. Бобиков, заблаговременно доставив магнитофон в комнату, принялся пританцовывать в центре девичьего круга с аудиосистемой на плече. Харлам, приобняв Марину Беркович за талию, что‑то много и красиво ей говорил, не забывая «подмолаживать» стакан с красным вином. В перерывах между песнями слышались фразочки: «Марина, понимаешь ты эталон еврейской красоты…», «Эсфирь, принцесса…», «самая красивая дочь своего народа…» и прочее. Несмотря на весь этот шовинистический подтекст, Харламов всё же довольно быстро вывел «мисс Израиль» из комнаты, оставив Малыгина и Бобикова в соотношении два к трем. Слабый алкоголь быстро закончился, девочки принялись пить напитки покрепче, Бобиков танцевал всё развязнее, демонстрируя неплохую порно‑хореографию. Пьяными жестами зазывал на танцпол Малыгина.

Леха, закинувший для храбрости очередную стопку, наконец встал, полный решимости исполнить диско в стиле Ван Дамма, но, после первых же па, одна из девушек оплела его всеми конечностями, влепив параллельно, сшибающий с ног, глубокий поцелуй. После такого, сцепившаяся парочка, повалилась на жалобно вскрикнувшую кровать. Ловелас же Бобиков, подхватив двух оставшихся танцовщиц под нижние округлости, завалился на соседнюю койку.

Наверное, свального греха в чистом виде не получилось, но всё же одновременное соитие на расстояние полутора метров, разделяемое лишь запаскуженным столом, внесло порно‑колорит в первую лехину измену любимой девушке. Бобиков же, изредка погогатывая по‑жеребячьи, в проявлении позитивных эмоций вообще не стеснялся. Даже прокомментировал происходящее, закончив фразой из советской комедии про ковбоев: «Парни, кончайте эти сопли, вас ждет вторая серия!» И встал, в чём мать родила, во все свои метр восемьдесят восемь плюс двадцать.

Опустошенный и обезжиренный короткой эндорфиновой разрядкой, Малыгин поспешно натянул джинсы и схватил початую бутылку водки. Выпить хотелось лишь потому, чтобы чувство вины не заставило наговорить худого ни в чём не виноватой партнерше. При всём этом Малыгин почему‑то испытал к девушке (то ли Даша, то ли Наташа) чувство благодарности, чуть смазанное подобием теплоты. Она же, переместившись в темный угол комнаты, быстро оделась. Подружки, после просмотра «первой серии», лишь запахнувшись в простыни и облепив голые колени Бобикова, уселись за стол. Принялись деловито закусывать. Кавээнщик разлил по очередной.

Малыгин неопределенно махнул рукой, мол, на пять минут, и вышел из комнаты. Пройдя в конец коридора, где, сразу же после кухни располагался кабинет завхоза, Леха, не доходя до него, свернул на кухню. На удивление кухня, обычно заполненная галдящими курильщиками, оказалась пустой. За стенкой, в помещении главного по имуществу, слышалось ритмичное постукивание предметов мебели и женские стоны‑всхлипы. Леха выпил воды из‑под крана и, приоткрыв окно, продышался свежим морозным воздухом. Легкие и мозг наполнились кислородом в слабой надежде на вытрезвление.

Звуки любви через несколько минут стихли, ещё минут пять из‑за стенки доносился невнятный бубнеж, разбавленный сдавленным женским смехом. Наконец, по коридору мимо кухни прошелестел силуэт гибкой женской фигуры. Алексей подождал, когда звуки шагов удалятся. и зашел в кабинет завхоза.

Харламов, по пояс раздетый, стоял около окна с открытой форточкой и молча вглядывался в тусклые отблески уличных фонарей. На полу, вокруг письменного стола Зинаиды Полуэктовны, россыпью валялись какие‑то бумаги, журналы и прочая канцелярщина. Очевидно, бурный секс имени Беркович‑Харламова произошел прямо, а может быть и в том числе, на обширной поверхности бюрократической принадлежности.

– Марин, я скоро приду, – не оборачиваясь произнес Дмитрий, – д ай ветром надышаться…

– Это, я, – Леха затворил дверь, так как в сторону кухни загрохотали шаги какой‑то веселой компании, – я тебе рассказать хотел кое‑что…

Его словно прорвало. Малыгин, сбиваясь, но, всё же стараясь уложиться в последовательную хронологию, рассказал о событиях последних месяцев. Про работу начальником охраны и качели с таксистами, про Таню и её отца, про Койнова и приемку в милиции. При упоминании о Южанове, Харламов вскинулся и уже более не убирал с лица выражение крайней заинтересованности.

– Теперь всё понятно… – задумчиво протянул Дмитрий, когда Малыгин закончил, – значит это Олег меня вытащил. Саня лишь баней подсуетился да на десяти машинах встретил. Ну, кино…

– Но он первое время движения‑то наводил, – Леха решил капнуть немного справедливости, – что‑то с ментами решал…

– Он решал, чтобы его к мокрухе не подтягивали, – чуть скривился Харламов, – мол, если молодой всё признает, отстаньте только. Галочку на патронах срубите и вот вам премия ещё от федерации самбо…

– Ну я не знаю, – Леха на самом деле не знал, что ответить, – меня же через пару месяцев слили из охраны, какой‑то суровый воин пришел из армии, из горячей точки.

– Этот суровый воин торговлю наркотой в клубе организовал, – Харламов взял со спинки стула футболку, – только ко мне в хату за этот месяц два торчка заехало. И оба в «Джеме» дурь брали…

– Не понял… – Леха оторопел, в его бытность даже цыган в клуб не пускали, не то, что наркоту в чистом виде, – это как?

– А вот так…

В тюрьме новостные ленты раскатываются хоть и с опозданием, но с более обширной аналитикой. Любая, пусть и небольшая, новость с воли, зашедшая в камеру, размусоливается сидельцами на молекулы, раскладывается по вариантам, прогнозируется и запускается дальше по централу. Всё это происходит в силу скученности следственно‑арестованных, иной раз сидящих из расчета три человека на одно койкоместо, ну и, естественно, по причине круглосуточного безделья. Поэтому опытные арестанты всегда стремятся себя чем‑то занять. Кто‑то лепит поделки из хлеба, кто‑то гонит втихаря от службы режима брагу, кто‑то занимается спортом или запоем читает книги. Харламов относился, судя по всему, к категории последних. Но «Радио‑Централ» со своими выпусками всё же звучало фоном.

Обычно, в камерах на четыре человека сидело в среднем десять – двенадцать. Были особо опасные рецидивисты, по пять ходок и более, деревенские дурачки, упершие мешок картошки, разного рода блатные и гангстеры нового типа – спортсмены и остальные, к ним приравненные. Выполнять физические упражнения в переполненной и прокуренной камере означало бы стопроцентную вероятность подхваченного туберкулеза, поэтому Харламов в «хате» преимущественно читал, а на прогулках выкладывался по полной. То есть ровно настолько, насколько позволяли размеры прогулочного дворика. К слову, такого же, что и камерное помещение, только с металлической сеткой вместо крыши.

Версии по поводу убийства Косаря гуляли по СИЗО самые разные: от ментовской «белой стрелы» до роковой женщины. Все эти измышления, естественно, было глупыми и неуместными. Авторитетом Косарь был лишь для мелкой «паклинской» шелупони, а все роковые женщины рецидивиста подрабатывали «сосущими головами» на трассе Вологда – Москва. Со слов Харламова, один из «особиков», особо опасных рецидивистов, рассказывал о зарождающемся конфликте Косаря и Макара. Якобы, Косарь в очередном пьяном угаре обещал изнасиловать смотрящего за отступление от воровских традиций. В частности, за поддержку наркоиндустрии, что последнему, как классическому алкоголику, было очень неприятно. Или в силу того, что деньги там крутились, по меркам Вологды, немаленькие, а заслуженный человек оставался в стороне от дележки прибыли. Однако проспавшийся Косарь принес соответствующие извинения и дезавуировал все свои пьяные лозунги.

Сиделось Дмитрию, особенно первые пару месяцев, непросто. С первых дней его определили в спецблок – корпус для содержания особо опасных, ВИЧ‑инфицированных и склонных к побегу. Небольшое здание, построенное ещё при Екатерине Второй, практически не отапливалось, а содержание отличалось особой строгостью. В октябре, заболевшего бронхитом Харламова перевели в медчасть. После курса краткой терапии, он оказался в карцере («кича» в народе) на десять суток за оплеуху сокамернику, арестованному по делу о групповом изнасиловании и купившему койкоместо «на больничке». «Авторитета исполнять стал, обмудок помойный», – к оротко пояснил Дмитрий.

На «киче» раза три его избивал тюремный спецназ, в рамках проводимого досмотра карцера – шмона. Один раз видимо очень сильно. «Кровью мочился дня четыре потом». Ну и еженедельные посещения оперативников УБОПа на тему «не желаете ли признаться в заказном убийстве?». Где‑то ещё через месяц интерес к его персоне угас и Харламов оказался в большой сборной камере на сорок человек. Там Дмитрий узнавал последние городские новости, общался с торчками, заряжавшимися в родном ночнике, следил за бизнес‑успехами своего круга общения. «Ну и, в целом, жить стало проще». Финишировал он своё краткое изложение.

Леха молчал. Ему казалось, что произошедшее с ними, в совокупности, тянет на хороший сюжет какого‑нибудь детектива с обязательным хэппи‑эндом, если бы не полыхнувшие злобой и ненавистью глаза старшего товарища. И реальность происходящего.

– Я всю эту шушеру блатную ещё больше презирать стал, – застегнул молнию олимпийки Харламов, – до тюрьмы старался не цепляться, потом, на нарах наслушался всех этих песен, про любовь – зону – маму, противно стало. А после того, что ты рассказал, вообще… А!

Харламов махнул рукой.

– Пойдем в комнату? – Лехе показалось, что он поймал настроение друга, – по полтинничку и спать?

– Нет, братан, – Дмитрий приобнял Малыгина за плечи, – по полтинничку и гулять. Дай башку разрядить, завтра новую жизнь начну…

В комнате Бобиков, завернувшийся в простыню словно римский патриций, восседал за столом в гордом одиночестве.

– А где девчули? – удивленно спросил Леха.

– А им гражданин реабилитированный пообещал культпоход в ночной клуб «Джем», – быстро разливая портвейн по стаканам, сообщил Артемий, – а затем водные процедуры, так, товарищ Шаламов?

– Так, – усмехнулся Харламов, принимая стакан с пойлом, – на боевой выход снаряжаться ушли?

