© Тамоников А., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2016

В живописной долине на юге Афганистана раскинулся древний город Кандагар, основанный еще при Александре Македонском и некогда носивший гордое звание столицы страны. Он довольно велик, многолюден и полон всевозможных исторических достопримечательностей, хотя прославился вовсе не ими, а кровопролитными боями, проходившими некогда в окрестностях, и своей причастностью к зловещему движению «Талибан». По существу, Кандагар когда-то был главным оплотом талибов, однако после вторжения войск Северного альянса они были вынуждены бежать, покинув такие священные для себя реликвии, как кусок плаща пророка Мухаммеда, хранящийся в особо почитаемой мусульманами мечети Да-Керка-Сариф-Зиарат. С тех пор в городе была учреждена штаб-квартира вооруженных сил НАТО, которые, если верить их заявлениям, обеспечивают безопасность в регионе.

Что ж, при самом первом, беглом и поверхностном взгляде Кандагар действительно превратился во вполне мирный город, где бойко торгуют шерстью, войлоком, хлопком, шелком и всякой всячиной. Часть разрушенных зданий восстановили, а для удобства пешеходов и автомобилистов снесли несколько древних извилистых улиц с саманными хижинами, заменив их прямыми проспектами и относительно зелеными скверами.

Однако западных туристов сюда не заманишь никакими коврижками. Не расхаживают они шумными толпами по прекраснейшей площади Чар-Сук, не фотографируют, восторгаясь, мавзолей Мир-Маис-Баба, не любуются горными заснеженными пиками на горизонте, не поедают пахучие шашлыки с горячими, хрустящими лепешками, не дивятся тому, что на городских задворках беспрепятственно растут кусты конопли, похожие на раскидистые елочки. Виной тому не жара, которая летом превращает Кандагар в настоящее раскаленное пекло, где совершенно нечем дышать. И даже не свирепые пыльные бури, во время которых невозможно открыть рот или глаза без того, чтобы их тут же не запорошило песком. Причина кроется в том, что талибы бежали отсюда не так далеко, как казалось вначале. Прошло совсем немного времени после их разгрома, как они пришли в себя и начали потихоньку возвращаться, маскируясь под мирных жителей.

Одним из них был, например, Мохаммад Джамхад, прибывший в Кандагар 10 июня под видом владельца небольшой табачной фабрики в провинции. Смуглолицый, с правильными чертами и резкими морщинами, придававшими ему достоинство и суровость, с бородой, доходившей до уровня груди и полностью скрывавшей щеки, Джамхад мог бы сойти за аскета, если бы не слишком чувственные влажные губы, обладавшие куда большей выразительностью, чем глаза, неподвижные и матовые, как пара слив.

Доехав до нужного района, он велел таксисту остановиться, чтобы дальше пройтись пешком. Всевышний указывает преданным правильный путь, но идти по нему следует с умом, не совершая неверных движений и не подвергая себя ненужной опасности. «Будьте предельно осторожны и бдительны», – призывает Священная Книга, и лишь глупец, безумец или неверный может игнорировать столь мудрое наставление.

Идя по улочке, криво поднимающейся в гору между бесконечных саманных дувалов, Джамхад обратил внимание, как много попадалось ему навстречу бесстыжих женщин без паранджи и бесчестных мужчин, лишивших себя бороды, отчего их лица выглядели непристойно голыми. Кроме того, пару раз его чуткий нос уловил характерный запах гашиша, витающий в воздухе столь же свободно, как аромат жарящихся лепешек, а из некоторых дверей и окон доносились звуки западной музыки, предназначенной для того, чтобы слушать ее в аду вместе с тамошними обитателями. Джамхад, так много сделавший для того, чтобы соотечественники соблюдали заветы Пророка, почувствовал себя уязвленным и оскорбленным в лучших чувствах. Остановившись возле маленькой парикмахерской, чтобы проверить, не увязался ли за ним хвост, он сделал вид, что просто любуется видом на раскинувшийся внизу Кандагар, а сам стал прислушиваться к разговору благообразного старца и юноши, который, по-видимому, являлся его внуком. Они как раз толковали про прежние времена, когда страной правили талибы.

– Мне девяносто лет, Вали, – говорил старик, постукивая посохом, – но за последние десять лет я увидел столько женских лиц, сколько не видел за всю предыдущую жизнь. Срам! Беспутство! И никто не преследует этих развратниц на улице, не провожает их свистом, не побивает камнями, как это было в старые добрые времена. Вот до чего мы дошли с вашими новыми порядками.

– Пойми, дед, – запальчиво воскликнул юнец, – прежние порядки устарели, они давно никуда не годились. Их насаждали талибы, чтобы подчинять остальных людей своей воле. А сами? Подлые лицемеры! Объявляли по радио, что выращивание опия запрещено, а сами занимались продажей наркотиков, выручая за них огромные деньги. Вы жили впроголодь, а они купались в роскоши, строили себе дворцы и покупали японские джипы. Это, по-твоему, порядок? Нет, дорогой дедушка, это безобразие!

У Джамхада просто руки чесались, так хотелось ему схватить этого безмозглого сопляка за тонкое горло и душить, душить, пока его болтливый язык не вывалится наружу и не посинеет, не в силах произнести больше ни единого лживого слова. Вместо этого он заставил себя продолжить путь. Джамхад не имел права выдавать себя и свою принадлежность к движению «Талибан». Очень многое зависело от результатов его визита в Кандагар. Вся та большая геополитика, о которой любят болтать разные умники, не вылезающие из телевизионных ящиков и полагающие, что управляют миром они. Однако истинным властелином здесь и во вселенной являлся всемогущий Аллах. И это он направлял стопы Джамхада в нужном направлении.

Осознание этого наполняло его гордостью и уверенностью в себе. В памяти одна за другой всплывали суры, соответствующие его состоянию. «Да не постигнет нас никогда ничто, кроме того, что начертал нам Аллах, наш Покровитель… Ибо если Аллах коснется тебя злом, то нет избавителя от этого, кроме Него. А если Он пожелает тебе добра, то нет способного удержать Его милость».

Губы Джамхада, беззвучно повторяющие эти слова, то и дело растягивались в самодовольной улыбке, тогда как глаза сохраняли прежнюю невыразительность. В них нельзя было уловить ни одного проблеска, ни одной искорки, даже когда, по идее, зрачки должны были отражать солнце. Это создавало довольно странный и немного пугающий эффект. Когда он смотрел на человека, тот старался не встречаться с ним взглядом. Правда, это случалось редко. Обычно Джамхад держал глаза опущенными, словно был погружен в молитву или богоугодные размышления. В общем и целом этот человек производил благоприятное впечатление.

Один раз его обогнал патрульный «Хаммер» с иноземными автоматчиками в зачехленных касках, но внешний вид Джамхада их не насторожил. Одет он был как обычный мирный афганец – никаких моджахедских шаровар или длинной холщовой рубахи навыпуск. Единственная дань традиции – светлый пакол на голове, защищающий голову от палящих лучей солнца. Остальное – коричневый, в белую полоску, костюм, тщательно наглаженная голубая рубаха и поскрипывающие плетеные туфли – вполне соответствовало облику преуспевающего бизнесмена. А если бы американцы и заподозрили что-то неладное, то было уже поздно, потому что, нырнув в проулок, Джамхад быстро поднялся по ступеням, толкнул тяжелую деревянную дверь и очутился в просторном дворе большого двухэтажного дома с длинной верандой, на которой сушились выстиранные женами хозяина ковры, простыни и покрывала.

Вода, оставшаяся на камнях после стирки, еще не успела высохнуть и дарила приятную прохладу, особенно ощутимую в тени трех раскидистых инжиров, заслоняющих двор от жгучих лучей солнца. Прежде чем позвать хозяина или пройти дальше, Джамхад сбросил нагревшийся пиджак и развел руки в стороны, надеясь, что слабый ветерок высушит промокшую рубаху. Эта одежда неверных создавала раздражающие неудобства для муллы Мохаммада Джамхада, который являлся одним из лидеров движения «Талибан».

Его биография была безупречной. Он родился неподалеку от Кандагара, в крохотной деревушке Хаке, с раннего детства обучался в медресе и зарекомендовал себя как истинный знаток ислама. Одна из его четырех жен была дочерью самого Черного Омара. Под командованием этого великого воина Джамхад штурмовал Кабул и Мазари-Шариф, а потом принимал участие в уничтожении гигантских статуй Будды в Бамиане. На его руках не высыхала кровь врагов ислама: сначала русских солдат, потом владельцев маковых плантаций на севере Афганистана, наконец, американских агрессоров, нагло попиравших священную землю, по которой когда-то ходил сам Пророк. Впрочем, с американцами в последнее время отношения наладились, и необходимость устраивать джихад против Соединенных Штатов отпала. Оказалось, что главные недруги обитают все же в России.

Хозяин дома, выбежавший встречать дорогого гостя в своей лучшей каракулевой папахе, ненавидел русских ничуть не меньше. Звали его Халик Ардан. В домашнем халате и тапках на босу ногу он совсем не напоминал того грозного Халика-Орла, который четверть века назад воевал с советскими солдатами на своей земле. Однако, присмотревшись к его лицу, любой наблюдатель сразу понимал, что видит перед собой человека незаурядного, решительного, вспыльчивого, отважного. Очертания его носа напоминали кривой разбойничий кинжал, глаза поблескивали в тени сросшихся бровей, как постоянно тлеющие угольки, а длинные боковые клыки придавали ему что-то звериное, хищное. Ардан уже начал седеть, но кудри, падающие на его высокий загорелый лоб, все еще были смоляными и тугими, как пружины.

По происхождению он принадлежал к самому многочисленному племени афгани, как именуют их на Востоке, или пуштунов, как называют себя они сами. Что касается Ардана, то он ненавидел иноверцев почти столь же лютой ненавистью, как и русских. При этом нельзя не отдать должное таким чертам его характера, как смелость, гордость и свободолюбие, позволившие ему стать одним из самых уважаемых полевых командиров, под началом которого находилось до трех сотен боевиков. Был он также строгим, но любящим отцом, добрым мужем и надежным другом. Это каким-то образом сочеталось в характере Ардана со звериной жестокостью, проявляемой не только к врагам на полях сражений, но и к безоружным пленным.

В полной мере она проявилась осенью 1985-го, когда его банда атаковала разведвзвод советского мотострелкового полка, отправленного командованием в Марайское ущелье.

За три дня до этого он со своими воинами сжег в ущелье целую колонну «КамАЗов», везших в Кандагар бензин, солярку и авиационный керосин. Топливозаправщиков было двадцать штук, в охранении одна БРДМ – бронированная разведывательно-дозорная машина и две боевые машины пехоты. Боевики Ардана называли их «черепахами», а «наливники» – «зажигалками», потому что первые часто демонстрировали неповоротливость в горной местности, а вторые вспыхивали факелами от выстрелов гранатометов. В кузове последнего «КамАЗа» находилась зенитная установка «ЗУ-23–2», а замыкала колонну машина техпомощи, чтобы можно было кого-то подремонтировать или взять на буксир.

Короче говоря, все это хозяйство было взорвано в результате интенсивного гранатометного и минометного обстрела. В нападении участвовал старший сын Ардана, которого в ходе скоротечного боя сразила пуля советского пулеметчика, пробившая ему грудь навылет.

Предав сына земле, окаменевший от горя, Ардан не увел отряд подальше, чтобы переждать, пока русские вертолеты размолотят все живое в округе, а приказал людям прятаться в пещерах и каменных щелях. Здесь-то и попал в засаду разведвзвод.

В ходе ожесточенного боя Ардан потерял половину своего отряда, но взвод был частично уничтожен, частично взят в плен. Когда пленников, избитых, истерзанных и окровавленных, привезли в лагерь, он долго прохаживался перед ними, якобы задавая вопросы, а на самом деле наслаждаясь предвкушением близкой мести. Эти скоты посмели отнять у него сына! Его надежду и опору, его плоть и кровь. За это они заслуживали самой жестокой кары, Аллах тому свидетель.

Жители кишлака Батан собрались на площади, наблюдая за происходящим. Мальчишки то и дело подбегали к русским, плюясь и швыряясь огрызками кукурузы, а взрослые хранили недоброе молчание, ожидая развязки. Ардану не терпелось ускорить эту развязку, но, вспоминая, какую ужасную потерю он перенес, заставлял себя продолжать допрос. С местью нельзя торопиться. Она должна свершаться медленно и неотвратимо, как все, что предначертано Аллахом.

Ардан выяснил, что командир взвода старший лейтенант с какой-то труднопроизносимой фамилией, недавно стал отцом, что сержант-пулеметчик ненавидит душманов и готов умереть за Родину и что трое солдат жалеют о том, что их послали в Афганистан, и очень хотят поскорее вернуться домой.

Допрос закончился, и по приказу Ардана со старшего лейтенанта стали сдирать кожу, ему посчастливилось скончаться на третьей минуте казни от болевого шока. Сержант сохранил достоинство и мужество, за что удостоился скупой похвалы Ардана. А потом его облили бензином и заживо сожгли.

Продемонстрировав солдатам казнь офицера и сержанта, Ардан велел поставить всех троих на колени, а сам вооружился ножом и зашел к ним за спину. Горла пленникам он резал легко, умело, даже играючи, как будто имел дело не с людьми, а с баранами. Впрочем, русские были для него значительно хуже баранов. Этих пятерых не похоронили, не бросили на съедение шакалам и стервятникам. По приказу Ардана останки пленников сложили в старые джутовые мешки и оставили на верхней дороге, по которой ездили русские. К ним прилагалась записка, состоявшая из одного-единственного арабского слова: КЫСАС, то есть «возмездие, наказание».

Ардан редко вспоминал ту давнюю войну, казненных русских, да и горе по убитому сыну давно притупилось, словно не было у него никогда стройного, быстроногого, как джейран, Хурама, отрады отцовских очей и сердца. Были новые войны, были другие пленные, и трупы, и реки крови. Время текло вперед, а цели и взгляды Халика Ардана постепенно, но необратимо менялись вместе с этим временем и окружающим миром.

Единственное, что осталось в нем неизменным, – это ненависть к России и ее гражданам, посмевшим вторгнуться на его родину с оружием в руках. Вот отчего Ардан так обрадовался визиту Мохаммада Джамхада. Это означало, что «кысас» будет продолжаться. А иного смысла жизни он для себя не нашел и не знал.

– Рад видеть вас, уважаемый господин Джамхад, – воскликнул Ардан, сбегая по ступеням в тенистый двор. – Устали, наверное, с дороги? Хотели бы вы сначала отдохнуть в самой прохладной из моих комнат или же предпочитаете перекусить с дороги?

Сходясь с Джамхадом, Ардан гостеприимно улыбался, слегка разведя руки в стороны. Суровый с врагами, он был неизменно вежлив с соотечественниками, которых считал ровней себе или ставил выше. Для афганцев крайне важны хорошие манеры и правила поведения. Встречаясь с мужчинами, Ардан имел в запасе три варианта приветствия: поклон с последующим лобызанием руки, стандартное рукопожатие или объятия, сопровождающиеся взаимными поцелуями в щеки. Он решил ограничиться рукопожатием, чтобы не выглядеть подобострастным или фамильярным.

Задержав протянутую пятерню Ардана в своей, Джамхад слегка приобнял его и сказал:

– Прежде всего я хотел бы поговорить, дорогой мой. Разговор предстоит важный, крайне важный. Ты позвал Алима, как я просил?

– Да, уважаемый Джамхад. Мой племянник уже здесь. Ждет, когда ему выдастся случай поговорить с таким уважаемым человеком, как вы.

Губы Джамхада растянулись в улыбке:

– Тогда веди меня к нему, побеседуем в узком кругу, а уж потом отведаем твоего плова, шиншалла.

Последнее слово означало: «если Богу будет угодно», «дай Бог». Мохаммад Джамхад никогда не пропускал случая лишний раз продемонстрировать свою набожность.

Обмениваясь на ходу восточными любезностями, мужчины поднялись по ступеням и вошли на веранду, увитую виноградом и затененную кронами деревьев так, что здесь было прохладно в самый знойный день. Худая собачонка, повиляв хвостом, убралась в темный угол и принялась там остервенело щелкать зубами, выискивая блох.

Двоюродный племянник Ардана Алим Карани почтительно поднялся с подстилки и так же почтительно поклонился гостю. Глаза у него были маслянистые, обрамленные густыми, почти девичьими ресницами. Нос тонкий, с воинственной горбинкой, брови вразлет. В отличие от старших мужчин он не носил бороды, ограничившись усами, которые наряду с крупными белыми зубами делали его похожим на известного солиста популярной западной рок-группы. Алиму было известно об этом сходстве, потому что большую часть жизни он провел не на родине, а в далеком американском городе Ньюарк, штат Нью-Джерси, где никто не запрещал ему слушать музыку группы и ее покойного солиста. Он превосходно владел английским языком и знал, как правильно вести себя на Западе, что и сделало его кандидатуру столь привлекательной для представителей Талибана.

Афганская эмиграция отличается от всех прочих тем, что началась она лишь в конце прошлого века, причем афганцы покидали родину не в погоне за «длинным долларом», а спасая свои жизни и жизни своих детей от ужасов войны. Почин был положен королевской семьей, сбежавшей в Европу после дворцового переворота 1975 года. За ней последовали аристократы, интеллигенция, духовенство и коммерсанты, а уж потом начался массовый исход, в результате которого население страны уменьшилось на пять миллионов человек.

Семейство Карани, относящееся к торговому сословию, осело сначала в Дании, а потом перебралось за океан, в Соединенные Штаты, где имелось несколько больших и сплоченных диаспор, всеми силами сохраняющих свою самобытность, нравы и обычаи.

Старшая сестра юного Алима Карани быстро прижилась в новых условиях, вышла замуж и стала исправно рожать детей, а сам он чувствовал себя неприкаянным на чужбине. Нужды он не испытывал, но его нравственные страдания были мучительнее голода или холода. Отданный в американский колледж мальчик столкнулся с непониманием сверстников. Они даже не знали, где точно находится Афганистан, не говоря уже о том, чтобы с пониманием относиться к трагедии тамошнего народа. Между тем Алим считал себя нравственно выше, чем бездуховные американцы, молящиеся лишь своему зеленому, как ящерица, доллару. Он исповедовал совсем другие, поистине духовные ценности, не хотел становиться бездушным и прагматичным.

Все это порождало бесконечное одиночество. Искренние улыбки Алима наталкивались на заученные белозубые оскалы соучеников, ни один из которых так и не стал ему другом или хотя бы добрым товарищем. Слишком разный менталитет, слишком разные духовные потребности, слишком разный опыт и привычки.

Закончив колледж с высокими баллами и безупречными рекомендациями, Алим без труда устроился менеджером в процветающую ньюаркскую компанию, поставляющую электронику в страны Среднего Востока. При вполне лояльном и даже дружелюбном к нему отношении сотрудников он по-прежнему чувствовал себя белой вороной. Так и не сумел адаптироваться к чужеродному окружению, продолжая упорно цепляться за свое прежнее мировоззрение, обычаи, привычки, стереотипы. Уж слишком поведение американцев расходилось с принципами пуштунвала – неписаного закона чести и достоинства афганцев, передаваемого из поколения в поколение.

Закон этот предписывает мужчине самоотверженно любить и защищать родину, предоставлять убежище и защиту всем, независимо от веры и социального положения, оказывать гостеприимство каждому, включая смертельных врагов. В соответствии с предписаниями пуштунвала Алим был обязан всеми силами поддерживать свое национальное достоинство, почитать стариков и незамедлительно отвечать на обиду или оскорбление.

В Америке все это считалось анахронизмом, пережитками прошлого, какими-то первобытными замашками. Алим уже подумывал о возвращении, когда на свою беду влюбился.

Это произошло в самый трудный период его жизни. Известие о гибели семьи в автокатастрофе прозвучало как гром среди ясного неба. Мать, отец, сестра и младший брат – все они отправились в мир иной, оставив молодого человека совсем одного.

Пытаясь хоть как-то развеяться и отвлечься от тяжких дум, он однажды принял приглашение прийти на корпоративную вечеринку, где впервые разглядел Дину Митчелл. Нет, конечно, они и раньше сталкивались в офисе и даже обменивались порой ничего не значащими вежливыми фразами, однако до этой ночи Алим не присматривался к девушке, потому что считал, что она абсолютно не в его вкусе.

О, как он заблуждался!

Учитывая «восточную» специфику компании, вечеринка называлась «Тысяча и одна ночь», и молодые сотрудницы приняли участие в шуточном конкурсе танца живота. Дина, обряженная в черный парик и бордовый костюм с блестками, покорила неискушенное сердце Алима. Ему показалось, что он нашел наконец девушку своей мечты: темпераментную, огненно-страстную, но вместе с тем гордую и неприступную. Ах, как решительно шлепнула она по руке главного менеджера, попытавшегося грубо облапить ее после танца! Как гневно стрельнула подведенными глазами на мистера Такера, сделавшего ей недвусмысленный комплимент!

Алим понял, что этот вечер подарен ему провидением самого Аллаха. Переборов врожденную скромность, он улучил момент, чтобы подойти к «мисс Шахерезаде» и завести с ней вежливую беседу. К его удивлению и неописуемой радости, она не отделалась от него парой вежливых фраз и даже приняла предложение проводить ее домой. Более того, когда Алим начал прощаться, Дина Митчелл пригласила его подняться в свое жилище и выпить чего-нибудь.

Соблюдая заповеди Пророка, он отказался от спиртного, но принял из рук красавицы чашку кофе, сваренного совсем неплохо. Она же угостилась сначала джином с тоником, потом джином без тоника, а под конец и вовсе налила себе золотистого виски. Ей было весело. Она все еще упивалась своим триумфом на вечеринке и считала себя неотразимой. Оставив гостя на пару минут, Дина освежилась под душем и переоделась в рубашку, лихо завязанную узлом на животе, и короткие тесные шорты, подчеркивавшие линии стройных ног. Ловя на себе пылкие взгляды нового ухажера, она старалась покорить его не только броской внешностью, но и остроумием.

Рассказав несколько анекдотов, вычитанных в каком-то журнале, девушка впала в сентиментальность, стала жаловаться на непонимание окружающих и на одиночество. При этом она то и дело прижималась к гостю телом или доверительно брала его за руку, как будто они были давно и хорошо знакомы.

Неискушенный Алим принял ее пьяную развязность за проявление ответных чувств и, потеряв голову, заключил американку в объятия. Дина не сопротивлялась, принимая его беспорядочные ласки с довольным хихиканьем, однако, когда он попытался поцеловать ее в губы, брезгливо толкнула его в грудь.

– Ты что? – удивился он. – Я же тебя люблю!

– Неужели? – прищурилась Дина.

– Конечно! Я никогда в жизни не встречал такой замечательной девушки.

Сделав это признание, Алим сделал еще одну попытку добраться до обольстительных губ девушки. В ответ она наградила его хлесткой пощечиной.

– Ты глупая, – сказал он, держась за горящую щеку. – Я же к тебе со всем сердцем, а ты… У меня на родине не принято распускать руки. Если девушка пригласила парня в гости, это означает, что ему позволено все.

– Ты не у себя на родине, – отрезала Дина. – Ты находишься в Америке, так что будь добр вести себя прилично. Здесь не место дикарям.

– Я не дикарь, – возразил Алим. – Наши обычаи во многом правильнее ваших. Когда девушка одевается подобным образом, – выразительно посмотрел он на голые ноги американки, – значит, она готова отдаться своему избраннику.

– Ты? – истерично рассмеялась она. – Мой избранник? Да что ты себе возомнил, эмигрант паршивый!

Попытки Алима обнять ее и успокоить вызвали еще большую ярость Дины. Как это часто случается с женщинами, ее хмельная бравада мгновенно сменилась агрессивностью: не выбирая выражений, она закричала на него, обзывая вонючим азиатским ишаком, безмозглым йети и похотливым павианом и утверждая, что Алим силой проник в квартиру и грубо домогался ее, о чем она обязательно заявит в полицию. Говорила, что он пьян, хотя Алим не сделал ни глотка спиртного. А под конец призналась, что презирала и презирает его, потому что афганцы для нее не люди, а что-то вроде горных обезьян, кое-как овладевших человеческой речью.

– Зачем же ты привела меня сюда? – глухо спросил он, кусая усы.

– Чтобы полюбоваться на тупого дикаря, вообразившего, что я ему ровня. Я скорее черномазому отдамся, урод! От тебя потом разит за три мили!

Это было уж слишком! Не помня себя от гнева, Алим схватил Дину за тонкую белую шею и сдавил изо всех сил, чтобы прекратить поток грязных, несправедливых оскорблений. Ему казалось, что это длится совсем недолго, считаные секунды, и он опомнился, лишь когда увидел, что глаза американки вылезли из орбит, а побагровевшее лицо исказилось в предсмертной гримасе.

Спохватившись, Алим разжал пальцы, но было поздно. Дина повалилась на пол, как тюк с тряпьем, и не подавала признаков жизни, сколько он над ней ни бился. Пульса не было, на зеркале, поднесенном к губам, не осталось туманной дымки, обнажившаяся грудь застыла, как будто слепленная из гипса.

Алим весь взмок, представив, что будет с ним, если его застанут в законном жилище американки с очевидными признаками насильственной смерти. Его ожидало или пожизненное заключение, или электрический стул, или газовая камера – в зависимости от того, какое наказание за убийство предусмотрено в штате Нью-Джерси. И попробуй потом доказать предвзятым присяжным, что Алим действовал в состоянии аффекта, а не из корыстных побуждений. Его обвинят в попытке ограбления или даже изнасилования, а бессовестная Дина Митчелл предстанет в полицейских протоколах невинной жертвой распоясавшегося афганца. Кто вступится за несчастного бесправного эмигранта? Как будет он смотреть в глаза людям, которые ничего не узнают об истинной подоплеке случившегося?

А если Алиму и позволят дать соответствующие показания в суде, то разве будет принято во внимание то обстоятельство, что женщина не имеет права оскорблять мужчину, обзывая его шакалом и павианом? В Америке никто не знает предписаний пуштунвала. Здешним жителям не втолкуешь, что существует такое понятие, как бадал хистах – компенсация за нанесенную обиду. Настоящий афганец никогда не забывает и не прощает обиды. Время отмщения не имеет значения. Поговорка гласит, что если человек поквитается с обидчиком через сто лет, то и в этом случае он проявит торопливость.

Представив себе физиономии присяжных, выслушивающих эту поговорку, Алим встал, проверил, не обронил ли чего, не забыл ли, переступил через труп американки и решительно направился к двери. Два с половиной часа спустя, даже не зайдя домой за вещами, он летел в самолете, следующем рейсом в Пакистан, оттуда перебрался на родину и некоторое время не знал, чем заняться, пока его не отыскал дядя Ардан, предложивший работу и деньги.

Узнав в общих чертах, что от него требуется, молодой человек согласился, не колеблясь ни минуты. Он много времени провел в так называемом цивилизованном мире, знал ему цену и желал принять посильное участие в разгроме этого оплота разврата, высокомерия и ханжества. Для Ардана не имело значения, как называется та или иная страна, являющаяся частью этого пресловутого Запада. Все они одинаковы: Америка, Канада, Дания, Франция, Россия. Для всех них афганцы были говорящими горными обезьянами, как бы они ни скрывали это за фасадом толерантности и гуманизма.

И теперь, найдя свое место в жизни, молодой Алим Кармани чувствовал себя по-настоящему счастливым.

Прежде чем приступить к важному разговору, мужчины, как водится, беседовали о том о сем, задавали друг другу вежливые вопросы, получали такие же вежливые, но малозначительные ответы. Общаясь, они поедали восхитительно холодный, вытащенный из колодца арбуз, ярко-красные ломти которого таяли прямо на глазах.

Вокруг вились дикие черные пчелы, оглашая воздух нервозным гудением. Время от времени Халик Ардан взмахивал своим длинным, чуть изогнутым ножом, и тогда на пол падал очередной пчелиный трупик, разрубленный пополам. Это получалось у него неподражаемо ловко и так естественно, словно он всю жизнь занимался тем, что уничтожал насекомых ножом.

Настроение у Ардана было приподнятое. Он гордился честью, оказанной ему самим Джамхадом, снизошедшим до того, чтобы посетить его жилище. Дом Ардана, сложенный из тщательно подогнанного сырцового кирпича, был достаточно велик, чтобы вместить жен, нескольких родственников и гостей. Однако их не было видно и слышно. Ведь гостей Ардан принимал на мужской половине, куда женщины входили только по хозяйскому зову, прикрывая нижнюю половину лица платками.

Веранда, как и внутренние покои, была щедро устлана коврами, ковриками и ковровыми дорожками, являющимися главным украшением афганских жилищ. Мебель, виднеющаяся в дверном проеме, выглядела по европейским меркам убого: продавленный восточный диван, медный светильник на стене. Но Ардан считал себя не бедняком, а, наоборот, весьма состоятельным человеком. Чтобы подчеркнуть это, он всякий раз призывал обслуживать гостей новую жену. Вот и сейчас, когда арбуз был съеден, Ардан хлопнул в липкие ладоши и гортанно прокричал:

– Балуца! Чаю!

Ему нравилось оказывать гостеприимство, нравилось принимать гостей на лучшем ковре, нравилось потчевать их, стараясь предвосхитить желание каждого. В свою очередь Джамхад и Алим не забывали похвалить любую мелочь, поблагодарить за воду, поданную для мытья рук, за полотенце, за отрезанный ломоть арбуза. Таковы были правила хорошего тона, и если бы хозяину дома вздумалось скормить гостям не два арбуза, а двадцать, они не сочли бы возможным отказаться. С другой стороны, если бы один из них похвалил любой предмет утвари или хотя бы нож в руке Ардана, тот немедленно предложил бы принять эту вещь в подарок.

– Благодарю, брат, – произнес Джамхад, вытирая полотенцем промокшую бороду, – арбуз был очень вкусный, давно не ел такого.

– Самый вкусный из всех, которые мне доводилось пробовать, – поддакнул Алим, водя языком по усам, как сытый кот.

Подобно дяде, он находился в приподнятом настроении и радовался, что можно носить ту одежду, которая ему нравится и удобна, – широкие шаровары, рубаху навыпуск с суконной безрукавкой поверх нее, расшитую тюбетейку, обмотанную чалмой. Ему также было приятно видеть вокруг себя не безвкусно накрашенных американок с голыми животами и ногами, а соотечественниц, блюдущих скромность и достоинство.

Балуца, принесшая поднос со всем необходимым для чаепития, явилась в голубых атласных шароварах, пришитых к носкам, темном платье и клетчатом платке, оставлявшем на виду лишь выпуклые и влажные, как у лани, глаза, ресницы были опущены. Она никогда не позволила бы себе назвать Алима ишаком или павианом.

– Спасибо, ханум, – сказал он, принимая из рук Балуцы пиалу с дымящимся зеленым чаем, источавшим терпкий, насыщенный аромат.

– Будьте здоровы, – поклонилась она и ускользнула, бесшумная, как тень.

– В следующем году хочу еще одну хорошую женщину в наложницы взять, – поделился с гостями Ардан мыслями, все чаще посещавшими его в минуты праздности и безделья. – Средства позволяют. Остановил выбор на турчанке. Немного хромая, но проворная и ласковая. Будет хорошей матерью моим детям, да и мне немало радости доставит. С другой стороны, турчанка. Брать или не брать?

– Почему не взять, – степенно произнес Джамхад, – если достаток есть, если денег хватает. Знаешь, брат, я думаю, что ты сможешь завести не одну, а сразу несколько наложниц. Турчанок, русских, даже американок, если пожелаешь. Целый гарем заведешь. Потому что денег у тебя скоро будет больше, чем инжира на деревьях в твоем саду.

Такое вступление означало, что главный гость решил наконец перейти к делу, и слушатели уселись поудобнее, обратившись в слух, чтобы не пропустить не только ни единого слова из сказанного, но и уловить все нюансы и интонации, которыми так богата речь восточных мужей.

– Это было бы хорошо, – рассудительно проговорил Ардан, осторожно окунув губы в горячий чай. – Но откуда они возьмутся, лишние деньги? – хитро прищурил он один глаз. – Они ведь, в отличие от инжира, не растут на садовых ветвях.

Алим хихикнул, но на него не обратили внимания.

– Да, брат, ты это правильно заметил, – согласился Джамхад, беря в щепоть халву, сочащуюся сладким соком. – Деньги не растут на деревьях. Мужчины их зарабатывают, иногда даже с риском для жизни. Такой способ придумал для нас Аллах.

– Мы готовы на все, только скажите как, уважаемый господин Джамхад, – выпалил Алим, нарушая тем самым неписаное правило никогда не торопить собеседника.

Старшие мужчины покосились на него с неодобрением.

– Разве в Америке тебя не научили, как зарабатывать деньги? – спросил Джамхад с сарказмом. – Ты оттуда не миллионером вернулся, да? Не разбогател на чужбине?

– Американцы предпочитают забирать все себе, – виновато потупившись, ответил Алим. – Нас они за людей не считают. К большому бизнесу на пушечный выстрел не подпускают. Смотрят свысока, сторонятся как прокаженных. Обзывают разными нехорошими словами.

Ему живо вспомнились обидные слова Дины, и выбритые щеки его покрылись румянцем, а усы задергались, словно их тянули за невидимые ниточки.

– Все они такие, неверные, – решил вступиться за племянника Ардан. – Красиво говорят, а поступают коварно и подло. Сердца их лживы, а к рукам их липнет все золото, которое только есть на земле. – Он удрученно покачал головой. – Когда-то я думал, что наши главные враги – русские. Потом воевал с американцами и англичанами. А теперь понимаю: все они одинаковы. Все наши враги.

– Ты правильно понимаешь, – кивнул Джамхад. – Но победить всех одновременно не может даже такой отважный народ, как наш. Поэтому следует бить врагов поодиночке. Заключать временные союзы с одними, потом с другими. И наносить удары по тем, кто этого не ожидает.

– Это очень мудро, уважаемый Джамхад, – кивнул Ардан. – Так мы перебьем их всех, они даже опомниться не успеют. С одними мир, с другими война, потом наоборот. Но… – Ему хотелось спросить про деньги, но он сдержался, задав совсем другой вопрос: – Но чем можем быть полезны я и мой племянник?

– Есть план, – сказал Джамхад, наблюдая, как Алим наполняет его пиалу свежим чаем. – Его, несомненно, подсказал сам Аллах, потому что план этот безупречен. И если мы, верные слуги Всевышнего, сумеем осуществить его великий замысел, мы будем вознаграждены по заслугам. Не только деньгами, но и почетными местами в саду райских наслаждений.

Алим на мгновение зажмурился, представив себя в окружении прекрасных гурий, готовых подчиняться малейшему мановению его пальцев. Гурии были покорны, нежны и обольстительны. Ни одна из них не позволила бы бросить на своего мужчину косой взгляд или задеть его достоинство обидными речами.

– Такие слова звучат сладчайшей музыкой в наших ушах, – заверил высокого гостя Ардан, стараясь не проявлять признаков нетерпения.

– Так слушайте же, – заговорил Джамхад, шумно прихлебывая чай. – Есть далеко на востоке большой город Джабур. Оттуда каждый день летают самолеты во все концы света. Один из них осуществляет рейсы в Исламабад. Вот он-то нам и нужен.

– Мы должны его захватить? – спросил Алим.

В его голосе прозвучала неподдельная тревога. Он отлично знал, что после сентября 2001 года воздушное пиратство сделалось практически невозможным. То, что довелось ему увидеть в разных аэропортах мира, не внушало оптимизма. Повсюду рамки металлоискателей, лазерные и рентгеновские установки, специально обученные собаки, дюжие охранники, камеры слежения и досмотры, досмотры, досмотры…

Разве можно перехитрить спецслужбы мира, превратившие аэропорты в неприступные крепости?

Алим поделился своими сомнениями со старшими. Джамхад покровительственно похлопал его по плечу:

– Успокойся, мой юный друг, я не зря сказал, что замысел пришел свыше. Все предусмотрено. Самолет с пассажирами может быть захвачен и будет захвачен. От вас требуется лишь одно: четкое и беспрекословное выполнение всех приказов. Подробности вы узнаете несколько позже. Сейчас мне нужно только ваше согласие, чтобы я доложил об этом тем, кто меня послал. У нас очень мощная и многочисленная организация, можете быть уверены. Но если у вас есть хоть тень сомнения…

Повисшая пауза длилась недолго.

– Я согласен, – решительно произнес Ардан, хорошо осведомленный о том, какие грозные силы стоят за Талибаном.

– Я тоже, – быстро кивнул Алим.

– Рад слышать, – сказал Джамхад, распрямляя похрустывающие ноги и готовясь встать. – Наша следующая встреча состоится очень скоро. А пока могу сказать, что пятеро наших людей уже ждут сигнала в Джабуре. Это очень отважные и достойные люди. Среди них одна женщина, которая стоит десяти неверных мужчин. Теперь есть вы, – улыбнулся он Алиму, помогавшему ему подняться на ноги. – Поздравляю вас с принятием правильного решения. Вы в команде.

Джамхад счел лишним упоминать о том, что, если бы старый полевой командир и его племянник ответили отказом, обоим было не суждено увидеть завтрашний рассвет. Есть вещи, которые совсем не обязательно произносить вслух.

Недаром же у мусульман сдержанность считается одним из самых похвальных человеческих качеств. Сказано ведь: «Молчание – золото». Посланник Аллаха, мир ему и всеобщее благословение, повелевал людям придерживать языки и молчать, если из уст их не исходит благая речь.

Порывы ветра надували растяжки над магистралями, как разноцветные паруса. Пепельные тучи, пролившиеся над Джабуром обильным муссоном, уплывали на юг, куда-то в сторону Индонезии. Еще час назад казалось, что город будет затоплен сплошными потоками воды, обрушившимися с небес, но сквозь сизую завесу на горизонте проглядывали мягкие лучи заката. Черный столб смерча, грозивший ворваться в гавань, прошел мимо и рассеялся как дым. Правда, воздух все еще оставался душным и таким разреженным, что приходилось дышать раза в полтора чаще, чем обычно.

Двое черноволосых мужчин в белых рубахах приблизились к краю тротуара, выискивая такси. Они только что вышли из маленького китайского ресторанчика. Его синие тенты с желтыми драконами лепились к бетонной громаде небоскреба и производили странное впечатление. Вход, украшенный декоративной крышей на манер пагоды, подражал древнему архитектурному стилю, тогда как здание было вызывающе современным, как те, что росли как грибы в Сингапуре, Джакарте или Гонконге.

Мужчины, одновременно взмахнувшие руками при виде желтого такси, обливались потом, их рубахи облепили жилистые торсы, хотя оба ни секунды не провели под дождем. Выросшие в горах, они никак не могли приспособиться к липкой, удушливой атмосфере Джабура. Изобилие стекла и бетона, крикливые толпы и чад из сотен тысяч выхлопных труб угнетали их, привыкших к жаркому, но сухому и кристально чистому воздуху, к благостной тишине, к строгим очертаниям ландшафта. Мужчины выглядели вялыми и подавленными.

Забравшись на заднее сиденье такси, они объяснили, куда ехать, на столь скверном английском языке, что водитель-таиландец в сравнении с ними изъяснялся чуть ли не как диктор Би-би-си.

– О’кей, – сказал он. – Моя знать район Тонга. Шарон-вэй, пять миль, пятьдесят доллар. – И для наглядности растопырил пальцы на одной руке, а с помощью второй изобразил ноль.

Мужчины переглянулись. Тот, который был чуть постарше и звался Бабуром, покачал головой.

– Тридцать, – возразил он и тоже выбросил соответствующее количество пальцев, опасаясь, что его не поймут.

Несмотря на усталость, Бабур казался очень сильным и выносливым. Одна бровь у него была рассечена розовым шрамом и приподнята, словно выражая удивление, которого он на самом деле не испытывал. Его крупный мясистый нос был чуть свернут набок. Спорить с ним не хотелось, и все же таксист не мог уступить так сразу.

– Пятьдесят, – повторил он.

– Тридцать, – гнул свое Бабур.

Его спутник, Махмуд, молча наблюдал за ожесточенным торгом. Покидая родину, он сбрил бороду и давно привык обходиться без нее, но иногда машинально проводил кончиками пальцев по подбородку и скулам, как будто ожидал нащупать там густую растительность. У него был очень широкий рот, перечеркивающий лицо прямой бесцветной линией. Губы то втягивались внутрь, то выпячивались наружу, оставаясь при этом абсолютно сухими. Он сидел молча и неподвижно, пока спорщики не сошлись на сорока баксах.

– Деньги давать сейчас, – заявил таксист, протянув раскрытую ладонь.

– Нет, – резко ответил Бабур.

Махмуд толкнул его в бок локтем. Помедлив, Бабур достал из кармана бумажник, отсчитал требуемую сумму и передал ее таксисту.

– Итс вэри гуд, – обрадовался тот и нажал педаль газа.

Тронувшись с места, желтый автомобиль едва не чиркнул боком о рявкнувший автобус высотой с двухэтажный дом, вильнул и влился в пестрый автомобильный поток.

Смеркалось. Многие включили фары, загорелись рекламные огни. Такси покинуло шумную магистраль и свернуло на улочку, состоящую из сплошных лавчонок и закусочных. Кое-где столики с посетителями стояли прямо на проезжей части. Разминаясь с автомобилями, моторикши то и дело выскакивали на тротуары, вспугивая пешеходов, как воробьиные стаи.

Отсюда такси выскочило на пустырь, на котором высились руины снесенных домов и гигантские оранжевые грейдеры, обогнуло его по широкой дуге, повиляло по зигзагообразным проулкам и затормозило на пятачке, откуда открывался вид на гавань, усеянную светлячками корабельных огней. Слева и справа, призрачно белея среди роскошной зелени, высились ухоженные особняки, построенные в английском колониальном стиле.

– Шарон-вэй туда и туда, – показал таксист обеими руками поочередно. – Какая вы сторона?

– Мы выходить здесь, – буркнул Бабур, все еще недовольный тем, что ему пришлось выложить такую кучу денег за путь, который он легко проделал бы пешком.

Они с Махмудом вышли, громко хлопнув дверцами, и уставились на темную громаду моря, дожидаясь, пока такси уедет. Как только оно скрылось за поворотом, Бабур позвонил по мобильнику и долго что-то выяснял, говоря на афгани. Закончив разговор, он кивнул влево:

– Пойдем. Нам туда.

Они молча зашагали по булыжной мостовой, плавно спускающейся в сторону бухты. Это был район частных вилл, возле которых стояли солидные автомобили темных расцветок. Остро пахло тропическими цветами. Слева доносились приглушенные аккорды рояля, а справа звучал тягучий ситар, и эта музыкальная мешанина как нельзя лучше служила фоном для пейзажа, в котором Восток соединился воедино с Западом.

Отсчитав пять домов, Бабур отыскал щель между двумя оградами, скрытую от посторонних взоров кустами и вьющимися лианами. По-видимому, когда-то здешние соседи не поладили между собой и не смогли решить, какой должна быть разделительная ограда и кому сколько за нее платить. Теперь это давнее разногласие сыграло на руку пришельцам.

Стена была обвита ржавой колючей проволокой, крепящейся на таких же ржавых Г-образных контейнерах. Высота ее составляла не менее трех метров. Поразмыслив, Бабур стал карабкаться по шершавому стволу пальмы. Подошвы его туфель скользили по коре, так что прошло не менее пяти минут, прежде чем он сумел заглянуть за ограду. Там, полускрытый темной массой деревьев, виднелся дом с двумя светящимися окнами на первом этаже. Чуть дальше высился какой-то ангар или гараж, оттуда не проникало ни лучика света. Белые цветы на черных кустах походили издали на необыкновенно крупные звезды.

– Порядок, – прошипел Бабур. – Темно и тихо.

– Сумеешь перебраться? – задрав голову, спросил снизу Махмуд.

– Я с детства по горам лазил.

Изловчившись, Бабур поставил вытянутую ногу на каменную кладку. Размашистый шпагат привел к тому, что шов на его брюках разошелся с отчетливым треском, и Махмуд непроизвольно прыснул.

Сверкнув на него глазами, Бабур переступил на стену и тихо выругался, отдирая железные колючки от штанины. Резкий крик ночной птицы, неожиданно прозвучавший в сыром неподвижном воздухе, заставил его покачнуться. Уже теряя равновесие, он прыгнул в сад за оградой и исчез из виду.

– Эй! – окликнул Махмуд, веселость которого как рукой сняло. Снова крикнула птица. Резко и зловеще, словно пророча беду. Он огляделся по сторонам и снова позвал: – Эй, ты как? Не разбился?

– Все нормально, – донесся из-за ограды голос товарища. – Земля рыхлая и мягкая, у нас такой сроду не бывало. Давай за мной. Быстрее, брат!

Махмуд решил не рисковать новенькими брюками, купленными только этим утром в лавчонке с красивым названием «Ориент джентльмен». Пройдя чуть дальше вдоль стены, он нашел выбоину в кладке, подпрыгнул и, зацепившись, сумел подтянуться настолько, чтобы ухватиться за распорку для колючей проволоки. Дальше было проще простого. Пару секунд спустя он стоял на гребне ограды, неудобно раскорячившись, чтобы не соприкасаться с коварной проволокой.

– Давай-давай, – помахал снизу Бабур.

Лучше бы он этого не делал. Махмуд прыгнул раньше, чем успел как следует рассчитать свои движения. Когда он переносил ногу через препятствие, железный шип впился в штанину. Его развернуло параллельно земле, он инстинктивно дернул ногой, освободился, но упал с трехметровой высоты на четвереньки.

– Эй, ты как? – спросил подбежавший Бабур, трогая его за плечо.

– Зачем торопил? – выругавшись, сердито упрекнул товарища Махмуд. – Посмотри теперь на мою рубашку! Вся грязная, как будто я из земляной норы вылез. А штаны? – Он сел, вытянул перед собой ногу и досадливо поцокал языком, обнаружив болтающийся клок ткани. – Я отдал за них двенадцать долларов. Кто мне купит новые? Может быть, ты?

