Вода падает. Падает. Сотнями, тысячами капель сыплется сверху. Беспросветное серое небо, расстилающееся от края до края, кажется, скопило в себе необъятные запасы воды. И, если бы не знал, что толщина атмосферы сколько-то там десятков км, а дальше сравнительно пустой космос, – так бы и думал, что этой серости нет конца. Потому что когда на тебя льётся дождь, а ты сидишь в луже, чёрт знает сколько времени, то … Паршиво на душе как-то. Да и физически сыро, мокро и противно. А встать нельзя.

Кажется, что прошло уже больше часа, но, если прикинуть, то, наверное, меньше. Ориентироваться не на что – дождь. Больше ничего не происходит. Одежда сырая насквозь давно. Можно только считать людей, изредка пробегающих мимо. Вот, бежит девушка в лёгком разноцветном платье, прикрывается маленьким зонтиком, пытаясь как можно сильнее сжаться под ним. Торопится, а то бы стояла где-нибудь под навесом. Остальные попрятались, потому что дождь сильный. Крепкие капли барабанят по машинам, по тентам. Поднимают небольшие облачка брызг, попадая в лужи, которые становятся всё больше. Вот и сидишь уже в небольшом озере, и остаётся только тоскливо глядеть на эти брызги, рассыпающиеся там и тут, и думать: хоть бы не заметила! Нет, она приближается. Пока смотрит под ноги. Но скоро – ещё один недоумевающий взгляд, хочется куда-то исчезнуть с глаз долой, раствориться. А встать нельзя.

Симпатичная. От этого ещё обидней. Когда та тётка с сумками первая шарахнулась в сторону, было как-то терпимей. Потом кто-то ещё, один, другая – ох, лучше не замечать выражения лиц, а эти восклицания! Но дождь разыгрался не на шутку, и вскоре прохожих почти не стало. За непроглядной дымкой теряются даже дальние дома. Только нет-нет, а из серой пелены бесконечного водопада вдруг вынырнет какой-нибудь неясный силуэт, и заспешит неуклюже через запруды, потоки, которые разлились повсюду. Царство воды. И ты сидишь, на своём мокром троне, и пытаешься слиться с мрачной чернотой асфальта. Лишь бы не посмотрела! Готов на всё, разве что не на то, чтобы провалиться сквозь землю.

Это уже было. Дождь, стены воды, переулок знакомый, бежишь, почти не поднимая глаз, лавируя по узким перешейкам между лужами и поднимая тучи брызг, когда с разбегу промахиваешься. И очередной неудачный прыжок, и всё… Дождя нет. Нет бесчисленных капель, готовых заполнить всё кругом. Нет асфальта. Нет газонов, бордюра, машин, нет дороги, нет домов, людей нет… Никого. А шум есть, шум падающей воды. Где-то в голове.

Это как будто сзади чем-то внезапно бахнули в темя. Будто оглох, и ничего не соображаешь. Сжался, напрягся. Но никакой боли нет – просто всё внезапно пропало: все звуки, всё что было видно. Голова цела, но все чувства словно выдернули из неё с корнями.

Вначале возвращается осязание. Я на корточках, опершись ещё на руки, буквально вцепившись пальцами в шершавое ровное основание. Ощущение равновесия очень медленно вплывает в голову и оттого, наоборот, как будто качает. Пальцы напряжены, чтобы не упасть. И по ним, струясь, скользит поток воды. Вода едва прохладная, как тот самый летний дождь. Но это не он.

Сквозь глухоту и внутренний шум начинают проступать звуки. Вода капает. Вокруг и рядом, но это уже не равномерный, уходящий в бескрайнюю широту, ровный фон. Местами, где-то близко, потом подальше, и где-то далеко она стекает небольшими струйками, распадающимися на капли, и разбивается о влажное шероховатое основание, а кое-где расплёскивает тонкую плёнку, скользящую поверх.