– Ага, – махом глотнул Бобиков, – усталые, но довольные, гы‑гы…

– Понятно, – Харламов налил ещё по одной, – мы, Темыч, с Малыгой пораньше выйдем, прямо сейчас, чтобы место подготовить. Столик и прочую красоту… А ты телок дождись и туда подтягивайтесь, понял?

– Понял… – пожал голым плечом Бобиков, – а можете мне скотч – виски заказать?

Охранники, из числа старослужащих, облепили бывшего командира, как дети любимую воспитательницу. Искренняя радость сквозила в мощных похлопываниях, выкриках «Босс!» и оставленных, ради встречи с Харламовым, постах охраны. Чуть позже на крыльцо вышел рыжий Миша с парой новых сотрудников за спиной. Их ранее Малыгин не видел. «Харламовские», чуть виноватясь, разбрелись по местам.

– Здорово, Харлам, – протянул руку Михаил, – наслышан о тебе…

– Я тоже, – усмехнулся Дмитрий отвечая на рукопожатие.

Леха кожей почувствовал, как искра негатива скользнула между этими двумя, вроде бы со схожим прошлым, но столь разным настоящим, крепкими парнями.

– За вход сколько? – Харламов демонстративно сунул руку в карман.

– Для тебя всё за счет заведения, – осклабился рыжий, и добавил, – Трава предупреждал, что ты зайдешь освобождение отметить.

– Ну, спасибо ему, – похлопал по плечу Мишу Харламов, проходя в клуб, – Леха за мной… Отдохнуть зека желает.

Первые пару часов друзья просидели в атмосфере условного спокойствия, накрываясь волнами повторного опьянения. Расположились они за самым дальним столом, где не так сильно пробивала музыка и можно было, перекидываясь фразами, рассматривать ломающихся под музыку девушек. Чуть позже подтянулся Бобиков с женским выводком и пьяным Ваней Еремеевым, который, опрокинув стопарик, тут же повалился в угол дивана. Харламов отмахнулся от охранника, предложившего разбудить сопящего юмориста электрошокером – верный бобиковский Санчо продолжил мирно посвистывать. «Проспится – в сауну с собой возьмем», – пообещал Харламов. Марина Беркович и компания после пары рюмок рванули на танцпол, прихватив с собой разгоряченного Артемия.

Где‑то к середине ночного апогея за стол к Малыгину и Харламову вдруг подсел невысокий пухловатый парень с бутылкой коньяка.

– Здорово, Харлам, – он поставил «Хенесси» на стол, – нагнали?

– Типа того… – Харламов скинул руки со спинки дивана и наклонился к визитеру, – а ты чего, давно на свободе‑то?

– Я пока на подписке, с лесников бабки соберем и закроем делюгу на хер, – парень взял коньяк и жестом предложил налить хозяевам столика. Малыгин покачал головой, указав на полную рюмку. Харламов с нехорошим прищуром смотрел на профиль заглянувшего на огонек. Тот, посчитав молчание согласием, отыскал чистый стакан на столе и набулькал половину. Затем также деловито налил себе.

– Давай, Димон, за свободу‑матушку выпьем, – он поднял стакан, – да все непонятки между нами забудем…

– А чего тебя на подписку‑то отпустили, а, Колобан? – Харламов не притрагивался к стакану, – с каких пирогов‑то? Ты проясни, статья‑то у тебя стремная была…

– А хрена, – Колобан, не дожидаясь тостуемого, коротко выпил половину дозы, – кобыла‑то сокольская, которая заяву написала, всю доказуху проглотила дура, хе‑хе‑хе… А потом ещё, перед тем как к мусорам ломануться, в бане остатки смыла. Трусы ейные Митяй в парашу выкинул.

Поросячьи глазки Колобанова превратились в щелочки от натужного смеха.

Харламов молча взял бутылку принесенного коньяка и со всего размаха опустил её на стриженую голову. Брызги стекла, вперемешку с золотистой жидкостью разлетелись по всей площади ВИП‑столика. Незваный гость кулем вывалился из диванного пространства, лицо накрылось, поползшей от разбитого темени, кровью.

– Димон, ты чего!? – Леха ещё никогда не видел своего друга в таком молчаливом бешенстве, – зачем?

Малыгин хотел встать из‑за стола и помочь пострадавшему, но Саня Бульдог с напарником, подскочив к столу, подняли харламовского антагониста.

– Дим, ты б поаккуратнее, – укоризненно буркнул Бульдог, – на улице хотя бы… Зачем нас подставляешь‑то? Этот хер комбинатовский, завтра его отморозки с разборкой приедут…

– Он знает за что, – бросил Харламов, – а приедут – ко мне отправишь. Умойте его и, вот, деньги ему за конину отдайте.

Он протянул охраннику купюры.

– Я, Дим, правда не понял чего ты наехал‑то на него, – заплетающимся языком спросил Малыгин, когда охранники увели пришедшего в себя Колобанова.

Он и саму ситуацию, и качели бывших арестантов, и удар бутылкой видел словно в рапиде. Пьян Леха был уже очень близко к финальной стадии.

– Это животное, – заливая угли агрессии, не спеша отпил вина из бокала Беркович Харламов, – изнасиловало официантку. У себя где‑то, в пригороде… Кафе около комбината, закрывалось, девка была одна. Она и закрывала вроде, а он и кореша его бухали там. Их трое, оттрахали её толпой, поглумились попутно бутылкой, ублюдки. Парню её насвистели, что та бухая попросилась в групповухе поучаствовать. Пацан, с элеватора сбросился, откачали. А девка пошла заяву писать, но видишь, как…

– Это с ним у тебя рамс был на больничке, – в тумане пьяной памяти всплыл эпизод из рассказанного сегодня, – ну, который авторитета корчил?

– Ага… – кивнул Дмитрий и закусил выпитое вино яблочной долькой, – с ним. Пацан‑то инвалидом стал, девка сиделкой при нем осталась, любовь… А этот чмошник бандерлогам в хате рассказывал про то что он волк, а терпилы овцы. Типа, закон жизни… Ну я ему оплеух надавал и спросил, кто он после этого? Волк или овца? Короче, воспитал малость.

– Слышь, Харлам, – к их столу подошел начальник охраны, – ты пацан, конечно, заслуженный, но в заведении не надо гладиаторские бои устраивать. Сам же здесь работал, всё понимаешь…

– Да понимаю я всё, Миша… – Харламов поднялся из‑за стола, – вместо гладиаторских боев лучше с барыг долю получать, да?

Теперь уже весь ночной клуб понимал, что за столом искрит электричеством. Сквозь всполохи цветомузыки, через рваный ритм «Мумий Тролля» из меблированного уголка расходились волны вражды и озлобления. Официантка, шедшая к столу прибраться, испуганно вернулась к стойке бара.

К Михаилу, демонстративно быстро, приблизились двое бойцов из новой команды. Малыгин тяжело поднялся и встал за плечом Харламова. Музыка словно стала тише. Оба, понюхавших пороха и прошедших горячие точки, мужчины уперлись друг в друга неприязненными взглядами.

– Ладно, Харлам, – расслабленно махнул рукой бывший спецназовец, – я всё понимаю, эмоции… Завтра поговорим, ты б в сауну ехал, остывает…

– Без тебя разберусь… – Харламов опустился на диван, когда Михаил со стражей отошел от столика.

– Не верь ему, Димон, – Леха решил трезветь и принялся жевать кружки лимона, – это его тактика такая, наверняка подлянку какую‑то замутит.

– Завтра с Травой перетру, – Харламов всё ещё смотрел вслед ушедшему, – есть что предъявить, Саня всегда против дури был…

Однако Леха, даже находясь в алкогольном дурмане, уцепился за частичку рационального, потянулся к четкости картинки. Ударная доза витамина С или адреналин, вброшенный скоротечным противостоянием, подействовал. Он решил выбраться, наконец, из‑за стола и осмотреться. Чуть пошатывающее дефиле по залу закончилось у небольшой лестницы, ведущей к зоне туалетных комнат. Как говорится, мальчики налево – д евочки направо.

– Подожди немного, братан, – Леху на входе в уборную притормозил один из охранников, новый, из незнакомых.

– Уборка, что ли? – удивился Малыгин, обычно туалеты не закрывали.

Веселая тетя Вера, гремя ведрами, никогда не стеснялась, справляющих любую нужду мужчин.

– Ну типа этого, ага, – ухмыльнулся бычок, нагло глядя в затуманенные глаза Малыгина.

Дверь в уборную отворилась и оттуда вышмыгнул невысокий чернявый паренек, с капюшоном на голове. За ним с улыбкой от уха до уха выполз Бобиков.

Леха всё понял. Судя по бегающим глазкам кавээнщика, по инстинктивному придерживанию пиджачного кармана, тот только что отоварился чем‑то не совсем законным.

– Артем, ты чего? – Леха втолкнул товарища обратно в сортирную глубь, – дури купил?

– Слышь, ты чего борогозишь? – следом ввалился охранник, – ч его до пацана докопался!?

– Всё нормально, – Бобиков примиряюще воздел ладони, – это мой друг, со мной он…

Леха, в силу опьянения, чуть притормаживая, обернулся, но «бычок» уже выходил из помещения.

– Леха, всё нормально, – заулыбался Артемий, – я травушки‑муравушки чуть‑чуть купил, чтоб завтра похмелье пережить. Ночь‑то у нас долгая будет, бухательная… Успокойся, тут кораблик всего. Харламу не говори, не надо, он дерганый по этому поводу…

Леха подошел к крану и, открыв холодную воду, умыл лицо. Уборная наполнилась какими‑то людьми и Бобиков незаметно выскользнул из поля зрения.

Надо было срочно трезветь. Вылезающие обстоятельства, создавая одну за другой неприятные ситуации, могли привести к необратимым последствиям.

Малыгин прошел в кабинку, закрылся и, памятуя старый дедовский способ, загнал два пальца в горло. Опорожнив желудок, он почувствовал себя лучше и, умывшись еще раз, вышел из туалета.

Харламова за столом не было. Леха глазами нашел Беркович, вылезшую на барную стойку и исполняющую новомодную «Макарену». Поняв, что дело не в продолжении романтико‑эротической саги, пошел искать Дмитрия по залу. Стоящий «на воротах» Бульдог подсказал, что Харламов вышел на улицу, но «так, налегке, продышаться по ходу».

Леха вспомнил события годовой давности, когда Ермаков с компанией пытались его отпрессовать где‑то за трансформаторной будкой и ускорился.

Харламов стоял на парковке и разговаривал с таксистом. Леха смутно помнил его, тот больше всех топил за блатные идеи и за общее. Чаще других прикрывался знакомством с Макаром.

– …ну вот и тебя это коснулось, Харли, – услышал с половины фразу хамоватого бомбилы Леха, – тоже присел. От общего, наверное, кормился, да положенца добрым словом поминал?