– Рахима зашьет, – не слишком уверенно сказал Бабур.

– Рахима! – прошипел Махмуд. – Она только и знает, что пялиться на Карими. Глаз с него не сводит. Да и он ее дальше вытянутой руки никуда не отпускает. Думаешь, он позволит ей зашить мне штаны, а?

– Ладно, придумаем что-нибудь, – пробормотал в ответ Бабур.

– Так придумай! Попробуй!

Махмуд попытался соединить обрывки ткани, что у него, конечно же, не получилось. Он снова выругался.

Бабур нахмурился, потом его лицо просветлело.

– Там, – указал он на виллу, – найдется пять, а то и десять штанов. Хозяин богатый человек, раз живет один в таком большом доме. И штаны ему больше не понадобятся. Только саван. – И сам рассмеялся своей шутке, сделав это по возможности тихо.

– А если он толстый? – бурчал Махмуд, пока они пробирались сквозь сад, подныривая под ветки и обминая разросшиеся кусты, роняющие на мокрую траву белые лепестки и целые бутоны. – Или коротышка? Тебе хорошо, у тебя дырка не видна, можно так ходить, никто не заметит. А я? Люди будут принимать меня за босяка.

Бабур остановился и повернулся к нему:

– Хватит ныть! Очень скоро ты сможешь купить столько новых штанов, сколько пожелаешь. И не только штанов. Все будет. Все, что душа пожелает.

Напарник мечтательно улыбнулся. Его душа желала многого, очень многого. Большой мир, открывшийся ему сравнительно недавно, он воспринимал как голодный человек, попавший в дорогой супермаркет, где так и хочется набрать всего сразу.

Махмуд осиротел в двенадцатилетнем возрасте, когда оползень, вызванный проливными дождями, похоронил под собой родной кишлак. Все верхние дома исчезли с лица земли вместе с людьми, которые там находились. Услышав грохот, он бросил стадо овец и побежал обратно, но было поздно. Грязи навалило столько, что ни он, ни другие не сумели докопаться даже до крыш. А от второго обвала мальчика спасла необходимость идти искать разбежавшуюся отару. Поскольку два десятка чужих овец пропали без вести, пришлось спасаться бегством. Добравшись до перевала, задыхающийся и заплаканный, он услышал тяжелый гул, почувствовал, как вздрогнули камни под ногами, а позже узнал, что ни хозяина отары, ни кого-либо из бывших родичей и соседей в живых не осталось. Возвращаться, даже если бы Махмуд захотел, было некуда.

Какое-то время он скитался, подворовывал, нищенствовал, а потом решил зарабатывать на пропитание с оружием в руках. Деревенский пастушок стал боевиком естественно и незаметно, как древесная почка превращается в зеленый листок. На его пальцах появились несмываемые пятна от порохового нагара, на правом плече образовался рубец, натертый ремнем автомата.

Биография его старшего товарища была такой же лаконичной и драматической, хотя Бабур Субундар и слов-то таких не знал. Свой первый опыт войны он приобрел в семимесячном возрасте, когда в его дом в провинции Газни попала бомба, осколок которой порезал ему шею, но, слава Аллаху, не зацепил артерию. Второе ранение Бабур получил ровно десять лет спустя, когда работал на заправочной станции, подвергшейся ракетному обстрелу. Чудом выжив, он, подобно Махмуду, решил, что стрелять самому лучше, чем когда стреляют в тебя. В четырнадцать лет Бабур принял свое боевое крещение. С тех пор война сделалась для него такой же привычной и будничной, как для других мирная жизнь. Включение в особую группу, действующую за пределами нищего Афганистана, было для него фантастической удачей. Он был готов на все, лишь бы не возвращаться обратно. И от успеха сегодняшней операции зависела его дальнейшая судьба.

Идя первым, он пересек густой, как подлесок, сад и осторожно приблизился к длинному окну, занимавшему почти весь фасад. В освещенной комнате находился лысый мужчина в красной майке и белых шортах. Сидя на диване, он смотрел телевизор, подвешенный на стене. Картинки на экране чередовались, являя взору то бесстыжих поп-певичек, то строгих дикторов, то африканских хищников или футболистов, беззвучно носящихся по зеленому полю. Одной рукой лысый мужчина щелкал пультом, а другой периодически подносил к губам жестянку с пивом или каким-то другим напитком. Лица мужчины Бабур разглядеть из своего укрытия не мог, да и не особо нуждался в этом. Он видел перед собой покойника, который, не подозревая, что дни его сочтены, коротал время перед телеэкраном. Это было забавно. На что только тратят люди свою жизнь, дарованную им Аллахом.

Бабур вздрогнул, когда Махмуд тронул его за плечо и вопросительно поднял брови. «Что будем делать?» – безмолвно спрашивал он. Бабур показал глазами на дверь: проверь, мол, заперта ли. Махмуд кивнул и, пригибаясь, взбежал на крыльцо, умудряясь не произвести при этом ни единого звука.

Задачей боевиков было убить хозяина дома, чтобы обосноваться их группе, пока они находятся в Джабуре. Остановившись впятером в отеле или хостеле, они рисковали привлечь к себе внимание, а жить порознь было неудобно, поскольку отряд только тогда отряд, когда его бойцы вместе.

На эту уединенную виллу Махмуда и Бабура вывел командир, который получил наводку от тех, кто руководил операцией в целом. Непосредственных исполнителей совершенно не интересовало, кто эти люди и что они решат дальше. Для Махмуда и Бабура существовали только разрозненные, последовательные этапы – звенья некой цепи, оба конца которой были покрыты мраком. Общий замысел их не касался, они всего лишь солдаты, не обсуждающие приказы начальства. В данном случае им предстояли штурм и ликвидация противника. Довольно простая задача для мужчин, державших оружие в руках с раннего детства.

Стоящий у двери Махмуд медленно повел головой из стороны в сторону. Это означало, что дверь заперта. Разумная предосторожность со стороны хозяина. Но слишком незначительная, чтобы остановить двух сильных, отчаянных, бесстрашных убийц.

Передвигаясь на корточках, Бабур поднял голову, осматривая фасад дома. Он понятия не имел, что такое колониальный стиль, но видел колонны, подпирающие навес над крыльцом, и балкон, протянувшийся выше. По случаю жары дверь балкона была распахнута.

– Наверх, – показывая туда пальцем, прошептал Бабур, и голос его был подобен шороху листвы, которую лениво теребил ночной ветер.

Махмуд кивнул, достал из-под рубахи нож, стиснул его зубами и, легко вспрыгнув на перила, стал карабкаться по колонне вверх. Ни с первого, ни со второго раза у него это не получилось. Взобравшись на метр-полтора, он снова и снова соскальзывал на перила.

Мысленно обозвав его неуклюжим болваном, Бабур снова подобрался к окну и осторожно заглянул в комнату. Мужчина продолжал сидеть на прежнем месте, словно завороженный мельтешением телевизионных образов. Опустошив банку, он стиснул ее в кулаке и небрежно бросил на стол. Затем отложил пульт и поднялся. Его рот раскрылся в протяжном зевке. Похоже, он собирался отправиться спать.

Бабур посмотрел вверх – хвала Аллаху, напарник преодолел препятствие. Какое-то время были видны его болтающиеся в воздухе ноги, а потом и они исчезли из поля зрения. Теперь все зависело от того, кто первым окажется в спальне. Если это будет хозяин дома, то он может поднять шум или даже схватиться за огнестрельное оружие, припрятанное в ночном столике или под подушкой. Это не входило в планы боевиков. Им было приказано расправиться с жертвой тихо, без свидетелей и полицейских сирен.

Украдкой заглянув в окно, Бабур увидел, что хозяин дома начал подниматься по крутой лестнице, расположенной посреди комнаты. Верхний свет он уже выключил, и теперь горел лишь настенный светильник, окрашивающий пространство помещения в уютный розовый цвет. Не размышляя, а подчиняясь инстинкту, Бабур стукнул по стеклу костяшками пальцев. Такой звук могла произвести упавшая ветка или ночная птица, но хозяину дома непременно захочется убедиться в этом. Когда ты один, неожиданные звуки кажутся угрожающими и подозрительными. Скрип шкафа, шорох обоев – все заставляет тебя насторожиться и проверить, не угрожает ли тебе опасность.

Расчет Бабура оправдался. Скорчившийся в кустах, он увидел силуэт лысого мужчины, прижавшегося лицом к окну изнутри. Не заметив ничего подозрительного, он отошел, на всякий случай проверил дверной замок и лишь потом вернулся к лестнице.

Вторично стучать Бабур не стал. На балконе никого не было, значит, Махмуд находился уже в доме и застать его врасплох не получится. Сумеет ли он воспользоваться своим преимуществом? Не дрогнет ли его рука, не подведут ли нервы? Ответов на эти вопросы не было. Все находилось в руках Аллаха.

Пока Бабур и Махмуд выполняли возложенную на них миссию, трое остальных членов банды находились в джабурском фуд-корте, или, проще говоря, в дешевой столовой, пропахшей специями, рыбой и кипящим маслом.

Несмотря на поздний час, в зале было шумно и многолюдно. Местные жители и туристы устремлялись к прилавку с одинаковым рвением, потому что цены тут были вполне приемлемы, а блюда готовились на любой вкус: китайские, индонезийские, индийские, японские, корейские и даже итальянские.

У выходцев из аскетичного Афганистана, не привычных к подобному изобилию, просто глаза разбегались, и слюни были готовы потечь по подбородкам.

Но командир, которого звали Али Карими, решил обойтись без излишеств. Подойдя к прилавку, он первым ставил на поднос выбранные яства, а помощник Рустам и подруга Рахима следовали его примеру. Таким образом все поочередно взяли креветочный суп, рис с тушеной курицей и сладкие пончики, которые предстояло запивать апельсиновым соком. Облюбовали столик в углу.

Повинуясь жесту Али, Рустам убрал подальше лишний стул, взял ложку и приготовился наброситься на еду, как изголодавшийся зверь, но был остановлен властным окриком:

– Не спеши, брат! Неизвестно, сколько придется ждать. По улице бродить опасно, можно нарваться на полицию. Пересидим здесь.

Рустам спорить не стал, подчинился беспрекословно. Он был единственным летчиком в группе и знал себе цену, но предпочитал с командиром не спорить, чтобы не нарваться на неприятности.

В Джабур он попал прямиком с похорон матери, состоявшихся в Кабуле. Присутствовало много родственников, мордешхами обмыли покойницу, многочисленные тетки и племянницы недостойно оплакали ее. Тело погребли на правом боку, лицом к Мекке. Могила была несколько глубже, чем соседняя, принадлежащая отцу Рустама, потому что женщина не достойна находиться на одном уровне с мужчиной даже после смерти. Потом поперек земляного холмика положили плоские камни, и печальный обряд завершился.

Нельзя сказать, что Рустам сильно горевал по матери: за последние десять лет он виделся с ней лишь однажды. Профессия летчика позволяла ему много странствовать, и он делал это с удовольствием, коллекционируя сувениры и подружек в разных точках земного шара. Если бы не излишняя суеверность, Рустама можно было бы назвать вполне современным человеком, однако, несмотря на внешний лоск, он продолжал верить во всяких шишиков, мадриахов и гулебибов, которые незримо обитают в укромных уголках, следят оттуда за людьми и стараются причинить им вред всеми доступными способами. Находясь на кладбище, Рустам опасливо зыркал по сторонам, чтобы какой-нибудь дух не застал его врасплох и не вырвал у него клок волос для ворожбы, а во время грозы молился, целуя амулет, надетый ему на шею в раннем детстве. Амулет этот, упрятанный в кожаный чехольчик и подвешенный на шнурке, придавал Рустаму уверенности, которой ему, по правде говоря, частенько недоставало, хотя он тщательно скрывал это от окружающих.

Али Карими амулеты были ни к чему. Он не боялся ничего и никого. Не было такого случая, чтобы он поворачивался к опасности спиной или бежал с поля битвы. Недаром же победа или смерть в бою считается у афганских мужчин одинаково почетными. Для Али была неприемлема «смерть под одеялом»: он знал, что погибнет с оружием в руках, не уронив чести, не растеряв мужества. Презрение к трусости было у него в крови, и любой, столкнувшийся с ним, понимал, что имеет дело с настоящим мужчиной. Ноги при ходьбе он ставил чуть косолапо, руки постоянно сжимал в кулаки, на мир смотрел исподлобья или с оценивающим прищуром. Малоподвижное лицо, немигающий взгляд и резкие носогубные складки делали его старше, чем он был на самом деле.

До того как стать боевиком, Али занимался, если так можно выразиться, разрешением имущественных разногласий у себя в округе. Дело в том, что долговые споры афганцев решаются в соответствии с древним обычаем «бармата». В том случае, если должник по каким-то причинам отказывается вернуть долг, у него угоняют скот или же похищают кого-нибудь из близких, требуя выкуп. К услугам Али прибегали обычно одинокие старики или женщины, лишившиеся кормильцев, и он никогда не отказывался им помочь. Так было, пока он не выкрал любимую дочь одного богатого негодяя, который несколько лет не возвращал деньги обедневшему крестьянину. Дочь звали Рахима, это она сейчас сидела с Али за одним столом, отщипывая кусочки от куриного крылышка и отправляя их в рот.

Похитив эту прелестную девушку, краше и милее которой не было никого на свете, Али, не сдержавшись, взял ее силой, взял грубо и неистово. За это ему грозило как минимум отсечение носа или уха, однако по прошествии бурной ночи Рахима сказала, что не выдаст его. Оказалось, что, хоть она и сопротивлялась как разъяренная кошка, похититель понравился ей с первого взгляда и она не желала ему зла. Быть с ним рядом всегда и везде – вот чего хотело ее горячее девичье сердце.

Посовещавшись, влюбленные решили бежать из страны, потому что здесь не было места обесчещенной девушке. Помыкавшись по свету, они осели в Пакистане, а там отважному мужчине всегда найдется работа. Правда, Рахима предупредила, если Али ее оставит одну, она вскроет себе вены или упадет грудью на острый нож, и, судя по ее сверкающим глазам, это не было пустой угрозой.

С тех пор они не расставались ни на один день.

Конечно, Рахима была счастлива, что повстречала свою любовь, но втайне мечтала о свадьбе, со сватовством, пиром на весь мир, подарками и муллой, который благословил бы и освятил брачный союз.

Надежды на это было мало. Рахиме даже некому было пожаловаться на судьбу, потому что, во-первых, ее чаще всего окружали суровые малознакомые мужчины, а во-вторых, афганский этикет запрещает обсуждать любовные ситуации не только с посторонними людьми, но и с близкими родственниками.

А сильнее всего угнетала бедняжку вынужденная бездетность, которая на родине всегда вызывала насмешки и презрение. Понимая, как ей тяжело живется, Али поклялся, что участие в угоне самолета станет их последним заданием. Получив баснословное вознаграждение, он и Рахима намеревались поселиться в какой-нибудь тихой стране, нарожать кучу детишек и растить их, радуясь каждому дню, прожитому вместе.

В это хотелось верить. Но почему-то не получалось.

– Что с тобой? – спросил Али у Рахимы и едва не добавил: «любовь моя», чего никак не следовало делать при посторонних.

Она взглянула на него и едва заметно пожала плечами:

– А что со мной не так?

Рустам притворился целиком увлеченным поглощением пончиков, но, разумеется, прислушивался к разговору. Выяснение отношений между возлюбленными интереснее любого сериала. Ноздри Рустама шевелились, как у собаки, уловившей манящий запах.

Неожиданно Али захотелось пырнуть его вилкой или прогнать из-за стола пинками, но он был настоящим мужчиной и был обязан сдерживать порывы.

– Ты плохо ешь, – сказал он, указывая взглядом на тарелку возлюбленной. – Почти все оставила.

– Не хочется. – Рахима отложила надкушенный пончик и поднесла к губам стакан с соком.

Она не пользовалась косметикой, если не считать черного карандаша и туши для того, чтобы делать свои выразительные глаза еще выразительнее, а длинные ресницы – еще длиннее. Рубашка оливкового цвета придавала ее облику что-то воинственное, а джинсы сидели на ней как влитые. Али подумал, что сегодня ночью непременно наведается к ней, пока остальные будут спать. Делить с Рахимой спальню открыто было нельзя. Это могло спровоцировать других мужчин на глупости и привести к раздору внутри банды. Али не боялся ни Рустама, ни Бабура, ни Махмуда и был уверен, что справится с любым из них или со всеми сразу, но конфликт закончился бы кровопролитием, а сейчас это было непозволительной роскошью.

– Надо есть, – строго произнес Али. – Прошу тебя. Скоро нам понадобятся силы, много сил.

– У меня сил хватит, – заверила его Рахима. – Вот терпения может не хватить – это да.

Не поднимая головы, Рустам перевел взгляд с девушки на командира и обратно.

– Я должен тебя уговаривать? – тихо спросил Али.

– Никто тебя не просит меня уговаривать, – ответила Рахима.

Рустам уставился в стакан, поднесенный к губам. Он просто диву давался. Рахима позволяла себе капризничать и перечить мужчине, а тот не реагировал. Это было не просто странно, это было что-то из ряда вон выходящее.

Али тоже чувствовал, что проявляет излишнюю уступчивость.

– Ешь, – сказал он коротко и слегка свел брови, между которыми образовалась суровая вертикальная складка.

– Я не голодна.

В принципе, Рахиме не очень-то хотелось спорить, да и повод был пустячный, но, пожив некоторое время за пределами Афганистана, она незаметно изменила взгляды на многие вещи, казавшиеся ей прежде очевидными. Почему мужчины всегда и во всем правы? Почему они помыкают женщинами, как рабынями? Кто сказал, что именно это угодно Аллаху? Может быть, если бы Коран написала женщина, то и законы в нем были бы другие?

Рахима бесстрашно встретила взгляд Али, устремленный на нее. На его висках вздулись изломанные вены, ноздри увеличились в объеме, глаза сделались страшными.

– Ты не слышишь, что я тебе сказал? – тихо, очень тихо спросил он.

Рустам исподтишка посмотрел на него и поспешил уткнуться в тарелку, на которой давно ничего не было.

Рахима по-прежнему не отводила взгляд. Она понимала, что Али просто не может отступить, но она тоже не собиралась отступать. Гордость, пробудившаяся в ней, была подобна неожиданно распрямившейся пружине. Казалось, нет сил заправить эту гордость обратно, туда, где она годами сохранялась под прессом нравов и обычаев.

– Я слышала, что ты сказал, – проговорила Рахима звонким, вибрирующим от напряжения голосом. – Но ты тоже слышал: я не голодна. Я не хочу есть, понимаешь? Имею я право хотеть или не хотеть?

– Конечно, – кивнул Али. – Его глаза потускнели, как будто в них выключили огоньки подсветки. – У всех есть такое право. И я хочу, чтобы ты ушла. Это мое желание.

– Что?

Рахима подумала, что ослышалась. Возлюбленный не мог прогнать ее из-за такого пустяка, как отсутствие аппетита и плохое настроение. Смягчи Али тон, сделай хотя бы намек на просительную интонацию, и Рахиму не пришлось бы уговаривать. Но он этого не сделал. И ситуация зашла в тупик.

– Уходи, – тихо повторил Али. – Я не хочу спорить с тобой, женщина. Просто уходи.

Потрясенная Рахима встала. Она представила, как идет мимо посетителей фуд-корта, как выходит на улицу, как…

Что – как? Что дальше? Ей некуда идти, не к кому обратиться за помощью, негде взять денег на еду и ночлег. Она совсем одна в этом огромном, чужом, равнодушном городе, где никому нет дела до беженки из Афганистана. Но даже не это самое страшное. Хуже всего, что она больше никогда не увидит своего возлюбленного, не услышит его страстный шепот в ночи, не убедится вновь, каким он может быть нежным и внимательным, когда рядом никого нет. И ведь он не бросится ее догонять, не изменит своего решения, как бы больно ему ни было. В этом его сила. Сила мужчины, который не просто знает, чего хочет, но и умеет добиться своего. Что способна противопоставить этому слабая, растерянная, беспомощная женщина?

– Разреши мне остаться, – пролепетала Рахима, снова садясь и опуская дрожащие ресницы, под которыми начали собираться слезы.

Несколько секунд, показавшихся вечностью, Али смотрел на нее, не произнося ни слова. Потом разжал губы и произнес:

– Тогда ешь, женщина. Мы пока что не настолько богаты, чтобы выбрасывать деньги на ветер.

Остывший рис был как резиновый и не лез в горло, но Рахима заставила себя жевать и глотать, жевать и глотать. Курицу она тоже доела. И пончик. И влила в себя ненавистный апельсиновый сок. А потом заглянула в глаза Али и спросила:

– Теперь ты доволен?

– Нет, – ответил он, – я очень недоволен твоим сегодняшним поведением, но ты можешь остаться…

Он хотел еще что-то добавить, скорее всего, короткое слово «пока», но зазвонил телефон, и недосказанное так и осталось недосказанным.

– Приезжайте в гости, – сказал Бабур в трубку. – Хозяин не возражает.

Это означало, что хозяин виллы не только не возражает, но и не дышит.

Махмуд, слушая телефонный разговор, стоял рядом в безнадежно испачканной рубахе. Она выглядела так, словно какой-то злой шутник брызнул на нее красной краской из баллончика. Капельки крови попали даже на его лицо. Пытаясь стереть их, он лишь размазал кровь по щеке, но пока что не осознавал этого, мысленно находясь все еще там, в спальне. Пережитое волнение было слишком сильным, чтобы забыть его вот так, сразу. По-настоящему привыкнуть убивать не способен ни один нормальный человек. Махмуд не был ни садистом, ни маньяком. Он отбирал жизни, только когда этого требовали обстоятельства. Не ради удовольствия.

Забравшись на скат кровли над входом, он без труда перебрался на балкон, а оттуда проник в спальню, добрую половину которой занимала громадная кровать – призрачное светлое пятно в темноте.

«Зачем такая большая кровать мужчине, который живет один?» – спросил себя Махмуд, но удивление длилось лишь доли секунды. За этот кратчайший отрезок времени афганец успел покрыться мурашками.

Хозяин дома жил не один. Во всяком случае, спал он точно не один. Потому что одна из двух подушек была занята женской головой. В том, что голова принадлежит именно женщине, не позволяли усомниться длинные волосы, разметавшиеся по подушке. В призрачном лунном свете они казались живыми, шевелящимися.

– Майкл? – сонно пробормотала незнакомка. – Что ты там делаешь?

Это было произнесено на неизвестном Махмуду языке, но он непостижимым образом понял вопрос и, застигнутый врасплох, застыл на месте, как изваяние. Было слышно, как где-то капает вода и ветер шелестит листвой снаружи. Если бы не эти звуки, происходящее можно было бы принять за сновидение.

Махмуд провел языком по пересохшим губам. Он понятия не имел, как быть дальше. Ему было велено зарезать мужчину, когда тот поднимется наверх, но ни о каких женщинах речи не шло. Что делать? Убивать? Пощадить? Отрывочные мысли мелькали в голове и пропадали, не оставляя следа. И решение не приходило. Махмуд оглянулся на распахнутую дверь балкона и снова уставился на женщину, оторвавшую голову от подушки.

До его ушей донесся скрип лестницы, и он запаниковал. Приученный беспрекословно выполнять приказы, Махмуд не умел принимать самостоятельные решения. Если бы мужчина продолжал подниматься в спальню, он, скорее всего, развернулся бы и обратился в бегство. Но шаги почему-то отдалились. Как будто хозяин что-то забыл в комнате и вынужден был вернуться.

Этот момент стал переломным. Опомнившись, Махмуд прыгнул – прыгнул не так, как это сделал бы человек, привыкший сохранять вертикальное положение, а по-кошачьи, развернувшись в полете параллельно полу и вытянув руки вперед. Упав на свободную половину кровати, он вопреки законам физики не остался лежать плашмя, а вновь взмыл в воздух, хотя не было заметно, чтобы он оттолкнулся.

Женщина, на которую он приземлился всей массой, как раз собиралась завизжать, но удар заставил ее выпустить из груди набранный воздух. Она лишь охнула, тихо и обреченно, когда холодная сталь полоснула ее по горлу.

Боли не было. Женщина смотрела в глаза навалившегося на нее Махмуда, ощущала запах чеснока, исходящий из его рта, и думала, что ее собираются насиловать. Будучи профессиональной проституткой или девушкой по вызову, как она предпочитала называть себя даже в мыслях, женщина не очень-то испугалась. Ее шее было мокро и горячо, но она решила, что это от дыхания незнакомца и слюны, капающей у него изо рта.

«Как пес», – пронеслось у нее в голове, и с этой мыслью она унеслась куда-то туда, где становилось все темнее, все холоднее и так одиноко, что лучше было бы не рождаться на свет, чтобы не познать потом это безраздельное, бесконечное одиночество.

Махмуд посмотрел в угасающие глаза жертвы, легко оторвался от нее и спрыгнул с кровати.

Это было сделано очень вовремя! Ступеньки певуче скрипели совсем рядом, свидетельствуя о том, что хозяин дома уже почти добрался до площадки второго этажа. Набросив на мертвую женщину одеяло, Махмуд метнулся на другую сторону кровати и упал навзничь, растянувшись на полу лицом вверх. Его грудь неровно вздымалась, сердце норовило выскочить из грудной клетки, ладонь вспотела так, что удерживать в ней нож было почти так же трудно, как мокрый брусок мыла.

– Эй, как тебя там? – позвал мужчина. – Ламан? Лаван? Хватит дрыхнуть, пора деньги отрабатывать.

И снова, услышав незнакомую речь, Махмуд каким-то образом понял, о чем толкует мужчина. Он с трудом сдержал нервный смешок, представив себе выражение лица этого типа, заглянувшего под одеяло. Бедняжка Ламан или Лаван никак не могла откликнуться с того света.

Зажегся свет, и Махмуд инстинктивно зажмурился, понимая, что две-три секунды – и его обнаружат. Тогда, непостижимым образом оттолкнувшись от пола спиной, затылком и пятками, он появился из своего укрытия.

Лысый мужчина, протянувший руку к накрытой с головой подружке, тупо посмотрел на него. Глаза у него были сонные, набрякшие, влажные губы блестели.

Шестое чувство подсказало Махмуду, что, если он прыгнет на противника, тот перехватит его и окажет яростное сопротивление с перекатыванием по полу и беспорядочными ударами куда попало. Чтобы не допустить этого, афганец обогнул кровать и двинулся вперед медленным шагом, выставив перед собой окровавленное лезвие. Кто-кто, а он отлично знал, как действует вид оружия и крови на слабых городских мужчин, не имеющих военного опыта.

– Нет убивать тебя, – успокаивающе приговаривал Махмуд на ломаном английском языке, одновременно приближаясь к лысому. – Тсс! – приложил он палец свободной руки к губам. – Деньги-деньги. Есть деньги-деньги?

– О, деньги! – Хозяин дома даже обрадовался, хотя радоваться было нечему. – Карточки. Много карточек, ю си? Кардз… – Он несколько раз ткнул пальцем вниз. – Там, в холле. Бумажник, андерстенд?

– Ес, – сказал Махмуд и нанес три последовательных удара ножом: в печень, в живот, в левую сторону груди.

Последний выпад получился неудачным, нож попал в ребро и соскочил, оставив на теле лишь косой порез. Мужчина сделал шаг назад и впечатался спиной в стену. Его глаза и рот широко раскрылись. Опасаясь, что сейчас он заорет во всю глотку, Махмуд полоснул его по шее.

Резать аорту человеку, стоящему напротив, совсем не то, что проделывать это с лежащим. Ударившая фонтаном кровь брызнула на Махмуда, который предусмотрительно отпрянул, но не так проворно, чтобы сохранить одежду чистой.

– Сволочь! – выругался он, глядя на заляпанную рубашку. – Одни неприятности от твоего дома.

Продолжая смотреть на Махмуда выпученными глазами, хозяин съехал по стене на пол, посидел так секунду-другую и уронил голову на плечо. Казалось, он чего-то ждет, но предложить ему больше было нечего.

– Сдохнешь ты или нет? – сердито спросил Махмуд и пнул умирающего ногой. – Давай-давай. Тебе же лучше будет.

Мужчина издал хрипящий звук, поднял руку, чтобы зажать рану на горле, но тут же уронил ее и затих.

Дело было сделано. Неприятная работа, грязная, однако кто-то же должен ее выполнять. Женщины рожают, мужчины убивают, так повелось на этом свете, и не видно этому ни конца ни края.

Машинально вытирая лицо, Махмуд спустился на первый этаж, где застал Бабура разговаривающим по телефону. Было немного обидно, что он даже не подождал, пока Махмуд расскажет, как справился с работой.

– Да, – говорил Бабур в трубку. – Приезжайте. Калитка будет открыта… Не включать свет? Хорошо. Ага… Ага…

Закончив разговор, он сложил мобильник и сунул его в нагрудный карман рубахи. Его лицо ничего не выражало.

– Ты даже не спросил меня, как там было наверху, – с упреком произнес Махмуд.

– А что спрашивать? Я все слышал. А теперь вижу. – Бабур выразительно посмотрел на грудь Махмуда, забрызганную кровью.

– Не все ты слышал и не все видел, – криво усмехнулся тот.

– Ты про что?

– Пойдем, покажу.

Поманив Бабура за собой, Махмуд стал подниматься по лестнице. Ему вспомнилось, что совсем недавно по этим самым ступеням ступали ноги покойного, и он подумал о том, насколько изменчива, насколько непредсказуема судьба человека. Не зря говорят, что на все воля Аллаха. Человек сам ничего не решает. Он, например, идет к себе в спальню, чтобы забраться под одеяло к своей женщине, а она оказывается мертва, а еще несколько секунд спустя умирает и он, и уже ничего не изменить, не исправить, и человек отправляется туда, где ему воздастся за кратковременное земное существование. И если человек этот не читал при жизни правильные молитвы и не верил в правильного бога, как Махмуд или, скажем, Бабур, то ему не позавидуешь. Какое счастье, что они родились в исламской стране, где чтут Аллаха и его законы!

Войдя в спальню первым, Махмуд скромно отошел в сторону, давая товарищу возможность оценить его работу. Вокруг сидящего у стены трупа образовалась лужа такого цвета, словно здесь разлили бидон гранатового сока.

– Осторожнее, не наступи, – предупредил Махмуд.

– Вижу, не слепой, – проворчал Бабур.

– Подними одеяло.

– Кто там лежит?

– Открой – увидишь.

Бабур неохотно откинул одеяло. Осмотрев женский труп, он заметил:

– Красивая.

– Да, очень, – согласился Махмуд.

– Успела испугаться?

– Немножко.

– Жаль, что пришлось такую красавицу убить.

– Жаль, но меня сейчас не это волнует.

– А что тебя волнует?

– Интересно, откуда она здесь взялась?

– Ну, не по воздуху же прилетела.

– Это я и сам знаю, брат. Но почему она здесь, если этот лысый должен был находиться один? И кто она такая? – Махмуд взобрался на кровать с ногами, чтобы лучше видеть женское тело. – На жену не похожа. Любовница, наверное.

– Сейчас выясним.

Перегнувшись над темно-красной лужей, Бабур завладел дамской сумочкой, валявшейся на тумбочке. Извлеченные оттуда трусики он бросил в лужу. Паспорт полистал и вернул обратно, не разобравшись в незнакомых буквах, отдаленно похожих на арабские. Потом извлек из сумочки целую гору маленьких ярких упаковок и объявил:

– Она была проституткой. Никто ее не хватится.

– Почему ты так решил? – удивился Махмуд.

– Это презервативы, – пояснил Бабур, кидая один пакетик товарищу. – Замужние женщины не пользуются презервативами. Порядочные тоже. Значит, ты прикончил шлюху. Она явилась сюда по вызову.

Махмуду стало немного обидно, что он не догадался первым проверить сумку, тем более что там и деньги нашлись – пересчитав купюры, Бабур сунул их в карман.

– Так нечестно, – заявил Махмуд, чувствуя себя обманутым. – Добычу надо поровну делить.

– Нет.

– Почему это нет?

– Деньги отдадим Али, – сказал Бабур. – Он у нас главный, вот пусть и решает, что с ними делать.

– А нам разве ничего не полагается? – возмутился Махмуд, подразумевая в первую очередь себя, проделавшего основную работу.

– Можешь выбрать себе чистую рубаху. И брюки, если хочешь. Ты ведь хотел новые?

Бабур осмотрелся, нашел стенной шкаф, распахнул створки и принялся рыться внутри. Не торопясь присоединиться к нему, Махмуд сверлил его спину тяжелым взглядом и чувствовал неприязнь к напарнику, распоряжающемуся чужими деньгами как своими. А еще он думал, что надо будет незаметно пошарить по карманам одежды мертвого мужчины и поискать его бумажник. Не для того, чтобы вручить его Али. На этот счет у Махмуда имелись собственные соображения.

Алиму Карани, племяннику полевого командира Халика Ардана, пришлось проделать неблизкий путь в Кабул, так как из родного Кандагара самолеты в Джабур не летали. Пятисоткилометровое шоссе пролегало по равнине, вдали от гор. Когда-то оно считалось дорогой смерти, по обочинам которой сотнями стояли сожженные грузовики, бронетехника, бензовозы. Теперь стало спокойнее. На пассажирские автомобили не нападали, и только американцам приходилось ездить по трассе с приведенными в боевую готовность пулеметами.

День выдался нежаркий. Водитель, подрядившийся отвезти Алима, оказался русским, звали его Василием.

– Что, Васил, – спросил Алим, выяснивший, что спутник неплохо владеет афгани, – на родине плохо?

– На родине хорошо, – был ответ, – но нельзя мне туда.

– Почему?

– Рад бы в рай, да грехи не пускают. Слыхал такую поговорку?

– Нет.

– Короче, воевал я у вас… – Василий бросил изучающий взгляд на Алима, проверяя, как тот отреагирует. Не заметив выражения ненависти на его лице, продолжил: – Когда домой вернулся, там перестройка шла полным ходом.

– Гор-бат-чефф… Гласт-ност… Понимаю.

– Ничего ты не понимаешь. Все кувырком пошло. Голод, разруха, рэкетиры. Вот я к ним и прибился. К бандитам. А чего еще мне было делать? Пацаном в армию забрали, воевать научили, а другой профессии не дали.

– Понимаю, – повторил Алим, который действительно слышал подобных историй немало, правда рассказанных его соотечественниками.

– В общем, – закончил Василий, – наворотил я дома таких дел, что обратно мне никак нельзя. Вот и решил податься в Афган. А что? Язык знаю, климат мне подходит, даже связи кое-какие остались. – Оторвав одну руку от баранки, он показал на каменистую равнину, расстилающуюся справа: – Вот здесь ваши меня чуть не убили. Но я не в претензии. Время было такое.

– Здесь? – удивился Алим, вглядываясь в абсолютно пустынную местность, такую же однообразную и неприметную, как десять километров сзади… двадцать… тридцать…

– Не возражаешь, если я тормозну на минутку? – кивнув, спросил Василий.

– Но не больше. У меня самолет.

– Я мигом.

Выйдя из латаной-перелатаной «Тойоты», Василий приложил ладонь к бровям, чтобы низкое еще солнце не слепило глаза. Тогда тоже было утро. Рассвет. На дороге стояли два дымящихся «БТР-60», зеленая краска на которых успела полопаться и покрыться копотью. Возле зазубренных краев пробоин металл оплавился, башни были сорваны и валялись в придорожной канаве.

Василий и радист Паша-Мухобой лежали среди камней. Они забрали с собой ручной пулемет и три «калаша», но патронов было в обрез, а на подмогу они не рассчитывали. Дорога смерти. Многие тут погибли ни за грош. «Духи» редко пропускали колонны без боя. Минировали дорогу, обстреливали машины из гранатометов. Но теперь всего этого больше не будет. И всего этого стало вдруг невыносимо жаль.

«Я бы до старости согласился воевать, – сказал Василий, осторожно выглядывая из-за камня. – На костылях. Лишь бы живым».

«А меня пусть лучше сразу, – отозвался Мухобой, залегший к нему спиной. – Хорошо бы пулей. Ножа боюсь. Долго и больно».

Его рация, как ни странно, не пострадала. «Я Пятый, я Пятый, – неслось оттуда, – ленточка прошла Черную площадку, все в порядке, все в по… ААААА!!!»

Нечеловеческий вопль сменился треском и грохотом. Спустя секунду послышался тоскливый голос: «Головной и замыкающий подожгли, нам не развернуться. Все тут ляжем». Еще через полминуты: «Прощайте, кто слышит». И треск, и лязг, и громыхание.

А когда Василий хотел попросить Мухобоя попытаться связаться с кем-нибудь еще, тот уже не мог ни настроить рацию, ни выключить, ни даже пошевелить пальцем. Снайперская пуля вошла Мухобою в затылок, оборвав его молодую жизнь.

– Вон там мы лежали, – показал Василий, заметив, что пассажир, заскучавший в машине, присоединился к нему. – Сначала вдвоем, а потом я один. Видишь, два камня рядом, один на задранную волчью морду похож?

– Как же ты оттуда выбрался? – спросил Алим, подавив зевок.

Он ожидал услышать рассказ про героическую оборону, про ночной прорыв сквозь вражеское кольцо, но ошибся.

– Я не прорвался, – спокойно произнес Василий, – я сдался. Белого у меня ничего не было, так я тельник свой на ствол автоматный нацепил и помахал. А потом встал.

– И что? – Алим посмотрел на него с новым интересом.

– Думал, срежут. Нет, тихо. Высовывается из-за той гряды, – он показал, – душман в здоровенной зеленой чалме и рукой машет. Не к себе зовет. Прогоняет. Иди, мол, Иван, отсюда.

– Почему?

– А я знаю? Короче, выпустили меня. Потом, когда свои подобрали, я все допытывался, кто из здешних душманов большущую зеленую чалму носит. И знаешь, что выяснил?

– Что? – спросил заинтригованный Алим.

– Оказывается, ваши зимой головы одеялами обматывали, – пояснил Василий. – Они госпиталь полевой вырезали, а там одеяла байковые – зеленые, синие, красные. Вот «духи» их и приспособили. Странно…

– Что же тут странного? Мерзли.

– Я не про то. Странно, что меня отпустили. Раненых не пощадили, а меня пожалели. Видно, на роду мне другая смерть написана. Как думаешь?

В ответ Алим только пожал плечами, а остаток пути отмалчивался, размышляя о жизни и смерти. Те же мысли преследовали его и в аэропорту, и во время полета, когда, поднявшись над облаками, самолет взял курс на юго-восток.

В просветах между облаками виднелись бесконечные горные вершины и отроги, напоминающие каменные волны, которые хаотично набегали друг на друга, да так и застывали. В сравнении с горами города и возделанные поля занимали так мало пространства, что человечество представлялось Алиму чем-то вроде колонии муравьев, и если до полета его душу подтачивали смутные угрызения совести, то теперь они прекратились. Можно ли всерьез жалеть муравьев, обреченных на смерть? Такова их судьба. Суетятся, копошатся, а над ними уже занесена длань Аллаха.

Алиму и в голову не приходило, что Аллах может осуждать его за убийство подвыпившей, но, в общем-то, безобидной американки. Не думал он также, что Аллаху мог бы не понравиться план, принятый руководством Талибана.

«С нами бог» – известная присказка всех фашистов, террористов и погромщиков. У нее бывают вариации, но незначительные. Это позволяет убийцам и агрессорам считать себя правыми, а своих жертв – неверными, заблуждающимися, предателями.

Алим Карани не был исключением. Предстоящий захват самолета с пассажирами не представлялся ему преступлением.

Он специально выбрал такой рейс, чтобы полететь самолетом «Боинг-737–800» и воочию увидеть, с чем ему придется иметь дело. Увиденное впечатляло. Самолет представлял собой сорокаметровую махину высотой с трехэтажный дом. В нем свободно умещалось более полутора сотен пассажиров. Развивая скорость до 850 километров в час, «Боинг» был способен пролететь 5400 километров без дозаправки. В Интернете Алим вычитал, что в топливных баках самолета закачано более 25 тысяч литров горючего. Ну, а сам он весил 63 тонны – эдакий гигантский обтекаемый снаряд, способный разнести не только небоскреб, а также дамбу или атомную электростанцию.

Сидя в комфортном кресле и поедая ветчину с зеленым горошком, Алим подумал, что в скором будущем человечеству придется отказаться от использования воздушного транспорта, потому что мулла Мохаммад Джамхад и стоящие за ним талибы, похоже, изобрели способ, с помощью которого угоны самолетов могут стать массовыми. Запад не сделал правильных выводов после одиннадцатого сентября. Что ж, эти выводы будут сделаны в ближайшем будущем.

Несмотря на то что Алим прекрасно усвоил свои задачи и действия, он не мог не волноваться, когда вспоминал о своей ответственности и о том, как высоки ставки в предстоящей игре. Поэтому, уставившись в окно, пытаясь задремать или урывочно посматривая на экран с мельтешением какого-то дешевого боевичка, он то и дело заставлял себя мысленно проговаривать пункты, которые нужно выполнить в первоочередном порядке.

Вступить в контакт с группой Али Карими. Встретиться с командиром лайнера Аббасом Рахманом. Завербовать его. Отрапортовать об успехах в Кандагар. Получить новые указания.

Совершенно потеряв нить сюжета фильма, Алим сомкнул веки и постарался отключить мозг, снова и снова прокручивавший одно и то же. Чтобы отвлечься, он стал визуализировать Рахиму Мангани, знакомую ему пока что только по фотографии. Однако образ восточной красавицы рассеялся, оставив перед мысленным взором Дину Митчелл. На ее шее багровели отпечатки пальцев, она тянула свои руки вперед, чтобы заключить Алима в ответные объятия…

Шайтан!

Вздрогнув, он проснулся и очумело посмотрел по сторонам. В салоне было тихо, пассажиры отдыхали, в конце прохода виднелась стюардесса, увозящая тележку с грязной посудой. Алим провел рукой по лбу и обнаружил, что она блестит от пота, хотя кондиционер в самолете работал исправно и многие укутывали ноги пледами.

Он помассировал лицо и, решив выпить кофе, чтобы не спать в пути, позвал стюардессу, идущую по проходу:

– Плиз! Мэй ай дринк а кап оф каффе? Стронг, вэри стронг… Чашечку крепкого, очень крепкого кофе.

Получив требуемое, сделал глоток и поморщился. Сосед, тощий старик в футболке с изображением голубя и надписью «Peace», поинтересовался по-английски:

– Плохой кофе?

– Нет, – ответил Алим. – Просто отвратительный.

– В самолете всегда дают отвратительный кофе, – поделился своими наблюдениями старик. – Поэтому я не заказываю. Джим Рональдс, Оклахома.

Он протянул руку. Алим пожал ее, вежливо улыбнувшись, и тоже представился. Во взгляде старика что-то неуловимо изменилось, когда он понял, что имеет дело с афганцем.

– Отличная страна, – сказал он фальшивым тоном, каким обычно разговаривают с больными врачи. – Древняя и очень красивая. Горы, мечети…

Не зная, что еще добавить, он замолчал. У него было гладко выбритое лицо и шея, похожая на кое-как ощипанную курицу. «Плохо видит, – догадался Алим. – Дряхлый, песок сыплется, а все равно считает меня человеком второго сорта».

– Я живу в Ньюарке, – небрежно произнес он. – У меня жена американка.

– О! – приятно удивился старик. – Есть дети?

– Двое. Ждем третьего.

– Поздравляю. Можно взглянуть?

Алим понял, старик ждет, что ему покажут пару семейных снимков, которые эти чокнутые американцы повсюду таскают с собой.

– Бумажник оставил в чемодане, – соврал он. – Жаль. Моя Дина – настоящая красавица. Завяжет рубаху узлом, наденет шорты – глаз не оторвать.

– Когда-то моя жена тоже носила шорты. – Джим Рональдс захихикал, видимо представив свою старушенцию в столь легкомысленном наряде. – Но это в прошлом. Вот… – Он сунул под нос Алиму раскрытый бумажник с прозрачным окошком, в которое был вставлен снимок целого семейства, улыбчиво скалящегося в объектив. Пришлось покивать головой и показать большой палец. – Я был в Кабуле у старшего сына, – доверительно произнес старик, щелкая желтым ногтем по фотокарточке. – Он служит там. Теперь лечу навестить младшего. У него бизнес в Джабуре.

«У вас, американцев, везде бизнес», – подумал Алим с ненавистью, а вслух спросил:

– Понравился Кабул?

– О да. Красивый город. И мир. Это так здорово, когда мир, не правда ли?

– Конечно, – улыбнулся Алим, а про себя решил, что, если следующая акция будет проводиться против Америки, он примет в ней участие с особенным удовольствием. – Соединенные Штаты очень помогли нам.

– Это наш долг, – произнес старик.

Алим отдал пустую чашку стюардессе, сослался на головную боль и притворился спящим. Иначе он за себя не ручался. Так и подмывало впиться пальцами в неаккуратно выбритый кадык соседа и сдавить изо всех сил, чтобы не слышать больше глупой болтовни. «Велик Аллах, – подумал он, – но зачем он создал этот чванливый, бесполезный народ?»

И задремал, не ожидая ответа на свой вопрос.

Джабур Алима оглушил, ослепил и утомил, словно он долго катался на карусели под громкую музыку, безуспешно пытаясь уцепиться взглядом за окружающие детали. Повсюду сновали люди всех рас и возрастов, смеялись, ругались, спорили, торговались и просто делились впечатлениями. Среди них выделялись деловитые японские туристы, задавшиеся целью запечатлеть на фотоаппараты все, что попадало в объектив, хмельные россияне, самодовольные янки и бледные скандинавы, одетые так, словно прогуливались у себя во дворе.

Алим наспех перекусил в уличном кафе, запил жареную рыбу пепси-колой и позвонил по телефону, чтобы сообщить о своем прибытии и назначить место встречи. На виллу, захваченную группой Али Карими, его доставил неразговорчивый соотечественник по имени Махмуд.

– Вот, значит, где вы устроились? – протянул Алим, разглядывая виллу.

– Ты знаешь афгани? – удивился Махмуд.

