DOES THE NOISE IN MY HEAD BOTHER YOU?

A Rock ‘n’ Roll Memoir

David Dalton and Steven Tyler

Copyright © 2011 by Walk This Way

Productions, Inc. All rights reserved.

Published by arrangement with Ecco, an imprint of HarperCollins Publishers.

© Ардисламова А., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Жизнь коротка. Нарушай правила, прощай быстро, целуйся медленно, люби по-настоящему, смейся безудержно и никогда не жалей о том, что заставляет тебя улыбаться. Нас нельзя сосчитать; не существует никакой диаграммы желания. Когда ревущее пламя твоего сердца сгорело дотла, надеюсь, ты поймешь, что состоишь в браке со своим лучшим другом. Предчувствия, догадки, инстинкты… слепая преданность чему угодно может убить тебя, и всегда помни… пой так, будто тебя никто не слышит; живи так, будто рай здесь, на земле. А теперь я хочу сказать что-то глубокое и бессмысленное, вроде: «Будь верен самому себе», но, по правде говоря, первое, что мы должны сделать, – это УБИТЬ ВСЕХ ЮРИСТОВ.

Когда я был пацаном и состоял в банде, мой так называемый лучший друг Деннис Данн бил меня по плечу и говорил: «Передай следующему, ублюдок!» И вот я поворачивался к Игнасио, лупил его и говорил: «Передай следующему!» Игнасио поворачивался к Футболисту и бил его по плечу, а Футболист бил Рэймонда, который потом… опять бил меня. Суть в том, что ты должен бороться за свое положение. Чуть позже в своей жизни я понял, что в группе ситуация такая же. Только в моей новой банде Брэд бил Тома, Том бил Джоуи, Джоуи бил Джо, а Джо бил меня (по зубам), и это самое мягкое объяснение того, что происходит в каждой группе, которая хоть когда-то существовала (по крайней мере, в тех, что протянули больше десяти лет и смогли показать себя миру).

Я помню, как мама сказала мне, когда я ей заявил, что хочу быть как Дженис Джоплин: «Если ты покажешь себя миру, то станешь мишенью для всеобщих страхов, сомнений и комплексов. И если ты с этим справишься, Стивен, мой маленький глупыш, то сможешь собрать свою армию». И знаете что? Я получил сполна! А еще я с самого начала хочу заявить во всеуслышанье, дорогие соседи и неудачники, что мой жизненный путь не привел меня в то место, где я хотел бы осквернить, деморализовать или сломать хоть кого-то… Так что все ВЫ, кто лупил и обижал меня за то, что я был любознательным ребенком или сверхчувствительным художником, который вас доставал, – помните, точно так же, как говорят о Монго из фильма «Сверкающие седла», если вы застрелите Стивена, то просто разозлите его.

Когда ты молод, ты испытываешь все в первый раз. Из-за того что это происходит с тобой как бы между прочим, так оно и есть… и ты постоянно это оспариваешь. Когда ты подрастешь, ты начнешь подвергать сомнению всю свою хуеву жизнь, и так много энергии тратится впустую, пока ты гадаешь из-за всех этих почему. Ты хочешь найти этого ангела гроз, который погасит твой внутренний огонь. И ты начинаешь верить, что уже пережил шесть десятилетий, потому что на твоем плече правда сидит ангел.

Поэтому я пишу песни – потому что я прожил все эти перемены от незнания НИЧЕГО… до понимания ВСЕГО… а сейчас, в шестьдесят три года, я вернулся к тому, что опять НЕ ЗНАЮ НИ ЧЕРТА. И когда твое сознание свободно от так называемых знаний, оно может использовать воображение. Как Альберт Эйнштейн однажды сказал: «Воображение важнее знаний».

По радио крутят твою песню; мелодия настолько запоминающаяся, что проникает в головы слушателей и меняет их Всё. Они начинают ее петь! Ты оказываешься внутри этих людей. Ты занимаешься с ними любовью. Ты проникаешь в их душу… и наоборот. Это как Vuja Dé, и тогда происходит чудо… вы меняетесь лицами, местами, пространствами и эмоциями.

Отец четверых детей (любовь всей моей жизни), автор песен, обладатель докторской степени в Беркли и еще одной в Массачусетском университете Бостона, поэт, художник, наркоман и тот, кто узнает что-то новое каждый день, от дома в Малибу до ужина с шейхом в Абу-Даби… а теперь… писатель? Да вы шутите! Романтика. Семантика. Осторожно, я экзотичный и невротичный! Does the noise in my head bother you… пока что? Да, правда? Я бы сказал, начало хорошее.

С. Т.

Я родился в поликлинике Бронкса 26 марта 1948 года. Как только меня можно было перевозить, родители сразу же отправились в Санапи, Нью-Гэмпшир, в маленький коттедж, который сдавался каждое лето, – что-то вроде старомодных гостиниц, только в 1950 году. Меня положили в кроватку и поставили у дома. Мимо пробегала лиса и решила, что я ее лисенок, схватила за край подгузника и утащила в лес. Я рос с лесными животными и детьми. Я так много слышал в тишине соснового леса, что потом точно знал – мне придется заполнить эту пустоту. Родители знали лишь то, что я был где-то там. Однажды ночью они услышали, как я плачу в лесу, но когда они пришли к тому месту, где я раньше лежал, то увидели лишь большую дыру в земле, которую приняли за лисью норку. Они все копали, копали и копали, но нашли только кроличью нору, в которую я свалился, – прямо как Алиса.

И, как Алиса, я вошел в иное измерение: шестое измерение (пятое занял кто-то до меня). С тех пор я могу ходить туда в любое время, потому что я знаю секрет детей леса; в тишине сказано так много, если ты знаешь, что слушать, – то, что танцует между психоакустикой двух нот, и то, что написано между строк, похоже на сопоставление того, что ты видишь в зеркале. Вся моя жизнь проходила между двумя этими мирами: ГОАНЕЦ, не-из-мира-сего, и… ПРИСКОРБНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ. В целом, я называю себя периферийным зрителем. Я слышу то, что люди не говорят, и вижу то, что невидимо. Ночью, потому что наше зрительное восприятие создано из палочек и колбочек, если ты идешь по темной тропе, то сможешь увидеть ее, только если посмотришь вбок, тогда включается периферийное зрение. Но об этом позже, мы все успеем, пока тупеем и трезвеем.

Когда я наконец-то вылез из кроличьей норы, мои родители привели меня обратно в третье измерение. Как и все родители, они переживали, но я боялся сказать им, что спокойнее всего мне было в лесу.

На Манхэттене мы жили на углу 124-й и Бродвея, недалеко от театра Аполло. Народ, это Гарлем. Если в первые три года жизни мы больше всего впитываем информацию, то, разумеется, мне нужно было услышать эту музыку, и я был вдохновлен звуками, которые исходили из этого театра. В ней было больше священного, чем в святом Петре.

Через несколько лет я вернулся в Аполло и увидел парк, где мама толкала мою коляску. Мое первое зрительное воспоминание было из ЭТОГО ПАРКА: деревья и облака, летящие над головой, будто я парил над землей. Вот он я, двухлетнее дитя, проецирующее астрал. Я помню, как в четыре года ходил за галлоном молока с двумя четвертаками, мы шли с мамой рука об руку по пролетам и коридорам подвала нашего дома, по туннелям в соседнее здание, где стояла молочная машина. Я думал, что я… бог знает где. С таким же успехом я мог быть на Марсе. Ах, это был таинственный мир детства, где кто-то всегда ведет тебя за руку через темные коридоры в совершенно новый мир, только и ждущий, пока включится безумное детское воображение.

Моя мама разожгла огонь, который будет греть меня до конца жизни. Она читала мне притчи, басни Эзопа и «Просто сказки» Редьярда Киплинга. Детские сказки и стишки восемнадцатого и девятнадцатого веков: «Хикори Дикори Док», сборник детских стихотворений Эндрю Лэнга, Ганс Христиан Андерсен, «История маленького черного Самбо» Хелен Баннерман. Так круто! Я уж не говорю про «Курицу и золотые яйца»! Мама все это читала мне перед сном каждый вечер. Но однажды, когда мне было около шести, она перестала.

– Тебе надо самому научиться их читать, – сказала она.

До тех пор я читал вместе с ней, пока она вела пальцем по словам. Мы делали так несколько месяцев, но потом она поняла, что я уже научился, и внезапно мама уже не сидела за моей спиной. Она просто оставляла книжку у кровати, а я обезумел от горя.

– Мам, я хочу слушать сказки. Почему ты мне их больше не читаешь?! – спрашивал я.

А потом однажды я подумал: «Ой-ей, теперь мне надо поумнеть». Неее… я просто стану музыкантом и буду сочинять свои сказки и мифы… Аэромифы.

Мама все рассказывала мне про мужчину, которого видела в «Шоу Стива Аллена» в 1956 году, когда мне было восемь. Его звали Джипси Бутс. Он был настоящим хиппи, жил на дереве, отрастил волосы до пояса и пропагандировал здоровую еду и йогу. Джипси был тем самым протохиппи. В начале тридцатых он бросил школу, скитался по Калифорнии с кучкой других так называемых бродяг, питался тем, что давала природа, спал в пещерах и на деревьях, а мылся в водопадах. Меня ужасно соблазнял такой образ жизни. Посыл у Бутса был такой: каким бы примитивным ни казался ему мир, он хотел доказать людям, что будет жить вечно. Кстати, почти так и получилось, он умер всего лишь за одиннадцать дней до своего девяностолетия в 1994 году.

Дальше в моей жизни появился богемный композитор по имени Иден Абез, который написал песню под названием Nature boy (которую моя мама услышала на пластинке Нэта Кинга Коула). Он разбил лагерь под первой буквой «Л» голливудского знака, изучал восточный мистицизм и, как и Джипси Бутс, питался овощами, фруктами и орехами. Мама пела мне эту песню перед сном. Я никогда не забуду, что из-за этого чувствовал себя ее сыном природы.

Песня повествует о том, как однажды зачарованный и странствующий Сын природы – мудрый и скромный, с печальным, сверкающим взглядом – натыкается на певца. Они сидят у костра и беседуют о философах, подлецах, королях и капусте. Когда мальчик уже собирается уходить, он открывает секрет жизни: любить и быть любимым – это все, что нам нужно знать. На этом Сын природы исчезает в ночи так же таинственно, как и появился.

К сожалению, люди, которые владеют правами на эту песню, не разрешили мне опубликовать в этой книги настоящие слова (зато вы все равно можете их загуглить), но я обещаю, что спою ее в моем сольном альбоме, даже если свершится второе пришествие.

А потом был Moondog. Какой у него прекрасный образ – слепой музыкант, который одевается как викинг с рогатым шлемом и копьем в придачу. Он околачивался на углу Пятьдесят шестой и Шестой авеню. Я видел и нюхал его каждое утро по дороге в школу. Как ни странно, он жил в Бронксе, видимо, где-то в лесу за многоквартирными домами, в которых я вырос. Это совпадение или тайное послание божие: «Итак, Стивен, ты будешь Мундогом своего поколения?» Ну, или хотя бы лидером рок-н-ролльной группы.

Я потом услышал, что Мундог сам написал «Сына природы», но откуда мне знать? Может, Иден Абез – какой-то шифр для Мундога…

При рождении мою маму назвали Сьюзан Рэй Бланша. В шестнадцать лет она вступила в ЖКА (Женский корпус армии). Она встретилась с моим папой, когда они оба были в Форт Диксе, Нью-Джерси, во время Второй мировой войны. Однажды у него было свидание с девушкой, которая была соседкой моей мамы. Эта соседка его продинамила, поэтому он познакомился с моей мамой, которая тогда играла на фортепиано. Папа подошел к ней и сказал: «Ты играешь неправильно». Это была любовь с первой ссоры! Они поженились и заделали маленькую Линду, мою сестру, и маленького меня два года спустя. Ха-ха! Вот моя мама, вот мой папа, и поэтому я такой дохуя дотошный – и такой помешанный. Во мне есть черты, которые мне не нравятся, и те, которые нравятся. Потому что ты отпрыск, ты неосознанно выбираешь все эти черты, если ты не заметил. Ты становишься своей мамой!

Так я и случился в 1948 году – редкая смесь парня-классика из Джульярд и деревенской девушки-пинап, которая, кстати, выглядела как помесь Джин Харлоу и Марлен Дитрих с ноткой Элли Мей Клампетт. И если бог в деталях – а мы знаем, что там ее и надо искать, – тогда я идеальное сочетание. Я «Н» в ДНК моих родителей. Так что теперь, когда на меня обижаются и называют мудаком, я знаю, что на самом деле они оскорбляют Форт Дикс. Моя дочь Челси с самого рождения считала, что бог – это женщина. И это так убеждает, когда ты слышишь о гендере бога от ребенка, что я даже никогда в этом не сомневался (неудивительно, что я так часто смотрю Опру).

Мама была свободной душой, она опередила всех хиппи. Она любила народные предания и сказки, но ненавидела «Звездный путь». Она часто говорила: «Зачем ты это смотришь? Все истории из Библии… их тут просто пересказывают. Открой Библию!», а я думал: «Ну да, как раз этим я и хочу заниматься, когда курю в компании Спока». Кстати, именно поэтому подростки сегодня говорят: «Да пофиг». Но знаете – и это я могу признать только в пьяном угаре – ОНА БЫЛА ПРАВА!!!!! «Я, робот» Айзека Азимова, «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли – они оттуда черпали вдохновение. Точно так же, как Элвис вдохновлялся Сестрой Розеттой Тарп (я настаиваю, чтобы вы послушали ее на ютубе сейчас же), Эрнестом Таббом, Бобом Уиллсом и Роем Орбисоном. А они, в свою очередь, породили битлов, те породили стоунов, а те – Элтона Джона, Марвина Гэя, Кэрол Кинг и… Aerosmith. Так что изучай историю рока, сынок. Это Библия блюза.

Мне было три года, когда мы переехали в Бронкс, в многоквартирный дом на Нетерленд-авеню, 5610, прямо за углом от того места, где жили герои комиксов, Арчи и Вероника (видимо, тогда я должен быть Джагхедом). Мы жили там, пока мне не исполнилось девять – на верхнем этаже, и вид оттуда открывался потрясающий. Жаркими летними ночами я вылезал из окна на пожарную лестницу и притворялся Человеком-пауком. Гостиная была волшебным пространством. Она фактически была два с половиной на три и шесть ветров! В углу стоял телевизор, который казался крошечным по сравнению с папиным роялем Steinway. И вот он сидел за роялем, занимаясь по три часа в день, а я под этим роялем строил свой воображаемый мир.

Это был музыкальный лабиринт, где даже трехлетнего ребенка можно было утащить в страну психоакустики, где такие существа, как я, могли заблудиться, танцуя между нотами. Я жил под этим роялем и по сей день люблю теряться под космическим колпаком всего сущего. Залезать в него. Помимо изучения всех наночастиц, я хочу знать о том, что живет внутри триады… а не НАПИВАТЬСЯ до чертиков! Про психо я уже точно все понял… теперь надо разобраться в акустике (хотя я написал небольшую песенку под названием Season of Wither («Сезон увядания»)).

И там я вырос – под роялем, слушая и живя в нотах Шопена, Баха, Бетховена и Дебюсси. Оттуда я и взял мотив песни Dream On. Папа закончил Джульярд и в итоге играл в Карнеги-холл; когда я спросил его: «А как попасть в Карнеги-холл?», он ответил, как итальянский Граучо: «Занимаясь, сын мой, занимаясь». Рояль был его женой. Для него каждая клавиша на этом рояле обладала своим характером и эмоциональными вибрациями. Он играл не механически. Боже, да каждая нота была для него сродни первому поцелую, и он играл музыку так, словно она была написана только для него.

Я помню, как заползал под рояль, водил пальцами по деке и впитывал ощущения. Она была немного пыльной, и, когда я смотрел вверх, пыль осыпалась и попадала мне в глаза – пыль столетней давности… пыль старого рояля. Она падала мне на глаза, а я думал: «Ух ты! Пыль Бетховена… то, чем он дышал».

Это был полноценный рояль Steinway, а не какая-то игрушка в углу, – большой сияющий кит с черно-белыми зубами, плавающий на дне моего сознания и поющий из глубин странные мотивы, которые взялись непонятно откуда. «Двадцать тысяч лье под водой» даже рядом не стояли.

Потом я снова приехал на Нетерленд-авеню, 5610. Я постучал в дверь 6G, моей старой квартиры. Прошло уже много лет, и дверь мне открыл пьяный мужчина в трусах и майке.

– Папа? – спросил я. Он наклонил голову, как собака Ниппер.

– Привет, я… – хотел я поздороваться.

– А, я знаю, кто ты, – сказал он. – Из телека… Что ты тут делаешь?

– Я раньше здесь жил, – ответил я.

– Так поднимите мне арендную плату! – сказал он.

И вот я зашел и огляделся, и разве нам всегда не кажется, что места, в которых мы выросли, такие маленькие по сравнению с тем, какими они казались тридцать лет назад? Боже, кухня была крошечная, полтора на два! Спальня, в которой я рос с моей сестрой Линдой, родительская комната, выходящая во двор, – там даже имидж не сменить, куда уж штаны. Как папа вообще захреначил этот рояль в гостиную? Так странно было видеть ту же самую малюсенькую квартиру с еще более крошечным черно-белым телевизором, на котором я с открытым ртом смотрел передачи типа «Клуб Микки Мауса» и «Великолепный мир цвета», которые вышли 27 октября 1954 года. В три года я рос под роялем, а к шести годам увидел, как мой черно-белый телевизионный мир превращается в цветной – этого было достаточно, чтобы подготовить меня к жизни. И я как можно скорее хотел окунуться в нее с головой.

Мой папа играл те сонаты с таким чувством, что у меня все кости звенели. Когда ты слушаешь такую музыку от начала до конца день за днем, она отпечатывается в подсознании. Эти ноты звенят в твоих ушах и мозге. И поэтому всю оставшуюся жизнь твои эмоции легко могут неосознанно перетекать в музыку.

Большинство людей, мечтающих о золоте – ищущих чувство восторга, – сначала находят его в своей сексуальности; потом наступает оргазм и – вжух, все кончено. А теперь представьте, что кто-то может искать свою судьбу. Он натыкается на пещеру и из чистого любопытства решает в нее залезть – там все сияет и блестит, и первый раз в жизни я оказался в хрустальном дворце Супермена на Северном полюсе, от стен которого отскакивали крики при родах матери-земли.