– Чем кормился‑то? – хмыкнул Харламов, – «Примой» и чаем грузинским? Так я не курю и не чифирю, а как блат‑комитет колбасу общаковую жрал мимо бродяг обычных это я лично видел. И хрена мне твои смотрящие‑глядящие?

– Второй раз заедешь, на подольше, поймешь, – бросил таксист, садясь в свою «шоху», – а мне ехать надо, вон, клиент вышел…

К машине быстрым шагом, почти бегом, перемещался тот самый барыга, осчастлививший Бобикова коробком анаши. Он протиснулся между Харламовым и Малыгиным и хотел, было, открыв дверцу, сесть на заднее сиденье. Не успел.

Леха, не отдавая себе отчета, схватил «пушера» сзади за капюшон и с силой дернул. Тот, потеряв равновесие, смачно шлепнулся на задницу.

– Вставай, дилер сраный! – Леха поддернул на себя упавшего, – расскажи, кто ты, чей ты и с какого хера наркотой банчишь?

Харламов, сначала не понявший элементов хулиганства в действиях всегда спокойного Малыгина, услышав про наркотики, дернул паренька за шею с такой силой, что тот подлетел словно гимнаст на батуте.

Таксист, выскочив из автомобиля заблажил:

– Харлам, вы чего беспределите!? Опять за старое взялся?!

– Завали хлебало! – рявкнул Харламов, – пока головой в асфальт не воткнул!

Попытавшийся вписаться, водила резко тормознул, беспомощно оглянулся на замерших коллег по бизнесу и потрусил в сторону входа в клуб.

– Ты от кого здесь, псина? – Харламов прижал задержанного к машине, – чего‑то полгода назад я твоего хлебальника тусклого не видел. Малыга, знаешь его?

– Сегодня первый раз срисовал, – Леха внимательно вгляделся в угольки глаз, – цыган что ли?

– Я Паша… Молдован… Парни, вы чего буровите‑то? – паренек, скорее всего, ожидал расправы и, поняв, что прямо сейчас она не случится, попытался вступить в переговоры, – вы ж не мусора, правильно? А с остальными у меня всё ровно…

– С кем у тебя ровно?! – рыкнул Харламов, – с Минздравом?

– Со всеми. Макар добро дал, на общее нормально уделяем, людей правильных греем и, вон, с вашими, – он кивнул куда‑то за спины парней, – б ез геморроя…

Друзья обернулись. Миша Шулимов, а с ним и целая группа поддержки, причём не из числа охраны, решительно приближались к парковке. Таксист семенил сзади.

– Харлам, ты достал реально уже! – раздраженно воткнул Миша, – выпил лишнего после тюряги и на подвиги потянуло?!

– А тебя на бизнес? – всем корпусом развернулся Дмитрий, – н ормально поднимаешь?

Он дернул за ворот Пашу Молдвана. Тот сжался словно резиновая лодчонка между Сциллой и Харибдой. «Быки» встали по бокам, не решаясь без команды на активные действия.

– А чего ты всё чужие деньги‑то считаешь? – чуть сбавил обороты Михаил, – бомбилы отстёгивают за аренду, всё по понятиям…

– Я не про бомбил, – Харламов тоже сбавил тон, – я про этого травокура сраного. Прямо в клубе дурь толкает!

Миша подошел вплотную к Молдовану, вперился в него глазами. Знакомый Малыгину холодный взгляд словно ома‑зал лицо нацмена колким краем ледяной глыбы.

– Давай его сюда, – взял он за рукав, прижавшегося к кузову торговца, – мы растележим с ним…

– Давай, – Харламов придержал за второй рукав, – но сначала пусть он Макару своему сраному наберет и сюда вызовет, чтобы этот арестант порядочный за барыжью тему вписался, если долю с неё получает.

– Ты бы такими словами аккуратнее бросался… – вдруг осмелел Молдован, – за такое и спросить могут…

– Тебе вафельник открывать не разрешали! – Харламов сжал предплечье оппоненту так, что тот взвыл, – это для вас, шестерок, он авторитет, а для меня чмо! Я с него ещё за своё спрошу, мразь!

Он оттолкнул Пашу в сторону Шулимова, тот передал его сопровождающим. Таксист, разинув рот, смотрел на происходящее.

– Всё, Димон, хорош, – Михаил протянул руку для прощального рукопожатия, – уезжайте уже. Малыга, забирай его, девчонок берите, а то вы точно на головняк расканителитесь… На хер это вам надо?

Он говорил вроде бы и участливо, но всё же Лехе слышалась едва уловимая фальшь в правильных фразах.

– С барыжкой мы разберемся, – продолжал увещевать Миша, – с колобановскими разрулим, за стол платить не надо. Вот, такси… Бобер, отвези парней, куда скажут!

Бомбила услужливо закивал и бросился открывать дверцу.

– Пошел ты на хер! – Харламов захлопнул дверцу обратно, – Макара своего гребаного вози! А заодно передай, что я получу с него! Здоровьем, сука, получу!

Дмитрий яростно выкрикнул всё это в лицо бомбиле и повернулся в сторону клуба. Таксист поджал губы и, с тихой злобой что‑то бормотнув, сел за руль. Михаил, уже не зная, чего ожидать от проблемного посетителя, мотнул головой замершим чуть поодаль товарищам. Один остался с Молдованом, двое других пошли к ним. Леха, понимая, что самым вероятным развитием этого пьяного вечера, может стать жестокая драка, тронул Харламова за плечо:

– Может на самом деле в сауну поедем уже? Скоро четыре часа утра уже, там и отоспимся…

Харламов повернулся к другу, но внезапно перенес взгляд за его спину. Куда‑то в темноту запарковочного пространства. Леха не сразу сообразил, что и Миша, и подошедшие парни смотрят в одном направлении. Он обернулся. В свете уличного фонаря увидел Ольгу Фуштейн. Без привычной дорогой укладки, «боевого раскараса», в неброском пуховике. Чуть поодаль, под другим фонарем стоял её белоснежный «Мерседес‐190». Девушка тихо плакала, обнимая себя за локти. Именно это состояние так удивило всех присутствующих на парковке, доселе знавших её исключительно в амплуа «железной леди».

Харламов, дернувшись в ту сторону, остановился, но потом, мотнув головой, пошел навстречу. Молча, обнял девушку за плечи и они, выйдя из освещенного круга, направились к «Мерседесу».

«Шестерка» Бобра с пробуксовкой сорвалась с места и резко выехала на проезжую часть. Харламов, словно очнувшись, повернул голову в сторону Лехи и махнул ему рукой, приглашая к машине.

– Доберусь сам! – ответным жестом махнул Малыгин.

«Мерс» уехал. Леха остался на парковке один на один с Михаилом.

– Завтра Харлам проспится и за базар отвечать придется, – скрипнул тот в спину, – я, конечно, с Травой поговорю, но Бобер Макару все равно всю ситуацию вломит…

– Какую ситуацию? – Леха всё ещё находился под впечатлением плачущей Фуштейн, – про торчка?

– Нет, – покачал головой Шуриков, – про то, что Харлам на всю парковку петухом и барыгой Макара назвал. Да и в клубе ещё за языком не следил…

– Но он же не говорил такого! – дернулся на возможные последствия таких раскладов Леха, – за наркоту только предъява была! Ты же сам с барыгой разобраться хотел! Твои увели его…

– Я‑то разберусь… – Миша отвернулся от Малыгина и сделал пару шагов в сторону клуба, – а вот вам с Харламом надо бы хвосты поприжать. Иначе быть беде…

Утро пробуждения, а точнее уже день, был тяжелым. По‑настоящему. Малыгин, конечно, выпивал до этого, но не в таких объемах и количествах. Пятничные лекции можно было прогулять, но ощущение вины, стыда и неловкости было настолько сильным, что он, превозмогая головную боль, резко сел на кровати. Рядом, торча голой грудью из‑под простыни, лежала Беркович, лениво открывшая глаза, на его движение.

– О‑о, Лешенька, – мурлыкнула она, потянувшись, – чего дергаешься?

– Сон плохой приснился… – Леха потер лицо, но вставать не решался.

Не было тактильного ощущения присутствия нижнего белья на чреслах. А светить голым задом перед старшекурсницей не хотелось.

– Так, Леша… – Беркович чуть приподняла край одеяла, прикрывавшего её бедра, – внимательно изучаем… Оп, всё нормально! Я в трусах, а значит мы всё ещё друзья!

Она рассмеялась, откинувшись на подушку.

– Я вроде тоже… – Леха нащупал, наконец, резинку плавок и выпростал ноги из‑под одеяла, вставая, – не помню вот только ни хрена.

– Я спать, – Марина отвернулась к стене, накрывшись одеялом с головой, – запомни меня молодой и красивой… – Пропела она уже из‑под укрытия.

Умывшись и почистив зубы, Леха смел со стола остатки красивой жизни, дожевав кусочки подветренной колбасы. Утолкав весь мусор в пакет, распахнул форточки и решил сходить до мусорных контейнеров. Продышаться свежим морозным отдыхом и выкинуть источники зловония.

Возвращаясь налегке и слегка замерзнув, Леха увидел перед крыльцом общежития наглухо тонированную «восьмерку». Напрягся. И дело было не в агрессивном литье колес, не в затемненных стеклах или отсутствии номеров. Тачки с подобным тюнингом нередко стояли около студенческих общежитий. Но не в рабочий полдень, а вечером пьяной пятницы, когда женский пол, массовым исходом, покидал студенческий городок навстречу приключениям, алкоголю и красивой жизни. Тонированная «восьмерка» элементом коих и являлась.

Двери синхронно открылись и из автомобиля выбрались на улицу, щурясь от зимнего солнца двое старых знакомцев. Буча и Скоба, тот самый уголовник постарше, с кем встретился Малыгин в первый день своего приезда.

– Часик в радость, Малыга… – тягуче протянул Скоба, сплюнув через губу, – на такую погремуху сейчас откликаешься?

– Не знаю… – Леха старался контролировать дистанцию, прекрасно понимая, что похмельный тремор и раскалывающаяся голова уменьшают в разы его шансы на оборону при нападении, – Леха вроде с утра был.

Буча держал руки в карманах кожаной куртки, чуть покачиваясь вправо‑влево. Скоба, вытащил четки и перебросил их между пальцами:

– А корешок твой где? Баклан недосидевший? Харлам, вроде… Да, Буча?

Буча дернул щекой.

– Я откуда знаю, – Леха пожал плечами, – он в общаге давно не живет.

– М‑м‑м… – Скоба опять сцедил слюну на землю, – а за базар козлиный кто отвечать будет?