– Конечно. Я ведь афганец, – с достоинством ответил Алим.

– А не похож. Выглядишь как американец.

– Конспирация.

Алиму вовсе не хотелось рассказывать свою биографию, тем более что проживание в Соединенных Штатах не могло служить ему хорошей рекомендацией. Боевики – народ неуравновешенный, могут заподозрить в измене. Нужны ли неприятности человеку, который через несколько дней будет купаться в роскоши?

– Пришлось убрать двоих, – поведал Махмуд, когда они шли к дому. – У хозяина дома была в гостях проститутка. Она спала. Наверное, много выпила или приняла наркотики.

– Мир будет чище, – заметил Алим, невольно вспоминая, как задушил наглую американку. – Современное общество катится в пропасть. Проститутки, геи, наркоманы. Ничего, мы наведем порядок. Талибан не станет терпеть всю эту мерзость.

Махмуд промолчал. Судьба мира его мало заботила. Он любил конкретные, ясные, близкие цели.

– Я с гостем, – войдя в дом, громко ответил он.

Из-за стены выглянул еще один парень и сделал приглашающий взмах головой. Войдя в большую гостиную, Алим увидел девушку необыкновенной красоты и двух мужчин, сидящих по обе стороны от нее и не поднявшихся при его появлении.

– Я – Алим Карани, – представился Алим. – Ваши лица знакомы мне по фотографиям, но предлагаю все же познакомиться.

Он поочередно обменялся рукопожатиями с мрачноватым Бабуром, интеллигентным Рустамом, черноокой Рахимой и наконец с самим Али, который оказался мужчиной лет тридцати – тридцати пяти, с угрюмым взглядом и тихим голосом, маскирующим взрывную натуру.

Они собрались в просторном холле с телевизором и баром, к которым никто не притронулся, потому что программа «Аль-Джазира» здесь не транслировалась, а к спиртному все относились отрицательно. Запрет на алкоголь появился еще в конце мединского периода, когда кожаные бурдюки с вином разрезались, а их содержимое выливалось на землю. В законах говорилось, что проклят будет не только сам пьяница, но также производящие и продающие алкоголь, что молитвы-намазы выпившего не будут приниматься Аллахом Всевышним в течение сорока дней с момента употребления. Возможно, кое-кто из присутствующих и выпивал тайком, но никогда бы не позволил сделать это на виду у правоверных, так что ограничились прохладительными напитками, позаимствованными в холодильнике.

Махмуд, Бабур и Рустам устроились на одном диване, Рахима и Алим сидели в креслах, разделенные журнальным столиком, а главарь банды оседлал стул, развернутый к собравшимся спинкой. Скорее всего, эта поза была перенята у какого-нибудь киногероя, но, надо признаться, она Али очень шла. Широкоплечий, узкобедрый, со сведенными на переносице бровями, он был очень привлекателен и обладал тем, что, как помнил Алим, называлось на Западе харизмой. Нетрудно было заметить, что единственная представительница женского пола смотрит на него сияющими влюбленными глазами. Алиму это не понравилось. Во-первых, он почувствовал себя уязвленным. Во-вторых, точно такие же чувства должны были испытывать остальные мужчины. Присутствие женщины, да еще красивой, создавало в коллективе напряженную обстановку.

– Итак, – произнес Алим, значительно обводя взглядом собравшихся. – Я прибыл, чтобы вместе с вами выполнить возложенную на нас миссию… великую миссию. После этого мир уже никогда не будет таким, как прежде.

Получилось высокопарно, но, с другой стороны, как еще разговаривать с идущими на подвиг людьми? Им нужны ободряющие слова. Они хотят слышать, что их ценят, что ими восхищаются.

Осознавая это, Алим совсем позабыл, что жаждет того же самого и что Мохаммад Джамхад точно таким же образом удовлетворяет его честолюбие, разговаривая с ним как с ребенком.

– Весь исламский мир будет гордиться нами, – продолжал он, заученно повторяя чужие слова. – А остальные страны вздрогнут от ужаса и проникнутся еще большим уважением к нашей родине.

– Ты из Афганистана? – перебил его Али.

– Да, я там родился и вырос, – с достоинством ответил Алим. – Правда, некоторое время я жил за границей, и…

– Где и как долго?

– Разве это имеет значение?

– Нет, – согласился Али. – Но я решил, что мы будем разговаривать на отвлеченные темы, вот и поддержал беседу.

Бабур и Махмуд взглянули на него с осуждением. Летчик Рустам скрыл быструю улыбку рукой, которой он якобы почесал кончик носа. Красавица Рахима просто-таки млела от восхищения. Ну а сам Алим решил, что ему категорически не нравится командир группы.

– У нас не разговор на отвлеченную тему, – сказал он недовольным тоном учителя, которого перебили в самый неподходящий момент. – У нас идет обсуждение операции. Меня прислали сюда люди, имена которых всем вам хорошо известны, хотя я не уполномочен называть их здесь. – Тем самым Алим обозначил пропасть, пролегающую между руководством Талибана и жалкой кучкой боевиков, сидящих перед ним. – Перед отъездом сам мулла… гм, неважно… Перед отъездом один из них обнял меня за плечи и благословил как родного сына. Такова степень доверия, оказываемого мне… – Он тут же поспешил поправиться: – Всем нам.

Алим сделал паузу, ожидая очередной выходки со стороны Али, но тот молчал. Видимо, весьма прозрачный намек на Мохаммада Джамхада заставил его прикусить язык.

– Приходилось ли вам видеть «Боинг-737–800»? – продолжил Алим и, получив утвердительный ответ из уст одного лишь Рустама, заговорил уверенней: – Это очень большой самолет. Берет на борт от ста шестидесяти до ста восьмидесяти пассажиров. Плюс команда: летчики, стюардессы… – При упоминании стюардесс Махмуд и Бабур игриво переглянулись. – В общем, самолет набит людьми и накачан горючим. Естественно, власти делают все, чтобы он не попал в руки воинов джихада. Однако «Боинг-737–800», летающий между Джабуром и Исламабадом, будет нами захвачен. Вы спросите, как? Я отвечу. Вас проведет на борт командир корабля.

– Как? – удивились слушатели. – Почему?

Алим, с внутренним торжеством наблюдавший за ними, не снизошел до ответа, который был ему известен. Пилот Аббас Рахман, много лет проработавший в компании «Пакистан Интернешнл Эйрлайнз», обожал свою жену, которая была тяжело и неизлечимо больна и которую от медленной и мучительной смерти могла спасти лишь операция. Сделать ее можно было в одной немецкой клинике, но на это требовалось шестьсот тысяч евро, которых у Рахмана, естественно, не было. Зато у него было пятеро детей в возрасте от трех до пятнадцати лет, и они могли осиротеть, если пилот срочно не отыщет деньги.

– Потому что ему сделают предложение, от которого он не сумеет отказаться, – ответил Алим, наслаждаясь заинтригованными взглядами боевиков, и не удержался от самодовольной улыбки. Человеком, которому предстояло сделать пилоту предложение, был не кто иной, как он сам.

Аббас Рахман, о котором шла речь, не подозревал, что его персона интересует террористов. Приказав второму пилоту Рахату Аквару выключить двигатели, он некоторое время сидел неподвижно, ожидая, когда утихнет дрожь в пальцах, и глядя прямо перед собой. Слева высился суперсовременный терминал джабурского международного аэропорта, впереди выруливал на взлетную полосу желтый «Аэробус», но Рахман ничего этого не видел. Только что он чуть не угробил свой самолет вместе с экипажем и доверившимися ему пассажирами. Заходя на посадку, совершил непростительную ошибку, а именно: допустил эффект взмывания, когда самолет неожиданно задирает нос, словно готовясь снова взмыть в небо. Это произошло из-за слишком высокой скорости планирования и поздно убранного наддува. Сообразив, что происходит, Рахман едва не рванул штурвал на себя, что в данной ситуации закончилось бы катастрофой.

– Нельзя! – испуганно крикнул помощник, которому вообще-то не полагалось отвлекать командира в столь ответственный момент.

Хвала Аллаху, он нарушил инструкцию.

– Заткнись, – процедил Рахман и плавно отвел рычаг от себя, предотвращая удаление «Боинга» от земли.

Это спасло положение. Конечно, после взмывания самолет сближался с бетонной полосой слишком быстро, но Рахману удалось выровнять его на высоте полутора метров, и шасси коснулось земли одновременно.

Теперь он сидел мокрый, как будто его обдали водой из ведра, и стыдился посмотреть на второго пилота. Он не имел права отправляться в полет в том состоянии, в котором находился в последнее время. Рахман совершал преступление, скрывая от медиков и летчиков ужасающую депрессию, хроническую бессонницу и потерю контроля над собой, ставя тем самым под угрозу жизни многих десятков людей.

А все потому, что смерть вплотную подобралась к одному человеку, находящемуся далеко от Джабура.

Умирала единственная женщина Рахмана. Его жена. Его возлюбленная. Вторая половина, без которой он неминуемо должен был превратиться в морального калеку. Можно смириться с потерей руки, ноги, даже зрения. Но как пережить потерю не просто близкого, а самого близкого человека?

Год назад никто, даже сама Захаб, не подозревала, что смерть подкралась к ней так близко и так быстро. А потом – страшный, беспощадный диагноз, прозвучавший как гром с ясного неба. И виноватые глаза врачей, разводящих руками. После этого на жизнь семейства Рахмана словно опустился шлагбаум, отделяющий прошлую жизнь от настоящей. Будто цветной, яркий, увлекательный фильм заменили черно-белой хроникой.

Месяцы, прошедшие с той поры, казались Рахману бесконечным, непрекращающимся кошмаром – утомительные, долгие консультации с врачами, беспросветная вереница дней, проведенных у изголовья Захаб в клиниках, несметное количество поездок в лечебные центры для проведения специальных обследований.

Деньги утекали как вода, надежда таяла с каждым днем, но Рахман не позволял себе отчаяться и опустить руки. Все свободное время он проводил в Интернете, открывая один медицинский сайт за другим: сначала в поисках ответов на то, что могли проглядеть специалисты по онкологии, затем просто в поисках той последней спасительной соломинки, за которую можно было бы ухватиться.

Не было соломинки. Не ошиблись врачи. Захаб, имя которой переводилось как «золото», стремительно угасала. Смерть караулила у изголовья ее постели, неотвратимая и беспощадная. Ее нельзя было перехитрить, уговорить, отпугнуть. Захаб должна была умереть. Может быть, не этим летом – врачи уверяли, что у них в запасе еще остались кое-какие средства, – но уж осенью или зимой наверняка. Давний и верный друг, единственная женщина, которую Рахман беззаветно любил, уходила, уходила в никуда.

Как ни пытался Рахман отбросить саму мысль о возможности подобного, называя себя глупым паникером, но в зловещей тишине длинных дней и ночей он всюду слышал дыхание смерти.

Еще отчетливее слышала это леденящее дыхание сама Захаб, и, когда она обращала к нему свое изможденное бледное лицо – то обращаясь с просьбой выключить телевизор, то спрашивая, не забыл ли он постирать детскую одежду, – Рахман видел, что она тоже знает о присутствии смерти, научился распознавать страх и в ее затуманенном от обезболивающих лекарств взгляде.

И задавал себе вопросы, на которые не было ответа.

Сколько еще придется страдать Захаб, прежде чем наступит конец? Сколько еще придется страдать ему самому? И как он сможет жить без нее? Как будет растить пятерых сыновей, младшему из которых только-только исполнилось три годика, а старший уже примеривался к отцовской бритве?

И ему казалось, что сердце его вот-вот разорвется от горя и тоски.

Две недели назад он вернулся домой поздней ночью. Рейс отменили из-за нелетной погоды, никто из домашних не знал об этом, а звонить он не стал, боясь разбудить жену, которая не испытывала адских мучений лишь во сне.

Поднимаясь по лестнице в спальню, он споткнулся о ступеньку, и тотчас наверху раздались торопливые шаги. Надежда вспыхнула и погасла, потому что это была не Захаб, вставшая с кровати, а старший сын Бахмар, с бледным, озабоченным лицом, на котором отчетливо проступали первые усики.

– С мамой плохо, отец, – быстро проговорил он. – Только не шуми, прошу тебя. Я не хочу, чтобы братья увидели ее такой.

Захаб лежала в дверном проеме спальни, разметавшиеся волосы скрывали ее лицо. Упав на колени, Рахман убрал волосы с ее лба и глаз. Кожа жены под его пальцами была холодной и влажной.

– Я хотел перенести ее обратно на кровать, но для меня она слишком тяжелая, – сказал сын, всхлипнул и сердито провел рукой по глазам. – Скорей бы вырасти. Уж тогда-то я не отдам маму, ни за что не отдам!

Не было смысла спрашивать, кому он не отдаст. Ответ витал в воздухе. Смерти.

– Руки… – Бахмар с ненавистью посмотрел на свои руки. – Они слишком слабые.

– Все в порядке, сынок, – успокоил его Рахман, – все в порядке.

– Нет, не все. Ничего не в порядке, отец. Ничего!

– Спокойно.

Просунув руку под спину жены, Рахман поднял ее. Ему она вовсе не казалась тяжелой, наоборот – легкой, почти такой же легкой, как пушинка, которая вот-вот улетит от дыхания смерти.

– Я не смог ей помочь, – уныло произнес сын. – Я никуда не годен.

– Ты был рядом, – просто сказал Рахман. – Это главное.

– Я как раз писал письмо доктору, который вызвался ей помочь, – рассказывал Бахмар, идя вслед за отцом в спальню. – Тут раздался грохот. Должно быть, мама сама хотела сходить в туалет и упала. Я вызвал «Скорую». Почему они до сих пор не приехали?

– На улице настоящая буря. Сходи покарауль возле двери, чтобы врачи не проехали мимо.

Сын ринулся вниз. Уложив Захаб на кровать, Рахман склонился над ней. Дыхание жены было быстрым, неровным, а запах изо рта – отвратительным. Однако Рахман даже не подумал отстраниться.

– Держись, родная, – прошептал он, беря за холодную, безвольную руку. – Не уходи. Слышишь меня? Ты слышишь?

Он поцеловал ее ладонь, затем прижал к своей горячей щеке, а когда услышал завывание сирены «Скорой помощи», заплакал.

В больницу их сопровождал Бахмар, все же разбудивший одного брата, чтобы тот, если что, присмотрел за остальными. Врач, вышедший к ним в коридор, сообщил, что состояние Захаб стабилизировалось, так что утром ее можно будет увезти домой. Посоветовал купить некоторые медикаменты, весьма дорогие, но очень эффективные.

– Эти лекарства, – сказал врач, – возможно, предотвратят повторные приступы, но болезнь достигла такой стадии, когда… – Он виновато развел руками. – Увы, я провел обследование и вынужден констатировать: опухоль продолжает увеличиваться.

– Что же делать, доктор? – вырвалось у Рахмана.

– Главное – не терять надежды.

Это прозвучало так фальшиво, что врач поспешил кашлянуть в кулак.

– Мы не теряем, – горько произнес Рахман. – Терять уже нечего. Нет надежды.

– Есть, – прошептал Бахмар, когда врач оставил их одних. Его глаза лихорадочно блестели.

– О чем ты? – не понял Рахман.

– Есть надежда, отец.

– Будь мужественным. Давай смотреть правде в лицо. Опухоль увеличивается, метастазы распространяются на весь мозг.

– Я говорил тебе, что один врач берется помочь маме, – сказал Бахмар. – Его зовут герр Форманн. Он каким-то образом сам вышел на меня. У него своя онкологическая клиника.

Рахман, недавно заявивший, что надежды больше нет, схватил сына за плечи:

– Этот Форманн готов прооперировать маму? Сейчас? На этом этапе?

– Да, отец.

– Так что же ты молчал?

– Лечение платное, отец, – потупился Бахмар. – Вместе с дорогой и лекарствами получается шестьсот тысяч евро, я несколько раз пересчитывал.

– Шестьсот тысяч евро, – пробормотал Рахман, роняя руки. – Всего лишь…

– Ты ее любишь? – спросил сын, глядя ему в глаза.

– Конечно! Больше жизни! Я на все ради нее готов!

– Это все слова, отец. Если ты любишь маму, то просто обязан найти деньги. Ты сам учил меня, что для мужчины нет ничего невозможного.

– Я попробую, – пробормотал Рахман, отводя глаза.

– Нет. Не попробуешь. Найдешь эти чертовы деньги. Или это сделаю я. – Юноша говорил тихо, но так страстно, что воздух вокруг них наэлектризовался, как во время грозы. – Ограблю банк. Или запишусь в смертники – не знаю. Если у тебя не получится, то скажи сразу, чтобы не терять время даром.

– Когда… – Рахман с трудом проглотил ком в горле. – Когда нужны деньги?

– Через две недели, – ответил Бахмар. – Максимум через три. Потом будет поздно.

Две недели пролетели незаметно. От Захаб теперь не отходила специально нанятая сиделка, но разве могла она отогнать смерть, таящуюся у изголовья кровати? Всякий раз, возвращаясь из рейса, Рахман видел, как поникают плечи сыновей, как все ниже опускаются их головы. Бахмар ничего не спрашивал и не напоминал о том разговоре в больнице. Но сегодня, перед вылетом Рахмана в Джабур, он сказал:

– Доктор Форманн спрашивает, готовы ли мы заказать место в его клинике. Много желающих. Ты что-то решил, отец?

И тут впервые в своей жизни Рахман побоялся сказать сыну правду.

– Кажется, есть один вариант, – соврал он, с преувеличенным вниманием проверяя, все ли захватил в дорогу. – Завтра выяснится.

– Что ж, желаю удачи, – сухо произнес Бахмар и отвернулся. Скорее всего, не поверил родному отцу. А как ему верить, когда он что-то жалко лепечет и лжет, лжет…

Прости, Бахмар.

– Что вы сказали, командир?

Вздрогнув, Рахман уставился на второго пилота непонимающим взглядом.

– Разве я что-то сказал?

– «Прости, Бахмар»… – процитировал Рахат Аквар. – Это ваш сын, если я не ошибаюсь?

– Не ошибаешься. Заканчивай тут без меня.

Рахман порывисто встал и покинул кабину. Ему было стыдно. Он превратился в ничтожество. Не сумел достать денег, едва не разбил самолет, смалодушничал перед сыном. Хорошо еще, что Захаб не видит всего этого безобразия. Когда он зашел попрощаться, она его не узнала. Витала где-то далеко… уже почти там, куда предстояло отлететь ее душе.

Сам не свой, Рахман отправился в ближайший отель, заперся, принял душ и рухнул на кровать. По телевизору показывали какое-то ток-шоу, аудитория с жаром обсуждала всякую ерунду, и видеть это было невыносимо. Как могут люди шутить и болтать о всякой ерунде, когда у других горе? Зачем они ведут себя как беспечные мартышки, когда за всеми ними однажды явится смерть и положит свою холодную костлявую пятерню на плечо?

Рахман выключил телевизор, едва удержавшись от того, чтобы не запустить в него пультом. Ему хотелось забыться. Хотелось спрятать голову в песок, как это делает глупая птица страус. Ужасно раздражали веселые голоса, бубнящие что-то неразборчивое за стеной. Некоторое время Рахман ворочался на кровати и даже накрывал голову подушкой, однако сон не приходил. Тогда он встал и открыл холодильник. На дверце заманчиво поблескивали маленькие бутылочки с крепкими спиртными напитками, на полке стояли две запотевшие бутылки пива. Попробовать, что ли? За всю свою жизнь Рахман ни разу не пригубил даже капли спиртного, но знал, что западные мужчины прибегают к нему в трудные минуты. Напиваются и отключаются от действительности. Рахману тоже хотелось отключиться. Он устал от чувства безысходности.

Его рука потянулась вперед и обхватила пивную банку. Она была холодной и увесистой. На крышке красовалось кольцо, за которое следовало дернуть, чтобы добраться до содержимого. Рахман повертел банку перед глазами и поставил на место. Взял вместо нее бутылочку с желтым напитком. Это было виски. В другой бутылочке, белой, плескалась русская водка. С чего начать? Рахман выбрал водку и уже собирался свинтить пробку, но Провидение удержало его от греха. Его сотовый телефон заиграл тягучую восточную мелодию.

Рахман поставил бутылку на место, аккуратно закрыл холодильник и взял телефон:

– Да?

Его голос был настороженным. Номер звонившего был ему не знаком. Ошиблись номером? Но почему тогда так сильно бьется сердце, словно предчувствуя нечто неожиданное?

– Господин Аббас Рахман? – спросил мужской голос по-английски.

– Да, это я, – ответил он тоже по-английски.

– Меня зовут Алим Карани, – прошелестело в трубке. – Я ваш соотечественник. Прилетел из Германии.

– Чем могу быть полезен? – спросил Рахман, насторожившись еще сильнее.

Не было у него в Германии ни родственников, ни просто знакомых. Что нужно этому человеку? Уж не проходимец ли он? Не станет ли клянчить деньги, ссылаясь на законы, предписывающие мусульманам помогать друг другу в беде? Ну уж нет, не на того напал. Аббас Рахман и сам попал в беду, да вот только никто не торопится протянуть ему руку помощи. Всех, кого мог, обзвонил, прося занять хотя бы несколько тысяч евро. Тщетно. Теперь жена умирает, а старший сын смотрит волком. Сколько времени потребуется мальчишке, чтобы настроить против отца братьев?

Все эти мысли, пронесшиеся в голове Рахмана, бесследно испарились, когда он услышал:

– Я – ассистент известного вам доктора Форманна.

– Э-э… М-м…

Больше Рахману ничего не удалось из себя выдавить. В голове стало пусто. Слышно было, как бьется сердце в грудной клетке, как работают легкие, впуская и выпуская воздух. Не зная, что сказать, Рахман кашлянул. Потом еще и еще.

– Нам нужно встретиться, – сказал мужчина, представившийся Алимом Карани. – У меня к вам деловой разговор.

Рахман машинально прошелся по комнате, остановился у окна и слепо уставился на лоснящиеся крыши автомобилей, проплывающих внизу.

– Деловой разговор? О чем?

– А разве вы не догадываетесь?

Рахман не просто догадывался, он знал.

– Понимаете… э-э… У меня пока нет денег, – жалко забормотал он. – Вот если бы можно было сделать операцию в кредит, да, в кредит…

– В кредит? – переспросил собеседник.

– Ну да. Я неплохо зарабатываю и… э-э… надеюсь собрать необходимую сумму к… к…

Рахман осекся и ударил себя кулаком по ляжке. Боже, какую чушь он несет! Зарплата командира корабля высока, однако сейчас все уходит на лечение, а потом («После похорон», – услужливо подсказал внутренний голос) нужно будет возвращать кучу долгов, оплачивать учебу сыновей, питаться, тратиться на хозяйство, погашать кредит в банке и так далее, и так далее, пока…

«Пока трудности не загонят тебя в могилу самого», – закончил внутренний голос Рахмана, которому, похоже, было совершенно не жаль хозяина.

– Сомневаюсь, что вы самостоятельно найдете шестьсот тысяч евро, господин Рахман, – сказал собеседник. – Вы не производите впечатление богатого человека.

От обиды перехватило дыхание.

– Тогда зачем вы мне звоните? – выкрикнул Рахман, не замечая, что пальцы стиснутого кулака впились в ладонь.

– Хочу вам помочь, – послышалось в трубке. – Нет, не так. Готов вам помочь достать требуемую сумму.

Это походило на сон. Или на бред? Рахман уставился на холодильник. Может быть, он все-таки успел приложиться к бутылочке водки и теперь пьян? Сделав два широких шага, он приблизился к холодильнику, распахнул его и заглянул внутрь. Нет, все бутылочные пробки были на месте, пивные банки стояли нераспечатанными.

– Вы меня слышите? – спросил голос.

– Слышу, – ответил Рахман.

– Понимаете, что я вам предлагаю?

– Понимаю.

– Мне кажется, не совсем. Я сказал, что готов помочь вам достать шестьсот тысяч евро.

– Но как? – воскликнул Рахман, не веря своим ушам.

– Об этом я расскажу вам при личной встрече.

– Где и когда?

– О, вот это уже речь делового человека. – Раздался смешок. – Сегодня у нас среда, двенадцатое июня, верно? Значит, дело отлагательств не терпит. Жду вас на набережной через полчаса. Возле каменного дракона, извергающего воду, знаете?

– Да, – подтвердил Рахман и тупо спросил: – Когда я там должен быть?

– Ровно через полчаса. Или через тридцать минут, как угодно. Такси доедет из аэропорта за двадцать. Десять минут у вас на сборы. Не опаздывайте, прошу вас. И ни единой живой душе не рассказывайте, куда и зачем вы направляетесь.

– Конечно-конечно.

– Никому ни слова, – повторил собеседник. – Это в ваших интересах.

– Хорошо, я…

– Все, собирайтесь и выезжайте.

Разговор оборвался. Потрясенный Рахман поднес мобильный телефон к глазам, словно ожидая обнаружить на нем какую-то разгадку или зацепку. Но окошко уже погасло, да и не было там разгадок.

Несколько секунд он стоял неподвижно, как столб. Заметив, что холодильник до сих пор открыт настежь, толкнул дверцу коленом. Включил телефон, чтобы узнать время. Быстро оделся, кое-как пригладил волосы, направился к двери и вышел из номера.

Сердце его билось учащенно и тревожно, как у мыши, решившей попробовать кусочек сыра в мышеловке. «Шестьсот тысяч евро, – повторял про себя Рахман. – Боже мой, шестьсот тысяч!»

А внутренний голос молчал. И чувство опасности было слишком слабым в сравнении с предвкушением чуда, охватившим Рахмана.

Такси доставило его на набережную за пять минут до назначенной встречи. Упомянутый таинственным собеседником дракон был виден издалека. В высоту он достигал двадцати метров и был подсвечен прожекторами таким образом, что чешуя на его огромном теле сверкала золотом, а водяная струя, извергаемая из пасти, переливалась всеми цветами радуги.

Вокруг этого скульптурного чуда бродило немало народу, и Рахман решил, что ему ничего не угрожает. Ведь не станет же злоумышленник выбирать для встречи столь людное и оживленное место? Минуту спустя в голову пришла иная мысль. А что, если Рахмана заманили сюда, чтобы незаметно понаблюдать за ним и установить слежку?

Зачем? Кому он нужен? Для чего?

Ответов на эти вопросы не было, но тревога Рахмана не ослабевала. Он подпрыгнул на месте, когда за спиной его деликатно кашлянули:

– Гм… Извините, если напугал. Не думал, что так получится.

Обернувшись, Рахман увидел перед собой приятного во всех отношениях молодого человека в хорошем костюме, с небольшой плоской сумкой, висящей на плече. Аккуратная прическа, опрятная одежда, гладко выбритое лицо, холеные усы, прямой взгляд. Нет, он совершенно не походил на злоумышленника.

Рахман незаметно перевел дух. Мужчина протянул ему руку, оказавшуюся на ощупь вялой и холодной, как снулая рыба.

– Я тот самый Алим Карани, – сказал он. – Это я вам звонил, господин Рахман.

Рахман попытался дружелюбно улыбнуться, что удалось ему не вполне из-за напряженных мышц лица, и предложил:

– Зовите меня просто Аббас.

– Тогда для вас я просто Алим, – кивнул мужчина. – Поговорим?

– Здесь? – Рахман повертел головой в поисках места, где можно было бы присесть, но не увидел ничего, кроме толп туристов, гуляющих и фотографирующихся на фоне дракона.

– Почему бы и нет? – лучезарно улыбнулся Алим.

Ему как раз место встречи очень нравилось. Среди праздного народа проще затеряться. Люди, шушукающиеся в укромном уголке, сразу бросаются в глаза и надолго запоминаются свидетелям. А вот толкаясь в толпе себе подобных, можно превратиться в невидимку. Так учили Алима, когда готовили его к вербовке пилота, и у него не было причин сомневаться в правильности подобной тактики.

– Вы не похожи на немца, – заметил Рахман, когда, синхронно заложив руки за спины, они двинулись в обход обширного водоема, посреди которого торчал каменный дракон, вызывавший всеобщий восторг.

– Я не говорил, что я немец, – снова улыбнулся Алим. – И разве мое имя не говорит само за себя? Я из Кандагара. Но давно уехал оттуда. Сначала в Америку, потом в Европу. – Подумав, он поправился: – Вернее, наоборот.

– Надо полагать, вы медик?

– Скорее юрист. С коммерческим уклоном.

Прозвучало это туманно, но убедительно. Рахман кивнул, как будто каждый день встречался с юристами-коммерсантами. Алим ему нравился. Правда, находясь рядом с ним, летчик все время ожидал какого-то подвоха, но, должно быть, виной тому были расшатанные нервы.

– Понимаю, – сказал Рахман. – Вас прислал доктор Форманн?

– Можно и так сказать, – пожал плечами Алим. – Хотя это не имеет особого значения.

Прозвучало это довольно странно. Настораживающе.

– А что имеет? – осторожно спросил Рахман.

– Деньги, друг мой, деньги. С ними возможно все. Без них никуда. По-моему, у вас нет причин сомневаться в этом, не так ли?

– Э-э…

Летчик не нашелся с ответом, но Алим его не торопил. Воспользовавшись паузой, он следил за молодой семейной парой и малышкой, которую учили ходить. Когда мама наклонялась, чтобы взять ее за ручки, в вырезе ее блузки провисали ничем не придерживаемые груди. А когда она присела, чтобы поднять соску, выплюнутую девочкой, стало еще интереснее.

Алим подумал, что очень скоро заведет себе такую же стройную загорелую подружку, а может быть, даже лучше. Не слишком скромную, но и не совсем потерявшую стыд, как Дина Митчелл, дошедшая до того, что ругалась чуть ли не площадной бранью. Счастливые перемены были не за горами, поэтому Алим пребывал в прекрасном настроении.

Переписку сына пилота с доктором Форманном организовал он сам, как его научили люди из Талибана. Но онкологическая клиника «Vormann Med Service GmbH» в Баварии существовала действительно. И Алим не сомневался, что при наличии 600 000 евро там можно вылечить что угодно, включая рак. Правда, он плохо разбирался в медицине и не увлекался ею. Гораздо больше занимали его прелести окружающих девушек.

Пока Алим любовался ими, непроизвольно чмокая губами, командир воздушного лайнера вспоминал сына, жену и дыхание смерти, которое, подобно осеннему ветру, холодило кожу и гнало по ней мурашки. Он уже начал догадываться, что затевается какое-то темное дело, однако не имел права отступить назад. Он отчаянно нуждался в здоровой жене и любящих сыновьях. И если добиться этого можно только за деньги, то Рахман был внутренне готов продаться. Он чувствовал себя как человек, собирающийся продать душу дьяволу.

– По телефону вы пообещали помочь, – напомнил он, торопясь перевести разговор в интересующее его русло.

– И обещание это остается в силе, – кивнул Алим, разглядывая двух милых азиаточек, проходящих мимо.

– Могу я узнать суть предложения?

– Обязательно. Итак, вы командир самолета, совершающего регулярные рейсы между Джабуром и Исламабадом, не так ли?

– Так, – подтвердил Рахман, хмурясь и глядя себе под ноги.

– Одна благотворительная организация предлагает вам… – последовала длительная интригующая пауза. – Полтора миллиона евро.

– Я не ослышался?

– Нет.

– Это кредит? Под какой процент?

– Никаких процентов, – покачал головой Алим. – Деньги переходят в ваше полное распоряжение. Сделаете операцию – и у вас останется еще почти миллион. Сможете обосноваться всей семьей в любой стране. Да хотя бы в той же Германии.

– То есть мне придется скрываться? – спросил Рахман напрямик. – Бросить работу и сменить место жительства, я прав?

– Почему бы и нет, друг мой, почему бы и нет? У вас есть шанс кардинально изменить свою жизнь. Не только свою, но и жизнь ваших близких.

Это звучало как музыка. Но не бравурная, а тяжелая, грозная. «Отказаться? – спросил себя Рахман. – Но это значит похоронить жену. Я мужчина, и я обязан вести себя как мужчина. Решительно, твердо».

– Что ж, считайте, вы купили меня с потрохами, – сказал он. – Делайте свое предложение, господин искуситель.

– Ну зачем же так грубо! – воскликнул Алим, скорчив обиженную мину. – Нельзя кусать руку, протянутую вам свыше. Не то эта рука может исчезнуть, и кто тогда вытащит вас из пропасти, в которой вы очутились?

– Извините, – буркнул Рахман.

Они завершали обход исполинского фонтана. Черная гладь воды вся сверкала и переливалась отражениями огней. Нарядные люди смеялись и веселились. Между ними сновали юркие бесстрашные роллеры и велосипедисты, внося сумятицу во всеобщее размеренное движение. Но Рахману казалось, что они находятся в мертвой пустыне и что от его спутника тянет не хорошим одеколоном, а серой.

Душа была уже почти продана. Остались мелкие формальности.

– Я хотел бы узнать суть, – произнес Рахман. – Что я должен сделать? Это, конечно, как-то связано с моей профессией, верно?

– Верно, – согласился Алим, которому надоело ходить вокруг да около. – Я рад, что вы такой догадливый.

Он и в самом деле был рад. Рыба клюнула. Ее удалось подсечь. Теперь главное – не дать ей возможности сорваться с крючка.

– Отойдем-ка в сторонку, – предложил Алим.

Они отдалились от скопления народа и двинулись вдоль набережной, освещенной фонарями, сделанными в виде всевозможных фруктов: апельсинов, бананов, лимонов, киви. Из бухты тянуло свежим соленым воздухом. Время от времени где-то басовито рявкал теплоход, заставляя вспомнить о тех временах, когда в море водились огромные динозавры, производя такие же грозные трубные звуки.

Когда прохожих стало совсем мало, Алим достал из сумки ноутбук, включил его и начал медленно перелистывать файлы с портретами Али Карими, Рахимы Мангани, летчика Рустама Тарлая и боевиков Бабура и Махмуда.

– Запоминайте этих пятерых, – сказал он. – Вот этот, с твердым взглядом, командир группы… Девушка – его невеста, с ней лучше не заигрывать… Это ваш коллега, летчик… А эти двое просто сильные и храбрые воины ислама. Отважны, исполнительны, дисциплинированны.

– Для чего я их должен запомнить? – спросил Рахман, хмуря брови. – Они ко мне придут?

– Да, – подтвердил Алим, коротко кивнув. – Придут. Их нужно будет посадить на самолет. Нелегально.

– Пятерых?

– Именно. Всех, кого вы видели на снимках.

– Но каким образом?

Вместо ответа последовал встречный вопрос:

– Тебе нужны деньги?

Первая фаза обработки завершилась. Дальнейшая вежливость была ни к чему. С этой минуты Алим вел себя как хозяин положения, каковым он и являлся. Рахману это не понравилось. Но перед его мысленным взором всплыло измученное, постаревшее лицо жены с тусклыми глазами и увядшими губами. Рак пожирал ее изнутри. Пожирал заживо. Существовал только один способ остановить это чудовище.

– Мне нужны деньги, – согласился Рахман, и на его скулах заиграли желваки. Это не прошло незамеченным для Алима.

– В таком случае придумаешь, как провести на борт этих пятерых, – жестко произнес он.

– Если по моей вине погибнут люди…

– Никто не погибнет. Никаких жертв. Предстоит мирная акция.

– Эти пятеро не похожи на мирных людей, – покачал головой Рахман.

– Тем не менее это так. – Алим закрыл и спрятал ноутбук в сумку.

– Что будет дальше? Ну, после того, как они проберутся на самолет?

– Будешь выполнять приказы старшего пятерки. Его зовут Али Карими.

– Да-а, – протянул Рахман, почесывая затылок. – В хорошую же я историю впутался!

– Мы не навязываемся, – пожал плечами Алим.

– Вы просто загоняете в угол и оставляете крохотную лазейку, – неприязненно посмотрел на спутника Рахман. – Ладно. Выхода у меня действительно нет. Я проведу этих пятерых. Но деньги?

– Ты их получишь.

– Когда?

– Как только мои друзья окажутся на борту, тебе придет электронное подтверждение перевода на банковский счет в Германии.

– Нет у меня никакого счета в Германии.

– С сегодняшнего дня есть. – Алим протянул ему конверт с банковскими реквизитами и пластиковой картой и подмигнул: – За счет фирмы.

– И сюда поступит полтора миллиона евро? – уточнил Рахман.

– Сначала только треть суммы.

– А остальное?

– Остальное – по прибытии в точку назначения.

– И где эта точка?

– В Афганистане. – Алим вручил летчику флешку. – На ней подробная карта и координаты бывшего советского аэродрома возле селения Кандак. Аэродром военный. Сейчас он заброшен и считается непригодным, но наши люди отремонтировали посадочную полосу. Гладкая, как щечка молоденькой девушки, ха-ха!

– У меня «Боинг», – покачал головой Рахман, – без радионавигационного оборудования его не посадить. Мне нужна будет четкая линия планирования. Я ведь даже не знаю визуальных ориентиров.

– Оборудование уже установлено, – заверил его Алим. – Там дежурит диспетчер. Он опытный человек и свое дело знает.

– Как я с ним свяжусь?

– Частоты и позывные на флешке.

– Что ж… – Рахман повертел флешку в руках и сунул в карман. – Я попробую.

– Надо сделать, а не пробовать.

– Ладно. Кажется, я кое-что придумал. Однажды мой друг тайно вывез семью из Тегерана. Для этого он…

Рахман рассказал, что предпринял его знакомый летчик. Выслушав, Алим кивнул:

– Рискованно, но должно сработать. Я воспользуюсь опытом твоего друга.

– Мне понадобятся деньги. Много денег.

– Тебе заплатят позже.

– Ты не понял. – Рахман тоже перешел на резкий тон. – Я должен буду подкупить дежурного на проходной. Плюс грузчики. Нужно хорошо заплатить им, чтобы все они временно оглохли и ослепли.

Алим колебался. Ему было выдано пятьдесят тысяч долларов наличными на неизбежные расходы. Но если дать пилоту слишком много, то не удастся сэкономить, чтобы прикарманить некоторую сумму себе.

Деньги, свернутые в трубочки и перетянутые резинками, были разложены по его карманам. Все они были разного достоинства: по одной тысяче, по три и по пять. Рулончики размером поменьше хранились в передних карманах брюк, остальные – в пиджаке.

– Вот, – достал деньги Алим. – Здесь тысяча. Этого хватит?

– Ты с ума сошел! – прошипел Рахман, зыркнув по сторонам. – Люди рискуют потерять не только работу, но и свободу. За такую сумму они и пальцем не пошевелят. Давай еще.

Поколебавшись, Алим достал рулончик потолще.

– Еще три.

– Мало, – медленно проговорил Рахман.

– Сколько же ты хочешь?

– Эти деньги пойдут не мне. Кроме дежурного и грузчиков придется подкупить охранников. А еще в любом аэропорту есть человек, следящий за передвижением автотранспорта по территории. Давай еще шесть. Если деньги останутся, я верну.

– Но они, конечно, не останутся, – криво усмехнулся Алим, вручая недостающую сумму. – Ты истратишь все до последнего цента, верно?

– Ты плохо обо мне думаешь, – обиделся Рахман.

«А почему я должен думать о тебе хорошо, продажная шкура?» – подумал Алим, но вслух произнес совсем другие слова:

– Ладно, не дуйся. Пойдем-ка. – Осмотревшись по сторонам, он увлек спутника к парапету, откуда открывался отличный вид на бухту с тысячами огоньков, отражающихся в черной воде. – Перед тем как изменить курс, отключишь все системы связи и опустишь самолет на минимально возможную высоту.

– Чтобы не засекли радары, – кивнул Рахман. – Понимаю. Допустим, все получилось, я посадил самолет на этом вашем военном аэродроме. Но потом? Меня будут искать. Куда я денусь? У меня большая семья. Я их не брошу.

– Твою жену и сыновей вывезут и доставят в Германию. За наш счет, заметь. Мы обо всем позаботимся.

– Хотелось бы верить.

– А разве у тебя есть другой выход? – насмешливо спросил Алим. – Нет? Тогда верь, приятель, верь.

– А ты и твои сообщники? Вы мне верите? – криво усмехнулся Рахман. – А что, если я прямо отсюда отправлюсь в полицию? Через час американцы разбомбят тайный аэродром, а тебя самого упекут в Гуантанамо. Такой вариант развития вы предусмотрели?

– Конечно, – кивнул Алим, и глаза его сделались пустыми и холодными. – Наш разговор записывался. Ты дал принципиальное согласие, что легко выяснит следствие. Как думаешь, на сколько лет тебя посадят в тюрьму за соучастие в террористическом акте? Даже если суд тебя оправдает, ни одна авиакомпания не примет тебя на работу. Долго ли ты протянешь без зарплаты? Долго ли проживет твоя любимая женушка без лекарств? Я уж не говорю, что наша организация жестоко карает предателей.

– Я просто спросил. – Рахман отвел взгляд. – Я не собираюсь идти в полицию.

– Верю, – улыбнулся Алим, хотя взгляд его оставался жестоким и угрожающим. – Вот теперь верю. Завтра в десять часов утра у служебного входа встречай гостей. Ну что, по рукам?

Несколько секунд Рахман смотрел на протянутую руку, а потом пожал ее. Сделка совершилась. Пути назад были отрезаны.

Сразу после разговора Алим Кармани позвонил дяде и, захлебываясь от избытка чувств, попросил передать Джамхаду, что дело продвигается.

– Я все сделал, как обещал, – возбужденно приговаривал он, – все сделал, дядя.

– Этот летчик не передумает в последний момент? – спросил недоверчивый Ардан. – Не выкинет какой-нибудь фортель?

– Ему некуда деваться. – Алим издал короткий смешок. – Он зашел слишком далеко, потому что согласился вести переговоры. Теперь для властей он в любом случае преступник и предатель. У него одна дорожка. На аэродром под Кандаком. Я ему это доходчиво объяснил. Так доходчиво, что он стал весь белый, как покойник.

– Молодец, мой мальчик, – похвалил Ардан. – Я тобой доволен. Объявляю готовность номер один. Поезжай к Али. Адрес ты знаешь.

– Да, дядя, уже еду.

– Удачи тебе, мой мальчик.

– Спасибо, дорогой дядя.

Покинув набережную, Алим немного поплутал по прилегающим улицам, чтобы избавиться от возможной слежки, потом поймал такси и велел ехать в район Тонга, а расплачиваясь, дал щедрые чаевые. Впервые в жизни он мог позволить себе роскошь не считать деньги, чувствуя себя по-настоящему богатым человеком. Мир лежал у его ног: огромный, блистающий, манящий.

Калитку открыл Махмуд, он же проводил Алима в дом, но не раньше, чем запустил гостя во двор, а потом понаблюдал за улицей, высунув голову наружу.

– Все чисто, – заверил его Алим.

В знакомом холле на первом этаже царил полумрак. Все окна были завешены коврами и одеялами, из-за этого обстановка выглядела таинственной и несколько пугающей.

– Почему у вас так темно? – спросил он. – Закупорились, дышать нечем.

– Не хотим, чтобы соседи видели свет в доме, – объяснил Рустам.

– Наверху вообще свет не включать, – сказал Али. – Даже зажигалкой не пользоваться.

Тон Алиму не понравился. Похоже, этот Али Карими считал себя хозяином положения и вел себя соответствующе. Нужно было продемонстрировать ему, кто здесь главный.

– Завтра в десять часов утра вы должны быть в аэропорту, – объявил он сухим, не слишком приязненным тоном. – До этого необходимо съездить на рынок и приобрести там кое-что. Кроме того, нужно где-то раздобыть микроавтобус. Плюс еще кое-какие дела. Короче, вставать рано, так что всем спать. Я переночую здесь. Где мне лечь?

– Ты ложись, а мы еще посидим немного, – сказал Али. – Мы не дети, чтобы нас укладывать.

– Я руковожу операцией!

– Операция еще не началась. Рано ты взялся командовать.

Взгляды двух мужчин скрестились. Алим решил, что, если ему представится такая возможность, он непременно поквитается с Али за своевольство и наглое поведение. Не сейчас, потому что это может повредить задуманному, а позже, когда руки у Алима будут развязаны.

– Подъем в шесть, – бросил он. – Ведите меня спать. Пока вы тут отсиживались, мне пришлось немало сделать.

– Бабур, – посмотрел на одного из двух молодых парней Али. – Отведи гостя в хозяйскую спальню. Думаю, ему там будет удобно.

– Но, командир…

– Ты не слышал, Бабур? – с тихой угрозой проговорил Али. – Идите. И чтобы ни лучика света наверху. Не заблудитесь.

– Как скажешь. – Пожав плечами, парень направился к лестнице, кивком пригласив гостя следовать за собой.

Они поднялись на второй этаж и, осторожно пройдя коридором, вошли в комнату.

– Вот. – Бабур указал на большую кровать, смутно виднеющуюся в потемках. – Отдыхай. Туалет сразу за дверью. Но свет там лучше тоже не включать. Али не любит, когда ему прекословят.

«Будь он проклят, этот Али, – сердито подумал Алим. – Возомнил себя непонятно кем. Да без меня он бы даже детский велосипед не угнал, не то что самолет. Тоже мне, деятель. Строит из себя большого босса, а сам пешка, обыкновенная пешка в большой игре умных людей».

– Разберусь, – произнес он вслух и прибавил с начальственной интонацией: – Ступай. И передай остальным, чтобы не засиживались допоздна. Подниму всех ровно в шесть, ни минутой позже. А на сборы дам пятнадцать минут, усвоил?

Эта тирада должна была показать боевику, кто тут главный, но тот безразлично пожал плечами и скрылся за дверью.

Прислушавшись к своим ощущениям, Алим пришел к выводу, что вполне может обойтись без посещения туалета и тем более душа, который он, по правде говоря, принимал редко после возвращения из Соединенных Штатов. Это там принято принюхиваться, приглядываться, выискивать недостатки. А здесь Алим сам себе хозяин.

Потянувшись, он зевнул. Смертельно хотелось спать. Глаза слипались.