Туман перед глазами рассеивается так медленно, что пытаешься что-то разглядеть перед собой и никак не можешь. Размазанная серость не отпускает долго-долго. В колеблющемся густом омуте проступают две светлые полосы, выходящие с боков и идущие вперёд прямо перед глазами, они становятся менее расплывчатыми, и постепенно их дальние концы начинают разделяться. И наконец получается различать отдельные пальцы на своих руках.

Осторожно почти украдкой оглядываюсь. Вокруг стены, трубы, нагромождения чего-то. Коридор. Тусклый свет ниоткуда, и под ногами вода. Неглубоко, как в луже, но почти везде.

Отталкиваясь занемевшими пальцами, медленно распрямляю затёкшие ноги. Встаю. Почти забытое ощущение – стоять. Высота коридора – или туннеля? – немного больше роста, и это давит глухо. Над головой потолок, закруглённый в стороны. По сторонам свода трубы, уходящие вдаль. Нет никаких проёмов, через которые сюда бы можно было провалиться. Я несколько минут, глядя то вперёд, то назад – и не понимая, где на самом деле вперёд – стою на одном месте. Может, был сильный поток воды, который протащил меня по тоннелю? Откуда? Когда это было? Вспомнил про телефон, достал – безжизненная чёрная штука. Засунул обратно.

Мне плевать уже, как я здесь оказался, но выбраться отсюда, вероятно, проще там, где я сюда попал. Вероятно. И я совершенно не помню, как я попал сюда. Помню только, что был дождь.

Наконец, прекратив бестолковые повороты туда-сюда, я кричу:

– Эй, люди! Кто-нибудь есть здесь?

Только мелодичный лёгкий звук струящейся воды, мерное падение капель.

– Подскажите, как отсюда выбраться!

Это звучит глупо, я понимаю. Как будто какая-то осторожная вежливость. Чувствую, как начинаю нелепо краснеть. По сырым волосам сбегают на разгорячённые щёки капли прохладной воды. Вытираю сырым рукавом лоб. Ещё бы добавил «пожалуйста», кретин… И я снова стою и молча озираюсь. Набираюсь смелости, я злюсь на всю эту непонятную хрень, на сырость и неудобство, на себя. И кричу громче:

– Эй, я хочу выбраться отсюда! Алёооо! Кто-нибудь?!

И слышу первый необычный звук.

Это плеск воды. Резкий сильный всплеск. Как будто что-то тяжёлое упало в глубокую яму, полную до краёв.

Замираю в надежде расслышать зовущие голоса. Кто-то должен сейчас крикнуть: эй, ты где? – иди к нам, мы вытащим тебя… Но сквозь переливчатую капель я только различаю, как где-то вдали волны шлёпаются о стены. Недолго. Тут, блин, ещё и ненадёжное всё. Я с подозрением и даже с какой-то неприязнью осматриваю трубы на стенах. Они выглядят очень старыми, заросшими какой-то дрянью коричнево-зелёной. И стены все как будто обглоданы или обшарпаны. Непонятно из чего они, протягиваю руку и провожу по стене пальцами. На ней нет трещин. Разваливаться вроде не собирается. Только покрыта каким-то затвердевшим налётом шершавым. Под ногами основание ровное, кое-где рыхлые мелкие хлопья как трухлявые листья, но в отдалении и впереди, и сзади местами что-то в проходе валяется. Тусклый свет не даёт разглядеть толком ничего на расстоянии метров десяти. Да, я так и не решил, где вперёд. Я стою сейчас в ту сторону, где отвалилась какая-то штука. А в какую сторону лицом я очнулся?

