В конце декабря 2015 года зима все еще заставляла себя ждать. Наступило Рождество с его назойливым колокольным перезвоном, а люди продолжали ходить в футболках и босоножках; некоторым нравился этот сбой во временах года, другие боялись глобального потепления, а между тем в окнах торчали искусственные елки, припорошенные серебристым инеем, сбивавшие с толку белок и птиц. Через три недели после Нового года, когда все уже потеряли надежду на соответствие календарю, природа вдруг очнулась, стряхнула с себя осеннюю спячку, и разразилась такая жуткая метель, какой никто не помнил.

В Бруклине, на проспекте Хайтс, в подвальном помещении дома из коричневого кирпича, в небольшой каморке с горкой снега на пороге Лусия Марас проклинала холод. Она отличалась стоическим характером, свойственным людям ее страны: она привыкла к землетрясениям, наводнениям, неожиданным цунами и политическим катаклизмам; если какое-то время ничего не происходило, ей даже становилось как-то не по себе. Однако к сибирской зиме, по ошибке случившейся в Бруклине, она была не готова. В Чили непогода бушует в Андах и на крайнем юге, на Огненной Земле, где континент распадается на острова, израненные и изрезанные ветрами с Южного полюса, где холод проникает до костей, а жизнь невыносимо тяжела. Лусия была из Сантьяго, который незаслуженно славится своим якобы благословенным климатом, на самом же деле зима там холодная и сырая, а лето засушливое и жаркое. Город окружают фиолетовые горы, вершины которых порой на рассвете покрыты снегом, и тогда самый ясный в мире свет отражается от этой слепящей белизны. Очень редко бывает, когда мелко сыплется грустный, блеклый, словно пепел, порошок, но ему не удается покрыть белизной городской пейзаж, — он тает, едва достигнув земли, и тут же превращается в уличную грязь. Снег в этом городе всегда виден только издали.

В бруклинской каморке, расположенной на метр ниже уровня улицы и плохо отапливаемой, снег был настоящим кошмаром. Заиндевевшие стекла маленьких окошек с трудом пропускали свет, и внутри царил сумрак, который слегка рассеивали лампочки без абажуров, свисавшие с потолка. В этом жилище была только самая необходимая мебель, да и то подержанная, много раз переходившая из рук в руки, и еще кое-какая кухонная утварь. Хозяину, Ричарду Боумастеру, было наплевать и на убранство, и на удобство.

Метель началась в пятницу: пошел густой снег, и сильные порывы ветра хлестали по улицам, почти совсем безлюдным. Деревья сгибались пополам, а те птицы, что были обмануты непривычным теплом предыдущего месяца и забыли улететь или спрятаться, погибали, не выдержав натиска непогоды. Когда пришло время восстанавливать город от причиненного ущерба, машины по уборке мусора мешками грузили обледенелых воробьев. А вот на Бруклинском кладбище загадочные попугаи, наоборот, успешно пережили метель, в чем можно было убедиться через три дня: они как ни в чем не бывало что-то клевали среди могил. Начиная с четверга телеведущие с мрачным выражением лица и с энтузиазмом, который обычно приберегался для сообщений о терактах в отсталых далеких странах, провозглашали неутешительный прогноз погоды на завтра и ужасные метели в последующие выходные. В Нью-Йорке было объявлено чрезвычайное положение, и декан факультета, где работала Лусия, вняв предупреждению, отменил занятия. Так или иначе, но ей все равно было бы трудно добраться до Манхэттена.

Приезжая вечерами домой на велосипеде, если позволяла погода, а если нет, то на метро, Ричард Боумастер в первую очередь занимался четырьмя котами, не слишком ласковыми, которых он взял в Обществе защиты животных, чтобы покончить с мышами. Совершая этот поступок, он думал только о действенном средстве, без всяких сентиментальных эмоций, но коты неизбежно стали составлять ему компанию. Они были стерилизованы, привиты, и у всех был специальный чип под кожей, на случай если потеряются, у каждого была кличка, однако Ричард называл их для простоты порядковыми числами, причем по-португальски: Ун, Дойш, Треш и Куатру[1]. Ричард кормил их, менял песок, потом слушал новости, пока готовил себе ужин на огромном многофункциональном кухонном столе. После ужина он немного играл на рояле, иногда для удовольствия, иногда для самодисциплины.

Теоретически в доме было место для каждой вещи, и каждая вещь была на своем месте, однако на практике бумаги, журналы и книги множились, словно насекомые из ночных кошмаров. Утром их было больше, чем накануне вечером, и порой появлялись брошюры или отдельные листы, которых Ричард никогда не видел, так что он мог только догадываться, как они попали к нему в дом. Поужинав, он читал, готовился к занятиям, проверял студенческие работы и писал очерки на политические темы. То, что он выбрал академическую карьеру, отвечало скорее его склонности к исследованиям и желанию печататься, нежели призванию преподавать; поэтому, когда его студенты демонстрировали глубокое погружение в свое дело даже после окончания университета, ему это казалось необъяснимым. Компьютер стоял у него в кухне, а принтер на третьем этаже, в нежилой комнате, где единственным предметом мебели был столик для этого прибора. К счастью, он жил один и был избавлен от необходимости объяснять странный разброс своих рабочих инструментов; мало кто понял бы его пристрастие ходить вверх-вниз по крутой лестнице в качестве упражнения. Кроме того, это хождение помогало ему не напечатать какую-нибудь глупость, ведь пока он шел по лестнице, он тщательно обдумывал свои слова, хотя бы из уважения к деревьям, принесенным в жертву ради изготовления бумаги.

Иногда, бессонными ночами, когда ему не удавалось поладить с пианино и клавиши наигрывали что хотели, он предавался тайному пороку: воспоминаниям и сочинению стихов. Для этого много бумаги не требовалось: он писал от руки в школьных тетрадках в клеточку. У него было несколько таких, исписанных неоконченными стихотворениями, и пара красивых записных книжек в кожаной обложке, куда он переписывал свои лучшие творения, которые надеялся отшлифовать в будущем. Но это будущее все никак не наступало, а перспектива перечитать их вызывала у него желудочный спазм. Он выучил японский, чтобы наслаждаться хокку[2] в оригинале, он читал и понимал эти тексты, но говорить об этом с кем-либо считал претенциозным. Надо сказать, что Ричард был полиглотом и этим гордился. Он овладел португальским еще в детстве благодаря семье своей матери и усовершенствовал его благодаря Аните. Еще он немного знал французский, из романтических побуждений, а также испанский, в силу профессиональной необходимости. Его первой любовью — в девятнадцать лет — была француженка на восемь лет старше него, с которой он познакомился в одном из нью-йоркских баров и последовал за ней в Париж. Страсть быстро сошла на нет, однако ради приличия они пожили в одной из мансард Латинского квартала; вполне достаточно, чтобы он обзавелся базовыми знаниями по вопросам как женского тела, так и французского языка, на котором говорил с чудовищным акцентом. Источниками знаний испанского были улица и книги; латиноамериканцев было полно в любой части Нью-Йорка, однако эта публика редко понимала английский, усвоенный по методу Берлица. Да и он понимал их только в пределах, так сказать, прожиточного минимума, чтобы, например, заказать еду в ресторане. Казалось, все владельцы забегаловок в стране — испаноговорящие.

Обычно в этот час Ричард Боумастер, который вставал в пять утра и шел в спортивный зал, лежал в постели, считая овечек, а рядом мурлыкала Дойш, но неприятные события этого дня оставили такой тяжелый осадок, что он заранее приготовился к пытке бессонницей, вперив взор в какую-то ерунду, которую передавали по телевизору.

Его это немного отвлекало. Дело как раз дошло до обязательной сексуальной сцены, было очевидно, что режиссер сражался со сценарием так же отчаянно, как актеры боролись на кровати, пытаясь возбудить зрителей слащавым эротизмом, который только прерывал ход действия. «Да ладно уже, давайте дальше, вернитесь к сюжету, черт бы вас побрал!» — крикнул он в экран, тоскуя по тем временам, когда кино тонко намекало на разврат, показывая медленно закрывающуюся дверь, угасающий свет лампы или оставленную в пепельнице недокуренную сигарету. В этот момент позвонили в дверь, и он вздрогнул от неожиданности. Ричард взглянул на часы, было без двадцати десять; даже свидетели Иеговы, которые пару недель назад бродили по кварталу, выискивая адептов, не осмеливались соваться с проповедями так поздно. Недоумевая, он направился к двери и, не зажигая света, вгляделся в стеклянную дверь, но в темноте различил лишь неясные очертания. Он уже хотел вернуться, но тут звонок повторился, и Ричард снова вздрогнул. Резким движением он включил свет и открыл дверь.

Слабо освещенная лампочкой у входа, окруженная ночной темнотой, перед ним стояла девушка в анораке. Ричард узнал ее сразу. Она съежилась, втянув голову в плечи и закрыв лицо капюшоном, и от этого казалась еще меньше, чем несколько часов назад на улице. Ричард вопросительно пробормотал «Да?», а она в качестве ответа протянула ему визитку, которую он бросил ей в машину, где было указано его имя, должность преподавателя университета и адреса, домашний и рабочий. Он стоял с визиткой в руках, не имея понятия, что делать, наверное, целую минуту. Наконец, чувствуя, что ветер нагоняет снегу в дом, очнулся и посторонился, жестом предлагая девушке войти. Потом закрыл за ней дверь и снова стоял как оглушенный, глядя на нее.

— Вам не нужно было приезжать, сеньорита. Можно было позвонить прямо в страховую контору… — пробормотал он.

Девушка молчала. Стоя в прихожей, не открывая лица, она была похожа на несговорчивого гостя из загробного мира. Ричард повторил предложение обратиться в страховое агентство, но она никак не реагировала.

— Вы говорите по-английски? — спросил он наконец.

Молчание длилось несколько секунд. Он повторил то же самое по-испански, поскольку миниатюрные размеры гостьи навели его на мысль, что она, должно быть, из Центральной Америки, впрочем, она могла быть из Юго-Восточной Азии. Она прошептала что-то непонятное, монотонное, словно капли дождя. Чувствуя, что нелепая ситуация затягивается, Ричард догадался пригласить ее в кухню, где было посветлее и они, возможно, могли бы понять друг друга. Девушка последовала за ним, глядя себе под ноги и ступая точно по его шагам, будто шла по слабо натянутой веревке. В кухне Ричард сдвинул в сторону бумаги, лежавшие на столе, и предложил ей сесть на табурет.

— Мне жаль, что я совершил наезд. Надеюсь, я не слишком повредил вашу машину, — сказал он.

Так как реакции не предвиделось, он повторил эти слова на своем ущербном испанском. Она отрицательно покачала головой. Ричард тщетно пытался достучаться до нее, выпытать, что она делает в его доме в этот час. Поскольку незначительное дорожное происшествие не могло до такой степени ее напугать, она, подумал Ричард, наверное, убежала от кого-то или от чего-то.

— Как вас зовут? — спросил он.

С трудом, спотыкаясь на каждом слоге, ей наконец удалось произнести свое имя: Эвелин Ортега. Ричард чувствовал, что с него хватит, ему срочно требовалась помощь, чтобы отделаться от незваной гостьи. Спустя несколько часов, когда он перебирал в памяти произошедшее, его удивило, что единственная мысль, пришедшая на ум, — это обратиться к чилийке из подвального этажа. За время их знакомства Лусия выказала себя классным специалистом, но это не означало, что она в состоянии разрулить такую нелепую и необычную ситуацию, в которой он оказался.

Зеленый-зеленый мир, жужжание москитов, крики какаду, шепот тростника, потревоженного бризом, вязкий аромат спелых фруктов, горящих поленьев и жареных кофейных зерен, жаркая влажность кожи и снов — такой помнила Эвелин Ортега свою маленькую деревню, Монха-Бланка-дел-Валье. Ярко раскрашенные стены, разноцветные ткани на ткацких станках, растения и птицы, повсюду мир играет всеми цветами радуги или даже ярче нее. И главная в этом мире — ее вездесущая бабушка, мамушка, как она ее называла, Консепсьон Монтойя, самая достойная, работящая и верующая католичка из всех, как утверждал падре Бенито, а он знал все, потому что был иезуит и баск, как сам говорил с присущим людям его родины лукавством, — правда, в этих местах оно не очень ценилось. Падре Бенито исколесил полмира и всю Гватемалу и знал, как живут крестьяне, поскольку глубоко внедрился в их жизнь. И не променял бы ее ни на что. Он любил свою общину, свое великое племя, как он ее называл. Гватемала — это самая красивая страна на земле, говорил он, это сады Эдема, возделанные Богом и испорченные людьми, и добавлял, что его любимая деревня — это Монха-Бланка-дель-Валье, обязанная своим названием местному цветку — самой белой и самой чистой орхидее[3].

Священник был свидетелем массовых убийств индейцев в восьмидесятые годы, он видел, как их пытали, как сваливали в общие могилы, превращали в пепел их поселки, уничтожая даже домашних животных, он видел, как солдаты, намазав лица сажей, чтобы их не узнали, подавляли любую попытку мятежа и малейшую искру надежды в этих существах, таких же бедных, как и они сами, стремясь оставить положение вещей таким, каким оно было издавна. Это не ожесточило его сердце, а, наоборот, смягчило его. Жестокие картины прошлого были вытеснены фантастическим зрелищем страны, которую он любил: бесконечное множество цветов и птиц, озер, лесов, гор и девственно-чистых небес. Люди считали его своим, таким же, как они сами, и это была правда.

В детстве и в юности у Лусии Марас было две главные опоры: Лена, ее мать, и Энрике, ее брат, до того как военный переворот забрал его у нее. Отец погиб в дорожном происшествии, когда она была совсем маленькая, и потому он для нее как бы не существовал, однако его образ продолжал парить в сознании детей, словно облако. Среди немногих воспоминаний, которые остались у Лусии, весьма смутных, поскольку, возможно, они были не ее собственные, а рассказанные братом, сохранилось одно — как они ходили в зоопарк и она ехала мимо клеток с обезьянами у папы на плечах, крепко вцепившись в его черные жесткие волосы. Было еще одно воспоминание, тоже смутное, — как она собирается прокатиться на карусели и забирается на единорога, а отец помогает ей сесть. Ни в одном из этих двух моментов ни брат, ни мать не появлялись.

Лена Марас, которая любила своего мужа с семнадцати лет с неоспоримым самоотречением, получила трагическое сообщение о его смерти и оплакивала его несколько часов, пока не обнаружилось, что человек, которого она только что опознала в городской больнице, где ей показали лежащее на металлическом столе тело, покрытое простыней, так вот, этот человек — вроде как незнакомец, а ее брак — грандиозный обман. Тот же офицер, который взял на себя труд сообщить ей о произошедшем, немного позднее приходил к ней в сопровождении детектива из следственного управления, чтобы задать несколько не имеющих отношения к несчастному случаю вопросов, что было довольно жестоко, учитывая обстоятельства. Им пришлось дважды повторять каждую фразу, прежде чем Лене удалось понять, что ей говорят. Ее муж был двоеженцем. На расстоянии ста шестидесяти километров, в провинциальном городке, жила другая женщина, обманутая так же, как и она, считавшая себя единственной законной супругой и матерью его единственного сына. Их муж вел двойную жизнь на протяжении многих лет, прикрываясь работой коммивояжера, — прекрасный предлог для продолжительных отлучек. Так как он сначала женился на Лене, отношения с другой женой были неофициальными, но сына он признал и дал ему свою фамилию.