Я не знал, что слышу, и тогда еще не понимал, откуда идет звук. Но это неважно. Я хотел быть частью этого. Но я понятия не имел, что и так уже был. Это чистая магия. Мой папа воспроизводил эти хрустальные крики, играя ноты сонат. Это было похоже на что-то среднее между Имой Сумак и песнями горбатых китов – и эти божественные звуки омывали меня.

Папа только недавно приходил ко мне – ему сейчас девяносто три! Я сел рядом с ним за рояль, и он сыграл «Лунный свет» Дебюсси. И это было намного сильнее, чем все, что я когда-либо написал или напишу. Это было так глубоко и пробудило во мне столько детских эмоций, на которые наслоились взрослые, что я расплакался, как младенец. Помню, когда я услышал ее в детстве, я практически перестал дышать. Иногда ты не можешь оценить, насколько тебе повезло, пока не оглядываешься назад, видишь свое бытие и понимаешь, как сильно оно повлияло на то, кем ты стал. Я начал оттуда, так что теперь я здесь. Пожалуй, мы все здесь… потому что мы не можем все быть там.

В детстве лето я проводил в Санапи, Нью-Гэмпшир. Пока мы ехали в Санапи, проезжали мимо населенного пункта под названием Большое Кольцо, и мама говорила: «Большое Кольцо? Большое яйцо!» Моя мама была такой умной. Например, она нашла способ, как заставить меня есть горох. «Делай что хочешь, только не ешь это!» И вот у меня уже полный рот гороха.

Спустя несколько лет, где-то в 1961-м, когда я кричал маме с другого конца дома, она говорила: «Йоу! А где ты? Куда ты делся?» А теперь я гадаю, куда делась она. Прекрасная деревенская девушка из Дарби Крик, Филадельфия, которая переехала в город, чтобы нас воспитать, разрешала мне ходить в школе с длинными волосами, спорила с директорами, возила нас на первые свидания в клубы, любила и лелеяла меня – того, кем я был и/или хотел стать.

В пятидесятые дорога от Нью-Йорка до Нью-Гэмпшира занимала семь часов, потому что в те дни все ездили по проселочным дорогам (шоссе еще не построили). Но дорога до Санапи была полна восхитительных придорожных достопримечательностей. Гигантский каменный Тираннозавр Рекс на обочине, деревянные медведи, закусочные и огромный бетонный пончик возле кафе.

Троу-Рико, наш летний курорт в Нью-Гэмпшире, был назван в честь Троу-Хилл, местной достопримечательности, и Талларико, фамилия моего отца, отлично вписывалась. Коттеджи стояли на 360 акрах леса, полей – и больше ничего. Это была мечта моего дедушки, Джованни Талларико, когда он приехал сюда из Италии с четырьмя своими братьями в 1921 году. Паскуале был самым младшим, виртуозным пианистом. Джованни и Франческо играли на мандолине. Микаэль играл на гитаре. Они были гастролирующей группой в 1920-е – отсюда моя ДНК «вечно в дороге». Я видел брошюры выступлений братьев Талларико – они играли в огромных отелях с гигантскими залами в таких городах, как Коннектикут и Детройт. Они ездили в эти отели по всей стране из Нью-Йорка на поездах и играли их музыку их людям. Звучит знакомо?

Отец моей мамы… это уже другая история. Он чудом сбежал из Украины. Его семья владела фермой, где разводили лошадей. Но пришли немцы и расстреляли всех на глазах у моего дедушки. «Все вышли из дома!» Тр-р-р-р-р-р! Они убили его маму, папу и сестру. Он спасся, потому что прыгнул в колодец, а потом уплыл на последнем пароходе в Америку.

В Троу-Рико я проводил каждое лето, пока мне не исполнилось девятнадцать. По воскресеньям моя семья устраивала пикники для гостей. Мой дядя Эрни жарил на гриле стейки и лобстеров, а мы готовили картофельный салат. Мы подавали еду всем гостям – это в итоге сколько? восемь семей, двадцать с чем-то человек? – во время этих пикников. После ужина, пока садилось солнце, мы забивали наш прицеп сеном, пристегивали его к джипу «Виллис» 1949 года и катали гостей по всей территории. Еще у нас была общая столовая, где мы подавали гостям завтраки и ужины, а обеды они готовили сами, и все это стоило где-то тридцать долларов в неделю. Иногда шесть долларов за ночь. А когда гости разъезжались, вся моя семья доставала из кухни кастрюльки и сковородки и стучала ими – узрите происхождение первых тусовок!

Как только я подрос, меня заставили работать. Сначала я подстригал живую изгородь. Когда я огрызнулся в ответ: «Зачем мне это делать?», дядя сказал: «Просто наведи красоту и заткнись». Он называл меня «глупыш». Бо´льшую часть Второй мировой войны он провел на островах Фиджи, поэтому знал, как вести дела и избавляться от неприятностей. Я помогал ему рыть канавы, прокладывать водопровод почти на два километра в гору и голыми руками копал пруд. Я мыл по ночам кастрюли и посуду и косил газоны вместе с папой, когда вырос настолько, чтобы толкать косилку. Я чистил туалеты, заправлял кровати и собирал окурки, которые оставляли гости.

Мы загребали вилами сено и складывали его в самый дальний сарай. На нижнем этаже в сарае было пусто, не считая ведер с кленовым сиропом и деревянных и металлических инструментов для деревьев, оставленных какой-то семьей еще до того, как мы начали там жить. Спускаться туда было настоящим приключением: куча паутины, ведер, стеклянных банок, артефактов двадцатых и тридцатых годов – все эти ржавые и пыльные штучки, в которых любят ковыряться дети, а особенно я.

Наверху в сарае была дверь с отверстием, через которое можно было загружать и доставать сено. Я мог забраться туда и спрыгнуть со стропил потолка. Я сделал свое первое сальто назад в том сарае, потому что сено было таким мягким, что у меня было такое чувство, будто я падаю на… ну, сено. Я всегда следил, где лежат вилы. Потому что если бы я напоролся на одну из этих сволочей, то научился бы кричать так, как кричу сейчас… на двадцать лет раньше.

Чтобы пойти на пляж с остальными гостями, мне нужно было закончить работу по дому. Через некоторое время у меня возник план. Он назывался «Вставай раньше».

Летом каждые вторник, четверг и субботу мой отец играл на пианино в «Су-Нипи-Лодж» вместе с дядей Эрни, который играл на саксофоне. У них был трубач по имени Чарли Гаусс, басист по имени Стаффи Грегори и барабанщик, имя которого я не назову. «Су-Нипи-Лодж» – который сегодня, наверное, назвали бы «Снуп-Дог-Лодж» – был одним из классических старых отелей, вроде того, что был в «Сиянии»: весь деревянный, роскошный и огромный, с обеденными залами и палубами снаружи, креслами-качалками и крытыми верандами. Одно из самых крутых мест того времени. Такие места начали строить в 1870-е годы, когда лошади и коляски доставляли гостей с вокзала в отели. Не хватало только музыкантов, чтобы играть музыку и развлекать гостей, – пожалуй, именно поэтому братья Талларико и купили там землю.

Во время сухого закона люди ездили на поезде из Нью-Йорка в Санапи, а бухло привозили из Канады. Кто-то пил, а кто-то – нет. Может, они приезжали на выходные, чтобы смотреть, как падают листья, но что-то мне подсказывает, что они садились на поезд, чтобы отдохнуть от всего – покататься на лошадиных повозках, остановиться в большом отеле, поплавать на старых пароходах. Те, что сейчас стоят в бухте Санапи, – копии тех, что были сто лет назад. Очень странные. В пятнадцати километрах по главной дороге был Нью-Лондон, тот самый Пэйтон Плейс, где, как ни странно, родился Том Хэмилтон. Но опять же сейчас я не вижу в этом ничего удивительного.

По воскресеньям папа давал концерты в Троу-Рико. Люди со всей округи собирались, чтобы его послушать, а бабушка, мама и сестра иногда играли дуэтом. Во всех семьях, которые к нам приезжали, были дети, и тетя Филлис кричала: «Давай, Стивен, устроим для них шоу!» Внизу, рядом с фортепианной комнатой, была игровая: пинг-понг, музыкальный автомат, бар и, конечно же, дартс. В углу комнаты висел большой занавес, служивший сценой, на которой тетя Филлис учила всех детей песням навроде «Джон Джейкоб Джинглхаймер Шмидт» и «Дыра в ведре». Я показывал пантомиму под песню Animal Crackers, звучавшую со старой граммофонной пластинки. Это были вечера в стиле лагерного водевиля. Под конец мы вешали белую простыню перед столом, сделанным из двух строительных козел и доски. Кого-то из зрителей звали, чтобы он ложился на доску, а сзади гигантская лампа отбрасывала тени на простыню. Мой дядя Эрни делал операцию лежащему человеку, делая вид, что распиливает его пополам, а потом вытаскивал ребенка – все это было для зрителей достаточно жутко и весело. Все, конечно, делалось с насмешкой, но это, безусловно, было началом моей карьеры.

За год мы делали где-то сто пятьдесят таких шоу. Я был тем еще актеришкой. Занимался тем, что было мило только для детей, – особенно для восторженных родственников. Это было похоже на фильм Микки Руни. Я даже выучил слова песни «Кемо-Кимо».

А потом я добавлял что-то типа «Стика стика стамбо, но со рамбо, посмотри сюда, тама рама ра». И что это была за чертовщина? Начало моей любви к настоящей музыке и чокнутым словам.

До того как я занялся домашними делами в Троу-Рико, до того как я открыл для себя девушек, травку и игру в группах, у меня была отличная жизнь в лесу с моей рогаткой и игрушечным пистолетом. Как только мы туда приезжали, я убегал в леса и поля. И не возвращался до самого ужина. Я был парнем гор, босым и диким. Гулял по лесу, смотрел на деревья, на птиц, на белок – это был мой личный рай. Я привязывал палку к веревке и вешал качели на любую ветку дерева. Так меня воспитали – дикое дитя лесов и прудов. Но, конечно, никто мне не верит. Люди не знают, что и думать, когда я говорю: «Знаете, я простой деревенский парнишка».

Ни волн, ни ветра. В звуконепроницаемой студии звукозаписи ушам сразу же становится некомфортно. Особенно с закрытой дверью – звуковое истощение, безэховая комната без какого-либо шума. В лесу совсем не так. В той тишине я тоже что-то слышал.

Вся эта тайна исчезла, когда я подсел на наркоту. Вдали от этого гвалта я снова почувствовал свою духовную связь с лесом. Наркотики украдут тебя, как мошенник – наличку. И всей духовности конец. Я больше не видел то, что раньше было в периферийном зрении. Ни периферии, ни зрения.

Раньше я часто уходил в лес, сидел там один и слушал, как дует ветер. В детстве я набредал на такие места, где обитали лесные звери. Крошечные человеческие существа. Я видел кроватки из мха, подушки из сосновых иголок, укромные уголки под корнями поваленных деревьев, полые бревна. Я повсюду искал эльфов, потому что невозможно, чтобы в такой причудливой красоте никто не жил! И все это доводило мое воображение до такого состояния, что я был уверен: в этом лесу есть кто-то, кроме меня. Спать на таком толстом мху было бы блаженством. Тогда я чувствовал запах зеленой травы. Я видел естественный маленький грот в лесу и говорил себе: «Видимо, там они и живут».

Несколько лет назад я нашел кроватку из мха в маленьком магазинчике в Нью-Лондоне. Там была куча подобных вещей, а еще – большая деревянная арка и гигантские птичьи крылья. Эта кроватка сделана из веток с матрасом из мха, подушка – из перьев куропатки, с деревянным гнездом и треснувшим пополам яйцом страуса с маленькой надписью и отпечатками фей, которые родились на этой кровати. Мы хранили ее дома, чтобы двое моих детей, Челси и Тадж, смотрели на нее и просто знали, что на этой кровати родились феи. Они спрашивали: «Правда?», и я отвечал: «Правда».

Я купил два поля, по которым раньше гулял. В последнее время я не ходил в лес, чтобы проверить, что с ним стало; я боюсь, что он уже не такой, каким я его помню. Но я вырос среди этих существ. Я был один в лесу, но никогда не чувствовал одиночества. Там и произошло мое первое знакомство с инаковостью, с другим миром. Моя духовность пришла не из молитв господних, не из церкви и не из библейских картин, она пришла из тишины. Она так сильно отличалась от всего, что я испытывал раньше. Единственный звук, который можно услышать в сосновом лесу, – это тихий свист ветра между иголками. А кроме этого там просто тишина… как после снегопада… В лесу правда очень тихо… треск веток… ничего. Это похоже на то, что я чувствовал, когда принимал наркотики, – ветер на своем лице, хотя знал, что нахожусь в ванной и дверь закрыта. Так со мной говорила Мать-природа.

Я все ходил и ходил в лесу. Находил каштаны, волшебные кольца грибов, птичьи гнезда, сплетенные из человеческих волос и рыболовной лески. Я представлял, что нахожусь в джунглях Африки, забираюсь на ворота больших поместий и сажусь на каменных львов (пока кто-нибудь не крикнет: «Слезай оттуда, парень!»).

Вот где родилась моя духовность. Разумеется, я познакомился с духовностью и через религию, в пресвитерианской церкви в Бронксе и у моей учительницы по хору мисс Рут Лонши. В шесть лет я выучил все гимны (и несколько ее песен). Я влюбился в двух девочек, сидевших по обе стороны от меня в хоре. Конечно же, они просто должны были быть близняшками. Помню, в пять лет я сидел на скамье в церкви рядом с мамой и смотрел на алтарь с Библией и прекрасной золотой чашей, над которыми возвышался священник. Еще там был золотой гобелен с вышитым на нем распятием, который свисал до самого пола. Я давно уже выучил, что надо вставать, садиться, вставать, петь, садиться, молиться, петь, молиться, вставать, молиться, петь и надеяться, что все это приведет меня в рай. Я был уверен, что Бог должна быть ПРЯМО ТАМ, под ЭТИМ алтарем. Точно так же, как я накрывал одеялом стулья в столовой, чтобы построить крепость – безопасное, сильное место, вроде церкви, только с воображением в виде дополнительного бонуса. УХ ТЫ, и все это соединялось воедино в один прекрасный момент, когда Я чувствовал БОГА. Но потом я снова встретил Ее в лесу.

Я гулял по Санапи с рогаткой в заднем кармане через луг и лес, пока не заблужусь… и тогда начинались мои приключения. Я натыкался на гигантские деревья, так густо заросшие каштанами, что ветви склонялись к земле; на кусты, полные дикой ежевики, малины и рябины; на акры открытых полей, полных дикой земляники в траве – настолько, что когда я косил газон, он пах домашним маминым вареньем. Я находил следы животных, ястребиные перья, светлячков и грибы в форме домиков хоббитов – мне сказали, что из них ушли Фродо и Арвен из «Властелина колец». Между прочим, это те же самые грибы, которые я потом буду есть, и они волшебным образом заставят мое перо писать тексты песен типа Sweet Emotion. В хоре я пел Богу, а под грибами Бог пела мне.

Я притворялся индейцем лакота с луком и стрелами – «Один выстрел, одно попадание», вот только у меня был игрушечный пистолет – «Одна пулька, одна птица». Мы тихо передвигались по лесу с моим воображаемым другом Чингачгуком. Я был метким стрелком; после целого дня охоты с рогаткой и пистолетом я возвращался с веревкой голубых соек, привязанной к моему поясу. Эта часть не была воображаемой. Каждую весну я наблюдал, как голубые сойки совершают набеги на гнезда других птиц и забирают их птенцов. Мой дядя сказал мне, что голубые сойки плотоядны, прямо как соколы и юристы.

Я ездил с отцом на рыбалку на озеро Санапи в четырехметровой, сделанной в сороковые годы, очень древней, гигантской деревянной 120-килограммовой весельной лодке, которую мог поднять только викинг. Даже ручки весел были толще, чем любимая фермерская свинка. Ты стоишь посреди озера, и солнце палит, как в Сахаре. Ты горишь, ты не можешь плыть дальше. К тому времени как мы доплывали до середины, где клевали БОЛЬШИЕ, мы все понимали, что надо грести обратно. Мы – это Я. А-ха-ха-ха! Я стал Папаем Талларико. После того как я начал косить по сорок акров раз в неделю, я спокойно мог грести обратно к берегу (и нести на себе всю тяжесть мира).

В лесу у озера были большие гранитные валуны, которые оказались там из-за ледников во время ледникового периода. Над дорогой в Санапи, рядом с которой я жил, были пещеры с рисунками индейцев на стенах – пиктограммами и знаками. Они были обнаружены, когда город построили еще в 1850-е годы. В этих самых пещерах жили индейцы пеннакук. Убив всех индейцев, белые построили и назвали в их честь гранд-отель на семьдесят пять номеров, «Пещера индейцев», первый из трех гранд-отелей в районе Санапи и первое место, где я играл на барабанах с папиной группой в 1964 году, а еще в километре от этого места я впервые услышал, как играет Брэд Уитфорд.

В городке Санапи раньше было место для катания на роликах. Это был старый сарай; с обеих сторон были открыты двери, а снаружи все залили цементом, чтобы люди катались вокруг сарая и могли проехать через середину и выехать с другой стороны. В детстве это казалось шикарным местом. В те времена можно было взять ролики напрокат в самом сарае у задней стены и купить газировку в стаканчиках, которые все забирали, проезжая мимо. Потом там поставили небольшую сцену, где иногда выступали группы. К следующему лету там можно было не просто кататься на роликах, а еще и танцевать на них под музыку своей любимой группы. Это было уникальное место, и называлось оно «Сарай». На другой стороне улицы находился ресторан под названием «Якорная». И после долгого дня на пляже, катания на водных лыжах или не очень удачной рыбалки там можно было пришвартовать свою лодку и заказать себе рыбу с картошкой фри… Кстати, о картошке: никто не жарил ее лучше, чем повар из «Якорной» – Джо, мать его, Перри. Я вернулся туда, чтобы пожать ему руку, и вот он стоял во всем своем великолепии, черные очки в роговой оправе с белым скотчем посередине, благодаря которому они оставались на носу. Он был похож на Бадди Холли в фартуке. Я спросил: «Привет, как дела?» или скорее: «Еще не родила?». В то время я играл в группе Chain Reaction – и не имел ни малейшего понятия, что мое будущее лежит где-то между картошкой фри и скотчем, скрепляющим его очки.