И имеет ли это значение? Может, я в беспамятстве тут ползал долгое время. А потом пришёл в себя не разбери где. Коридор в обе стороны – и назад, и вперёд – одинаковый насколько различают глаза. Ни расширений, ни ответвлений. Куда тут идти? Хорошо, что стороны только две, и то голову сломаешь, выбирая. А если бы их несколько было, – я бы с ума сошёл. Надо снова звать на помощь, а то пойду куда попало, и вообще не найдусь. Я напрягаю лёгкие:

– Эээй! Помогитеее! Кто-ни…

будь – вполголоса добавляю я. Потому что с той стороны, которая вперёд, донёсся звук, похожий на то, как что-то большое выныривает из глубокой воды.

Я замираю. Я слышу топот. Или не слышу. Или не знаю, слышу или нет, потому что я опрометью бегу назад. Бегу что есть сил, поскальзываясь и оступаясь. Ноги как деревянные, еле слушаются. Я пытаюсь мчаться, но только ковыляю, часто и тупо переставляя их, потому что всё тело ужасно затекло. Я издаю много шума. Отчаянно много, может надо снова замереть и прислушаться? Внезапно выбегаю в широкий зал. Надо мной высокий купольный свод с рассеянным снова непонятно откуда берущимся слабым светом. Дыхание сбивается, я опираюсь о край выхода из тоннеля. Опять я слышу только звуки падающей воды.

Здесь они сильнее. Вода просачивается по стенам круглого зала и льётся из-под купола сильными струями, бьющимися в широкую рябчатую от мелких волн поверхность. Задирая голову кверху, я не вижу никаких люков, по крайней мере, отчётливо. Но даже если они там есть, то мне никак не вскарабкаться на высоту 5-6 метров, нигде нет лестниц. Только по сторонам ещё четыре таких же прохода, круг поделен ровно на пять частей. Вдоль стен кольцом узкая полоса над водой. Почти весь зал занимает затопленное пространство. По краям вода неглубоко, видно дно, но с приближением к середине зала оно уже не различается. Может, я бежал не от звука, а на звук? А, может, мне мерещится непонятно что?

Столбы воды, шумно обрушивающиеся ближе к середине зала, расположены вроде бы ровным кругом, – похоже на продуманное устройство. Или на трещины в еле держащихся конструкциях. Я аккуратно продвигаюсь вдоль стены и осторожно заглядываю в соседний выход из неё. Там виден ровный коридор, как мой, метров на десять-пятнадцать, а дальше всё погружается в непроглядную тьму.

Может, ещё раз крикнуть? Нет, сердце ещё по-прежнему колотится. И кровь так пульсирует, что в ушах звенит. Давление зашкалило, наверное. Сейчас можно пульс прям слышать. Как барабан в глубине. Он замедляется потихоньку и уходит внутрь. И сквозь него я начинаю слышать более звонкие переливы струй и мягкую вкрадчивую капель. И эти четыре прохода по сторонам начинают давить на меня своей чернотой, я пытаюсь найти между ними хоть какие-то различия, сам не знаю зачем. И мне начинает казаться более знакомым и безопасным свой пятый тоннель сзади, который был вперёд, откуда я выбежал, тьфу, провались они пропадом все!

Непроизвольно отступаю, пятясь к проёму, через который попал в это место. Этот зал сбивает меня с толку. Я пячусь, а проходы по сторонам зияют, как развёрнутые пасти и мне начинает казаться, что как только я гляжу в какой-то из них, то он начинает плавно меня засасывать. Я перевожу глаза с одного на другой, но каждый из них тут же принимается затягивать мой взгляд. Я там не вижу ничего, но от того только иступлённее таращусь во тьму. Но я не хочу отвернуться, я слежу за ними. И шаг за шагом я отступаю вдоль закруглённой стены до тех пор, пока не нащупываю край исходного проёма.