Горе Лены преобразилось в ураган обид и потоки запоздалой ревности, она месяцами перебирала прошлое в поисках лжи и умолчаний, связывая концы с концами, чтобы объяснить каждый подозрительный поступок, каждое неверное слово, каждое нарушенное обещание, сомневаясь в нем даже при воспоминаниях о том, как они занимались любовью. В страстном желании узнать побольше о другой жене, она отправилась в провинцию и, проследив за ней, убедилась, что это была молодая, совершенно бесцветная женщина, дурно одетая, в очках, абсолютно непохожая на куртизанку, которую она себе воображала. Она наблюдала за ней издалека, шла за ней по улице, но так и не приблизилась. Через несколько недель, когда эта женщина позвонила ей и предложила встретиться, чтобы обсудить ситуацию, — ведь они товарки по несчастью и у их детей общий отец, — Лена резко ее оборвала. У них нет ничего общего, сказала она; грехи этого человека принадлежат только ему, и он наверняка сейчас расплачивается за них в чистилище.

Гнев заполнял ее жизнь, однако в какой-то момент она поняла, что муж ранит ей сердце, даже находясь в могиле, и что собственная ярость разрушает ее больше, чем его предательство. И тогда она приняла драконовское решение: с корнем вырвала изменника из своей жизни, порвала все его фотографии, которые были под рукой, избавилась от его вещей, перестала встречаться с их общими друзьями и избегала любых контактов с членами семьи Марас, однако фамилию оставила, поскольку так звали ее детей.

Энрике и Лусии было дано простое объяснение: папа погиб в результате несчастного случая, но жизнь продолжается, и думать об ушедших вредно. Они должны перевернуть страницу; достаточно упоминать о нем в своих молитвах, чтобы его душа пребывала в покое. Лусия могла представить себе, как он выглядит, только по паре черно-белых фотографий, которые были спасены братом, прежде чем их обнаружила мать. На фото отец выглядел высоким, худощавым мужчиной, с напряженным взглядом и напомаженными волосами. На одном из снимков он был совсем молодым, в форме курсанта Морской школы, где он какое-то время учился, а потом работал инженером звукового оборудования, а на другом он был уже постарше, — рядом Лена, на руках Энрике, которому несколько месяцев. Он родился в Далмации, его родители вместе с ним эмигрировали в Чили, как это было и с семьей Лены, и с сотнями других хорватских семей, которые въехали как граждане Югославии и осели на севере страны. Он познакомился с Леной на фестивале фольклора, и когда они выяснили, сколько общего было в их историях, это послужило пищей для иллюзии любви, однако на самом деле они были совершенно разными людьми. Лена была серьезная, консервативная и набожная; он — веселый, богемный, легкомысленный; она, не рассуждая, всегда следовала правилам, была трудолюбивой и экономной; он был ленивый и расточительный.

В эту январскую субботу Ричард Боумастер провел ночь полусидя и прислонившись к стене, ноги у него затекли оттого, что на них лежала голова Лусии; он то и дело просыпался, ему что-то снилось, мысли путались под влиянием волшебного кекса. Однако он не помнил, когда последний раз ему было так хорошо на душе. Качество продуктов с марихуаной всегда было разное, и трудно было рассчитать, сколько нужно съесть, чтобы достичь желаемого эффекта и при этом не улететь, подобно ракете. Уж лучше курить, но от дыма у него начиналась астма. В последней партии зелья было слишком много, нужно было отломать кусочки поменьше. Травка помогала ему расслабиться после тяжелого рабочего дня и прогнать призраков, в случае если они были недобрые. Не то чтобы он верил в привидения, нет, конечно; он был человек разумный. Но они ему являлись. В мире Аниты, где они вместе прожили несколько лет, жизнь и смерть были неразрывно переплетены, а добрые и злые духи обитали повсюду. Он признавал, что был алкоголиком, но уже много лет не притрагивался к спиртному, не был привержен и к другим особым веществам и не имел иных пороков — если только велосипед считать зависимостью или пороком. Марихуана в малых дозах, которую он иногда употреблял, определенно не входила в эту категорию. Если бы накануне кекс не оказал на него такое сильное действие, он бы поднялся с места, как только погас камин, и отправился бы спать в свою постель, а он уснул, сидя на полу, и проснулся в каком-то безвольном состоянии, с одеревеневшим телом.

Этой ночью, воспользовавшись его незащищенностью, демоны набросились на него, когда он пребывал в полудреме или видел сны. Раньше он пытался сдерживать их, запирать в бронированный отсек памяти, но потом отказался от этого, поскольку вместе с демонами исчезали и ангелы. Позднее он научился охранять свои воспоминания, даже самые мучительные, ведь без них получится, что он будто и не был молодым, никогда никого не любил и никогда не был отцом. Если платой за это должно быть страдание, он готов платить. Иногда демоны выигрывали битву с ангелами, тогда результатом была парализующая мигрень, и она тоже была частью назначенной ему цены. Он влачил тяжкий груз совершенных ошибок, долг, который он ни с кем не мог разделить до этого января 2016 года, когда обстоятельства заставили его раскрыть свое сердце. Это случилось вчера вечером, и в результате он оказался на полу, рядом с двумя женщинами и жалкой собачонкой, мысленно изгоняя из себя прошлое, а в это время снаружи темнел спящий Бруклин.

Когда он включал компьютер, на заставке появлялась фотография Аниты и Биби, которые или обвиняли его, или улыбались ему, в зависимости от его настроения в этот день. Это не было напоминанием о них, оно ему было не нужно. Если его память ослабеет, Анита и Биби будут ждать его в безвременном пространстве снов. Иногда, бывало, один сон, особенно живучий, прилипал к нему и целый день давал ощущение опоры в этом мире, а другой, наоборот, сталкивал в зыбкость катастрофического кошмара. Погасив свет, прежде чем заснуть, он думал об Аните и Биби, надеясь когда-нибудь их увидеть. Он знал: ночные видения происходят от него самого; если его мозг способен наказывать его, насылая кошмары, то он может и наградить, но у него не было метода, с помощью которого он мог бы вызвать утешающие сны.

Его переживания со временем менялись по цвету и текстуре. Красные и колющие поначалу, затем они стали серые, плотные и жесткие, как мешковина. Он привык к этой глухой боли, она вросла в ежедневные неприятности, как желудочная изжога от повышенной кислотности. Однако чувство вины было постоянным, холодным и твердым, как стекло, и не отступало. Его друг Орасио, всегда готовый поднять тост за все хорошее и минимизировать плохое, однажды уличил его в том, что он просто влюблен в несчастье: «Да пошли ты свое супер-эго куда подальше, черт тебя дери. Копаться в каждом поступке, прошлом и настоящем, — это извращение, грех гордыни. Ты не настолько значителен. Прости себя раз и навсегда за все, так же как Анита и Биби простили тебя».

Через десять минут Лусия спустилась в кухню; Ричард делал тосты, кофейник был полон, а на столе стояли три чашки. Эвелин вернулась с улицы с дрожащей собакой на руках и сразу набросилась на кофе и тосты, которые сделал Ричард. Она выглядела такой голодной и такой юной, когда с набитым ртом сидела, раскачиваясь, на табурете, что Ричард даже умилился. Сколько ей лет? Наверняка она старше, чем кажется. Возможно, ровесница Биби.

— А теперь мы отвезем тебя домой, Эвелин, — сказала Лусия, когда с кофе было покончено.

— Нет! Нет! — вскричала Эвелин, вскочив так стремительно, что табурет опрокинулся и Марсело оказался на полу.

— Но это пустяковое столкновение, Эвелин. Не надо бояться. Я сам объясню твоему хозяину, что произошло. Как его зовут?

— Фрэнк Лерой… но я не только из-за столкновения, — пробормотала Эвелин, с трудом выговаривая слова.

— А из-за чего еще? — спросил Ричард.

— Ну же, Эвелин, чего ты так боишься? — присоединилась к нему Лусия.

И тогда, спотыкаясь на каждом слоге и дрожа всем телом, девушка сказала, что в багажнике машины лежит мертвый человек. Она дважды повторила это, прежде чем Лусия ее поняла. Ричарду пришлось еще сложнее. Он говорил по-испански, но его коньком был португальский Бразилии, нежный и певучий. Он не мог поверить в то, что услышал. Важность и значение ее заявления повергли его в ступор. Если он правильно понял, вариантов было два: девушка безумна, и она бредит, или в «лексусе» действительно лежит мертвец.

— Ты говоришь, труп?

Эвелин кивнула, глядя в пол.

— Быть этого не может. А что за труп, чей он?

— Ричард, не будь смешным. Труп человека, конечно, — вмешалась Лусия, удивленная настолько, что с усилием сдерживала нервный смех.

— Как он туда попал? — спросил Ричард, все еще не до конца ей веря.

— Я не знаю…

— Ты что, его сбила?

— Нет.

Возможность того, что на руках у них оказался анонимный покойник, привела к вспышке аллергии: у Ричарда в минуты напряжения всегда чесались ладони и грудь. Человек привычки и неизменной рутины, он был совершенно не готов к подобным неожиданностям. Его стабильное и осмотрительное существование подошло к концу, но он еще об этом не знал.

— Надо позвонить в полицию, — решил он, взяв телефон.

Девушка из Гватемалы издала крик ужаса и разразилась душераздирающими рыданиями по причине, очевидной для Лусии, но не для Ричарда, хотя он был прекрасно осведомлен о том, что иммигранты из Латинской Америки всегда находятся в подвешенном состоянии.

— Полагаю, у тебя нет документов, — сказала Лусия. — Мы не можем обращаться в полицию, Ричард, иначе впутаем девочку в неприятную историю. Она взяла машину без спроса. Ее могут обвинить в краже и в убийстве. Сам знаешь, полиция не церемонится с нелегалами. Где тонко, там и рвется.

— Что рвется?

— Это метафора, Ричард.

— Как умер тот человек? Кто он? — продолжал настаивать Ричард.

Эвелин сказала, что она не прикасалась к телу. Она зашла в аптеку купить памперсы для ребенка, а когда приоткрыла багажник, чтобы запихнуть туда сумку, обнаружила, что места не хватает. Заглянула внутрь и заметила что-то, завернутое в ковер, перевернула и увидела, что это мертвое тело. От страха она шлепнулась на тротуар прямо перед аптекой, но сдержала крик, рвавшийся из горла, кое-как поднялась и захлопнула крышку багажника. Бросила сумку на заднее сиденье и долго сидела в машине, она не знает, как долго, может, двадцать, может, тридцать минут, никак не меньше, пока немного не успокоилась, и уже собралась возвращаться домой. Если повезет, возможно, никто не заметит ее отсутствия и никто не узнает, что она брала машину, однако после столкновения с Ричардом, с поломанным и полуоткрытым багажником, теперь это невозможно.

— Мы даже не знаем, действительно ли этот человек умер. Может, он без сознания, — высказал предположение Ричард, вытирая пот со лба кухонной тряпкой.

— Маловероятно, он все равно бы замерз насмерть, но есть способ удостовериться, — сказала Лусия.

— Ради бога, женщина! Не собираешься же ты осматривать труп на улице…

— А у тебя есть другой вариант? На улице никого нет. Еще очень рано, совсем темно, и сегодня воскресенье. Кто нас увидит?

— Ни за что. На меня не рассчитывай.

— Ладно, дай мне фонарь. Мы с Эвелин пойдем посмотрим.

За это время рыдания девушки стали громче на несколько децибелов. Лусия обняла ее, ей было жаль девушку, на которую за несколько часов обрушилось столько напастей.

— Я не желаю иметь с этим ничего общего! Я заплачу по своей страховке за вред, причиненный машине, и это единственное, что я могу сделать. Прости меня, Эвелин, но ты должна уйти, — сказал Ричард на своем, мягко говоря, неправильном испанском.

— Ты что, хочешь ее прогнать, Ричард? Ты в своем уме? Можно подумать, ты не знаешь, что означает в этой стране не иметь документов! — воскликнула Лусия.

— Знаю, Лусия. Если бы я не знал этого по работе в центре, я бы знал это от своего отца, который постоянно меня этим достает, — вздохнул Ричард, смиряясь. — Но что мы знаем об этой девушке?

— Что ей нужна помощь. Кто-нибудь из семьи у тебя здесь есть, Эвелин?

Гробовое молчание; Эвелин не собиралась упоминать о своей матери в Чикаго, чтобы не погубить и ее тоже. Ричард почесывал ладони и думал о том, что он здорово вляпался: полиция, расследование, пресса, — репутация к дьяволу. А в душе звучал голос отца, напоминающий о том, что надо помогать тем, кого преследуют. «Меня бы не было на свете и ты бы не родился, если бы не люди с отзывчивой душой, которые прятали меня от нацистов», — повторял он миллион раз.

— Нам нужно понять, жив тот человек или нет, не будем терять времени, — повторила Лусия.

Она взяла ключи от машины, которые Эвелин Ортега оставила на кухонном столе, передала чихуа-хуа Ричарду, чтобы тот оберегал его от котов, надела шапку и перчатки и снова попросила фонарь.

— Ты не можешь идти одна, Лусия. Черт! Мне придется идти с тобой, — решился Ричард, уступая. — Нужно отогреть дверцу багажника, иначе не откроется.

22 марта 2008 года, в Страстную субботу, через пять недель после смерти Грегорио Ортеги, очередь дошла до его брата и сестры. Мстители воспользовались тем, что Консепсьон была в церкви, готовила убранство из цветов для пасхального воскресенья, и ворвались в хижину среди бела дня. Их было четверо, их можно было узнать по татуировкам и той наглости, с какой они появились в Монха-Бланка-дель-Валье на двух тарахтевших мотоциклах, привлекавших всеобщее внимание в деревне, где люди ходили пешком или ездили на велосипедах. Они провели в жилище всего восемнадцать минут; им этого хватило. Если соседи их и видели, то все равно никто не вмешался, и позднее никто не решился выступить свидетелем. Тот факт, что они совершили преступление именно на Страстной неделе — во время воздержания и покаяния, — еще годы спустя обсуждался как самый непростительный грех.

Консепсьон Монтойя вернулась домой около часа дня, когда солнце жарило так нещадно, что даже какаду умолкли среди ветвей. Ее не удивила тишина на пустынных улицах, было время сиесты, и те, кто не отдыхал, были заняты подготовкой к процессии Воскресения Господня и торжественной мессе, которую должен был на следующий день служить падре Бенито в фиолетовом облачении с белоснежным поясом вместо потертых ковбойских штанов и поношенной рясы с ручной вышивкой, которые он носил круглый год. Ослепленная солнцем, женщина несколько секунд стояла неподвижно, пока глаза не привыкли к полумраку комнаты, и тогда увидела Андреса, лежавшего у дверей, в позе спящей собаки. «Эй, сынок, что с тобой?» — стала спрашивать она, пока не увидела темное пятно на полу и резаную рану на шее. Душераздирающий крик вырвался у нее из груди. Стоя на коленях рядом с мальчиком, она повторяла: «Андрес, Андрес» — и тут у нее в мозгу вспыхнуло другое имя: Эвелин. Та лежала на другом конце комнаты, худенькое тело обнажено, лицо и ноги в крови, хлопковое платье разодрано и тоже в крови. Бабушка поползла к ней, призывая Бога сжалиться и не забирать ее, моля о сострадании. Она взяла внучку за плечи и слегка встряхнула ее и тут заметила, что одна рука висит, неестественно вывернутая, она пыталась обнаружить у девочки хоть какие-то признаки жизни, но тщетно, и тогда она бросилась на улицу, страшными криками призывая на помощь Святую Деву.