В конце каждого лета я возвращался в Бронкс, и это было абсолютным культурным шоком. Назад к стопроцентному городу – многоквартирные дома, тротуары – от стопроцентной деревни, где шастают олени и антилопы. Не многие люди сталкиваются с такими резкими переменами. Мы жили в месте вроде проекта: сирены, гудки, мусоровозы, бетонные джунгли, и все это я сравнивал с деревней – сгнившие старые каноэ начала 1900-х, последнее поколение, которое еще знало настоящих индейцев. Охренеть! К 1 сентября все туристы, которые летом заполняли Нью-Гэмпшир шумом и весельем, бежали обратно в город, как перелетные птицы. Добро пожаловать в сезон увядания. Сначала трава, зелень и старая добрая Мать-природа, а потом цементные тротуары, метро и складные ножи. Однако каким-то образом я находил способ оставаться деревенским парнем, так что даже в городе я мог быть сыном Матери-природы – но с плохим характером.

Ребята спрашивали меня: «Где ты был?», а я отвечал: «В Санапи!» Санапи – мистическое индейское название. Я будто прилетал с другой планеты. Возвращаясь в город, я придумывал себе фантастические приключения: я спасся от медведя гризли, на меня нападали индейцы.

– У тебя есть 22-й калибр?

– Что?

А потом начинался пиздеж:

– Меня укусила гремучая змея…

И я показывал шрам от того, как упал летом в камин. Я будто сам верил в собственную ложь; ты врешь, и история разрастается.

– Она на меня ползла, истекая слюнями, на клыках у нее блестела кровь предыдущего туриста.

– Да не гони!

– Нет, правда, она была такой яростной, но я засадил ей промеж глаз своим пистолетом 22-го калибра.

Ну не говорить же мне, что я косил траву и выносил мусор! Девчонкам такое не нравилось, да и парням, которые избивали всех, кто не равнялся с уровнем Бронкса. Я хотел рассказывать о том, как убивал гризли голыми руками, – я был Геком Финном из Адской кухни. У городских все равно были безумные представления о деревне, так что я мог придумывать что угодно, и мне верили. Не забывайте, это был 1956 год. И у Уорда Кливера действительно был сын, не жена, по имени… Бобер.

Мне было около девяти, когда мы переехали из Бронкса в Йонкерс. Я ненавидел, когда меня звали Стивом. В семье меня называли Крошка Стиви, но когда так говорит семья, то это нормально. А вот когда кто-то вне семьи говорит: «Стив», то это отстой. Переезд из Бронкса в Йонкерс (почти такое же ужасное название, как и Стив) дался мне нелегко. Он был слишком белым и республиканским для тощего хулигана из Бронкса. Моего лучшего друга звали Игнасио, и он сказал мне представляться моим вторым именем, Виктор, прямо как мой папа! Этот совет от парня, имя которого звучало как название итальянской сосиски, был просто гениальным. Так что где-то год все называли меня Виктором, дольше это не продлилось.

В Йонкерсе нам жилось хорошо, потому что у нас был свой дом с огромным задним двором, а вокруг был лес. В двух кварталах от этого дома находилось озеро, которое использовалось в качестве водохранилища, на нем мы с друзьями рыбачили все подростковые годы. Там водились лягушки, лососи, окуни и всякие другие виды рыб. В нашем дворе были скунсы, змеи, кролики и олени. В том лесу водилось столько живности, что мы начали ловить животных, снимать с них шкуру и продавать ее, чтобы немного заработать, – это было мое хобби, которому я научился у друзей из 4-H в Нью-Гэмпшире. В пятнадцать лет в одном из детских магазинов я увидел бассейн в виде лодки. Я его купил и плавал в озере с веслами, собирая приманки и блесны, которые путались в водорослях. В итоге я продавал их тем людям, которые сами же их там и теряли. Я стал бешеным псом еще до появления фильма.

В четырнадцать лет я нашел одну листовку в «Жизни мальчика» или в другом журнале о дикой природе, где рекламировали «Ферму диких животных Томпсона» во Флориде. Там можно было купить что угодно – от пантеры до кобры, от тарантула до енота. Маленький енот? Ух ты, мне такой нужен! Я отправил деньги, и его прислали в деревянном ящике, он смотрел оттуда на меня глазами, как на картинах Кин или у японских школьниц из аниме. Я искупал его, посадил на плечо и направился к озеру. И там он по-новому научил меня ловить рыбу. Я назвал его Бандитом, потому что когда его оставляли без присмотра, он либо обшаривал карманы, либо крал всю еду из холодильника. Через год после того, как он разнес весь наш дом, я понял, что иметь в доме дикое животное – не то же самое, что завести домашнее, поэтому мне пришлось держать его на заднем дворе. Их просто нужно кормить, а потом отпускать на свободу. Потому что если все время быть с животными, то они перенимают твою личность – а в шестнадцать лет я был злым засранцем, и это совсем не тот характер, который идет диким животным. Он сорвал все занавески в доме, которые повесила мама. Я любил Бандита, и он изменил мое отношение к убийству животных. В итоге я отдал его одному фермеру из штата Мэн, и там Бандит дожил до глубокой, огромной и толстой старости. А потом он прогрыз себе путь к свободе, то есть электрический провод, и сжег сарай. Его лицо до сих пор висит на стенде самых разыскиваемых преступников Мэна. Так держать, Бандит!

В 81-й школе Бронкса детей каждое утро собирали во дворе.

– Так, класс, построились!

Ровно в 08:15. Однажды утром, когда я был в третьем классе, я увидел в том дворе девочку и, видимо, схватил разбитую лампочку и гонялся за этой девочкой – как сделал бы и любой другой умный (поганец) мальчик, жаждущий симпатии. Это был мой способ доказать, что подростковые ухаживания – это не просто бантики и конфетки.

Ее мама пошла к директору.

– Если Стивена Талларико не вышвырнут из этой школы, я найду своей дочке другую! Он бегал за ней со СМЕРТЕЛЬНЫМ ОРУЖИЕМ (бла-бла-бла). Он просто животное!

Я и так был хулиганом школы, и эта ситуация точно не помогла моей репутации. Мою маму вызвали к директору. Меня хотели отправить в школу для непослушных мальчишек и девчонок, сейчас их называют детьми с СДВГ.

– Что? Вы шутите? – сказала мама директору. Моя мама тааак за меня боролась. – Знаете что? Я забираю его из этой школы. Идите на хуй!

Так она не сказала, но зато это говорили ее ГЛАЗА. И она ПРАВДА меня забрала. Меня перевели в школу «Хоффманн» – частную школу в Ривердейле, спрятанную в лесах и, как ни странно, рядом с домом Карли Саймон. Неизвестная мне Карли тоже жила рядом в Ривердейле. Спустя тридцать лет, когда мы вместе давали концерт на Мартас-Винъярде, она мне сказала, что тоже училась в этой школе.

Я был в восторге от школы «Хоффманн», но, приехав туда, я узнал, что там полно «особых детей». Тех, что кричат «Пошли НА ХУЙ!» посреди занятий, с синдромом Туретта, а потому они орали изо всех сил. Я бы сказал, что там было чуть более дико, чем в государственной школе: дети нюхали клей на уроках рисования и рисовали граффити в коридорах… они ели краску и стреляли друг в друга жеваной бумагой. УХ ТЫ, вот это мне подходит!

Там были гиперактивные дети, похожие на меня, – те еще сволочи! Не то чтобы я был таким же. Просто во мне было слишком много итальянского – такого, что заставляет быть громким, самонадеянным, напористым и без тормозов. Но я знал, что если не буду себя контролировать, то за этим последуют блядские причины и следствия, за которые будут бить по рукам. И все же я творил все, что взбредет в голову. Помню, однажды я расчесывал в столовой волосы вилкой! В тот раз я легко отделался, чего не сказать о том случае с поджогом мусорного ведра.

Таким был Бронкс, все равно диким. По пути в школу «Хоффманн» я срезал через поле и перелезал через каменную стену. «Через реку и леса». Там было вишневое дерево, такое толстое и огромное, что было похоже на вяз, и когда оно цвело, это выглядело как взрыв розовых и белых лепестков, как метель. Летом там было полно вишни.

Я бродил за домами и искал, чем бы заняться. Однажды я нашел большую прекрасную кучу грязи, а потом я понял, что это свалка всех домов в этом районе. На эту десятиэтажную гору грязи нужно было взбираться, как на Эверест. Детская мечта! Для меня эта куча грязи была горой – горой Талларико. «Идем забираться на гору», – говорил я друзьям. На вершине был целый акр земли с сорняками и саженцами – а еще гнезда богомолов и всякие другие штуки, до которых никто не мог добраться. Разумеется, я был просто обязан принести домой гнездо богомола. Оно было похоже на то, что у меня между ног, – округлое, крепкое, морщинистое, немного похожее на инжир. Я спрятал его у себя в ящике, потому что думал, что это круто. Через две недели я проснулся с утра, а моя комната кишела маленькими богомолами – их было тысячи! Они просто наводнили мою комнату, нашу двухъярусную кровать, одеяла, подушки, стены и… «Мам!»

Мы открыли окна, выбежали и закрыли дверь. Нечего и говорить – почти неделю я спал в гостиной. Когда мы наконец-то вернулись, они все исчезли.

На вершине той горы был небольшой туннель, который я видел, но никогда не исследовал. Однажды я прополз несколько метров, но там было темно и затхло, так что я решил далеко не лезть. Чем старше я становился, тем дальше залезал. И вот однажды я заполз туда и сказал другу: «Держи меня за ноги!» Потому что в детстве я думал только о том, что это кроличья нора, и в том возрасте я ничего не хотел о ней знать. Позже я заплатил Чеширскому коту миллион долларов, чтобы он стал моим соседом по комнате! Как ни странно, после того как мы съехались, он чуть не лишил меня жизни.

Я был крайне осторожен, залезал все дальше и дальше, светя фонариком, пока друг держал меня за ноги. А нашел я там лишь старую винтовку М1, которую раньше использовали, чтобы держать винный магазин за углом от Нетерленд-авеню, 5610. И вот я взял эту винтовку и пошел по улице домой с ней на плече, как генерал Паттон. И я думал: «Ух ты, что я нашел! Хочу скорее показать маме». Потом она позвонила в полицию и рассказала, где я нашел оружие. В тот день у меня взяли интервью, и я насладился пятнадцатью минутами славы. Это сильно отличалось от парня, который вечно влипал в неприятности. Ну да, я стал героем, когда хотел создать неприятности, но все же… невероятное начало.

Тем временем на ранчо, в смысле, на ферме (прямо как в «Спин и Марти») в Санапи, Джо Перри жил у реки, всего в десяти километрах от меня, рядом с бухтой. Все наше детство он был там, а я был здесь, и мы ни разу не пересеклись. Мы делали одно и то же. Он целыми днями плавал и жил в воде, а река была пиздец ледяной – чуть больше получаса, и твои губы уже фиолетовые. Я выходил из воды и ложился на живот на Дьюи Бич, растягивая руки как крылья и прижимая к груди горячий песок, чтобы согреться, как ящерица на камне. Могу только представить, что творилось с моим сердцем, пока оно боролось с гипотермией.

Но в Санапи все было не так идиллично – там был расизм, а мы были итальянцами. Семья Кавичио устраивала в бухте шоу на водных лыжах. Они привезли его из Флориды. Только они умели прыгать на водных лыжах, кататься на них босиком и тащить за лодкой семерых девочек, которые взбирались друг другу на плечи, чтобы образовать человеческую пирамиду. Но однажды на Дьюи Бич разобрали причал, чтобы Кавичио больше не приходили. Закончилась целая эпоха. Теперь никто не мог пойти на Дьюи Бич и покататься на водных лыжах с причала. Вот только у дяди Эрни был другой план. Он знал, что, как только ты научился кататься, начинать веселее с задницей на причале, а не в холодной воде. Поэтому он построил плот три на три метра, поставил под ним бочки, чтобы он держался на плаву, а по углам – четыре цепи, на конце которых было четыре камня, и так плот оставался на месте. Кто бы ни снес причал, он не мог жаловаться, потому что плот был достаточно далеко от берега и никому не мешал. Но кто-то взбесился из-за такого открытого своенравия. Одной темной ночью он решил взять масло из фритюрницы в одном из портовых ресторанов и размазать его по всей поверхности плота. Он стал таким жирным и вонючим, что никто не мог, да и не хотел вставать с него на водные лыжи. Как странно, что масло из фритюрницы, на котором Джо Перри жарил мою картошку фри, – это та же хрень, из-за которой возникло первое нефтяное пятно на озере Санапи! Это была деревенская версия «Эксон Валдиз»… только слегка вкуснее.

В пятницу вечером я добирался автостопом из Троу-Рико до бухты в Санапи и встречался с ребятами в городе. Надо было найти кого-нибудь, кто мог купить нам пива, а потом мы играли в одну игру – прыгали с одного лодочного домика на другой, как в Нью-Йорке прыгают по крышам, только в Нью-Гэмпшире и по озеру. Правила были такие: к земле прикасаться нельзя, и тот, кто доберется до самого дальнего лодочного домика, получит упаковку «Кольта 45» и девочку, которая сочтет это крутым. Дешевые приключения. В ресторане «Якорная» было три автомата для игры в пинбол, которые светились всю ночь напролет, особенно если там была Элисса Джеретт. Ник Джеретт, ее отец, играл на кларнете в группе с моим папой. Она была самой красивой девушкой в Санапи – а потом она вышла замуж за Джо Перри. Но в «Якорной» она играла всю ночь – она была Волшебницей пинбола!

Мой домик в Троу-Рико был крошечным. Там была двухъярусная кровать, один комод и одно окно, которое закрывалось на цепочку. Я спал на верхней койке, а по утрам папа будил меня, бросая яблоки с яблони. Около семи утра. И неважно, успел я поспать или нет, – проснись и пой. Он не сильно бросал яблоки, но шум получался достаточно громким, чтобы меня будить. Звук и ритм бьющихся о мой домик яблок был для меня чем-то вроде приглушенной музыки, как фоновый стук малого барабана – он всегда напоминал мне о том, как громко должно быть слышно малый барабан в песне.

Папа знал, что я люблю играть на барабанах, поэтому предложил играть в его группе три вечера в неделю на протяжении всего лета. В его группе играли светскую музыку, которую обычно приписывают к стилю «Великого Гэтсби». Мы играли ча-ча-ча, венские вальсы, фокстроты и мелодии из бродвейских мюзиклов, например «Лето» из «Порги и Бесс». Я был в ужасе, когда девчонки моего возраста входили в отель, разворачивались и уходили. Мне так хотелось сыграть рок-версию Wipeout или Loui Loui, а не вальс времен Людовика XIV, ну, или так мне казалось. Мы располагались в большом зале отеля и играли четыре сета с 19:30 до 22:00, каждый по полчаса. Мне приходилось забирать свои длинные волосы, приглаживать их гелем или воском и собирать в хвост. Я был похож на четырнадцатилетнего Аль Пачино в «Лице со шрамом»!

Я уже два или три лета играл так с папой каждый вечер два месяца. Публика была постарше, но время от времени кто-нибудь приводил своих дочерей; там были семейные посиделки. И вот однажды вечером, когда я играл, пришла одна симпатичная девочка в белом платье со своими родителями. Я наблюдал за ней из-за барабанов, оглядывая с ног до головы и фантазируя, как делают все маленькие мальчики. Ее мама смотрела, как первый танец отец, конечно же, посвящает своему маленькому ангелочку. Как мило! Наверное, ей было лет четырнадцать – пухленькое юное совершенство, сверкающие большие зеленые глаза, волосы до талии. «О, боже», – подумал я и, охваченный подростковой похотью, распустил волосы, хотя это очень рассердило папу. Я хотел РУШИТЬ ВСЕ РАМКИ! Я был уверен, что, услышав наши песни, любая девушка в здравом уме ушла бы через две секунды, если бы не ее родители! Я прямо видел, как она думает: «Я сваливаю!»… и я тоже! Погоня началась! Во время перерыва папа сидел в баре со своей группой, а я пускал слюни в коридоре, смотря на ангелочка в белом платье.

Один парень по имени Поп Беверс приезжал в июле в Троу-Рико косить поля. Он жевал табак – такой большой кусище. Я разговаривал с ним, пока он крутил самокрутки и учил этому меня. После этого я сам начал делать сигареты из рыльцев кукурузы. Я оставлял их у окна, сушил, заворачивал в папиросную бумагу и курил. Рыльца кукурузы! Однажды я попробовал жевать табак, и мне стало так плохо, что меня тошнило огромными кусками прямо на мою сестру Линду.

Потом начались годы алкоголя. Все лето моя семья собирала большие бутылки из-под кока-колы. Зимой, когда мы жили в Бронксе и Йонкерсе, мама хранила бутылки из-под газировок, пива и вина, и мы привозили в Троу-Рико ящики пустых бутылок. В конце года, когда гости уезжали, наступал яблочный сезон, и мы всей семьей собирали яблоки в саду и приносили их туда, где давили фрукты. Мы забирали сок, разливали его по бутылкам и хранили в подвале Троу-Рико, где он превращался в крепкий сидр. Однажды вечером после концерта в нашем «Сарае» (где мы играли каждую субботу) мой двоюродный брат Оги Мазелла сказал: «Пошли в подвал». Мы схватили бутылку и выпили ее полностью, наливая сидр в жестяные стаканчики из наших армейских наборов. Из верхней части этого набора можно было сделать сковороду, чтобы жарить фасоль над банкой «Стерно». Еще там была пара тарелок, чашка и столовые приборы – безумно крутая штука.

Этот сидр был очень крепким. Мы пили его как обычный яблочный сок и даже не понимали, что напиваемся в стельку. Я поплелся в «Сарай», где играла группа, и начал веселить удивленных гостей в состоянии полубреда, к которому я вскоре привыкну. Но веселье быстро пропало. Меня тошнило, и я, шатаясь, вышел на улицу, упал лицом вниз, а проснулся с полным ртом земли. Потом я пополз к себе в домик. Выучил ли я свой урок? Да! Но не так, как вы подумали.