И там в его черте, как в заколдованном круге, я ищу защиту от неразберихи и панического страха, который меня охватывает при взгляде на эти уходящие в неизвестность отверстия, как жерла гигантских труб, как проёмы колодцев, в которые я могу упасть, если перегнусь через край. Я плечом прижимаюсь к проёму моего первого тоннеля, и мне чуточку спокойнее. Дыхание становится ровнее. Пытаюсь упорядочить мысли, и невольно вспоминаю, от чего я сюда помчался. И то ли по неуловимой вибрации стены, то ли через ослабевающую пульсацию крови в ушах я неясно различаю твёрдые плотные частые звуки массивных шагов.

Мимо второго проёма я пробегаю стремительно, даже не заглядывая, бросаюсь в следующий. Свет в туннеле ещё слабее, чем в зале, и я словно ныряю в вязкий полумрак под его сводом. Почему сюда, почему не ближайший – мысль колотится в голове и бьёт в стенки черепа как в колокол. Колокол гудит и раскачивается, и тугой звон заполняет все трещины сознания. Неважно! Лишь бы быстрее убираться как можно дальше! Мышцы уже разошлись, и я бегу, действительно бегу, бегу так как не бегал никогда в жизни. Потому что чувствую, будто от этого может зависеть моя жизнь. А может я просто ошалелый дурак, который сам себя загоняет в дальние закоулки. Может, где-то за стенами слышна работа механизмов, может, это тоннели рядом с каким-то заводом. Какие есть заводы в моём районе? Разве они есть? А что есть? Что если нет, тогда что? Что там позади? Я спотыкаюсь о какие-то обломки, падаю, встаю, снова бегу. Преград на пути становится всё больше. Почему этот проход, а не ближайший? Неважно… Беги!.. Но измученному сознанию хочется найти себе какое-то оправдание. Когда выбиваешься из сил и не можешь выжать из себя ничего больше, оно продолжает выбирать, даже когда выбор уже далеко позади. Оно требует знать, даже там, где невозможно знать. Дыхание перехватывает, запинаюсь о что-то лежащее поперёк коридора и падаю с размаху, поднимая брызги и больно разбивая колени. Какие-то трубы, наверное. Или трупы. Вскакиваю и бросаюсь снова вперёд. Обо что я запнулся? Мозг не унимается. Лучше бы он объяснил себе про тоннели. Мой кажется, сужается.

Почему не соседний?! Там было темно – просто я успел туда заглянуть и испугаться, а сюда ещё не успел – вот и всё. Дыхание становится хриплым. С трудом удерживаюсь, чтобы не замедляться. Надо смотреть по сторонам! Иначе я сдуру не замечу поворот или люк сверху. Но стены напрочь перегорожены трубами, они даже на потолке, их здесь десятки разного диаметра, многие искорёжены, торчат куски. Как бы не напороться на бегу.

Тоннель становится всё мрачнее, или это темнеет в глазах. И я лишь мельком различаю небольшой проём справа под потолком. Он едва заметен, потому что почти полностью перегорожен трубами. Останавливаюсь, как вкопанный. И я снова не знаю, что делать. Впереди непонятно что, и это тоже непонятно что. И сзади тоже непонятно что. Но то, что сзади, приближается. Я уже явственно слышу частую поступь чего-то массивного. Или этого много. Нужно куда-то сматываться, но я как идиот не могу решиться. Невыразимо боюсь оказаться в тупике, и мои мысли бросаются туда и сюда, и сам я застрял на одном месте, не в силах ничего решить. Не могу, нет надо. Куда? А что, если выхода нет вообще?

А что, если… может оторвать какую-то трубу посноровистее и, озверев, дать бой своим страхам? Я берусь за трубы, перегораживающие проём, и дёргаю их на себя. Одну за другой. И все они, все эти поганые трубы крепко держатся! Я напрягаю силы, но они не поддаются. Сколько обломков неизвестно чего я уже пробежал. И не думая, возможно, оставил позади свой шанс дать хоть какой-то отпор. Тьма звучит всё отчётливее. Хватаюсь за трубы покрепче и, подтягиваясь, просовываю голову и плечи в промежуток между двумя из них. Пытаюсь уцепиться за что-нибудь в проёме, стараясь не думать, что там может быть что-то похуже, чем сзади.