На ее крик вышла соседка, сначала одна, потом показались и другие женщины. Две из них подхватили под руки обезумевшую от горя Консепсьон, остальные вошли в хижину и убедились в том, что Андресу уже ничем помочь нельзя, а вот Эвелин еще дышит. Они послали кого-то из деревенских мальчишек съездить на велосипеде в полицию, а сами пытались привести в чувство Эвелин, стараясь не передвигать ее, потому что рука у нее была сломана, а изо рта и внизу шла кровь.

Падре Бенито прибыл на своем фургоне раньше полиции. Дом был набит людьми, они обсуждали случившееся и пытались оказать помощь, кто как мог. Несколько женщин положили тело Андреса на стол, просунули под голову подушку, обернули перерезанное горло шалью, обтерли лицо влажной тряпочкой и стали искать рубашку, чтобы переодеть его в чистое, в то время как другие женщины прикладывали холодные компрессы на лоб Эвелин и пытались утешить Консепсьон. Священник сразу понял, что говорить о сохранности улик уже поздно, поскольку соседи, движимые добрыми намерениями, затоптали все следы. С другой стороны, это было не так уж и важно, учитывая безразличие полиции к подобным вещам. Скорее всего, власти не станут обременять себя трагедией несчастной семьи. Когда он вошел, люди расступились с уважением и надеждой, как будто Божественный промысел, который он представлял, мог исправить страшную ситуацию. Падре Бенито достаточно было секунды, чтобы оценить состояние Эвелин. Он обернул ей руку тряпицей и попросил, чтобы женщины расстелили в фургоне матрац, а девочку переложили на скатерть или на одеяло; вчетвером они перенесли ее на импровизированных носилках в фургон и уложили на матрац. Он велел Консепсьон ехать с ним, а остальным — чтобы оставались и ждали полицию, если та появится.

Бабушка и еще две женщины поехали в больницу миссионеров-евангелистов в одиннадцати километрах от деревни, где всегда дежурили один-два врача, поскольку приходилось обслуживать несколько поселков вокруг. Впервые за свою жизнь падре Бенито, настоящий лихач, бережно вел машину, — Эвелин стонала на каждой кочке и рытвине. Приехав в больницу, они вынесли ее прямо в одеяле, как в гамаке, и уложили на больничную койку. Ее приняла врач по имени Нурия Кастель, каталонка и агностик, как позднее узнал падре Бенито. Ничего евангельского в ней не было. Повязка с правой руки Эвелин потерялась; судя по следам от ударов, у нее были сломаны несколько ребер; это покажет рентген, сказала доктор. Ее били по лицу, возможно, у нее сотрясение мозга. Она была в сознании и открыла глаза, но шептала что-то бессвязное, не узнавала бабушку и не понимала, где находится.

— Что с ней случилось? — спросила каталонка.

— На дом напали. Думаю, у нее на глазах убили брата, — сказал падре Бенито.

— Возможно, они заставили брата смотреть на то, что с ней вытворяли, прежде чем убить его.

— О господи! — произнес священник, ударив кулаком по стене.

— Осторожней со стенами моей больницы, они довольно хлипкие, и мы только что их покрасили. Я осмотрю девочку, чтобы получить полную картину внутренних повреждений, — сказала Нурия Кастель со вздохом, — опыт научил ее смирению.

Падре Бенито позвонил Мириам. На этот раз ему пришлось сказать ей страшную правду и попросить денег на похороны другого ее сына, и еще надо заплатить койоту, который переправит Эвелин на север. Девочке угрожает опасность, банда постарается уничтожить ее, чтобы она не смогла узнать нападавших. Разразившись рыданиями, не до конца сознавая всю глубину трагедии, Мириам объяснила, что на похороны Грегорио она прислала деньги, которые копила, чтобы заплатить за приезд Андреса в Чикаго после окончания школы, как она ему обещала. У нее осталось не так много, но она добудет сколько сможет, чтобы спасти дочь.

Эвелин провела в клинике несколько дней, пока не смогла самостоятельно пить фруктовый сок и глотать жидкую кукурузную кашу, но ходила она еще с трудом. Бабушка занималась похоронами второго внука. Падре Бенито посетил полицейский участок, где громовым голосом с испанским акцентом потребовал копию рапорта о том, что произошло с семьей Ортега, с подписью и печатью. Никто не озаботился допросить Эвелин, но даже если бы полиция это сделала, то ничего бы не добилась, — девочка была невменяема. Священник попросил также копию медицинского заключения у Нурии Кастель, — вдруг настанет момент, когда оно пригодится. За эти дни доктор из Каталонии и священник-иезуит из Страны Басков встретились несколько раз. Они горячо спорили о божественных материях, не соглашаясь друг с другом ни по одному пункту, однако обнаружили, что у них общие принципы по вопросам земной жизни человека. «Жаль, что ты священник, Бенито. Такой красивый — и обет безбрачия, какое упущение», — шутила доктор между двумя чашечками кофе.

Бандиты исполнили свое обещание отомстить. Предательство Грегорио, видимо, было очень серьезное, если оно заслужило подобное зверство, полагал священник, однако вполне возможно, что он просто проявил трусость или оскорбил кого-нибудь в злую минуту. Как узнать: ведь законы того мира ему неведомы.

— Сволочи проклятые, — прошептал он как-то в разговоре с доктором.

— Эти бандиты не родились такими, Бенито, когда-то они были невинными детьми, но росли в нищете, беззаконии, и у них не было других героев для подражания. Ты видел, сколько детей просят милостыню? А сколько их стоит вдоль дороги и продает шприцы и бутылки с водой? Или роются в мусорных баках и ночуют в непогоду вместе с крысами?

— Видел. Нет в этой стране ничего такого, чего я не видел.

— В банде они, по крайней мере, не голодают.

— Насилие — результат непрерывной войны с бедными. Двести тысяч коренных жителей уничтожены, пятьдесят тысяч исчезли, полтора миллиона человек перемещены. Страна небольшая, сосчитай, сколько это означает в процентах. Ты еще очень молода, Нурия, и многого не знаешь.

— Не надо меня недооценивать. Я прекрасно знаю, о чем ты.

— Солдаты совершали страшные вещи по отношению к таким же людям, как они сами, той же расы, того же класса, живущим в такой же нищете. Они выполняли приказ, это понятно, но делали это, одурманенные самым страшным наркотиком: властью, позволяющей безнаказанно творить все что угодно.

— Нам с тобой повезло, Бенито, нам не довелось попробовать такого наркотика. Если бы у тебя была власть, дающая безнаказанность, ты бы обрек виновных на те же страдания, которым они подвергли своих жертв? — спросила она.

— Думаю, да.

— И это несмотря на то что ты священник и твой Бог велит прощать.

— Мне всегда казалось, что «подставь другую щеку» — ужасная глупость, в результате получишь еще одну оплеуху, только и всего, — ответил он.

— Если уж ты охвачен жаждой мести, представь, что испытывают простые смертные. Я бы кастрировала без анестезии насильников Эвелин.

— У меня на каждом шагу разлад с христианскими ценностями, Нурия. Я — баск, грубый, как и мой отец, да упокоится он с миром, и я так скажу: родись я где-нибудь в Люксембурге, возможно, я бы не возмущался.

— Побольше бы таких возмущенных в нашем мире, Бенито.

Это был давнишний гнев. Священник много лет старался его побороть, полагая, что в его возрасте, после того, что он пережил и увидел, нужно примириться с реальностью. Однако с годами он не становился ни более мудрым, ни более мягким, мятежный дух только возрастал. В юности он бунтовал против правительства, военных, американцев, всегда против богачей, а сейчас был непримирим к полиции и коррумпированным политикам, наркоторговцам и наркодилерам, к гангстерам и прочим, кто был виноват во всех бедах. Он провел в Центральной Америке тридцать шесть лет, с двумя перерывами: один — когда его отправили на год в Конго в виде наказания, другой — когда он вернулся на несколько месяцев в Эстремадуру[15], чтобы искупить грех гордыни и усмирить страсть к справедливости, после того как в 1982 году был арестован. Он служил церкви в Гондурасе, Сальвадоре и Гватемале, эти страны теперь называют Северным Треугольником, и насилия там больше, чем где бы то ни было в мире, кроме тех мест, где идет война, но за все эти годы так и не научился смиряться с несправедливостью и неравенством.

— Трудно, наверное, быть священником с твоим характером, — улыбнулась она.

— Обет послушания — ноша в тысячу тонн, Нурия, но я никогда не сомневался ни в моей вере, ни в моем призвании.

— А обет безбрачия? Ты когда-нибудь влюблялся?

— Каждую минуту, но мне помогает Бог, и все быстро проходит, так что не пытайся меня соблазнить, женщина.

Лусии Марас исполнилось девятнадцать лет, и она поступила в университет на факультет журналистики, когда у нее началась жизнь беженки. О ее брате Энрике они по-прежнему ничего не знали; со временем, после долгих попыток его найти, он стал одним из тех, кто исчез без следа. Девушка провела два месяца в посольстве Венесуэлы в Сантьяго в ожидании разрешения покинуть страну. Сотни гостей, как упорно именовал их посол, пытаясь как-то сгладить их унизительный статус беженцев, спали там, где находили свободное место, а перед дверью в туалеты, которых в здании было не так много, вечно толпилась очередь. По нескольку раз в неделю другие преследуемые умудрялись перелезть через стену, несмотря на то что на улице дежурил вооруженный патруль. На руках у Лусии оказался новорожденный младенец, которого доставили в дипломатической машине, спрятав в корзину с зеленью, и поручили ей заботиться о нем до тех пор, пока его родители не получат политическое убежище.

Теснота и общее состояние тревожного ожидания способствовали возникновению конфликтов, однако вновь прибывшие гости быстро усваивали правила совместного проживания и учились воспитывать в себе терпение. Лусия ждала пропуск дольше обычного, как это было с теми, за кем не числились ни политические выступления, ни стычки с полицией, и только когда этим занялся посол лично, она смогла уехать. Два дипломата, служившие в посольстве, сопровождали ее в аэропорт, до трапа самолета, и дальше в Каракас, а до этого она успела передать ребенка родителям, которые наконец получили статус беженцев. Ей также удалось попрощаться с матерью по телефону, и она пообещала скоро вернуться. «Не возвращайся, пока снова не наступит демократия», — с неколебимой твердостью отвечала Лена.

В Венесуэлу, богатую и гостеприимную, начали прибывать сотни чилийцев, а вскоре тысячи и тысячи, к ним прибавились люди, бежавшие от грязной войны в Аргентине и Уругвае. Растущая колония беженцев с южной части континента заполняла целые кварталы, где готовилась традиционная еда и звучал испанский язык с характерным акцентом. Комитет помощи беженцам нашел Лусии комнату, за которую можно было не платить полгода, и устроил на работу в регистратуру модной клиники пластической хирургии. Но только четыре месяца она жила в этой комнате и ходила на работу, потому что встретила молодого парня, тоже из высланных чилийцев; это был социолог с измученной душой, из левых радикалов, чьи разглагольствования вызывали у нее мучительные воспоминания о брате. Он был красивый и стройный, как тореро, у него были длинные, всегда немытые волосы, тонкие пальцы и чувственные, презрительно изогнутые губы. Он не скрывал ни своего скверного характера, ни своего высокомерия. Годы спустя Лусия вспоминала о нем с недоумением, она не могла понять, как можно было влюбиться в такого неприятного типа. Единственным объяснением было то, что она была очень молода и очень одинока. Его раздражала природная веселость венесуэльцев, она казалась ему явным признаком морального вырождения, и он убедил Лусию эмигрировать в Канаду, где никто не пьет шампанское за завтраком и не использует любой повод, чтобы потанцевать.

В Монреале Лусия и ее неряшливый партизан-теоретик были приняты с распростертыми объятиями другим комитетом добрых людей, которые поселили их в квартире, где была мебель, кухонная утварь, а в платяном шкафу одежда их размера. Была середина января, и Лусии казалось, будто холод проникает до костей и остается там навсегда; она жила, сжавшись в комок, дрожа от холода, завернувшись в шерстяную накидку, подозревая, что ад — это не Дантов костер[20], а зима в Монреале. Первые месяцы она прожила, спасаясь в магазинах, в автобусах с отоплением, в подземных переходах, соединяющих здания, у себя на работе — словом, где угодно, лишь бы не в квартире, которую делила со своим спутником, где температура была, в общем-то, нормальная, зато атмосфера — до крайности напряженная.

После того как Эвелин Ортега опознала Кэтрин Браун, они снова привязали крышку багажника и гуськом направились к дому. Поскольку они все равно уже были снаружи, Ричард взял лопату и расчистил от снега вход в подвал, чтобы Лусия могла забрать кастрюлю с остатками супа, еду для Марсело и необходимые мелочи для себя. В кухне Ричарда они втроем доели вкусный суп и приготовили еще кофе — целый кофейник. Ричард, впавший в рассеянность от всех этих событий, попросил добавки, хотя в супе, среди картофеля, тыквы и зеленой фасоли, плавали кусочки говядины. Он научился контролировать выверты своего пищеварения благодаря жесткой дисциплине в быту. Он не употреблял глютен, страдал аллергией на лактозу и начисто отказался от алкоголя по причине более серьезной, чем язва. Его идеалом питания была растительная пища, однако ему требовались протеины, так что он включал в свой недельный рацион морепродукты, не содержащие ртуть, шесть яиц, по одному в день, и сто граммов сыра. Он составлял себе план приема пищи на две недели вперед, два неизменных меню в месяц, покупал только то, что было необходимо, и готовил согласно установленному порядку, чтобы ничего не пришлось выбрасывать. По воскресеньям он импровизировал, выбирая на рынке свежие продукты, — скромный полет фантазии, который он себе позволял. Он не покупал мясо млекопитающих по моральным соображениям: нельзя употреблять в пищу животных и птиц, ведь для этого их приходится убивать, а скотобойни вызывали у него ужас, поскольку сам он был не способен свернуть шею цыпленку. Ему нравилось готовить, и, если какое-то блюдо ему особенно удавалось, ему хотелось разделить его с кем-нибудь, например с Лусией Марас, которая казалась ему гораздо интересней, чем предыдущие жильцы подвала. Он думал о ней все чаще, и ему было приятно видеть ее в своем доме, пусть даже по такому невероятному поводу, который предоставила им Эвелин Ортега. Как ни странно, он чувствовал себя куда более довольным, чем можно было предполагать в сложившихся обстоятельствах: с ним творилось что-то странное, надо быть осторожным.

— Кто такая Кэтрин? — обратился он к Эвелин.

— Кинезиолог[25] Фрэнки. Она приходила по понедельникам и четвергам. Показала мне некоторые упражнения для ребенка.

— То есть она была вхожа в дом. Как ты говоришь, зовут твоих хозяев?

— Шерил и Фрэнк Лерой.

— И похоже, этот Фрэнк Лерой несет ответственность за…

— Зачем такое предполагать, Ричард? Ничего нельзя считать решенным, не имея доказательств, — вмешалась Лусия.