Сбросив с себя одежду, Алим запихнул ее под изголовье кровати, чтобы деньги находились под рукой. Потом улегся на правый бок, укрылся и хотел было смежить веки, когда его сонный взгляд уставился вдруг на другую половину кровати. Одеяло, лежавшее там, показалось ему подозрительно выпуклым, как будто там кто-то лежал. Молча и совершенно неподвижно.

– Эй!

Никакого ответа. Тишина. Зловещая и действующая на нервы.

Алим приподнялся на локте и осторожно поднял руку. Подержал ее в воздухе, протянул дальше. Чтобы взяться за одеяло, понадобилось несколько томительных секунд. Приподняв угол, он нащупал разметавшиеся по подушке волосы. Длинные, шелковистые. Похоже, что женские. Откинув одеяло, он повторил дрогнувшим голосом:

– Эй!

Ему вдруг представилось, что рядом лежит Дина Митчелл. Глаза выпучены, язык прикушен, на шее багровые пятна от пальцев. Лежит и молчит. Ждет, что он станет делать.

Обмирая от ужаса, Алим коснулся рукой женского лица. Оно было холодным и твердым, как будто принадлежало мраморной статуе, а не человеку.

Вскрикнув, Алим спрыгнул с кровати и ринулся прочь из комнаты. Чуть ли не кубарем скатившись по ступенькам, ворвался в гостиную, показывая через плечо большим пальцем и бормоча:

– Там… она… лежит… пришла за мной…

Все с любопытством уставились на него, не слишком заботясь о том, чтобы скрыть глумливые ухмылки. Лишь Али сохранял полную невозмутимость.

– А, – сказал он, – забыл предупредить. Там шлюха лежит зарезанная. Не кусается, клянусь. Но если мешает, можешь вытащить ее из спальни.

Ужас, охвативший Алима, мгновенно сменился стыдом и ненавистью к пятерым боевикам, пошутившим над ним на свой лад. Он хотел сказать, что будет жаловаться, но это было бы полным позором. Как объяснить дяде? Что его уложили спать рядом с покойницей, а он от страха едва не обделался? После такого случая никто не будет воспринимать Алима всерьез, он прослывет трусом и слабовольным человеком, на которого нельзя положиться. Допустить этого было нельзя.

– Пусть вытаскивает тот, кто убил, – как можно жестче проговорил он.

– Здесь у нас нет слуг, – заявил Али. – Иди наверх. – Он небрежно махнул рукой. – С нами женщина, а ты стоишь перед ней в трусах. Это неприлично.

Алим посмотрел на потупившуюся Рахиму, потом перевел взгляд на Али, выставившего его на всеобщее посмешище. Не зря он велел отвести гостя в ту комнату, где лежала покойница. Все продумал и решил поиздеваться. Что ж, хорошо смеется тот, кто смеется последним.

– Сейчас я поднимусь наверх, надену штаны и уйду, – процедил Алим. – Операция будет отменена. Меня, наверное, накажут, но тебе не поздоровится по-настоящему, это я тебе обещаю.

– За невинную шутку? – притворно удивился Али, но в глазах его появилась тревога.

– За неповиновение и дерзость, – отчеканил Алим. – Ты проявил неуважение к гостю, который к тому же твой соратник по борьбе. Это нарушение всех законов. И о твоем поведении узнают в Талибане, можешь не сомневаться. Как ты думаешь, захотят с тобой иметь дело после этого? Я лично знаю муллу Джамхада, между прочим.

– Зачем же беспокоить больших людей, – забормотал Али. Глаза его забегали, ища поддержки у сообщников, но те уже не ухмылялись, а выглядели пристыженными и подавленными. – Мы сами все уладим. Мирно. – Он повысил голос: – Махмуд, сходи наверх, убери тело с постели. И лысого не забудь. Сложи трупы в какой-нибудь кладовке, чтобы не воняли. – Отдав приказ, вопросительно посмотрел на Алима: – Ну что, доволен?

– Нет, – отрезал тот, пропуская шмыгнувшего мимо Махмуда. – Я очень недоволен. И это еще мягко сказано.

– Ладно, извини, – буркнул Али, подходя к нему, чтобы протянуть руку. – Мир?

Алим, проигнорировав этот жест, развернулся на босых пятках и стал подниматься по ступеням.

– Перемирие, – бросил он уже сверху. – Временное.

Уши его горели, сердце часто билось, но в общем и целом он был собой доволен. Это была победа. Пусть маленькая, но очень важная.

Утром, без десяти минут десять, возле служебного входа джабурского международного аэропорта притормозил видавший виды микроавтобус. Он был грузовым, без пассажирских мест. Из кабины выбрался прилично одетый, стройный усатый мужчина лет тридцати и стал нервно прохаживаться по стоянке, бросая быстрые взгляды по сторонам. Это был Алим Карани. Поскольку ладони у него потели, он постоянно проводил ими по брюкам, но лицо старался сохранять абсолютно невозмутимым, даже скучающим.

Через пару минут к нему подошел мужчина постарше, одетый в новехонькую, с иголочки форму пилота авиакомпании «Пакистан Интернешнл Эйрлайнз». Он тоже держался подчеркнуто спокойно, однако, если бы кому-то вздумалось присмотреться, можно было заметить, что левое веко у летчика подергивается. Аббас Рахман провел бессонную ночь в своем гостиничном номере.

– Все как договаривались? – спросил он, не здороваясь.

– В автобусе пять дорогих восточных ковров, – ответил Алим. – Их надо погрузить в самолет.

– Я понимаю.

– Где грузчики?

– Сейчас будут.

Алим потер ладони и снова завертел головой, проверяя, не подкрадывается ли кто-нибудь к нему.

– Успокойся, – сказал ему Рахман, – я никому ничего не сказал. Разве я враг самому себе?

– Ты не сказал, а другие? Те, с кем ты договаривался?

– Получив деньги, они будут немы как рыбы. Им не хочется сесть на скамью подсудимых.

– С дежурным по аэропорту тоже удалось договориться?

– Слава Аллаху, да. – Внимательно осмотревшись, Рахман подождал, пока мимо пройдет британский экипаж, потом сказал: – Ваша задача облегчается. Самолет полетит наполовину пустым. Будет всего семьдесят два пассажира.

– Это хорошо, – кивнул Алим, вытерев ладони о ляжки. – А сколько человек экипажа?

– Я и помощник, или, как говорят, второй пилот. Плюс один стюард и две стюардессы.

– Так мало?

– Облегченный вариант, – пояснил Рахман. – Салон ведь не заполнен под завязку. – Из-за нервного стресса и бессонницы он чувствовал себя слегка не в себе, словно накурился дурман-травы или пожевал наса. Голос собеседника доносился до него издалека, окружающий мир казался слегка нереальным.

– Повезло, – заметил Алим и в очередной раз вытер ладони.

– Они там не задохнутся? – спросил Рахман, кивнув на фургон. – Я имею в виду твой десант.

– В коврах дырки прорезаны. Дышать можно.

– А как они будут выбираться?

– У всех пятерых при себе ножи. Но ты должен будешь открыть люк грузового отсека.

– Без тебя никак не догадался бы, – саркастически произнес Рахман.

Алим насупился.

– Деньги остались? – спросил он.

– Нет. Все ушли.

– Я так и знал.

– Деньги понадобятся еще, – заявил Рахман.

– Это еще зачем? – подозрительно уставился на него Алим.

– Мой второй пилот. Рахат Аквар. Он тоже захочет войти в долю. А ты как думал?

– Он получит пулю, а не деньги, – зло бросил Алим. – Откроешь кабину, когда выпустишь моих людей.

– В кабине стрелять нельзя, – покачал головой Рахман. – Знаешь, сколько там чувствительных приборов? Стоит повредить один, и вся система может выйти из строя.

– Твоего напарника выведут из кабины, я предупрежу.

– В салоне тоже стрелять нежелательно. Если пуля пройдет мимо…

– Что будет? – насторожился Алим.

– Все зависит от того, куда именно она попадет, – стал объяснять Рахман. – Дырка в обшивке не так страшна, как думают дилетанты. Корпус «Боинга» сделан из вязкого сплава. Образуется утечка воздуха, но у нас есть система наддува. А вот разбитое окно… Это может стать действительно серьезной проблемой. Давление в салоне уравняется с забортным в течение нескольких секунд. Мы летаем на высоте девяти-десяти километров. Это выше, чем Эверест. Воздух там разреженный, поэтому без кислородных масок все потеряют сознание. Но даже не это самое опасное. – Рахман мрачно посмотрел на Алима. – Внутри стен и пола полным-полно проводок. А еще не следует забывать про топливные баки. Достаточно искры от поврежденного провода. Нет, стрелять в самолете – самоубийство.

– Тогда обойдемся без огнестрельного оружия, – решил Алим. – Есть другие способы. – Он невольно вспомнил задушенную американку и труп проститутки на кровати. – Тебя это пусть не заботит. Со вторым пилотом без тебя управятся. Ноу проблем, как говорят американцы.

– Одному современным самолетом управлять трудно. Труднее, чем ты думаешь. Это не на ишаке ездить.

Алиму сравнение не понравилось. Он пренебрежительно выпятил нижнюю губу.

– В команде, которая будет действовать на борту, есть опытный летчик. Его зовут Рустамом. Посадишь его рядом – и лети себе. Все пройдет как по маслу. Главное, чтобы ковры попали в грузовой отсек.

Рахман хотел что-то сказать, но в это время к ним подошли трое загорелых грузчиков в одинаковых оранжевых курточках и кепках. Он молча указал им на Алима, потом на микроавтобус, отвернулся и направился к двери служебного входа.

– Удачи! – крикнул вслед ему Алим.

Рахман даже не обернулся. Его спина была неестественно прямой, а походка механической. Он походил на запрограммированного робота, выполняющего команду. В сущности, так оно и было.

Когда обреченный «Боинг» наконец взлетел, Алим едва не подпрыгнул от радости. Стоя перед информационным табло, он слушал объявление и, не веря своим ушам, все перечитывал строчку со столь важной для него информацией.

Свершилось!

Но, господи, как же он устал…

Подойдя к громадному зеркалу, Алим оглядел себя с ног до головы и остался доволен увиденным. На него смотрел сильный, уверенный в себе мужчина с красивыми усами и твердым взглядом. Ладони больше не потели, тревога, глодавшая изнутри, сменилась чувством эйфории. Перехватив обращенный на него взгляд симпатичной азиатки в белом платье, Алим приосанился и подмигнул. Поспешно отвернувшись, она отошла подальше, но даже это не смогло испортить настроение.

Выйдя из здания аэропорта, он выбрал спокойное местечко, где не было скопления народа, подставил лицо тугому, теплому ветру и несколько секунд стоял неподвижно, наслаждаясь покоем и чувством облегчения. Словно непосильный груз свалился с его плеч. Будущее виделось в радужных красках.

Достав телефон, он позвонил дяде. Ждать ответа пришлось целую вечность, по крайней мере, так ему показалось.

Когда Ардан ответил, Алим выпалил:

– Все получилось!

– Ты уверен? – спросил дядя.

– На сто процентов! Самолет взлетел! Они на борту!

– Не ори, я тебя прекрасно слышу. Как пилоту удалось провести их на самолет?

Упоминание о пилоте Алиму не понравилось. Героем сегодняшнего дня был он, а не какой-то там Аббас Рахман. Не хотелось, ох как не хотелось уступать ему лавры первенства.

– Он исполнил мой план, дядя, – заговорил Алим, уже сам веря, что план пришел в голову лично ему, а не пилоту. – Отличный план. У твоего племянника голова варит!

– Рассказывай, – предложил Ардан. – Только поменьше хвастайся, племянник. Мужчине это не пристало.

– В общем, так, дядя, – откашлявшись, заговорил Алим. – Утром мы отправились на базар и купили там ковры.

– Ковры?

– Ну да, большие красивые ковры. Лишнее отрезали, а в то, что осталось, закатали пятерку Али вместе с ним самим. Он был последним, так что мне пришлось немало повозиться, чтобы затащить его в фургон. – Он вспомнил, как умышленно уронил ковровый рулон, а потом дважды наступил на него, и хихикнул. – Сверху все обмотаны скотчем, но у них ножи. Я лично проследил, чтобы они их наточили как следует.

– Значит, их сунут в грузовой отсек? – догадался Ардан.

– Совершенно верно, дядя. Скоро пилот их оттуда выпустит, и они окажутся на свободе.

– Это ты хорошо придумал, мой мальчик. Хвалю.

Польщенный Алим улыбнулся, ведь никогда прежде суровый дядя не называл его своим мальчиком и очень редко удостаивал похвалы.

– Я старался, чтобы все прошло как надо. Правда, пришлось потратиться. Подкуп дежурного аэропорта, грузчиков. Микроавтобус купил дорогой, за тридцать пять тысяч. Ну, и ковры обошлись в пять. В общем, деньги закончились.

Сделав это заявление, он напрягся, гадая, не возмутят ли дядю столь щедрые траты. Этого не произошло.

– Я тебе сегодня вышлю по «Вестерн-Юниону» еще тысяч десять, – пообещал Ардан. – Эти затраты окупятся.

«Уф-ф…» – Алим провел ладонью по взмокшему лбу. Сегодня он стал богаче на пятнадцать тысяч долларов. Это окрыляло. Вот что значит действовать смело и решительно.

– Спасибо, дядя, – с чувством произнес он. – Теперь расскажи мне, что я должен делать дальше?

– Пока ничего, – ответил Ардан после недолгой паузы. – На виллу не возвращайся. Поселись в каком-нибудь отеле и жди звонка. Все. До связи.

Мобильник умолк. Алим сунул его в карман и отправился к стоящим у аэровокзала такси. Его сердце ликовало.

Закончив разговор с племянником, Ардан прочитал короткую молитву во славу Аллаха, а потом велел самой молодой жене, Балуце, приготовить кальян.

Она проворно залила воды, бросила туда несколько кусочков льда и добавила лимонного сока, как он любил. Проверила, как всасывается воздух через трубочку, положила в чашу щепоть турецкого табака, смешанного с измельченным наркотиком, разрыхлила смесь своими нежными пальчиками, накрыла чашу крышкой, разожгла ароматные угольки. Вопросительно посмотрела на мужа: уйти или остаться?

Он повел ладонью сверху вниз, и она послушно опустилась на пушистый ковер напротив.

– У меня сегодня хороший день, – сказал ей Ардан, беря в руку костяной мундштук. – А завтра, хвала Аллаху, будет еще лучше. Впереди большие перемены. Скоро я стану богат как арабский шейх. Пора детей заводить, как думаешь?

– Я стараюсь, – потупившись, пропищала Балуца.

– Плохо стараешься. – Ардан сунул в рот мундштук, глубоко затянулся, подержал дым в легких и медленно выпустил из сложенных колечком губ. – Если через три месяца не скажешь, что ждешь ребенка, твое место займет другая.

– Я постараюсь, – тоненько повторила Балуца, не поднимая глаз.

В другое время ей бы досталось, но Ардан находился в благодушном настроении. Когда легкие наполнялись дымом, казалось, что это радость распирает грудь. В дымной пелене Балуца выглядела еще моложе и соблазнительней, чем обычно. Захотелось приласкать ее и устроить себе небольшую разрядку, но Ардан решил воздержаться. Любовные утехи уместны, когда все дела сделаны и ничто не мешает наслаждению.

– Ступай пока, – сказал он, – а вечером приходи. И не забудь надушиться моими любимыми духами. Не закончились?

– Нет, господин. – Балуца встала, опустив руки и склонив голову.

– Если закончатся, скажи. Подарю другой флакон. Пять флаконов, даже десять. – Ардан рассмеялся, представив себе, как жена будет удерживать в руках такое количество флаконов. – Лишь бы не уронила, – подмигнул он. – Ну, иди. У меня важный разговор. Даже уши самых близких людей не должны его слышать.

Балуца упорхнула, как будто ее ветром сдуло. Ардан отложил трубку и достал из кармана халата белый «эппловский» брикетик. Вызвал Мохаммада Джамхада, дождался ответа и почтительно произнес:

– Добрый день, уважаемый, и многих лет жизни во славу Аллаха.

– И тебе того же, брат, – нетерпеливо откликнулся Джамхад. – Говори.

– Большая птица взлетела. В клюве у нее пять виноградин.

– Можно без этих поэтических сравнений. Моя линия защищена от прослушивания. Лучшие головы Вашингтона решали эту задачу, – последовал самодовольный смешок. – Так что говори прямым текстом.

– Отряд Али в самолете. Племянник велел замотать их в ковры. Так их и погрузили. Никто не догадался.

– Молодец твой племянник.

«А я?» – подумал Ардан и сказал вслух:

– Идею я ему подкинул. День и ночь думал, как бы перехитрить службу безопасности аэропорта. И вдруг осенило.

– Ты тоже молодец, – похвалил Джамхад. – Как считаешь, получится у них захватить самолет?

– Конечно! – воскликнул Ардан. – Я лучших людей послал. Их ничто не остановит.

– Ну, смотри, головой за них отвечаешь. Ошибок быть не должно. За ошибки расплатятся кровью не только виновные, но и их семьи. Ты знаешь, как это бывает.

Приподнятое настроение улетучилось, как дым, струящийся из кальяна.

– Конечно, – повторил Ардан, но уже без недавнего пыла.

– Теперь слушай и запоминай, – снова заговорил Джамхад. – Отправляйся на военный аэродром, чтобы лично проследить за приемом самолета. Автобусы для перевозки заложников готовы?

– Два. Два автобуса.

– Пусть везут их в ущелье Викар. Знаешь, где это?

– Знаю.

– Там разбит наш лагерь. Для заложников подготовлена пещера на южном склоне. Оттуда, если завалить камнями, ящерица не прошмыгнет.

– А что с «Боингом» делать? – спросил Ардан.

– Отогнать на край поля и накрыть маскировочной сетью. В лагере есть, я распорядился.

– Предусмотрительность отличает воистину мудрых.

Реакции не последовало. Тем самым Джамхад дал понять, что не нуждается в лести.

– Как поступим с летчиком? – спросил Ардан. – Кто займется его переправкой в Германию?

– Его следует направить значительно дальше, чем в Германию. Я понятно выражаюсь?

– Значит, перечисленные ему деньги пропадут?

– У нас есть толковые ребята, разбирающиеся в банковском деле, – сказал Джамхад. – Задаток повисит на счете три дня, а потом вернется отправителю, то есть мне. Еще вопросы есть?

Ардан ответил, что нет, и попрощался. С сожалением посмотрел на кальян, встал и пошел собираться. Дел было больше, чем времени.

Авиалайнер с семьюдесятью двумя пассажирами и шестью членами экипажа, вылетевший из Джабура в 11.45, пропал с экранов радаров полтора часа спустя, не подав никаких сигналов о неполадках на борту. Как в воду канул, вернее, если проследить маршрут «Боинга», сгинул где-то среди горных хребтов Гиндукуша, пики которого достигают в высоту более шести километров. Министр транспорта Пакистана обратился к мировому сообществу с просьбой немедленно подключиться к поискам. Задействовали спутники, пустили поисковые вертолеты, оповестили всех, кто был способен помочь. Ничего. Никаких результатов или обнадеживающих вестей.

Пока авиаторы помаленьку впадали в панику, «Боинг» выполнял маршрут, указанный Талибаном. Снизившись до километровой высоты, он заходил на посадку в назначенной точке Афганистана. То и дело на пути попадались воздушные ямы. Проваливаясь в них, «Боинг» снова набирал высоту, заставляя пассажиров страдать от перепадов давления.

Но гораздо хуже на них действовали стволы пистолетов и автоматов. Всех мучила неизвестность, каждый мысленно прощался с жизнью. Перекинуться с близкими хоть словечком не было возможности. Террористы отобрали у пассажиров все гаджеты: от обычных мобильников до навороченных лэптопов. Потом эту электронику свалили в мешок, завязали и вынесли. Время от времени откуда-то доносились разноголосые звонки, жужжание, попискивание и улюлюканье конфискованных телефонов, и это нагоняло на владельцев еще большую тоску.

Добрая половина женщин сидела с заплаканными глазами. Мужчины успокаивали их, но и сами были в отчаянии. Не слишком переживали только дети постарше. Для них происходящее было приключением. Пугающим, но вместе с тем захватывающим. Террористы в их глазах были овеяны романтическими ореолами.

Роль второго пилота выполнял Рустам, оказавшийся довольно толковым малым, но Рахман, получивший подтверждение о переводе на его счет в Германии полумиллиона евро, штурвал ему не доверил, вел самолет сам, ориентируясь по радиосигналам с военного аэродрома. Здесь же, в кабине, находился Али, бдительно следивший за летчиками, хотя, разумеется, он ничего не смыслил в управлении самолетом. Второй пилот лежал в зашторенном отсеке с продуктами и напитками. Он был мертв, поскольку не пожелал выполнить приказ вожака террористов.

Его смерть была быстрой и, как надеялся Рустам, не очень болезненной. Чтобы заглушить голос совести, он постоянно прокручивал в голове разные песенки и мелодии. Это отчасти помогало. Тем не менее перед его мысленным взором периодически возникало лицо бывшего коллеги. Оно смотрело с упреком и пыталось что-то сказать, и тогда мозг включал очередную шумовую завесу: ди-ли-дили-бом… тарим-пам-пам… шуби-ду-ба… ша-ла-ла-ла…

Счастье Рустама, что он пока не ведал о судьбе двух стюардесс и стюарда Шико. Все трое ютились в том же отсеке, где лежал труп второго пилота. У всех были заклеены рты, а руки крепко-накрепко перетянуты широким желтым скотчем за спиной. Ноги были обмотаны только у парня. Наведавшиеся в отсек Махмуд и Бабур разрезали скотч на ногах девушек, чтобы надругаться над ними. У одной глаз совсем заплыл и почти не открывался. У другой был выдран клок волос из головы и вывихнута рука. Она плакала, но не от боли и даже не от унижения. Ей было страшно. Так страшно, как никогда в жизни.

Узнав о грязных проделках подчиненных, Али наградил обоих сокрушительными зуботычинами и назвал похотливыми собаками, не способными обуздать собственные страсти. Теперь оба провинившихся террориста дежурили в пассажирском салоне с автоматами «узи», похожими на электрические дрели. После наказания настроение у них было более чем скверное. Стоило кому-нибудь из пассажиров попытаться встать с места или заикнуться с просьбой принести воды или лекарства, как следовала жестокая кулачная расправа. Пожилой женщине, умолявшей отвести ее в туалет, расквасили нос, и теперь она находилась в глубоком обмороке, а может быть, при смерти, потому что у нее схватило сердце. Молодой мужчина, позволивший себе выругаться вполголоса, стонал и баюкал вывихнутую челюсть. Мужчина постарше прижимал к рассеченной брови пропитавшийся кровью галстук.

Рахима, оставленная присматривать за Махмудом и Бабуром, в происходящее не вмешивалась, хотя у нее у самой разрывалось сердце, когда она смотрела на плачущих женщин и бледных мужчин, страдающих от собственного бессилия. Чтобы было не так жалко пассажиров, она постоянно твердила себе о той высокой цели, которая стоит перед подлинными исламистами. На пути к этой цели неизбежны жертвы, но все это неверные, не почитающие истинного Бога и установленные им законы.

Сбивая Рахиму с мыслей, в третьем ряду истошно закричал годовалый малыш. Он подавал голос уже не впервые, но до сих пор матери удавалось успокоить его, нашептывая на ушко нежные слова или давая ему грудь. Однако на этот раз ничего не помогало. Пронзительный голос младенца взбудоражил всех в салоне. Люди начали переговариваться, над спинками сидений возникали головы тех, кто осмелился привстать. Неодобрительный ропот становился все громче.

Опасаясь, что все это стадо – как называл про себя пассажиров Бабур – выйдет из повиновения, он сделал несколько быстрых шагов по проходу и схватил за шкирку румяного очкарика, вздумавшего толкнуть что-то вроде речи. Не вникая, к чему именно он призывает остальных, Бабур наградил его жесточайшим ударом по почкам, потом развернул к себе лицом, схватил за реденькие волосики, резко нагнул и впечатал колено в его переносицу. От очков, понятное дело, остались только воспоминания в виде погнутой оправы. Несостоявшийся оратор всхрапнул и упал на свое место, держась обеими руками за сломанную переносицу.

– Вот так и сиди, – посоветовал Бабур, потом навис над перепуганной матерью и рявкнул: – Закрой пасть своему щенку или я сделаю это сам!

– У него уши болят, – пожаловалась женщина, просительно глядя на террориста. – Перепады давления.

Словно в подтверждение этому, младенец разразился новой серией душераздирающих воплей. Бабур скорчил свирепую гримасу:

– Плевал я на давление! Замотай щенку голову какой-нибудь тряпкой или сделай еще что-нибудь. Я не желаю слышать этот визг.

– Ш-ш, ш-ш, – зашептала мать, качая младенца.

Тот не унимался. Его сморщенное личико было малиновым, он весь извивался и сучил ножками. Выносить его крики было действительно нелегко. Даже сочувствующая матери Рахима чувствовала себя так, будто рядом сверлили дрелью сталь или железобетон.

– Дай ему молока, – предложил Бабур, присмотревшись к матери и увидев, что она хороша собой. – Детям всегда дают молока, чтобы не орали.

– Я его кормила десять минут назад.

– Делай что тебе говорят. Ну? Вытащи свою сиську и сунь ему в рот.

Ноздри Бабура плотоядно раздулись, он уставился на молодую женщину, как волк на ягненка. Прочитав в его взгляде не участие, а неприкрытую похоть, она отрицательно мотнула головой:

– Нет. Говорю же вам, я его уже покормила.

Пассажиры возмущенно загомонили, выражая тем самым поддержку матери.

– Молчать! – выкрикнул Бабур, беря «узи» на изготовку, потом снова обратился к выбранной жертве: – Я жду. И не перечь мне, упрямая ослица. Дай своему маленькому кретину пожрать.

– Эй, – окликнула его Рахима.

До сих пор она сидела посреди салона, где для нее было освобождено три кресла, а теперь стояла в проходе, целясь в сообщника из пистолета. Махмуд, находившийся у нее за спиной, тоже вскинул «узи».

– Прекрати, – потребовал он.

Не поворачивая головы, она отчетливо произнесла:

– Стой, где стоишь, и делай что тебе велено. Я не с тобой разговариваю.

Поразмыслив, Махмуд принял мудрое решение. Он не станет вмешиваться. Вот если появится Али, тогда другое дело, тогда Махмуд поступит по обстоятельствам. А пока лучше занять выжидательную позицию. Ему приказали стеречь пассажиров, вот он и стережет. Стычка между Бабуром и Рахимой его не касается. Как и крикливый ребенок, будь он проклят.

Убедившись, что нападения со спины не предвидится, Рахима, не отрывая взгляда от Бабура, предупредила:

– Если ты сию же секунду не вернешься на место, я продырявлю тебе башку. Тебе стюардесс мало, ненасытный шакал?

Боевик, направивший на нее оружие, с негодованием выкрикнул:

– Ты что творишь, женщина? Что себе позволяешь? Эти бараны не должны видеть, как мы между собой грыземся!

– Я сказала – назад! – скомандовала Рахима. – Оставь мать и ребенка в покое. Немедленно!

Бабур оскалился и слегка присел, словно готовясь к броску. Но его глаза успели оценить расстояние до противницы, и он понял, что она успеет выстрелить раньше, чем будет сбита с ног и обезоружена. Тем не менее подчиняться ей Бабуру категорически не хотелось. Да еще на виду у нескольких десятков зрителей.

– Думаешь, я тебя испугался? – спросил бандит, делая маленький шажок вперед.

«Если незаметно сделать четыре или пять таких шажков, – прикидывал он, – то расстояние между нами сократится на метр. Тогда можно будет рискнуть. Главное, чтобы эта тварь не заметила моих перемещений. Нужно заговаривать ей зубы. Пока Рахима будет увлечена разговором, она не станет следить за моими ногами».

Сделав второй шажок, он сам ответил на свой вопрос:

– Нет, женщина, я тебя не боюсь.

– Тогда, может быть, ты испугаешься моего мужчину?

Упоминание Али вмиг отрезвило Бабура. Ворча что-то неразборчивое, он хотел попятиться назад, но неожиданный толчок заставил его сесть в проходе на пол. Самолет совершил резкий вираж и ринулся вниз, словно собираясь войти в пике. По обе стороны от него вставали каменные стены ущелья. Пассажиры в ужасе закричали.

Хватаясь за спинки, Рахима вернулась на место и замерла там, вдавленная в спинку сиденья. Ей было не страшно погибнуть, но она сожалела о том, что, если «Боинг» разобьется о скалы, она не успеет перемолвиться с Али хотя бы словечком.

А ребенок все вопил и вопил, как будто тоже осознавал смертельную опасность. И этот крик походил на неумолкавшую тревожную сирену.

– Даже не знаю, как удалось сесть, – проговорил Рахман, качая головой. – Машина тяжелая, а в этом ущелье гуляет сильный ветер, как по коридору. Пару раз нас чуть не развернуло носом вверх, а потом возник риск лишиться крыла. Ну и посадка! – Он вытер испарину, выступившую на лбу.

– Но ты справился, – хлопнул его по плечу Али. – Молодец! Настоящий мужчина.

Они все еще сидели в кабине, наблюдая за двумя большими черными внедорожниками, спешащими к совершившему опасную посадку самолету. Вслед за автомобилями пылили автобусы, присланные для перевозки пассажиров. Из них торчали головы боевиков и стволы автоматов.

Сидящий в кресле второго пилота Рустам с наслаждением потянулся:

– Да, вот это был полет! В жизни не видел ничего подобного. Признаться, я чуть в штаны не наложил.

Али мог бы признаться в том же самом, но, разумеется, предпочел промолчать.

– Ерунда, – сказал он, – совсем не страшно. Мне даже понравилось.

– Тогда ты человек со стальными нервами, – ответил Рустам.

Сравнение Али пришлось по душе, но и здесь он не счел нужным проявлять откровенность. Преувеличенно нахмурившись, он велел Рустаму:

– Иди в салон, помоги остальным присматривать за нашим стадом баранов. – Потом взглянул на Рахмана: – Как выгружать их будем?

– По аварийному трапу, – ответил пилот и переключил какой-то рычаг. – Он надувной. Я уже включил насосы, накачивающие двуокись водорода. Через двенадцать минут трап будет готов.

– Где он находится? – деловито спросил Али.

– Под выходом из самолета. Садись и скатывайся вниз. Как по горке в парке аттракционов.

Вожак боевиков не совсем понял, что он имеет в виду, но переспрашивать не стал – гордость не позволила.

– Сколько человек одновременно можно спускать? – задал он новый вопрос.

– Не больше двух, – ответил Рахман. – Иначе под тяжестью пассажиров трап просядет, и кто-нибудь свернет себе шею или сломает ногу.

– Учту, – кивнул Али, которому вовсе не хотелось иметь дело с калеками.

– С кем мне поговорить насчет моего вознаграждения?

Рахман долго сдерживался, но вопрос так и вертелся у него на языке. Ему не терпелось получить вознаграждение и отправиться с семьей в Германию. Рак – не та болезнь, которой можно дать хоть один лишний шанс угробить жертву. Нужно было действовать быстро и безотлагательно. Ожидая ответа, он чуть ли не подпрыгивал в кресле от нетерпения.

– Сейчас тебе все скажут. – Али кивнул на внедорожники, остановившиеся перед носом «Боинга».

Среди выходящих оттуда мужчин он узнал Ардана, с отрядом которого исходил все горы и ущелья. Из второго внедорожника выбрались еще двое мужчин, незнакомых Али. Один из них носил одежду правоверного и седую бороду, второй был по виду европейцем или американцем. Их окружали вооруженные боевики. Сквозь стекло Али увидел, как Ардан, поглядывая на нос самолета, достал мобильный телефон. «Сейчас мне позвонит», – подумал Али и не ошибся.

Что касается Рахмана, то он был занят сбором своих немногочисленных пожитков, хранившихся в кабине. Сменное белье, форменная рубашка, стопка потрепанных комиксов, две пары нераспечатанных носков, присвоенные пакетики с сахаром, кофе и пряностями – все ссыпалось в дорожную сумку как попало. Летная карьера Рахмана закончилась, начиналась новая жизнь, в которой не будет необходимости мелочиться и экономить. Он предвкушал, как осядет в Германии с сыновьями и женой, которая, конечно же, поправится и расцветет, как прежде. Мысль о собственном богатстве тоже грела душу. Пережитый страх стремительно рассеивался, как туман на солнце.

«Обоснуемся в пригороде, – думал Рахман, застегивая «молнию» на сумке. – Машина у нас будет, даже не одна, так что расстояние роли не играет. Зато свежий воздух и немногочисленные соседи, с которыми можно будет завести знакомство. Возможно, среди них даже найдется кто-то, кто умеет играть в нарды. Да и мальчишки мои обязательно найдут себе приятелей среди местной детворы. Вот будет здорово! Устрою Захаб в шезлонге на солнышке, сам сяду играть в нарды, а сыновьям тоже скучать не придется. Очень хорошо, что останутся деньги на обучение. Ведь так важно дать мальчикам достойное образование».

Голос командира боевиков вывел его из состояния мечтательной рассеянности.

– Да, он здесь, – сказал Али в телефонную трубку. – Рядом.

Понимая, что речь идет о нем, Рахман обернулся. Вероятно, речь шла о выплате вознаграждения, потому что Али несколько раз понимающе кивнул, приговаривая: «Угу… ага…»

Когда он закончил разговор, Рахман с надеждой уставился на него:

– Ну, что говорят?

– Говорят, все в порядке, – туманно ответил Али.

– А деньги?

– Не волнуйся. Все хорошо.

Кивнув, Рахман присоединил к сумке кожаную папку, тоже странствовавшую вместе с обладателем во время перелетов по свету: там хранились семейные фотографии, кое-какие документы, сувениры, путеводители, старые счета и квитанции. Подумав, Рахман сунул папку под мышку, а сумку взял в свободную руку. Ему не терпелось покинуть кабину самолета.

– Ну что, идем к ним? – показал он взглядом на беседующих мужчин снаружи. – Сейчас спущу лестницу, чтобы не ждать, пока выберутся остальные. – Затем открыл люк в полу кабины и нажал кнопку. – Спускайся первым, а то меня, чего доброго, не признают, и кто-нибудь пальнет сдуру. Было бы глупо погибнуть теперь, когда самое опасное позади, а?

Али подошел к нему вплотную и посмотрел сквозь отверстие люка на узкую лестницу, касающуюся земли.

– Смелей, – подбодрил его летчик. – Она только с виду хрупкая, а на самом деле слона выдержит. Видел когда-нибудь слона?

– Нет, – ответил Али, запустив руку за спину, словно поправляя там ремень или рубашку.

– Огромный, ушастый, а вместо носа хобот, – тараторил Рахман. – Такой длинный отросток, похожий на шланг пылесоса. Ну, пылесос, надеюсь, ты видел?

– Нет, – повторил Али и ударил Рахмана ножом в левую половину грудной клетки. – Извини. Так надо.

Потом вытер нож о рубашку Рахмана, спрятал его, присел, уперся руками в пол, свесил ноги, нащупал ими перекладину и начал спускаться.

– За что? – спросил Рахман, еще не вполне понимая, что уже не жилец на этом свете.

Не удостоив его ответа, Али ступил на перекладину ниже, потом еще ниже, а потом скрылся из виду.

Рахман обнаружил, что стоит на коленях, хотя не помнил, когда и как очутился в этой позе. Сумка и папка валялись на полу. Правая рука изо всех сил зажимала рану, словно это могло остановить кровотечение.

– Мои деньги, – с усилием проговорил он, но никто его не услышал.

Качнувшись вперед, Рахман восстановил равновесие, продержался вертикально несколько секунд и опрокинулся навзничь. Его затылок с размаху ударился об пол, но боли не было. Ничего не было.

Все время, пока заложников рассаживали по автобусам, чтобы отвезти в подготовленную пещеру, Карл Лонгман кутал нижнюю половину лица шарфом, словно защищаясь от пронизывающего ветра, гуляющего по горному ущелью. На самом деле он просто не хотел, чтобы кто-либо его рассмотрел и запомнил. Обычная мера предосторожности для сотрудника Центрального разведывательного управления США. Таких уловок существовало сотни – маленьких и сложных, хитрых и не очень, традиционных и изобретенных лично мистером Лонгманом. Он давно забыл, что такое жизнь обыкновенного законопослушного гражданина. Он не просто работал секретным агентом, он был секретным агентом, сросшись со своей профессией воедино, как со шкурой.

Все его существование подчинялось логике, диктуемой руководством ЦРУ. Он не помнил, когда целовал женщину или ужинал в ресторане без задней мысли, не выискивая источников слежки или каких-либо иных подвохов. Впрочем, его это не тяготило, потому что, как уже отмечалось, он забыл, что поцелуй бывает просто поцелуем, а еда – просто едой. Как забыл и уже не представлял себе, что значит жить оседлой жизнью на одном месте.

Не так давно Лонгман чудом унес ноги из Москвы, откуда руководил действиями отряда боевиков, завладевших опытными образцами супервзрывчатки под названием «тромонол». С ее помощью был взорван автобус вместе с несколькими десятками пассажиров. Но главной акции, состоявшей в том, что на воздух должен был взлететь целый концертный зал, не получилось. Людей и взрывчатки Лонгман лишился, был вынужден спасаться бегством, а в результате был встречен в Вашингтоне холодно, без лучезарных улыбок и дружеских похлопываний по плечу. Чтобы вернуть себе доверие, следовало придумать и провернуть нечто совершенно сногсшибательное, и Карл Лонгман полагал, что первый пункт этого плана он уже выполнил, а второй тоже вот-вот будет реализован.

Окруженный талибами и их приспешниками, дыша пьянящим горным воздухом, видя десятки людей, судьбы которых вершились по мановению его руки, Лонгман несколько утратил связь с реальностью. В этой дикой стране было возможно все, в буквальном смысле этого слова. Тогда почему не за пределами Афганистана? Почему не в любой другой точке земного шара? Требовались лишь воля и силы для воплощения задуманного. У американца имелось и то, и другое.

Он выглядел не менее эффектно, чем какой-нибудь героический киногерой, и гордился своей внешностью хорошего парня. Чувственные губы, честные ясные глаза, крутой подбородок, свидетельствующий о сильном характере. Такой мужчина был вправе рассчитывать на победу, и он в победе не сомневался. Ведь одно проигранное сражение – это еще не вся война, не так ли? Карл Лонгман еще вернется в Россию. Но уже не тайно, а открыто, в числе победителей, которые продиктуют свою волю укрощенному народу. Лонгман верил, что это произойдет еще при его жизни. Однажды судьба ненавистной страны уже висела на волоске, и только чудо спасло ее тогда. А с чего все началось? С аварии ядерного реактора в Чернобыле. И запустилась цепная реакция, завершившаяся распадом Советского Союза. Правда, Россия уцелела и мимикрировала, заняв место СССР. Но выдержит ли она новый Чернобыль? Десять новых Чернобылей?

Ответ был категорически отрицательный, и, всякий раз приходя к одному и тому же логическому умозаключению, Карл Лонгман не мог удержаться от легкой торжествующей улыбки, кривящей прямую, жесткую линию его губ.

Когда автобусы с заложниками отдалились и уменьшились до размеров бульонного кубика, он попросил подвести к нему непосредственных исполнителей операции. Несколько секунд спустя перед ним предстали Рустам, Бабур, Махмуд и Рахима, а еще через полминуты к ним присоединился их командир Али, прячущий за спину правую руку.

– Что у тебя там? – спросил Лонгман, придавая голосу сочувственную интонацию. – Рана?

– На мне ни царапины, – ответил Али с неподражаемым достоинством. – Это просто кровь. – И продемонстрировал ладонь, пальцы которой были слегка испачканы красным. Кровь успела подсохнуть, но все еще была липкой на ощупь и блестела в дневном свете.

– Человеческая? – поинтересовался Лонгман, жадно разглядывая красные потеки на вытянутой пятерне.

– Вражеская, – пожав плечами, ответил Али.

Это означало, что врагов он за людей не считал. «Надо будет запомнить фразу и бросить ее при случае в Лэнгли, – подумал Лонгман. – Она произведет на шефа впечатление. Глядишь, переведет в высшую категорию…»

– А, – догадался он, – ты, наверное, убрал того пилота, который вел «Боинг». Но разве он был врагом? По-моему, скорее выступал в роли нашего союзника.

– Он предал своих, – твердо проговорил Али, – а предатель не может быть надежным союзником.

– Может, – возразил американец, улыбаясь, – еще как может. Но до определенного момента. И вообще дружба не бывает постоянной. Все мы временные союзники. – Взглянув на Али, лицо которого не выражало ни мыслей, ни эмоций, он махнул рукой и добавил: – Впрочем, зачем я забиваю тебе голову всеми этими премудростями? Ты выполнил свою работу, и выполнил хорошо, значит, тебе причитается достойное вознаграждение. Я побеспокоюсь об этом. – Он повернулся к Джамхаду: – Что ж, нам здесь больше делать нечего. Предлагаю уединиться и обсудить наши дальнейшие планы. Господин Ардан и его племянник тоже приглашаются на совещание. Прошу. – Лонгман указал на свой «Хаммер»: – Автомобиль полностью защищен от прослушивания и, разумеется, снабжен кондиционером. Нам там будет удобнее всего. Я сам сяду за руль, потому что лишние уши нам ни к чему, не так ли? – И, не дожидаясь ответа, направился к пыльному внедорожнику, от которого почтительно отступили охранники в натовском камуфляже.

Боевики послушно последовали за ним. Они прекрасно понимали, кто здесь главный, и не собирались показывать характер. Правда, до определенного момента. Американец очень точно подметил, что союзники бывают только временными.

Орел, зависший над ущельем, казался такой же неизменной частью пейзажа, как серые скалы и нагромождения таких же серых валунов, напоминающих черепа и кости каких-то до-исторических исполинов. Небо, затянутое облаками, было таким бесцветным, что художнику, вздумай он его нарисовать, не понадобилось бы никаких других красок, кроме черной и белой. Но вряд ли кого-нибудь из живописцев смог бы прельстить этот суровый и вместе с тем унылый пейзаж.

«Эти места создавались для кого угодно, только не для человека», – думал Лонгман, гоня «Хаммер» по дороге, которая представляла собой накатанную полосу поверх пыльной каменистой равнины. Его раздражал запах чеснока, исходивший от кого-то из сидящих в салоне. Кроме того, от этих дикарей нещадно разило потом. Вряд ли они подозревали, что в цивилизованном обществе принято принимать душ как минимум дважды в день.

– Давно вы не бывали в наших краях, мистер Лонгман? – промолвил мулла Мохаммад Джамхад, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

«Не твое дело, старый стервятник», – мысленно ответил американец, но вслух произнес совсем другие слова:

– О, давно, очень давно. Так здорово снова очутиться на этой прекрасной древней земле. И люди, какие замечательные люди у вас живут! Здесь мой второй дом. Может быть, в предыдущем воплощении я жил в Афганистане?

Риторический вопрос повис в воздухе. Никто из присутствующих, если не считать самого мистера Лонгмана, не верил в карму и перерождение душ. Впрочем, сам он тоже был весьма далек от мистики, поэтому развивать тему не стал, а съехал с дороги, заставил «Хаммер» описать широкую дугу и остановился таким образом, чтобы видеть все происходящее в долине.

– Для начала, – сказал он, усаживаясь на водительском сиденье вполоборота, – хочу поблагодарить каждого из вас за ощутимый вклад в общее дело.

Джамхад, Ардан и Алим, только что добравшийся до Афганистана, дружно закивали головами, словно хотя бы приблизительно понимали, какое общее дело может быть у афганцев с американцами и где та точка, в которой сходятся их интересы. На самом деле Талибан видел в США, и в частности в ЦРУ, подлых предателей, с которыми однажды предстояло поквитаться, как это сделал несколько минут назад Али, заколовший обманутого летчика. Афганские боевики и радикальные исламисты сотрудничали с американскими спецслужбами исключительно из-за денег. Они понимали, что деньги эти грязные, но других попросту не было.

– Спасибо… спасибо… спасибо… – наперебой заговорили трое мужчин, окружавшие Лонгмана.

На переднем сиденье устроился Джамхад, полагавший, что это место – самое почетное. Точно так же думали Ардан и Алим, расположившиеся позади. Если молодой человек пока не мог претендовать на то, чтобы самому выбирать, где ему сидеть, то его дядя втайне чувствовал себя униженным. Ведь это его люди выполнили главную работу, пока Джамхад отсиживался в тени, давая оттуда распоряжения. Вероятно, по этой причине изъявления благодарности у Ардана получились самыми сдержанными.

Лонгман списал это на природную угрюмость вожака боевиков и не придал этому значения. Ему не терпелось донести до слушателей бе-зупречный план, разработанный им в тишине своего кабинета в Лэнгли.

– С этой минуты, – начал он, поочередно обращая значительный взгляд на каждого из присутствующих, – операция вступает в новую фазу. В решающую фазу, я бы сказал. Потому что все, что происходило до сих пор, было лишь прелюдией.

– Прелюдией? – переспросил Ардан, хмуря лоб под смоляными, с проседью, кудрями.

– Это значит вступление, дядя, – пояснил Алим, довольный тем, что представился случай блеснуть своей эрудицией. – Прелюдия, интерлюдия, преамбула… Все это синонимы.

– Правильно, – кивнул Лонгман с благосклонной улыбкой. – Чувствуется, что ты не зря провел время в Америке, мой друг.

– Я окончил престижный колледж и работал в солидной компании, мистер.

– Да, я в курсе. Если бы не тот прискорбный случай с сотрудницей, которую нашли мертвой после веселой восточной вечеринки, ты мог бы сделать неплохую карьеру, я полагаю.

– Какая сотрудница? – насторожился мулла Джамхад, уставившись на племянника Ардана.

Тот успел пожалеть о том, что открыл рот, и как можно более беспечно отмахнулся:

– Так, пустяки. Убили какую-то американку, но я здесь ни при чем.