– Я, парни, вас недопонимаю, – Малыгин старался не вызывать излишней агрессии, – что за проблемы‑то?

– Проблемы у вас, задроты, будут! – подал наконец голос Буча, – где Харлам? Чего он там о себе возомнил, черт зафоршмаченный!

Леха внутренне сжался в ожидании атаки, но, рыкнувший, Буча вновь уступил место старшему.

– Короче, вы вчера порядочных людей на бабки выставили, – загнул прокуренный палец Скоба, – Пашу Молдова‑на, босяка правильного. А Макара, смотрягу, херами крыли. За это ответить надо.

Леха молчал, понимая, что пустившись в препирательства с опытными мудотерами, явно уступит, запутается и наплетет чего‑нибудь лишнего.

– Что хрюкнуть нечего? – Скоба принял молчание своего визави за согласие с предъявленными аргументами, – правильно… Но мы ж не звери фаридовские, по беспределу вас ломать не будем. Пока…

Он упер ногу в переднее колесо машины и облокотился на костистое колено.

– В общем так… Завтра в парк Мира, где площадка спортивная, пусть Харлам подъезжает. Один, толпой, с бабой своей… Нам по хер. Мы по‑любому обоснуем кто он и что он.

Скоба прервал монолог и повернулся на Малыгина, хищно вцепившись взглядом в его лицо.

– На общее три штуки баксов занесет, перед людьми порядочными извинится и может жить спокойно. А не приедет… – он развернулся уже всем корпусом, – мы его сломаем, бабу его на хор поставим, а тачку спалим. И никакие спортсмены‑рогометы не помогут, потому что за базар отвечать надо. Арестантский уклад един. Всё. Иди, завтра в час дня. И говно мутить не надо, хуже будет…

Скоба стек в машину, Буча, ударив кулаком в ладонь и испепелив взглядом лехину физиономию, бухнулся за руль. «Восьмерка» резко сдернула, оставив после себя свежие колеи на выпавшем снегу.

Лехе захотелось уехать домой. Последние несколько месяцев такие мысли его не посещали – слишком плотным был круговорот событий. Но именно сейчас, на абстинентном фоне, с необъяснимым чувством вины, это желание стало как никогда актуальным. А чей‑то тонкий и тихий голосок шепнул: «не твои это проблемы‑то, не ты крестей налупил…»

Но Малыгин не был уже тем впечатлительным щенком, которого за шкирку выволакивал Ермак для разборок на задний двор. Студент‑первокурсник, получивший по щам при заселении в общагу, остался в далеком прошлом. Время работы в охране, арестант Харламов, ментовской пресс на приемке – всё это закалило характер, правда, добавив и рассудительности. Поэтому, поднимаясь в свою комнату Леха крепко задумался.

Макаровские уголовники, так называемые «синие», в первую очередь, были известны своей решительной подлостью. Помимо того, что Леха испытал в своё время на собственной шкуре, криминальная история города изобиловала целым букетом повествований о найденных в лесополосе трупах, сожженных лесовозах и покалеченных коммерсантах. Пожалуй, самым громким случаем, хлопнувшим в бандитском медиа‑пространстве, был конфликт в одной из подконтрольных Макару группировок. Старшак этой банды по кличке Якут предъявил своему соратнику обвинение в крысятничестве. Тот, покаявшись и получив травму средней степени тяжести, отдал главарю награбленное и был прощен. Но не до конца. В качестве гарантии, в рамках испытательного срока, залетчик оформил залог на свою квартиру. Так сказать, докажешь свою лояльность, получишь обратно.

Дальше, согласно официальной хронике, лежавший в травматологии «якутенок», возжелал выйти из больницы. Прогуляться до рощицы, примыкающей к берегу реки и окунуться в прорубь. Очевидно, в концепции моржевания. Вот только обратно из этой проруби он не выбрался.

Параллельная же версия гласила о том, что в больницу приехали двое близких Якута, вызывали провинившегося покурить, загрузили в машину, довезли до той самой рощи и утопили в проруби, отправив тело в подводное путешествие по речной системе вологодской области. В подтверждение этого всплыл факт быстрой реализации квартиры пропавшего без вести через агентство недвижимости, принадлежащее родственнику Макара. Менты же, подергав Якута и пристяжь и не обнаружив тела, через пару месяцев уголовное дело приостановили. До лучших времен.

Кроме этого, судя по ситуации с Харламом, блаткомитет не гнушался и иными способами воздействия на неугодных.

В общем, столкновение назревало серьёзное и поводов задуматься о собственной безопасности было немало. Леха, не обращая внимания на изгиб голой женской спины в своей постели, быстро оделся в режиме «на выход» и выскочил из общежития.

Где жила Ольга Фуштейн Леха не знал, но рассчитывал застать её на работе.

Она действительно оказалась на рабочем месте и Леха, после короткого препирательства с секретаршей, попал в кабинет.

– Дима, с утра сразу уехал к Траве, – глаза Фуштейн были опухшие, – а ты чего такой дерганый?

– Да, так, – Леха тут же повернулся на выход, – забыли обсудить кое‑что..

– Стой! – Ольга подошла к нему, – у вас все в порядке? Дима всю ночь вчера зубами скрипел и куда бежать порывался…

– Да, всё нормально, – Леха взялся за ручку двери, – сам с похмелья маюсь. А Трава где? В клубе или в офисе?

– Не знаю точно, – Ольга пожала плечами, – они вчера, как я поняла сразу после димкиного выхода, в офис уехали. А сегодня Дима с ним по телефону разговаривал, говорил что‑то про парк Мира.

– Про парк Мира? – Л еха вскинул брови, – в связи с чем?

– Я не знаю, – Ольга несколько потеряла интерес, отвлекшись на зазвеневший телефон, – что‑то осмотреть, посмотреть… Поезжай в «Север», Трава обычно там обедает. Всё, пока, мне работать надо.

И она отвернулась к окну с телефонной трубкой в руке.

В «Севере» ни Харламова, ни Травникова не было. Несколько столов было занято обедающими коммерсантами, в банкетном зале официанты накрывали столы для какого‑то торжества.

Леха присел за столик у выхода и заказал стакан сока. Через минут сорок ожидания в зал поднялся неуловимо знакомый парень, почти двухметрового роста.

– Здорова, Мамалыга! – хохотнул он, увидев Леху, – тоже подтянули?

Малыгин узнал Рому Веселова, одного из ермаковских друзей. С которым, кстати, совсем недавно замирил затяжной конфликт.

– Куда подтянули? – не понял Леха, отвечая на рукопожатие.

– Ну, по ситуации… – Ромыч огляделся, – ты, что один, без Харлама?

– Да вот, – Л еха тоже зачем‑то огляделся, – жду его…

– А‑а, – протянул Ромыч, – я сейчас…

Он ушел куда‑то в недра общепитовской точки, а Леха вернул себя обратно в кресло.

Еще через десять минут на лестнице появились Травников с Харламовым.

– Димон! – Л еха встал навстречу, – надо переговорить!

– О, Малыга… – Травников ухмыльнулся, – все с Миша‑ней херами меряетесь? Когда на смену выйдешь?

Леха не ответил, неопределенно кивнув куда‑то в сторону.

– Ты чего тут делаешь? – Харламов вплотную подшагнул к Малыгину, пропуская в зал Травникова, – с лучилось чего?

– Да, есть проблема, – Леха дождался, когда кряж травниковской спины отошел на достаточное расстояние, – Скоба с Бучей приезжали. Стрелу забили, сказали, если не приедешь на стрелку, машину сожгут…

– На стрелку куда? – пропустив мимо ушей серьёзность тона, перебил Харламов, – в парк Мира или на Текстильщик?

– В парк Мира, – Леха не понял оптимизма, – завтра в час дня…

– Нормально! – Харламов хлопнул друга по плечу, – жди здесь.

Он торопливо ушел к столику, за которым расположился Травников и, присоединившийся к нему Веселов. Ещё, в течение десяти минут, мимо Лехи к их столу прошли трое суровых мужчин. Одного из них он узнал сразу – Фарид, двое других, славянской внешности, очевидно братья, по именам не знал, но частенько видел в компании с Травниковым. Какие‑то бойцы – рукопашники, пару лет назад приехавшие из Воркуты.

Совещание длилось почти полчаса. Леха уже дважды отказался от назойливых предложений официанта о заказе и, лишь рыкнув, что он с Травниковым, получил пространство для спокойного ожидания.

Старшаки, наконец, встали из‑за стола, пожали руки и направились к выходу. Последними шли Травников и Харламов.

– Малóму объяснишь, чтобы метлу свою придержал до завтра, – Травников прошел к лестнице, не удостоив Малыгина взглядом, – сам из адреса до завтра не вылезай никуда. Пока…

– Давай, пожрем что‑нибудь, – Харламов сел напротив и тут же развернулся в сторону кухни, – эй, бедолага, два столичных салата, чай и жаркое в горшочках!

– Да я не особо хочу, – Леха ещё не отошел от подташнивающих рефлексий, – п осле вчерашнего как‑то не очень…

– Надо жирного тебе похавать и отпустит, – Дмитрий улыбнулся, – организм молодой, к вечеру разгуляешься.

– Может быть, – Леха коротко кивнул, – что происходит? Тебя не парит то, что синие нам стрелу забили?

– «Нам», – усмехнулся Харламов, – не сомневался, что ты так посчитаешь. Молодчик… А с синими давно уже пора решать, достали они всех конкретно.

Он на минуту прервался, ожидая пока официант расставит тарелки с салатами и чашки.

– Я пока сидел, всё думал как этих обезьян наказать, – он разлил чай по кружкам, – поначалу, конечно, думал, что менты патроны засунули… Потом всё по полочкам разложил, весь вечер по секундам вспомнил. И рожи малолеток лагерных сразу всплыли. Как один из этих чертей ко мне, словно гомик, прижимался, пока мы в растяжку у стены стояли. А когда ты весь расклад дал, тут всё и сошлось у меня. Мы, в общем‑то, с Саней думали постепенно ситуацию накрутить, но тут с травокуром всё удачно сложилось…

Он сделал глоток чая и взялся за вилку.

– Ты поешь, не стесняйся, – кивнул он на фигурно выложенную горку салата.

– Спасибо, – Леха тоже полез прибором в пищевую конструкцию.

– Сане утром Макар позвонил, – утершись салфеткой от горячего чая, продолжил Харламов, – начал тележить на мурке своей. Мол, так и так, Харлам оборзел, не по‑людски, не по понятиям… Мы его по централу не трогали, оберегали и прочая мутотень… Короче, реакцию больше снимал. Прикидывал, моя это пьяная инициатива была или общие настроения…

– Жаркое по‑домашнему с бараниной! – официант возник около столика.