— Если бы эта женщина умерла естественной смертью, она бы не лежала в багажнике машины Фрэнка Лероя.

— Мог произойти несчастный случай.

— Например, она с головой залезла в багажник, завернулась в ковер, закрыла багажник и умерла от истощения, и никто ничего не заметил. Маловероятно. Ее кто-то убил, никаких сомнений, Лусия, и рассчитывал избавиться от тела, когда уберут снег. А сейчас спрашивает себя, куда, ко всем чертям, могла подеваться машина с трупом.

— Ну-ка, Эвелин, подумай, как могла эта девушка попасть в багажник? — спросила Лусия.

— Я не знаю, не знаю…

— Когда ты видела ее последний раз?

— Она приходила по понедельникам и четвергам, — повторила девушка.

— В прошлый четверг?

— Да, она пришла в восемь часов утра, но почти сразу же ушла, потому что у Фрэнки сильно подскочил сахар. Сеньора очень рассердилась. Она сказала Кэтрин, чтобы та ушла и больше не возвращалась.

— Они ругались?

— Да.

— Что сеньора имела против этой женщины?

— Она считала ее дерзкой и вульгарной.

— Она говорила ей это в лицо?

— Она говорила это мне. И своему мужу.

Берто Кабрера, мексиканский койот, взявшийся переправить Эвелин Ортегу на север, назначил своим клиентам встречу в булочной в восемь часов утра. Когда все собрались, то встали в круг вплотную друг к другу, взявшись за руки, и койот произнес молитву. «Мы — паломники церкви без границ. Молим Тебя, Господи, чтобы в нашем путешествии Ты не оставил нас своей божественной защитой как от разбойников, так и от патрулей. Просим Тебя во имя Сына Твоего, Иисуса из Назарета. Да будет так». Все собравшиеся произнесли «аминь», кроме Эвелин, которая беззвучно плакала. «Прибереги слезы, Пилар Саравиа, они тебе еще пригодятся в будущем», — посоветовал ей Кабрера. Он дал каждому билет на автобус и предупредил о том, чего нельзя делать: обмениваться в пути взглядами или словами, заводить дружбу с другими пассажирами и садиться у окна; обычно новички так и поступают, и патрульные запоминают их. «А ты, плакса, поедешь со мной, с этого момента и в дальнейшем я — твой дядя. Главное — помалкивай, с таким глупым лицом, как у тебя сейчас, никто тебя не заподозрит. Договорились?» Эвелин молча кивнула.

Они проделали первую часть путешествия в хлебном фургоне до приграничного города Текун-Уман, который отделяла от Мексики река Сучиате. По мосту, соединявшему берега реки, шло постоянное передвижение пешеходов и товаров. Граница в этом месте была вполне проходимая. Мексиканские федералы старались, и то не слишком ревностно, перехватывать наркотики, оружие и прочую контрабанду, но не замечали мигрантов, а те старались не привлекать к себе внимание. Напуганная спешащей толпой, беспорядочным движением двух- и трехколесных велосипедов и трескотней мотоциклов, Эвелин вцепилась в руку койота; остальным он велел разделиться и самим добираться до отеля «Сервантес». Он и Эвелин сели в местное такси — велосипед с прицепом и парусиновым тентом для пассажиров, — весьма распространенное транспортное средство в тех местах, и вскоре соединились с остальной группой в скромной придорожной гостинице, где и переночевали.

На следующий день Берто Кабрера привел их к реке, где выстроились в ряд лодки и плоты, сделанные из двух шин от грузовиков, скрепленных досками. На них перевозили товары всех видов, животных и пассажиров. Кабрера зафрахтовал два плота и двоих перевозчиков, по одному на каждый, соединенных веревкой, завязанной на поясе; парень на первом плоту отталкивался от дна реки длинной палкой. Меньше чем через десять минут они уже были в Мексике и автобусом доехали до города Тапачула.

Кабрера объяснил своим клиентам, что они находятся в штате Чиапас, самом опасном для приезжих, которые прибыли сами по себе, без договоренности с койотом; они окажутся во власти бандитов, разбойников или людей в форме, а уж те обчистят их до нитки, отберут все, начиная с денег и кончая обувью. Их не проведешь, они знают все потаенные места, вплоть до интимных отверстий в человеческом теле. Что касается поборов со стороны полиции, кто заплатить не может, отправится в кутузку, где его сначала изобьют, а потом депортируют. Самый большой риск — это столкнуться с «крестными» — гражданскими волонтерами, которые под предлогом помощи властям насилуют и пытают людей; это настоящие дикари. В Чиапасе бывает, что люди исчезают неведомо куда. Никому нельзя доверять, ни обычным гражданам, ни властям.

Они проехали мимо кладбища, где царили одиночество и безмолвие смерти; вдруг послышался гудок отъезжающего поезда, и неожиданно всю территорию запрудили десятки мигрантов, прятавшихся в ожидании. Взрослые и дети, скрывавшиеся среди могил и в кустах, вскочили и бросились бежать к вагонам, через сточную канаву, прыгая по камням, торчавшим из мутной воды. Берто Кабрера объяснил, что этот поезд называют Зверь, Железный Червяк или Поезд Смерти и, чтобы пересечь Мексику, нужно пересаживаться с поезда на поезд раз тридцать, не меньше.

— Сказать невозможно, сколько людей падает с крыши и оказывается под колесами, — предостерег Кабрера. — Моя двоюродная сестра, Ольга Санчес, устроила в заброшенной пекарне, где делали кукурузные лепешки, приют для тех, кто потерял руку или ногу, попав под поезд. Она много кого спасла в Пристанище Иисуса Доброго Пастыря. Моя двоюродная сестра — святая. Если бы у нас было побольше времени, мы бы сходили ее повидать. Вы путешествуете классом люкс, вам не придется висеть на подножке поезда, но здесь мы не можем сесть на автобус. Видите этих типов с собаками, которые проверяют документы и багаж? Это федералы. Собаки натасканы на наркотики и чуют человеческий страх.

Койот привел их к своему приятелю, водителю грузовика, который за оговоренную плату устроил всех между коробками с бытовыми электроприборами. Пассажиры забились в глубину фуры, где не было груза, только узкое пространство, нельзя ни вытянуть ноги, ни встать во весь рост. Они ехали в темноте, воздуха не хватало, было жарко, как в аду, и при каждом толчке коробки грозили свалиться им на голову. Койот, удобно устроившийся в кабине, забыл сказать, что в этой тюрьме они проведут долгие часы, он только предупредил, что нужно экономить питьевую воду и терпеть, если кто захочет отлить, потому что ни одной остановки, чтобы облегчиться, не будет. Мужчины и Эвелин обмахивали Марию Инес куском картона, как веером, и отдавали ей свою воду — ведь она была кормящая мать.

Грузовик без приключений доставил их в городок Фортин-де-лас-Флорес, в штате Оахака, и Берто Кабрера устроил их в заброшенном доме на окраине города, где были запасы питьевой воды, хлеб, колбаса, домашний сыр и галеты. «Ждите здесь, скоро вернусь», — сказал он и исчез. Через два дня, когда еда закончилась, а новостей от койота по-прежнему не было, группа разделилась: мужчины решили, что их бросили на произвол судьбы, а Мария Инес стояла на том, что надо дать Кабрере еще немного времени, ведь о нем так хорошо отзывались евангелисты. У Эвелин не было никакого мнения, да ее никто и не спрашивал. За те несколько дней, что они провели вместе в дороге, четверо мужчин стали защитниками молодой матери, ее младенца и худенькой девочки не от мира сего. Они знали, что Эвелин не глухонемая, слышали, как она произносит отдельные слова, но уважали ее молчание, — возможно, это был какой-то религиозный обет или ее последнее пристанище. Женщины ели первыми, им отвели для ночевок лучшее место в доме — единственную комнату с сохранившимся потолком. По ночам мужчины дежурили по очереди: пока один охранял дом, остальные спали.

На протяжении всех этих лет Ричард Боумастер и Орасио Амадо-Кастро ездили в отдаленные места, куда сначала добирались на «субару», а потом на велосипедах, с рюкзаками и палатками за спиной. Отъезд друга Ричард воспринял чуть ли не как маленькую смерть: во времени и пространстве его бытия образовалась пустота, ему столько всего хотелось разделить с другом. Орасио наверняка принял бы правильное решение относительно трупа в «лексусе» и без колебаний, умирая со смеху, довел бы его до конца. Ричард, напротив, чувствовал угрожающие сигналы, поступающие от язвы желудка: как будто в животе у него била крыльями испуганная птица. «Что толку думать о будущем, все идет своим чередом, ведь ты ни на что не можешь повлиять, расслабься, парень» — так сотни раз советовал ему друг. Корил его за то, что он вечно беседует сам с собой, занимается самокопанием, самобичеванием и переливанием из пустого в порожнее. Говорил, что только люди, сосредоточенные на себе, подчиненные своему эго, вечно любуются собой и постоянно пребывают в оборонительной позиции, хотя им ничто не угрожает.

Лусия придерживалась примерно того же мнения и приводила в пример чихуа-хуа: пес, неизменно испытывая благодарность, жил настоящим моментом, принимая все, что будет с ним, и не гадая о грядущем несчастье вроде того, какое он уже испытал, когда его бросили на произвол судьбы. «Слишком мудрено для такой мелкой твари, прямо в духе дзен»[29], — заметил Ричард, когда Лусия перечислила эти собачьи добродетели. Он признавал, что Орасио был прав, приписывая ему пристрастие к негативному восприятию жизни. В семь лет его уже беспокоило то, что солнце погаснет и жизнь на планете прекратится. Несколько успокаивало то, что до сих пор этого так и не произошло. Орасио, напротив, не беспокоился даже по поводу глобального потепления; когда льды на полюсах растают и континенты уйдут под воду, его правнуки умрут от старости или обзаведутся жабрами, как у рыб. Ричард подумал, что Орасио и Лусия прекрасно поладили бы, с их неразумным оптимизмом и необъяснимым стремлением к счастью. Ему же было удобнее жить, будучи разумным пессимистом.

Первую остановку они сделали у заправки, через полчаса после того, как выехали из Бруклина, чтобы купить шипованные цепи на колеса «лексуса». Ричард Боумастер сменил шины «субару» на зимнюю резину, еще когда они с Орасио ездили на озеро на подледную рыбалку. Он предупредил Лусию о том, как опасен черный снег на мостовой, этот виновник большинства тяжелых аварий зимой. «Еще одна причина, чтобы сохранять спокойствие. Да расслабься ты, наконец», — ответила она ему, повторив, сама не зная того, совет Орасио. Она получила инструкции ждать его в полукилометре от бензоколонки, на проселочной дороге, пока он будет покупать цепи.

В магазине Ричарда встретила пожилая женщина с седыми волосами и красными, как у дровосека, руками — единственное живое существо на заправке, — оказавшаяся куда более ловкой и сильной, чем можно было представить себе на первый взгляд. Меньше чем за двадцать минут она сама приладила цепи, не обращая внимания на холод, и по ходу дела громким голосом рассказала, что она вдова и сама ведет бизнес, работая по шестнадцать часов в сутки семь дней в неделю, даже по воскресеньям, вот как сегодня, когда на улицу никто носа не высунет. Запасной задней фары у нее не было.

— Куда это вы в такую погоду? — спросила бабушка, получая деньги.

— На похороны, — ответил он, вздрогнув.

Вскоре обе машины свернули с автобана на проселочную дорогу, но, проехав пару километров, вынуждены были вернуться, поскольку снег там не убирали уже пару дней и проехать было невозможно. Им навстречу редко попадались машины, причем только легковые, никаких фур или пассажирских автобусов, курсирующих между Нью-Йорком и Канадой, поскольку вышло распоряжение воздержаться от поездок до понедельника, когда движение нормализуется. Заиндевевшие сосновые леса терялись в бесконечной белизне небес, а дорога была похожа на сероватую линию, прочерченную карандашом между сугробами. Через каждые несколько километров они останавливались, чтобы счищать лед с дворников ветрового стекла; температура была на несколько градусов ниже нуля и продолжала понижаться. Ричард завидовал женщинам и собаке, которые ехали на «субару» с отоплением, включенным на полную мощность. Он надел лыжный шлем и закутался так, что едва мог согнуть руки и ноги.

Прошло время, и зеленые таблетки стали действовать: тревога, обуревавшая Ричарда перед поездкой, отступила. Вопросы, связанные с Кэтрин Браун, потеряли остроту, происходящее казалось событиями из кем-то написанного романа о других людях. Ему было любопытно, что же будет дальше, хотелось знать, чем закончится книга, однако она никак не соотносилась с его собственной судьбой. Рано или поздно все завершится, и он выполнит свою миссию. Лучше сказать, миссию, порученную ему Лусией. Она это все затеяла, он был вынужден подчиниться. Просто плыл по течению.

Окружающий пейзаж не менялся. Стрелки часов двигались по кругу, наматывались километры, но он не продвигался вперед, был все на том же месте, погруженный в белое пространство, загипнотизированный его монотонностью. Ему никогда еще не приходилось вести машину такой суровой зимой. Он сознавал, что среди подстерегавших на дороге опасностей, о которых он предупреждал Лусию, самая непосредственная — это одолевающий его сон, от которого уже смыкались веки. Он включил радио, но плохая настройка и постоянные помехи раздражали; он решил продолжить путь в тишине и усилием воли вернулся в реальность — к машине, к дороге, к поездке. Он сделал несколько глотков теплого кофе из термоса и подумал, что в ближайшем поселке надо бы сходить в туалет и выпить горячий черный кофе с двумя таблетками аспирина.

В зеркало заднего вида он различал вдалеке фары «субару», которые исчезали за поворотами, но скоро появлялись снова, и забеспокоился: вдруг Лусия устала так же, как он. Ему стоило труда сосредоточиться на настоящем моменте, мысли путались, вызывая в памяти образы прошлого.

В «субару» Эвелин шепотом молилась за упокой Кэтрин Браун, как делали в ее деревне, когда кто-нибудь умирал. Душа молодой женщины не могла улететь на небеса, смерть застигла ее врасплох, когда она меньше всего этого ждала, и забрала на полпути. И ее душа наверняка все еще заперта в багажнике. Это кощунство, грех, непростительное отсутствие уважения. Кто простится с Кэтрин, исполнив положенные ритуалы? Самое прискорбное на свете — это страждущая душа. Эвелин чувствовала свою ответственность за все, что произошло; если бы она не взяла машину, чтобы ехать в аптеку, то никогда не узнала бы о судьбе Кэтрин Браун, но раз она это сделала, то теперь они обе крепко связаны. Множество молитв надо вознести, чтобы освободить ее душу, и еще соблюсти девять дней траура. Бедная Кэтрин, никто не будет оплакивать ее, никто не придет проститься с нею. В деревне Эвелин приносили в жертву петуха, чтобы тот сопровождал покойника в потусторонний мир, и пили ром, чтобы пожелать удачи в путешествии на небеса.

Эвелин молилась и молилась, перебирая четки, а Марсело, устав скулить, наконец уснул, высунув язык и слегка прижмурив глаза, потому что веки закрывали их только наполовину. Какое-то время Лусия вместе с Эвелин повторяла «Отче наш» и «Аве Мария»; эти молитвы она выучила еще в детстве и могла произнести без запинки, хотя сама не молилась уже сорок с лишним лет. От монотонного повторения ее стало клонить в сон, и, чтобы отвлечься, она стала рассказывать Эвелин кое-что о себе и задавать той вопросы про ее жизнь. Между ними возникло взаимное доверие, девушка даже стала меньше заикаться.