– Ее задушили, если мне не изменяет память, – уточнил Лонгман с чарующей улыбкой. – А заодно сломали пару шейных позвонков. Но в самом деле, это дело прошлое, не будем его ворошить. Мы ведь собрались здесь по другому поводу.

«Знает, – пронеслось в голове Алима. – Пронюхал, подлая шпионская крыса! Получается, я у него теперь на крючке. Если сделаю что-то не так, мне крышка. У американского правосудия длинные руки, из которых не вырвешься. Депортируют меня в США, и никто слова против не скажет. Ни дядя, ни Талибан за меня не вступятся. Вся надежда на этого ушлого американца. Ни в коем случае нельзя его злить. Тогда, глядишь, он и не даст информации ходу».

– Мне не терпится услышать ваш план, мистер Лонгман, – сказал Алим, чем вызвал недовольные взгляды двух старших сообщников. Встревая в беседу, он нарушал тем самым все нормы приличия.

– Помолчи, племянник, – строго оборвал его Ардан. – Здесь собралось достаточно взрослых, умудренных опытом мужчин, чтобы обсуждать важные вопросы без твоих реплик.

– В хадисе Пророка, – заметил Джамхад, – ясно сказано, что человек должен беспокоиться за свою жизнь, не тратить ее в пустословиях, дабы не остаться без ответа в тот день, когда у него спросят: «Куда ты израсходовал свою молодость, что ты сделал с этими прекрасными годами своей жизни?» Ты слишком болтлив для мужчины, юноша. Надеюсь, мне не придется делать тебе замечание дважды.

Алим прижал ладонь к губам, показывая, что будет нем как рыба.

Тогда Карл Лонгман продолжил:

– Сразу после совещания следует привезти сюда всю взрывчатку, которую обещал предоставить Талибан. Она в наличии?

– Хранится на складе в часе езды отсюда, – ответил Джамхад. – Сухая, готовая к употреблению. Я распорядился проверить несколько брикетов. Полный порядок.

– Прекрасно, – кивнул Лонгман. – Взрывчаткой и бочками с бензином забьете грузовой отсек «Боинга». Под завязку. – Он вопросительно посмотрел на Ардана: – Камикадзе готовы?

– Камикадзе? – переспросил тот.

Алим хотел объяснить, кто они такие, но прикусил язык, чтобы не навлечь на себя гнев старших. Вместо него голос подал Джамхад:

– Ты говоришь о шахидах?

– Да, – кивнул Лонгман. – Я говорю о шахидах. О смертниках. Или, как вы их еще называете, о мучениках Аллаха.

– Я подобрал двоих, – с важным видом произнес Ардан. – Оба окончили курсы управления самолетами, но Мустафа Тарвал разбирается в этом лучше, поэтому я назначил его командиром. Ему будет помогать Камиль Хакмал.

– В какую сумму обошлась вербовка? – поинтересовался американец.

– Опий в нашей стране дешевле грязи, – усмехнулся Джамхад. – Покуда у этих двоих есть зелье, они будут покорнее мулов, а зелья у них предостаточно, хвала Аллаху.

– Отлично. Я также просил обеспечить им надежную охрану.

– Я выделил троих воинов, как обещал, – сказал Ардан. – Надир Омар, Хасан Барик и Джума Кармал, он за старшего. Все они храбрецы и держат оружие в руках с детства. Не подведут.

– Этих троих в наши дальнейшие планы не посвящать, – распорядился Лонгман. – От них требуется лишь слепое повиновение.

– Они к этому привыкли, мистер.

– Те, кто подчиняется воле Всевышнего, попадут в райские сады, в которых поют и танцуют прекрасные гурии, – произнес Джамхад. – А непокорные будут обречены на мучительные страдания.

– Да-да, конечно, – прервал его Лонгман. – Теперь пойдем дальше. Я вручу тебе номер телефона одного из заместителей главы Администрации президента России, Каминского. Сергея Дмитриевича Каминского.

– Ка-мин-ский, – повторил по слогам Джамхад. – Сергей Дми… три…

Несмотря на то что он свободно владел русским языком, отчества всегда давались ему с трудом.

– Я дам тебе листок с координатами этого человека, – успокоил муллу Лонгман. – Когда самолет будет готов, позвонишь ему.

Мулла невольно открыл рот и поспешил захлопнуть его, дабы не выглядеть полным идиотом.

– И что я должен буду сказать Каминскому? – спросил он, уставившись на четки в своих проворных, как паучьи лапы, пальцах.

– Скажешь ему, что угнанный «Боинг» находится у тебя. Вместе со всеми пассажирами.

– Разве среди них есть русские? – удивился Джамхад.

– Нет, – ответил Лонгман, – русских на борту не было, я проверил списки.

– Тогда я не понимаю. Самолет не принадлежит России. Русских среди заложников нет. При чем тут Администрация президента России?

– В том-то и все дело, – хохотнул американец. – Несомненно, Каминский выразит недоумение, как и ты, мой друг. Но он перестанет удивляться, когда ты выдвинешь условия.

– Что за условия? – заинтересовался Джамхад.

Алим и его дядя непроизвольно подались вперед, чтобы не пропустить ни одного слова.

– Итак, – стал объяснять Лонгман, – нужно будет сказать Каминскому, что угонщики самолета, то есть вы все, хотите обменять экипаж и пассажиров на заключенных, отбывающих срок в России.

– Кто они такие? – почти одновременно вырвалось у Джамхада и Ардана.

Что касается Алима, то он благоразумно продолжал придерживать зубами кончик своего чересчур болтливого языка.

– Вы скажете, что речь идет о наемниках-талибах, воевавших в Чечне против российских войск, – пояснил Лонгман. – Список я дам. В нем десять боевиков, осужденных много лет назад. Если быть точным, то в 1997 году. Мол, Талибан вспомнил о своих героях и вознамерился возвратить их на землю предков, чтобы вознаградить по заслугам.

– Я даже не знаю, кто они такие, эти десять наемников, – честно признался Джамхад.

– Тебе и не надо знать. Твое дело – зачитать их имена заместителю главы Администрации. А потом как можно решительнее потребовать, чтобы все они были немедленно направлены в Москву из мест лишения свободы.

– Они нам действительно нужны? – недоверчиво спросил Ардан. – Я имею в виду наемников, воевавших в Чечне. Странно как-то все это.

– И ты не догадываешься, что под этим кроется? – спросил Лонгман.

– Нет, – честно признался Ардан.

То же самое повторил Джамхад. Алим заерзал на месте, чувствуя, что еще немного – и он заскулит, как щенок, изнывающий от любопытства.

– Наберитесь терпения дослушать до конца, тогда поймете, – снисходительно усмехнулся Лонгман. – Итак, русские доставляют в столицу десять перечисленных заключенных. Туда же прибудет наш «Боинг» с заложниками. После обмена талибы сядут в этот же самолет и вернутся на родину. Если русские попытаются их задержать или каким-либо иным способом нарушить договор, то вы пригрозите провести серию кровавых терактов где-нибудь на юге России. Понятно?

– Нет, – покачал головой Джамхад.

– Нет, – повторил за ним Ардан, и тогда Алим тоже рискнул подать голос, сказав свое «нет» вслед за старшими.

– Зачем нам такой обмен? – высказался за всех Джамхад. – Стоило угонять «Боинг» ради этого? Что мы выигрываем? Столько денег и сил потрачено… на что?

– Вот мы и дошли до главного, – произнес Лонгман, выдержав интригующую паузу. – Идея вам не пришлась по вкусу, но подвоха вы не заподозрили. Вот и господин Каминский ничего не заподозрит. Они там у себя посовещаются, прислушаются к слезным уговорам глав других государств и примут решение. Каким оно будет? – Лонгман поднял палец. – Оно будет положительным. Иными словами, Москва даст добро на пролет «Боинга» через территорию России. Этого-то мы и добиваемся.

– Ага! – воскликнул восхищенный Алим. – До меня наконец дошло. В самолете будут не заложники, а взрывчатка и горючее.

– Не совсем так, юноша, – слегка улыбнулся американец, – но, в общем-то, ход мыслей верный. В «Боинге» будут одновременно находиться и пассажиры, и взрывчатка. – Он вскинул подбородок. – Вы спросите, зачем пассажиры, зачем эта лишняя головная боль? Я отвечу. Во-первых, это послужит гарантией того, что российские истребители не собьют наш самолет где-нибудь на полпути. Во-вторых, спецслужбы смогут поддерживать с заложниками связь, чтобы убедиться в том, что они действительно находятся на борту и летят в Москву…

– Хорошо, – сказал Ардан, не переставая хмуриться, – вот они долетают до Москвы, и что дальше? Устроим взрыв в аэропорту? Или вы хотите направить «Боинг» на Кремль?

– Нет, – возразил Лонгман, качая головой. – Самолет до Москвы не долетит, друзья. Перед предполагаемым заходом на посадку он резко снизится и изменит курс.

– И куда направится? – спросил одними губами Алим, предвкушая драматическую развязку.

– Прямиком в сторону Новоокской атомной станции. Туда рукой подать, минут пятнадцать лету. Российские средства противовоздушной обороны среагировать не успеют. Ну, и системы защиты ядерных реакторов включатся слишком поздно, если вообще включатся.

– Вот это да-а! – протянул Ардан, качая косматой головой. – Вот это размах! От такого удара Россия не скоро оправится.

«Если вообще оправится, – подумал Карл Лонгман. – Потому что за первым ударом непременно последует второй, третий и так далее, и так далее. Ведь вся политическая элита и силовики будут деморализованы. В стране начнется неописуемая паника, все будут искать способы защиты от радиации, вывозить людей из зоны бедствия… А в это время я подготовлю следующий самолет и действительно пущу его на Кремль, почему бы и нет? Уязвимых точек много, даже у такого исполина, как Россия. И она не устоит. Рухнет на колени, рухнет ниц, моля о пощаде. Но пощады не будет, нет. Не для того все это затевалось».

– Теперь вы понимаете всю степень своей ответственности, друзья мои, – произнес он вслух, наслаждаясь произведенным эффектом. – Организация, которую я здесь представляю, тоже понимает это. Поэтому ваши услуги будут оплачены по высшему… нет, по самому высшему разряду. – Он посмотрел в глаза потрясенно молчащему Джамхаду: – Ты получишь десять миллионов американских долларов… Ты… – Взгляд переместился на Ардана. – Пять миллионов. И ты… – Лонгман уставился на Алима. – Три миллиона. Это большие деньги. И большая ответственность. Может быть, кто-нибудь хочет выйти из игры, пока не поздно?

Лонгман дал время афганцам подумать. Любой из них был волен пойти на попятную, но в этом случае жизнь отступника продлилась бы недолго – снайперы, засевшие на скалах, получили приказ стрелять. Слишком многого ждали от операции ее истинные организаторы, чтобы допустить хотя бы малейший риск разоблачения. Более того, Карл Лонгман подозревал, что ни Джамхаду, ни Ардану, ни Алиму не суждено стать долгожителями этой планеты. Деньги-то перечислены будут, но счета всегда можно заблокировать под предлогом предотвращения финансирования терроризма, а там и возврат сделать несложно. Никто никому ничего не платил, никто никому ничего не должен.

Это казалось удивительным, однако всякий раз, когда ЦРУ вербовало очередных простаков, чтобы использовать их как пешек в большой игре, они мнили себя важными фигурами и не допускали мысли о том, что очень скоро будут сброшены с доски. Такое устройство человеческой психики позволяло манипулировать людьми как марионетками, и ими манипулировали, но они так ничему и не научились. Вот и трое афганцев, сидящих в «Хаммере», добровольно заглотили наживку.

– Я участвую… Можете на меня рассчитывать… Я в игре… – наперебой доложили они, должно быть, уже примериваясь к роли мультимиллионеров.

– Прекрасно! – воскликнул Лонгман без тени сарказма или хотя бы малейшего намека на издевку. – Я рад, что могу на вас положиться, друзья. Ну, а теперь за дело! Время не терпит.

Включив зажигание, он вернул «Хаммер» на дорогу и помчался в обратном направлении, высунув одну руку в открытое окно и с удовольствием ощущая ладонью тугое давление ветра. От его взгляда не ускользнуло стремительное падение орла к земле, тут же взмывшего в небо с какой-то добычей в когтях. Лонгман едва заметно улыбнулся, чувствуя себя таким же сильным, удачливым хищником. Очень скоро он тоже атакует выбранную жертву. А пока она может наслаждаться миром и покоем в своем счастливом неведении.

«Боинг-737–800» имел два багажно-грузовых отсека под полом в передней и задней части фюзеляжа. Задний отсек, рассчитанный для перевозки примерно пяти тонн груза, забили в основном бочками с горючим, заложив здесь лишь незначительную часть тротила. Львиная доля взрывчатки была загружена в носовое отделение, куда не следовало помещать более чем трех с половиной тысяч килограммов багажа. Получилось что-то около двух тонн. Уже этого хватило бы, чтобы разнести атомную электростанцию на куски, а ведь «Боинг» был еще напичкан авиационным керосином и бензином. По существу, самолет превратился в исполинскую бомбу, уступающую по мощности разве что атомной.

Команда Али, поставленная на погрузку, чувствовала себя не слишком уютно, перетаскивая ящики из кузова грузовика в чрево «Боинга». Иметь дело со взрывоопасными веществами всегда неприятно. Разве это справедливо, что твоя жизнь зависит от какой-нибудь случайно проскочившей искры? И разве легко смириться с тем, что твое тело, вместо того чтобы быть преданным земле, будет разорвано в мелкие клочья и разлетится во все стороны, на радость птицам и насекомым?

– Не кури здесь! – заорал Бабур, заметив, как кто-то из охраны подносит зажигалку к сигарете.

Проигнорировав окрик, тот прикурил, демонстративно выпустил сизое дымное облако и подхватил новый ящик. Горящая сигарета так и продолжала торчать у него изо рта.

– Бежим! – прошипел Бабур, пятясь.

– Успокойся, – поймал его за руку Рустам. – Тротил загорается только при температуре двести девяносто градусов по Цельсию. Его плавить можно, как воск, и ничего.

– Я где-то слышала, что температура пламени в горящей сигарете достигает шестисот градусов, – сказала Рахима.

– Он же не собирается тыкать сигаретой в брикеты, – не слишком уверенно возразил Рустам.

– А если бы и ткнул? – неслышно приблизившийся Али сплюнул себе под ноги. – Я видел, как горит тротил. Вот с такого расстояния. – Он шагнул вперед и назад. – Эта штука способна взрываться только от детонаторов. – С этими словами он поставил на траву картонный ящик и ткнул его ободранным носком ботинка. – Сейчас я покажу, как устанавливать детонаторы.

– Только скажи тем придуркам, чтобы больше не курили, – попросил Бабур, глядя на другую пятерку, в которую входили Мустафа, Камиль, Джума, Надир и Хасан. – Они действуют мне на нервы.

– Мне тоже, – признался Махмуд. – Среди них два шахида, которым жизнь недорога. Они с радостью захватят на тот свет попутчиков.

– Заткнись! – процедил Али. – Остальные не должны подозревать, что те двое – смертники.

– Получается, что и они тоже…

Договорить Махмуд не успел. Охваченный яростью, Али схватил его обеими руками за ворот и, дважды встряхнув, прошипел:

– Тебе велено закрыть рот! Кто полетит в «Боинге», если Кармал откажется? Может быть, ты?

– Отпусти, – буркнул Махмуд, свирепо вращая глазами. – Я тебе не мальчишка, слышишь?

Али легонько оттолкнул его и вытер ладони о брючину.

– Займемся детонаторами, – сказал он. – Ящик берет… – и замолчал, уставившись на приближающегося Кармала.

Поприветствовав присутствующих и чуть задержав взгляд на Рахиме, Кармал обратился к Али:

– Я вижу, ты здесь старший, брат? Хочу спросить тебя об одной вещи.

– Спрашивай, – кивнул Али.

– Зачем мы нагружаем самолет взрывчаткой? Может быть, Совет принял решение повторить одиннадцатое сентября? Тогда почему никто нас не предупредил? – Кармал выпятил грудь. – Я – воин и готов умереть за веру, но в бою, а не смертью шахида.

– Успокойся, брат, – хлопнул его по плечу Али. – Я краем уха слышал разговор командиров с американцем, который приезжал на большом черном джипе. Взрывчатку везут нашим братьям, которые сражаются за ислам в России. Там будет много шума, – красноречиво развел он руками. – Бу-ум-мм! Но «Боинг» в это время уже будет на пути обратно. Его взяли напрокат и обязались вернуть в целости и сохранности.

– Тогда я спокоен, – улыбнулся Кармал. – Спасибо, брат. Не люблю, когда меня используют втемную, всегда стараюсь во всем разобраться.

– И правильно поступаешь, брат. Я сам такой.

Еще раз поблагодарив Али, Кармал отправился к своим и принялся что-то им втолковывать.

– А ты хитрый, – оценил Бабур, цокая языком.

– Ловко ты его обвел вокруг пальца, – поддакнул Махмуд.

– Незачем отравлять братьям последние часы жизни, – пробормотал Рустам. – Пусть не думают о плохом.

Только Рахима промолчала. Но в ее взгляде, обращенном на Али, читалось столько восхищения, столько любви, что и слов никаких не требовалось. Притворно нахмурившись, он слегка подтолкнул Бабура к ящику с детонаторами:

– Бери и неси в самолет. Нужно поторапливаться.

Сумрачное, как грозовая туча, здание Администрации президента Российской Федерации было темно и пустынно. Лишь охранники время от времени прогуливались по этажам или следили за мониторами, на которых отображалась внутренняя жизнь штаб-квартиры на Старой площади, где когда-то размещался Центральный Комитет Компартии Советского Союза. Здешняя атмосфера с тех пор мало изменилась. Посетители Администрации старались ходить чуть ли не на цыпочках, разговаривали вполголоса.

В среде охранников поговаривали о том, что по ночам в коридорах здания ничего не стоит натолкнуться на призрака Брежнева, а то и Андропова, что, если прислушаться в полной тишине, можно услышать приглушенное стрекотание сотен пишущих машинок, а в бывшей приемной Генерального секретаря ЦК КПСС до сих пор пахнет «Шанелью № 5» и австрийским шоколадом, целые залежи которых хранились некогда в обеих тумбах главной секретарши СССР. Дежурные охранники как раз собрались в своей комнатушке на первом этаже, чтобы потравить свои обычные байки, когда резкий троекратный звонок сигнализации оповестил их о приближении кого-то из руководства. Такое не раз случалось на их практике, поэтому торопливо, но без суеты все разбежались по своим местам, гадая, что приключилось в стране на этот раз.

К подъезду подкатил небольшой кортеж из трех автомобилей, выбравшиеся оттуда люди вошли в здание Администрации, и вскоре на втором и третьем этаже зажглись окна, оповещающие о том, что работа началась…

Заняв место за своим рабочим столом, Сергей Дмитриевич Каминский первым делом потребовал крепчайшего кофе и, получив требуемое, стал прихлебывать терпкий напиток в ожидании момента, когда сонная одурь сменится ясностью мыслей и бодростью духа. Сорок пять минут назад на его личный служебный телефон поступило SMS-сообщение, гласившее:

«Внимание! Чрезвычайно срочно и важно! Ровно в 02.15 с вами будут говорить по вопросу, касающемуся безопасности РФ. В том случае, если вы не выйдете на связь в указанный срок, на территории России будет совершена акция, подтверждающая серьезность наших намерений».

Каминского не нужно было убеждать, что он имеет дело с каким-нибудь сумасшедшим или шутником. Для того чтобы вызов прошел на его засекреченный телефон, отправитель SMS должен был каким-то образом подключиться к системе засекреченной правительственной связи, а это невозможно было сделать, не имея выхода на один из шести космических спутников, описывающих круги вокруг Земли. Таким образом, сообщение не являлось блефом. Неизвестный абонент наверняка воспользовался поддержкой какой-то иностранной спецслужбы. Это вселяло оправданную тревогу. Что еще задумали враги России? Какую свинью решили подложить ненавистной им державе?

Допив кофе, Каминский нажал кнопку вызова на столе и попросил стакан холодной ряженки. При его нервной работе легко заработать язву желудка, так что приходилось следить за собой.

Иногда Каминскому казалось, что он не живой человек, а робот, призванный четко и своевременно выполнять волю своего единственного полноправного хозяина – президента Российской Федерации. Администрация готовила множество указов, распоряжений, поручений и посланий главы государства, не считая тысяч других, менее важных документов. Кроме того, именно здесь осуществлялся контроль за исполнением всего того, что записывалось на бумаге. Плюс связи с политическими и общественными организациями, плюс контакты с государственными органами и должностными лицами иностранных государств, и так далее, и тому подобное. Если сравнить государство с человеческим организмом, то президент являлся его мозгом, тогда как Администрация отвечала за импульсы, посылаемые этим мозгом. Без такой связи гигантский механизм просто не смог бы функционировать.

Опустошив стакан с ряженкой, Каминский тщательно облизал губы, подвигал руками и ногами, повертел головой и пришел к выводу, что пришел в состояние полной готовности. Если потребуется, то и боевой. Он посмотрел на часы, отметил про себя, что до звонка осталось две минуты, и откашлялся, чтобы голос не сорвался в самый неподходящий момент. Потом застыл за столом, как восковая фигура, как самый совершенный в мире андроид, созданный в виде безупречной человеческой копии.

Он был подтянут, аккуратно причесан, одет в безупречный синий костюм, скрывающий излишнюю худобу, и сочетал в себе обаяние эстрадного конферансье и элегантность английского лорда. При своем росте он мог бы стать неплохим баскетболистом, но к спорту относился с прохладцей, предпочитая интеллектуальные виды деятельности. Успешная карьера разведчика научила его скрытности, хотя собеседникам он казался человеком весьма открытым и даже простецким. Высокий пост не наложил на него очевидного отпечатка. Лицо Каминского было столь незапоминающимся, что он мог бы запросто ездить на метро, не привлекая к себе внимания. Его рабочий график был расписан по минутам, причем постоянно корректировался по ходу дела, так что жизнь Сергея Дмитриевича давно превратилась в сплошную службу Отечеству. Завтракая, обедая, ужиная, общаясь с домочадцами или просто лаская любимую собаку у камина, он ни на миг не позволял себе расслабиться до такой степени, чтобы забыть, кто он такой, для чего живет и сколько у него разных дел государственной важности.

Домашние не обижались. Старший сын наведывался домой редко (как подозревал Каминский, лишь для того, чтобы урвать тысчонок десять-пятнадцать на карманные расходы) и никогда не стремился поговорить с отцом по душам, так что здесь проблем не было. Средний заканчивал элитную школу, увлекался музыкой и целыми днями торчал у себя в комнате, начитывая рэп на однообразные, унылые фонограммы. Дочь вступила в тот нервозный и переменчивый возраст, когда родители стали казаться людьми ужасно ограниченными и даже глупыми, поэтому тоже не страдала от недостатка общения. Что касается законной супруги, то она понимала мужа и была готова подчиняться всем его прихотям. Не было случая, чтобы она без спросу вошла в его кабинет или заказала повару блюдо, которое Каминский не любил. Он гордился тем, как вышколил ее за годы совместной жизни, и иногда снисходил до того, что посвящал жену в дела государственной важности. Но, разумеется, сегодняшний случай был уже мысленно помечен грифом СС – «Совершенно секретно». Каминский не намеревался обсуждать его ни с кем, кроме специалистов и непосредственного начальства, то есть президента страны.

Оттачивая разноцветные карандаши опасной бритвой «Золлинген», Каминский ждал. Это было его любимое занятие, когда требовалось успокоить нервы. Кончики карандашей в специальном стаканчике на его письменном столе всегда были острыми как иголки, но совершенству нет предела, не так ли?

Каминский успел подточить синий карандаш, красный и зеленый, когда его смартфон ожил и подал короткие требовательные сигналы вызова: «Бип! Бип! Бип!» Прежде чем ответить, заместитель главы Администрации президента отодвинул пепельницу со стружками и грифельным крошевом, посмотрел на часы и неодобрительно хмыкнул. Звонивший опоздал на три с половиной минуты. От такого необязательного человека следовало ожидать любых неприятностей.

Придя к этому выводу, Каминский включил смартфон, поднес к уху и бросил в микрофон сухое, бесстрастное: «Да».

Разумеется, телефонный разговор контролировался сразу несколькими специалистами из Внешней разведки и Службы правительственной связи. Для того чтобы получать от них справки и комментарии, на столе Каминского стояли три раскрытых ноутбука. Кроме того, как только раздался звонок, в кабинет вошел его личный секретарь с другим ноутбуком, который установил перед собой, когда расположился напротив шефа. Смартфон работал в режиме громкой связи. Из него раздалось покашливание, а потом мужской голос произнес:

– Меня зовут Мохаммад Джамхад. Доброе утро, Сергей Дмитро… Дмитриевич. Я имею честь говорить с вами от лица руководства Талибана.

– Слушаю, – сказал Каминский, не расщедрившись ни на приветствие, ни на какое-либо другое проявление любезности.

– Наша организация, – продолжал Джамхад по-русски, – берет на себя ответственность за угон пассажирского «Боинга», принадлежащего компании «Пакистан Интернешнл Эйрлайнз». Известно ли вам об этом?

Каминский вопросительно поднял брови, на что секретарь ответил утвердительным кивком. На экране среднего компьютера возникла информация об исчезновении самолета, вылетевшего утром из Джабура в Кабул. По назначению он не прибыл, в настоящий момент числился в розыске.

– В самых общих чертах, – ответил Каминский.

– Тогда вы, должно быть, знаете, что его до сих пор не нашли.

Каминский перевел взгляд на левый экран, где как раз высветились послужной список муллы Джамхада и его портрет. Нижняя строчка оповещала: «Голосовые характеристики совпадают на 99,6 %».

– Допустим, – уклончиво проговорил он.

– И не могли найти, потому что он находится у нас, – закончил тираду Джамхад.

В его голосе звучало нескрываемое торжество. Даже не читая его досье, можно было наверняка утверждать, что этот человек отличается тщеславием и непомерной гордыней.

– Вы хорошо говорите по-русски, – заметил Каминский.

В подобных случаях очень важно тянуть время, давая спецслужбам возможность запеленговать источник сигнала. И действительно, после обмена несколькими вежливыми и не слишком вежливыми фразами он прочитал, что его собеседник находится в Афганистане, в паре сотен километров от Кандагара. Точнее установить местонахождение этого сукина сына не удалось. Видимо, его прикрывали мощным спутниковым излучением.

«Уж не ЦРУ ли взяло его под свое ястребиное крылышко? – спросил себя Каминский. – Эти господа вечно поддерживают всякое отребье, лишь бы насолить России».

– Может быть, вам будет удобнее говорить по-английски? – предложил он, продолжая затягивать разговор для удобства связистов. – Тогда не стесняйтесь. Я хорошо владею этим языком.

– Хватит ходить вокруг да около, – занервничал собеседник. – Надеюсь, вы понимаете, что я звоню не для того, чтобы поболтать с вами о том о сем?

– Надеюсь, что да, – холодно ответил Каминский.

– Тогда слушайте, что я уполномочен вам заявить. Вам дорога жизнь заложников?

– Ответ положительный.

«За исключением террористической швали», – добавил про себя Каминский.

– Знаете, сколько людей у нас в плену? – продолжал спрашивать Джамхад.

На экране монитора появился список. В нем числилось более семи десятков пассажиров и несколько членов экипажа. Все они сейчас находились в страхе, растерянности и неизвестности. Наверняка среди них были старики, женщины и дети. Жалел ли их Каминский? Безусловно, всем своим большим, неравнодушным сердцем. Но как руководитель Администрации президента он не имел права на проявления сентиментальности. Их следовало скрывать, как прятали когда-то славянские ратники свои уязвимые места за кольчугой и латами.

– Знаю, – произнес Каминский сухим, невыразительным тоном. – Правда, насколько мне известно, среди них нет ни одного гражданина Российской Федерации. Возможно, вы обратились не по адресу?

– Не морочьте мне голову! – выкрикнул Джамхад, и стало ясно, что он не просто волнуется, а ужасно нервничает. – Я звоню тому, кому надо. И условия будут выдвинуты вам, Сергей Дими… Дмитриевич, а не кому-нибудь другому.

Похоже, время для маневров и словесной эквилибристики закончилось. Переговоры вошли в решающую фазу.

– Выдвигайте свои условия, – сказал Каминский. – Мы их обсудим. На самом высоком уровне. Если потребуется, привлечем к решению вопроса ООН, Европарламент, мировую общественность.

– Мировая общественность здесь ни при чем, – заявил Джамхад. – Передайте своему президенту, что мы готовы обменять пленных на наших людей.

– Каких ваших людей? Уточните.

– Пожалуйста. В девяносто седьмом году в руки ваших военных попало десять воинов Аллаха. Все они входили в нашу организацию и являлись активными участниками движения «Талибан». Все получили различные сроки заключения и отбывают их в тюрьмах на территории России. Вот имена…

Пока Джамхад зачитывал, Каминский лихорадочно размышлял, что бы все это могло значить. Имена талибов, отбывающих сроки в российских колониях строгого режима, он не запоминал, зная, что разговор записывается. Но почему о них вспомнили именно сейчас? И по какой причине террористы предлагают столь щедрый обмен? Восемь заложников за одного осужденного террориста – это была откровенно неравная пропорция. Наверное, причина крылась в том, что все заложники являлись иностранцами, поэтому талибы не надеялись выторговать за них равноценное количество своих людей. Сделав такой вывод, Каминский снова заговорил:

– Я понял, уважаемый, э-э… – Запнувшись, он решил не называть собеседника по имени, слишком велика честь. – Ваше требование будет доведено до сведения президента Российской Федерации в кратчайшие сроки. У вас все?

– Нет! – яростно выкрикнул Джамхад. – Кое-что еще. Уже сегодня – слышите меня? – сегодня все перечисленные узники должны быть доставлены в Москву.

– И что дальше? – осведомился Каминский, прикидывая, возможно ли это устроить в принципе и в какую сумму обойдется такое мероприятие.

– А дальше вы перезвоните мне не позднее четырнадцати часов по московскому времени, – заявил Джамхад с наглостью, которую никогда не позволил бы себе, не имей всех козырей на руках и плюс к тому припрятанного туза в рукаве. – Как только услышу, что наши люди освобождены и подготовлены к обмену, я вышлю к вам похищенный «Боинг».

– Куда именно?

– Вы сообщите, на каком аэродроме Москвы его примут, там он и сядет. Заложники будут находиться на борту этого самолета под присмотром наших вооруженных людей. За исключением летчиков. Они… они остаются у нас…

«Они убиты, – отчетливо понял Каминский. – Сколько будет еще жертв, хотел бы я знать?»

– Как я уже сказал, – продолжал Джамхад, – в «Боинге» будут находиться наши люди. Вы отправите освобожденных воинов Талибана на родину другим самолетом. Как только он совершит посадку, наши люди выпустят пассажиров «Боинга». После чего он беспрепятственно взлетит и покинет территорию России. Попытка захвата «Боинга» закончится для вас печально.

– Вот как? – бросил Каминский, сжимая и разжимая кулак левой руки, лежавшей на столе. – Это угроза? – Ему очень хотелось выругаться. Вся его недюжинная воля понадобилась для того, чтобы не дать грязному слову сорваться с его уст, что противоречило бы недавнему закону, принятому в стране.

– Да, это угроза, – подтвердил Джамхад. – На юге России будет проведена серия взрывов, от которых пострадают сотни, если не тысячи, ваших соотечественников. Все уже готово. И отменить акции могу только я.

Каминский почувствовал себя опустошенным и усталым. Он подумал, что завтра, бреясь перед зеркалом, обнаружит у себя на голове немало новых седых волос.

– Вы их отмените? – спросил он. – Я имею в виду террористические акции.

– Если мои условия будут выполнены, – произнес Джамхад, – то да. Только в этом случае. Что вы скажете на это?

– Я не уполномочен один принимать решения подобного рода, – ответил Каминский, умудрившись сохранить бесстрастный, почти равнодушный тон.

– Это понятно. Я хочу знать, когда вы свяжетесь со своим президентом?

– Как только он будет готов меня выслушать.

– А именно?

– Ничего другого вы от меня не услышите.

– Тогда поторопите его, – с угрозой произнес Джамхад. – Пока не пролились реки невинной крови.

– Я сделаю все, что смогу, – пообещал Каминский.

– Тогда жду звонка.

– Ждите.

Отключив телефон, Каминский все-таки выругался. С наслаждением, которого не испытывал уже давно.

Когда он закончил переговоры с муллой Джамхадом, в Москве не было и трех часов утра, а в венесуэльской столице Каракасе время приближалось к семи вечера. Президент России, прибывший сюда с официальным визитом, провел ряд важных переговоров о взаимодействии двух стран в сфере нефтедобычи и по военно-техническому сотрудничеству. Были обсуждены также перспективы партнерских отношений в сельском хозяйстве, самолетостроении и банковском деле.

Напряженная программа утомила президента, но он был крайне доволен достигнутыми результатами. И вообще ему нравились все эти стремительно развивающиеся страны Латинской Америки, экономический потенциал которых представлялся поистине неисчерпаемым. Мир стремительно менялся. США постепенно лишались привычного амплуа гегемона, который может беспардонно навязывать всем подряд свою уродливую модель «демократии». Эра вседозволенности Вашингтона закончилась. Это уже поняли в России и в Латинской Америке. Чтобы донести эту мысль до остального мира, пристально следящего за его визитом, президент решил выступить с небольшой речью, которую приурочил к возложению цветов к могиле Боливара.

Для этого события он оделся не менее тщательно, чем делал это во время визитов в Вашингтон, когда там его еще принимали, то есть до того, как американцы развязали полномасштабную холодную войну против его страны.

В основном президентские костюмы, надеваемые для встреч с иностранными коллегами, шила целая бригада швей из закрытого спеццеха Управления делами президента. Однако он не чурался шедевров портновского мастерства и от известных модельеров, так что для этого случая было выбрано изделие от Бриони. К темно-серому костюму президент подобрал одну из сорока светлых рубашек с воротником, уголки которого смотрели не вниз, а строго под углом 45 градусов, что соответствовало современным канонам мужской моды, и к ней бордовый шелковый галстук. Наряд завершали шелковые носки под цвет костюма, консервативный кожаный ремень и ботинки, к коробке с которыми прилагалась пожизненная гарантия. Часы облегали правое запястье президента, шикарная ручка покоилась в нагрудном кармане пиджака.

Президент России поздоровался с немногочисленной, но избранной аудиторией, представлявшей собой сливки венесуэльской журналистики. Бегло коснувшись личности Боливара, легендарного борца за независимость испанских колоний, он перешел к тому главному, что хотел донести до остального человечества:

– В наше время борьба за независимость так же актуальна, как в минувшие столетия. Вспомните Крым, посмотрите на Донецкую и Луганскую республики, отстаивающие свою свободу и независимость с оружием в руках. Меня часто спрашивают: а откуда у ополченцев Донбасса танки, бронемашины и установки залпового огня? Уж не в магазинах ли охотничьих принадлежностей приобрели они все это добро? А я отвечаю: это совершенно не важно, господа. А важно лишь фактическое образование исторических территорий под общим названием Новороссия. В отличие от Украины она существовала всегда. Эти исконные земли великой Руси должна стать новым оплотом русской нации, а с ним и всей Российской Федерации. Принцип собирания земель русских станет железным гарантом безопасности и свободы для России, а также залогом счастья и мира для всех стран бывшего СССР. – Президент переступил с ноги на ногу, вчитываясь в текст, разложенный на небольшой трибуне, которую он обхватил с обеих сторон руками, и продолжил: – Надеюсь, в эти минуты меня слышат не только соотечественники, но и миллионы граждан образованного союза республик. Новороссия должна будет прежде всего развивать и строить надежный оплот славянского мира, видящего свое будущее не таким, каким оно мнится западным указчикам. Нам с ними не по пути. Правительства Западной Европы и Соединенных Штатов с помощью лжи и обмана отказывают своим народам в самых естественных человеческих правах, а сами заняты исключительно своими финансовыми интересами, ради которых готовы принести в жертву миллионы людей…

Речь не прерывалась аплодисментами, поскольку была адресована телевизионным объективам и горстке журналистов с ноутбуками. Однако президент России не нуждался в одобрении кого бы то ни было. Он видел цель, видел кратчайший путь к этой цели, и никакая сила не могла заставить его свернуть или хотя бы замедлить движение по выбранному пути.

Закончив выступление, он, улыбаясь благодарящим его чиновникам и корреспондентам, быстро покинул помещение, легко сбежал по красной ковровой дорожке, расстеленной от дверей до лимузина, поудобнее устроился на заднем сиденье и включил свой сверхсовременный телефон, чтобы проверить, не пытался ли с ним кто-нибудь связаться, пока он находился вне досягаемости для любых звонков. Оказалось, что он вдруг срочно понадобился заместителю руководителя своей Администрации, который обладал правом прямого выхода на руководителя страны и который набирал его уже дважды, несмотря на то что в Москве была поздняя ночь.

Что-то стряслось, понял президент. Глубокая складка образовалась между его светлыми бровями.

– Сергей Дмитриевич, – глухо произнес он в трубку, – доброй ночи.

– Доброй ее вряд ли можно назвать.

– Рассказывайте.

– Мне позвонил один из руководителей Талибана, – заговорил Каминский, – некий мулла Джамхад. Он утверждает, что его организация причастна к угону пассажирского самолета, следовавшего по маршруту Джабур – Исламабад.

По мере того как президент слушал соратника, его лицо все больше мрачнело. Он раздраженно махнул рукой водителю: мол, поезжай. Новый вызов был брошен России, пока он находился в далеких заокеанских краях. И груз ответственности в очередной раз придавил плечи президента, заставив его почувствовать себя атлантом, поддерживающим небосвод.

– Вот что, Сергей Дмитриевич, – произнес он, когда Каминский завершил свой доклад. – Мы, конечно, не должны вступать в переговоры с террористами ни при каких условиях. Я сам всегда призывал к этому и от своих слов не отказываюсь. Однако бывают исключения, когда приходится нарушать это неписаное правило.

– Совершенно с вами согласен, – поддакнул Каминский.

– Если бы я сейчас находился в Москве, то, безусловно, срочно созвал Совет безопасности, и мы все вместе приняли бы выверенное, тщательно обдуманное решение. Но, к сожалению, я не могу отменить визит в Китай, куда вылетаю через… – Президент сверился с наручными часами на запястье. – Через два часа с небольшим. Поэтому придется решать проблему в узком кругу. И решать ее вам, Сергей Дмитриевич.

– Я готов принять на себя любую ответственность.

– Немедленно поднимайте генерал-майора Комаровского, – распорядился президент, – самое время подключить его управление. Вместе вы придумаете что-нибудь. Обо всех действиях докладывать мне лично. В любое время дня и ночи. Вы меня поняли? В любое! Все, приступайте.

Отдав распоряжения, президент Российской Федерации откинулся на кожаную спинку лимузина и сомкнул веки. Лицо его было непроницаемо. Никто не должен был знать, каких сил и нервов стоит ему управление великой державой.

Начальник Управления Антитеррористического центра генерал-майор Комаровский, которому было приказано немедленно прибыть в Администрацию президента для предотвращения возможного теракта, являл собой пример выдержки и мужества в этот нелегкий час испытаний. Его маленькие серые глаза оставались непроницаемыми, словно были отлиты из олова или свинца. Линия плотно сжатого рта оставалась прямой, лишь кустистые брови изредка непроизвольно подергивались и хмурились, выдавая истинные чувства этого человека.

Молодой водитель, мчавший его по пустынным улицам ночной столицы, помалкивал, не задавая лишних вопросов. Как и все сотрудники управления, он больше всего на свете боялся прогневать своего начальника, скорого и крутого на расправу. В каждом его движении сквозила привычка властвовать, обуздывать которую Комаровский умел, но, по правде говоря, не очень-то любил, а потому не особенно стремился.

Этой ночью он проснулся оттого, что ему привиделось, будто его хоронят заживо, читая какие-то бессмысленные речи, и некоторое время лежал неподвижно, соображая, так ли это на самом деле. Какое же это облегчение – осознать, что лежишь не на дне узкой сырой могилы, а на своей собственной кровати, целый и невредимый, рядом со сладко посапывающей женой, от которой пахнет ночным кремом и земляничным мылом.

Комаровский тяжело вздохнул. По высокому потолку и стенам спальни бесшумно плыли блики света от разворачивающейся во дворе машины. Где-то вдали выла собака, надсадно и протяжно. Прислушиваясь к ее тоскливому вою, Комаровский вспомнил недавний сон и почувствовал себя очень одиноким. Усевшись на кровати, он громко откашлялся, но жена не проснулась, а лишь перевернулась на бок, по-детски свернувшись калачиком. Комаровский приложил ладонь к левой половине груди. Сердце не просто билось, оно колотилось, больно ударяясь о ребра. Пыталось достучаться до сознания? Хотело предупредить о приближающейся беде?

Охваченный тревогой генерал тихонько встал и, поддергивая на ходу старомодные пижамные штаны, прошаркал в гостиную как раз в тот момент, когда тишину прорезало курлыканье мобильного телефона. Комаровский заметался по комнате в поисках трубки. Она лежала на столе, яростно полыхая прямоугольным янтарным глазом в темноте.

– Кто это среди ночи? – сонно спросила жена из спальни.

– Дежурный по управлению, наверное, – буркнул Комаровский.

Но он ошибся. Звонил сам заместитель руководителя Администрации президента Сергей Дмитриевич Каминский.

Глава Управления Антитеррористического центра спал, а международный терроризм нет. На этот раз он выступил под личиной движения «Талибан».

– Ублюдки, – прошептал он, осторожно массируя сердце. – Когда же они наконец уймутся, ублюдки?

– Ты о ком?

Голос жены, просунувшей в комнату лохматую голову, вывел его из состояния прострации.

– Не обращай внимания, – глухо произнес Комаровский и выключил телефон. Я должен срочно ехать. Вызывают. Оттуда, – и показал пальцем на потолок.

– Нет, так я тебя не отпущу, – заявила жена, перетягивая пояском халата свою не то чтобы осиную, но все же тонкую талию.

Ростом она была чуть выше генерала, весила несколько меньше, но компенсировала это бурной энергией и неудержимым напором. Несмотря на вялое сопротивление Комаровского, он был отведен в кухню и усажен за стол, где перед ним как по волшебству возник стакан кипяченого молока.

– Тут пенки, – скривился он, заглянув в стакан.

– Пей-пей, – строго потребовала жена.

– Ладно, выпью, – кивнул Комаровский и не дыша стал мелко глотать молоко.

– Вот и умница. – Жена ласково провела ладонью по его волосатой спине, задержавшись на затылке с беззащитной, как у мальчишки, ложбинкой. – Ведь вкусно, правда?

– Отвратительно.

– Это поначалу. Скоро привыкнешь.

Ничего не сказав в ответ, Комаровский через силу выцедил из стакана молочные остатки и теперь, поднимаясь в кабинет Каминского, был благодарен жене за заботу. Шестое чувство подсказывало ему, что сегодня не выдастся ни одной свободной минуты, чтобы навернуть любимых щей и каши или тем паче позволить себе шашлычок или стейк.

У двери он остановился, одернул добротный пиджак с длинноватыми рукавами и вошел в приемную.

– Ждет, – сообщил секретарь. – Прошу.

Просторный кабинет, в который он вошел, был освещен ярко, как хирургическая операционная. Широкие окна, выходящие на Старую площадь, скрывались за тяжелыми зелеными шторами, но, судя по сквозняку, были приоткрыты. Поверх паркетного пола лежал красный ковер с простой геометрической окантовкой. В торце кабинета высился массивный письменный стол на львиных лапах, за которым восседал Каминский.

Увидев Комаровского, он встал, сделал несколько шагов навстречу и протянул руку для приветствия.

– Наконец-то, – сказал он, поздоровавшись. – У нас аврал, Валентин Сергеевич. Президент приказал подключить вас и наделить всеми полномочиями. Сам он сейчас находится на пути в Пекин, но нам с вами дал карт-бланш.

– Свобода действий – это прекрасно, Сергей Дмитриевич, но лично я предпочитаю выполнять четкие и недвусмысленные приказы. Я, знаете ли, старый служака.

Это было произнесено с такой простотой и вместе с тем с таким достоинством, что заместитель главы Администрации президента не сумел удержаться от улыбки.

– Приказы будут, в этом можете не сомневаться, – заверил он ершистого генерала. – Но и наша с вами инициатива не наказуема, а только приветствуется. А теперь к делу, Валентин Сергеевич?

– К делу, Сергей Дмитриевич.

– Тогда присаживайтесь, прошу вас.

Вопреки обыкновению заместитель главы Администрации решил провести беседу в неформальной обстановке, а потому предложил гостю расположиться в удобном кресле в углу кабинета. Сам он занял точно такое же кресло, отделенное от Комаровского журнальным столиком. Прежде чем заговорить, Каминский закинул ногу на ногу и отдернул брючину, чтобы она наполовину прикрыла элегантный бежевый носок. Этот человек всегда отличался несколько старомодными, но безупречными манерами.

– Итак, – произнес он, – недавно я имел разговор с неким муллой Джамхадом, заявившим, что он представляет Талибан. Досье на него я вам приготовил, потом ознакомитесь.

– У меня есть, – кивнул Комаровский. – Знаю этого типа. Жесток, коварен, властолюбив. Занимает в организации третью или четвертую по важности позицию, но метит в лидеры. Чтобы добиться этого, способен на все. Пройдет по трупам соратников и не поморщится. Ну а уж о чужаках и говорить нечего. Мы с вами для него неверные, значит, вообще не люди. С такими убеждениями мулла Джамхад полсвета уничтожит без всякого сожаления. Крайне опасная личность. Законченный мерзавец.

– Исчерпывающая характеристика, Валентин Сергеевич. Вот за что я люблю иметь дело с военными, умеют быть лаконичными. – Каминский доверительно наклонился к генералу: – Джамхад утверждает, что у него находится угнанный «Боинг» с семьюдесятью двумя пассажирами. В том же самолете находятся члены экипажа. Подозреваю, что некоторые из них убиты. Талибы редко обходятся без кровопролития.