– Давай, – Дмитрий жестом велел сгрузить на стол горячее.

– А чего они тогда в общагу‑то прикатили? – спросил Леха, – что Макару Трава‑то сказал?

– А Саня съехал культурно, – хищно ухмыльнулся Харламов, – мол, Харлам обарыжился, каблуком стал, в холдинге импортном халдеем шестерит. Не в коллективе уже…

– А, а зачем? – Малыгин чуть не поперхнулся.

– А затем, – удовлетворенно улыбнулся на его реакцию товарищ, – чтобы перхоть эта, синяя, раздухарилась и меня одного на правилку выдернула! В парк Мира или на стадион Текстильщик. Где они любят, в основном, с терпилами разбираться. Вот только терпилами они там сами станут!

Харламов подул на ложку с горкой томленого мяса и с удовольствием принялся за горячее. Леха молчал, он не понимал происходящего, не мог сопоставить увиденное с услышанным.

– Ну а сходняк‑то этот весь, сегодняшний? Это зачем?

Леха не сдержал эмоций, чуть плеснул.

– А как раз для того, чтобы макаровские расслабились, гребни свои боевые расчехлили, партаки лагерные обновили и приехали оборзевшего первохода на счетчик ставить, – нехорошо улыбнулся Харламов и продолжил, – а там вместо первохода мы их встретим. Наши будут все, фаридовские, боксёры красновские, вон, воркутинцы подтянутся. Ну и остальные сочувствующие… Кому эти ублюдки поперек горла уже.

– И что? – Леха понял, что задал глупый вопрос и тут же поправился, – на больничку всех?

– Не всех, – основной ком агрессии ушел и Харламов откинулся на спинку кресла, – самых заслуженных воспитаем, чтобы молодежь на блатную романтику не велась. Я ж педагог, как никак. Ты, кстати, тоже.

– Я… – Леха не понял, к чему была последняя фраза, стушевался, – я тоже…

– Лех, дело добровольное, – понимающе, без улыбки, сказал Харламов, – к тебе вообще претензий быть не может. Если бы не ты, я бы уже на зону этапом ехал.

– Я поеду на стрелку, – страх от того, что лучший друг может посчитать тебя трусом, перевесил холодок участия в кровавой разборке, – я со Скобой ещё за первое сентября не рассчитался.

– Не сомневался в тебе, – ещё раз повторил Харламов, – ты там для массовки больше нужен будешь. Все дела мы с Фаридом сделаем, у нас предъяв побольше. Ваша задача ситуацию контролировать пока мы воспитательную работу проводить будем.

– А сколько народу‑то будет примерно? – сердце постепенно сокращало ритм ударов, – ну, с нашей стороны?

– Человек пятьдесят‑шестьдесят минимум, – Дмитрий отодвинул от себя опустошенную посудину, – хотя Трава прикидывает до сотки. Говорит, курсанты есть из щенячьей легавки дерзкие. Надо синегалам силу нашу показать. Саня так говорит. Мне без разницы, я давно этих уродов наказать хочу. Раньше все думали, что война начнется, и не трогали это говно. А они давно уже нас плющат, в подлую, через подставы, а теперь и через ментов. Короче, их же оружием и накажем. Только знают об этой акции, кроме меня и Сани, ещё четыре человека, а теперь ещё и ты. Так что, оцени уровень доверия.

– А как вы всех соберете‑то?

– У каждого своя причина будет, но примерно у всех одинаковая, – Харламов поднялся и развел руками в стороны, – Новый год скоро! Надо чаще встречаться!

– Олег Михайлович просил тебя связаться с ним, – Леха выбрался из‑за следом, – к ак только освободишься…

– Вот завтра и позвоню, – хлопнул его по плечу Харламов, – в половину второго! Всё, давай, в общагу двигай. Если эти чмошники ещё раз нарисуются, лоха исполнишь и скажешь, что деньги привезу завтра. Я как раз их занимать у Ольги поехал! Ха‑ха!

Они расстались в зале ресторана. В целях конспирации Леха ушел первым. Харламов, пообещав завтра заехать за ним, вторым. Короткий декабрьский день уже заканчивался, тусклые фонари чуть подсвечивали улицы, кое‑где моргали предновогодние гирлянды, но Малыгин, загребая ботинками снег, праздничного настроения уже не ощущал.

«Странное дело, – думалось ему, – ты достойно прошел свой путь, ценой потери любимой девушки, помог другу выйти из тюрьмы, а кино на этом не закончилось». Хэппи‑энд, скомканный пьяным блудом, дебошем и откровенной провокацией, продолжил движение по такой кривой, что думать о последствиях уже не хотелось. Титры, которые он ожидал по окончании двухмесячной борьбы за харламовскую невиновность, по экрану не поползли, вместо них вылезли злобные рожи Макара, Скобы, Грифа, Бучи и прочей нечисти, коптящей синее вологодское небо. «А кто ты сам? Одно дело охранник, пусть и в ночном клубе, с функционалом “я просто работаю, сейчас старшие приедут”. Другое, когда завтра тебе дадут бейсбольную биту, кусок арматуры или, переделанный под стрельбу боевыми, газовый пистолет. И ты станешь участником одной из бандитских разборок, в ходе которой тебе, будущему историку, сыну завкафедрой ярославского ВУЗа, придется калечить людей. Или самому быть покалеченным. И какая будет принципиальная разница между тобой и блатными?» Не было ответа на этот вопрос. Точнее, он был, лежал на поверхности. «Но, взяв его, ты принимаешь условия игры. Становишься участником. И можешь тешить себя тем, что это поход “за други своя”, что ваше дело правое, пусть это будет единичным эпизодом в твоей жизни, но…»

По сути, всё это морализаторство с самим собой Леха затеял лишь для того, чтобы заговорить страх перед завтрашней акцией.

На его памяти, да и из анализа многочисленных бандитских баек такой масштабной разборки в Вологде ещё не было. Имели место мелкие стычки где‑нибудь на рынке с кавказцами. Как, например, в Череповце, где двух братьевармян, торговавших контрабандными сигаретами, пытались доить местные качки‑рэкетиры. Там, жестокая драка закончилась стрельбой в воздух из ППШ, привезенного армянами из Карабаха, и разовой оплатой торгового места. Была разборка воркутинцев с красновскими из‑за кафе «Домино» при Драмтеатре, но тоже, в основном, рукопашная. Одному из боксёров прострелили ляжку из мелкокалиберной «Марголины», воркутинскому – саперной лопаткой перебили сухожилие на руке. Ну и пьяные поножовщины на почве личной неприязни или для поддержания криминального авторитета. Да и сам Леха, ещё в свою бытность начальником охраны, не раз пресекал подобные качели. Там, правда, установка была одна – всех на улицу и пусть там разбираются, но на финальных стадиях присутствовать приходилось. Однажды трое азеров забили ногами своего земляка до полусмерти. Ещё пару раз были фехтовальные стычки на бейсбольных битах. По итогу сломанная рука, пробитая голова и сокрушенные ребра. В любом случае, «Скорая» всех откачала. В тех случаях Леха был зрителем, завтра же предстояло стать участником. И как всё пройдет, никому неизвестно. Конечно, ощущать себя частью силы, которая сломает хребет воровскому ходу, было лестно, но не так представлял себе победитель школьных гуманитарных олимпиад свою учебу в столице Вологодской области. Не так. «С другой стороны, ты выбор уже сделал, пацаном правильным себя объявил.

Вот и живи, делай биографию».

Харламов заехал около одиннадцати утра. Леха, несмотря на декабрьский холод, одетый в спортивный костюм, поверх теплого свитера и кроссовок на шерстяной носок, ожидал товарища, прохаживаясь по комнате.

Вчера, вернувшись из ресторана, он застал застеленные койки, подметенную комнату и чистый стол. А также полное отсутствие следов женского присутствия. На столешнице лежал лист бумаги с стихотворным текстом.

Сон неожиданно прекрасный,

Развеял сумрачного утра дым,

Когда у ног, такой опасный,

Лежал красавчик Леша Малыгин…

Внизу мелкими цифрами был написан номер телефона. Малыгин вспомнил, что Марина с подружкой снимала квартиру где‑то в центре, и поймал волну мужской самоуверенности. «Надо будет как‑нибудь навестить, – подумалось ему, – проведать». «Если завтра всё нормально пройдет», – скользнул в ухо подлый шепоток внутреннего труса.

Полночи ворочался, заснуть получилось лишь под утро. Вместо завтрака он заварил крепчайшего чая. После пары кружек, пришел в себя окончательно.

– Ну как настроение, воин? – Харламов был как‑то по злому весел, – вернем баранов в стойло?

– Без проблем, – Леха не лучился оптимизмом, но и хорохориться в избыток не хотелось, – с собой брать чего?

– А у тебя что есть? – удивился Харламов, – нунчаки или калаш?

– Кастет, – Леха вытащил отполированный увесистый металлический ком, – как‑то у быка малолетнего в «Джеме» отобрал, всё лежал без дела. Пригодится?

– Ты чего такой кровожадный, – Дмитрий забрал кастет и сунул себе в карман, – я ж сказал, в массовке побудешь, у меня для тебя есть в машине кое‑что… Пошли уже.

Харламов был на ольгином «Мерседесе». Белоснежная немецкая машина не сочеталась с предстоящей поездкой никаким образом, поэтому Малыгин невольно улыбнулся.

– Давай, спроси меня, почему не на розовой, – усмехнулся Харламов, открывая с брелока дверцы.

– Наверное, потому что после стрелки сразу в свадебное путешествие поедешь, – юморнул Леха, стараясь скрыть ползучие нотки страха в голосе.

– На, держи, – как только они сели в авто, Харламов протянул пакет пассажиру.

– Это что? – Леха взвесил на руке, на оружие не было похоже.

– Это тактические натовские перчатки и баллон с нервнопаралитическим газом, – выруливая со двора ответил Харламов.

Перчатки действительно были крутыми. В пустынной расцветке, с утяжелением на костяшках, тугие, в обтяжку и в то же время, словно влитые в разом потяжелевший кулак.

– Перчатки эти мне Южанов подогнал, трофейные, я даже не знаю где он и надыбал их, – Дмитрий неторопливо катил по пустынным субботним улицам, – а баллончик у Ольги отобрал, она его из Австрии умудрилась привезти, сказала, что от собак. В принципе, так оно и есть. Наши все собираются в беляевском сквере. Там Саня коротко накидает диспозицию. Затем все к памятнику 800‐летия выдвигаемся, в колонну выстраиваемся и едем в парк Мира. Фаридовские на «пьяной» дороге стоять будут, если синева решит по ней свалить. Ну а дальше, как получится… Но надо быстро.