Начинались сумерки, снова пошел снег, и Ричард с тревогой думал, что они до темноты не успеют добраться до поселка, где он рассчитывал воспользоваться туалетом и перекусить. Им пришлось снизить скорость. Он попытался дозвониться до Лусии по мобильному телефону, но, поскольку сигнала не было, остановился на обочине дороги, мигая фарами. Лусия остановилась позади, они счистили лед со стекол, попрыскали на них специальным спреем и выпили термос горячего шоколада с пончиками. С трудом убедили Эвелин, что сейчас не время поститься во имя Кэтрин — достаточно молитв. Температура внутри «лексуса» была как на улице, и, несмотря на то что Ричард надел на себя всю одежду, которая у него была, он все равно дрожал от холода. Он старался размять затекшие ноги и хоть немного согреться, подпрыгивая и хлопая в ладоши. Убедившись, что в обеих машинах все в порядке, еще раз показал Лусии маршрут на карте и отдал приказ трогаться в путь.

— Сколько еще ехать? — спросила она.

— Прилично. У нас не будет времени поесть.

— Мы шесть часов за рулем, Ричард.

— Я тоже устал и, кроме того, замерз до полусмерти, у меня будет воспаление легких, я это чувствую каждой косточкой, но нам нужно добраться до хижины засветло. Она стоит на отшибе, и в темноте мы можем проехать мимо.

— А навигатор?

— Он не указывает проселочные дороги. Я всегда добирался до места по памяти. Но мне нужна нормальная видимость. Что случилось с чихуа-хуа?

— Ничего.

— Похоже, он умер.

— Так всегда кажется, когда он спит.

— Ну до чего уродливый пес!

— Хорошо, что он тебя не слышит, Ричард. Мне надо в туалет.

— Придется делать это прямо здесь. Смотри не отморозь задницу.

Обе женщины присели рядом со своей машиной, а Ричард облегчился, стоя у своей. Марсело поднял нос, почуяв, что рядом никого нет, посмотрел в окно и решил потерпеть. Никто бы не смог уговорить его ступать по снегу.

Все двадцать лет супружества Лусия Марас могла бы поклясться, что муж хранит ей верность, полагая, что он слишком занят, для того чтобы вырабатывать стратегии тайной любви, однако со временем оказалось, что в этом вопросе, как и во многих других, она ошибалась. Она гордилась тем, что создала для него стабильный семейный очаг и подарила прекрасную дочь. В этом проекте он вначале участвовал по принуждению, потом относился небрежно, не по злобе, а по слабости характера, как позднее утверждала Даниэла, когда стала старше и могла судить родителей непредвзято. Изначально роль Лусии заключалась в том, чтобы любить его, а его роль сводилась к тому, чтобы быть любимым.

Они познакомились в 1990 году. Лусия вернулась в Чили после почти семнадцати лет изгнания, и ей удалось получить должность продюсера на телевидении, что было очень трудно, поскольку тысячи молодых, более квалифицированных профессионалов искали работу. Тех, кто возвращался, не слишком жаловали: левые обвиняли их в том, что они сбежали, а правые — в том, что они коммунисты.

Столица изменилась настолько, что Лусия не узнавала улиц, где прошла ее юность, тем более что их названия по именам святых или цветов были заменены на фамилии военных и героев прошедших войн. Город сиял казарменной чистотой и порядком, фрески в духе социалистического реализма исчезли, и на их месте были белые стены и ухоженные деревья. На берегах реки Мапочо разбили парки с детскими площадками, и никто уже не помнил, как вместе с мусором по этим водам плыли мертвые тела. В шумном центре города — серые здания, скопище автобусов и мотоциклов, с трудом скрываемая бедность мелких служащих, усталые люди и подростки, снующие между машинами у светофоров, чтобы выклянчить несколько песо, — все это резко контрастировало с торговыми центрами богатых кварталов, освещенными, словно цирковая арена, где можно было удовлетворить любые, самые изощренные капризы: балтийская икра, венский шоколад, китайский чай, эквадорские розы, парижские духи… все к услугам тех, кто в состоянии за это платить. Существовали две нации, делившие единое пространство: малая, с ее богатствами и замашками космополитов, и большая, куда входили все остальные. В кварталах, где проживал средний класс, в воздухе носился дух современности, взятой в кредит, а в богатых кварталах веяло утонченностью, привезенной из разных стран. Витрины здесь были точь-в-точь такие, как на Парк-авеню, а особняки защищены решетками под током высокого напряжения и злыми собаками. Но вблизи аэропорта и вдоль дороги, ведущей в город, располагались трущобы, скрытые от глаз туристов бетонными стенами и огромными рекламными плакатами с изображениями блондинок в неглиже.

От скромной и бесстрашной страны, которую знала Лусия, мало что осталось, в моду вошла показная роскошь. Но достаточно было лишь немного отъехать от города, чтобы увидеть прежнюю страну: рыбацкие поселки, дешевые рынки, харчевни, где подавали рыбный суп со свежеиспеченным хлебом, простые и гостеприимные люди; у них даже речь была такая же, как раньше, а когда они смеялись, то прикрывали рот рукой. Ей хотелось поселиться в провинции, вдали от шума, но научной работой можно было заниматься только в столице.

Она была чужая в своей стране, у нее не было никаких связей в обществе, без которых практически нельзя ступить ни шагу, она потерялась в воспоминаниях о прошлом, которого не было в теперешнем Чили, так далеко продвинутом в настоящее. Она не понимала ни крылатых словечек, ни кодовых выражений, даже юмор был какой-то другой, а речь полна эвфемизмов и скрытого смысла, поскольку от тяжелых времен оставалась дурная привычка к цензуре. Никто ни разу не спросил ее о том периоде жизни, когда ее не было в стране, никто не захотел узнать, где она была, чем занималась. Этот период ее бытия был выведен за скобки и начисто вычеркнут.

Воскресный вечер мог бы показаться бесконечным Ричарду, Лусии и Эвелин, запертым в номере мотеля, пропахшем креозотом и китайской едой, но он пролетел незаметно за рассказами о жизни. Первыми, кого сморил сон, были Эвелин и чихуа-хуа. Девушка занимала минимум места на кровати, которую делила с Лусией, однако Марсело завладел остальным пространством, вытянувшись во всю длину и разбросав лапы.

— Как там твои коты? — спросила Лусия Ричарда, когда было уже около десяти вечера и оба уже начали зевать.

— Хорошо. Я позвонил соседке из китайского ресторана. Я не хочу звонить по мобильному, могут обнаружить, откуда звонок.

— Кому интересно знать, о чем ты говоришь? Кроме того, контроль над мобильными телефонами не допускается.

— Мы уже говорили об этом, Лусия. Если они обнаружат машину…

— В пространстве триллионы звонков, — перебила она. — Каждый день исчезают тысячи машин, их бросают, крадут, разбирают на запасные части, они превращаются в хлам, их контрабандой переправляют в Колумбию…

— А также используют для того, чтобы сбрасывать трупы на дно озера.

— Тебя тяготит такое решение?

— Да, но уже поздно раскаиваться. Я иду в душ, — объявил Ричард и направился в ванную.

Лусия здорово выглядит в этих ботинках-снегоходах, а волосы безумной раскраски ей очень идут, думал Ричард, стоя под струями горячей воды, обжигающими спину, — лучшее средство от дневной усталости и блошиных укусов. Они расходились в мелочах, но в целом хорошо понимали друг друга; ему нравилось в ней сочетание резкости и нежности, то, что она без страха принимала жизнь такой, какая она есть, нравилось выражение ее лица, веселое и лукавое, даже ее кривоватая улыбка. В сравнении с ней он был настоящий зомби на пороге старости, но с ней он оживал. Было бы славно стареть вместе, держась за руки, подумал Ричард. Он почувствовал сердцебиение, представив разноцветные волосы Лусии на своей подушке, ее ботинки на полу около кровати, а ее лицо так близко от своего, что можно было утонуть в ее глазах турецкой принцессы. «Прости меня, Анита», — прошептал он. Он слишком долго был один, он забыл эту щемящую нежность, это ощущение беззащитности внутри, это ускорение тока крови и вдруг нахлынувшее желание. «Это любовь, то, что со мной происходит? Если да, то я не знаю, что делать. Я запутался». Он объяснил свои ощущения усталостью; утренний свет прояснит мозги. Они избавятся от машины и от Кэтрин Браун, попрощаются с Эвелин Ортегой, и Лусия снова станет просто чилийкой, снимающей у него подвал. Но почему-то не хотелось, чтобы этот момент наступил, а хотелось, чтобы часы остановились и им с Лусией не нужно было прощаться.

После душа он надел рубашку и брюки, поскольку у него не хватило смелости достать из рюкзака пижаму. Если уж Лусия шутила над тем, что он набрал столько вещей на два дня, она наверняка будет смеяться, увидев, что он взял еще и пижаму. И, если хорошо подумать, будет права. Он вернулся в комнату обновленный, чувствуя, что не сможет заснуть; любое изменение его рутинного бытия вызывало бессонницу, кроме того, ему не хватало антиаллергической подушки эргономичного дизайна. Лучше никогда не упоминать об этой подушке при Лусии, решил он. Оказалось, Лусия занимала на кровати несколько сантиметров, которые оставил ей пес.

— Столкни его с постели, Лусия, — сказал он, направляясь к кровати с намерением именно так и поступить.

— Ни в коем случае, Ричард. Марсело очень чувствительный, он может обидеться.

— Спать рядом с животными опасно.

— Для чего?

— Для здоровья прежде всего. Кто знает, какие болезни может…

— Самое вредное для здоровья — каждую секунду мыть руки, как это делаешь ты. Спокойной ночи, Ричард.

— Как хочешь. Спокойной ночи.

Через полтора часа Ричард почувствовал первые признаки: тяжесть в желудке и неприятный привкус во рту. Он заперся в ванной и включил все краны на полную мощность, чтобы не было слышно, как у него бурлит в животе. Он открыл окно, чтобы улетучился запах, и занял место на унитазе, дрожа от озноба и проклиная тот час, когда попробовал китайскую еду, и спрашивая себя, как это может быть, что из них троих отравился он один. На лбу у него выступил холодный пот. Через некоторое время в дверь постучала Лусия:

— Все в порядке?

— Еда была отравлена, — шепотом ответил он.

— Я могу войти?

— Нет!!!

— Открой, Ричард, давай я тебе помогу.

— Нет! Нет! — выкрикнул он, собрав последние силы.

Лусия попыталась открыть дверь, но он закрыл ее на задвижку. В тот момент он ее ненавидел; он хотел только умереть здесь, перепачканный дерьмом и искусанный блохами, и чтоб он был один, совсем один, без свидетелей этого унижения; чтобы Лусия и Эвелин исчезли, чтобы «лексус» и Кэтрин превратились в дым, чтобы прекратились спазмы в желудке и чтобы разом покончить со всем этим свинством; ему хотелось кричать от бессилия и злости. Лусия заверила его через дверь, что еда была хорошая, ведь они с Эвелин чувствуют себя нормально, у него скоро все пройдет, это все от нервов, и предложила сделать ему чай. Он не ответил, он так замерз, что у него скулы свело. Через десять минут, словно по волшебству, посланному Лусией, его кишки успокоились, он поднялся на ноги, посмотрел в зеркало на свое зеленое лицо и снова долго стоял под горячим душем, чтобы унять судорожную дрожь. Через окно шел холод, пробиравший до костей, но он не решался ни закрыть окно, ни открыть дверь — из-за запаха. Он собирался оставаться там как можно дольше, однако понимал, что перспектива провести ночь в ванной нереальна. На подгибающихся ногах и все еще дрожа, он наконец вышел, закрыл за собой дверь и потащился к кровати.

Лусия, босая, растрепанная, в широкой рубахе до колен, принесла ему дымящуюся чашку. Ричард извинился за зловоние, чувствуя себя униженным до мозга костей.

— Ты о чем? Я ничего не чувствую, Марсело и Эвелин тоже, они спят, — ответила она, передавая ему чашку. — Сейчас отдохнешь и завтра утром будешь как новенький. Подвинься, я хочу лечь рядом с тобой.

— Что ты сказала?

— Чтоб ты подвинулся, потому что я тоже хочу лечь в постель.

— Лусия… ты выбрала наихудший момент, я нездоров.

— Боже мой, как ты любишь причитать! Мы плохо начинаем, вместо того чтобы инициатива исходила от тебя, ты меня обижаешь.

— Прости, я хотел сказать…

— Да прекрати ты эти нежности. Я тебе не помешаю, всю ночь буду спать не шевелясь.

С этими словами она легла на кровать и устроилась поудобнее, слегка толкнув его три раза, а Ричард в это время сидел на кровати, прихлебывая горячий чай, и старался как можно дольше тянуть время; он был растерян и не знал, как относиться к тому, что происходит. Наконец спокойно вытянулся рядом с ней, чувствуя себя слабым, измученным и изумленным, прекрасно сознавая, как много значит присутствие этой женщины, форма ее тела, ее успокоительное тепло, ее странная белая шевелюра, неизбежные и волнующие прикосновения руки, бедра, ноги. Лусия говорила правду: она спала на спине, сложив руки на груди, величественная и безмолвная, словно средневековый рыцарь в каменном саркофаге. Ричард подумал, что в ближайшие часы не сможет сомкнуть глаз и до утра будет вдыхать незнакомый и нежный запах Лусии, однако, не успев додумать эту мысль, уснул. Вполне счастливый.

В лагере Нуэво-Ларедо дни Эвелин Ортеги, заполненные тоской и удушающей жарой, тянулись бесконечно, а едва наступала ночная прохлада, это место превращалось в притон пороков и подпольной деятельности. Кабрера предупредил Эвелин и остальных пассажиров, чтобы они ни с кем не вступали в разговоры и никому не показывали деньги, но оказалось, что это невозможно. Их окружали такие же мигранты, как они, но еще более нуждающиеся. Некоторые уже несколько месяцев вели нищенское существование, пытались по несколько раз переплыть реку, но безрезультатно, — их арестовывали на другом берегу и депортировали в Мексику, потому что отправлять их в страны постоянного проживания было слишком дорого. У большинства не было денег, чтобы заплатить койотам. Больше всего страдали беспризорные дети, тут уж самый скупой человек не мог удержаться, чтобы хоть чем-нибудь не помочь. Группа Эвелин делилась провизией и чистой водой с двумя такими детьми, которые всегда ходили за руку, — мальчик восьми лет и девочка — шести. Год назад они сбежали из Сальвадора, из дома своих дяди и тетки, которые плохо с ними обращались, бродили по Гватемале, прося милостыню, и несколько месяцев странствовали по Мексике, присоединяясь к другим мигрантам, которые на время принимали их в группу. Они собирались найти свою мать в Соединенных Штатах, только не знали, в каком она городе.

Ночью пассажиры Кабреры спали по очереди, чтобы их не обобрали до нитки. На второй день начались ливни, картонная крыша намокла, и они оказались в непогоду под открытым небом, как и все прочие в этом жалком временном поселении. Наступила ночь на субботу, и, казалось, лагерь очнулся от летаргического сна, как будто все только и ждали эту безлунную тьму. Кое-кто из мигрантов собирался переправляться через реку, так что бандиты и муниципальная полиция были наготове.