– Да, пощады к иноверцам они не ведают. Фанатики, что с них возьмешь. Темный народ. – Комаровский поерзал в кресле, выбирая удобное положение. – И много они наших захватили?

– Ни одного гражданина России на борту «Боинга» не было.

– Тогда почему весь этот сыр-бор? – Задав этот вопрос, Комаровский смутился. Получалось, что на граждан других стран ему наплевать. – Я хочу сказать, – поправился он, – почему Джамхад обратился к вам, а не в ООН или Европарламент? Чего он от нас хочет? Мы-то ему зачем?

– Должен признаться, меня требования тоже несколько удивили.

– Вот как?

– Да, Валентин Сергеевич. В девяностые годы талибы воевали на стороне чеченских сепаратистов…

– Да помню я, помню. – Комаровский сверкнул глазами. – Отпетые головорезы. Мразь. Никого не щадили – ни своих братьев-мусульман, ни православных. Но, хочу отдать им должное, вели себя отважно. Я бы даже сказал, отчаянно. Накурятся своего зелья – и море им по колено, бегут напролом, орут: «Аллах акбар». Помню, под Гудермесом один такой отряд во главе с… Гм, простите. Увлекся.

– Так вот, – продолжил Каминский, терпеливо переждавший генеральскую тираду, – Джамхад требует выдать им талибов, которые по сей день находятся на территории России. Не на воле, естественно, в местах не столь отдаленных, как говорится. Кто в Сибири, кто на Севере, кто в Поволжье.

– Вон оно что! И скольких своих они хотят заполучить обратно?

– Десятерых. Всего десятерых.

– Что-то очень уж скромные запросы у этих талибов, – хмыкнул Комаровский.

– В том-то и все дело. – Каминский понизил голос, хотя подслушать их не могла ни одна живая душа, разве что призраки, якобы водившиеся в таинственном здании на Старой площади. – Завтра… Точнее, сегодня в два часа дня я должен позвонить Джамхаду и сообщить, что заключенные талибы доставлены в Москву. Кстати говоря, их уже этапируют.

– Всех десятерых? – уточнил Комаровский.

– Нет, один скончался от туберкулеза четыре года назад. Итого остается девять, включая инвалида.

– Искалечили в местах лишения свободы?

– Никто его не калечил. Подался в бега, отморозил ноги. Левую ампутировали, правую сожрала гангрена. В общем, не жилец. Говорящий обрубок. На ладан дышит. Больше года не протянет, как утверждают медики.

– Об этом Джамхаду сообщать заранее не стоит, – заметил генерал.

– Я тоже так думаю.

– А покойника лучше не скрывать, – посоветовал Комаровский.

– И здесь наши мнения совпадают, – кивнул Каминский. – Но есть во всей этой истории одна неувязка, которая не дает мне покоя. Сомнения меня гложут.

Сделав это признание, он встал, прошелся до стола и обратно, снова сел и наклонился вперед, облокотившись на низкий столик. В ярком свете его лицо казалось лоснящимся, словно покрытым испариной. Круги под глазами четко обрисовывали очертание глазниц, придавая Каминскому что-то демоническое.

– Понимаете, Валентин Сергеевич, – заговорил он, как бы размышляя вслух, – почти все боевики талибов были осуждены на сроки от восемнадцати до двадцати лет. Это означает, что они без всякого обмена очень скоро окажутся на свободе. Кто через год, кто через два, кто через три. Зачем же огород городить? На кой террористам сдался этот полупустой «Боинг», да еще азиатский? Я уж не говорю, что обмен вообще неравноценный, один к восьми. Какие-то поддавки получаются.

– Да, странно, – согласился Комаровский. – Что-то здесь нечисто. А какая вообще процедура обмена предусмотрена?

– Процедура нехитрая, – ответил Каминский, выпрямляясь. – Из Афганистана прилетает «Боинг» с заложниками и охранниками. Садится в Москве на указанном нами аэродроме. Летчики, кстати, у талибов свои будут.

– Где же они их нашли?

– Выходит, где-то нашли, раз летчики имеются.

– Логично, – согласился генерал. – И что следует далее?

– Далее мы направляем самолет с освобожденными боевиками на указанный нам аэродром в Афганистане, – сказал Каминский. – Там его встречают, проверяют, тех ли людей мы прислали. Если все нормально, из «Боинга», стоящего в Москве, выпускают пассажиров, и он улетает обратно.

– А если не все нормально? – пожелал знать Комаровский. – Если, к примеру, талибам не понравится, что они недосчитаются одного своего товарища? Или за безногого обидятся? Или мы возьмем да и устроим штурм «Боинга»? Что тогда?

– Джамхад утверждает, что на территории России подготовлена целая серия терактов. Отменить их может только он. Естественно, только при том условии, что все пройдет гладко.

Продолжая анализировать полученную информацию, Комаровский молчал, уставившись в пол. Голова словно свинцом налилась от тяжелых дум, взгляд сделался тусклым и невыразительным. Вдруг захотелось бросить все к черту, написать рапорт с просьбой об отставке и укатить куда-нибудь в Таиланд или в Турцию, и чтобы «олл инклюзив», и чтобы молодая жена всегда под рукой, и никаких ночных вызовов, никаких ЧП, никаких террористов. В его возрасте хотелось безмятежного спокойствия и уюта. Мягких домашних тапочек, завораживающего мерцания углей в камине, сытного обеда с заветной рюмочкой, послеобеденной дремы с газетой в руках. Но если он, Комаровский, уйдет на покой, то кто его сменит на посту? Генерал не видел достойного кандидата. А потому продолжал служить, мужественно преодолевая все невзгоды и трудности.

Когда он взглянул на Каминского, готовясь заговорить опять, его глаза блестели молодо и живо, а морщин и отеков на лице стало как-то меньше, словно он подключился к какому-то тайному источнику энергии и подзарядился под завязку. Генерал-майор Комаровский Валентин Сергеевич вновь был готов служить родине.

– Что ж, – произнес он, – ситуация примерно ясна. Каковы должны быть мои действия, Сергей Дмитриевич?

– Я хочу, Валентин Сергеевич, – ответил Каминский, – чтобы в Афганистан под Кандагар была направлена ваша диверсионно-штурмовая группа «Оса». А я здесь буду тянуть время. До последнего.

Генерал наклонил голову и, сдержанно улыбнувшись, проговорил:

– Я так и думал. Да, это правильное решение. Я бы даже сказал: единственно верное в столь неоднозначной ситуации.

– Мы здесь для того и находимся, чтобы принимать такие решения. Единственно верные.

– Потому что мы не саперы, которые ошибаются только один раз. Права даже на одну-единственную ошибку у нас нет, – понимающе кивнул генерал.

Каминский оценил меткость выражения по достоинству.

– Сильно сказано, – произнес он, запоминая услышанное. – И очень верно.

– Когда приходит время отдавать приказ, – признался Комаровский, – я всегда вспоминаю, жизни скольких людей зависят от этого. К сожалению, уже сотни россиян погибли в невидимой войне с международном терроризмом, и погибших будет еще больше, но когда-нибудь мы победим.

– Да, это так, – согласился Каминский. – Победа будет за нами. Вопрос, когда?

Минуту или две мужчины хранили молчание, поскольку все самое важное уже сказано и добавить к этому было нечего. Потом Каминский поднял взгляд на генерала и ободряюще улыбнулся ему:

– Ну что, Валентин Сергеевич? И вновь продолжается бой?

– Продолжается, Сергей Дмитриевич, – согласился Комаровский, пожимая протянутую руку. – Буду выпускать «Осу».

«Осой» называлась боевая группа спецподразделения, которое являлось любимым детищем генерал-майора Комаровского.

Не раз, не два и даже не два десятка раз бойцы спецподразделения совершали для Родины то, что другие сочли бы невозможным. При этом никто из них не мнил себя суперменом, и с виду все они ничем не отличались от любых других спецназовцев. Что же в них такого, что позволяло им выходить живыми из переделок, в которых простым смертным было просто невозможно уцелеть? В чем состояло их превосходство над другими вооруженными людьми? Почему именно о них вспоминали в Антитеррористическом центре всякий раз, когда требовалось действовать быстро, решительно, четко и безупречно?

На эти вопросы не сумел бы ответить, пожалуй, и сам создатель подразделения, генерал Комаровский. Зато он знал всех своих «крестников» как облупленных и втайне питал к ним особые, почти родственные чувства.

После гибели в боевой операции «Зарево» майора Леонида Кузьмина группу возглавил майор Юрий Андреев, являвшийся до этого заместителем командира отряда особого назначения Антитеррористического центра.

В заместителях у него остался капитан Александр Захаров с позывным «Захар».

Вместо также погибшего Максима Рыбакова должность стрелка занял старший лейтенант Станислав Козлов – «Стас».

Всего в той операции по уничтожению террористов, завладевших страшным по своей разрушительной силе взрывчатым веществом, участвовали трое бойцов. В том числе и связист лейтенант Сергей Лихачев. Его из резерва заменил лейтенант Игорь Бодрый – «Бард».

В остальном состав группы остался прежним. В нее, кроме уже упомянутых офицеров, входили:

Стрелок – старший лейтенант Никита Архипов, «Архип».

Стрелок – старший лейтенант Николай Лазарев, «Лазарь».

Врач группы – капитан Олег Чернов, «Черный».

Снайперы – прапорщики Миша Мухин, «Муха»; Женя Дроздов, «Дрозд»; Слава Орлов, «Орел».

Снайперы-ликвидаторы – сержанты контрактной службы Виталий Прохоров, «Прохор», и Григорий Фомин, «Фома».

Замыкал список личного состава диверсионно-штурмового подразделения гранатометчик сержант Сергей Соболев – «Соболь».

«Оса» сохранила состав в тринадцать человек и высочайший уровень профессионализма при решении самых сложных боевых задач.

Все эти мужчины были настолько разными, насколько разными бывают люди, но это не мешало им представлять собой сплоченный, дружный коллектив, все члены которого были готовы друг за друга пойти в огонь и воду. Такая вот подобралась «великолепная семерка», грозная и удалая. И все ее составные части поспешили воссоединиться в одно целое, как только прозвучал приказ…

Звонок застал майора Андреева стоящим под ледяным душем в ванной. Выскочив из-под водяных струй и оставляя за собой мокрый след в узком темном коридорчике, майор бросился искать мобильник.

Другой бы на его месте преспокойно домылся и перезвонил позже, но командир «Осы» имел четкую инструкцию никогда и ни при каких обстоятельствах не расставаться с телефоном. Его наипервейшая обязанность состояла в том, чтобы немедленно откликнуться, как только возникнет необходимость в его услугах, а такая необходимость возникала частенько. Разве что в туалет или ванную комнату Андреев рисковал наведываться без мобильника, так поступил и сегодня утром, а теперь мотался голый по квартире, поскальзываясь на поворотах.

Искомый предмет обнаружился под диваном, на котором майор до поздней ночи возлежал с пультом в руках, следя за похождениями героев какого-то сериала.

Уснул он там же, на диване, а вокруг него и под ним творилось форменное безобразие. Пол был усеян крошками от чипсов и соленого арахиса, сверху валялся пульт, окруженный разнокалиберными пивными емкостями, и этот отвратительный натюрморт довершала пепельница, полная окурков. «Глаза бы мои этого не видели», – подумал Андреев. Отшвырнув ногой пивную бутылку, он чуть было не перевернул пепельницу, чертыхнулся, включил мобильник и поднес к уху.

Вынужденный отпуск, в котором он находился без малого неделю, не пошел ему на пользу. В первые дни он держал себя в узде: разминался до седьмого пота, совершал утренние кроссы, изучал в Интернете всякие полезные профессиональные новинки. Потом пробежки сократились с пяти километров до полутора, зарядка как-то постепенно сошла на нет, в рационе появилась всякая вредная вкуснятина вроде круассанов и пиццы. Просыпаясь по утрам, Андреев первым делом становился на весы, хмурился, давал себе зарок взяться за ум, но… завтра, потому что сегодня хотелось еще немного расслабиться, побаловаться пивком и сигаретами, поваляться на диване…

Дорасслаблялся, добаловался, довалялся!

Морщась от вони окурков и запашка перегара из собственного рта, Андреев хрипло поздоровался с заместителем генерала Комаровского полковником Левичем, сверился с часами и пообещал выехать через пятнадцать минут. С этого мгновения его движения сделались стремительными и точными, словно это не он вчера выдул четыре литра пива. Не тратя времени на уборку, Андреев побрился, оделся, вынес мусор и устремился к своей «Ниве», припаркованной у подъезда. На бегу он позвонил заместителю, чтобы выяснить, когда тот прибудет на место сбора.

– Уже выезжаю, – глухо ответил Захаров и закашлялся.

– Курил, что ли? – спросил Андреев, уловив в кашле характерные сиплые нотки, замеченные нынче утром и у себя самого.

– Слегка оттянулся, – виновато признался заместитель. – Понимаешь, Юра, вчера как бес попутал. Набрал пива, сигарет купил, пиццу необъемную. Вместо того чтобы почитать или лечь пораньше, как последний болван в ящик пялился.

Мысль о том, что не он один грешен, слегка согрела душу Андреева. Однако каяться в собственных грехах командир не собирался, дорожа авторитетом.

– Сериал небось смотрел? – хмыкнул он, протирая лобовое стекло автомобиля.

– А как ты догадался? – удивился заместитель.

– Говорят, все бездельники от этого сериала млеют, – буркнул майор. – Пиво, курево, телевизор… Бросай это все, Захар.

– Уже бросил, – заверил капитан, – хотя бы послали куда подальше, надоело в четырех стенах сидеть.

– Пошлют, – пообещал Андреев. – Так далеко, что отсюда не видно.

Он включил зажигание, дал задний ход и развернулся, чудом не ободрав бок пузатой иномарке, брошенной посреди площадки. Мобильник по-прежнему был прижат к его уху, так что беседе маневрирование не помешало.

– Вот и хорошо, – вздохнул Захаров. – Вся наша жизнь – дао, то есть путь. Конечная цель значения не имеет, важно лишь продвижение к этой цели, как сказал один мудрец.

– Перемудрил твой мудрец, – заметил майор. – Бросал бы ты эту свою философию дурацкую.

– Во-первых, она не дурацкая, командир. Во-вторых, она не моя, а выработана лучшими умами человечества.

Вступать в диспут командиру группы определенно не хотелось. Закинув в рот мятную жвачку, майор оборвал подчиненного:

– Хорош мне мозги пудрить, Саня. Живо собирайся и остальных поторопи. А то знаю я их, тоже небось режим не соблюдали, а теперь телятся как сонные мухи.

– Телятся коровы, командир.

– Значит, как сонные коровы. Хрен редьки не слаще. Короче, расшевеливай парней да и сам не опаздывай. Все, до встречи.

Лихо вывернув на проезжую часть, Андреев влился в общий поток и помчался на северо-восток, где находились тренировочный центр, полигон и аэродром Антитеррористического центра. На душе скребли кошки. Все же не стоило читать подчиненному нотации за проступки, которые совершаешь сам. Или стоило? Может быть, именно на этом строится вся воинская дисциплина?

Размышляя об этом, майор остервенело жевал мятную лепешку, гнал «Ниву» по шоссе, а патрульные, взглянув на номер автомобиля, только крякали досадливо и отворачивались.

Готовились в путь-дорогу и остальные бойцы подразделения «Оса», получившие команду прибыть на полигон.

Архипов, разбуженный звонком Захарова, выглядел сонным и помятым, хотя пива не пил и лег рано.

– Ты опять плохо спал, – сказала Люся, наблюдая за тем, как муж собирает рюкзак.

– Сон страшный приснился, – ответил Архипов и спросил: – Ругался?

– Еще как.

– Извини.

– Так всегда, – недовольно заметила Люся. – Сначала пропадаешь невесть где, а потом кошмары тебя мучают.

«Это не кошмары, это сны, – подумал Архипов. – Настоящие кошмары наяву творятся».

– Что поделаешь, – пожал он плечами, – работа такая.

– А ты смени работу, – вкрадчиво предложила Люся. – Можешь даже не работать, просто сиди дома. Будем все время вчетвером. – Она кивнула на дверь, за которой досматривали последние сны близняшки. – Ты, я, они…

– Я бы с удовольствием, но не отпускают. Служи, говорят, старший лейтенант, может, до полковника дослужишься. Или даже до генерала. Тогда куплю фуражку метровую, брюки с лампасами справлю, заживем, а?

– Мне не полковник нужен, – тихо проговорила Люся. – Мне муж нужен.

Она была маленькая, худенькая, с вечно озабоченным личиком и бесцветными волосиками. Одним словом, красотой не блистала, однако же для Архипова не было в мире женщины привлекательней и родней.

– Так вот он я, – улыбнулся он, заключая ее в объятия. – Твой законный муж, любящий и верный. Неряха, правда, но постепенно меняюсь к лучшему, верно?

– Можешь не меняться, – разрешила Люся, – только будь рядом. Так надоели твои бесконечные разъезды…

– Это даже лучше, что мы иногда расстаемся, – улыбнулся он жене. – Не успеваем друг другу надоесть, как остальные.

– Иногда, – повторила она, вздыхая, – если бы иногда…

– Ну, хватит-хватит… Иди сюда…

Они застыли, обвив один другого руками и образуя единое целое, пока это единое целое не распадется на две половинки. Обнимая Люсю, Архипов смотрел через ее плечо на часы и считал: «Один, два… пять… двенадцать…»

На счет «тридцать» он собирался мягко отстраниться и выскочить из дома. А пока время на нежности было – немного, но было.

Старший лейтенант Лазарев открыл окно и потянул ноздрями московский воздух, прогорклый от бензиновой гари. Голова раскалывалась. Что, впрочем, совсем не удивительно, учитывая вчерашний дым коромыслом. Погулял на славу, а поутру пришла расплата за веселье. Всем мужчинам она известна, однако всякий раз они забывают о ней… до тех пор, пока не начинается похмелье.

– Пора, – сказал Лазарев, не оборачиваясь. – Ты уж не скучай без меня, сестренка.

– Никуда я тебя не отпущу, – сказала ему в спину младшая сестра. – Вчера наклюкался и сегодня спозаранку куда-то намылился…

Лазарев обернулся. Сестра стояла посреди комнаты и, скрестив руки на груди, ждала, что он ответит на ее слова. Что посмеет возразить.

Она была полненькая и ужасно стеснялась веснушек, проступавших на ее вздернутом носике по прошествии каждой зимы. Носила мамины халаты и прическу соорудила себе тоже мамину – челка набок, пряди по бокам аккуратно заправлены за уши. При ее круглой физиономии следовало бы прикрывать волосами щеки, однако же она этого не делала. Никак не могла забыть покойную маму. Это трогало Лазарева до слез, хотя, разумеется, этих слез не видела ни одна живая душа. Они не для посторонних предназначались, ясное дело.

– Я не гулять, это другое, – сказал Лазарев, хлопая по карманам, чтобы случайно не забыть какую-нибудь вещицу, без которой потом как без рук. – Родина-мать зовет, ту-ту-ту. Срочный сбор, понимаешь?

– Понимаю, что тут непонятного, спаситель человечества? Сегодня здесь – завтра там.

– Ну не на гулянку же? И ты об этом прекрасно знаешь.

– Гулянку ты дома устраиваешь, скатерть белая залита вином… Не стыдно?

– Стыдно.

– А по глазам не заметно.

Лазареву эта нотация начала надоедать. Терпеливость не входила в число достоинств, которыми наградила его природа.

– Жу-жу-жу, – передразнил он. – Как механическая пила, честное слово.

– А ты гуляка несчастный! – парировала сестра.

Ей было двадцать пять, а Лазареву – под тридцать, так что они давно вышли из безмятежного детского возраста. Деревья больше не казались им большими, старики – умудренными жизненным опытом, а собственная жизнь – наполненной неповторимым смыслом. И все же что-то детское в Лазаревых осталось. Это помогало им выживать в суровом и не слишком ласковом к сиротам мире.

– Ну-ка, – выставил вперед мизинец Лазарев, – цепляйся.

Сестра повторила его жест, после чего, держась за мизинцы, они хором произнесли заветное заклинание:

– Мирись-мирись и больше не дерись.

– А если будешь драться…

– То я начну кусаться, – закончила стишок сестра и расхохоталась, заливисто и звонко, будто колокольчиками взмахнули.

– Я пошел? – полуспросил, полусообщил Лазарев, глядя себе под ноги.

– Иди, – тихо проговорила сестра. – Только ты вернись, хорошо, братик?

– Я вернусь, обязательно. – Он шутливо потрепал ее за пухлую щеку, обдавшую пальцы ласковым теплом.

– Ты мне вместо отца, не забывай, – прошептала она.

– А ты мне вместо мамы, – признался он еще тише.

На мгновение оба взгрустнули, вспоминая рано ушедших из жизни родителей. Потом неловко обнялись и качнулись в разные стороны. Не сказав больше ни слова, Лазарев подхватил вещи и покинул квартиру.

Стаса Козлова мать кормила домашними пирожками.

– Фантастика! – пробормотал старший лейтенант, слегка заикаясь и натужно глотая очередной кусок. – Так бы ел и ел, не вставая из-за стола.

– Еще бы! Вон ведь как отощал, – вздохнула мать. – Лидка, что ли, не готовит?

– Лида готовит. Но у меня не всегда получается поесть вовремя.

– То-то и оно. Питаешься плохо, мотаешься туда-сюда по свету как неприкаянный. Разве так можно?

– Нельзя, мама, – согласился Козлов. – Но иначе не получается. Так уж я устроен.

– Вот и отец твой был такой же. Все служба-служба. Дослужился. И чем его Родина наградила за это? Памятником со звездой?

– Не говори так. Папе бы это не понравилось.

– Да знаю, знаю. – Махнув рукой, мать уткнулась носом в платок и несколько раз шмыгнула носом.

Сказать ей что-нибудь ободряющее? Приласкать? Так ведь расплачется, а времени утешать ее нет…

Поблагодарив за угощение, Козлов выбрался из-за стола и направился в прихожую, чувствуя себя тяжелым и неповоротливым, как слон в посудной лавке. Он заскочил к матери по пути на аэродром и нарвался на эти распроклятые пирожки, последний из которых до сих пор стоял поперек горла. Оказывается, она сама собиралась сегодня наведаться к нему в гости. С пирожками. Хорошо, что Козлов ее опередил. Стояла бы, бедная, у запертой двери и гадала: куда это ее сынок запропастился?

Он обернулся, поцеловал следующую за ним мать в щеку:

– Все, мамуля. Мне пора. До самолета два часа, а нужно еще на регистрацию успеть.

– Значит, отдыхать, сынок?

– Отдыхать, мама. Море, песок, пальмы. Классика жанра.

– Зря ты все-таки своих не взял, – сказала она, окончательно поверив в легенду, сочиненную Козловым на ходу.

– У них дела, – туманно ответил Стас. – В следующий раз отдохнем все вместе. Мне теперь часто будут отпуск давать.

– Я так за тебя рада, – улыбнулась мать.

– Я тоже рад.

Козлов улыбнулся и почувствовал себя законченным подонком. То, что придумал этот мифический отпуск, правильно, спору нет. Но теперь получалось, что он летит к морю, а мать бросает в жаркой летней Москве одну. Сын называется!

– В следующий раз обязательно тебя приглашу, – пообещал он, не веря ни единому своему слову.

– Да что ты, что ты! – отмахнулась она сухонькой ладошкой. – Тебе о семье заботиться надо. Зачем я вам там, дура старая!

– И вовсе ты не старая, – возразил Стас, привлекая ее к себе, – и вовсе не дура. Самая умная, самая лучшая, самая добрая…

Получив по поцелую в каждую щеку, мать одновременно смутилась и разулыбалась:

– Ой, да ну тебя! Пирожков с собой возьмешь? Я заверну…

Она метнулась в сторону кухни, но Козлов ее удержал:

– Какие пирожки, мамуля? Там же трехразовое питание.

– А в самолете?

– А в самолете тоже кормят будь здоров.

Стас чмокнул мать в обе щеки, решительно распахнул дверь и поднял левую руку в прощальном жесте, застыв на мгновение у порога. Если ему суждено погибнуть, то он должен запомниться матери таким: улыбающимся, беспечным, бодрым.

Сержант Прохоров женат не был, детей не имел, мать схоронил еще в детстве, а потому проживал в двухкомнатной квартире вместе с отцом и старшим братом, который в настоящее время валил лес где-то в Сибири, а может, и рукавицы шил. Прохора это не колыхало. Брательника он недолюбливал за блатные замашки, за понятия, за презрение ко всем людям, кроме воров. Отца уважал. Может быть, даже любил, хотя в душе своей копаться Прохоров не любил. Не мужское это дело.

Сложив вещи, он отправился на кухню, где отец сидел с развернутой над столом газетой. Кухня была маленькая, с закопченными углами, пожелтевшим холодильником и занавесками, не менявшимися со дня похорон матери. Может быть, Прохор это выдумал, но занавески были пыльными и давно сменили белый цвет на серый. Некому было заняться наведением уюта в доме Прохоровых. Хозяйка умерла, а из мужчин толковых хозяев не получилось, вечно они были заняты своими делами.

С шорохом свернув газету, отец предложил попить чайку на дорожку и тут же, не дожидаясь ответа, подхватил чайник, булькавший на плите. Прохоров не стал отказываться, опустился на скрипучий табурет, обхватил чашку двумя руками, шумно потянул кипяток. Крякнул с наслаждением, не отдавая себе отчета в том, что копирует отца, который всегда пил чай именно таким образом.

Посидели рядышком, прихлебывая и крякая. Разговаривать особо было не о чем, да и незачем. Все и так было ясно: младший уезжает, старший остается. Бог даст, свидятся, нет – так нет.

– Печенье чего не берешь? – спросил отец. Как всегда, провожая сына в опасный путь, он делал вид, что ничего особенного не происходит. Ну, чаевничают мужики, что здесь такого особенного?

– Неохота, – буркнул Прохоров, то и дело окуная губы в обжигающе горячий чай.

Отец присмотрелся к его рукам, поставил чашку и поинтересовался, хрустя печеньем:

– Что у тебя с лапищами?

– А что такое? – прикинулся непонимающим Прохоров.

– Ты мне ваньку не валяй, – строго произнес отец. – Что с руками, спрашиваю? Все костяшки на кулаках ободраны. Опять кому-то мозги вправлял?

– Я не мозгоправ, батя.

– Справедливость восстанавливал?

– Я не судья, батя, – гнул свое Прохоров.

– В чем же тогда дело? – не отставал отец, который иногда становился на редкость въедливым.

– Соседке мойку менял. Вот и ободрал руки.

– Это о мойку? – усмехнулся отец. – Ты мне-то не ври! Или забыл, что врать нехорошо?

– Почему же забыл, помню. Но сейчас прошу, не доставай, батя. Не на курорт еду.

– В том-то и дело, что не на курорт. – Отец остался сидеть, отвернувшись к окну. – Рассказал бы, куда, зачем.

– Не имею права.

– Ну да, ну да. Ладно, тогда ступай с богом.

– Пока, – буркнул Прохоров.

– До встречи, сын.

Отцовский голос прозвучал не очень внятно, а голова была наклонена и повернута к сыну давно не стриженным затылком.

«Слезы прячет», – догадался Виталий, услышав, каким глухим сделался отцовский голос. Да и у самого горячий ком в глотке образовался – ни проглотить, ни выплюнуть. Он развернулся на подбитых каблуках, промаршировал к двери, забросил на плечо рюкзак. И только перед тем как шагнуть за порог, бросил через плечо:

– Не скучай без меня, батя! Я вернусь. Всегда возвращался и теперь вернусь.

Хлопнул дверью, сбежал по ступенькам и зашагал через двор, не оглядываясь на окно кухни, за которым наверняка маячила сухонькая фигурка отца. Комок из горла исчез, а вот левый глаз пришлось мимоходом вытереть согнутым пальцем. Наверное, мошка какая-то попала. С чего бы еще глазам слезиться?

Дед Соболева спозаранку вышел на кухню, прикурил дешевую, но крепкую сигарету.

– Опять куришь на голодный желудок, дедуля? – спросил Соболев-младший. – Совсем не думаешь о своем здоровье. Это раньше никотин укорачивал жизнь, а теперь убивает, слыхал? Так прямо на пачках и пишут.

– А я не читаю, – отмахнулся дед, всколыхнув сизое облако, успевшее скопиться в прихожей.

– Помрешь ведь, – буркнул Сергей.

– И это говорит человек, превративший войну в свою профессию! – воскликнул дед, натужно свистя легкими. – Пули – вот что представляет угрозу для жизни человека. Пули и прочие железяки. Может, хватит мотаться по горячим точкам, или как их там у вас называют?

– Мое дело маленькое, дедуля, – отшутился Соболев, зашнуровывая сбитые берцы. – Куда послали, туда и еду.

– А своего мнения у тебя нет?

– Есть, просто оно совпадает с мнением командования.

– Загонишь ты меня в могилу, внучек, – издал горестный вздох дед. – Не бережешь меня. У меня давно сердце ни к черту.

– Ты еще меня переживешь, дедуля, – сказал Сергей, подпрыгивая, чтобы проверить, не бряцает ли что-нибудь в многочисленных карманах. – Бог даст, протянешь до ста лет. Будешь долгожителем в семействе Соболевых.

– С тобой станешь долгожителем, как же, – проскрипел дед, гася в консервной банке докуренную сигарету лишь затем, чтобы сунуть в рот новую, такую же кривую и мятую. – Я ведь переживаю всякий раз, когда тебя вызывают. Ночей не сплю.

– Да спишь ты, – вырвалось у Соболева. – Чекушку засосешь и дрыхнешь. И плевать тебе на меня. Я нужен тебе только для того, чтобы обхаживать тебя да денег на водку давать. Тебе же без меня даже лучше. Глаза красные прятать не надо и дышать в сторону. Думаешь, я не замечаю?

– Да как ты!.. Что ты себе… Ах, сопляк!.. Да я… я… – Дед уронил сигарету, картинно схватился за сердце, прислонился к дверному косяку и шумно задышал.

– Счастливо оставаться, – процедил Сергей, вышел и с силой захлопнул за собой дверь.

Сбежав одним лестничным пролетом ниже, он немного постоял на площадке, а потом прокрался обратно. Резко воткнул в скважину ключ, повернул, распахнул дверь и стремительно шагнул в квартиру. Дед подпрыгнул на месте и обернулся. В одной руке он держал подобранный окурок, в другой – маленькую водочную бутылку. Не сказав ему ни слова, Соболев снова вышел.

Его ждали боевые товарищи. Они были ему куда ближе, чем так называемые родственники, близкие и дальние. Каждый уходил из дома по-своему, но у каждого была одна дорога – дорога на войну.

Несмотря на свою занятость, генерал-майор Комаровский решил лично проводить «Осу» в путь-дорогу. Это был не самый плохой повод развеяться, оставив кабинет и сотни мелких неотложных дел, при мысли о которых Комаровский начинал морщиться, как от зубной боли. Покидая управление, он не поленился переодеться в военную форму, что делал нечасто. Развалившись в ней на заднем сиденье, стал рисовать в своем воображении, как по прибытии на полигон объявит бойцам, что полетит в Афганистан с ними, приняв командование на себя. Разумеется, это было исключено, но помечтать приятно. Ведь не всегда же генерал Комаровский штаны в кабинетах просиживал. Было время, и он тоже летел куда-нибудь к черту на кулички, понятия не имея, вернется ли обратно, а если вернется, то цел ли?

Никому, в том числе и самому себе, Комаровский не признался бы, как дороги ему эти парни, которых он был вынужден снова и снова посылать прямиком в пасть Смерти. Особенно близок был ему по духу майор Кузьмин. В натурах обоих присутствовало нечто такое, что объединяло этих абсолютно не похожих друг на друга мужчин. Заглянуть в глаза Кузьмину было для генерала все равно что увидеть тайный опознавательный знак. В глубине этих зрачков крылась холодная отрешенность самурая, какие бы чувства ни отражались на поверхности. Но Леонид погиб. Мужчин этой редчайшей породы оставалось на свете все меньше и меньше. Имея счастье или несчастье столкнуться с ними, окружающие не догадывались о том, что имеют дело с опасными чудаками, готовыми рисковать не ради денег и славы, а во имя каких-то странных понятий о чести, долге, мужестве.

Как называется та каста, к которой принадлежали они с майором, генерал Комаровский не знал – скорее всего, никакого названия и не было. Сейчас ему подумалось, что оба они подобны безрассудным альпинистам, покорившим вершину, с которой невозможно спуститься. Что они обрели там, кроме ощущения бесконечного одиночества и готовности умереть в любой момент? Пожалуй, ничего. Ничего такого, что можно было бы пощупать, положить в бумажник или на полку.

Комаровский и сам не заметил, как задремал, держа фуражку с высокой тульей на коленях. Снилось ему что-то приятное, потому что улыбка то и дело трогала его губы, а мышцы лица расслабились, лишив его сурового начальственного выражения.

Когда автомобиль пересек последнее дорожное кольцо, вырвался за пределы Москвы и разогнался на трассе до скорости сто пятьдесят километров в час, водитель не придумал ничего лучше, чем приоткрыть свое окно. Ворвавшийся ветер растрепал заботливо уложенную причес-ку Комаровского. Хлопая спросонья глазами, он придержал ладонью разметавшиеся пряди волос, но было поздно. Пришлось напяливать фуражку. Сделав это, Комаровский произнес сквозь зубы:

– Еще раз опустишь стекло без спросу – отправишься дослуживать на Курилы, а то еще куда-нибудь подальше.

– Но мне показалось, что душно, а вы спали, товарищ генерал… – Голова водителя ушла в плечи.

– Во-первых, – отчеканил Комаровский, – для таких случаев в машине имеется кондиционер. Во-вторых, я не спал, это тебе померещилось.

– Так точно, товарищ генерал! Померещилось.

По тону было понятно, что ни на какие Курилы водитель не хочет, а предпочел бы остаться в столице, под надежным генеральским крылышком, чистый, здоровый, сытый. Вздохнув, Комаровский набрал телефонный номер супруги, чтобы предупредить, что обедать дома не будет. Она огорчилась, но не очень. Во время разговора было слышно, как играет рядом ритмичная музыка и выкрикивают что-то бодрые голоса, мужские и женские. По-видимому, жена находилась в фитнес-клубе. Или в бассейне. В принципе, она проводила там все свободное время, но сегодня сознавать это было отчего-то неприятно. Комаровский подумал о бойцах, которым предстоит рисковать молодыми жизнями на чужбине, и о тех спортивных, ухоженных мужчинах, которые окружают жену. Не слишком ли много он ей позволяет? Не пользуется ли она его доверием, посмеиваясь над ним со своими ухажерами? И хуже всего, что проверить нельзя, не унижая своего мужского достоинства. Вот и приходится терпеть, стиснув зубы, а терпеть ох как нелегко!

– Ты что ползешь, как черепаха! – прикрикнул Комаровский на водителя. – Гони давай, жми на педаль! Думаешь, у меня есть время с тобой целый день кататься?

Пригнувшись к рулю, водитель прибавил газу. Увеличившаяся скорость и мелькание деревьев за окном подействовали на Комаровского успокаивающе. Риск, смертельный риск – вот чего ему не хватало в этой размеренной, будничной жизни. Совсем замшел в своем кабинете.

Когда они наконец приехали и проследовали через контрольно-пропускной пункт, генерал с удовлетворением отметил, что полигон нисколько не похож на сонное царство. Одни бойцы преодолевали полосу препятствий, другие занимались рукопашным боем, третьи, пыхтя, как паровозы, бежали вдоль дороги с полной выкладкой. Летное поле тоже не пустовало. Выбравшись наружу, Комаровский увидел два легких самолета для тренировок парашютистов, три новехонькие винтокрылые машины, выкрашенные в болотный цвет, и транспортный «Ил-76» с открытой рампой.

– Туда подъехать можно! – крикнул водитель, когда Комаровский, путаясь в траве, двинулся в сторону транспортного самолета.

– Пешком дойду, – бросил через плечо генерал. – Не инвалид, слава богу. На пенсию рановато.

Приближаясь, он смог рассмотреть своих бойцов, прохлаждавшихся в тени самолета, возле которых сновали техники, инструкторы и прочие люди, привлеченные к подготовке операции. Несмотря на то что их было немного, Комаровский твердо знал: эти не подведут, не предадут. Надежный, неоднократно проверенный контингент, умеющий держать язык за зубами. На таких может положиться и он, генерал-майор Комаровский, и вся необъятная страна, раскинувшаяся от Тихого океана до Балтийского и Черного морей.

Завидев начальника управления, бойцы «Осы» без суеты, но быстро и слаженно выстроились в шеренгу. Приложив ладонь к козырьку кепи, майор Андреев направился навстречу Комаровскому, чтобы отрапортовать, но был остановлен вялым взмахом генеральской руки:

– Товарищи офицеры, не на параде.

– Товарищи офицеры, – эхом откликнулся Андреев.

Все слегка расслабились, он тоже, и напрасно, потому что, присмотревшись к нему, Комаровский приказал:

– Жвачку выплюнь, майор. Не в ковбойском салуне. – Затем, пройдясь несколько раз вдоль строя, спросил: – Ну что, парни, задача перед вами поставлена?

– Так точно… так точно, товарищ генерал, – вразнобой ответили бойцы.

– Озвучь, – предложил Комаровский майору.

Тот без запинки отбарабанил:

– Долетаем до Термеза. Там пересаживаемся в «вертушку», она доставляет нас до плато севернее Кандагара. Прочесываем местность. Задача – найти, где талибы посадили «Боинг». Предположительно, это произошло на одном из двух бывших военных аэродромов.

– Допустим, вы нашли самолет, – перебил Комаровский. – Что предпримете?

– При обнаружении базы устанавливаем за ней наблюдение, – доложил Андреев. – С целью оценки возможности проведения антитеррористической операции по уничтожению банды и освобождению заложников.

– Если такая возможность представится, хорошо бы главарей живыми взять.

– Сделаем, товарищ генерал.

– Сделаем… – пронеслось по шеренге. – Дело привычное…

– Тогда – с богом! – сказал Комаровский и умолк, заподозрив, что голос его вот-вот предательски дрогнет. Просто махнул рукой, а потом резко отвернулся и пошел восвояси. Спину он по привычке держал прямо, а голова его была опущена. Все-таки он жалел о том, что не имеет возможности отправиться на задание со своими лучшими бойцами.

Многочасовой полет бойцы «Осы» использовали, чтобы подогнать снаряжение, почистить и зарядить оружие, а главное, поболтать о том о сем, потому что такая возможность пообщаться в тесном кругу выпадала редко. Настоящая дружба состоит не в том, чтобы не расставаться друг с другом и постоянно торчать вместе, есть в том необходимость или нет. Дружба – это готовность помочь советом, прикрыть грудью, поделиться важным, сказать правду в глаза. А еще и просто радость от неожиданных встреч, которые не планируются заранее.

Группа никогда не собиралась в полном составе, чтобы отпраздновать чей-нибудь день рождения или посидеть за новогодним столом. Очень редко встречались и ее отдельные члены, потому что короткое время отдыха старались посвятить родным и близким. Но сегодня, вылетая в Афганистан, они были искренне рады, что летят все вместе. Тринадцать бойцов спецгруппы. Каждому хотелось выложить какую-нибудь новость, позубоскалить, попросить совета. В длинном салоне транспортного самолета было шумно и оживленно. Казалось, в нем уместились не тринадцать спецназовцев, а целая десантная рота.

Сидели прямо на скамейках, подложив под спины вещмешки или облокачиваясь на них. Некоторые разулись, не желая попусту парить ноги в высоких разношенных ботинках на резиновой виброподошве и с такими прочными шнурками, что они могли бы выдержать вес обладателя. Несмотря на лето, все прихватили свитера или меховые безрукавки, зная, какими холодными бывают ночи в горах. Камуфляжные защитные костюмы когда-то имели одинаковую расцветку, но успели выгореть до разной степени, так что по виду отличались друг от друга. Никто не взялся бы сосчитать количество карманов и карманчиков на одежде бойцов. На тщательно подогнанных ремнях у всех висели десантные ножи в ножнах и гранаты в матерчатых или кожаных подсумках. Внутри находились шнурки, продетые в кольца гранат, автоматически выдергивающие чеку.

Экипировку дополняли разгрузочные жилеты с бесчисленными отделениями, кнопками, ремешками и липучками. Боевые принадлежности, такие как дополнительные гранаты или запасные магазины для автоматов, были распределены на груди и по бокам, тогда как сухпайки и термосы размещались сзади. Компасы, зеркальца для подачи сигналов, зажигалки, фонарики каждый определил туда, где ему было удобней.

Вся эта амуниция и экипировка абсолютно не мешала офицерам, прапорщикам и сержантам. Для них это было не просто привычное, а естественное состояние. И разговоры их были спонтанными и непринужденными, словно они не на боевое задание собрались, а направлялись куда-нибудь на веселый пикник с пивом и шашлыками.

Сержант Соболев, побалагурив о том о сем, неожиданно признался, что встретил девушку своей мечты, но не знает, как к ней подступиться. Цветы дарить – старомодно, в кафе звать – пошло, продолжать таскаться за ней как тень – глупо. Ему посоветовали взять два билета на какой-нибудь спектакль или концерт, потом все же пригласить подругу в кафе, а цветы вручить в самом конце романтического вечера – дома.

– У кого дома? – пожелал уточнить Соболев.

– Ну не у нее же, – сказал Лазарев. – Для этого она тебя пригласить должна, а она, насколько я понял, особа серьезная, так что торопиться с этим не станет. Правильно? Правильно. Значит, остается только вести ее к себе. А цветы заранее купишь и в воду сунешь. Она спросит: «А зачем это я к тебе пойду?» А ты ей: «Сюрприз». И букет – вуаля! Дальше по обстановке.

– Не-а, – помотал головой Соболев. – План хороший, но не для меня. Дома постоянно дед торчит. Редко трезвый, зато всегда в трусах и с сигаретой. Интерьер не украшает.

– Тогда деда на дачу или к родственникам, а девушку сразу к себе, – решили офицеры, посовещавшись. – По укороченной программе. Сюрприз, букет, шампанское. Дальше по обстоятельствам.

Пока Соболев обдумывал предложенный вариант, к обществу за советом обратился старший лейтенант Архипов, рассказал, что супруга на гражданку его выталкивает, применяя политику кнута и пряника.

– Пряники кушай, а кнут отбери и сам пускай в ход, ежели чего, – рассудил Козлов.

– Моя Люся с пониманием.

– А если с пониманием, то чего же ты тут жалуешься? – прищурил один глаз Лазарев.

– Я не жалуюсь, я совета спросил. Только без кнута и плетки, чтобы по-человечески. Да ну вас! Без сопливых разберемся.

Отмахнувшись, он отвернулся и привалился к вибрирующей стенке, делая вид, что просто-таки взял да и провалился в сон. Остальные продолжали балагурить, перекрикивая друг друга и гул двигателей. Раздухарившийся Козлов даже анекдот рассказал, что было для него нетипично:

– Однажды, значит, генерал говорит спецназовцам: «Сейчас в моде туфли из крокодиловой кожи. А я хочу сапоги крокодиловые. Отправляйтесь-ка в Африку, товарищи бойцы». Ну, ночью батальон десантировался на берег Нила. Проходит день, другой. Никаких вестей. Неделя проходит. Опять тихо. Генерал не выдержал, сам отправился в Африку. Видит, весь берег Нила завален дохлыми крокодилами. Тут из воды выныривает еще один, а его тут же – бац! – снайпер кладет. Сержант крокодила на берег вытаскивает и кричит: «Товарищ майор, этот тоже без сапог!»

Все захохотали, а Лазарев указал пальцем на Прохорова:

– Стрелял он, а вытаскивал Соболь.

Соболев смеялся вместе со всеми, а Прохоров надулся:

– Очень смешно. У вас, товарищ лейтенант, талант. Вам в «Комеди Клабе» выступать нужно.

На этот раз нахмурился Лазарев, но майор Андреев живо всех успокоил и примирил, велев отставить разговорчики и приготовить личное оружие для досмотра. А когда приземлились и снова взлетели в стальном чреве «Ми-8», было уже не до шуток и препирательств. Все прониклись ответственностью момента. В ближайшие часы, дни, а может быть, и недели бойцам группы предстояло доверять друг другу свои жизни, а это было самое дорогое, чем они владели. Общее настроение уловил и озвучил Козлов:

– Каждый день каждого человека – это ночная тьма. Никто не ведает, что произойдет в следующее мгновение, но люди все равно должны идти вперед.

– Хорошо сказал, – оценил Лазарев.

– Это не я сказал, это писатель какой-то. – Подумав немного, Козлов добавил: – Хотя я под его словами подписываюсь.

Кто-то кивнул, кто-то хмыкнул, кто-то вообще промолчал, но по лицам бойцов было видно: они согласны с тем, что люди должны идти вперед. По крайней мере, мужчины. Если они, конечно, принадлежат к мужскому полу не только на словах и в анкетных данных.

Генерал-майор Комаровский вернулся домой затемно, чувствуя себя вялым, как выжатый лимон. Несколько раз за день с ним связывался заместитель руководителя Администрации президента, спрашивал, как дела. Комаровский, которому пока похвастаться было нечем, поинтересовался в свою очередь, удалось ли оттянуть обмен заложников на пленных боевиков. Каминский ответил, что Джамхад позвонит завтра в восемь часов утра по московскому времени.

– Я предупредил его, что доставка заключенных из мест лишения свободы не такое простое дело, как кажется, – сказал он. – Этот мулла был вынужден согласиться с отсрочкой. И все же расслабляться нельзя ни в коем случае, Валентин Сергеевич. Неизвестно, что взбредет талибам в голову завтра. А вдруг они решат поторопить нас на свой манер? Если будут жертвы среди мирного населения, я себе не прощу. – Выдержав паузу, он добавил: – И вам тоже, Валентин Сергеевич, уж не обессудьте.