Одной ночью в Су-Нипи-Лодж мое детство закончилось. До этого я сидел с папочкой в баре, пил колу и заедал арахисом, но потом я с головой окунулся в злобный мир дури! Я встретил кое-кого из персонала, помощников официантов, которые жили рядом с клубом. Я вышел на улицу, а там кто-то крутил косяк. Мы говорим о 1961-м, и косяк был тонким. Он был крошечным. Травка была настолько запрещена, что я даже не хотел о ней знать. В другой раз я поехал в город, чтобы послушать одну группу в «Сарае», и один из парней скручивал косяк в туалете. Он сказал:

– Эй, хочешь покурить?

– Нет, – ответил я. – Мне это не нужно! У меня и так проблем хватает.

А еще я смотрел «Косяковое безумие», так что не собирался это пробовать, но потом мне стало интересно. Я не знаю, дело в запахе или романтике момента, но в конечном счете все, что я делал, было незаконным, аморальным или калорийным.

Вскоре после этого я начал выращивать траву и прятать ее от семьи – как будто они бы поняли, что это. Я подумал, что если посажу ее прямо в поле, то, учитывая мою удачу, кто-нибудь ее точно скосит. Поэтому я пошел к линиям электропередач и посадил там несколько семян, мне казалось, что это было достаточно далеко. Но так я мог в любой момент пойти туда и полить травку. Сначала я взял рыбу – окуня, которого сам поймал в озере, – порубил ее на мелкие кусочки и положил на камень, чтобы летняя жара сделала свое дело. Через две недели вокруг рыбы уже летали мухи. Она настолько стухла и провоняла! Я мульчировал землю, посадил семена и каждый день их поливал. Через два месяца у меня было растение размером с хреново карликовое деревце. Я использовал кучу удобрений, но почему-то оно не цвело. Стебли были твердыми, как ветки. «Что не так?» – задавался вопросом я. Может, все из-за того, что в Нью-Гэмпшире по ночам холодно? Точно! Не точно. Оказалось, под линиями электропередач распыляли ДДТ или какие-то химикаты, которые мешали росту растений. Эй, уебки! Я все равно отрывал листья и обкуривался ими. Но на растении было всего семь листочков. И все же мне нравилось накуриваться и шататься по лесу. Я курил, а потом гулял в горах с Дебби Бенсон – в пятнадцать лет я мечтал, что трахаюсь с ней.

Я постоянно накуривался со своими друзьями в моем домике. Мы запирались, хоть мне и не нужно было прятаться от мамы. Я говорил: «Мам, ты пьешь! Почему ты вместо этого не куришь?» Я скручивал косяк и говорил: «Ма, понюхай, как он пахнет!» И она никогда не кричала: «Убери!», в основном потому, что любила пить днем коктейли (или сидеть с теми, кто пьет).

Когда меня никто не мог подвезти из Троу-Рико в город – сколько там было, километров шесть? – я шел пешком. Ночью в лесах Нью-Гэмпшира было так темно, что даже ног своих не видно. И все те ужасные истории, которые я рассказывал своим друзьям в Бронксе, будто оживали. Волчьи стаи! Пауки черные вдовы! Силуэт бостонского душителя! Кровожадные индейцы! Я знал, что в Санапи не осталось ни одного индейского племени. Мы – белые – их всех вырезали. Но как же призраки индейцев? Они точно были в бешенстве от неутолимой жажды мести. А еще я спотыкался от маминого домашнего сидра.

А когда облака закрывали луну, дорога становилась черной как смоль, и я такой: «Вот черт!» Я брал палку и стучал ею по дороге, как слепой Пью из «Острова сокровищ». Мне было так одиноко… и страшно. Йонкерс и Бронкс всегда были освещены. Там можно было прятаться в сугробах, а когда из-за угла выезжала машина – хвататься за бампер и катиться за ней на лыжах. Но в Санапи мне приходилось чуть ли не ползти на четвереньках, чтобы найти в темноте проселочную дорогу. Потом я снова встану на четвереньки и поползу уже совсем по другой темной дороге.

Когда я жил там и в сентябре все уезжали, я чувствовал себя брошенным. В юности такое дается нелегко. Я еще думал: «Неужели я стану тем самым злобным старым хуем, который орет на детей, чтобы они убирались со двора?» Нет, я не такой. Я был как раз той шпаной, которая ссала в чужих дворах. Знаешь, в тот момент моей жизни я все еще был в лесу. И в жизни было столько всего, чего я не понимал, и мне это нравилось. Всеми нами движет страх.

Seasons of Winter была навеяна тревогой и одиночеством тех ночей, когда я шагал по страшной тропинке.

Потом в моей жизни появилось, с одной стороны, кое-что не настолько страшное, а с другой – пугающее до жути, потому что здесь замешаны девочки. Это произошло задолго до того, как я начал понимать женщин. «Конечно, Стивен. Ты ведь так и не начал их понимать. Ты просто стал рок-звездой, и это решило проблему». Неужели?

Короче, мы с моим братом Оги уговорили двух девчонок пойти с нами в поход. Две девочки, одна палатка, увядающий день, бухло. Да уж, вы и представить не можете, куда может повернуться подобный сценарий. Нам могло повезти… Мы подошли к красивому холму. Ночью он выглядел таким плюшевым и мягким.

– Ух ты! Где мы?

– Не знаю, бро, но давай поставим палатку и, ну, хе-хе, знаешь…

У нас были шесть банок пива и девочки, что в этом такого плохого? Не думаю, что мы занимались чем-то таким диким – ну, целовались и пили. Жаль, что тогда я был не таким коварным, как сейчас, но когда ты мальчик, ты смертельно боишься девочек! До ужаса!

Мы проснулись утром от чьего-то крика: «Фейерверк!» Я никогда этого не забуду. Мы посмотрели друг на друга. Что это значит? Кто-то тут пускает фейерверк? Потом еще раз, громче, а затем мяч для гольфа врезается в стенку палатки. А, «Фервей»! Наша палатка была на поле для гольфа. Мы схватили свои вещи, голые и с похмелья, и помчались со всех ног.

Когда мне было шесть или семь, я ходил в церковь и пел гимны. Там стоял стол со свечками, и я думал, что под ним живет Бог. Думал, что он там из-за силы песен. Сквозь эти гимны проходила энергия. Когда я впервые услышал рок-н-ролл – что тогда было? Боже… до того как я начал заниматься сексом, это и был секс! Первая песня, которая сразу же начала течь по моим венам, была All for the Love of a Girl.

Задолго до «Битлз» и британского вторжения, когда мне было девять или десять лет, мне дали маленькое радио. Но ночью в Санапи завывал ветер, и я не мог поймать нужные станции, поэтому пришлось протянуть провод до самой верхушки яблони. Он все еще там! И я поймал WOWO из Форт-Уэйна, штат Индиана, и услышал All for the Love of a Girl. Это была вторая сторона сингла Battle of New Orleans Джонни Хортона.

All for the Love of a Girl – это лиричная песня о любви, Джонни Хортон с обожанием относился к тексту, дергая каждое слово, будто это струна гитары.

Это очень простая, почти архетипическая песня о любви. Это что-то вроде уже-тысячу-раз-написанной баллады. В этих строчках было все. Блаженство! Разбитое сердце! Одиночество! Отчаяние! Я сидел на яблоне и проживал каждую фразу. Не хватало только моей разбушевавшейся шхуны – которую можно было бы поставить, как палатку.

Когда я услышал I Wonder If I Care as Much The Everly Brothers со всеми ее двойными гармониями… у меня перехватило дух! Никто так не передавал в песнях подростковую любовь, как The Everly Brothers. Cathy’s Clown, Let It Be Me, So Sad (to Watch Good Love Go Bad), When Will I Be Loved? Боже, эта душераздирающая гармония Аппалачи. Эти чистые квинты! В смысле, в квинтах живет Бог, и все, кто может так их петь… это наше самое чистое единение с Богом после того момента, когда мы появляемся на свет. Узрите акт творения… святой и совершенный.

Если вы сомневаетесь, попробуйте вот что: сделайте глубокий вдох и пойте с кем-то одну ноту – с другом, с подружкой, с надзирателем: «А-а-а». Когда два человека держат одну ноту и один из них начинает немного фальшивить, вы услышите зловещую вибрацию – это неземной звук. Думаю, в этих вибрациях существуют очень сильные целительные свойства, ничем не отличающиеся от той мистики, которую использовали и понимали древние шаманы.

А теперь спойте квинту: один поет ноту до, а другой – соль. А потом пусть один соскочит со своей ноты… это диссонанс. Если перевести с языка музыки, квинта – это двоюродные братья, в которых есть волшебная пульсация. Если вы закроете глаза и соприкоснетесь лбами, то почувствуете дикую межпланетную вибрацию. Это большой секрет, но именно так профессионалы настраивают рояли Steinway.

Бог, звук, секс и электрическая сеть мира – все это взаимосвязано. Оно течет по вашим венам. Бог находится в промежутках между синапсами. Вибрирует, колеблется, пульсирует. Это Вечность, детка.

Вся планета поет свою странную космическую панихиду. Вращение Земли излучает огромное, страшное урчание, ворчащую соль-бемоль. Ты даже можешь услышать, как Земля стонет в стиле Howlin’ Wolf. Цепи ДНК и РНК имеют специфический резонанс, точно соответствующий октавному тону вращения Земли.

Все это правда космос, бро! Музыка ебаных сфер! Третий камень от солнца – это одна большая мегазвуковая пьезоэлектрическая цепь, гудящая, жужжащая, сочащаяся странным шумом и гармонией. Верхняя атмосфера Земли вопит своему ребенку пронзительными криками, щебетом и свистом (а заряженные частицы солнечного ветра – духовные частицы солнца – сталкиваются с магнитным полем Матери-земли). Земной блюз! Может, какой-нибудь инопланетянин, который ловит короткие волны своей антенной, услышит наш космический стон.

Ты можешь только догадываться, что все может – и будет – происходить, пока мы сидим здесь, на Земле. Например, в «Стратокастере» используется звукосниматель, обернутый несколькими тысячами витков медной проволоки, чтобы усилить звук струн. Вибрация соседних струн модулирует магнитный поток, и сигнал подается в усилитель, который усиливает эту частоту – и взрывается на сцене. Точно так же можно взять ноту и усилить ее, можно усилить всю гребаную планету. Волны планеты!

Взять даже компас. Это просто игла, плавающая на поверхности масла, которая не может свободно плавать. Сила, удерживающая эту иглу, – магнетизм. Игла дрожит, улавливая малейшие частоты. Но если бы это можно было усилить… Через тридцать лет это будет возможно, а я буду сидеть и говорить: «Знаете, в стрелке компаса есть сила, и вот…» На самом деле это магнитная сетка, Земля, так что если можно усилить магнитные частоты гитарной струны, то, уж конечно же, можно усилить магнитные частоты Земли и направить их туда… И тогда взорвется галактический блюз, который будет играть так громко, что услышит даже самая дальняя планета в космосе.

Прямо перед моим домом в Санапи есть большой камень, который дети называли «Салли». На него все обожали забираться, потому что он был большим и страшным и притягивал их. У меня тоже был особый мистический валун, но своему камню я никогда не давал имя. Он находился за папиным домиком. Наверное, окружность у него была метров десять, а высота – два, и у него была такая гладкая и скользкая поверхность, поэтому, когда я забирался, ухватиться было не за что. Но рядом с валуном стояло дерево, и именно по нему я забирался на валун. Я думал: «Если я могу забраться на этот камень и встать там, где не стоял еще ни один человек… то я смогу и общаться с инопланетянами». Это вызвало удивление у других восьмилеток на детской площадке.

Когда я забрался на валун, моей первой мыслью было: «Твою мать, я на вершине мира! Это МОЙ КАМЕНЬ». Потом я побежал в подвал Троу-Рико, схватил там долбаный резак – три сантиметра в ширину, пятнадцать в длину – огромный молоток – такой здоровенный, которым мы били по камням, чтобы делать каменные стены – и вырезал на камне «СТ», чтобы инопланетяне – а однажды они все равно придут – увидели мою метку и знали, что я тут, когда пойдут со мной разговаривать, а еще то, что я хочу жить вечно. Такими были мои детские мысли. Недавно я пошел к этому камню, намочил палец и потер по тому месту, где вырезал свои инициалы – и они все еще там! Я взял пепел от сигареты и насыпал его на букву «С», чтобы сделать фотографию. И.Т. знакомится с С.Т.

Таким было мое детство. Я слишком много читал. Я слишком много мечтал. Я жил в мире «А что, если?». Когда я читал Халиля Джебрана, то узнал в нем ту же неземную, дикую дрожь: «И не забывай, что земле приятно чувствовать твои босые ноги, а ветер жаждет играть с твоими волосами».

Все мое детство прошло в Троу-Рико… теперь оно навечно утеряно, как в «Моей дорогой Клементине». Где-то в 1985 году он перестал быть летним курортом.

Нельзя снова вернуться домой; ты возвращаешься, но там все не так. Все такое безумное, маленькое. Когда пытаешься вернуться, голова начинает кружиться. Как если бы ты приехал к маме, зашел на кухню, а у нее другое лицо.

За два месяца до моего восьмого дня рождения – Элвис! Heartbreak Hotel, Hound Dog. Меня словно укусил радиоактивный паук. Элвис… Неземной. Но не Элвис первым открыл для меня рок-н-ролл. Я был слишком молод, чтобы понять его. Через четыре года Чабби Чекер и Дима, невероятная ныряющая лошадь, с ревом ворвались в мою жизнь.

К тому моменту, как мне исполнилось двенадцать, Twist Чабби Чекера был хитом. Это был единственный сингл, который возглавлял топ-100 Billboard дважды. В 1960-м мы с семьей поехали в Стил-Пир, Нью-Джерси, и там я увидел его. Он был пиздец каким популярным, даже родители хотели на него посмотреть. Он тогда выступал с живым звуком, и вдобавок я посмотрел на женщину, прыгающую на лошади в бак с водой с десятиметровой платформы. Ведущий сказал: «Дамы и господа, волшебная лошадь Дима прыгнет в маленький бак с водой. Ее наездница, мисс Олив Гелно, будет направлять Диму во время прыжка с десятиметровой высоты. Но вы должны быть как можно тише, или они не попадут в бак и разобьются насмерть».

Дима и ее наездница совершили идеальный прыжок и попали в бак. Почти вся вода вылилась через края бака огромной волной, и толпа была в восторге. И два этих образа – Чабби Чекер, поющий Twist, и сексуальная девушка в купальнике на огромной лошади в смертельном прыжке – слились в моем сознании. Так я познакомился с миром рок-н-ролла.

В Twist я слышал секс. Я тогда не знал, что такое секс, я еще никого не завалил и не умел им заниматься, я не знал, что такое минет… «Мне надо засунуть свою штуковину тебе куда?» Но я слышал секс в музыке. И я это любил. Мне нравилось, что кто-то мог намекнуть на самый первобытный инстинкт – то, что каждый хотел сделать на свидании, – и вложить это в песню по радио, а если такая песня звучала во время свидания, то вы потом Занимались Этим! Ух ты! Я чувствовал там это настроение «пошло-все-на-хуй»! Все то, что нельзя сказать или сделать, можно отразить на сцене или в музыке. А как насчет песни Йена Уиткомба? Где он поет, как девушка, и при этом умоляет девушку. Спев песню сумасшедшим фальцетом, он сумел передать невыразимые эмоции, которые заставляли девушек краснеть и отворачиваться. Он попал в яблочко, это был безумный хит. И у всех у них было одно общее: высокий фальцет Литтла Ричарда, напоминающий высокие гармонии «Битлз», а еще конец песни Йена Уиткомба Turn on Song – он говорил с теми, кто его слышал, словное хриплое мокрое пятно вылезало из динамиков, хватало за шею и заставляло уши плакать… и другого выхода не оставалось, кроме как танцевать или быть солистом группы и делать все это самому.

А потом я увидел Дженис Джоплин. Вот это действительно был мой мир – чистые эмоции. На сцене она играла роль пропитанной джином королевы бара. С этим ее скрипучим голосом и уличными манерами, которые могли появиться только из-за определенного образа жизни, она превзошла всех, кто был до нее. Когда она пела, всем казалось, что она действительно много раз проходила по этой дороге, но больше это не повторится – не в этот раз. Она была ужасно уверенной в себе, этакой «суперхиппи», острой на язык, ее вокал сочился эксцентрикой и нахальством – такого еще никто не слышал и не видел. После концерта Дженис казалось, что ты побывал на какой-то лекции пятидесятников по принятию своего духа. Это был такой звук, меняющий сознание. И это было: «О боже мой!» В том, как она выкрикивала Piece of my Heart, была такая непристойная деловитость, нарко-сексо-животный порыв. Как будто она тысячу раз отдавала свое сердце и ни разу не забирала назад.

Там была Дженис – Дженис, что за дама, как чья-то мама, но помесь величественной взрослой женщины и горластой бесстыжей шлюхи из борделя Нового Орлеана. Таким был конец шестидесятых. И этим Дженис была для меня – революционным духом, тем, кто изменил мой эмоциональный настрой.

Чак Берри, Бо Диддли, Эдди Кокран, Литтл Ричард. Roll Over Beethoven, Who Do You Love, Вопбопалула-воп-ба-ба-бам-бум! Настоящий прилив адреналина. Меня схватил инопланетный луч и тащил к главному кораблю.

Beach Boys! In My Room. О боже! Я могу сказать лишь то, что моя девушка заводилась просто от того, как я восторженно цитировал эти слова. Именно на этой песне я первый раз встал из-за барабанов, выхватил микрофон у басиста и сказал: «Знаешь что, я сам спою эту хренову песню!» И потом – абракадабра! – я стал певцом! Я купил специальное крепление и прицеплял к нему микрофон. «Дамы и господа, аплодисменты вокалисту Стивену Талларико!» Но я что-то забегаю вперед…

К тому моменту, как мне исполнилось пятнадцать, я знал, что хочу делать – помимо желания обдалбываться и пытаться залезть девчонкам в трусы под мостом. Барабаны! У старшего брата моего друга в подвале стояла барабанная установка. Мы пробрались туда, и, когда я увидел эту установку, я был о-слеп-лен! Я поверить не мог, что можно просто по чему-то долбить и от этого будет столько шума – и это не кастрюли и сковородки. Я сел за малые барабаны, и это стало началом конца. Я купил уроки Сэнди Нельсона, он первый начал играть барабанные соло в конце пятидесятых. Его самым большим хитом был Let There Be Drums в 1961-м. Он выделывал в конце крутые переходы просто на малом барабане. Звучало так, будто кто-то бил по десяти таким штукам. Это был одновременно и фанк, и соул. Все, блядь! Вот он, мой пропуск: я просто оказался в этом охуенном месте в великой игре жизни. Мой пропуск во все места, даже на выход из тюрьмы. В этом и была магия. Это фанк, который знали черные. Это соул, который знал Элвис, все вместе, и теперь у меня был ключ ко всему, особенно после уроков игры на гитаре в Drums Unlimited Уэстчестера.