Но Кабрера уже сговорился насчет безопасной переправы своей группы и с бандитскими группировками, и с людьми в форме; на следующую ночь, когда небо было затянуто тучами и не было видно ни одной звезды, пришел знакомый Кабреры, низенький, костлявый, с желтоватой кожей и блуждающим взором завзятого наркомана, который представился как Эксперт. Кабрера заверил их, что, несмотря на сомнительную внешность, нет никого более квалифицированного, чем он; на суше он пропащий человек, зато на воде ему можно всецело доверять, он, как никто, знал все течения и водовороты. Когда он не употреблял, то проводил время, изучая передвижения патрулей и ночных прожекторов; он знал, когда выбрать момент, чтобы ринуться в воду, проскочить между двумя лучами света и добраться до нужного места через кустарник, чтобы никто ничего не заметил. Он брал плату в долларах и за каждого отдельно, обязательное вознаграждение для койота, потому что, если бы не его ловкость и смелость, было бы очень трудно переправлять пассажиров на американскую землю. «Вы плавать умеете?» — спросил их Эксперт. Никто не смог дать утвердительный ответ. Он велел им не брать с собой ничего, кроме документов и денег, если есть что-то еще, все оставить. Потом приказал снять одежду и обувь, положить все в черные пластиковые мешки для мусора и привязать их к огромной шине от грузовой фуры, которая служила плотом. Он показал им, как нужно держаться одной рукой за плот и грести другой рукой без всплесков, чтобы не шуметь. «Кто отцепится, тот пойдет ко дну», — сказал он.

Берто на прощание обнял всех членов группы и дал последние наставления. Двое из его пассажиров в белье и носках первыми вошли в воду, схватились за край шины и, направляемые Экспертом, отплыли. Они тут же потерялись из виду в кромешной черноте реки. Через пятнадцать минут проводник вернулся по берегу, таща шину по воде. Он оставил первых пассажиров на маленьком островке посередине реки, спрятав их в зарослях тростника в ожидании остальной группы. Берто Кабрера последний раз обнял Эвелин, он жалел ее, поскольку сомневался, что эта несчастная сможет преодолеть все испытания, посланные ей судьбой.

— Вряд ли ты пройдешь сто тридцать пять километров по пустыне, малышка. Слушайся моего напарника, он знает, как тебе помочь.

Они выехали из отеля в девять утра, натощак, выпив только кофе. Лусия потребовала, чтобы они позавтракали где-нибудь в другом месте, ей нужна горячая еда на нормальной тарелке — никаких картонок и китайских палочек, сказала она. Они нашли какой-то «Денни’с», где женщины с удовольствием съели блинчики с медом, а Ричард черпал ложкой безвкусную овсянку. Когда накануне они выехали из Бруклина, то договорились не появляться вместе на публике, но по ходу дела эта предосторожность улетучилась, и они так хорошо чувствовали себя все вместе, что даже Кэтрин Браун вписалась в их группу естественным образом.

Дорога была лучше, чем вчера. Ночью еще шел слабый снег и температура была на несколько градусов ниже нуля, но к утру ветер стих и дороги расчистили от снега. Они могли ехать быстрее, и Ричард рассчитал, что с такой скоростью они доберутся до хижины к полудню и при свете дня смогут как-нибудь разобраться с «лексусом». Однако через полтора часа за поворотом он увидел в ста метрах синие и красные мигалки нескольких полицейских машин, перекрывших дорогу. Объезда не было, а если бы он развернулся, то привлек бы внимание.

Весь его завтрак подкатил к горлу, и он почувствовал вкус желчи. Тошнота и призрак вчерашней диареи встревожили его. Он ощупал верхний карман куртки, где у него обычно лежали розовые таблетки, но не нашел их. В зеркало заднего вида он посмотрел на Лусию, которая пыталась его подбодрить, подняв руку и скрестив пальцы. Впереди был целый ряд машин, карета «скорой помощи» и пожарный наряд. Патрульный указал, чтобы он встал в очередь. Ричард приподнял лыжный шлем и спросил, что произошло, таким спокойным тоном, на какой только был способен.

— Несколько машин столкнулись.

— Есть жертвы, офицер?

— Я не уполномочен давать такую информацию.

Сдерживая напряжение, Ричард опустил голову на руки, сложенные на руле, и стал ждать, как и другие водители, считая драгоценные секунды. В желудке у него полыхал пожар.

Он не помнил такой ужасной изжоги, как сейчас, и боялся прободения язвы и внутреннего кровотечения. Что за проклятая судьба устроила препятствие именно в тот момент, когда в багажнике у них труп, а ему срочно нужно в туалет, потому что кишки буквально перекрутило. А может, у него аппендицит? Овсянка была ошибкой, он забыл, что от овсянки слабит. «Если эти долбаные полицейские не освободят дорогу, я сделаю свои дела прямо здесь, только этого еще не хватало. И что подумает Лусия? Что я дряхлое старье, какой-то слабоумный с хронической диареей», — сказал он вслух.

Минуты на часах в машине тащились с медлительностью улитки. И тут зазвонил телефон.

— Ты как там? Похоже, у тебя обморок, — голос Лусии долетел с небес.

— Не знаю, — ответил он, поднимая голову от руля.

— Это психосоматика, Ричард. Ты просто нервничаешь. Прими свои таблетки.

— Они в моей сумке у тебя в машине.

— Я тебе сейчас принесу.

— Нет!

Он увидел, как Лусия выходит из «субару» с одной стороны, а Эвелин с Марсело на руках — с другой. Лусия спокойно подошла к «лексусу» и постучала в боковое окно. Он опустил стекло, готовый раскричаться, но она быстро передала ему таблетки, как раз в тот момент, когда один из патрульных, широко шагая, приближался к ним.

— Мисс! Вернитесь в свою машину! — приказал он.

— Простите, офицер. У вас нет спичек? — спросила она, показывая жестом, что хочет закурить.

— Садитесь в машину! И вы тоже! — крикнул он Эвелин.

В результате они прождали тридцать пять минут в «субару», где мотор не выключали, чтобы поддерживать отопление, и в «лексусе», превратившемся в холодильник, пока движение не восстановилось. Как только «скорая помощь» и пожарные уехали, полиция разрешила скопившимся машинам продолжать движение в обоих направлениях. Когда они проезжали мимо столкнувшихся машин, то увидели перевернутый кверху колесами фургон, автомобиль, марку которого невозможно было определить, — он был сдавлен в лепешку спереди и разворочен сзади — и еще одну машину, которая оказалась сверху на раздавленном автомобиле. День был ясный, метель стихла, и никто из трех водителей не вспомнил про черный лед.

Ричард проглотил четыре таблетки от изжоги. Горький вкус во рту не проходил, спазмы в желудке продолжались. Он опустил голову на руль, весь в холодном поту и с затуманенным от боли взором, с каждой минутой все более убеждаясь, что у него внутреннее кровотечение. Он предупредил Лусию по телефону, что больше не может терпеть и остановится за первым поворотом дороги, который попадется на пути. Она затормозила позади как раз в тот момент, когда он открыл дверцу машины и его вырвало прямо на мостовую.

— Тебе нужна помощь. Должна же быть где-нибудь здесь больница, — сказала Лусия, протягивая бумажные салфетки и бутылку с водой.

— Никаких больниц. Все пройдет. Мне нужно в туалет…

Не дав Ричарду возможности возразить, Лусия велела Эвелин сесть за руль «субару», а сама села в «лексус» на водительское место. «Только не торопись, Лусия. Ты же видела, что может случиться с машиной на скользкой дороге», — сказал ей Ричард, прежде чем устроиться на заднем сиденье точно в такой же позе, подумал он, что и Кэтрин Браун, которую отделяют от него только спинка сиденья и пластиковая перегородка.

Мириам, мать Эвелин Ортеги, больше десяти лет не видела своих троих детей, порученных заботам бабушки в Гватемале, но узнала Эвелин сразу же, во-первых, по фотографиям и, во-вторых, потому, что та была копией бабушки. Счастье, что она не в меня, подумала Мириам, когда увидела Эвелин, выходившую из фургона Галилео Леона. Бабушка, Консепсьон Монтойя, была метиской, умудрившейся взять все лучшее и от майя, и от белой расы, и в юности отличалась несравненной красотой, пока ею не попользовались солдаты. Эвелин через поколение унаследовала ее тонкие черты. У Мириам, наоборот, было грубое лицо, тяжелый торс и короткие ноги, очевидно, она пошла в отца, «этого насильника-индейца, который спустился с гор», как она добавляла всегда, когда вспоминала о своем родителе. А ее дочь была еще совсем девочка с тяжелой черной косой до пояса и нежным личиком. Мириам бросилась к ней и крепко сжала ее в объятиях, повторяя ее имя и плача от радости, что обрела ее, и от печали по двум ее убитым братьям. Эвелин молча стояла, никак не разделяя порыва матери; эта толстая женщина с желтыми волосами была ей незнакома.

Первая встреча наметила тональность отношений между матерью и дочерью. Эвелин старалась говорить как можно меньше, ведь слова перепутывались и не шли с языка, но Мириам расценивала ее молчание как упрек. Хотя Эвелин никогда не затрагивала эту тему, Мириам использовала любой повод, чтобы прояснить ситуацию: она оставила своих детей не ради собственного удовольствия, а по необходимости. Все они голодали бы, если бы она осталась в Монха-Бланка-дель-Валье и пекла бы лепешки вместе с бабушкой, неужели Эвелин этого не понимает? Когда придет ее черед стать матерью, она поймет, на какую жертву пошла ее мать ради семьи.

Другая тема, которая висела в воздухе, — судьба, постигшая Грегорио и Андреса. Мириам считала, что если бы она осталась в Гватемале, то смогла бы воспитать сыновей в строгости и Грегорио не пошел бы по кривой дорожке и не связался бы с преступниками, тогда и Андрес не погиб бы по вине брата. В таких случаях Эвелин подавала голос в защиту своей мамушки, которая учила их только хорошему; брат стал плохим из-за слабости характера, а не потому, что бабушка его не колотила.

Семья Леон жила в квартале, состоявшем из домиков на колесах — двадцати совершенно одинаковых жилищ, каждое со своим маленьким патио, где в семье Леон проживали попугай и большая, кроткого нрава собака. Эвелин выделили надувной матрасик, который она раскладывала на ночь на полу кухни. В доме была крохотная ванная и еще раковина в патио. Несмотря на тесноту, уживались они хорошо, в какой-то степени из-за того, что работали в разные смены. Мириам убирала офисы по ночам и частные дома по утрам, так что ее не было дома с полуночи до полудня следующего дня. У Галилео не было четкого расписания, и когда он бывал дома, тушевался так, словно его и не было совсем, стараясь не попадаться на глаза жене, вечно пребывавшей в плохом настроении. Детьми за разумную плату занималась соседка, но когда появилась Эвелин, это стало ее обязанностью. По вечерам Мириам была дома, и это давало Эвелин возможность посещать весь первый год курсы английского языка, одно из благодеяний церкви, предлагаемое иммигрантам, а позднее она стала помогать матери. Мириам и Галилео были евангелистами-пятидесятниками, и вся их жизнь вращалась вокруг служб и общественной деятельности их церкви.

Галилео объяснил Эвелин, что в Господе он обрел смирение и семью братьев и сестер по вере. «Я был плохим человеком, пока не пришел к церкви, и там Святой Дух снизошел ко мне. Это было девять лет назад». Эвелин с трудом представляла себе, что этот ханжа мог когда-то вести дурную жизнь. По словам Галилео, Божественный луч поверг его ниц во время религиозной службы, и пока он катался по полу, а все члены конгрегации с воодушевлением молились за него и пели во всю силу своих легких, Сатана был изгнан. С того момента его жизнь приняла другое направление, сказал Галилео, он познакомился с Мириам: она женщина властная, но добрая и помогает ему придерживаться правильного пути. Господь дал им двоих сыновей. Его отношения с Богом были довольно свойскими, он беседовал с Ним, как сын с отцом, достаточно было попросить что-либо от всего сердца, как он тут же это получал. Он публично засвидетельствовал свою веру, прошел обряд крещения водой в местном бассейне и надеялся, что Эвелин сделает то же самое, но она откладывала этот момент во имя верности падре Бенито и бабушке, для которых переход в другую веру был позором. Гармония между жителями домика на колесах нарушалась во время редких визитов Дорейн, дочери Галилео; она была плодом скоротечной любви его юных лет с одной эмигранткой из Доминиканской Республики, которая зарабатывала контрабандой и гаданием на картах. Как говорила Мириам, Дорейн унаследовала от своей матери дар обманывать дураков, она была наркоманкой и шла по жизни, окутанная зловещим туманом, и потому все, к чему она прикасалась, превращалось в собачье дерьмо. Ей было двадцать шесть лет, а выглядела она на пятьдесят, ни одного дня в своей жизни она не работала честно, однако хвасталась, что у нее горы денег. Никто не решался спрашивать, каким образом она их добыла, однако все подозревали, что о ее методах лучше не говорить, тем более было видно, что она как добывала, так и тратила. Тогда она появлялась у отца и просила в долг, который не намерена была возвращать. Мириам ненавидела ее, Галилео ее боялся; он ползал перед ней как червяк и давал столько, сколько мог, но всегда меньше, чем она просила. У нее дурная кровь, говорила Мириам, не уточняя, что это значит, и презирала ее за то, что она негритянка, однако тоже не решалась противостоять ей в открытую. Ничто в облике Дорейн не могло внушить страх, она была худая и хилая, сутулая из-за искривления позвоночника, у нее были голодные глаза и желтые зубы и ногти, но от нее исходила какая-то жуткая, еле сдерживаемая злоба, словно кипящее варево в кастрюле, с которой вот-вот слетит крышка. Мириам велела Эвелин держаться подальше от этой женщины; ничего хорошего ждать от нее не приходится.

В приказе не было необходимости, у Эвелин дыхание перехватывало, когда приближалась Дорейн. Собака в патио начинала подвывать, возвещая о ее приближении за несколько минут до того, как она появлялась. Это служило предупреждением для Эвелин, что нужно срочно куда-то скрыться, но у нее не всегда получалось сделать это вовремя. «Куда ты бежишь так быстро, глухонемая дурочка?» — спрашивала Дорейн угрожающим тоном. Она была единственная, кто так ее оскорблял; остальные привыкли расшифровывать смысл корявых фраз Эвелин еще раньше, чем она их заканчивала. Галилео Леон спешил дать дочери денег, только бы она поскорее ушла, и при каждом удобном случае умолял ее сходить с ним в церковь хотя бы раз. В нем жила надежда, что Святой Дух сочтет ее достойной того, чтобы на нее снизойти и спасти ее от нее самой, как это случилось с ним.