Это была не пустая угроза. Человек, запросто вхожий в кабинет президента России, мог разрушить карьеру Комаровского одним словом, одним намеком, одним шевелением пальцев. Генерал помнил, как был стерт в порошок зарвавшийся министр обороны, чем-то прогневавший Каминского. Свои миллионы, особняки и яхты сохранил, за решетку не угодил, вывернулся, но теперь его и на пушечный выстрел не подпускали к Кремлю, и министр, привыкший причислять себя к политической элите, чах и хирел, сбрасывая килограмм за килограммом лишнего веса.

Комаровскому вовсе не хотелось, чтобы нечто подобное приключилось и с ним, но он угрозы не испугался. Это был человек не того сорта. В голосе его позванивали металлические нотки, когда он отчеканил:

– Не пугайте меня, Сергей Дмитриевич. Пуганый я. Сейчас все зависит от моих орлов, а они делают все возможное и невозможное тоже. Я в них уверен, как в самом себе. Если этот «Боинг» существует и находится под Кандагаром, они его отыщут. Если Джамхад блефует, это тоже выяснится. А поторапливать меня бессмысленно. Потому что я поторапливать ребят своих не стану. Им по лезвию ножа ходить, Сергей Дмитриевич, зачем на психику действовать?

– Да понимаю я, понимаю, – в сердцах произнес Каминский. – Я бы вас тоже не стал беспокоить, Валентин Сергеевич, но на меня ведь давят. Вот и суечусь. – Он вздохнул. – Скорее бы все кончилось.

– Однажды кончится. Все. И будет играть музыка, но мы ее не услышим.

– Типун вам на язык, Валентин Сергеевич!

– Это я к тому, что жизнь без волнений не бывает. Так уж мир устроен. Хорошо ли, плохо ли, а не нам его менять.

– Ну, раз уж вы взялись философствовать, – возразил Каминский, – то тут я вам готов возразить. Нам менять этот мир, Валентин Сергеевич, нам! Вот вы с терроризмом боретесь, всякую сволочь уничтожаете… Разве тем самым не меняется мир вокруг нас? Я сегодня на подпись президенту положил проект строительства нового газопровода «Восточный поток». Это ведь тоже начало перемен. Грандиозных перемен, хочу заметить.

Они еще немного поговорили на отвлеченные темы, условились даже когда-нибудь поохотиться вместе, а потом попрощались, и с тех пор Каминский ни разу не позвонил. Но Комаровский прекрасно понимал, каково сейчас приходится заместителю главы Администрации. Его и самого рвали на части – то силовики, то думцы, то пронюхавшие о ЧП журналисты. Переступив порог квартиры, Комаровский сбросил с ног разогревшиеся туфли, зашвырнул фуражку на шкаф, сорвал с шеи галстук и, оставляя на ковре влажные отпечатки ступней, направился в ванную комнату. Она была поистине генеральская – четыре метра на пять, с высоченным потолком, кабиной для душа, ванной, джакузи и кучей укромных мест, где надежно хранились всякие неодобряемые супругой напитки: баснословно дорогой херес из коллекции «Массандра», ямайский ром восьмидесятилетней выдержки, бордо, текила, заказная водка «Дива» и много еще чего, всего не упомнишь. Надобно отметить, что те же самые напитки стояли во вполне официальном баре Комаровского, однако почему-то ему было интереснее баловаться тайными запасами.

Он уже избавился от брюк, кителя и рубашки, когда в ванную комнату заглянула жена. Против обыкновения выглядела она по-домашнему, можно сказать, затрапезно, хотя обычно либо наряжалась для похода куда-нибудь, либо не успевала смыть макияж после отсутствия.

– А я думал, тебя нет дома, – сказал Комаровский, радуясь, что не извлек на свет божий бутылку и не был застигнут на месте преступления с неоспоримой уликой в руках.

– Сегодня никуда не ходила, – ответила жена, покосившись на носки Комаровского, в которых он переступал с ноги на ногу по мраморному полу. – Надоело все. Знаешь, я решила больше не ходить в фитнес-клуб. А парикмахерская? А косметический салон? Да я полжизни провожу в этом дурацком салоне. Хватит с меня. Хватит, хватит, хватит!

Это было что-то новенькое. От неожиданности Комаровский опустился на кожаный топчан и осторожно спросил:

– Чем же ты будешь заниматься?

– Дома буду сидеть. Щи варить. Огурцы солить. Тебя обстирывать. – Жена снова посмотрела на носки Комаровского. – Кстати, чтоб ты знал, я сегодня рассчитала Глашу. Сама стану хозяйничать.

«Надолго ли тебя хватит?» – подумал Комаровский, а вслух поинтересовался:

– Не наскучит ли тебе заниматься хозяйством? Не приспособлена ты у меня к нему.

– Ошибаешься. Справлюсь. Я знаю, я чувствую. А еще я чувствую, что хочу ребенка. Нет. Детей хочу. Двух, трех… сколько получится. – Жена подошла, присела рядом и, положив холодные ладони на колени Комаровского, посмотрела на него снизу вверх. – Мне надоело жить для себя. Хочу для других. Для тебя, для наших детей.

Тронутый до глубины души, он взял ее за гладкий подбородок, не позволяя опустить голову, и решительно протянул вторую руку к пояску на ее халате, но тут зазвонил мобильник, оставшийся в кармане брюк.

– Давай сюда, – попросил он, шевеля пальцами протянутой руки.

Жена помедлила. Было видно, что ей хочется бросить в ответ что-нибудь резкое, например, заявить, что она не домашняя собачка, которая по первому требованию приносит хозяину домашние тапочки или газету. Однако что-то в ней действительно переменилось, потому что, открыв рот, она не произнесла ни слова, а крепко сжала губы. «Укрощение строптивой, – подумал Комаровский. – Что ж, если без этого нельзя, то займемся дрессировкой». Когда жена подала телефон, он быстро включил прием:

– Слушаю?

– Товарищ генерал, – раздался далекий и взволнованный голос майора Андреева, – объект обнаружен.

Он говорил по рации, а специальная аппаратура транслировала его речь по спутниковой связи. Слышимость была вполне удовлетворительная, если не считать помех, похожих на хрипы в груди больного воспалением легких.

– Молодцы! – воскликнул Комаровский, готовый пуститься в пляс. – Ну, давай, майор, давай! Докладывай, не тяни быка за хвост!

Жена следила за ним, заинтересованно склонив голову к плечу. В ее взгляде не читалось обычной скуки. Похоже, она видела мужа новыми глазами, и то, что она наблюдала, ей определенно нравилось.

– Мы разделились, – стал рассказывать Андреев. – Первая группа прошла вдоль хребта до перевала Агриш, но никаких подозрительных огней или передвижений не заметила. Вторая группа взяла севернее и вышла к заброшенному военному аэродрому, где стоит пассажирский «Боинг», накрытый маскировочной сеткой.

– Охраняется?

– Разумеется.

– А где находишься ты, майор?

– Мы с сержантом Соболем… то есть Соболевым… находимся на южном склоне Викарского ущелья. Через приборы ночного видения отлично просматривается кишлак и пещера, где держат заложников.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Время от времени кого-нибудь выводят подышать свежим воздухом. Наверное, пещера тесная и там душно. Талибы на пленных покрикивают, но не бьют. Наверное, не хотят раздражать людей понапрасну. Или им приказано не оставлять следы побоев.

– Много «духов»? – быстро спросил Комаровский.

– Ночью трудно определить. За главного у них…

– Мулла Джамхад, я в курсе.

Жена прислонилась к кафельной стене, продолжая наблюдать за мужем. На ее лице читались любопытство и тревога. Возможно, впервые в жизни она прониклась важностью того, чем занимался ее супруг. Комаровскому было приятно отметить это обстоятельство.

– Ошибаетесь, товарищ генерал, – возразил Андреев. – За главного у них мужчина европейской внешности. В штатском. С ним охрана.

– Европейской или американской?

– Да шут их разберет.

– Этого субъекта необходимо идентифицировать, майор, – твердо произнес Комаровский.

– Утром постараюсь, – пообещал Андреев, – но не обещаю. Во-первых, далековато, во-вторых, этот человек носит маску.

– Какую маску?

– Как у хирургов, знаете? Одни глаза открыты. Но мы постараемся, товарищ генерал.

– Смотрите, не высовывайтесь там.

– Ученые.

Плохо замаскированный упрек заставил Комаровского усмехнуться. Майор был настоящим профессионалом и сердился, когда кто-нибудь сомневался в этом. Характер! Впрочем, генерал Комаровский на отсутствие характера тоже не жаловался. Приказав Андрееву продолжать наблюдение до следующих распоряжений, он порадовал хорошими новостями Каминского, потом поискал взглядом жену и обнаружил, что она незаметно удалилась. Тогда он сделал пару хороших глотков рома, забрался под душ и зычно крикнул оттуда:

– Эй, где та женщина, которая хочет стать матерью? Пусть поторапливается, пока я не передумал! – И засмеялся от полноты ощущений и довольства жизнью.

Таинственный человек в маске, о котором упомянул в своем докладе майор Андреев, был американцем, янки, гражданином Соединенных Штатов. Его, как несложно догадаться, звали Карлом Лонгманом. До того как заложников начали выводить справлять естественные надобности, он в одиночестве сидел внутри «Хаммера» и от нечего делать перебирал пластиковые карточки с таким благостным выражением лица, словно медитировал, держа в руках молитвенные четки.

В стране, где он родился, не только время сводилось к деньгам. В ней буквально всё приравнивалось к доллару, это было единственное мерило американских ценностей. Какой смысл в любви, дружбе, общественном признании, если они не приносят дивидендов? На кой черт нужны чистая совесть и отзывчивое сердце, если главное – это умение постоять за себя?

Уроженцы «третьего мира», зачастую руководствующиеся эмоциями, а не рассудком, вызывали у Лонгмана брезгливое презрение. Настоящие дикари! Как же далеко им до западной цивилизации! Народы, обреченные на вымирание. Закономерный итог для афганцев или славян. Будущее за американцами, не упускающими свою выгоду ни при каких обстоятельствах. Бизнес превыше всего.

Спрятав банковские карточки в бумажник, Лонгман откинул голову на спинку кресла, молясь об успешном завершении своей миссии. Молитва облегчения не принесла. Почему-то ему казалось, что слушает его не Господь Бог, а совсем другой господин, весь в черном, с рогами и копытами.

Прекратив молитву, Лонгман бросил в рот освежающую таблетку, заложил руки за голову и стал наблюдать за талибами, о чем-то спорящими возле пещеры. Жестикулируя, топая ногами и наскакивая друг на друга, они напоминали обезьян. Все были вооружены и неадекватны, что внушало американцу затаенный страх.

Несмотря на волевой подбородок и ковбойский прищур, Лонгман испытывал постоянную неуверенность в себе и очень страдал от невозможности посещать психиатра, как это было заведено дома. Под его жизнерадостной личиной скрывались демоны паранойи и шизофрении. Он панически боялся потерять работу, боялся стать жертвой покушения, боялся провала, боялся неожиданного ареста.

В этом он ничем не отличался от своих соотечественников, которым вечно мерещилось, что их уволят, ограбят, отдадут под суд, лишат кредитов и пустят по миру. Правда, оторванный от родины, Лонгман находился в действительно критической ситуации. Предоставленный самому себе, изолированный от американского образа жизни, он подозревал, что вскоре у него разовьется сильнейшая депрессия. Хуже этого может быть только смертельный диагноз, потому что людей, страдающих депрессией, в США избегают как прокаженных. Вот и приходится уверять себя и окружающих в том, что у тебя все отлично, лучше не бывает. Или утешаться мыслью, что кому-то значительно хуже, чем тебе самому. Кому именно? Да вот хотя бы заложникам, согнанным в пещеру. Вспомнив мимоходом команду Одиссея, попавшую в сходную ситуацию, Лонгман улыбнулся и, выбравшись из машины, направился к жарко спорящим талибам.

При его приближении все пятеро умолкли и повернулись к нему лицами, словно опасаясь выстрела в спину. В тишине стали слышны возмущенные или негодующие возгласы, доносящиеся из пещеры. Двое часовых, стоявших у входа, держали автоматы на изготовку.

– Что происходит? – спросил Лонгман. Он не оборачивался, но знал, что за его спиной стоят телохранители, пальцы которых лежат на спусковых крючках или очень близко к ним.

Ответил Бабур, кое-как изъясняющийся по-английски.

– Крик, – сказал он, указывая на пещеру. – Громкий. Хотеть выйти. Женщины.

– Зачем? – нахмурился Лонгман.

Бабур пробормотал что-то на своем наречии, пожал плечами и уставился на соплеменников, как бы обращаясь к ним за помощью. Молодой афганец с черными кудряшками на месте будущей бороды приподнял подол своей рубашки, присел на корточки и издал характерный звук «с-с-с», чем вызвал хохот товарищей.

– Женщины хотят, чтобы их вывели в туалет? – догадался Лонгман.

– Тойлет, тойлет, – закивали талибы.

– А вы? О чем вы спорили?

Бабур уставился на него непонимающим взглядом.

– Диспьют, – сказал Лонгман, жестикулируя и гримасничая соответствующим образом. – Эрджамент.

Наконец он был понят. С грехом пополам ему объяснили, что одни талибы предлагают женщин вывести, а другие – оставить их в пещере, и пусть там решают свои проблемы, как им будет угодно. Сначала Лонгман удивился, что такой пустяк вызвал разногласия среди талибов, но потом начал понимать подоплеку. Часть афганцев рассматривала пленниц как своих наложниц и хотела воспользоваться своим правом сильных. Вот зачем они согласились выводить пассажирок. Не потому, что уважали их целомудрие, а совсем наоборот.

Лонгман пожалел, что вмешался в происходящее. Если бы он остался во внедорожнике, ему не пришлось бы улаживать конфликт между вооруженными дикарями. Сидел бы себе один, рылся бы в Интернете или смотрел кино. Нет, нашел неприятности на свою голову. И отступать было поздно.

Позволив маске свободно повиснуть на шее, он прикинул расклад. Женщин считали своей добычей подавляющее большинство афганцев. Вступиться за бедняжек означало настроить против себя все это дикое воинство. Однако пойти на поводу у насильников было равносильно тому, что утратить часть собственного авторитета, ибо люди Востока считают любые уступки проявлениями слабости.

Обдумав ситуацию, Лонгман решил, что не станет потакать звериным инстинктам. Ведь неизвестно, чего потом потребуют распаленные талибы. Захотят расстрелять парочку заложников. Или избавиться от детей, которые все равно вырастут неверными. А может, они решат, что Лонгман и его люди здесь лишние.

– Женщин выводить нужно, – произнес он, медленно выговаривая слова, чтобы все они были поняты афганцами. – Но обижать их нельзя. No hurt. No rape… Никакого вреда, никакого насилия.

Двое талибов одобрительно закивали головами, а остальные трое недовольно заворчали, как псы, у которых забирают кости, которые они посчитали своими. К ним начали сходиться другие мужчины, желающие выяснить, чем же разрешится это противостояние. Разумеется, все они были вооружены, потому что воины Аллаха даже спят с автоматами в обнимку. Лонгман, вспомнивший, что он оставил свой пистолет в автомобиле, мысленно обругал себя идиотом.

Неопределенно улыбаясь, он поднял левую руку чуть выше уровня плеча и трижды взмахнул ею, призывая этим условным жестом охранников. Если бы он сделал то же самое правой рукой, они бы дали ему время упасть на землю и открыли огонь. Это были настоящие профессиональные бойцы, экипированные по последнему слову военной техники. Они прошли Ирак, воевали в Афганистане, на них можно было положиться.

– Я представляю здесь самую гуманную страну в мире, – заговорил Лонгман, уже не заботясь о том, чтобы его речь была доходчивой. – И я не позволю издеваться над пленными, тем более над женщинами. Вы выведете всех желающих, по пять-семь человек. И не тронете их даже пальцем. Иначе…

Повинуясь его жесту, охранники передернули затворы. Краем глаза Лонгман заметил, что двое других охранников тоже покинули джип и теперь стоят поодаль, оценивая обстановку.

Афганцы дрогнули, но не отступили. Их возбужденные голоса звучали все громче, их жесты становились все более воинственными. Многие сдернули автоматы с плеч и сделали это явно не для того, чтобы блефовать. В ночном воздухе запахло жареным. Одно неверное слово, одно неправильно истолкованное движение – и темноту пронзят десятки раскаленных пуль, после чего обуздать взбунтовавшихся талибов будет невозможно.

Неужели столь тщательно спланированная операция сорвется из-за такой ерунды? Из-за каких-то пленниц, которых Лонгман с легким сердцем отдал бы на растерзание толпе? Но поздно было менять решение. Колебание, нерешительность – еще одно свидетельство слабости для жителей гор.

Не зная, что предпринять дальше, Лонгман окинул взглядом собравшихся на площадке боевиков. Среди них он заметил Алима Карани, который, как помнил американец, прекрасно владел английским языком.

– Подойди! – крикнул ему Лонгман. – Будешь переводить.

Алим подчинился, хотя сделал это довольно неохотно. Злопамятный, как все афганцы, он затаил обиду на Лонгмана. Ему, видите ли, не понравились намеки на совершенное им убийство. Однако у американца имелся к нему ключик. Безотказный.

– Если поможешь мне, – сказал он вполголоса, – я заберу уголовное дело из ФБР в ЦРУ, а потом передам тебе. Вместе с солидным призом за лояльность.

– Сколько? – быстро спросил Алим.

– Будешь доволен, – неопределенно ответил Лонгман. – Обещаю.

На самом деле он не собирался платить этому вымогателю ни цента. Более того, дал себе слово, что по возвращении в США сделает все возможное, чтобы подонок не избежал правосудия и получил по заслугам. Но сейчас было не время проявлять свои истинные чувства. Лонгман хлопнул молодого афганца по плечу, одновременно разворачивая его лицом к боевикам, которые успели обступить побледневших американцев полукругом.

«Как волчья стая, – пронеслось в голове Лонгмана. – Еще чуть-чуть – и набросятся все разом».

– Переводи, – повторил он, не показывая виду, что напуган до дрожи в коленях, до легкого помутнения в глазах. – Я понимаю, что вы настоящие храбрые воины и привыкли брать то, что принадлежит вам по праву. И я не отнимаю у вас этого права. Женщины ваши… – Он сделал широкий жест в сторону пещеры, и боевики, не дожидаясь перевода, начали смещаться в указанном направлении. – Но не сейчас! – выкрикнул Лонгман. – Вы получите их в свое полное распоряжение через сутки. Вам не придется испытывать удовольствие второпях, как уличным собакам. Вы разыграете пленниц или поделите их между собой, как решите.

Пока Алим переводил, боевики слушали его со все возрастающим удовольствием. Некоторые выкрикивали что-то одобрительное, другие уже обсуждали предстоящий дележ. Лонгман почувствовал себя хозяином ситуации и заговорил увереннее, чем минуту назад:

– Переводи дальше… Самолет не останется в Москве. Как только русские освободят ваших братьев, самолет взлетит и вернется сюда. Это называется военная хитрость. Обмена не будет. Мы заберем свое, а врага оставим с пустыми руками. Правильно?

Боевики отозвались довольным гулом.

«Как дети малые, – подумал Лонгман, презирая афганцев еще сильнее, чем прежде. – Умному человеку ничего не стоит обвести их вокруг пальца. Жаль, меня не будет здесь, когда эти идиоты поймут, что их обманули. Ох, и вытянутся их грязные, тупые рожи!»

– Ну что, договорились? – громко спросил он, уже понимая, что одержал победу.

Некоторые афганцы согласно закивали, а другие подняли шум, что-то одновременно выкрикивая.

– Что им еще не так? – спросил Лонгман у Алима. – Чего они хотят?

– Требуют, чтобы ты поклялся, – пояснил молодой афганец.

– Пожалуйста. Скажи им, что я даю слово!

Лонгман прижал руку к левой стороне груди. Шум продолжался. Выслушав требовательные голоса, Алим перевел:

– Этого мало. Люди хотят, чтобы ты поклялся.

– Чем?

– Жизнью своих детей.

Лонгман, не имевший семьи, выполнил условие без колебаний.

– Мадар! Мадар! – не унимался самый упрямый из боевиков.

Лонгман взглянул на Алима:

– Что такое «мадар»?

– Мать, – был ответ. – Он требует, чтобы ты поклялся матерью.

– Да ради бога. – Лонгман пожал плечами, вспоминая родную мать, толстую, капризную женщину с нервами, испорченными транквилизаторами, и громко произнес: – Клянусь! Клянусь матерью! Через сутки пленницы будут целиком в вашем распоряжении, а сегодня чтобы ни один волос не упал с их головы. Договорились?

– А! А! – понеслось со всех сторон.

– Они говорят: да, – перевел Алим.

– Это я и без тебя понял, – сказал американец и, отвернувшись, с достоинством прошествовал к своему «Хаммеру».

Бунт был подавлен. Операция, на которую он возлагал столько надежд, продолжалась.

Андреев и Соболев, следившие за происходящим возле пещеры, так и не поняли, в чем состояла суть конфликта. Было ясно одно: руководитель операции контролирует ситуацию и способен держать боевиков в узде, а роль его телохранителей выполняют хорошо подготовленные афганцы, держащиеся в стороне от банды и не вступающие даже в разговоры с боевиками. Их было всего четверо, но талибов насчитывалось не менее трех десятков. Учитывая их военный опыт, они представляли собой грозную силу.

– Н-да, – пробормотал Андреев, почесывая подбородок, на котором успела проступить жесткая щетина, – приличная стая собралась.

– Видали и побольше, – сквозь зубы обронил Соболев.

– Не боишься смерти?

– А что это такое? Я пока не знаю. Одни говорят так, другие этак. Нет ясности в этом вопросе. А как же можно бояться того, чего никогда не испытывал?

Майор с интересом взглянул на сержанта, лежащего рядом на камнях, успевших отдать дневное тепло и помаленьку наливающихся ночным холодом, и спросил:

– Разве неизвестность не страшна?

– Неизвестность – это неопределенность, – ответил Соболев, не задумываясь. – А какое может быть отношение к неопределенности? Неопределенное.

– Да ты, брат, философ похлеще покойного лейтенанта Максима Рыбакова, – усмехнулся Андреев.

– Нет, товарищ майор, я не философ, я – практик. Воображения маловато, поэтому приходится принимать мир таким, каков он есть. Без выдумок. У меня, товарищ майор…

– Тсс!

Андреев пригнул голову сержанта к земле, не дав ему закончить предложение. Метрах в пятидесяти слева раздался еле слышный шорох. Услышал его и Соболев, бесшумно развернувшись лицом в ту сторону и одновременно готовя автомат к бою.

– Рехнулся? – прошипел майор ему на ухо. – Никакой пальбы.

Кивнув, сержант извлек из чехла клинок, имевший собственное имя. «Друг» – так нарек его Соболев, и нож полностью оправдывал это название. Незаменимый, надежный, безотказный, годящийся на все случаи жизни.

Андреев вооружился точно таким же, только с выкидным лезвием, то есть не просто ножом разведчика – НР, а ножом разведчика специальным, НРС.

В этот момент завибрировал мобильник майора. Он сунул руку в карман, чтобы отключить его, но шестое чувство подсказало ему, что следует проверить, кто звонит. Прикрыв руками и телом телефон, он увидел на экране надпись «Захар». Заместитель прислал сообщение: «Шумните. Мы на подходе».

Сложив ладони возле губ, Андреев издал протяжный высокий звук, имитирующий вой шакала, выждал четыре секунды и повторил условный сигнал. С той стороны, где был услышан шум, донесся ответный вой, тоже прозвучавший дважды. Андреев два раза ударил камнем о камень и вновь получил соответствующий ответ.

– Наши, – сказал он Соболеву, после чего оба уставились в ту сторону, откуда должны были появиться Захаров и Прохоров.

Некоторое время глаза никого не различали в темноте, лишь уши ловили звуки, свидетельствующие о приближении людей.

– Как пьяные идут, честное слово, – прокомментировал Соболев, и возразить на это было нечего.

Андрееву и самому не нравилось, как шумно и неуклюже передвигаются его заместитель и отправленный вместе с ним сержант Прохоров. Шарканье и сопение выдавали их местонахождение издалека. Командир группы решил задать выволочку подчиненным, когда они доберутся до наблюдательного пункта, но мысли об этом вылетели из его головы, когда он увидел, в чем дело.

Пошатываясь на горной тропе, пролегающей прямо по гребню длинного пологого отрога, шли не двое бойцов, а только один, потому что второй висел у первого на плечах и не подавал признаков жизни. Его ботинки волочились по земле.

– Помоги, Соболь, – приказал шепотом майор, а сам приложил прибор ночного видения к глазам и осмотрелся, проверяя, нет ли погони.

Когда Соболев помог приволочь бесчувственное тело капитана Захарова, сержант Прохоров без сил упал на землю.

– Километров… пять… отмахал, – прохрипел он, задыхаясь. – А капитан – это вам не котенок. Плюс снаряжение, мое и его…

– Что с ним? – перебил его Андреев, склонившись над заместителем, лицо которого в темноте было таким же бледным, как луна.

– Змея, – пояснил Прохоров, жадно глотая воду из фляжки. – Он оступился, по склону вниз поехал. Схватился за корень, только это не корень вовсе был, а гюрза.

– Давно укусила?

– Да где-то с час назад.

– Место укуса обезвредил?

– Прижег и три таблетки ретрозина заставил разжевать. Только не помогло. «Вертушку» вызывать надо.

– Засветить нас хочешь? – обозлился Андреев. – Что ж ты за боец, если грамотно первую помощь товарищу оказать не можешь? Вернемся – ты у меня над инструкциями месяц корпеть будешь! Год! – Он склонился над распухшей ладонью Захарова, поцокал языком и раскрыл нож. – Плохо дело. Придется резать.

– Вы что? – испугался Прохоров. – Своего резать? Он же, может, отойдет еще.

– Дурак ты, – проворчал Соболев, наблюдая за тем, как нож ловко вспарывает рукав капитана, шепчущего что-то бессвязное в бреду. – Ты что, думаешь, майор его убить собрался?

– А что тогда? – спросил Прохоров. – Руку ему отчекрыжить?

– Ты не просто дурак, а дурак в квадрате, – обронил Андреев, не оборачиваясь. – Да еще полный профан в придачу. Смотри и учись.

Блестящее лезвие прошлось по обнажившейся руке капитана Захарова, от запястья до локтевого сгиба, а потом, задержавшись, скользнуло выше, к самому плечу. Из длинной узкой раны хлынула кровь.

– Спирт! – потребовал Андреев и тут же получил от Соболева требуемое. – Антисептик!

От жгучей боли Захаров очнулся, слабо застонал и приподнял голову, чтобы понять, где находится и что с ним происходит.

– Порядок, Захар, – успокоил его командир группы. – Скоро будешь как огурчик. Отравленная кровь стечет – и порядок.

Соболев уже деловито рвал оболочку на индивидуальном медицинском пакете, чтобы перебинтовать капитана, когда настанет время. Пристыженный Прохоров наблюдал за операцией издали, мысленно обещая себе восполнить пробелы в образовании. Вид у него был несчастный, но никто его не утешал. Не принято это было в подразделении «Оса».

Спустя полтора часа подтянулись Лазарев, Архипов, Козлов, Бодрый, Чернов, Мухин, Дроздов и Фомин. Их встретил и проводил к месту сбора Соболев, потому что Андреев снова вышел на связь с генералом Комаровским.

Начальник Управления Антитеррористического центра ждал этого вызова. Напрасно жена, сверяясь с кулинарной книгой, наварила ему любимых вареников с творогом, Комаровский не приехал к ужину и не намеревался покидать управление до завершения операции.

– Доложи обстановку, майор, – потребовал он.

Андреев сделал это четко и немногословно, упомянув об укусе Захарова гюрзой.

– Ясно, – сказал Комаровский, внимательно выслушав подчиненного. – Ну, и какое решение ты бы принял?

– Предлагаю атаковать, товарищ генерал.

– Вот так прямо и атаковать? – переспросил Комаровский.

– Так точно, – настаивал Андреев. – По-моему, у нас есть неплохой шанс отбить у боевиков заложников, а самолет уничтожить.

– Шанс-то он, конечно, есть, да только, как ты правильно заметил, неплохой, а должен быть стопроцентный.

– Вы, товарищ генерал, считаете, что группа не выполнит задание?

– Силенок маловато, – изрек Комаровский.

– Ну и что, – продолжал спорить Андреев, – мы с трех сторон ударим. Плюс фактор неожиданности.

– Не горячись, майор.

– Да я не горячусь. Я трезво оцениваю ситуацию. Талибы не ожидают нападения, ведут себя уверенно. Слишком уверенно, я бы сказал. Вот эта уверенность их и погубит.

– А по-моему, это авантюра, – заявил Комаровский. – Меня тут спутниковыми снимками снабдили, сделанными в ультрафиолетовых лучах. А сверху виднее, майор.

– И что же там видно? – заинтересовался командир группы.

– Объект охраняют два подразделения боевиков общей численностью более сорока человек. Да и возле самолета человек десять осталось. Местность голая, лишенная растительности, а открытое пространство наверняка просматривается. Вас просто перещелкают по одному, как только вы спуститесь в ущелье.

– Так, значит, их около полусотни? – помрачнел Андреев.

– Вот именно, – подтвердил Комаровский. – Захлебнется ваша атака, как отходить будете? А заложники? Их ведь вывести оттуда надо. И не под огнем противника. Из этого что следует? Из этого следует, что все боевики должны быть уничтожены, иначе смысла в штурме никакого.

– Как же быть, товарищ генерал? Что нам делать? Спокойно наблюдать, как они перебьют заложников, когда узнают, что Москва их за нос водит?

– А вот этого я не говорил, – произнес Комаровский. – Возникла у меня одна идея. Думаю, смогу организовать вам подкрепление. Вот все вместе и ударите.

– Подкрепление? – удивился Андреев. – Откуда?

– Скоро узнаешь, майор. Жди связи.

Закончив разговор, Комаровский тут же позвонил своему старинному приятелю, генерал-лейтенанту ФСБ Павлову.

– Разбудил, Евгений Михайлович? – спросил он, услышав знакомый голос.

– Да какой тут сон, – откликнулся Павлов. – Вся Служба переведена на особый режим в связи с последними событиями. Поделишься новостями, Валентин Сергеевич?

Комаровский поделился, а потом сказал:

– Мои ребята рвутся в бой, но их всего тринадцать, к тому же один ослаблен после укуса ядовитой змеи.

– Так! – деловито произнес Павлов. – Ты ведь не просто так мне звонишь, как я понимаю?

– Правильно понимаешь, Евгений Михайлович. У тебя ведь несколько разведгрупп на территории Афганистана действуют?

– Совершенно верно. Отслеживают обстановку. На днях из Афганистана международные силы по поддержанию мира собираются начать выводить, вот разведчики и смотрят, как на это реагируют талибы, а они не спеша, но неуклонно усиливают свои группировки за счет подвода отрядов из Пакистана.

– Мне они нужны, – твердо сказал Комаровский. – Позарез.

– Разведчики? – изумился Павлов.

– Да, Евгений Михайлович, твои разведчики. Не все, конечно. Кто там сейчас ближе к ущелью Викар? Это севернее Кандагара.

– Не учи ученого, Валентин Сергеевич. Я карту Афгана наизусть знаю. Снится она мне по ночам, веришь?

– Верю, – усмехнулся Комаровский. – Подозреваю, что сны у нас с тобой во многом схожи. Так что, выделишь группу?

– Минутку, дай подумать. – Павлов помолчал, что-то соображая. Потом сказал: – Есть там неподалеку разведчики. Подразделение «Набат» во главе с майором Никитиным.

– Сколько стволов?

– Пятнадцать вместе с майором и надежный проводник из местных.

– Сейчас продиктую координаты моей «Осы», – обрадовался Комаровский. – Пиши…

– Погоди, не гони лошадей, – остановил его Павлов. – Ну, допустим, отобьют они заложников. Что дальше? Оттуда еще выбраться надо.

– Это моя головная боль. После окончания боя мы направим в ущелье вертолеты.

– Почему после окончания боя, почему не до? Сжечь бы всю тамошнюю нечисть ракетами, чтобы жизнями наших ребят не рисковать.

– Нельзя, Евгений Михайлович, – произнес Комаровский. – Сам понимаешь, официально Россия военных действий в Афганистане не ведет. Представляешь, как развоняется Запад, если узнает, что наша авиация долбила так называемых «мирных граждан».

– Н-да, – крякнул Павлов, – даже представлять не хочу, Валентин Сергеевич.

– То-то и оно, – вздохнул начальник Управления Антитеррористического центра. – Если твои разведчики и мои спецы в ближнем бою раскрошат талибов, то стрельбу всегда можно на бандитские разборки списать. Заложников пусть пакистанские ВВС забирают – это их прямая обязанность, раз «Боинг» прохлопали. Ну а вертолеты, которые отправим за парнями, потом как борты с гуманитарной помощью проведем. Никто особенно докапываться не будет. Мы ведь иностранных граждан из плена вызволим.

– И тогда честь нам и хвала.

– Вот именно.

– Что ж, – решил Павлов, – уговорил. Диктуй координаты, позывные и все остальное. Но учти, я из-за тебя не только погонами, но и головой рискую.

– Аналогично, – усмехнулся Комаровский. – Да разве нам с тобой привыкать? В общем, спасибо огромное, Евгений Михайлович, выручил.

– Пока еще не выручил, – был ответ, – а только собираюсь. Ну, а дальше поживем – увидим.

– И поживем, и увидим, не сомневайся.

На этом два человека, от воли которых во многом зависела безопасность России, тепло попрощались, довольные друг другом.

Разведгруппа ФСБ «Набат» совершала скрытое передвижение по предгорьям Кандагара. Шли ночью, поскольку днем приходилось отсыпаться в расщелинах скал, чтобы не быть замеченными. В дозоре двигался старший лейтенант Юрий Будин, следуя метрах в десяти от провод-ника, афганца по имени Саид, лицо которого было наполовину обгоревшим и представляло собой сплошной розовый шрам. Наличие одного лишь глаза не мешало Саиду быть зорким и внимательным. Однако Будин был внимателен вдвойне, ведь от него зависело, успеет ли он приметить опасность, чтобы подать сигнал остальным.

Это был пружинистый офицер среднего роста, носивший автомат несколько необычно для военного – подвешенным на шее, а не на плече. Такая манера позволяла ему класть руки на оружие, создавая видимость человека расслабленного и беспечного. Что, естественно, было только видимостью, причем весьма обманчивой.

За ним шел стрелок капитан Андрей Волков с «АК-74», опущенным стволом вниз. В противоположность Будину он был высок, чуточку грузен и имел пресловутую косую сажень в плечах. Гранатометчик, прапорщик Анатолий Водяной со своей трубой «РПГ-7» выглядел рядом с ним хрупким подростком, сгибающимся под тяжестью ноши, но и это была лишь видимость, потому что Водяной обладал выносливостью хищника, готового сутками идти по следу добычи без еды и питья.

В спину этим двоим смотрела следующая пара: весельчак-ликвидатор прапорщик Георгий Жернов в мятой пограничной панаме и мрачноватый снайпер прапорщик Виктор Антонов, предпочитавший повязывать голову косынкой, делавшей его похожим на пирата. Потом тащил пулемет старший лейтенант Семен Савельев, бережно нес свою снайперскую винтовку «СВДС» прапорщик Александр Васильев, шагал, позевывая, военврач с гордой фамилией Матросов, далее, с радиостанцией на горбу, шел рябой связист старший лейтенант Дмитрий Воронцов. Командир отряда, уже упоминавшийся майор Вячеслав Никитин, и его заместитель капитан Марат Калимуллин держались во второй половине колонны. Шествие замыкали сержант Владимир Белый, лейтенант Михаил Чебак и сержант-контрактник Игорь Селезнев, уже твердо решивший, что посвятит остаток жизни военной службе.

Командир собирался объявить привал не раньше чем через десять километров пути, когда радист окликнул его:

– Вызывают.

Никитин приказал отряду остановиться и опустился на одно колено возле рации.

– Я – Мир, я – Мир, – донеслось оттуда. – Набат, как слышишь? Как слышишь, Набат?

– Слышу хорошо, Мир! – ответил командир разведгруппы.

– Задание отменяется. Как понял?

– Понял, Мир. Задание отменяется.

Бойцы, прислушивающиеся к разговору, многозначительно переглянулись. Скорее всего, приказ, поступивший из штаба, означал, что сейчас будет озвучено новое задание, куда опаснее предыдущего. И они не ошиблись.

– Пойдешь на соединение с группой «Оса» Антитеррористического центра под командованием майора Андреева, – провозгласил металлический голос того, кто пользовался «мирным» позывным. – Координаты… – Были продиктованы координаты, пароли и частоты для связи. – Ваша задача – совместными усилиями ликвидировать и рассеять бандформирование, скрывающееся в районе ущелья Викар, и освободить заложников. Детали узнаешь у командира «Осы» – позывной «Первый».

– Принял! – коротко сказал Никитин.

– Тогда удачи, Набат!

– Вам того же, Мир.

Закончив сеанс связи, Никитин выпрямился во весь рост и посмотрел на своих бойцов:

– Все ясно?

– Ясно, майор… Слышали, товарищ майор… Нормальный расклад…

Дождавшись, пока отзвучат голоса, Никитин улыбнулся, внезапно помолодев сразу на несколько лет.

– Тогда начинаем работу, – сказал он просто, после чего приказал радисту: – Вызывай «Осу». Проверим, что у нее за жало.

После недолгих манипуляций со своим аппаратом Воронцов доложил:

– На связи.

– Давай его сюда. – Завладев переговорным устройством, Никитин бросил в эфир: – Я – Набат, я – Набат. Первый «Осы», как слышите?

– Я – Первый, слышу вас нормально, – ответил Андреев.

– Где конкретно встретимся, чтобы скоординировать совместные действия?

– На плато, квадрат… по улитке – 2.

– Принял! До встречи!

– До встречи.

Уже светало, когда «набатовцы» вышли на группу Андреева. Произошло знакомство командиров, а потом начали обмениваться рукопожатиями и остальные.

Андреев показал Никитину расположение боевиков в ущелье, затем развернул карту, чтобы обозначить на ней местонахождение захваченного «Боинга».

– Самолет начинен взрывчаткой и горючим, – пояснил он. – Поэтому пост нужно валить быстро и без лишней стрельбы.

– Снайперов туда пошлем, – понимающе кивнул Никитин. – Это как раз для них работенка. По специальности, что называется. Что у вас по оружию?

– Основное оружие автоматы «АКСМ-74», – стал перечислять Андреев. – Плюс к тому у снайперов «СВДС» и «винторезы», а у ликвидаторов бесшумные пистолеты «ПСС».

– Гранатометы? – уточнил Никитин.

– Два «РПГ-7», с пятью выстрелами к каждому.

– Ну, а у нас магазинный «ГМ-94», две «Мухи» и два огнемета «Шмель».

– Солидно, – оценил Андреев.

– Так мы не погулять сюда приехали, – усмехнулся польщенный Никитин. – По вооружению больше вопросов нет, Первый. А как у вас со спецсредствами?

– Заряды с усыпляющим и нервно-паралитическим газом.

– Калибр?

– Под гранаты для «ГМ-94», – ответил Андреев. – Про дымовые шашки, ракетницы и фонари распространяться не стану.

– И не надо, – кивнул Никитин. Что со связью?

– Одна спутниковая и одна импульсная станция ограниченного радиуса действия. Зато к ней прилагаются генераторы увеличения мощности.

– У нас то же самое. Лишнего брать не стали, чтобы не затруднять себе маневрирование.

– Что касается нас, – заметил Андреев, – мы даже от бронезащиты отказались.

– Мы тоже, – поддакнул Никитин. – Метеорологи пообещали дневную температуру не ниже тридцати девяти градусов. Это в тени. В «брониках» можно запросто свариться по типу картошки в мундире. Да и вес лишний на себе переть не захотелось. Вымотаешься так, что, когда до боя дело дойдет, язык высунешь.

– Ничего, справимся без брони. Она полезна только при обороне или когда штурмуешь с ближнего рубежа. Нам ни то ни другое не предстоит.

– Согласен, майор.

– Значит, работаем вместе?

– Работаем.

– Тогда давай решать, как главную группировку брать будем.

– Я, – заговорил Андреев, – отправляю к аэродрому трех снайперов, на южном хребте оставляю пока еще не полностью восстановившегося заместителя, с ним пулеметчика, гранатометчика, снайпера, а также врача и связиста, которые тоже вступят в бой. На штурм базы «духов» по ущелью с запада пойдут пять человек со мной. На мне – «Боинг», главари банды и пещера с заложниками. Ты работаешь по той же схеме, при огневой поддержке с противоположного хребта, штурмуя базу «духов» с востока. На тебе работа по боевикам.

– Понял, но возможно ли пересечь ущелье незамеченными? – Никитин ткнул пальцем в карту. – Ведь тут кишлак обозначен, а местные жители найдут способ своих предупредить.

– С этим все нормально, майор. Талибы вчера в кишлаке побывали, лучших баранов забрали, зажиточную семью ограбили, старейшину застрелили. Короче, поддержки от обитателей селения им не будет.

– Сколько времени нужно, чтобы перебраться на ту сторону? – задумчиво прищурился Никитин.

– До кишлака минут сорок быстрой ходьбы по долине, – ответил Андреев, – и еще час, чтобы подняться наверх и поближе к пещере подобраться.

– Тогда предлагаю пулеметчика и гранатометчиков на дальний хребет сразу отправить: пусть обустраиваются, ориентиры выбирают, цели изучают.

– Я то же самое хотел предложить.

– Думаю, главари банды с американцем и немногочисленной охраной попытаются вырваться с базы. И направление прорыва просчитать невозможно.

– Согласен. В этом случае главарей и Лонгмана отрабатываем по обстановке.

– Решено.

– И еще, на этом склоне тоже двоих оставить не помешает.

– И здесь наши мысли сходятся.

Сдержанно улыбнувшись друг другу, командиры групп поставили задачи подчиненным, чьи позиции были определены на вершинах хребтов. После чего провели инструктаж с тремя снайперами, которым было поручено ликвидировать боевиков, охраняющих «Боинг» на военном аэродроме. Впятером тщательно изучали карту, делились сомнениями, вносили предложения. Наконец места для засад были выбраны. Внимательно выслушав последние напутствия, сержанты Прохоров, Фомин и прапорщик Орлов подхватили свои винтовки и растворились в предрассветных сумерках.

– Остались мы с тобой, – сказал Андреев Никитину. – Давай оговаривать наше взаимодействие. Я со своими орлами проберусь в ущелье с противоположного конца, с запада. Оттуда до пещеры и лагеря талибов ближе, но у меня и отряд меньше.

– Резонно, – согласился командир «Набата». – Сколько вам понадобится времени, чтобы подойти к базе?

Андреев бросил взгляд на часы:

– К восьми ноль-ноль буду на позиции гарантированно.

– В таком случае мы тоже начнем в восемь, – сказал Никитин, – но при одном условии.

– При каком еще условии? – насторожился Андреев.

– Твою группу необходимо усилить моими ребятами.

– Мы справимся.

– Не сомневаюсь. И все же не отказывайся. С тобой остаются только трое, остальных ты распределил по другим точкам. В таком количестве вас подавят. У меня же в ущелье будут шесть бойцов.

Андреев уже и сам подумывал об этом, но попросить помощи в виде живой силы ему не позволяла гордость. Теперь можно было не стесняться.

– Спасибо, – с чувством произнес он.

– Благодарить потом будешь, когда все закончится. А пока… – Никитин оглянулся. – Дам тебе Жернова и Белого с «винторезом». Снайпер тебе не помешает. Ведь нужно будет гасить «духов», которые попытаются добраться под шумок до заложников, чтобы забросать их гранатами или перестрелять из автоматов.

– Согласен. Что ж, тогда самое время ставить задачи бойцам.

Разойдясь, командиры групп собрали вокруг себя группы и стали отдавать приказы. Говорили оба вполголоса, и в ночной тишине доносились лишь обрывки фраз:

– Ты, Саша, подойдешь первым и забросаешь гадов гранатами… Вы оба вступите в бой, когда «духи» откроют огонь, не раньше… Не высовываться, потому что наши огневые точки будут вести обстрел сверху… Связь держим через… Для отвлекающего маневра… Распределение целей… Прижать плотным огнем к земле…

Бойцы «Осы» и «Набата» слушали своих командиров с предельным вниманием, не позволяя себе ненужных реплик. Если вопросы и задавались, то по существу. И ни один человек не высказал сомнений по поводу успеха рискованной атаки превосходящих сил противника.

Когда инструктаж закончился, солнечные лучи успели осветить вершины и хребты, повторяя их очертания золотисто-розовыми обводками. Небо поголубело, запели птахи. В такое утро никому не хотелось умирать, хотя если разобраться, то ненастье и холод к смерти тоже не располагают. Однако страха в глазах российских воинов не было, только сосредоточенность и решимость выполнить приказ во что бы то ни стало.

Прежде чем расстаться, Андреев и Никитин сошлись, чтобы обменяться последними фразами, возможно, последними в этом жестоком и вместе с тем прекрасном мире.

– До встречи, «Набат», – подмигнул Андреев, улыбаясь. – Не подставляйся там по-глупому.

– И ты тоже береги себя, Первый, – ответил Никитин.

– Проводника отпустил бы, а то схлопочет пулю ни за что ни про что.

– Саид уже далеко отсюда. Присоединится позже, если живы будем.

– Что ж, держи пять.

– Пока, майор.

На этом расстались. Без громких слов и патетики. Впереди предстояла мужская работа – опасная, кровавая и почетная. Иной судьбы эти мужчины себе не желали.

Группа Андреева не прошла и километра, когда радиостанция Бодрого ожила.

– Первый! – ответил командир «Осы».

– Говорит Шестой, – откликнулся голос сержанта Прохорова. – Указанный вами аэродром появился в пределах видимости. «Боинг» на месте. Возле него наблюдается движение. Охранники завтракают.