Я ходил туда на занятия. Один парень дал мне резиновую штуку с тяжелыми палками, и я выучил азы… парадидлы и все такое. Я заслушивал пластинки Сэнди Нельсона, как битлов. Моя голова находилась практически ВНУТРИ динамика, ловя каждое движение, каждый нюанс звучания, УПИВАЯСЬ ими. Но в конце одного альбома у Сэнди была такая штука – нечто среднее между гитарным риффом и серф-роком – такое рата-та-та помеси Ventures и Дика Дейла, с определенными акцентами. Все дело в акцентах. Он бил по барабанам, но делал это с такой манерой, и это стало поворотным моментом… он менял способ игры с помощью акцентов. Я просто охуел! «И мне так надо научиться!» – закричал мой внутренний рот. И поэтому, как уже сказал, я просто сел и научился.

Первый раз я поднялся на сцену, чтобы играть, в «Сарае». Кажется, это было летом 1963-го. Там играла группа под названием The Manniacs, и, закончив свой сет, музыканты разрешили мне подняться на сцену. «Позвольте представить… Стивен Талларико». Я играл классическое барабанное соло из Wipeout. Это была просто ускоренная версия стандартной барабанной партии школьного оркестра, но звучала она стратосферно – чистый поток секса, наркотиков и рок-н-ролла. С тех пор я знал. Я выделывался как мог, оглушительно долбя по барабанам. Всем это нравилось… мне это нравилось. Джон Конрад, мужик, который владел «Сараем», улыбался – я зажигал.

Когда я вспоминаю это сейчас, сорок девять лет спустя, во мне просыпается все то же чувство, все те же энергия и радость, эндорфины заполняют мой мозг. Это почти зависимость. Я закрываю глаза и просто хочу это сделать. Играть ту партию и петь те песни – они были моим избавлением.

Я все время ввязывался в драки в Бронксе – они длились где-то полтора часа, и домой я приходил весь в кровище. В старшей школе надо мной часто издевались. Евреев постоянно дразнили – они видели ту сторону жизни, которую не видят остальные. Предубеждение. В школе на меня плевали и называли «ниггерские губы». Ребята тянули меня за мочки ушей, что было особенно больно в холода. Но в итоге тот факт, что меня донимали на автобусной остановке, оказался моим спасением. Хоть сначала я и обижался, но как только научился петь, то сразу начал гордиться этим прозвищем – я понял, что это мои корни, мои черные корни в черной музыке, и стыдиться тут нечего.

История моей семьи, если вернуться на двести лет назад: Талларико были родом из Калабрии, Италия. А до этого? Албанцы, египтяне, эфиопы. Но давайте посмотрим правде в глаза: в конце концов – точнее, в начале начал – все мы африканцы. Людей нельзя выращивать в холоде. А до того как мы стали людьми, мы были обезьянами, и если уж мы не можем переносить холод, то как это сможет сделать обезьяна, которая даже не знает, как купить пальто? Так что вначале все мы были черными. Так тупо говорить: «Я итальянец» (как я делаю все время).

Мой способ избежать побоев в школе заключался в игре на барабанах в группе. Моей первой группой были The Strangers: Дон Соломон, Питер Шталь и Алан Стомайер. Питер играл на гитаре, Алан – на басу, Дон пел, а я сидел за барабанами. Мы располагались в столовой и выступали после уроков. Я играл Wipeout и пел In My Room. Самый действенный способ не стать посмешищем – быть интересным. Именно так некоторые толстяки становятся смешными, шутят, высмеивают других, и поэтому их не трогают. Я был тощим, с огромными губами и безмозглым. Я отрастил волосы и играл на барабанах, и так меня начали принимать. Музыке меня учил папа, поэтому рок-н-ролл стал для меня неизведанной территорией.

Я был чокнутым фанатом. В «Бруклин Фоксе» я выбежал на сцену и дотронулся до Мэри Вайс, солистки женской группы Shangri-Las. С длинными светлыми волосами, черными кожаными штанами и меланхоличными глазами, Мэри Вайс была богиней подростков. Ради нее одной можно было сделать рок-н-ролл личной религией, особенно когда она пела Leader of the Pack. Она была сногсшибательной, чуть грубоватой девушкой, которую потом допрашивали ФБР за попытку провезти оружие за границу штата. Я по уши в нее влюбился. В следующий раз я встретил ее в несколько более интимной обстановке – но не потому, что этого хотела Мэри Вайс. В 1966 году я отправился в Кливленд с одной из моих более поздних групп, Chain Reaction, чтобы попасть в подростковое танцевальное шоу Upbeat. Я хотел петь соло, поэтому попросил Дэвида Конрада (племянника Джона Конрада, который владел «Сараем») играть на барабанах. Раздевалок там не было, поэтому переодеваться я пошел в туалет. В соседней кабинке кто-то был. Я решил, что это Дэвид, и в шутку забрался на кабинку. Но, заглянув туда, я увидел Мэри Вайс, черные кожаные штаны спущены до колен, чуть виднеются интимные волосы. У меня был такой стояк – я представлял это неделями! Это помогло мне пережить много холодных зимних ночей в Санапи.

В нашем доме в Йонкерсе никто не запирал двери, так что с появлением секса и наркотиков мне пришлось думать, как сделать так, чтобы никто не застукал меня за курением травки, дрочкой или чем там я еще занимался. Серьезная проблема для подростка. Приходилось ставить перед дверью стул, но как это бесит! Из-за работы с ловушками я умел обращаться с инструментами и придумал хитроумный способ запирать дверь. Я просверлил язычок – металлическую защелку, которая входит в дверную пластину, – и просунул туда крючок, оставив торчать где-то десять сантиметров, как чека на гранате. Если повернуть ручку, дверь не откроется.

Потом я придумал более дьявольский план. Я заказал по почте индукционную катушку – не что иное, как трансформатор для поезда. На поезде можно повернуть трансформатор до десяти, двадцати, тридцати, сорока, так что он просто летит, пока не набирает такую скорость, что сходит с рельсов. Я взял индукционную катушку и протянул ее по перилам в свою комнату, поэтому если кто-то до них дотрагивался, его сбивало с ног. Я наверху трахался с девушкой, родители уехали на выходные – в такие нечастые моменты мне действительно было необходимо предупреждение. И ДА, людей правда сбивало. Но только моих лучших друзей! Я такой: «Дотронься!», а они: «А-а-а-а!» И внезапно лучшие друзья стали так хорошо себя вести. Даже не знаю, что произошло.

Однажды я протянул проволоку до самого подвала, а потом под диванными подушками. Я размотал провода, снял изоляцию примерно с десяти сантиметров, разложил их – положительно и отрицательно заряженные – и положил под подушки, чтобы того, кто сидел на диване, шарахнуло током. Мой лучший друг сидел там и ел арахис. «На, держи пиво, – сказал я. – Сейчас вернусь!» Я уже наверху, в своей комнате, беру трансформатор, открываю дверь и включаю его. Я слышал жужжание, пока он подключался. Я жду, прислушиваюсь, и… «Ай!» Просто маленькие злые подростковые шутки.

Когда по радио крутили The House of the Rising Sun, я думал, что это лучшая песня в мире. Я видел выступление The Animals в консерватории, и меня настолько переполняли эмоции, что я вскочил с места, побежал на сцену и пожал руку бас-гитаристу, Чесу Чендлеру. А потом появились The Rolling Stones. Рок – моя религия, а эти ребята – мои боги!

Необязательно идти в гребаный Храм Судьбы, чтобы узнать мои мечты о The Rolling Stones или The Yardbirds – я постоянно думал о них и строил воображаемые ситуации в шестнадцать лет. Я мечтал написать песню или быть в британской группе, когда наступило первое британское вторжение, и – больше всего – о славе! О бессмертии! Мне хотелось влиться в канавки пластинки. Я хотел, чтобы мечтательные юные девушки слушали мой голос и плакали. Я представлял, что через тысячу лет после моей смерти люди во внешних галактиках будут слушать Dream On и говорить вполголоса: «Это он, тот странный Бессмертный!»

А потом на короткое время меня правда коснулась ласковая рука судьбы, когда где-то в 1964 году я стал братом Мика Джаггера, Крисом. Мик Джаггер был самым крутым парнем в квартале, и, конечно, я сразу же подхватывал за ним все подряд. Мик, Кит и все такое – меня как будто сбил поезд. It’s All Over Now буквально стал гребаным грузовым составом блюза, который мчался прямо на меня.

Летом 1964-го я отправился на озеро в северной части штата Нью-Йорк, Баш-Биш-Фоллс или что-то типа того, недалеко от Утики, с ребятами из Йонкерса. Длинные волосы, шестнадцать лет, обычный парень, но кто-то сказал: «Ничего себе, ты похож на Мика Джаггера!» И вот оно… теперь меня не остановить! «Вообще-то я Крис, братуха Мика Джаггера. Тот самый!» Я до безумия влился в эту роль. Я словно улетел на другую планету и сразу же начал говорить на кокни. Что-то вроде: «Он какой-то педиковатый, вам не кажется? Не хочешь мармит, дорогуша? Может, покурим, приятель? Ужасная погода, вы не находите?» Это называется, знаете ли, потерянными днями юности. Когда ты молод, ты с легкостью можешь принять на себя другую личность, как хамелеон. Я до сих пор это понимаю. И могу.

В те дни британского вторжения ты просто должен был стать британцем, чтобы выжить. Перво-наперво надо было говорить с британским акцентом. Это правило номер один. И я с ним справился. У меня все еще сохранились вырезки про The Strangers: «Стивен Тайлер с отвисшей нижней губой, как у Джаггера, поднял на ноги весь первый ряд». Так написали в газете. Они с потрохами купились на мои закосы под Мика. Я не мог поверить. Но нет, разумеется, я – сильнее любого другого – верил в это. Я был им. Мне едва исполнилось шестнадцать, но в моем сознании я уже стал одним из «Лучших исполнителей Англии». Хотя The Strangers скорее были похожи на неудачную версию Freddie and the Dreamers, а не на «Стоунз». Может, хотя бы лучший исполнитель Йонкерса.

В начале семидесятых мне было неловко признавать мою любовь к Мику, потому что пресса уже вовсю твердила о Мике Джаггере и Стивене Тайлере, а я хотел уйти как можно дальше от этих сравнений. Я надеялся, что они найдут в моей музыке какую-то ценность, а не превратят «Аэросмит» в какую-то пародийную группу со мной в качестве двойника Мика Джаггера.

Но да, он был моим охуительным героем. На самом деле шесть или семь лет я откровенно боялся сказать об этом прессе. Я такой: «Нет, это не так!» Но потом, конечно же, вышел из шкафа и сказал: «Да, блядь, он мой герой!» И он им остается по сей день, минуту и секунду. Помню, в начале 1966-го я был в клубе на Уан-сентрал-сквер в Вест-Виллидж, обернулся и увидел, что сзади сидят Мик Джаггер и Брайан Джонс. Я не смог выдавить ни слова.

Я стал Стивеном Тайлером не в один миг. Я придумывал его постепенно. Он вроде как вырос из игры во всех клубах Нью-Йорка, употребления кислоты, тусовок в Гринвич-Виллидж и вечеринок в Центральном парке. Так я и появился. Но больше всего на меня повлияла музыка, которую я слушал в 1964-м, 1965-м, 1966-м. The Yardbirds, The Stones, The Animals, The Pretty Things и их дикий барабанщик Вив Принс – он был Китом Муном до того, как Кит Мун стал охрененным барабанщиком The Who. Мун ходил в Marquee Club, чтобы наблюдать и учиться крутым финтам. Ну и, конечно же, битлы, которых я видел в Shea Stadium. Они были моей музыкальной эрогенной зоной.

Я покупал все британские импортные пластинки в музыкальном магазине на станции метро IRT на Сорок шестой. Все песни The Yardbirds: For Your Love, Shapes of Things, Over Under Sideways Down. О такой гранит я ломал зубы – не то чтобы в 1964 году я был в состоянии понять и принять все тонкости такой музыки. Но я внимательно слушал The Yardbirds, The Pretty Things, The Stones. Сколько нам было… шестнадцать? До восемнадцати пить было нельзя, так что мы могли только курить и принимать таблетки… Я приезжал зимой в Санапи, сидел у сарая – на улице было полтора метра снега, – разжигал костер и принимал психостимуляторы до тех пор, пока не начинал крутиться на той же частоте, что и мои ебаные пластинки.

The Strangers медленно начали собирать народ. Поначалу мы играли в достаточно странных местах, типа Банана-фиш-парк на Лонг-Айленде. У нас даже был слоган: «The Strangers – английский стиль, американский R&B». На Пасху мама возила нас в Санапи на концерты. Мы играли там песни типа She’s a Woman и Bits and Pieces группы Dave Clark Five.

Мой девиз был: «Притворяйся, пока это не станет правдой». Если хочешь быть звездой рок-н-ролла (как говорит Кит Ричардс), сначала надо отрепетировать все перед зеркалом. Имидж. Найди выпуск журнала Rave и посмотри, что в этом месяце носят в свингующем Лондоне. Rave – это британский журнал середины шестидесятых, на который можно было полностью положиться в плане моды. Зацените штаны Мика в гусиную лапку. И зеленые ботинки. Где Кит Релф откопал такие крутые очки, бро? За такими вещами приходилось следить, если ты хотел быть рок-звездой. Надо было одеваться по последнему писку моды на тот случай, если на тебя укажет непостоянный палец «Первой десятки Billboard».

Я прочесывал бутики на псевдо-Карнаби-стрит в Гринвич-Виллидж в поисках оригиналов. Рубашки без воротников, кожаные жилеты и клетчатые брюки Пола Сарджента на Восьмой улице. Ботинки, как у битлов, с кубинскими каблуками из «Обувной галереи Блума» на Вест-Виллидж или «Флорсхайм» на Сорок второй. У них были охуенные ботинки с высокими каблуками, обтягивающие лодыжки, – именно в таких я и выступал. Потом были оксфорды, яркие туфли Capezio, рубашки в цветочек и атласные шарфы – ну ладно, шарфы появились позже (из-за Дженис Джоплин). Их, вместе с благовониями, я покупал в «Синдори» (так оно называлось?), импортном магазине через дорогу от Филлмор-Ист.

Поначалу я жег благовония рядом с аппаратурой и перед сценой, чтобы пометить свою территорию. Я думал, что экзотические ароматы вроде мирры помогут публике запомнить меня по запаху, как Бога в церкви. Я хотел, чтобы с нами ассоциировалось что-то помимо плохого звука и моего уебанского лица Мика Джаггера. Если бы я был собакой, то вышел бы на край сцены, поднял ногу, помочился и сказал: «Я хотел бы оставить вам что-нибудь на память о себе». Собаки мочатся на деревья, чтобы пометить свою территорию, а я свою метил благовониями и плакатами – как те старые шотландки с семейными цветами и гербами, которые я нашел.

Так забавно, что ко мне прицепилось это навязчивое подражание бриташкам. В 1966 году на Деланси-стрит, где темнокожее население покупало одежду, можно было купить красивую кожаную куртку за двадцать шесть баксов… но у кого тогда было двадцать шесть баксов? Я слонялся по «Обувной галерее Блума» и смотрел, кто туда ходит. Я покупал там все свое барахло, потому что они так делали. The Stones, The Byrds, Дилан. Майк Кларк, барабанщик The Byrds, рассказал мне про одно местечко в Эстес-Парке, штат Колорадо, где он купил свои мокасины, те самые, в которых снялся на обложке альбома. Я спросил: «Где мне такие достать?» Он дал мне адрес, и я купил там пару, в которой потом пошел на студию, где мы записывали наш первый альбом. Там я нашел кучу разных резиновых штампов, которыми маркировали большие записи. На резиновых штампах было написано: DOLBY OUTTAKES, REMIX VERSION, SLAVE, MASTER – и все остальное, как только можно помечать пленки. Мокасины, которые я нарек «записывающими ботинками», я полностью проштемпелевал и носил до тех пор, пока не отвалились подошвы.

Именно в «Обувной галерее Блума» я наткнулся на Боба Дилана. Точнее, он выходил, а я заходил. Хотел бы я рассказать классную историю, как я сказал ему, что играл в группе (не играл). Хотел бы я сказать ему, что мне нравится его голос (правда нравится). Я постоянно гулял по Гринвич-Виллидж, надеясь, что встречусь с кем-нибудь из Rolling Stones, но, разумеется, этого не случилось. Мне так и не выпал шанс поговорить с Диланом, Китом или Миком, спросить у них, как, блядь, они умудрились написать такие песни. Я предполагал, что слова рождались из-за жизненного опыта. И я знал, что с этим как-то связаны наркотики. Я слышал, что болтовня Пита Таунсенда в My Generation произошла из-за каких-то улетных британских стимуляторов.

Я обошел все кварталы и принял не меньше остальных, но в один момент решил заняться чем-то другим, чтобы повеселиться в Виллидж. Ну на хуй, останусь-ка я сегодня дома и послушаю Джона Леннона. А потом напишу песню, основанную на моем запутанном понимании и полном непонимании, которая изменит мир. Но для этого потребовалось много времени.

Нью-Йорк пестрил очень странными людьми – и я их любил. Я брал мамину машину, ехал в город, парковался на улице, получал квитанцию за парковку, выбрасывал ее и ехал домой. Не представляю, сколько у меня было таких квитанций. Ни одну я так и не оплатил. Рок-н-ролльный Диллинджер, не иначе. А иногда я оставлял машину в Бронксе, на первой же станции, которая проходила мимо Уайт-Плейнс и Йонкерса, садился в метро и выходил на Пятьдесят девятой улице, Коламбус-Серкл. Станция метро на Пятьдесят девятой находилась недалеко от того места, где стоял Мундог со своим копьем и шлемом викинга. Он жил на улице, носил только самодельную одежду и считал себя воплощением скандинавского бога Тора. Он был таким благородным и таинственным, как персонаж из мифологии, оживший на Шестой авеню.