Оба замолчали и не сказали ни слова друг другу, пока не подъехали к парковке у памятника космонавту Беляеву. Скопище разномастных автомобилей обнаружилось за памятником, в тупиковом переулке с которого начинались пешеходные дорожки в сквер. Приехавшие кучковались в глуби массива обветшавших деревьев, безжалостно обтаптывая, выпавшую за ночь, легкую снежную порошу. Леха поразился количеству, он не верил, что Травников за столь короткое время сможет поставить под свои знамена столько бойцов. У знаменитого алиевского саженца собралось не меньше шестидесяти человек, при этом в человеческую массу все ещё вливались крепкие молодые люди, подходя с разных направлений. Леха узнал вчерашних участников «совета в Филях», к тому же двухметровый Роман возвышался над столпотворением на голову. Почти все парни сохраняли на лицах нейтральное выражение, явно не понимая такой ажиотации в небольшом скверике. Однако все они были одеты не для выхода в Мариинский театр. Большая часть в плотных куртках, спортивных штанах, многие были в армейских бушлатах. Часть молодых, совсем юных пацанов выделялись из толпы единообразными куртками от маскхалатов и скатанными на макушках вязанными подшлемниками. Скорее всего, это и были курсанты из школы ФСИН, анонсированные Травниковым в качестве дополнительных сил.

– Все подошли? – Травников был без привычной вальяжной уверенности, сух и сдержан.

Ближайшие к нему старшаки молча кивнули. Леха стоял во второй или третьей линии, Харламов занял место рядом с лидером. Малыгин поразился изменившейся фактуре своего друга. И без того жесткая линия подбородка словно закаменела. Прищур глаз не обещал ничего хорошего, а атлетичная, высохшая в застенках фигура казалась высеченной из гранита. Что‑то отстраненное появилось в его взгляде.

– Парни, многие не знают по какому поводу общий сбор, – Травников говорил негромко, слушатели невольно сплотили ряды, сомкнувшись плотным кольцом, – а многие уже догоняют. Пора забыть все наши качели по мелочам и порешать один конкретный вопрос!

Несколько человек вокруг Малыгина одобрительно закивали, другая часть продолжала заинтересованно вслушиваться.

– Почти все мы пересекались с этими макаровскими упырями, – продолжал Травников, явно ощущая в своих словах поддержку, – сначала они нас учили жизни, потом свои синие рыла совали в наши дела. Крысили с общего и дали зеленку цыганам на торговлю наркотой!

– Да… Было… Было…

Прокатилось нестройно по рядам.

– А потом они охерели ещё больше, – Травников не распаляя себя, разжигал злобу в аудитории, – спелись с ментами и загнали все наши точки и наши кабаки под мусорской пресс! Нас лупили мусора, трюмили лежачих омоновцы, а эта плесень синяя дула траву и ловила смехерочки!

Он обвел паству тяжелым взглядом.

– Но мы все это выдержали! Как нормальные пацаны! С правильной биографией! Никто из вас не сломался в мусарне, Харлам даже отсидел полгода, но я его вытащил! И плевать я хотел на те бабки, которые мне пришлось отлистать!

Еле заметно, краешком рта усмехнулся Харламов. Лехе это было неприятно слышать, но он, наткнувшись на взгляд товарища, услышал «успокойся, так надо».

– Через полчаса эта синяя свора ждет нас в парке Мира, – Травников уже говорил по нисходящей, – кто забздел, может валить прямо сейчас… А те, кто считает, что пора жить по понятиям, а не по воровскому укладу, пошли с нами, закроем вопрос. Их место возле параши! И я отвечаю за всех старших. Мы вытащим тех, кто влетит в мусарню после сегодняшней стрелки! Я джип свой уже перекупам на бываловском рынке отдал, так что денег хватит. Ну, кто уходит!?

Ни один из собравшихся не шелохнулся.

– Я по‑другому и не думал… – Травников удовлетворенно ухмыльнулся, – расклад такой. Работаем минуту, максимум полторы. Эта срань вся уже там, мне цинканули. Человек тридцать, не больше. Тачки они свои на пятачке бросили, где разворот на монастырь. Сами на спортивной площадке сидят, ждут, когда денег им принесут… Ромыч, Колян!

– Да, Саня, – Колян, судя по всему, один из воркутинских вышел в ближний круг.

Ромыч стоял рядом с Травниковым.

– Вы с боксёрами своими с реки зайдете, – он махнул куда‑то в сторону набережной, – Харлам с нашими прямиком на площадку пойдет. Гасим с ходу основных, ломаем по‑взрослому. Молодежь просто укладываем, не прессуем, понятно? Мелочь видеть должна за кем сейчас сила, а мафиози гребаные пусть за блатную идею страдают!

– Свалят они, как только мы их ломать начнем, – подал голос кто‑то из толпы.

Леха повертел головой и узнал Шулимова, старшего по охране в «Джеме», он вышел вперед:

– Молодняк точно разбежится, замаемся по лесу собирать. Или вообще по «пьяной» дороге к монастырю сдернут.

– Не сдернут… – Травников, казалось, ждал подобного вопроса, – с пьяной дороги даги фаридовские зайдут. Через них эти мыши не проскочат, это я гарантирую…

В этот раз гул по толпе пошел негативным фоном. Многие из собравшихся нетолерантно относились к нацменам, а некоторые до сих пор были в стадии открытого противостояния. Как, например, воркутинцы, жёстко делившие с Фаридом ломбард в одном из пригородов.

– Братва! Спокойно! – Травников поднял руки, унимая шум в толпе, – хачей здесь, вот конкретно здесь, с нами нет! Они свой номер отработают и дальше каждый свое мутит! А Фарид по мусорам вопрос прикроет и на коллектив бабок выделит, если, кто из наших на нары заедет! Нормальный расклад, я считаю!

Воркутинский Колян переглянулся со своим братом Юрой, тот кивнул. Ромыч оглядел с колокольни двухметрового роста свою боксёрню и хлопнул кулаком в ладонь.

– Работаем, парни! – Травников махнул рукой, и людская каша задвигалась, зашевелилась, распадаясь на отдельные группы.

Леха почувствовал в себе что‑то новое, взрослое. В ярославских дворах, конечно же, были драки улица на улицу, район на район, но эти школьные стычки не имели ничего общего с тем, в чём сейчас он принимал участие. Даже на безусых курсантских лицах появилось какая‑то злая стянутость, решимость и марциальная мужественность. Мужчины, молча, группами шли к машинам, не перекидываясь фразами. Каждая спина, затылок, профиль генерировали такой мрачной энергией, что Леха, заразившись вирусом агрессии, с твердой уверенностью натянул тактические перчатки и вжикнул молнией куртки под подбородок. Напрягшимся прессом, почувствовал пузатое тело газового баллона в кармане.

Припаркованные автомобили напоминали стаю майских жуков на взлетной полосе. Из зева раскрытых багажников участники схода разбирали аргументы будущих убеждений. Все это действо внезапно ассоциировались у Малыгина с ящиком Пандоры, открыв который, обратного пути уже не найдешь. Не дойдя до одной из «девяток», откуда Шулимов выдавал бейсбольные биты и железные прутья, Леха повернул к харламовскому «Мерседесу». Дмитрий ждал его около водительской дверцы, присев на одно колено и шнуруя высокие армейские ботинки.

– Ты без приблуд? – спросил он подошедшего Малыгина.

– Баллона хватит, – ответил тот, – да и практики не имею.

– Правильно, – Харламов поменял ногу и принялся затягивать шнурок на втором ботинке, – ты просто за мной держись, спину прикрой. Я тогда буду нормально себя чувствовать. Не париться, не дергаться…

– Я думал, ты с Травой рванешь… – Леха удивленно поднял голову, ища основного игрока.

– Трава на рамс не пойдет… – Дмитрий поднялся и потянулся, – не надо ему туда, он в депутаты собрался. Да и пользы от него больше в тылу будет… Погнали!

Он сел за руль, а Малыгин, не успевший осознать разрыв шаблона – речь Травникова и его отсутствие, тормознул на полшаге.

– Круче Геббельса Саня выступил, – сказал Леха, опустившись на пассажирское сиденье, – вот только концовку смазал.

– Нормально всё, – Харламов проследил взглядом за отъезжающими автомобилями, а затем сунул руку куда‑то под руль, – опа!

В ладони у него сверкнул тусклым воронением пистолет. Тот самый, который Малыгин уже однажды видел у своего друга, перед какой‑то сложной стрелкой.

– Будешь стрелять? – стараясь скрыть внезапную сухость в горле, хекнул в кулак Леха, – хотели, вроде, попроще…

– Береженого Бог бережет, – хмуро буркнул Дмитрий, сунул пистолет в карман куртки и воткнул передачу, – как, говорил у нас на заставе старший прапорщик Вагнер…

Вереница машин уткнулась в пятачок для разворота, занятый в хаотичном порядке коротким рядком отечественного автопрома. Пара замызганных «девяток», «глухая» «восьмерка» и несколько убитых «жигулей». В двух из них присутствовали, скучающие за рулем, водители.

Колонна, с замыкающим «Мерседесом» охватила полукругом, заполненную этими автомобилями, площадку.

Из головной «девятки» выскочили четверо красновских боксёров и резко выволокли водителей из «жигулей». Смачные звуки ударов, погасили недовольные возгласы, а распластанные тела на снегу скрылись под плотной человеческой массой, вываливающей из прибывших машин.

– Водил крепим! – коротко и негромко скомандовал Харламов.

Как‑то естественно и ненапряжно прибывшие бригады подчинились бывшему бойцу спецназа погранвойск.

– Колян! Юра! Со своими по лыжне! – махнул он в утоптанный проход, огибающий выступ лесопарка.

Оба брата – воркутинца, а за ними около десятка парней, бизоньей массой, побежали в сторону.

– Ромыч, с водилами четверых оставь! – обратился Харламов к старшему у боксёров, – когда гасить блатных начнем, пусть машины им разгондошат!

Ромыч кивнул двоим, удерживающим скулящих водителей. Ещё двое, с арматурой в руках, встали на ноги лежащим. Из‑под захватов послышался глухой вой.

Всё это время Малыгин стоял за плечом Харламова. Он физически ощущал искры адреналинового электричества, добившие его, вновь шевельнувшийся, страх. Уверенность, которая присутствовала у Харламова во всём – в командах, повороте головы, постановке ног, взгляде – налила и его мышцы лихой злостью и готовностью.

Внезапно, словно что‑то вспомнив, Дмитрий на секунду повернулся к открытой дверце и, присев, незаметно для всех, кроме Лехи, засунул пистолет обратно в тайник. Затем, коротко перекрестившись, поднялся, хлопнул дверцей и крикнул:

– Погнали! Самбо слева, боксёры справа!