Ничего не могу нащупать, снова упираюсь в трубы по бокам, пытаюсь протиснуться и чувствую, что задний карман джинсов цепляется за какой-то выступ на верхней трубе. Кажется, что в следующую секунду меня что-то схватит за ноги и вырвет из этого недостигнутого убежища, и я бешено рвусь вперёд, упираюсь, но не могу продвинуться дальше. Ненавижу себя, ненавижу всё. Секунды истекают одна за другой, я обливаюсь потом от напряжения, мои руки слабеют с каждым рывком. И где-то в темноте передо мной капли воды, падая в лужицу, выбивают мгновения обратного отсчёта. Пытаюсь сдвинуться вбок, но похоже зазубренный край крепко впился в ткань. Я молюсь, чтобы карман оторвался, но грёбаные швы не поддаются. Вода льётся по мне, и я чувствую, что руки скользят. Если попытаться одной рукой высвободить карман, то я не удержусь и свалюсь вниз. Успокоится и слезть, и попробовать залезть снова по-другому? Ни за что! Отступить туда, ближе к тому, что гонится за мной?! Я мысленно каждую секунду расстаюсь с жизнью снова и снова. Сколько таких секунд уже прошло? Беспощадные капли отбивают ритм таймера. И я не знаю, сколько остаётся. Но знаю, что становится меньше.

Внезапно мне приходит в голову, что эта гадина, гонящаяся за мной по тоннелю, может быть крокодилом. И он просто не может залезть наверх. Но он уже давно здесь. Остановился подо мной и разинув пасть смотрит на мои судорожные движения. И только ждёт, когда я окончательно выбьюсь из сил, мои пальцы ослабнут, и тело рухнет на пол. Я нервно смеюсь. Меня начинает сотрясать от почти беззвучного, но дикого хохота. Я на несколько секунд зависаю на трубах, потому что просто не могу ничего. Мне плохо, у меня болят ушибы, ноют измученные мышцы, и меня сотрясают порывы смеха. И только, когда я чувствую, что тело начинает сползать вниз, я отчаянно перехватываюсь покрепче. И внезапно понимаю, что не чувствую цепляющего препятствия. Напрягая силу воли больше, чем мускулы, чтобы удержаться от импульса рвануться, медленно пытаюсь передвинуться левее, а затем начинаю втягивать себя наверх. Забрасываю одно колено вперёд, но не могу оттолкнуться им от трубы, а скользкие сырые края проёма не дают зацепиться пальцам. Теперь приходится, вытянув руки вперёд, плашмя упираясь ладонями, постараться подтянуться дальше. Не могу зацепиться. Как червяк я извиваюсь и никак не могу забраться внутрь целиком. Я стараюсь заглушить воображение, которое придаёт тьме самые изворотливые формы, чтобы она смогла ухватить меня и выдернуть назад. К счастью, этот канал настолько узкий, что мне удаётся, расправив руки, упереться в стороны. Голова уходит вглубь и в какой-то момент я чувствую, что капли, отсчитывавшие мне секунды, падают на меня. Звук отсчёта прекратился, а я как сапёр, который разомкнул таймер.

Только это таймер на клетке, в которой скрыта какая-то тварь. А я совершенно не желаю знать, что это за тварь. Руки норовят соскользнуть, и я невероятно тяжело, по сантиметрам, заползаю внутрь этого канала, где похоже с трудом можно сесть. Но мне не до этой роскоши, я лежу абсолютно без сил.