Мундог написал All Is Loneliness (которую Дженис спела в первом альбоме Big Brother and the Holding Company). Он тусовался с лысым парнем, который показывал язык и кричал «Иди на хуй!» любому, кто проходил мимо. Голос у него был неровный и скрипучий. Добро пожаловать в безумный город! Безумцы были на улицах, в клубах, в телевизоре. Повсюду ходили великолепные изгои, и ты не знал, почему они знамениты, но точно почему-то. Я любил их. Потом я забредал в Центральный парк, курил травку и ловил прекрасный готэмский кайф.

В пятницу днем я, Рэй Табано, Дебби Бенсон, подружка Рики Хольцмана и подруга Дебби Диа отправлялись в Гринвич-Виллидж, потому что там жили битники, а мы хотели быть битниками. Это было летом 1964-го. Я был белым парнем из Йонкерса, который пытался получить кайф и быть похожим на хиппаря. Мы сидели в парке Вашингтон-сквер, пили Southern Comfort или Seagrams 7 (то, что удавалось достать), пока все перед глазами не плыло от бухла, колес и травки. А потом мы шли в клубы! Kettle of Fish, Tin Angel, Bitter End, Night Owl, Trudy Heller’s, Café Wha?. Все эти клубы в Нью-Йорке были моим образованием. Позже мы играли в них всех. Запах этих баров был похож на вонючие ностальгические пачули. Я до сих пор люблю этот затхлый запах сигарет и пива.

Однажды мы шатались по Виллидж и увидели у клуба группу, которая называлась Strangers, – казалось, что это была уже состоявшаяся группа, и звук у них был лучше, чем у нас, поэтому мы решили придумать более вычурное название – The Strangeurs.

Я шел туда в пятницу вечером, а домой возвращался в воскресенье. Мне это нравилось; я ужасно мечтал о такой жизни. Я сидел в машине в Вест-Виллидж возле Tin Angel с Залом Яновским из Lovin’ Spoonful, и мы болтали. На нем были кюлоты, такой Кит Ричардс с Бликер-стрит. А еще Демониха Джози – трансвестит, которая разгуливала по Гринвич-Виллидж без какой-либо особой цели, кроме как показать свою эксцентричную внешность. Какие это были поездки! А на окраинах был Ondine’s и клуб Стива Пола, Scene. Швейцаром там был Тедди Слатус, один коротышка. Надо было спускаться по лестнице в подвал. Прямо как нора битников из старых фильмов. Низкий потолок, тесное, маленькое, но волшебное помещение. Там все были похожи на Энди Уорхола. Высокий Стив Пол в водолазке говорил на сленге так быстро и резко, что его едва ли можно было разобрать, но ты знал, что он говорит нечто очень крутое и однажды ты сможешь все понять. Поздно вечером заявлялись Джими Хендрикс, Пол Маккартни или Брайан Джонс и просто начинали играть – они стояли на крохотной сцене в полутора метрах от тебя. Я выступал там в начале 1968-го со своей второй группой, William Proud, а Крошка Тим пел и играл Tiptoe Through the Tulips на укулеле – высокий тощий ливанский чудак с длинными сальными волосами, высоким голосом и плохими зубами. Но в этом и была прелесть Scene: к нему не относились как к изгою, а скорее как… к артисту в его доме. Он здесь свой – это тебе надо влиться в его исполнение, если хочешь здесь остаться.

Я ходил туда на концерты таких групп, как The Doors, и не мог поверить, что солист может так себя вести. Я подумал: «Ух ты! Какого хуя?» Но, может, именно поэтому все любили The Doors – потому что действительно думали, что Джим Моррисон одержим. Этот клуб был офигенным местом. Я передать не могу, насколько близко зрители стояли к исполнителям. Ты сидел за маленьким столиком, а в метре от тебя стоял Lizard King.

Я был Стивом Телли, повторял все, что видел, читал то же, что и Дилан, – Аллена Гинзберга, Джека Керуака, Грегори Корсо. В Kettle of Fish проводились чтения, куда иногда ходил Дилан и зачитывал свою невероятную хренотень. Я сидел, разинув рот, как загипнотизированный.

В 1965-м «Стоунз» выпустили два непревзойденных хита: Satisfaction и Get Off of My Cloud. Мы слышали, что они оставались в гостинице Lincoln Square Motor, и уговорили нашего друга Генри Смита отвезти нас туда на машине его мамы под предлогом того, что нам нужно репетировать. Я уже нарядился, как псевдо-Мик, и мы уговорили нашего басиста, Алана Строхмайера, у которого была светлая челка, как у Брайана Джонса, поехать с нами. Когда мы туда приехали, вся улица у отеля кишела фанатами. Там были очень милые и очень сексуальные девчонки – фанатки стоунов. Ну и как мне было устоять против своего закоса под Мика в такой толпе?

Я высунулся из окна и сказал очень громко, с топорным кокни-акцентом: «Что ж, я вижу несколько лакомых кусочков, друзья мои. Чем вы потом займетесь, дорогуши?» Толпа ревела.

– Мик!

– Мик!

– Брайан, я тебя люблю!

По их лицам текли слезы. Было так круто – вот только они угробили машину мамы Генри, оторвали радиоантенну и дворники. Это превратилось в такой погром, что нас показали в новостях. Когда мы вернулись, мама Генри ждала нас, скрестив руки. «Ну что, хорошо порепетировали, мальчики?»

Так как мы были слишком маленькими, чтобы пить в клубах, я брал колеса. Я их давил и снюхивал. Я всегда был в говно, когда мы приезжали на Манхэттен. Тем же вечером в Scene мы видели Монти Рока III! Мы все его знали по «Шоу Джонни Карсона». И вот он расхаживал по клубу, как королева. Он был модным и выдающимся геем парикмахером/рокером или что там – никто не знал, чем именно он занимался. Он был скандальным человеком, который говорил скандальные вещи. Кому какое дело, чем он занимался?

Он носил псевдомодную одежду и в жизни был таким же надменным, как и по телевизору.

– Заходите ко мне домой, дорогие, – сказал он. – Там вообще такое творится!

Мы приходим к нему домой, а там два немецких дога, шимпанзе и кобра без клыков, которая все равно кусалась. Да, и конечно же, куча пиздец странных гостей. И вот они мы, половозрелая шпана из Йонкерса. Мы просто охренели. Дебби Бенсон была шикарная, мы были милыми детишками, а теперь расхаживали среди этих королев. Кто-то начал раздавать колеса. «Вот, возьми немного!» Это было ебаное снотворное для паралитиков. У Монти в гостиной стояло джакузи. Кончилось все тем, что я выбил пробку из его ванны. Когда вода вылилась, я кинул туда несколько подушек и уснул.

– Джим скоро придет, – сказал Монти.

Джим, мать его, Моррисон придет сюда? Все мы ждали его приезда как бога. Он приехал очень поздно, и к тому времени все так обдолбались, что приняли его за Вана Моррисона. Мы были в каком-то пространстве, где слова превращались в звуки, и мало того… там был Джим! Мы испугались до усрачки. Нам было настолько страшно, что мы спрятались в спальне, а потом залезли под одеяло со свечками и тряслись, потому что ужрались в говно. Там все было настолько странно; мы боялись, что шимпанзе может сделать с немецкими догами, что уж говорить про планы Монти на Моррисона.

Мы были не в состоянии ходить и говорить. Потом приняли еще колес и вырубились где-то в два часа ночи… без задних ног. Проснулись где-то в 05:00. Дебби плакала.

– Это не моя одежда, – говорила она.

– В каком смысле? – спросил я. – На тебе то же платье, что и вчера.

Ее взгляд был стеклянным.

– Но это не мои трусы!

Боже мой! Я посмотрел вниз и подумал: «Какого хуя?»

– Знаешь что? На мне тоже чужие штаны.

Мы бежали по лестнице, пока Дебби плакала:

– Надо мной надругались! Надо мной надругались!

Черт, мы все хотели познать эту сторону жизни, но на такое точно никто не рассчитывал.

Группы британского нашествия очень походили на банды, особенно Rolling Stones и The Who. В отличие от The Beatles, они казались дерзкими и пугающими, таким не захочешь переходить дорогу. Я бы хотел приписать это озарение про группы/банды стоунам из-за их вызывающего поведения, но я понял это задолго до появления битлов, когда банда, в которой я состоял, превратилась в мою первую группу.

Как попасть в банду? Надо притворяться жестоким, а я всегда был хорош, когда дело касалось актерской игры. Я не был жестоким. Я был тощим, костлявым и погруженным в свой собственный странный мир. Но казаться жестоким очень просто: надо стараться быть настолько несносным, насколько возможно, и за это тебя потом избивают до потери пульса. Потом вытворять что-то глупое и незаконное – например, бегать голышом по Центральной авеню или украсть пару вещей для вашего клуба, – и если они будут в настроении, то разрешат тебе вступить.

В «Рузвельте» был один парень, Рэй Табано, который стал моим другом на всю жизнь. Мы подружились после того, как я сказал ему, чтобы он уебывал с моего дерева (на которое он взбирался). «Свали с моих веток!» – крикнул я. Через пару дней я заплатил за это сполна, когда он знатно меня избил, но это того стоило, потому что в итоге я стал членом банды, больше похожей на клуб, под названием «Пацаны гор». Если ты в банде, то тебя защищают от всяких бандитов в старшей школе. А еще это привлекало девушек, которым всегда нравились подобные мудаки.

Когда мне было четырнадцать, я тусовался с Рэем в баре его отца на Моррис-парк-авеню в Бронксе. Неплохое местечко. Он разрешал нам пить пиво. Там часто выступала местная ритм-энд-блюзовая группа, Bell Notes, а в перерывах мы с Рэем пели их хит 1959 года I’ve Had It. Еще мы играли старую песню Ледбелли Cotton Fields, но в фолковом стиле группы Highwaymen, которые были известны из-за этой песни в 1962-м. Потом мы с Рэем были в группе под названием Dantes, которая вышла из нашей банды «Пацаны гор» (хотя я продолжал играть с The Strangeurs). The Strangeurs были более битловыми и попсовыми; Dantes – жесткими и стоуновыми. Я играл с Dantes на одном концерте.

То, как у The Strangeurs появился первый менеджер и как я стал вокалистом, тоже отчасти зависело от банды – а еще от Рэя и краденого товара. Я обворовывал маленькую кондитерскую в еврейском квартале Йонкерса, где разливал газировку. Я спускался в подвал, когда нужно было проводить инвентаризацию, хватал шоколадные батончики с пачками сигарет и отдавал их Рэю на продажу. Потом я шел в супермаркет «Шопвелл» на Центральной авеню – там больше товаров, коробок и ящиков. Питер Агоста, менеджер магазина, поставил меня собрать ящики, чтобы он мог постоянно следить за мной, и так я не мог брать все подряд и отдавать Рэю. Я никогда не узнаю, почему он просто не уволил меня. Я сказал ему, что играю в группе, и он ответил, что хотел бы посмотреть на наше выступление, и я пообещал пригласить его на наш следующий концерт, который оказался вечеринкой в честь шестнадцатилетия дочери Арта Карни. Нас туда пристроил мой папа (он учил сына Карни играть на фортепиано). Питеру Агосте понравилась наша группа, но он считал, что я должен быть вокалистом – о, да! Барри Шапиро после этого стал играть на барабанах.

То была эра спейс-рока. Воистину космический сингл The Byrds Eight Miles High вышел в марте 1966-го. Он отдавался в твоем мозгу, как будто ты был в отключке. На радио запретили эту песню, потому что ее приняли за пропаганду наркотиков – ага! – несмотря на неубедительные отговорки Джима МакГуинна. Но я скажу, чем песня Eight Miles High действительно была… стратосферной симфонией «Рикенбакера»!

Вскоре мы с Рэем Табано стали заниматься квазикриминальной деятельностью. Чтобы обновлять наши запасы травки, мы начали продавать наркоту: покупали тридцать граммов за двадцать долларов, продавали двадцать, а десять оставляли себе. Это была хорошая сделка и дешевый способ быть постоянно под кайфом, пока…

В наш класс по ручной лепке тайно заслали копа (который останется безымянным). Блядские уроки по лепке! В итоге он нас сдал, но не раньше того, как продал нам кучу наркоты, которую купил у другого бедолаги, которого тоже сдал.

11 июня 1966 года Генри Смит устроил нам концерт на ледовом катке в Вестпорте, штат Коннектикут. Днем мы порепетировали, проверили звук. Я надеялся, что местные придут, потому что в Коннектикуте нас мало кто знал. Я познакомился с Генри Смитом, «живым мифом», в Санапи летом 1965-го – он стал моим близким другом и одним из самых важных людей в моей жизни. Ему понравилась наша музыка, когда мы играли в «Сарае», где мы исполняли песни типа Everybody Needs Somebody to Love The Stones, You Really Got Me The Kinks, версию The Byrds Mr. Tambourine Man и все современные хиты. Вечный рок типа Louie, Louie и Money. Генри и его брат Крис, первый фотограф группы, начали устраивать нам концерты в Коннектикуте.

За катком, по другую сторону забора, находился батутный центр. В старшей школе я был в юношеской олимпийской команде по прыжкам на батуте; я мог сделать сальто назад двадцать шесть раз подряд. Не так уж и круто, но в аду можно показать класс.

В том батутном центре можно было прыгать полчаса за три доллара. Там никого не было, поэтому я огляделся и перелез через забор. Я прыгал с одного батута на другой, а потом на следующий. Сальто назад. Наверное, я уже прыгнул через первые шесть батутов и добрался до следующего ряда, когда услышал:

– Эй! Уебывай с моих батутов!

– Слушай, – сказал я, – мы выступаем в соседнем здании, хочешь билеты?

Его звали Скотти.

– А, так ты из группы, которая сегодня выступает? – ему это явно понравилось. – Не хочешь зайти ко мне?

Я пошел домой к Скотти. У него был классный бассейн и холодильник с пивом. Мы плавали и выпивали, когда на подъездную дорожку приехали двое мужиков на крутейших тачках. Пол Ньюман и «Парень по кличке Флинт», Джеймс Коберн. Твою мать!

– Скотти, че это такое? – спросил я.

– А, так это мой папа, – сказал он.

– Который?

– Пол Ньюман, – сказал он. – Меня зовут Скотти Ньюман, приятно познакомиться.

– Вот мразеныш! Почему ты мне не сказал?

Пол Ньюман был очень невозмутимым и таким же хладнокровным, как «Хладнокровный Люк». Я как будто снимался с ним в фильме. Мы попарились в сауне с Полом и Скотти. Вот мы там сидели, потели, и Пол Ньюман достал бутылку пятидесятилетнего бренди, которую ему подарила королева Англии, и я быстро ее выдул. Я вытерся полотенцем, оделся и пошел в дом. И там на камине стоял «Оскар» Джоан Вудворд со сложенными руками, как и у всех «Оскаров».

– А где ваш? – спросил я мистера Ньюмана.

– Я его так и не получил, но мой друг сам мне сделал.

Он показал мне пародийный «Оскар», только у того руки были раскинуты, как будто он спрашивал: «Че?! Вы правда забили на меня после всех моих ролей?»

Спустя двадцать минут мне позвонила мама в ужасной истерике.

– Они нашли! – кричала она.

– Мам, успокойся, – сказал я. – Что случилось?

Она начала объяснять… и дела обстояли не очень хорошо.

– Сюда пришли копы и нашли твою марихуану! Она была в твоей книге.

Ой-ей, они нашли мою травку, так хитро спрятанную в книге «Братья Харди: Тайна комнаты без пола».

– Приезжай домой сейчас же!

Я запрыгнул в машину и поехал. Когда я въехал на подъездную дорожку, то увидел обычную черную машину, выезжающую из-за угла. У меня прямо сердце в задницу свалилось. Копы надели на меня наручники и повели к машине, пока я настаивал на своей невиновности.

– Что вы делаете? Почему меня арестовывают?

Ну, беда не приходит одна. Папа рано вернулся домой, потому что это был его день рождения.

– Ну че, пап, с днем рождения! Я просто хотел, чтобы мы все тут…

Такое даже в фильме не снять. Мотор! Прикиньте, папа приехал, когда меня увозили в тюрьму. Об этом написали в газете. Какой позор! Итальянский стыд!

– Пап, а можно я закушу твоим тортиком?

Нас отвезли в полицейский участок. Много кого сдали, почти всех ребят из моего класса. Мы показывали им средние пальцы через двустороннее зеркало. Я сижу, прикованный к решетке, и тут заходит этот уебок, который курил с нами травку, сверкая своим бейджем «Заместитель шерифа». Он был дохуя собой доволен. А я все еще прикидывался обиженным.

– Как ты мог так нас предать, сраный мастер лепки? – закричал я. – Ты нас подставил!

– На тебя повесят целую книгу, пацан, – сказал он мне и вышел.

Ну, может, и не книгу, но пару глав точно. У того копа, который нас подставил, была вендетта – его брат умер от передоза, поэтому мы стали несчастными жертвами его морального крестового похода.

На слушании я попросил поговорить с судьей наедине. Я тогда уже достаточно насмотрелся серий «Перри Мейсона» и знал про консультации в кабинете судьи… а там уже можно напиздеть о чем угодно. Я сказал судье, что тот коп – а не я – был преступником. Он вломился к нам в школу, подсадил нас на траву, а потом за это же и сдал. Я сказал, что до этого момента никогда даже не слышал о травке, не говоря уже о курении.

– Он раздавал нам косяки, клянусь, и говорил, что сейчас так принято. Я итальянец, ваша честь, – как мне повезло, что судья был таким же, – и все время жил по законам родителей, по священной вере католической церкви…

У Ферриса Бюллера ничего на меня не было.

Я получил выговор, и меня поставили на учет. Приходится платить – так работает система. Хорошая новость заключалась в том, что из-за четырех нарушений на мою повестку поставили НП, несовершеннолетний правонарушитель, так что мне ебаный Вьетнам не грозил. А плохая… ну, об этом в следующей главе. Я бы все равно не поехал во Вьетнам. Я был против войны.