И весь поток молодых, злых, уверенных в своей правоте мужчин рванул по аллее вглубь лесопарковой зоны.

Через пару сот метров, петляющая дорожка аллеи заметно сужалась, утыкаясь в заброшенную детскую площадку. Именно из‑за резкого и узкого поворота у нападавших не получилось сметающего эффекта.

Ожидающий свои три штуки баксов и официального харламовского покаяния, блаткомитет, облепивший скамейки и покосившиеся малые архитектурные формы, успел встревоженно соскочить с насиженных мест. Было их человек двадцать пять, не больше. Скоба с Бучей, за основных, сидели на спинке единственной целой скамьи, поставив ноги на запорошенное сиденье.

Харламов вбежал первым и, выискивая взглядом главного, одновременно выкрикнул:

– Молодые работают по периметру! Всех мордой в снег!

Затем в два подскока влетел ногой в грудь Скобе, который, не успев среагировать, кувыркнулся через спинку, впечатавшись в побитую гипсовую фигурку какого‑то зверька. Буча, отскочив в сторону от набегающей массы, успел хлестко всадить кому‑то кулаком, но тут же свалился под ударами бейсбольных бит, вынырнувших из‑под еловых лап бойцов воркутинской группы поддержки. Основной поток спортсменов хлынул на площадку и во всех концах закипели локальные схватки. Вскрики, хлюпающие шлепки, мат и карусель молотящих орудий слились в сплошной фон периметра неправильной формы. Харламов метался по всей площадке, ища Макара. Большая часть синих, уйдя в глухую защиту, принимала на себя град ударов различной степени болезненности. Кого‑то пинали ногами, кому‑то глушили спину железным прутом, кого‑то пытались свалить, натянув куртку на голову на манер канадских тафгаев. Никто не разбирался, начинающий перед ним адепт АУЕ или аксакал. Били всех без разбора. Некоторые из обороняющихся умудрились отскочить от первой волны и оказывали достойное сопротивление. Оправившийся Буча, сошелся в боксёрском клинче с Ромычем. Оба бойца двигались настолько стремительно, что это не позволяло соратникам последнего, оказать действенную помощь. Внезапно, совсем недалеко, что‑то сухо треснуло.

– А‑а, быля!!!

Раздался крик где‑то между деревьев, метрах в тридцати. Харламов ринулся туда, Малыгин за ним. Проскакивая мимо какой‑то распавшейся пары, он узнал высвободившегося из захвата чернявого парня. Паша Молдован, перекинув через бедро одного из курсантов, хотел было дернуть меж сосен, но Леха своим коронным прямым правым, усиленным накладкой на перчатке, отправил наркобарыгу в глубокий нокаут. За его спиной мелькнула пара камуфлированных фигур и нокаутированного принялись добивать ногами и монтировками.

За пучком небольшого кустарника, вдали от основной битвы разворачивалось уже кровавое действие.

Макар, в окружении троих соратников, пятился спиной от наседавшего десятка кавказцев. Двое славян лежало на снегу, один из дагестанцев распластался на боку, держась за вытянутую ногу. Лужа крови из‑под седалища быстро пропитывала снежную корку, расходясь все дальше. Двое его земляков, что‑то гортанно выкрикивая, поднимали раненого. Леха впервые в своей жизни так близко видел положенца . Был он молод, не больше тридцати, костист. Посеченное оспинами лицо и темный тяжелый взгляд. Рыжая кожаная куртка пузырилась надорванным рукавом. Стриженая голова покачивались нервным ходуном, реагируя на каждое движение противника.

Пара ближайших к Макару гопников, безумно озираясь, дергали клинками обнаженных тесаков в сторону наседавших дагестанцев. Третий самый молодой, в длинном пальто, словно потеряв волю к сопротивлению, стоял, прислонившись к дереву. Сам же Макар сжимая в правой руке пистолет ТТ, направлял его в сторону Фарида. Тот же, не смущаясь, словно хищное животное, шел прямо на смотрягу, бросая что‑то злое в лицо.

– Э, быля, чэго за волыну взялся!? Нэ мужчина что ли, быля?

– Вы чего, черножопые, совсем охерели! – истерично выкрикнул Макар, – я положенец, я Вором поставленный!

Фаридовские бойцы, чуть растянувшись и покачивая железными трубами, но всё же очень осторожно пытались замкнуть окружение. Они, шипя, скалились, мешая русские слова с горской речью. Полянка была небольшого размера, и блатные уже отступили до самого края.

– Макар! – крикнул Харламов, – а Вору ты расскажешь, как Юфе команду давал патроны мне перед мусорским шмоном подбросить!?

Смотрящий на секунду исказился, но тут же швырнул в ответ:

– А ты, баклан, кто такой, чтобы с людьми в уровень тереть? Иди билеты на входе проверяй, шнырь сраный!

В этот момент Макар чуть оступился, угодив ногой в проталину около небольшого трухлявого пня. Он, дернулся, теряя равновесие и Фарид прыгнул.

Грохнул выстрел, дагестанец завыл, схватившись за лицо. Кинувшиеся, прямо на ножи, земляки, свалили трубами саблистов‑рапиристов на снег, забивая головы в кровавый фарш. Те же, кто был ближе к Фариду, закричали на своём наречии и потащили старшего, с залитым кровью лицом, следом за первым подстреленным.

Макар, которого в рывке умудрился свалить дагестанец, вскочил на ноги и, рванув через кусты, бросился в лес. Оружия в руках уже не было. Возможно, Фарид смог выбить ствол или же главшпан в падении сам выронил его в снег. Харламов побежал за положенцем. Малыгин, присевший от выстрела, чуть заторможено, но все же достаточно быстро, последовал следом за другом. Неясно, чем была обусловлена его скорость: желанием покинуть смертельно опасное пространство или четкое следование полученному поручению по прикрытию.

В три длинных прыжка Харламов оказался на другом конце поляны, Леха, немного отстав, летел следом. Спина в рыжей куртке отчётливо виднелась на белом фоне зимнего перелеска и сомнений в том, что двое спортсменов догонят сидельца с семилетним стажем, у Малыгина не было.

Вжавшийся в тулово березы, с отрешенным лицом, малолетка, доселе с тихим ужасом взиравший на скоротечную схватку, выдернул из‑под полы длинного пальто обрез одноствольного охотничьего ружья. Леха отчетливо успел разглядеть черное жерло оружия с заусенцами недавнего опила и точечные зрачки сумасшедших глаз.

Зажмуриться от страха Леха не успел, широкая спина Харламова заслонила страшную картину последнего кадра, а бахнувший в ту же секунду выстрел развернул старшего товарища вокруг своей оси. Леха, продолжая движение по инерции, запнулся за тело Харламова и влетел локтями в заросли колкого кустарника. В неплотной завесе серого дыма, Дмитрий поднялся и, схватив руками за ствол, дернул оружие из рук стрелка на себя. Тот безвольно, его опустил. Словно ожидая чего‑то, не двигался. Харламов сделал ещё шаг, отшвырнул от себя обрез и, сев на корточки, тягуче застонал.

Малыгин выбрался из кустов, подскочил к другу. Он не знал, что делать, какую помощь оказывать, а увиденная красно‑сизая слякоть просто парализовала способность к мышлению. В то же время, руки что‑то параллельно делали сами. Леха подивился этой особенности и сквозь глухоту, вызванную грохотом выстрела, понял, что завалившийся набок Харламов хрипло говорит.

– Н‑набок… – посиневшими губами шептал Дмитрий, – ч‑чтоб‑б… не… не захлеб‑нуться… Леха… Больно, бля…

– Сейчас, сейчас… – Малыгин аккуратно положил друга на снег, стараясь не смотреть на рану.

Сзади затрещали кусты, стрелок‑малолетка побежал вслед за Макаром. Шум драки стихал, слышались лишь отдельные выкрики. Трое кавказцев сдирали золото с побитых блатных, что‑то выговаривая матом и раздавая оплеухи. Своих раненых они уже унесли.

– Л‑леха… К‑кровь с‑струе‑й…? – сипел Харламов, – п‑посмотри‑и‑и…

– Нет, Димон, – Леха заставил себя посмотреть, – сочиться просто… Но там всё вперемешку…

– А‑а, бл… – застонал он, – д‑дав‑ай… курткой замотай м‑мне…и за «с‑скорой» надо…

Леха, не ощущая холода, скинул с себя куртку, олимпийку, под которой оказалась белая футболка. Он содрал её и, следуя отрывистым подсказкам Харламова, приложил к ране. Затем примотал получившийся тампон олимпийкой.

– В‑всё…, – Дмитрий закрыл глаза, – н‑ноги‑и согни‑и‑и мне и… за врачом… Есть еще врем…я… Бля‑я‑я… Сука… Б‑больно…

Леха вскочил на ноги и по пояс голый, перепачканный кровью побежал в сторону основной площадки.

– Пацаны!!! – заорал он, завидев раму Веселова, выбегающего на полянку впереди разгоряченной толпы победителей.

– Положили всех! Я Буче чавку сломал! – не понимая Малыгина, кричал амбал, – где Харлам!? Надо обозначаться! Речугу блатным толкать!

– «Скорую», Рома, надо «скорую»!!! – Лехе удалось перекричать, но тот сам уже все понял.

Красновский старшак подбежал к лежащему в позе эмбриона Харламову и быстро скинул с себя верхнюю одежду.

– Взяли аккуратно! – Ромыч расстелил исполинскую кожаную куртку.

Парни погрузили, потерявшего сознание, Харламова и понесли в сторону парковки.

– Уходим!!! – громогласно на весь лесопарк рявкнул Ромыч.

Леха смотрел на исход победившего в драке братанского воинства. Приехавшие наказать блатную армию, исчезали между деревьев: кто‑то кого‑то подволакивал, кто‑то своим ходом, группами или по одному. Двое побитых на поляне блатных тоже ретировались. У дерева остался стоять один лишь Леха. Он поднял свою куртку, натянул прямо на голое тело и увидел торчащую из небольшого сугроба рукоятку обреза. Малыгин поднял орудие убийства и, сунув себе за пазуху, чиркнул о палец окалиной неровного спила. Несколько капель крови упали на розовый, от харламовской крови снег, слившись в однотонной гамме.