Я пролежал там бесконечно долго. С учётом разодранного в клочья сна, в который я впадал от изнеможения, и из которого меня выбрасывали жуткие видения. Я провалялся среди обрывочных снов, потеряв им счёт, и не представляя, сколько они длятся, так долго, что звук падающей воды стал казаться мне убаюкивающим. А потом я почти перестал его замечать. Мне чудились бесконечные стальные лабиринты. Каменные залы. И наоборот. Я больше никого не звал, и разговаривал с собой только шёпотом. И боялся того, что закричу от страха во сне. А когда просыпался без кошмаров, то иногда подолгу не мог понять, проснулся ли я.

Мой лаз оказался каким-то большим ящиком в стене. Зато я перестал бояться, что изнутри него приползёт что-то, что попытается меня сожрать. Но пришлось выползти из убежища и искать выход. Вначале понемногу совсем недалеко. Потом устаёшь бояться, бредёшь кое-как. Потом слышишь, замираешь… и когда через долгое-долгое время вновь начинаешь глубоко дышать, то крадёшься медленно, очень медленно. Потом опять, ближе – и уже бежишь опрометью. Запинаясь, карабкаясь, застревая в узких проходах, падая в провалы.

Я ведь не видел его, вдруг это просто большая собака на манер водолаза, по какой-то причине потерявшая голос. Почему их зовут водолазами? Понятия не имею, но здесь было бы впору. Возможно, когда я в очередной раз запнусь и распластаюсь по дну, меня сзади нагонит лохматое чудо с обвисшей от сырости шерстью и примется лизать в ухо?

А может быть скрутит щупальцами и начнёт запихивать в растягивающуюся пасть, помогая себе мелкими сочленёнными жвалами. Из моего ящика, где я отлёживаюсь, ничего не разглядеть. И даже высовываться оттуда каждый раз страшно. Я уже обследовал свою ветку тоннелей, там тупик, вернее массивная решётка, с которой я ничего не смог поделать. Я должен вернуться в тот тоннель. Тот, где я очнулся. Собраться с силами, набраться храбрости… Или просто откинуться, лёжа в своём ящике.

Я опять осторожно спускаюсь вниз, я свисаю на трубах, не расслабляя пальцев, чтобы, если что, подтянуться. А ведь с каждым разом мне это даётся всё труднее. Голод постепенно глодает меня изнутри. Я с лёгким всплеском ступаю в поток воды на поверхности. И вслушиваюсь…

Нет, ничего не слышно, кроме постоянного падения множества капель в поток, журчания струй в далёком зале, и моего отчаянного бьющегося сердца. Получается меня движет не столько храбрость, сколько нежелание умереть в заброшенном бесприютном месте, и ещё голод. Да, голод. А этот там во мраке? Даже если это добряк-водолаз, то сколько он уже здесь? Может, сперва он и лизнёт меня в ухо, а потом оторвёт его зубами?

Я по пути ощупываю разные обломки под ногами, и мне удаётся выбрать длинный увесистый кусок трубы. На металл непохоже, недостаточно тяжело, но достаточно, чтобы можно было с размаху нанести сильный удар. Это всё, что мне сейчас нужно. Вернее, всё что я могу.

Впереди зал с куполом. Я так привык к мраку туннеля, что приглушённый свет здесь кажется мне чем-то ярким. Струи, ниспадающие из-под купола, смотрятся как тонкие колеблющиеся колонны. В тумане, образованном мельчайшими брызгами, которыми насыщен воздух вокруг, они выглядят как переплетение прозрачных нитей, скользящих друг по другу. Мягкие отсветы сверху придают им тусклый переливчатый блеск. Я бы мог долго смотреть на них, если бы у меня было это долго.

Тот первый туннель выглядит чуть яснее других, может быть, потому что я легче его представляю. Но вроде бы они все одинаковые. Или нет? Ведь, наоборот, там я ничего не разглядел, а в других может быть выход? Просто воспоминание, что я там очнулся, наводит на мысль, что там же где-то и переход. И там же где-то и эта тварь. Или нет? Ни в чём нельзя быть уверенным. Не хочу идти по краю, где есть кольцо, чуть выступающее над поверхностью воды. Чтобы не было слышно шагов. Я осторожно вступаю в круг воды, надеясь, что плеск затеряется среди множества подобных отзвуков вокруг. Это моя первая ошибка.