Такой была вся моя жизнь. Разумеется, меня вышвырнули из старшей школы «Рузвельт», но зато разрешили играть на гитаре в «Музыканте» в конце года. Да, в Ривер-сити были проблемы – я. Прямо перед концертом «кто-то» взорвал в туалете петарду. Это был конец года, куча выпускников, и если бы все эти несчастья не свалились мне на голову, я бы тоже выпустился. Я был подавлен. На память я забрал себе барабан, на котором играл в школьном оркестре. Этот барабан потом познал свое в конце песни Livin’ on the Edge.

Меня отправили в школу «Хосе Кинтано» для одаренных детей, на Пятьдесят шестой западной улице, 156. Это была школа для одаренных засранцев и детей кинозвезд. Там были актеры, танцоры, девочка, которая играла Энни на Бродвее, и все такое, но там было веселее, чем в «Рузвельте». У всех учеников была та безумная искра, такое же притворятельство. Стив Мартин (такое же имя, как у комика) учился со мной в выпускном классе. Его полное имя было Стив Мартин Каро. Однажды я спросил его:

– Чем ты сегодня занимаешься?

– Мы сегодня записываемся, – ответил он.

– Записываетесь? Что? Где?!

– В «Апостолик», – сказал он.

– А можно прийти? – спросил я вполголоса.

– Ну да, приходи, – ответил он.

– Как называется ваша группа?

– Left Banke, – сказал он.

– В смысле, те самые Left Banke, с песней Walk Away Renee?

– Да, – улыбнулся он.

Вот тогда я просто охренел. Это вокалист Left Banke.

Left Banke была очень популярной группой. Это была та самая группа из Нью-Йорка, которую постоянно крутили по радио вместе с The Rascals и The Lovin’ Spoonful.

– Какую песню вы будете записывать? – спросил я.

– Не знаю. Нам в студии дают список.

– Стой, ты солист Left Banke и ты не знаешь, что вы будете записывать?

– Ну да, нам все продюсер говорит, – сказал он.

Я не мог в это поверить.

– Бля, как ты выворачиваешься? – спросил я. – Как можно ехать в студию и не знать, что ты там записываешь?

У одного из парней в группе было золото акапулько. Как и все парни, я обожал блондинок, а это акапулько вскоре стало моей подружкой. Я достал себе косячок, в те дни их продавали в бумажных пакетах. Мы доехали до студии «Апостолик», и она оказалась огромной. Стены в пять с половиной метров, а наверху окна аппаратной. Я поднялся, чтобы посмотреть. Помню, как слушал инструментальную запись и ждал, когда запоет Стив. Продюсер и звукари посмотрели вниз, на музыкантов в студии, потом нажали кнопку и сказали через громкоговоритель: «Эй, э-э-э, а можно еще раз?» На пульте стояли ноты. Я был в шоке. Это совсем не The Stones и The Yardbirds, которые писали свое и играли свое. Они даже не знали, как настроить инструменты. Единственный в группе, кто хоть что-то понимал в музыке, был клавишник Майкл Браун. Его отец, Гарри Лукофски, был сессионным музыкантом и все контролировал. Он был продюсером и аранжировщиком, и он же нанял всех музыкантов. Майкл Маккин, который потом сыграл Дэвида Сент-Хаббинса – блондина с назойливой подружкой в фильме «Это – Spinal Tap!», – был одним из студийных музыкантов. Черт, меня до сих пор напрягает этот фильм. Судьба той женщины слишком похожа на мою (об этом чуть позже). Я был бэк-вокалистом на паре песен Left Banke: Dark Is the Bark и My Friend Today на обратной стороне.

Так я познакомился с записью и понял – если они это могут, то и я смогу. Бога ради, они все время были пьяными. Я зависал с басистом, Томми Финном, у него в квартире. И вот он я, парнишка из Йонкерса, тусуюсь с кучкой ребят, которые выпустили хиты и покупают хорошую травку. Я был в диком восторге – это же седьмое небо.

Незадолго до этого в «Апостолик» был Хендрикс. Сам Господь Бог.

– Два месяца назад тут был Хендрикс… и пел в этот микрофон, – сказал звукарь.

– В какой? – допытывался я.

– В этот карандаш от «Сеннхайзер», – а потом он так спокойно добавил: – Ага, а потом он в туалете засунул его одной девушке в вагину. Он выебал ее микрофоном!

И я такой:

– Че-е-е? Хендрикс взял этот микрофон?

Когда звукарь отвернулся, я понюхал тот микрофон… и это придало новое значение термину пурпурная дымка. Видимо, я выглядел так, будто не до конца поверил, потому что потом звукарь сказал:

– Да, вот послушай! Ты не поверишь!

И потом он сунул мне наушники, и…

Там были хлюпающие звуки того, как Джими вставлял микрофон в вагину. А еще его голос:

– Хорошо-о-о, да, вот так.

И потом стоны девушки:

– А-а-а-а, а-а-а-а, а-а-а, а-а-а…

Потом они стали на октаву выше, ближе к оргазму.

– А-а, а-а-а, а-а-а-а-а-а!

И все. А потом этот укротитель электрических дам говорит (я не гоню):

– Эй, детка, еще раз, как там тебя зовут?

– Кэти, – промурчала она.

В смысле, вот это я понимаю – городская легенда. Какой уровень! Я будто перешел в другую лигу.

Strangeurs выступали на разогреве у всех, начиная от Fugs в Café Wha? до The Lovin’ Spoonful в центре округа Уэстчестер и клубов на окраинах Нью-Йорка типа Cheetah. Потом, 24 июля 1966 года, The Strangeurs играли на разогреве у The Beach Boys в колледже Айона. В мае вышел Pet Sounds и взорвал всем мозг. Он был возвышенным, воздушным и насыщал мозг. После прослушивания ты оказывался в другом пространстве. Wouldn’t It Be Nice с God Only Knows на оборотной стороне был выпущен всего за неделю до нашего выступления, и их крутили по всем радиоканалам. Для того чтобы выбрать группу на разогрев, проводили конкурс. Мы сыграли Paint It Black и всех сделали. Мы даже потусовались с The Beach Boys. Уже в те дни Брайан был на другой волне, излучая свои вибрации Будды.

В тот день у меня был первый духовный религиозный опыт, когда я пел с The Beach Boys. Я и еще шесть тысяч ребят из колледжа Айоны, и все мы пели California Girls.

Спонсор, Пит Беннетт (очень большая шишка), знал мою группу, потому что несколько раз слушал нас в Нью-Йорке. Видимо, я прямо-таки излучал этот суфийский свет – по крайней мере, так я чувствовал, когда поговорил с ним. Он спросил, не хотим ли мы играть на следующих четырех концертах The Beach Boys, там и еще парочку в Нью-Йорке. Я сказал:

– Дайте-ка подумать. – А потом заорал во всю глотку: – ДА!

Питер Агоста обеспечил нас первым контрактом на запись. Агоста знал Беннетта, который потом стал менеджером The Beatles в Нью-Йорке и работал с Элвисом, Фрэнком Синатрой, The Stones и Диланом. Пит Беннетт провел нас на прослушивание в Date Records, которые были одним из подразделений CBS. В те дни надо было поднимать свое оборудование на грузовом лифте, устанавливать его в зале и там играть. Мы сыграли пару песен, потом кто-то позвал одного из продюсеров, Ричарда Готтерера, который потом открыл Sire Records с Сеймуром Штайном. Готтерер предложил нам сделку: шесть тысяч долларов. Да, нормально.

Мы записали песню под названием The Sun, такой поп, что-то между Ленноном и Маккартни. Она вышла в 1966-м и ненадолго задержалась на радио, но хитом не стала. А вот в Европе она была популярна: там ее называли Le Soleil. В словах говорилось о том, чтобы не спать всю ночь и смотреть, как утром встает солнце.

Это точно было одно из лучших мгновений Дона Соломона. На другой стороне была When I Needed You, она была потяжелее, более экспериментальная… это была наша версия песни The Yardbirds. К тому времени нам снова нужно было сменить название – CBS переживали, что наше странное написание (The Strangeurs) все равно немногим отличалось от других The Strangers, поэтому нас могут засудить. Так мы стали Chain Reaction – постоянный, неудержимый поток энергии.

Тогда я переехал из своего дома в Йонкерсе на Двадцать первую западную улицу, в единственное синее здание во всем квартале. Там я жил с Линн Коллинз, шикарной блондинкой, которую я отбил у своего гитариста Марвина Патаки. В 1969-м я был на концерте Zeppelin в Tea Party. Когда группа спустилась со сцены, я пошел поздороваться с ребятами, потому что Генри Смит работал на Бонзо, и как вы думаете, кто вышел из гримерки под руку с Джимми Пейджем? Линн Коллинз. Она была воистину одной из лучших девушек в этом рок-н-ролльном городке. И я тогда подумал: «Если я ее и уступлю, то лучше уж такой легенде, как Пейдж».

В итоге Генри стал нашим первым администратором (которому мы могли заплатить), и поскольку он жил в Вестпорте, Коннектикут, в более богатом районе, чем я, он мог устраивать нам хорошие концерты. Генри продвигал Chain Reaction на такие концерты, куда мы никогда не смогли бы попасть сами, например разогрев у Sly & Family Stone, The Byrds и, самое крутое, The Yardbirds. Джимми Пейдж играл на басу, Джефф Бек – на ведущей гитаре, а мы – на седьмом небе. Мы привезли оборудование в мамином фургоне. The Yardbirds приехали на грузовике. Мы вытащили наши вещи и положили их на тротуар, пока они вытаскивали свои. У них было какое-то фантастическое оборудование, и я решил пошутить:

– Теперь главное – не перепутать.

Я видел, что Джимми Пейдж никак не может вытащить усилитель, поэтому сказал:

– Давай помогу.

И так я стал помощником The Yardbirds. По крайней мере, мне было о чем рассказать, пока Aerosmith набирала обороты.

Как ни странно, три года спустя Генри Смиту, который все еще работал нашим администратором, теперь уже на полную ставку, позвонил старый приятель, Брэд Конлифф, который был охранником одного клуба в Гринвич-Виллидж под названием Salvation, и спросил Генри, не может ли он помочь его хорошему другу Джимми Пейджу с его новой группой, The New Yardbirds (всегда уважайте охранников). Генри купил билет до Лондона, взял все свои пожитки, а именно – большой ящик для инструментов в наклейках, в котором места хватало только для трусов, но туда он напихал травы и направился в Европу, чтобы помочь своему другу с этой новой группой, которая за одно лето превратилась в Led Zeppelin.

Всем нравится преувеличивать свое прошлое, как и мне – выжимать значимость из того, что могло или не могло произойти. А вначале можно говорить все что угодно. Бек играл на гитаре, Джимми Пейдж – на басу, это была реинкарнация The Yardbirds (после ухода Эрика Клэптона), невероятная, неудержимая, фанковая, перегруженная ритм-энд-блюзовая машина. Train Kept a-Rollin’ пробирал до костей… из этой песни шли и пар, и пламя, и все вокруг дрожало, как товарный вагон под метом.

Каждое утро перед школой я наливал себе в пластиковый стакан виски Dewar’s или водку и выпивал. А еще я сушил волосы под Think About It, последний сингл The Yardbirds. Я брал пылесос, вытаскивал трубу и вставлял ее в выходной порт, чтобы шел воздух… включал пылесос и поднимался наверх завтракать. К тому моменту как я возвращался вниз, пылесос нагревался, и я мог высушить волосы, чтобы походить на Брайана Джонса. Волосы должны быть кру-ты-ми! Я пришивал пуговицы по краям своих ковбойских сапог, а внизу штанов с внутренней стороны делал три или четыре петли из зубной нити и вставлял туда пуговицы сапог, чтобы штаны не задирались. Я обожал всем этим заниматься! Я был модным рокером. Каждое утро перед школой я по часу тратил на подобные сборы, но в итоге всегда за это огребал. Каждый день меня вызывали к директору.

– Талларико, ты выглядишь как девочка, – говорил он.

– Это часть моей работы… – пытался я объяснить. – Я рок-музыкант, сэр.

Толку от этого не было.

Chain Reaction продолжала играть на крутых концертах с зимы 1966-го до весны 1967-го – частично благодаря Питу Беннетту. Мы выступали вместе с WMCA Good Guys. Мы были на разогреве у Left Banke, Soul Survivors, Shangri-Las, Лесли Уэста, Vagrants, Jay and the Americans и Фрэнка Синатры – младшего. Литтл Ричард вел одно из наших выступлений – тот самый безумец, который всегда вытворял какую-то хрень. Какой же он был охуенный. Он мог накидаться в хламину и все равно вести концерты. Я, блядь, не знаю, как ему это удавалось! Он принимал какую-то жесткую синтетическую наркоту. Я принимал почти все наркотики, но на эту фигню я отвечал: «Ну уж нет!»

Пит Беннетт хотел отказаться от группы и представлять только меня, но я не соглашался, хотя Chain Reaction уже теряла свой азарт. Спустя три года мне вконец надоело играть битлов. Я уже начал задумываться о тяжелом роке. Наш последний концерт был в Бруклон Кантри Клаб, Коннектикут, 18 июня 1967 года. Мы написали еще один сингл, который в следующем году выпустил Verve: You Should Have Been Here Yesterday и Ever Lovin’ Man. И на этом все – реакция подошла к концу.

Летом 1967 года я оказался в Санапи без группы и размышлял, что делать дальше. Я был местной звездой с пластинками в автомате, но теперь ребята спрашивали меня: «А где вы играете?» Позже тем же летом я создал еще одну группу под названием William Proud, с Твитти Фарреном на соло-гитаре. Твитти играл на акустической гитаре и пел в «Якорной» с парнем по имени Смитти. Твитти и Смитти были знаменитостями Нью-Гэмпшира. Они играли песни Simon and Garfunkel от и до с их неземной версией Sound of Silence. Летом мы играли в Саутгемптоне и там же написали Somebody, которая входит в первый альбом Aerosmith. Почти все ранние песни Chain Reaction я написал с Доном Соломоном, но после Somebody (которую я написал вместе со Стивом Эмсбэком) я понял, что действительно могу сам сочинить хорошую песню. Внутренний голос вопил: «Давай пустимся во все тяжкие!»

When I Needed You, оборотная сторона нашего первого сингла Chain Reaction, была с нотками The Yardbirds, а вот Somebody практически от них не отличалась. The Yardbirds были такими странными и непредсказуемыми. Они могли исполнять попсовые песни типа For Your Love (в миноре) так похоронно и зловеще. Как ебаные ритм-энд-блюзовые монахи/путешественники во времени. Григорианские песнопения! Диковинные австралийские ударные! Клавесины и бонго! Они фактически изобрели рок-соло как самоцель. The Yardbirds добавляли в свою музыку минорные терции и кварты, как алхимики. Они правда были первой прогрессивной рок-группой, использовали восточные мотивы в Over Under Sideways Down, а в Happenings Ten Years Time Ago – воющие сирены. Мне нравилась их странность и мистика.

Когда Генри Смит работал на Zeppelin, Джимми Пейдж ломал свои колонки, и Генри присылал их мне. У меня были два огромных оленьих рога, которые я купил в охотничьем магазинчике Нью-Гэмпшира, и я повесил один с левой стороны спинки моей кровати, а второй – с правой. Посередине я ставил колонки и красил их толстым слоем фосфоресцирующей краски – пять или шесть раз, – чтобы при сиянии лампы они горели вечно… ну, хотя бы десять-пятнадцать минут, но когда ты куришь травку или принимаешь галлюциногенные, как мы в старшей школе, этого вполне достаточно.

Я рисовал усы на плакатах The Beatles и The Stones и покрывал фосфоресцирующей краской все ящики и ручки комодов, так что когда я ложился спать, комната была психоделической пещерой! Я ставил точки по краям комодов и под потолком. Точка, точка, точка (может, с этого и началась моя… фишка), потом еще одна, побольше, и так по всей комнате в шесть толстых слоев, чтобы краска удерживала свет.

В середине комнаты у края кровати у меня был четырехметровый участок (от двери до окна), покрытый пятнадцатью толстыми резиновыми лентами, связанными вместе – их можно было сильно растянуть, – а в середину я прикрепил грузило весом где-то в сто пятьдесят граммов, которое десять раз обмакнул в фосфоресцирующую краску, чтобы оно светилось, как хуева раскаленная кочерга. Когда я отпускал грузило, резинки начинали неистово прыгать… раскачиваясь в замедленном темпе, взад и вперед по комнате… и ты ловил какой-то приход из «Звездного пути». К тому моменту, когда я закончил и уже хотел переезжать, лет в семнадцать или восемнадцать, моя комната была произведением искусства. Это было словно другое измерение пульсирующего фосфоресцирующего света между колонками. Я скуривал косяк, растягивал связанные ленты до другого конца комнаты и смотрел, как они раскачиваются. Потому что так они были посередине.

А потом я включал Association, Pretty Things, Брауни Мак-Ги, Сонни Бой Уильямсона и всю эту странную раннюю немецкую электронщину. Я приглашал к себе друзей, и мы погружались в аудиофосфоресцирующую страну чудес.

Я поехал на Вудсток с Доном Соломоном и Рэем Табано где-то на день раньше. Мы сказали, что мы из группы Ten Years After – никогда не знаешь, когда может пригодиться британский акцент, – и нас впустили. Мы прошли через лес к Hog Farm. Так называлась коммуна Уэви Грави в Таджунга, Калифорния, – самая старая хиппи-коммуна шестидесятых. В итоге их стали называть «передвижная галлюциногенная большая семья» – в такую семью я точно хотел бы попасть. Hog Farm попали на Вудсток для того, чтобы прокладывать тропинки, копать ямы для костров и готовить еду. Лесные тропинки называли груви-дорожка – четыреста метров, увешанных рождественскими огоньками.

Когда я поехал на Вудсток, мои мозги были просто в отключке. Все всегда такие: «Вудсток! Вудсток! А ты там был?» Но правда в том, что… половина людей, которые там были, не знали, где они. Я вышел к сцене от Hog Farm по лесным тропинкам с разноцветными огоньками. Я был такой обдолбанный, что мне казалось, что это сигналы космического корабля. И мы приняли не одну порцию… я уже принял еще. Мой друг Рэй знал Оусли. Он звонил ему и советовал, как улучшить продукт: «Чувак, больше цвета! Больше цветов!» Я был в такие слюни, что мог разом встретить Будду, снежного человека и Зубную фею и даже глазом бы не повел.