– Занимайте позиции, Шестой, – приказал Андреев. – Но стрелять не начинайте, пока не услышите шума боя, чтобы не спугнуть неприятеля раньше времени. Штурм намечен ровно на восемь часов утра. Вот тогда и приступайте. Как понял?

– Есть, до восьми не высовываться, – ответил Прохоров. – Будем продолжать скрытное продвижение.

– Маскируйтесь хорошенько, Шестой. У горцев зрение и слух как у зверей.

– Все будет путем, Первый. Выступаем. Путь еще неблизкий.

– Удачи! – бросил Андреев.

Бодрый перевел станцию в режим приема, и группа возобновила движение. Сближаясь с лагерем террористов, она забрала левее, продралась сквозь жесткий и колючий кустарник, затем совершила восхождение на полукилометровый холм. Противника отсюда видно не было, зато открывался великолепный вид на горный ландшафт, за которым вздымались грозные молчаливые пики, окутанные облаками. Стояла величественная тишина, нарушаемая лишь дыханием идущих и хрустом камней под их подошвами.

Группа Андреева шла молча. Изредка кто-нибудь делал глоток из фляги или поправлял снаряжение на ходу.

Когда, по прикидкам командира «Осы», до лагеря талибов осталось не больше километра, он выслал вперед дозор и приказал удвоить бдительность. Оружие было приготовлено к бою.

Наконец козья тропа вывела группу к хаотическому нагромождению валунов, оставшихся здесь после камнепада. Подныривая под глыбы, обходя или перебираясь через них, группа заметила Козлова и Архипова, залегших на плоской, как стол, плите, затененной бурым обветренным утесом. Козлов поднял руку в предупредительном жесте. Пригибаясь к земле, Андреев и штурмовая группа короткими перебежками пробрались к товарищам.

Прямо перед ними находился лагерь боевиков. Пещеру караулили трое, расположившись возле небольшого костра, на котором висел котелок с водой для чая или похлебки. Человек десять молились, развернувшись лицом на восток и обходясь без специальных ковриков. Остальные рассыпались по ущелью: готовя нехитрый завтрак, о чем-то беседуя, смазывая разобранные автоматы. Поодаль стояли два больших черных джипа, подле которых разминались четверо охранников Лонгмана. Их командир, не удосужившийся нацепить на лицо маску, умывался из пластиковой бутылки, вставленной в развилку чахлого деревца.

Не отрываясь от бинокля, Андреев указал на него своим бойцам:

– Этого брать живым, кровь из носу. Огонь на поражение открывать запрещаю.

Никто спорить не стал. Все просто дружно уставились на раздетого по пояс мужчину в камуфляжных штанах, запоминая его.

– Срисовали, командир, – высказался от имени остальных сержант Белый, нетерпеливо оглаживающий свою снайперскую винтовку.

– Вон твои основные мишени, – продолжал Андреев, показывая пальцем на троицу талибов у входа в пещеру. – Положишь их, а потом постарайся не подпускать к заложникам других.

– Сделаю, товарищ майор.

Командир группы приготовился отдать команду спускаться на равнину, когда в глаза ему бросились трое других афганцев, вышедших из палатки, где они, по всей видимости, совещались. Самый молодой из них имел черные усы и был одет в европейский костюм, весьма мятый после пребывания в ущелье. Мужчина постарше носил моджахедский головной убор с выбившимися из-под него смоляными кудрями, просторную рубаху с безрукавкой и широкие штаны. Третий выделялся длинной седой бородой, длинным одеянием, напоминающим кафтан, и перебирал в пальцах четки.

– А это, как я понимаю, мулла Джамхад, – процедил Андреев. – Его тоже непременно нужно взять живьем.

Бойцы доложили, что муллу тоже запомнили.

– Им займешься ты, Архип, – повернулся командир к старшему лейтенанту Архипову. – Под твою личную ответственность. Ну, а американец – мой. – Еще раз оценив обстановку внизу, он решил: – Прапорщик Мухин остается здесь на прикрытие, остальные – вниз. Спускаемся по одному, с интервалом в пять секунд. Я пойду последним. На ходу рассредотачиваемся вправо и влево, чтобы атаковать врассыпную. Центр – мой.

Он подполз ближе к краю плиты, чтобы осмотреть каменные завалы, за которыми зеленела редкая поросль, а потом начиналось открытое пространство, где любого будет видно как на ладони.

– Используйте в качестве укрытия каждую впадину, каждый камень, каждый кустик. Не подставляйте головы под вражеские пули. «Двухсотые» и «трехсотые» нам не нужны. Нас дома целыми и невредимыми ждут. – Сделав паузу, чтобы до всех дошли его напутственные слова, Андреев выдохнул: – Вперед!

Штурм начался в условленный срок, ни секундой раньше, ни секундой позже. «Оса» сумела незаметно приблизиться к лагерю, передвигаясь по одному и ничем не выдавая своего присутствия, так что атака получилась весьма эффективной и стремительной. Чтобы ворваться в распоряжение талибов, нужно было преодолеть не более двухсот метров, но Андреев не спешил обнаруживать себя и подставлять ребят под пули. Сначала с обоих склонов ущелья ударили пулеметы и гранатометы, сея смерть и панику во вражеских рядах, а уж потом подключилась его группа.

Половина молившихся боевиков осталась лежать там, где возносила хвалу Всевышнему. Остальные бросились врассыпную, спеша схватить оружие и залечь в укрытие, чтобы дать отпор нападающим. Мулла Джамхад и его спутники кинулись искать спасения в палатке, что было бы крайне глупо, если бы не задача спецназа брать главарей банды живыми. Охранники американца заняли круговую оборону возле своих «Хаммеров», по которым тоже били редко и с осторожностью, чтобы не зацепить Карла Лонгмана.

Ведя огонь короткими экономными очередями, Андреев слышал стрельбу с противоположной стороны ущелья, откуда на лагерь наступали «набатовцы». Они начали бой из небольшой рощи на склоне предгорья, а потом постепенно перебирались на пологую террасу, поросшую редким кустарником.

Прицельный массированный огонь с четырех сторон за считаные минуты выбил из рядов афганских террористов более половины численного состава. Их разили пули, секли осколки, глушили взрывы, вздымающиеся на территории лагеря. Они взлетали на воздух, валились как подкошенные, ползли, бежали или же лежали неподвижно, лишь вздрагивая от попадания кусочков свинца. Однако, невзирая на большие потери, постепенно талибам удалось оправиться от шока, прийти в себя и принять бой.

Оказалось, что на краю лагеря находилась минометная точка, замаскированная в специальном окопе. Оттуда успело вылететь не менее пяти огнедышащих гостинцев, прежде чем минометчики были накрыты гранатами, упавшими сверху. Осколком одной из мин ранило Архипова, который, держась за живот, скрючился на земле.

– Помоги ему, Козлов! – крикнул Андреев, умело сбрасывая пустой магазин и вставляя на его место новый, под завязку наполненный маслянисто блестящими патронами. – Остальным вперед на четыре метра! Броском, по моей команде… Пошли!

Он и Жернов приблизились к противнику еще на несколько шагов и залегли за заранее выбранными укрытиями. Вражеские пули щелкали по камням, высекая из них искры, пыль и крошево. Боевики вели огонь вслепую, наугад, но чувствовалось, что некоторые выстрелы делаются прицельно, с использованием сверхмощной оптики.

Оглянувшись, майор увидел ползущего к нему Козлова, неловко выбрасывающего вперед руку. Лицо у него было бледным, в красную крапинку от мелких осколков, разлетающихся от камней.

– Нет больше Архипова! – выкрикнул он с отчаянием. – Ему весь живот разворотило.

– В укрытие! – рявкнул Андреев, заметив, что Козлов слишком отклонился влево и находится на простреливаемом участке.

Но было поздно. Сразу две пули, одна за другой, пробили его голову, войдя в лоб и верхнюю челюсть. Не издав ни звука, он упал на землю.

Выругавшись, Андреев отвернулся, чтобы ответить короткими, злыми очередями за смерть своих товарищей. Больше он ничем не мог им помочь. Они остались в прошлом, остались за спиной.

Сержант Белый был отменным снайпером, дело свое знал туго. Дважды он принимал участие в боевых действиях, проводившихся в населенных пунктах, а сколько на открытой местности – уже и со счету сбился. Он любил эту работу и расценивал ее как очень важную. Ведь его пули не только уничтожали живую силу противника, но и деморализовывали его, заставляли прятаться по щелям, как тараканов. Белый был для врага призраком, невидимкой, причем призраком неумолимым и неуловимым. А свои ценили его и берегли как зеницу ока.

Снайперов класса Белого было мало. Он не просто умел обращаться с винтовкой, не просто попадал с четырехсот метров тремя пулями из пяти в солдатскую ложку, воткнутую черенком в землю. У него был творческий подход к своему делу – вот что главное. И он не настолько боялся смерти, чтобы устраивать себе позиции там, откуда неудобно стрелять, зато можно легко уйти. Две трети снайперов предпочтут прятаться, где-нибудь в подвале или под бетонной плитой, вместо того чтобы забираться на верх здания, откуда виден противник. Внизу сектор обстрела никудышный, но наверху запросто сможет достать противник – вот туда мало кто стремится. А сержант Белый принадлежал к числу тех, кто готов был рискнуть жизнью ради общего дела. Это и делало его незаменимым.

Не раз и не два он по ночам пробирался чуть ли не вплотную к вражеским позициям, чтобы навесить там бинты или тряпочки, которые потом служили ему ориентирами, а также указывали направление и скорость ветра. Случалось ему лежать в засаде неподвижно в сорокаградусную жару или на сильном морозе, что помогло развить в себе завидную выдержку. А еще он никогда не испытывал ни охотничьего азарта, ни удовольствия от того, что убивает, и это являлось еще одним важным достоинством снайпера Белого.

Когда товарищи атаковали лагерь террористов с четырех сторон, он уже успел выбрать позицию и смотрел на часовых у пещеры сквозь прицел. Зная, что в ближнем бою его длинноствольное оружие может оказаться слишком неповоротливым, Белый много времени посвящал тренировочной стрельбе из пистолета и теперь держал свой «ПС» под рукой, с патроном в стволе. Рядом лежали две гранаты «Ф-1» на тот случай, если боевики вычислят его и попытаются зажать на выбранном им утесе.

Как только завязался бой, Белый аккуратно продырявил голову одного из охранников. Не успел тот опрокинуться на спину, разливая на себя кипяток из кружки, как пуля поразила вторую цель. Раненный в шею бандит рухнул прямо в костер, но даже не вскрикнул, потому что не успел почувствовать боли. Товарищ убитых схватил автомат и, дико оскалившись, принялся поливать свинцом все, что находилось перед ним. Шум боя помешал ему определить направление, откуда производились выстрелы снайпера.

Затаив дыхание, Белый подождал, пока террорист развернется к нему боком, и влепил ему пулю точно в висок, между ухом и глазом. Затем приподнялся, выискивая новые цели.

Его задачей было не подпускать других боевиков к пещере, в которой содержались пассажиры злополучного «Боинга». Однако ни майор Андреев, ни сержант Белый не могли предвидеть, что пленники, услышав пальбу, сами попытаются выбраться из места своего заточения. Увидев, как они выходят наружу и опасливо озираются, рискуя попасть под пули и осколки, Белый вскочил на ноги и, забыв об опасности, принялся махать руками, крича что было сил:

– Нельзя! Назад! Прячьтесь! – Сообразив, что иностранцы его видят, но не понимают, он перешел на английский язык: – Ноу! Бэк! Гет бэк, вашу мать!

Он успел заметить, как пленники попятились, но в следующее мгновение ударная волна от близкого взрыва гранаты подбросила его вверх. Двигая в полете ногами, как при езде на велосипеде, Белый описал дугу и упал к подножию утеса, безоружный, с иссеченным железом боком и плечом.

«Хана, – подумал он отстраненно, словно речь шла не о нем. – Отвоевался».

Намереваясь продать свою жизнь подороже, сержант сунул руку в кобуру, потом в сумку для гранат и выругался. Все оружие осталось наверху, куда он не имел возможности вернуться с многочисленными ранениями. Кровь шла из нескольких ран, вызывая чувство слабости и обреченности. С трудом приподнявшись, Белый увидел двух боевиков, спешащих к нему с автоматами наперевес. До них было не более пятидесяти метров.

«В плен нельзя», – пронеслось в мозгу.

Слабеющей рукой он извлек из ножен острый нож, которым порой брился для форсу.

– Оставь это, – пропыхтел неизвестно откуда взявшийся Жернов, упавший рядом, словно с неба.

На Белого он не смотрел, потому что наводил гранатомет на приближающихся террористов. Граната угодила точнехонько между ними, взрыв разметал их в разные стороны как тряпичных кукол.

– Рановато умирать собрался, – сказал Белому Жернов, перезарядив гранатомет «РПГ-7» и целясь в кучку боевиков, подбиравшихся к пещере.

Среди них, к его изумлению, была красивая молодая женщина, державшаяся рядом с черноволосым мужчиной, старавшимся прикрывать ее грудью. В этом было что-то трогательное, но не настолько, чтобы Жернов забыл, что видит перед собой свору беспощадных убийц, собирающихся ворваться в пещеру, чтобы укрыться там за спинами безоружных пассажиров.

Попасть туда им было не суждено. Новый взрыв заставил боевиков залечь на площадке. Ветер трепал серое облако дыма и пыли, повсюду стучали автоматы, трещали одиночные выстрелы, гремели огненные разрывы. Бой был в самом разгаре. Наслаждаясь ощущением опасности и собственного всемогущества, Жернов сорвал с плеча «калаш» и принялся выбивать боевиков с площадки. Он был в своей стихии и даже не замечал, что камуфляжная куртка тлеет на его спине.

К этому времени было покончено с боевиками, оставленными охранять «Боинг» на единственной взлетно-посадочной полосе военного аэродрома. Работая слаженно и деловито, Прохоров, Орлов и Фомин били их с трех сторон, как уток. Двоих, обратившихся в бегство, уложили метрах в ста от самолета, но это не имело значения.

Выполнив задание, бойцы повернули головы в том направлении, откуда доносились звуки боя.

– Кажись, затихает! – крикнул Прохоров напарникам.

– А по-моему, нет, – возразил Фомин.

– Прохор прав! – крикнул ему Орлов, поднимаясь из своего укрытия. – Раньше пять десятков автоматов работало, а теперь не больше двадцати.

– Значит, раздолбали гадов? – обрадовался Прохоров.

«Это еще вопрос, кто кого раздолбал», – подумал рассудительный Фомин, но делиться своими соображениями не стал, чтобы не портить товарищам настроение.

– Что, перекурим это дело? – громко спросил он.

– Ты взял с собой сигареты? – удивленно взглянул на него Прохоров.

– Взял! – поморщился Фомин. – Знаю, что нельзя, но взял, чтобы перекурить где-нибудь за пределами района применения, а сейчас и здесь можно, «духов» же на аэродроме больше нет? И командования тоже. Перекурим или я один?

Оставаясь на своих позициях, снайперы взяли по сигарете, чиркнули зажигалками. Вскоре к небу потянулся горьковатый голубой дымок, совершенно не похожий на тот, который стелился в ущелье Викар.

К тому моменту, когда снайперы отработали аэродром, в лагере из сорока с лишним боевиков оставалось лишь полтора десятка. Остальные валялись мертвыми или тяжело раненными.

«Набатовцы», пригнувшись, прикрываясь валунами, кустами и редкими деревцами, теснили противника. С другой стороны наседал майор Андреев со своими уцелевшими бойцами. Те, которые в начале боя крошили врага из пулеметов и гранатометов, теперь взялись за автоматы, потому что боеприпасы у них закончились. Их короткие очереди производили скорее психологическое воздействие. Расстояние было слишком велико, чтобы вести прицельный огонь.

Террористы огрызались вяло, экономя патроны. Их поведение наводило на мысль, что они вот-вот пойдут на прорыв, выбрав самое слабое место в окружении. «Наверх не полезут, не дураки, – размышлял Андреев, не отрывая глаза от прицела. – На голом склоне мы их вмиг перестреляем. Значит, побегут либо на меня, либо в сторону «набатовцев». Нет, туда не сунутся, там слишком много стволов по ним работает. Значит, атаковать станут нас». Он приказал бойцам подготовиться к отражению атаки, о захвате главарей банды сейчас речи не было. Группы действовали по обстановке.

Майор посмотрел на подошедших Мухина и Дроздова, взглянул в сторону пещеры, где вели бой Жернов и раненый Белый, и понял, что долго троим в ущелье не продержаться. Через какую-нибудь минуту их сметут и побегут дальше, переступая через изрешеченные трупы. Взгляд в сторону противника показал, что «духи» готовятся к прорыву.

И боевики двинулись бы на позиции майора Андреева, если бы не неожиданный маневр отряда «Набат». Майор Никитин тоже видел, что террористы собираются идти на прорыв, и тоже понимал, в какую сторону они двинутся. Поредевшая группа «Осы» не сможет их остановить. Сам Никитин потерял двоих: Селезневу пуля разорвала аорту, а над тяжело раненным сапером Чебаком трудился военврач Матросов. Таким образом, в его распоряжении оставались Волков, Будин, Антонов и Васильев.

Взяв с собой Будина, Никитин приказал Волкову, Антонову и Васильеву уходить в противоположном направлении, к северному склону. Замысел состоял в том, чтобы имитировать «случайное» оставление коридора для отхода террористов. Желая заманить их, Никитин запретил своим бойцам открывать огонь до тех пор, пока враг не окажется в ловушке.

– А потом, – сказал он перед маневром, – ударить нужно будет так, чтобы никто не уцелел, кроме двух главарей.

Сказано – сделано. Отодвинувшись к склонам, «набатовцы» оповестили об этом боевиков редкими выстрелами, давая понять, что выдохлись и не намерены вести кровопролитный бой на взаимоуничтожение. Это сработало. Забыв о заложниках и пожитках, террористы устремились в предоставленный им проход.

В ту же минуту фланги взорвались автоматно-пулеметными очередями. Бойцы Никитина вместе со стрелками, засевшими на хребтах, устроили врагу настоящую кровавую баню. Уцелевшие боевики совершили отчаянный бросок, торопясь уйти в мертвую для обстрела зону, но это не удалось никому. Спецназовцы били прицельно, кладя гранаты по дну ущелья. Основной отряд был уничтожен, лишь двое или трое метнулись обратно, чтобы упасть среди раненых и убитых.

– Знают, твари, что мы раненых не добиваем, – процедил Будин, кивнув на хитрецов.

– Ладно, разберемся, – сказал Никитин, поднимаясь из укрытия. – Афганский язык помнишь? Крикни им, чтобы отбросили оружие подальше, не то забросаем гранатами.

С этими словами он перезарядил разогревшийся автомат и направился к лежащим террористам. У него была походка усталого, но довольного проделанной работой человека.

Растеряв всю свою солидность и достоинство, Джамхад бросился чуть ли не на колени, преграждая путь «Хаммеру», в котором отъезжал Карл Лонгман.

– Возьми меня! – кричал он по-английски. – Возьми меня!

Вокруг творился ад кромешный. Повсюду валялись трупы, стонали раненые, гремели выстрелы и свистели пули. Джамхад совсем потерял голову. Он сохранял некое подобие самообладания лишь до тех пор, пока его не обдало кровавой слизью, выплеснувшейся из расколовшегося черепа Ардана. Полевой командир как раз собирался отдать какой-то приказ, когда в него попали из пулемета. Что именно он намеревался предпринять в такой катастрофической ситуации, мулла Джамхад так и не узнал, да и не хотел знать. Все, чего он хотел, так это попасть внутрь американского джипа, потому что видел в нем единственную возможность спасти свою шкуру.

Пытаясь объехать муллу, водитель сдал немного назад, не обращая внимания на то, что проехал колесом по телу раненного в ногу Алима, проломив тому грудную клетку. Вопль, вырвавшийся из глотки боевика, был страшен, но не страшнее всех прочих предсмертных воплей и проклятий, звучащих на поле боя. В сущности, Джамхад его даже не услышал. В голове его надрывался один-единственный голос, принадлежащий ему самому.

Жить! Жить! Жить! Любой ценой! На любых условиях!

– Возьмите меня! – умолял Джамхад, цепляясь за решетку радиатора, дышащего жаром в его лицо. – Вы не имеете права бросать меня здесь!

– Остановить? – спросил водитель, снова давая задний ход.

Капот заслонял собой фигуру афганца, но на виду оставались его ноги, волочащиеся по пыли за автомобилем.

– Вперед! – рявкнул Лонгман, настолько бледный, словно потерял в этом бою всю кровь, хотя до сих пор удача хранила его и он не получил ни царапины.

Водитель переключил сцепление. Взревев, мощный вездеход рванулся вперед. Джамхада, цеплявшегося за радиатор, приподняло над землей. Верхняя часть туловища отклонилась назад, тогда как колени упирались в землю. Его выгнуло назад, он взвизгнул от боли и опрокинулся лицом вверх, разжав пальцы. Позвонки в области поясницы хрустнули почти так же громко, как хрустели камешки, попадающие под туго накачанные скаты «Хаммера».

Потом Джамхад увидел над собой темную массу надвигающегося на него автомобиля и зажмурился. Его обдало едким запахом бензина, какая-то выступающая деталь ободрала кожу на лбу, она же зацепилась за его одежду и потащила за «Хаммером». Стараясь удержаться, Джамхад уперся руками в землю, и заднее колесо проехалось по его пятерне, кости которой треснули сразу в нескольких местах.

Он взвыл, открыл глаза и увидел над собой небо. Аллах оттуда не смотрел на него, так что нужно было спасаться самостоятельно. Опершись на неповрежденную руку, Джамхад сделал попытку встать и чуть не потерял сознание. В глазах потемнело от боли в позвоночнике. А когда Джамхад перевернулся на живот, решив, что сумеет подняться на четвереньки, он обнаружил, что ноги ему не повинуются.

Лежа на земле, он смотрел то вслед двум удаляющимся «Хаммерам», то в сторону бегущих к нему русских и плакал от злости и отчаяния. Когда истребители его отряда находились всего в двадцати или тридцати шагах, он впился зубами в кисть непокалеченной руки, словно лиса, попавшая в капкан и решившая отгрызть себе лапу. На самом деле Джамхад просто глушил рыдания, рвущиеся из его груди. Он проиграл, проиграл все вчистую, включая жизнь.

Карл Лонгман даже не оглянулся на своего ближайшего соратника. Мулла Джамхад и его дальнейшая судьба абсолютно не волновали американца. Плевать ему было и на перебитых талибов, и на освобожденных заложников, и даже на свою карьеру в Центральном разведывательном управлении США. Вопрос жизни и смерти – вот что занимало все его мысли без остатка.

Когда начался обстрел, он приказал четверым охранникам не ввязываться в бой, а залечь под «Хаммерами» и применять оружие лишь в случае непосредственной опасности. Свой маленький отряд необходимо было сберечь, потому что в одиночку вырваться из окружения Лонгман не надеялся.

Забравшись вместе с остальными в укрытие, он внимательно следил за сражением, дивясь тому, что ни одна граната, ни одна пулеметная очередь ни разу не ударили по столь заметной цели, которую представляли собой стоящие бок о бок автомобили. Но вскоре стало ясно, что причиной тому вовсе не длань Господня, распростертая над ним. Просто его решили взять в плен. Именно его, а не исполнительных, но туповатых охранников, которые мало что знали о готовящейся операции. Русским нужен был сам Карл Лонгман, обладающий массой важнейшей информации.

В том, что лагерь атакуют именно русские, сомнений не было. Во-первых, теракт был направлен против них и переговоры велись с заместителем главы Администрации президента РФ. Во-вторых, никто, кроме россиян, не отважился бы на столь рискованный штурм превосходящих сил противника. Ну, и в-третьих, несколько раз до ушей Лонгмана донеслись обрывки фраз, выкрикиваемых нападающими. Среди них преобладали непечатные, что окончательно проясняло ситуацию. Это была не имитация. Бойню в ущелье устроили действительно русские.

От мысли, что он попадет к ним в руки, американцу захотелось выть волком. Он знал, как работают с захваченными агентами спецслужбы, и не строил иллюзий насчет того, что допросы будут проходить чинно-мирно, с соблюдением всех необходимых процедур и формальностей. Нет, все будет иначе. Карла Лонгмана поместят в одиночную камеру, где на него начнут помаленьку воздействовать ультразвуковыми волнами и распыляемыми газами. К тому же в пищу и питье ему станут подмешивать какие-нибудь психотропные вещества, лишающие человека воли. Когда его приведут наконец на допрос, он будет пускать слюни изо рта, заискивающе заглядывать следователю в глаза и выкладывать все известные ему секреты. Но в покое его не оставят. Будут и побои, освежающие память, и изощренные пытки, и не менее изощренные унижения. Через пару месяцев от Лонгмана останется лишь его тень, трясущаяся, запуганная, забитая. Он уже никогда не будет прежним, да его и не выпустят из фээсбэшных застенков. Когда он станет бесполезен, ему организуют сердечный приступ, или он сам не придумает ничего лучшего, чем сплести из обрывков простыни веревку и удавиться.

Уж лучше сразу пуля в лоб! Хотя и погибать на месте Карлу Лонгману тоже не хотелось.

Со всех сторон падали или уже лежали боевики, очереди секли землю и дробили камни, выстрелы обороняющихся становились все реже, а голоса атакующих – все громче. Кольцо сужалось. Но оно было не такое уж плотное, это кольцо. Оценив обстановку, американец решил, что прорываться следует на восток.

Пути на север и юг были отрезаны, так как там высились стены ущелья, а вскарабкаться наверх под прицелом вражеских стволов нечего было и мечтать. Прострелят ноги и подождут, пока добыча сама сползет вниз. Но и западное направление было бесперспективным, поскольку в том месте ущелье постепенно сужалось и завершалось нагромождением камней, которое был не способен преодолеть ни один автомобиль в мире. Правда, атакующих там было раза в два меньше, чем с противоположной стороны, но проскочить мимо них шагом, бегом или ползком у Лонгмана шансов не было. Все эти соображения и побудили его приказать водителю ехать на восток.

Он видел, как русские зажали в клещи последний отряд талибов и уничтожили его, но у него имелся козырь. В его автомобиль не станут палить из пулемета или гранатомета, как не делали этого до сих пор. Ну, а предупредительных выстрелов Лонгман не опасался. Как только «Хаммер» проскочит заслон, русские его уже не догонят. Даже если им поступит команда открыть огонь на поражение, будет поздно. Ведь автомобиль Лонгмана успеет не только удалиться на относительно безопасное расстояние, но и окажется прикрытым сзади вторым «Хаммером». А его пусть решетят сколько душе угодно.

Несколько томительных минут пара американских автомобилей сближалась с той точкой, где их могли подбить или расстрелять из автоматов. Дорога впереди была завалена трупами боевиков. С обеих сторон к ней спешили русские – двое слева, двое справа. Один нес на плече зеленую трубу гранатомета.

– А теперь гони! – скомандовал Лонгман, когда до них осталось метров пятьдесят, а сам распахнул дверцу со своей стороны и высунулся наружу. Пусть видят, с кем имеют дело. Он – тот самый американец, в которого приказано не стрелять. Не станут же русские нарушать инструкцию? Нет? Тогда гуд-бай!

Никитин помнил, что майор Андреев имел задачу непременно захватить американца в плен. С другой стороны, Никитин не был обязан выполнять его приказы.

Указательный палец командира группы «Набат» согнулся, обхватывая спусковой крючок «калашникова». Ствол поднялся выше, таким образом, чтобы выпущенные из него пули не разминулись с человеком, высунувшимся из «Хаммера». Осталось только послать импульс пальцу.

Однако мозг Никитина команду дальше не передал. Он отказался подчиняться хозяину. Ему не понравилась мысль о том, чтобы подвести командира подразделения «Оса».

– Первую тачку пропускаем, – крикнул Никитин, – вторую берем! По колесам не стрелять, в бензобак не целиться. Бьем по окнам. Огонь!

Карл Лонгман, естественно, не слышал этой команды. Он отчетливо видел русского, целящегося в него из автомата, и успел мысленно попрощаться с жизнью. Сил, чтобы нырнуть внутрь автомобильного салона и попытаться прикрыться водителем, не было. Американец чувствовал себя кроликом, которого гипнотизирует удав. Если бы раздалась автоматная очередь, он бы покорно принял все предназначавшиеся ему пули и рухнул наземь. Но его предположение оказалось верным. По нему не стреляли. Эти русские получили однозначный приказ и нарушать его не имели права.

Плюхнувшись на сиденье, Лонгман захлопнул дверцу и зашелся нервным смехом, похожим на мелкий кашель. Водитель покосился на него и поспешил перевести взгляд на дорогу, чтобы не налететь на камень, которых здесь валялось в изобилии. Пот стекал по его вискам, раздражая обгоревшую на солнце кожу. Натертая шея горела, как ошпаренная. И все же он тоже не удержался от улыбки. Пожалуй, еще никогда в жизни он не испытывал такого облегчения и счастья. Он был как птица, вырвавшаяся из тесной клетки… из клетки, к которой подбирался кот.

– Ушли, – сказал боевик, качая головой. – Надо же, ушли.

– Еще нет, – произнес Лонгман, оглянувшись. Голос его был замогильным.

Похолодев и внутренне сжавшись, как при спуске с американской горки, боевик посмотрел в зеркало заднего обзора. Сначала он не понял, что так обеспокоило мистера Лонгмана. Второй «Хаммер», полускрытый пыльной пеленой, катил за ними, как и прежде, только отстав почти на полмили. Потом в глаза сержанту бросилось, что лобовое стекло у джипа отсутствует, а только тогда он сообразил, что за рулем сидит вовсе не Халик, как прежде, а совершенно незнакомый человек.

Пущенная им пуля надколола пластиковую выпуклость приборной доски, как будто кто-то молотком по ней ударил.

– Прибавь ходу! – крикнул Лонгман. Он достал пистолет, сдвинул пальцем предохранитель и высунулся в окно.

Водитель втянул голову в плечи, мечтая сделаться маленьким и незаметным. За свою короткую жизнь он пересмотрел немало кинобоевиков и всегда мечтал походить на их героев, мужественных, отважных, циничных, презирающих смерть. Но сегодня желания подражать им не возникало.

Оскалившись, Лонгман несколько раз выстрелил в настигающий их «Хаммер». Мужчина, сидящий за рулем, произвел ответный выстрел из пистолета, но тоже не попал. Лонгман подумал, что противник специально стреляет мимо, чтобы действовать водителю на нервы. Неужели догонит? Из легких Лонгмана словно выкачали весь воздух, в груди стало пусто и холодно. Испытывая необычайную ясность мыслей, он подумал, что разумнее всего было бы застрелиться, хотя понимал, что для этого у него не хватит духу. Наведя ствол на переднее колесо преследователя, он выстрелил несколько раз подряд. Разумеется, промазал. Мешала не только тряска, рука дрожала сама по себе, без всяких кочек и колдобин.

– Влево или вправо? – звонко спросил водитель, глаза которого вытаращились от напряжения.

Повернувшись вперед, Лонгман увидел развилку, одно ответвление которой круто уходило в гору, а другое спускалось к военному аэродрому, заслоненному скалами, и крикнул:

– Вправо!

Накренившись и скрипя, «Хаммер» повернул и некоторое время ехал на двух колесах, прежде чем снова встал на все четыре. Водителя подбросило так, что он едва не выпустил из рук руль. Зубы Лонгмана клацнули, после чего на одном из них образовалась раздражающая зазубрина.

«Как только вернусь домой, – машинально подумал он, – немедленно отправлюсь к дантисту».

Но мысль не оставила заметного следа в мозгу американца. Он не верил, что когда-либо вернется, потому что второй «Хаммер» неумолимо приближался.

Карла Лонгмана преследовал майор Никитин, отстраненно прикидывая, сколько пузырей водки следует содрать с Андреева за свои старания. «Слабовольный я человек, – думал он, слегка бросая машину из стороны в сторону, когда видел, что американец собирается стрелять. – Хотел поступить по-своему, так нет же, поддался. И так всегда. Вечно я делаю то, чего ждут от меня другие».

Коря себя, Никитин не осознавал, что отнюдь не слабоволие, а как раз исключительная решимость погнала его в погоню за американцем. Он не мог поступить иначе. Подвести майора Андреева не позволяла совесть, а ее голос был куда громче, чем голос благоразумия. Во всяком случае, что касается Никитина.

Боевиков во втором «Хаммере» перебили в два счета, хотя один из них то ли сдуру, то ли со страху все же выстрелил в ответ, ранив Никитина в руку, но майор не признался в этом своим бойцам. Командир «Набата» одной рукой выволок труп с водительского сиденья, запрыгнул на него сам и, подняв две сведенные вместе ноги, несколько раз ударил подошвами в лобовое окно, которое после обстрела покрылось трещинами и разломами, мешающими обзору. Избавившись от стекла, он включил заглохшее зажигание и нажал на газ. Внедорожник сорвался с места и, обходя колдобины, пошел по извилистой, изобилующей, кроме ям, еще и множеством валунов и камней грунтовке. Пыль, поднятая передним «Хаммером», заставила Никитина морщиться и плеваться.

– Ничего, все равно не уйдешь, – зло процедил он.

Пуля прошла навылет или засела в мышце, оттого левая рука слушалась плохо. Никитин вел машину одной рукой. Гонку осложняла косая ссадина на лбу, полученная во время выбивания стекла. Он стирал кровь, но чтобы ее остановить, требовалось прекратить преследование, чего майор не мог допустить.

– Не уйдешь, – повторял он как заклинание.

За все время Никитин выстрелил из своего пистолета всего четырежды, опасаясь случайно убить жертву и не желая тратить патроны. Пару раз американский вездеход уходил с дороги и снова возвращался на нее. Время от времени преследуемый отстреливался. Никитин не возражал, это придавало ему злости и азарта. Расстояние заметно сокращалось. Второй «Хаммер» медленно, но верно нагонял первый.

Когда расстояние достигло нескольких метров, американец снова открыл огонь. Одна из пуль сорвала зеркало, висящее в салоне. Здоровой рукой Никитин вцепился в руль мертвой хваткой, а сам отклонился вправо, под приборную панель. Машины разделяли каких-то два-три метра.

Стрельба прекратилась. Пользуясь тем, что американец принялся перезаряжать магазин, Никитин, прижав подошвой педаль акселератора, обошел соперника. Оскалившийся американец что-то прокричал, вытягивая из окна руку с пистолетом.

Майор Никитин отпустил педаль и прокричал:

– Привет от Гастелло!

Машина рванулась вперед, как пришпоренный жеребец. Он слегка повернул руль, и его внедорожник ударил в бок «Хаммеру» Лонгмана. Оттуда грохнул выстрел, но пуля прошла мимо.

От удара автомобиль Никитина тряхнуло, но он удержался на дороге, тогда как «Хаммер» с американцем, громыхая, словно гигантская жестянка с металлическим хламом, завалился набок.

Майор затормозил. Вышел из машины, взял в правую руку пистолет и глянул вниз. Вплотную к перевернутому автомобилю лежала фигура водителя. Она была видна лишь до пояса, все остальное находилось под тяжелым корпусом. Рядом копошилась фигура того, который стрелял в Никитина из окна. Нос у американца был разбит, вся нижняя часть лица окровавлена, как будто он зачем-то намалевал себе красную бороду.

Не сводя глаз с его рук и держа собственный пистолет наготове, Никитин стал спускаться вниз.

– Не бойся, – сказал американец на чистейшем русском языке. – Патроны рассыпались, а магазин потерялся, пока мы кувыркались. Я без оружия.

– Вставай и иди сюда, – приказал Никитин.

– Лучше ты иди сюда. У меня кое-что для тебя есть.

– Тебя как зовут?

– Карл. Карл Лонгман.

– Так вот, Карл Лонгман, – отчеканил Никитин, – когда тебе приказывает российский офицер, делай что тебе говорят, а не торгуйся. Меня это нервирует.

– Я не торгуюсь, – поспешно проговорил американец. – Точнее, да… торгуюсь. – Он издал нервный смешок. – В машине кейс, набитый упаковками долларов. Бери его, а меня отпусти.

– Заткнулся. Встал. Пошел наверх. Точка.

Услышав тон, которым это было произнесено, Лонгман подчинился и, прихрамывая, стал карабкаться по склону. В голове у него было пусто, как будто все мозги вылетели оттуда, когда он катился с холма.

Заложники, выведенные из тесной затхлой пещеры, вели себя так, словно вдыхали не чистый горный воздух, а некий опьяняющий газ, от которого одни рыдали, другие смеялись, третьи погружались в подобие транса, никак не реагируя на происходящее.

Тем, кто нуждался в медицинской помощи, оказывали ее бойцы «Осы» и «Набата», поскольку военврач Матросов был занят ранеными. Для них соорудили носилки, в которые просунули жерди.

– Моих заберешь? – спросил Никитин у Андреева, кивая на раненого Чебака и убитого Селезнева, заботливо уложенных в тени. – Я дам тебе пару человек, которые проводят вас до аэродрома.

Они сидели на корточках на самом солнцепеке, совершенно не замечая жары. Андреев курил мятую сигарету, делая короткие быстрые затяжки. Никитин меланхолично грыз сухой стебелек. Друг на друга почему-то старались не смотреть. Так случается между людьми, проникшимися внезапной взаимной симпатией, но не желающими проявлять свои чувства. Никитин все больше поглядывал на высокое голубое небо. Андреев предпочитал смотреть на каменистую почву, хотя ничего интересного там не наблюдалось.

– Раненых на джипе отвезем, – сказал он. – На том, в котором ты мистера Лонгмана привез. Спасибо тебе.

– Ты меня уже в шестой раз благодаришь. Не надоело?

– Нет, майор. Ты очень важное дело сделал.

– Ну, сделал так сделал, – поморщился Никитин. – Памятник мне теперь поставить, что ли?

Андреев перевел взгляд на перевязанную руку командира «Набата» и проговорил:

– Тебе не на постамент, тебе в госпиталь надо.

– Пустяки. Царапина. Заживет как на собаке. – Желая поскорее сменить тему, Никитин напомнил: – По пути на летное поле не забудь перевернутый «Хаммер» обыскать. Твой американец божился, что там чемодан с долларами лежит.

– Что ты сказал? – уставился на него Андреев.

– Что слышал.

– И ты его не взял?

– Мне пленника охранять надо было, – пояснил Никитин. – Может, он специально баксы выдумал, чтобы меня подловить, когда я в ловушку сунусь. Хотя… похоже на правду. Ведь со всей этой ордой наличными расплачиваться нужно было.

Он посмотрел в сторону убитых талибов, которых стащили в ложбину и там свалили кучей, чтобы наспех забросать камнями. Прятать их не имело смысла. Жители кишлака наверняка украдкой следили за боем и должны были явиться сюда, чтобы обыскать трупы. Жизнь в горах трудна и сурова. Тут и пластмассовая зажигалка – настоящее богатство, не говоря уже об оружии и гранатах.

– Трофейные автоматы не заберешь? – спросил Никитин.

– А ты как думаешь? – усмехнулся Андреев.

– Думаю, у тебя инструкция оставлять чужое оружие на месте.

– Правильно думаешь. В этой стране сейчас заправляют земляки мистера Лонгмана. Зачем облегчать им жизнь? Когда мы в Афганистан пришли, они всех вооружали до зубов. Пусть теперь пожинают.

– Думаешь, я против?

Андреев заглянул в глаза Никитину и улыбнулся:

– Думаю, нет.

Они немного помолчали, не зная, что еще сказать друг другу. В принципе, говорить было нечего. Оба сделали все, что могли, а красноречием они не отличались.

– Пойдем, – сказал Никитин, поднимаясь с корточек. – Нам еще место подходящее искать, чтобы затаиться до темноты.

– Удачи. – Андреев крепко пожал его пятерню. – И еще раз спасибо.

– В седьмой раз, – заметил Никитин.

– А это от имени всей боевой группы, – усмехнулся Андреев и неожиданно тут же помрачнел.

– У меня тоже теперь состав неполный, – поняв, вздохнул Никитин. – Такие ребята…

– Лучшие всегда первыми гибнут.

Это была неправда, но почему-то принято говорить так, вот Андреев и сказал. Ничего не ответив на это, Никитин сделал несколько шагов в сторону своих бойцов и только потом обернулся:

– Совсем забыл, за тобой должок. С тебя поляна.

– Без вопросов, – откликнулся Андреев, и улыбка вернулась на его лицо. – Когда и где?

– А вот этого никто не знает, – махнул рукой Никитин. – Если свидимся. – С этими словами он снова отвернулся и зашагал прочь.

– А если нет?

Окрик Андреева не заставил его остановиться. Не оборачиваясь, он бросил через плечо:

– Тогда сам за наше здоровье выпей. И за упокой души тех, кому больше не пить.

Вот и все прощание. Не обещавшее встречу впереди.

Связавшись по рации с Комаровским, Андреев бегло доложил о результатах штурма. Пассажиры «Боинга», среди которых не было ни одного русского, не понимали ни единого слова из их разговора, однако зачем-то прислушивались и смотрели на майора с тем почтительным уважением, которое всегда испытывают к своему спасителю спасенные.

Слушали доклад также мулла Джамхад и Карл Лонгман. С руками, стянутыми за спиной специальными пластиковыми ремешками, они лежали на боку, лишенные возможности видеть друг друга. Их охранял Соболев. Ему страстно хотелось попинать в зад одного и второго, поэтому всякий раз, когда желание становилось непреодолимым, он начинал прохаживаться, что-то бормоча себе под нос и часто сплевывая.

Сообщив о потерях, Андреев умолк, ожидая реакции генерала. Тот тяжело вздохнул:

– Да, майор. Не знаю, что и сказать. Невосполнимая потеря.

– В том-то и дело… – Горло у Андреева перехватило, поэтому прошла пара секунд, прежде чем он закончил оборвавшуюся фразу: – В том-то и дело, что восполнимая. На том Русь и стоит. Как в той песне, помните? «Наши мертвые нас не оставят в беде, наши павшие как часовые».

– Так и есть, – произнес Комаровский. – Что ж, на Родине мы погибшим воинские почести воздадим, а живых наградим по заслугам. Выступайте на аэродром. За вами выслан «Ми-8». Так как группу «Набат» решено оставить в Афганистане, подойдет один борт, за-берете с собой и погибших Никитина, и пленных.

– А заложников куда? – спросил Андреев.

– Сопроводите их наверх ущелья, чтобы пакистанские летчики их увидели и смогли посадить машины.

– Сделаем, товарищ генерал, – ответил Андреев. – А не будет осложнений с пакистанцами?

– С ними все обговорено. На самом высоком уровне.

– Личная просьба, товарищ генерал… Можно?

– Валяй, – буркнул Комаровский, который личные просьбы терпеть не мог.

– Замолвите наверху словечко о майоре Никитине, он нас здорово выручил.

– Сделаю. А за тебя словечко замолвить?

– Не надо, товарищ генерал. Обойдусь.

– И действительно, обойдешься, – усмехнулся Комаровский, – ты уже отмечен. И наградой, и повышением в звании. Поздравляю… – Запнувшись, он закончил: – Поздравляю, подполковник.

– Служу России, – просто, без пафоса отозвался Андреев.

– Хорошо служишь. Со взятием Лонгмана и Джамхада угроза крупных терактов в стране практически снята. Американец – крупная рыба. Акула, я бы сказал. Помнишь историю с супервзрывчаткой? Лонгман организовал. За ним не менее десятка подобных дел числится, так что отвечать будет по полной программе.

– А Джамхад?

– Этого попробуем перекупить. Послужил американцам, пусть теперь нам послужит. Свой человек в Талибане – это, брат, не фунт изюма.

– Предаст своих, предаст и нас, – предупредил Андреев, – да и парализован он частично, позвоночник поврежден.

– Он и таким будет нужен, майор, – сказал Комаровский и поспешил поправиться: – Подполковник.

– Чуть не забыл…

– Слушаю?

– Майор Никитин утверждает, что американец его подкупить пытался. – Андреев покосился на Лонгмана и понизил голос, прикрывая микрофон рукой. – Якобы в «Хаммере», брошенном на полпути к аэродрому, находится чемодан с долларами.

– Проверишь, – равнодушно произнес Комаровский. – Если это правда, деньги заберешь с собой и сдашь под расписку в финансовый отдел управления.

Подобно всем лучшим российским офицерам, генерал не отличался меркантильностью и относился к деньгам без восторженных эмоций. У него были иные жизненные приоритеты, и мысли его занимали тоже иные.

– Теперь насчет «Боинга», – сказал он. – Повторяю – самолет уничтожить! Такое количество взрывчатки оставлять нельзя. Перед тем как в вертолет погрузитесь, прикажи своему саперу подготовить «Боинг» к ликвидации. Пусть какое-нибудь простенькое взрывное устройство смастерит, чтобы рвануть, когда вы отлетите подальше.

– Рванем, – пообещал Андреев.

– Будь она проклята, эта необъявленная война! – с чувством произнес генерал Комаровский. – Не мы ее начинали, но нам ее заканчивать. И чем быстрее, чем жестче и беспощадней, тем лучше.

– Золотые слова, Валентин Сергеевич, – сказал Андреев, впервые обратившись к начальнику Управления Антитеррористического центра по имени-отчеству. Сегодня он мог себе это позволить.

Они попрощались, тепло, но без всякой сентиментальности. Потом Андреев приказал подчиненным строиться.

– Слушай мою команду… – начал он, помолчал немного, махнул рукой и скупо улыбнулся: – Рвем «Боинг» – и домой.

– На чем? – спросил Мухин.

И тут, словно в ответ, из-за перевала послышался рокот вертолетного двигателя.

Вскоре на более-менее ровной площадке приземлился «Ми-8». На борт загрузили убитых, пленных, места в десантном отсеке заняли бойцы диверсионно-штурмовой группы «Оса», и вертолет взлетел. Через минуту бойцы увидели поднимающийся над бывшим аэродромом огромный огненный шар. Напичканный взрывчаткой «Боинг» был подорван. «Оса» возвращалась домой, в то время как разведывательная группа «Набат» уходила в глубь гор. Ее работа в Афганистане продолжалась.