Слезы непроизвольно хлынули из глаз и он побрел в сторону города. Мимо разбитых на парковке машин сегодняшних антагонистов. По лесополосе вдоль дороги, на которой ещё десять минут назад шелестели колеса «колонны решимости». Мимо заброшенной церкви без креста, меж аляповатыми ларьками конечной остановки. Параллельно течению тихой камерной Вологды – реки, скованной шугой неровного льда…

Сквозь надрыв безмолвной истерики, освободившей его от нервного напряжения последних дней, билась только одна мысль: «Только бы он жил, только бы жил…»

Больше Леха в «Джеме» не работал. Начавшаяся сразу после Нового года, сессия не оставила времени не только на подработку, но даже и на тренировки в боксёрской секции. После сессии же Малыгин уехал домой на каникулы и, вернувшись в марте в Вологду, полностью погрузился в учебный процесс. Выволакивать себя за уши на летней сдаче экзаменов, с горем пополам вытягивая «трояки», больше не хотелось. В апреле состоялся серьёзный разговор с Красновым. Тот, по – отечески обозвав его «говном в проруби», попросил воспитанника определиться: в боксе он или в охране ночного клуба. Малыгин выбрал первое и уже в мае уехал в Крым на сборы на базу украинской сборной. Так для федерации было дешевле, а для Лехи полезнее. Ну, а хохлам интереснее в формате развития. На подобные сборы приезжали боксёры со всего постсоветского пространства, которым по каким‑то причинам не находилось мест в родных базах спортивной подготовки. Соответственно, украинский тренерский состав на приехавших изучал изменения методик подготовки будущих соперников. С деканатом Краснов договорился об индивидуальной сдаче и лояльной приемке экзаменов, а Малыгин взял с собой тяжеленную сумку с учебниками. Через месяц Леха победил на международном турнире в Ялте, затем поучаствовал ещё в нескольких командных встречах, где практически везде выходил победителем.

Начало учебного года Малыгин встречал уже в составе сборной команды «Динамо», куда его умудрился засунуть Краснов, по липовым бумагам оформив как милиционера взвода ППС . Расчет был на попадание боксёра в сборную для участия во Всемирных Полицейских Играх. Леха прошел все отборочные этапы и был направлен в ГУВД СанктПетербурга, однако за день до оформления канадской визы (соревнования проходили в Калгари) получил сильное растяжение связок плечевого сустава, оставшись за бортом красивой зарубежной поездки. Там же, в Питере, он аккуратно спросил у Краснова про Таню. Тот, несколько удивившись вопросу, ответил, что Таня уехала на лето учиться в Италию гостиничному бизнесу. Сам же Владимир Николаевич купил крупный отель на Кипре. Скорее всего, для бизнес‑будущего своей дочери.

Нырок в учебу – с лангетой во всю руку он не вылезал из библиотек – позволил Лехе остаться на плаву перехода через экватор. А дальше, как это бывает во всех учебных заведениях, имидж начал работать на него.

Во‑первых, слава о малыгинских победах на спортивном поприще гремела во всех институтских корпусах. Во‑вторых, профессорско‑преподавательский состав, всегда скептически относившийся к спортсменам, увидел, что Малыгин от типичных представителей спортнабора отличается интеллектом, умом и сообразительностью. В‑третьих, со второго семестра началась военная кафедра, где Малыгин был признан перспективным офицером запаса. Ну, а в‐четвертых, Краснов пробил лехино участие в спартакиаде СНГ, как единственного представителя Вологодской области. Леха уехав, на неделю, занял в Москве первое место и получил долгожданное звание мастера спорта. Про него написали во всех вологодских газетах. Марина Беркович первая заявилась в комнату к победителю и вознаградила его таким эротическим фейерверком, что событие обсуждалось на неделю дольше. Кстати, её «фейерверки» для Малыгина из периодических превратились в перманентные.

Учебный девяносто восьмой закончился на мажорной ноте. Малыгин стал лучшим на военной кафедре и, после заключительных сборов, состоявшихся после четвертого курса, получил звание лейтенанта запаса. Он не рассчитывал, как многие, избежать призыва, заручившись уже полученным военным билетом, но и связывать со службой жизнь не планировал. Последний год учебы Малыгин уже полноценно работал тренером в одном из отделений спортивной школы, продолжая выступать на соревнованиях. Тренировать в «Труде» он категорически отказался. Кроме этого, в спортшколе у него начал тикать педагогический стаж, пусть и не профильный. Возиться с детьми ему было приятнее, чем видеть старых знакомых, отвечая отказом на их приглашения вернуться в коллектив или тусануть в ночном клубе.

Бобиков за день до своего выпускного влетел с наркотой. Его приняли на выходе из цыганского адреса оперативники ОБНОНа. Склонили к сотрудничеству – Артемий поперся закупаться второй раз к своему поставщику, но уже с мечеными купюрами. Адрес нахлобучили, торговцев посадили, а самого провокатора, вместо обещанного прекращения уголовного преследования, одарили годом условно. Выйдя из зала суда, с приговором под мышкой, Бобиков мудро изрек: «В этой стране проще с цыганами договориться, чем с ментами». Тем не менее эта история поставила жирный крест на его учительской карьере. Нашел себя Артемий администратором центрального пивного ресторана.

Фарид, получивший, казалось бы, смертельное ранение, отделался неизгладимым повреждением лица. В последний момент рокового прыжка, сыграло звериное чутье, и дагестанец повернул голову в сторону. Пуля прошила носовую перегородку, не причинив существенного вреда, оставив лишь шрам и присвистывающий звук во время произношения. Правда, пострадавший на пару месяцев уезжал в Эмираты лечиться, но, в целом, внешность кавказской мужественности дополнилась следами пулевого ранения. Второму фаридовскому бойцу заштопали за небольшую взятку простреленную ногу где‑то в районной больнице, естественно, не сообщив милиции. Через три дня джигит уже отмечал Новый год в Питере на овощебазе.

Макар, оправившийся от резкого изменения криминального климата, всё же не смог вернуть былое величие, но и с челобитными к Вору не поехал. Не исключено, что туда пригласили бы и вторую сторону. Поэтому разборку в парке Мира он трусовато списал на забавы молодых, несмотря на то, что последствия были совсем не веселыми. Девяносто процентов его окружения оказались в больницах с различными травмами. Все выжили, но несколько человек остались инвалидами. Однако не прошло и полгода, как сам смотрящий был арестован за вымогательство… стакана травы.

Ни для кого не было секретом, что положенец слыл большим любителем марихуаны. Один из поставщиков к столу Его высочества, продал некачественный товар аккурат к дню рождения смотряги. Собравшийся уголовный бомонд был возмущен «голимым бутором» и Макар потребовал мерзавца под свои темные очи. Обоплеушив нахала, смотрящий повелел вернуть денежный эквивалент в десятикратном размере. Включил счетчик, по окончании срока, пообещав опетушить. Торговец зельем оказался наполовину азербайджанцем и отправился за советом к Фариду. Все дальнейшие встречи проходили под контролем РУБОПа. Начавшееся в парке Мира уничтожение макаровской группировки было довершено милицейским спецназом. Брали лидеров и пристяжь громко, болезненно и демонстративно. Изъяли несколько обрезов, пару пистолетов, автомат ППШ, мешок патронов и гору холодного оружия. По местному телевидению сюжет крутили так часто, что в итоге звезда криминала засветилась и в коротеньком репортаже на НТВ. Ещё через полгода городской суд приговорил Макарова к семи годам строгого режима. Схожие сроки получили почти все участники ОПГ – Буча, Гриф, Скоба, Молдован. Молодая бандитская поросль оказалась сильнее, умнее и технологичное старой школы.

Ромыч отделился от Краснова, при этом продолжая признавать его авторитет и по первому зову вставая под флаги. Небольшой крепко сбитый коллектив держался особняком, а лавры нокаутера главного макаровского бойца позволили ему спокойно решать сложные вопросы. Он выкупил ресторан «Север», всерьёз задумавшись об открытии сети забегаловок по всему городу и карьере ресторатора.

Травников через год после стрéлки пошел в депутаты и с первого же раза был избран в областное законодательное собрание от ЛДПР. Именно с его легкой руки в народ пошла фраза из книги «Фирма приключений»: «От денег к власти одна дорога, а от власти к деньгам тысячи». Саша взял под жесткий законодательный контроль все антикварные салоны области и уже через год купил себе двухуровневую квартиру на Котельнической набережной в Москве. Очевидно, рассчитывая на карьеру политика федерального масштаба.

Начальника охраны «Джема» Шулимова арестовали по подозрению в убийстве некоего Саши Тунгуса. Тело последнего нашли в собственной «Ниве» с двумя пулевыми в грудь и воткнутым в щеку шприцем. Он входил в группу поддержки службы безопасности «Джема», официально в охране не числившись. Служил до этого где‑то на Кавказе вместе с Шулимовым, по чьей протекции и попал в коллектив Травникова. По слухам, Тунгус не только крышевал торговцев новомодной «скоростью», но и сам баловался марафетом. Убийство и могло стать следствием разборок в этой среде. Именно с Шулимовым он уехал после закрытия клуба, а уже утром был обнаружен у гостиницы «Спасская» остывшим.

Рома Кабанов сразу после второго курса перевелся на юрфак и уехал обратно в Сыктывкар. Его отец, крупный лесозаготовитель в Коми, договорился с республиканской прокуратурой о трудоустройстве сына и убедил последнего поменять нищенскую учительскую стезю на перспективное будущее надзорного ведомства.

Юра Ермаков окончательно исчез с вологодского горизонта. После завершения учебы в питерском ВУЗе, он по папиной протекции трудоустроился юристом в крупную госкорпорацию. Все контакты с братвой он почему‑то разорвал и в Вологде не появлялся.

Олег Южанов из УФСБ по Санкт‑Петербургу был откомандирован в распоряжение Северо‑Кавказского военного округа. Малыгин, имея пару дней отдыха, после фиаско с поездкой на Всемирные Полицейские Игры, сходил на Литейный и из фойе дозвонился по телефону, оставленному Олегом Михайловичем. Вышедший к нему сотрудник, сосед по кабинету, после проверки паспорта и легкого опроса, ограничился краткой справкой о смене места службы майора Южанова.

Ольга Александровна Фуштейн уехала в Москву, в головной офис совместного предприятия работать начальником пресс‑службы. Затем, по слухам, эмигрировала в Европу, где следы её и затерялись.

Дмитрий Харламов от полученного ранения в живот, после пятичасовой борьбы за жизнь на операционном столе, скончался в реанимационном блоке первой городской больницы.

Его похоронили в родном поселке, на маленьком кладбище районного центра. Колонна из пятидесяти машин, приехавшая на похороны, поразила воображение местных жителей. На деньги представителей всех группировок поставили огромный гранитный памятник в виде православного креста.

Через сорок дней помянуть раба Божьего Дмитрия на кладбище пришло пять человек. Мать с сестрой, Ольга Фуштейн, Леха Малыгин и охранник «Джема» Саша Бульдог.