В хижине на берегу озера Ричард Боумастер сразу же уснул, боль в желудке отступила, но его сразила усталость от этого долгого воскресенья, уже не говоря о том, что его измотали мысли о только что открывшейся ему любви пополам с неуверенностью, которая его угнетала. Между тем Лусия и Эвелин разрезали полотенце на куски и вышли на улицу, чтобы стереть отпечатки пальцев с «лексуса». В интернете на своем телефоне Лусия вычитала, что их достаточно протереть тряпочкой, но все-таки настояла на том, чтобы сделать это со спиртом, для большей безопасности: отпечатки смогут идентифицировать, даже если машину утопить в озере. «Откуда ты знаешь?» — спросил Ричард, засыпая, и она ответила ему, как отвечала всегда: «Не спрашивай». В голубоватом свете снежного дня они протерли почти весь автомобиль, снаружи и в салоне, кроме внутренней части багажника. Потом вернулись в хижину, чтобы согреться чашкой кофе и поболтать, пока Ричард отдыхает. Оставалось еще три часа до того, как стемнеет.

Эвелин молчала со вчерашнего вечера, делая все, о чем ее просили, с отрешенным видом сомнамбулы. Лусия предположила, что она, должно быть, погрузилась в прошлое, перебирая трагические события своей короткой жизни. Она оставила попытки отвлечь девушку или как-то оживить, поскольку понимала, что ситуация была для Эвелин куда более серьезной, чем для нее и Ричарда. Девушка была смертельно напугана, опасность, нависшая над ней в лице Фрэнка Лероя, вызывала еще больший страх, чем арест или депортация, но была еще какая-то причина, о которой Лусия догадывалась с того момента, как они выехали из Бруклина.

— Ты рассказала нам, как погибли твои братья в Гватемале, Эвелин. Теперь вот Кэтрин умерла насильственной смертью. Думаю, это вызывает у тебя тяжелые воспоминания.

Девушка кивнула, не поднимая глаз от дымящейся чашки кофе.

— Моего брата тоже убили, — продолжала Лусия. — Его звали Энрике, и я его очень любила. Мы думаем, его задержали, но точно ничего не знаем. Мы не смогли его похоронить, потому что нам не передали его останки.

— Это… это… это точно, что он умер? — спросила Эвелин, заикаясь больше, чем всегда.

— Да, Эвелин. Я годы провела, исследуя судьбы без вести пропавших, таких как Энрике. Я книги об этом написала. Они умерли от пыток или были казнены, а их тела взрывали динамитом или бросали в море. Братские могилы были, но совсем немного.

С огромными трудностями, спотыкаясь на каждом слове, Эвелин удалось рассказать о том, что ее братья, Грегорио и Андрес, были, по крайней мере, похоронены должным образом, хотя на отпевании мало кто присутствовал из-за страха перед бандой. В доме бабушки они зажгли свечи и ароматные травы, пели, плакали, пили ром в память о них, похоронили вместе с ними кое-какие необходимые домашние вещицы, чтобы те были при них в другой жизни, и служили по ним мессу в течение девяти дней, как положено, потому что именно девять месяцев растет дитя в утробе матери, прежде чем родиться, и столько же дней нужно для того, чтобы возродиться к небесной жизни. Братья упокоились в освященной земле, бабушка каждое воскресенье приносит цветы на их могилы и оставляет угощение на День Всех Святых.

— У Кэтрин, как и у моего брата Энрике, такого никогда не будет, — прошептала Лусия, взволнованная рассказом.

— Неприкаянные души являются, чтобы пугать живых, — твердо сказала Эвелин, будучи в этом совершенно убежденной.

— Знаю. Они приходят к нам в снах. Тебе ведь являлась Кэтрин, правда?

— Да… Сегодня ночью.

— Я очень сожалею, что мы не можем попрощаться с Кэтрин согласно обычаям твоей деревни, но я обязательно закажу поминальную службу в течение девяти дней. Обещаю тебе, я это сделаю.

— Ваша ма… ма… мама молится за ва… ва… вашего брата?

— Она молилась за него до последнего дня свой жизни, Эвелин.

После смерти маленького Пабло дни, недели и месяцы были похожи на дурной сон, из которого ни Анита, ни Ричард никак не могли выйти. Биби исполнилось четыре года, и семья Фаринья отметила это событие чересчур пышным празднеством в доме дедушки и бабушки, чтобы как-то компенсировать печальную обстановку, царившую в доме родителей. Девочка переходила с рук бабушки на руки многочисленных тетушек и была, как всегда, слишком умная, спокойная и серьезная для своего возраста.

Но по ночам она мочилась в постель. Она просыпалась мокрая, потихоньку снимала пижаму и голенькая, на цыпочках проскальзывала в комнату родителей. Она спала между ними, и порой ее подушка была влажной от слез ее матери.

Зыбкое душевное равновесие, которое Анита кое-как поддерживала за годы выкидышей, окончательно рухнуло со смертью малыша. Ни Ричард, ни настойчивое внимание членов семьи Фаринья не могли ей помочь, но совместными усилиями им удалось отвести ее на консультацию к психиатру, который прописал ей коктейль из лекарств. Терапевтические сеансы проходили почти в полном молчании, она ничего не говорила, и все усилия психиатра разбивались о глубокую душевную боль пациентки.

В качестве последнего средства сестры Аниты решили отправиться с ней на консультацию к Марии Батисте, уважаемой жрице, матери всех святых кандомбле[45]. Все женщины семьи в самые важные моменты жизни совершали путешествие в Баию, — там была территория Марии Батисты. Это была немолодая, полная женщина, с неизменной улыбкой на лице цвета патоки, одетая в белое, от сандалий до тюрбана, и увешанная ритуальными бусами. Жизненный опыт научил ее мудрости. Голос у нее был низкий, она смотрела прямо в глаза собеседнику и гладила по руке того, кто пришел к ней, потеряв жизненные ориентиры и желая обрести верную дорогу.

Она изучила судьбу Аниты, опираясь на собственную интуицию, с помощью бузиос — небольших гладких ракушек каури. Она не сказала о том, что увидела, ее роль заключалась в том, чтобы вселять надежду, предлагать решения и давать советы. Она объяснила Аните, что страдание ничему не служит, оно бесполезно, разве что может использоваться для очищения души. Анита должна молиться и просить помощи у Йемайи, великого духа жизни, чтобы выйти из тюрьмы воспоминаний. «Твой сын на небесах, а ты в аду. Возвращайся в мир», — сказала она ей. Сестрам сказала, чтобы дали Аните время; настанет день, слезы ее истощатся и дух выздоровеет. Жизнь настойчива и упорна. «Слезы льются во благо, они омывают человека изнутри», — добавила она.

Анита вернулась из Баии такая же безутешная, какой была перед отъездом. Она ушла в себя, безразличная к вниманию семьи и мужа, и отдалилась от всех, кроме Биби. Она забрала дочку из детского садика, чтобы та все время была у нее на глазах, под защитой ее любви, подавляющей и полной страхов. Одна Биби, задыхаясь в объятиях матери, перенесшей трагедию, несла всю тяжесть ответственности за то, чтобы она не скатилась в непоправимое безумие. Только она могла осушить ее слезы и облегчить страдание лаской. Она научилась не вспоминать маленького братика, словно и вправду забыла о его короткой жизни, и притворяться веселой, чтобы отвлечь мать. Девочка и ее отец жили рядом с призраком. Большую часть времени Анита либо спала, либо неподвижно сидела в гостиной под присмотром кого-то из женщин семьи, поскольку психиатр предупредил о возможности суицида. Часы и дни проходили для Аниты одинаково, следуя друг за другом ужасающе медленно, и времени у нее было в избытке, чтобы оплакивать малыша Пабло и всех своих неродившихся детей. Наверное, ее слезы когда-нибудь высохли бы, как говорила Мария Батиста, но времени для этого не хватило.

Эвелин Ортега начала работать у Лероев в 2012 году. Дом со статуями, как она всегда называла жилище этой семьи, когда-то принадлежал одному пятидесятилетнему мафиози и его многочисленной родне, включая двух тетушек — старых дев и одну сицилийскую прабабушку, которая отказалась выходить из своей комнаты после того, как в саду установили статуи голых греков. Гангстер умер в соответствии с законами мафии, после чего дом переходил из рук в руки, пока его не приобрел Фрэнк Лерой, которому даже нравилось и темное прошлое этой собственности, и статуи, траченные непогодой и перепачканные голубиным пометом. Кроме того, дом находился на тихой улице, в квартале, который к тому времени успел стать респектабельным. Шерил, его жена, предпочла бы современное жилье этому претенциозному особняку, но важные решения, как, впрочем, и не важные, принимал муж, и это не обсуждалось. У дома со статуями было несколько преимуществ: установленный гангстером для удобства своей семьи пандус для инвалидного кресла, лифт внутри дома и гараж на две машины.

Шерил Лерой достаточно было провести пять минут с Эвелин, чтобы взять ее на работу. Няня требовалась срочно, некогда было вдаваться в детали. Прежняя ушла пять дней назад и не вернулась. Наверняка ее депортировали; это всегда происходит с прислугой без документов, говорила Шерил. Муж занимался наймом прислуги, оплатой и увольнением. Через свой офис он мог задействовать связи и найти латиноамериканских или азиатских иммигрантов, готовых работать за гроши, но обычно не смешивал работу с семьей. Все его контакты никак не могли помочь найти няню, которой можно доверять, у них уже был печальный опыт. Поскольку это был один из тех немногих вопросов, по которому между мужем и женой царило согласие, Шерил стала искать через церковь евангелистов-пятидесятников, где всегда был список добропорядочных женщин, ищущих работу. У девушки из Гватемалы тоже, должно быть, нет документов, но Шерил предпочла забыть об этом на время; она займется этим позже. Ей понравились ее честные глаза и почтительные манеры, она угадала, что ей досталось сокровище, девушка очень отличалась от других нянь, которые прошли через ее дом. У нее вызывал сомнение только возраст девочки и ее малый рост, казалось, она только-только вышла из отрочества. Шерил где-то читала, что самые низкорослые люди на Земле — это индеанки из Гватемалы, и теперь доказательство было у нее перед глазами. Она спросила себя, сможет ли косноязычная девочка величиной с перепелку справиться с ее сыном Фрэнки, который весит, наверное, больше, чем она, и у которого в любой момент могут случиться судороги.

Со своей стороны, Эвелин подумала, что сеньора Лерой — голливудская актриса: это была высокая и красивая блондинка. Она смотрела на хозяйку, задрав голову, словно на деревья; у сеньоры были мускулистые руки и икры, глаза голубые, словно небо в деревне Эвелин, а волосы желтые, собранные в хвост, который шевелился сам по себе. У нее был легкий загар апельсинового оттенка, Эвелин никогда не видела такого, и прерывающийся голос, как у ее дорогой бабушки Консепсьон, хотя сеньора была совсем не старая и вряд ли задыхалась из-за возраста. Она казалась нервной, словно беговая лошадь, готовая пуститься вскачь.

Новая хозяйка представила ее остальному персоналу — кухарке и ее дочери, которой было поручено убираться в доме, — те работали с девяти до пяти, по понедельникам, средам и пятницам. Сеньора упомянула, что есть еще Иван Данеску, который не входит в число прислуги, но иногда выполняет необходимую работу, Эвелин еще увидит его, и объяснила, что ее муж, сеньор Лерой, сводит общение с прислугой к самому необходимому минимуму. Шерил проводила девушку на лифте до третьего этажа, и это окончательно убедило Эвелин, что она попала в дом миллионеров. Лифт был сделан в виде клетки для птиц, из кованого железа с цветочным орнаментом и настолько большой, чтобы там могло поместиться инвалидное кресло. Комната Фрэнки была та самая, которую полвека назад занимала сицилийская прабабушка: просторная, со скошенным потолком и слуховым окошком, кроме большого окна, затененного густой кроной клена, растущего в саду. Фрэнки было восемь-девять лет, он был такой же блондин, как и его мать, только чахоточно-бледный; мальчик был привязан к инвалидному креслу, поставленному перед телевизором. Его мать объяснила Эвелин, что ремни нужны для того, чтобы он не упал или не причинил себе вреда, если начнутся судороги. Ребенок нуждается в постоянном присмотре, потому что может начать задыхаться, и тогда его нужно встряхнуть и хлопать по спине, чтобы выровнять дыхание, ему нужно менять памперсы и кормить с ложки, но, вообще-то, проблем с ним нет, это чистый ангел, она непременно сразу же его полюбит. У него нашли диабет, но сахар всегда под контролем, она сама следит за показателями и вводит инсулин. Все это и что-то еще сеньора умудрилась объяснить очень быстро, затем попрощалась и исчезла в направлении спортивного зала — так она сказала.

Эвелин, растерянная и усталая, села на стул, взяла ребенка за руку, стала гладить его скрюченные пальцы и сказала ему на своем англоиспанском языке, не заикаясь, что они станут добрыми друзьями. В ответ Фрэнки издал несколько хрюкающих звуков, сопровождая их судорожными движениями, которые Эвелин расценила как приветствие. Так начались отношения любви и войны, которые для обоих стали главными в жизни.

После смерти матери в 2008 году Лусия Марас стала чувствовать странную незащищенность, совершенно необъяснимую, если учесть, что она не зависела от нее с тех пор, как отправилась в изгнание в возрасте девятнадцати лет. Если говорить об их отношениях, она всегда эмоционально оберегала мать, а в последние годы еще и добывала средства, поскольку из-за инфляции пенсия Лены уменьшилась. И вот, когда матери не стало, ощущение уязвимости сделалось таким же сильным, как печаль от потери. Отец исчез из их жизни очень рано, и потому мать и брат Энрике были ее почти полноценной семьей; лишившись обоих, Лусия поняла, что у нее на всем свете есть только Даниэла. Карлос жил в том же доме, но в вопросе чувств его как бы и не было. Лусия впервые ощутила груз прожитых лет. Не так давно она перешла за пятый десяток, но до того момента чувствовала себя на тридцать. Старость и смерть были для нее абстрактными материями, чем-то таким, что случается только с другими людьми.

Вместе с Даниэлой они развеяли прах Лены над морем, как та просила, не указывая причины, однако Лусия догадалась: она хочет закончить свои дни в тех же водах Тихого океана, что и ее сын. Тело Энрике, как и многих других, наверное, бросили в море, привязанным к рельсу, хотя его дух, который являлся Лене в последние дни жизни, этого не подтвердил. Женщины договорились с рыбаком, чтобы тот отвез их подальше от прибрежных скал, туда, где океан был черный, как нефть, и где не было чаек. Стоя в лодке, промокнув от брызг и слез, они попрощались со страдалицей-матерью и с Энрике, которому раньше не решались сказать «прощай», потому что Лена вслух отказывалась принять его смерть, хотя, возможно, в последние годы и делала это в самом потаенном уголке своего сердца. Свою первую книгу Лусия опубликовала в 1994 году, изложив во всех подробностях убийства, никем не опровергнутые, и Лена ее прочла; она сопровождала дочь, когда Лусия выступила в суде по делу об участии военных вертолетов. Лена должна была иметь достаточно ясное представление о судьбе сына, однако признать это значило отказаться от миссии, которой она была одержима на протяжении более чем тридцати лет. Энрике всегда пребывал в густом тумане неизвестности, ни живой, ни мертвый, однако он каким-то чудесным образом появился в самом конце ее пути, чтобы побыть рядом и проводить в другую жизнь.