Сделав несколько шагов по прямой через круг, я понимаю, что под его волнистой поверхностью скрыто невидимое движение воды. Вдоль дна она стягивается в темнеющее пятно в центре, которое кажется шахтой, уходящей на неизвестную глубину. Дно кажется невероятно скользким, потому что я ощущаю, как меня начинает тянуть внутрь этого колодца. Пошатнувшись, я пытаюсь идти быстрее. Это вторая ошибка. Надо было разворачиваться и выбираться на кольцо. Но я уже перестаю соображать, я делаю их одна за другой, всё глубже и глубже погружаясь в безвыходное. Опускаюсь на четвереньки, не выпуская из рук трубы. Как будто само дно движется с краёв в середину, в глубину, в темноту. Я пытаюсь карабкаться, но уровень уже выше плеч, я как могу вытягиваю шею, цепляясь за дно ногами и руками. Вода поднимается к подбородку, и мелкая рябь на ней как будто спокойный обманчивый покров, прячущий глубокую волчью яму. Лёгкие небольшие волны захлёстывают мой рот, и я в отчаянном рывке выпрямляюсь, пытаясь упереться концом трубы как шестом. И дно уходит из-под ног, опрокидывая меня назад. Вниз.

Вода плотно смыкается надо мной, там невидно даже расходящихся кругов. Сквозь мелкую ровную рябь различимы только светлые пятна переливающихся колонн по сторонам. Они всё бледнее и бледнее. Внезапно с глухим ударом всё содрогается, – мои руки, вцепившиеся в трубу, ощущают резкое натяжение. Я застрял в горловине шахты! Я напрягаюсь, чтобы взобраться на получившуюся перекладину. Есть ещё один шанс, я его вытяну. А темнота тянет меня вглубь. Я собираю все силы, медленно сгибаю руки, уже почти касаюсь подбородком трубы, когда мышцы не выдерживают жестокой борьбы. Руки снова разгибаются, вытягиваются, цепляюсь крепче и пытаюсь снова напрячься. И по очереди пальцы соскальзывают. Тьма обволакивает меня.

Когда вынырнул, или выпал, или что это было, в общем, когда обнаружил себя в луже и понял, что вижу дома и небо, то закричал. Наконец-то можно было кричать. Хорошо, что шёл дождь, и никто не видел, кто кричит. Сильный был дождь. Всё тот же; оказалось никто меня не терял. Только я что-то потерял: то ли рассудок, то ли чувство реальности. Несколько дней не выходил из дома. Не отзывался. Не собирался. Лежал – смотрел в потолок. Потерял то, что заставляет двигаться. Оно осталось там.

Там было что-то, что заставляло напрягать все силы. А тут у меня не было ничего такого. Ничего не могло поднять меня. Меня затопило бессмысленностью всего моего прежнего существования, и я лежал под толщей этого мутного прошлого. Даже когда стала кончаться еда. А когда совсем проголодался – пошёл дождь… Ливень. И не унимался, всё лил, лил, зачаровывая нескончаемыми падающими каплями. Почему-то не взял зонт. С полным пакетом всяких никчёмных продуктов долго ходил кругами, но всё-таки вышел туда. И случайно нашёл свою лужу. Увидел, как туда кто-то провалился.

Очень нескоро подошёл ближе. Дождь всё сыпал и сыпал на голову, на плечи тяжёлые капли. Просто глубокая лужа на асфальте. Она пузырилась под градом водяных снарядов, и чудилось, что в ней растворяется, расплывается какое-то пятно. Тёмное, но дикая уверенность нашёптывает, что оно красное. Стоишь, боишься пошевелиться, как будто кто-то сейчас тебя схватит и начнёт обвинять в чём-то. А может, боишься, что если только двинешься, то потеряешь равновесие и упадёшь. Стоял, пока не кончится дождь. Я научился замирать надолго.