Даниэла держала керамическую урну, а Лусия бросала горсти пепла, молясь за мать, за брата и за того незнакомого юношу, который упокоился в кладбищенской нише семьи Марас. За все эти годы никто не узнал его по фотографии из архивов викариата, и Лена стала воспринимать его как еще одного члена семьи. Ветер подхватывал пепел, и он улетал, словно звездная пыль, а потом медленно оседал на поверхности моря. Тогда Лусия поняла: теперь она на месте матери; она старшая в их маленькой семье, она — глава семьи. В ту минуту зрелость обрушилась на нее как удар, однако еще не отяготила так сильно, как это случилось двумя годами позднее, когда пришлось подсчитать потери и встретиться со смертью лицом к лицу.

В пять часов вечера, когда Лусия и Ричард, усталые, грязные и мокрые от снега, столкнув машину в озеро, добрались до хижины, где их ждала Эвелин, все уже было окутано ранней зимней темнотой с проблесками лунного света. Возвращение заняло больше времени, чем планировалось, поскольку «субару» буксовала, а в конце пути въехала в сугроб. Им снова пришлось откапывать лопатой колеса, потом они подложили сосновые ветви и с трудом выехали на твердую землю. Ричард сдал назад, и со второй попытки машина с прерывистым тарахтением сдвинулась с места, шины сцепились с ветками, и автомобиль наконец выехал на дорогу.

На тот момент ночь уже наступила, следов на тропе было не видно, и они пробирались наугад. Пару раз заворачивали не туда, но, к счастью для них, Эвелин не послушалась наставлений и засветила у входа керосиновую лампу, неверный свет которой указал им дорогу на последнем отрезке пути.

Пока они ехали в «субару», без отопления и с двумя полуоткрытыми окошками, одетые, как исследователи Арктики, Ричард рассказал женщинам, что несколько месяцев назад он пригласил на факультет прочитать лекцию двоих экспертов по трафику нелегальной рабочей силы. Именно этим, судя по наблюдениям Эвелин, занимались Фрэнк Лерой и Иван Данеску. Ничего нового, сказал Ричард, спрос и предложение существуют с тех пор, как было официально отменено рабство, но этот вид торговли никогда не был таким рентабельным, как сейчас; это золотая жила, сравнимая разве что с торговлей наркотиками и оружием. Чем жестче законы и чем строже пограничный контроль, тем более эффективна и безжалостна организация человеческого трафика и тем больше зарабатывают на этом агенты, как называют перевозчиков. Ричард полагал, что Фрэнк Лерой сводил перевозчиков с клиентами из Северной Америки. Типы вроде него не пачкали себе рук, они не знали в лицо мигрантов и не интересовались историями тех, кого обрекали на рабский труд в полях, в мастерских, на заводах и в публичных домах. Для него это были лишь порядковые номера, безымянный груз, который надо переправить, даже не такой ценный, как скот.

Лерой поддерживал видимость солидного бизнесмена. Его офис располагался на Манхэттене, прямо на Лексингтон-авеню, как рассказала Эвелин, и оттуда он вел дела с клиентами, готовыми использовать рабский труд, водил дружбу с прикормленными политиками и представителями власти, отмывал деньги и решал возникавшие время от времени проблемы с законом. Так же как он добыл для Эвелин удостоверение индейской девушки, он мог достать любые фальшивые документы за сходную цену, однако жертвам человеческого трафика они были не нужны, эти люди находились ниже радара, их было не видно и не слышно в теневом мире беззакония. Комиссионные он брал, должно быть, немалые, но те, кто занимался извозом, — вся цепочка — платили без разговоров, чтобы чувствовать себя в безопасности.

— Так ты думаешь, Фрэнк Лерой действительно намеревается убить жену и сына, как тебе говорила Шерил? Или это только угрозы? — спросил Ричард у Эвелин.

— Сеньора очень его боится. Думает, он может вколоть слишком большую дозу инсулина Фрэнки или задушить его.

— Но это же монстр какой-то, если жена может о нем такое подумать! — вскричала Лусия.

— И еще она думала, что сеньорита Кэтрин готова ему помочь.

— Ты считаешь, такое возможно, Эвелин?

— Нет.

— Какой мотив мог быть у Фрэнка Лероя, чтобы убить Кэтрин? — спросил Ричард.

— Например, Кэтрин узнала что-то про его дела и могла его шантажировать… — предположила Лусия.

— Сеньорита была беременна на третьем месяце, — перебила их Эвелин.

— Ничего себе новость! Почему ты раньше нам не сказала?

— Я стараюсь не распускать сплетни.

— Она была беременна от Лероя?

— Да. Мне сказала это сама сеньорита Кэтрин. Сеньора Лерой не в курсе.

— Может быть, Фрэнк Лерой убил ее, потому что она давила на него, хотя для мотива это слабовато. Может быть, это вышло случайно… — высказалась Лусия.

— Это могло произойти в четверг вечером или в пятницу утром, перед тем как он уехал во Флориду, — сказал Ричард. — Стало быть, Кэтрин умерла четыре дня назад. Если бы температура не была ниже нуля…

Ричард Боумастер и Лусия Марас специально хранили все, что было опубликовано о деле Кэтрин Браун, с того момента, когда в марте было обнаружено тело, и до той поры, наставшей два месяца спустя, когда они решили, что приключение, изменившее их жизнь, можно считать завершенным. Когда в Рейнбеке обнаружили тело, начались измышления по поводу человеческих жертвоприношений, совершенных приверженцами некоего культа среди иммигрантов в штате Нью-Йорк. В воздухе уже витала ксенофобия по отношению к латиноамериканцам, развязанная в ходе одиозной предвыборной кампании Дональда Трампа. Хотя мало кто воспринимал его всерьез как кандидата, его хвастливое намерение воздвигнуть стену вроде китайской, чтобы закрыть границу с Мексикой, и депортировать одиннадцать миллионов нелегальных иммигрантов пустило корни в сознании людей. Оказалось, легко было придать преступлению зловещий смысл. Некоторые детали прямо указывали на культовые ритуалы: жертва была погребена в позе эмбриона, словно мумия доколумбовых времен, завернута в окровавленный мексиканский ковер, на шее висел небольшой камень с изображением дьявола, а рядом лежала бутылка, на этикетке которой был намалеван череп. Выстрел в упор наводил на мысль о казни. И она была помещена в святилище Института Омега, словно в насмешку над высокой духовностью, как провозгласили некоторые газеты, склонные раздувать скандалы.

Многие христианские церкви, где службы проходили на испанском языке, выступали с громкими опровержениями, отрицая существование сатанинских культов в своих общинах. Однако вскоре принесенная в жертву дева, как назвал ее один таблоид, была идентифицирована как Кэтрин Браун, физиотерапевт из Бруклина, двадцати восьми лет, незамужняя и беременная. Никакая не дева. Также выяснилось, что каменная фигурка — это не Сатана, а женское божество из мифологии майя, а череп на этикетке — обычный рисунок на бутылках самого популярного сорта текилы. Так что интерес публики и печати к этому случаю резко упал, потом исчез совсем, и Ричарду с Лусией стало трудно следить за ходом дела.

Заметка в газете «Нью-Йорк таймс» за последнюю неделю мая, которую Ричард сверил с другими источниками, имела лишь косвенное отношение к Кэтрин Браун. Речь шла о сети торговцев людьми, охватывающей Мексику, некоторые страны Центральной Америки и Гаити. Имя Фрэнка Лероя упоминалось в репортаже среди прочих соучастников, и сообщение о его смерти занимало какие-то две строки. ФБР занялось делом Кэтрин Браун, хотя оно относилось к департаменту полиции, поскольку у девушки были отношения с Фрэнком Лероем, который и был задержан как главный подозреваемый, но отпущен под залог. ФБР не один год потратило, чтобы связать концы с концами в обширном расследовании нелегальной торговли людьми, и Фрэнк Лерой был куда более интересен следователям в связи с этой статьей, чем с судьбой его несчастной любовницы. Они знали о его участии, но доказательств для ареста было недостаточно; этот человек надежно защитил себя от подобного развития событий. Только в связи с убийством Кэтрин Браун стало возможно обыскать его дом и офис и собрать достаточно материала, чтобы припереть его к стенке.

Лерой сбежал в Мексику, где у него были связи и где издавна, уже много лет, спокойно жил его отец, скрываясь от правосудия. Он мог бы повторить счастливую судьбу отца, если бы не спецагент ФБР, внедренный в сеть трафика. Этим человеком был Иван Данеску. Более всего благодаря ему удалось распутать криминальный клубок в Соединенных Штатах и раскрыть преступные контакты в Мексике. Его имя никогда бы не попало в прессу, если бы он был жив, но он погиб при штурме гасиенды Герреро, одного из центров временного содержания жертв, где собрались на сходку многие криминальные авторитеты. Иван Данеску сопровождал мексиканских военных и погиб в героической операции, в ходе которой, как говорилось в печати, были освобождены более сотни узников, ожидавших своей очереди, — их должны были куда-то переправить и продать.

Между строк Ричард прочитал и другую версию, поскольку изучал формы взаимодействия криминальных картелей с властями. Если арестовывали какого-нибудь главаря, то обычно он удирал из тюрьмы с необыкновенной легкостью. Закон вечно служил посмешищем, потому что все, от полицейских до судей, прогибались перед угрозами или подкупом, а того, кто пытался противостоять, убивали. Очень редко удавалось добиться экстрадиции виновных, которые безнаказанно орудовали в Соединенных Штатах.

— Уверяю тебя, военные шли в гасиенду, чтобы убивать, с позволения ФБР. Так иногда поступают с наркодельцами, и я не вижу причин, почему на этот раз должно быть по-другому. По-видимому, план неожиданного нападения провалился, и началась перестрелка. Этим объясняется смерть Ивана Данеску с одной стороны и Фрэнка Лероя с другой, — сказал Ричард Лусии.

Идея этого романа родилась на Рождество 2015 года в доме из темного кирпича в Бруклине, где мы собрались небольшой группой, чтобы выпить первый утренний кофе: мой сын Николас, моя невестка Лори, ее сестра Кристин Барра, Ворд Шумахер и Вивиан Флетчер. Кто-то из них спросил меня, что я собираюсь начать писать 8 января, до которого уже рукой подать; дело в том, что именно в этот день я начинала писать все мои книги на протяжении тридцати пяти лет. Так как у меня не было никаких планов, они начали подкидывать мне идеи, и так постепенно образовался костяк книги.

В моих исследованиях мне помогали Сара Кесслер, как всегда, Чандра Рамирес, Сюзанна Сиполья, Хуан Альенде и Беатрис Манс.

Роже Кукрас — тот человек, который вдохновил меня на описание романтических отношений зрелой пары — Лусии и Ричарда.

Моими первыми читателями и критиками были: мой сын Николас, мои издатели Джоанна Кастильо и Нурия Тей, мои литературные агенты Льюис Мигель Паломарес и Глория Гутьерес, страстный поклонник авторов агентства Бальсейс Хорхе Мансанилья, мой брат Хуан и мои потрясающие подруги Элизабет Суберказо и Делия Вергара. А также, конечно же, Панчита Льона, моя мать, которая в свои девяносто шесть лет не выпускает из рук красный карандаш, которым правит все мои книги.

Им всем и еще многим другим людям, которые помогали мне своим отношением ко мне и в жизни, и в писательском труде на протяжении последних двух нелегких для меня лет, я обязана этими страницами.

Один, два, три и четыре (порт.).

Хокку — традиционный жанр японской поэзии, стихотворение из трех строчек и семнадцати слогов, без рифмы.

Монха Бланка дель Валье — Белая Монахиня долины (исп.).

Имеются в виду Соединенные Штаты Америки.

В США и в Центральной Америке койотами называют лиц, оказывающих содействие мигрантам из Латинской Америки в нелегальном пересечении границы. В мифологии майя и ацтеков койот — проводник между мирами, в таком качестве он выступает и в романе М.-А. Астуриаса «Маисовые люди».

Так латиноамериканцы называют жителей США.

Стремление обратить в свою веру.

Гурджиев Георгий Иванович (1872–1949) — греко-армянский философ-мистик.

Теология освобождения — направление в христианстве, в Латинской Америке получившее развитие в 1960-е годы. Прочтение Библии в новой перспективе привело к тому, что многие адепты учения приняли активное участие в политической жизни, считая, что Иисус Христос — не только Утешитель, но также и Освободитель угнетенных.

ЛСД — химическое вещество, обладающее наркотическим действием.

Движение «Убежище» — общественная организация в США, помогавшая эмигрантам при поддержке церкви.

Кокни — лондонский диалект, для которого характерно особое произношение, неправильность речи и рифмованный сленг.

Фаду — особый жанр португальской традиционной музыки, песни о горькой судьбе.

Трупное окоченение — медицинский термин (лат.).

Эстремадура — область на западе Испании.

Белиз — государство в Центральной Америке, граничит с Мексикой и Гватемалой.

Сарапе — шерстяная накидка.

Семинолы — индейское племя.

То же самое, что койот, человек, занимающийся переправкой людей из Центральной Америки в Соединенные Штаты.

Имеется в виду описание ада в «Божественной комедии» Данте.

Во время диктатуры Пиночета в Чили с 1973 по 1989 год вилла богатой итальянской семьи была превращена солдатами в тюрьму со специальными камерами пыток, через которую прошли тысячи заключенных. В 1997 году на месте сгоревшего во время эвакуации здания был открыт мемориал «Парк мира», в память о жертвах времен диктатуры.

Правозащитная организация в Чили во время военного режима Аугусто Пиночета.

Понятие, введенное в психоанализ З. Фрейдом. Означает сексуальное влечение к родителю противоположного пола.

Персонаж греческой трагедии, свидетельница убийства отца матерью и ее любовником.

Кинезиология — вид альтернативной медицины, основанный в 1964 году в США Джорджем Гудхартом.

Пешня — лом для создания прорубей.

Центры для перемещенных лиц в Мексике.

Одна из крупнейших криминальных группировок в Мексике.

Имеется в виду одна из школ буддизма, распространенного в странах Юго-Восточной Азии.

Американская фолк- и поп-певица, популярная в 60-х годах прошлого века.

Канадская певица, одна из самых знаменитых исполнительниц рок-эры.

Президент Бразилии с 1961 по 1964 год.

Учение, согласно которому удовольствие является целью и смыслом жизни.

Бразильская водка.

Вера в существование духов и душ как сверхъестественных образов.

Один из духов в некоторых афробразильских культах.

Китайская лапша в коричневом соевом соусе.

Коктейль из крепкого алкогольного напитка, разновидности виноградной водки, и сока цитрусовых.

Аррендахо — американская птица из разряда воронов, с блестящим черным оперением, отливающим синим или зеленым, подражающая пению других птиц.

«Лиана духов», галлюциногенный отвар, изготовляемый шаманами индейских племен бассейна Амазонки.

Концепция в законе США о предоставлении убежища, согласно которой лицо, демонстрирующее, что он или она испытывает серьезный страх из-за возвращения в свою страну, не может быть депортировано из Соединенных Штатов до тех пор, пока не будет рассмотрено ходатайство о предоставлении убежища.

Семейное поместье.

Ежеквартальный научный журнал, издаваемый с 1906 года Американской ассоциацией политических наук.

Некоммерческий образовательный и исследовательский центр в пригороде Нью-Йорка.

Один из афрохристианских религиозных культов.

Винисиус ди Морайс — бразильский поэт и автор-исполнитель, драматург, дипломат.

Дом из коричневого кирпича постройки конца XIX начала XX века, каких много в Бруклине.

Небольшой город в Мексике.

Воспаление околосуставной сумки.

Тайцзы — китайское боевое искусство, один из видов ушу.