На следующий день пришёл, когда тучи ещё только начали собираться. Посмотреть. Невозможно жить одному с неясным, сумрачным, сжимающим ощущением пустоты внутри. Со стороны глянуть – вроде человек, а на самом деле только оболочка, за которой ничего нет. Как будто вычерпали до дна, и теперь там не осталось ни капли смысла. Все вокруг какое-то стало тусклое, невзрачное. Смотришь в экран, а ничего не видишь; ловишь себя на том, что слушаешь шум падающих капель; где-то в голове. И царапины чешутся. И всё тело ноет, когда в воздухе ощущается запах влаги. Когда вот-вот хлынет дождь. Только тогда обостряются чувства, и действительно хочется смотреть вокруг. Просто смотреть; и почему-то хорошо. Только тревожно. Особенно, когда приходил туда. Но всё-таки приходил. Как призрак наблюдая за своими развалинами.

Когда тот мужик, невзирая на лужи, широко шагал сюда, сразу стало понятно, что всё будет плохо. Он шёл без зонта, с упрямым видом, что-то бормоча себе под нос. Мелькнула мысль, что этот выберется. А значит, будешь не один. Хотя под льющимися потоками различить то место уже было нельзя, оставалось метров двадцать, когда с ужасом дошло, что мужик пьян. Не выберется. Закричал, рванул мужику навстречу, но тот ничего не слушал и шёл вперёд. Спихнуть такого здоровенного с дороги невозможно, маша руками и что-то говоря, остаётся только отступать перед крепкой фигурой, прущей вперёд. Пока не понимаешь, что отступать, возможно, уже некуда. Встал как вкопанный; и тут верзила свернул, выругавшись, оттолкнул и пошёл через улицу. А я широко раскрывающимися глазами следил за его невероятно замедлившимся шагом в сторону, и, опрокидываясь навзничь, ощущал, как капли вбивают меня вниз, – каждый удар, каждая капля маленьким, но тяжёлым грузом направляла туда. Удар был сильным, но сотрясение получило только моё сознание. Дважды. Первый раз, когда падение только началось. А второй, когда стало ясно, что дождь продолжается.

Голова раскалывалась от боли, но приподнявшись, я всё-таки различил знакомые очертания рядом. Дом. Это было невероятно. Это просто чудо. Пока проходила боль, прошла часть страха. В следующие солнечные дни я действительно радовался солнцу. Спал отвратительно, но на улицу-то выходил. И даже вышел на работу; ищу новую.

Дождь застал меня врасплох. Хотелось его не замечать, куда-то спрятаться и не думать о нём. Думать о солнце. Но это было невозможно. И я побежал, со всех ног, почти так же быстро как тогда… Я буквально плюхнулся перед этой тёткой с сумками, загородив ей проход. Она закричала: было что-то оскорбительное про пьяную рожу. Но, к счастью, дождь был сильный, и ей не с руки было ругаться. Хотя удаляясь, она ещё крикнула, что я залил ей сумки и одежду, и что совести у меня нет, и стыда нет. Нет, стыд есть. Сейчас я сижу в луже, весь мокрый. Дождь не прекращается, и мне страшно стыдно. Выгляжу как дурак, как кретин. Стараюсь не смотреть в лица проходящим мимо; те, кто до последнего глядит под ноги, вообще чуть не отпрыгивают от меня. Чувствую себя конченым дебилом! Надо будет что-то придумать: разрыть ямину или притащить какое-то препятствие. Но всё это будут устранять. Придётся делать снова, надо что-то придумать.

Хорошо, что повторно на меня не действует. А вдруг оно вообще больше никого не затянет? Вдруг это кончилось? Но пока я не знаю, как это проверить. Поэтому вставать нельзя

.