Вот кого я правда хотел встретить шагающего по груви-дорожке, так это Дженис, мать ее, Джоплин! Но мне хватило простого знания, что она была здесь, на Вудстоке. Когда я увидел Дженис на сцене, она взорвала мой мозг. Все думали, что мой настоящий герой – Мик, но я должен признаться (для этого и пишут мемуары, да?): это была Дженис. Шарфы на микрофонах, вопли… все это вдохновлено и влюблено чистой дозой Джоплин. Ее музыка пронизывает до костей и до сих пор заставляет меня плакать. Коул Портер, Нэт Кинг Коул… божественные вибрации моей юности… но никто из них не был таким сакральным, как Святая Дженис.

А потом – это так офигенно! – я столкнулся на груви-дорожке ни с кем иным, как с Джоуи Крамером! Джоуи был в группе под названием King Bees («Короли пчел»), это была молодая версия Dantes. Эту встречу на Вудстоке я не забуду никогда-никогда… мы оба были в говно.

Один из моих героев в мире литературы – это Олдос Хаксли, который написал «Двери восприятия», основываясь на своих экспериментах с мескалином. Он тащился по всему космологическому, сказочным мирам, которые находятся под радаром… э-э-э, земного мира. Ах, как пятна попали на форель? Это сделал Ворон! Койот засмеялся, и дождь шел двенадцать лет. Какие истории! В юности я думал: «Ух ты, какой блестящий ум!» Некоторые из этих ебаных парней – Кольридж, Де Квинси – тоже были на наркоте (викторианская шняга)! Но на самом деле любой из этих искателей спятил, потому что их мысли ненормальны, они вне их сознаний… очевидно, что с ними что-то не так. Со мной тоже всегда было что-то не так. Клинически говоря, я всегда был нулевым пациентом и, следовательно, плохишом даже в ебаном Aerosmith! Особенно в ебаном Aerosmith! Но о более глубоком диагнозе моего состояния чуть позже.

Если есть пятое и шестое измерения… Если? Ой, да ладно! Короче, наверное, там что-то такое, что ты видишь под кайфом. Все вещи вибрируют иначе… Когда я купил новый дом, я зашел в него, выключил свет, сел в кресло в черном, бесконечном не-здравом смысле и сказал: «Покажи себя, уебок! Давай! Давай! Где ты? Я жду. Потому что если ты здесь… будь здесь. А если ты выйдешь потом, я надеру твою эктоплазменную задницу!» С демонами надо говорить… с ними нельзя ходить вокруг да около, иначе они нападут.

Через пару дней наркотического угара я свалился в глубокую темную яму апокалиптической черноты. Тогда я ничего не знал о наркотиках.

Тем утром, когда играл Хендрикс, Вудсток превратился в военную зону. Мы просто бродили по территории, а потом я услышал таа-да-да-та-та-та, первые ноты «джимного» рационального гимна. Он вышел на сцену где-то в три ночи. Хендрикс был таким крутым… он играл всю ночь. Я смотрел, как он расхаживает по сцене, словно посетитель из Шанду. Он играл The Star Spangled Banner и знал, что всех разбудит. Это было блестяще! Как будто Альфа Центавра сделала рентген третьего камня от Солнца[1].

После трех дней спокойствия, любви, музыки и гор наркоты Вудсток был похож на Вьетнам под кислотой. Люди ели арбузную кожуру; повсюду шумели и летали вертолеты. После того как все разъехались, поля были похожи на военную зону, но без тел – вместо трупов валялись спальные мешки.

Кто-то спер крышку бензобака с машины Дона Соломона, а так как два дня шел ливень, весь бак залило водой и мы не могли уехать. У меня до сих пор остался мини-холодильник «Кока-кола», который я украл, а еще я ходил и подбирал оставленные трубки для курения. На Вудстоке у нас за спиной висел плакат с маленьким человечком, держащим рог изобилия, а между ног у него висел член или хвост. Его я тоже спер. Личная портниха Aerosmith Франсин Ларнесс сделала с сестрой второй такой плакат, и они до сих пор у меня.

Я сидел на Вудстоке и слушал Хендрикса, Джо Кокера и, особенно, The Who. У меня были такие безумные мысли, когда я наблюдал за ними на сцене: «Когда-нибудь я стану таким же выдающимся». Опыт с того первого Вудстока абсолютно затмил второй, который проводился в 1994 году. За сценой была куча народу, а пресса постоянно на нас набрасывалась. Каждый раз, как я выходил из трейлера, мое лицо освещали вспышки. Не так я себе представлял Вудсток. Лучше валяться в грязи. Если бы я был зрителем, то давно бы уже накидался и переживал все заново.

На первом Вудстоке я был в палатке, и вдруг она начала издавать такой прерывистый шум лопастей вертолета – она дрожала… она была живой! Я вышел на улицу, с головой под наркотиками. Мой мозг вообще не соображал. Я рассыпался на атомы, от меня отлетали искры, как от римской свечи, и, черт бы меня побрал, тогда шел дождь из сосисок! Внимание! Со мной говорили из вертолета: «ПРОЧЬ С ДОРОГИ!» Как будто Иегова говорил из облака, только армейские вертолеты, сбрасывающие триста килограммов сосисок (и кастрюли со сковородками, чтобы их приготовить) в огромных сетях. Они зависали в трех метрах над землей и сбрасывали груз. Я подошел, взял кастрюлю… и начал по ней барабанить. Потом пришел другой парень и сделал то же самое. Вскоре уже десяток людей стучали по кастрюлям, потом два десятка… три. Кен Кизи тоже стучал по кастрюле! Настоящий хипповый кружок по игре на барабанах. Мотив менялся, когда люди уходили и приходили, уходили и приходили. И так несколько дней… ну, или несколько часов, которые казались днями.

Война во Вьетнаме была ужасной, но мы приходили к миру, когда курили траву. Сегодня такого нет. Сейчас вокруг сплошные ебаные экстази, клубы и… э-э-э, ебля. А тогда мы передавали косяки и говорили: «Занимайся любовью, а не войной». И все были твоими друзьями. Ты просто пересекался с кем-то взглядом, а потом курил с ним один косяк. И вы обсуждали милые и прекрасные вещи. В шестидесятые у всех было что-то общее… и трава с наркотой в этом списке были нихуя не последними. Великая триангуляция: наркотики, рок, Вьетнам (и гражданские права).

Мы показывали знак мира, и если кто-то кивал, ты говорил: «Хочешь накуриться, братан? У тебя есть косяк?» И это было чудесно. Сегодня ты не знаешь, что думают другие. Сегодня я вижу на улице людей и не знаю, хотят они меня обнять или обокрасть. И мне плевать, если я попаду в интернет, блоги или Твиттер… мы тогда отправлялись в ебаный космос! Ну да, сейчас я правда говорю как персонаж из комиксов Роберта Крамба – или Оскар Ворчун. Но я как раз понял, почему такие, как я, превращаются в грубиянов… мир катится к чертям, все вокруг сдались, а по телеку больше не показывают старые передачи.

Я закидывался наркотой и ехал в город. Я смотрел на тротуар, а он плавился. Я шагал по огромной, серой, сверкающей змее. Она тряслась, когда на нее наступаешь. Тротуары были живыми! А еще в Ист-Виллидж был Электрический цирк с мягкой комнатой. Я принимал наркотик и шел туда. Я там жил! Мягкую комнату сделали специально для таких обдолбанных, которые орали: «ЙИИ-ХАА!», чтобы они не навредили самим себе.

Шеридан-сквер в Вест-Виллидж – там выступали The Stones и The Animals. Я сидел там и слушал песню Judy in Disguise (with Glasses), которую играли John Fred and His Playboy Band.

Тогда начиналась эпоха диско, и в клубах настолько громко включали музыку, что мы такие: «Блядь, это же охуенно!» Клубы с громкой музыкой, от которой хочется плясать! Это было началом. И никто не продавал футболки с надписями. Вы подумайте! В 1971-м никто не продавал футболки! О чем они только думали?

В конце шестидесятых я серьезно увлекся Хейт-Эшбери. Я тогда уже перерос свою фазу Мика – как и сам Мик. Я стал ближе к… я не хочу называть это «своей женственностью», но к женским хипповым штучкам, как Марианна Фейтфулл и Анита Палленберг одевали тех парней! У них правда был такой стиль пестрых средневековых трубадуров-оборванцев. В итоге все модные магазины на Кингс-роуд начали продавать такую же одежду, как нью-йоркская версия магазина Granny Takes a Trip. Как только я начал переосмыслять свой имидж, то сразу же влюбился в цыганский стиль Аниты Палленберг/Кита Ричардса. Но после того как я увидел Дженис… она стала моей иконой стиля.

Потом мы с Анитой стали близкими друзьями. Когда я приезжаю в Англию, всегда стараюсь с ней встретиться. Во время нашей последней встречи она работала в дизайнерском бутике Вивьен Вествуд. Вивьен, которую сейчас зовут леди Вествуд, придумывала одежду для Sex Pistols, а потом продвинула свой эксцентричный стиль в массы. Я рассматривал эту причудливую одежду в магазине, когда ко мне сзади подошла женщина, закрыла мне глаза, потом обвила руки вокруг моей шеи, чуть ли не сломала мне, на хуй, хребет и сказала:

– Угадай, кто?

– Э-э-э, сдаюсь.

– Твоя лучшая английская шлюшка!

Это была Анита с ее ломаным кокни.

Несколько лет назад, когда Кит и Анита все еще жили в старом доме Бинга Кросби на Лонг-Айленде, я приехал к ним на пару дней. Я купил одну раритетную книгу в странном книжном магазине Нью-Йорка. Продавец хранил ее в подсобке; в книге говорилось про черную магию и подобную хрень. Я взял ее с собой. Легкое сатанинское чтиво для тихих выходных за городом. Там говорилось о происхождении семи смертных грехов и всей этой черни. Когда Анита нашла книжку под моей кроватью, у нее была ебаная истерика. Она разорвала книгу. Потом я спросил, зачем она это сделала, она наорала на меня перед Китом.

– Как ты посмел притащить это в мой дом? Ты хочешь наложить на нас заклятие?

Тогда все мы были на кокаине.

Шестидесятые были особенным временем. Мы жили на полную ебаную катушку! Ты мог прочесть Р. Крамба, а потом встретить его персонажей на улице. Ты такой: «Эй, а вот он точно из Крамба». Было так круто! Немного странно и грязно, но какого черта, Р. Крамб, мистер Натуральный, ну и, знаете, Флейки Фунт и Ангелфуд Макспейд. Как же было классно.

В конце шестидесятых я жил в гостинице «Сонная лощина» прямо перед мостом Таппан Зи. Я был под кайфом, когда ехал из Нью-Йорка или Йонкерса в моем «Фольксвагене», из-за травы и записи на студии я проехал съезд и ехал через мост. Упс! Забыл наличку! Я ехал через мост без гроша! Вот только проблема в том, что за дорогу обратно в Нью-Йорк надо платить. Я проезжал мимо и кричал: «У меня нет!..» Но я был до смерти напуган. Такое случалось далеко не один раз. Помню, там было дерево, у которого было такое красивое лицо на закате.

Максимум в восемнадцать все ребята хотели стать мужчинами. Я так и не стал! Зато тот парень, с которым я учился в старшей школе, все сделал. Устроился на работу, ходил на нее каждый день. Он стал мужчиной. А вот он я в двадцать два года. Абсолютно потерян. И что мне было делать? Настраивать рояли, как мой дядя Эрни, или учить музыке в старшей школе Кардинала Спеллмана, как мой папа? Я ужасно мучился.

«Недоумение, – говорит мой парнишка Халиль Джебран, – начало знания».

Ну да, но он-то не жил в Санапи и не употреблял.

Каждый раз, когда я попадал на реабилитацию, мне там говорили: «Ну, ты всегда гонишься за наркотиками». И я такой: «Ю-ху!» Ты словно едешь на полной скорости в своей быстрой тачке, но иногда тебе приходится останавливаться, чтобы залить бензин, и в эти перерывы ты думаешь только о том, чтобы снова сесть в машину. Ты просто не можешь иначе! Наркотик заканчивается, ты бежишь к дилеру и покупаешь еще, и вот ты уже в машине, несешься быстрее скорости звука, из ушей вытекает мозг, и кто-то говорит: «Вот, зацени!» Похоже на этиловый спирт, ты бьешь по выключателю, и твой мозг успокаивается.

Самые безумные места, в которых мы играли, – это братства. Мы с Fox Chase играли в Bones Gate – это знаменитое распутное братство в Дартмуте, которое послужило основой для «Зверинца». На таких вечеринках я обычно сидел рядом с бочонком пива, а когда к нему кто-то подходил, я всех прогонял.

Fox Chase была последней группой перед Aerosmith. Прямо перед этим, в 1969-м, William Proud выступали на Лонг-Айленде, я был с ними, пока все не начало разваливаться, и я вернулся в Санапи.

У меня не было денег. Я был безнадежен, поражен и обречен. Я понятия не имел, что делать со своей жизнью. William Proud играли во всех клубах, гротах, концертных и спортивных залах, на бар-мицвах и в залах ветеранов в радиусе восьмидесяти километров. Мы обошли все. Больше негде было играть. Всему пришел конец одной знаменательной ночью в далеком Саутгемптоне на Лонг-Айленде.

Во время репетиции концерта в Гемптоне я почти что задушил нашего соло-гитариста, Твитти Фаррена. Попробуй переплюнь, Элис Купер! Мы репетируем, я поднимаю голову и вижу, как Твитти – охуенный гитарист, между прочим – зевает. Я спросил себя: «Здесь просто жарко или он больше не так горит музыкой?» Я был обдолбанным, выскочил из-за барабанной установки и попытался задушить этого оборванца, но споткнулся о хай-хет и вместо этого ударился ногой.

Я выбежал из клуба, вытянул руку и добрался автостопом до Нью-Гэмпшира… без барабанов, без группы, без надежды. Но я все равно говорил маме:

– Мам, я буду такой звездой, вокруг наших заборов будут толпиться девчонки, а ребята будут заглядывать в окна и ломиться в двери. Нам нужно укрепить дом, поставить высокий забор и решетки на окна. А еще придется купить систему охраны и электрические ворота, чтобы чокнутые фанаты не пролезли. Или придется переезжать.

– Конечно, Стивен, – мама всегда в меня верила, она была такой романтичной.

William Proud – Питер Бовер, Твитти Фаррен, Мышонок Макэлрой и Эдди Кислер – не имела большого успеха. Нам все еще было весело, мы играли на концертах, но это было несерьезно и никуда бы не привело. Никакой дороги к судьбе! Я вырос в очень дружной семье и, наверное, скучал по дому, или как там сейчас это называется.

Лето закончилось, в городе стало холодно. Никаких дилеров, никаких наркотиков, ничего – все уехали. Масляные лампы, свечи, зима, среди сосен свистит ветер. Ни группы, ни планов, ни будущего, все вокруг закрывалось. Мой первый сезон увядания. А потом, на седьмой час седьмого дня, я услышал, как играет Джо Перри…

Перед тем как мы начнем, вы, наверное, задаетесь вопросом: «Это про того известного дудочника из детской сказки или очередная хитрая отсылка на наркотики?» Читайте… ищите и обрящете…

В определенные моменты я становлюсь верующим. Ты все упустишь, дружище, если не готов зажигать. А потом нужно как минимум иметь брата, как у The Kinks, The Everly Brothers и, конечно же, The Stones. И я был готов, готов как никто другой. «Кит, начинай!» А потом ведущий объявит: «Давайте похлопаем старым добрым Как-их-там-зовут и Другим придуркам!» Да-да-да… но я всегда считал, что мне нужен брат, чтобы покорить мир, а остальное – дело рук СУДЬБЫ.

Я был рок-звездой, сколько себя помню. Я вылез из утробы матери, крича о большем, чем просто о сосках и пище. Я рожден, чтобы расхаживать и беситься на сцене, заполнять стадионы, употреблять кучу наркотиков, спать с тремя юными фанатками одновременно… И выпустить собственную марку соуса для барбекю (о, нет, это Джо). Но для этого весь остальной мир просто должен был увидеть, кто я такой – Стивен Тайлер, Демон крика, Террор (или тенор) жестяных банок времени и пространства. В рецепт входила группа поваров, несколько хитов и, как я уже и сказал, мой мутант-близнец. Я что, так о многом просил?

К лету 1970 года миром все еще правили мегалодоны шестидесятых, хищники хеви-метала – The Stones! The Who! Pink Floyd! Black Sabbath! Deep Purple! Led Zeppelin! Все эти понтовые бриташки с их чертовыми блюзовыми риффами на миллион фунтов, крутыми акцентами, усилителями «Маршалл» и модной одеждой с Кингс-роуд. Народ, у нас не было никаких шансов. В США маленькие группы приходили и уходили. Они просто толпились в подлеске, затоптанные проходящими ледзеппозаврами. Если вы слышали шорох в кустах – это были мы. Я немало пробыл среди таких групп, зарабатывая на жизнь выступлениями по шестьдесят долларов за ночь (если повезет) в паршивых клубах, спортзалах, танцевальных залах и погребах.

Меня даже нарекли рок-звездой Санапи (население летом – 5400; население зимой – 500). У меня были заслуженные 45 секунд на музыкальном автомате «Якорной», где мы все зависали. Я выпустил синглы с очень попсовой британской балладой When I Needed You, а еще похожей на The Beatles и Dave Clark Five You Should Have Been Here Yesterday, которую мы играли с Chain Reaction. Я был местным героем… я считал себя быстро развивающейся легендой. Но на этом все. Я прошел через бесконечное множество групп и вернулся домой поверженным.

Я начал косить газоны. У меня был маленький кусочек гашиша, который я хранил в своем гробике для него и курил, а курил в трубке, которую назвал «Дудкой, на которой так и не сыграли». Пара стаканчиков пива, и я заседал в старом, продуваемом сквозняками домике с короткими задернутыми занавесками. Я приглашал друзей. Мы говорили о том, чем хотим зарабатывать на жизнь. Может, мы станем копами – я правда так сказал! Клянусь! Я хотел быть местным полицейским, как мой лучший друг Рик Мастон, который расхаживал у озера со значком. «Я могу ездить по ночам, – думал я, – у меня тогда хотя бы появится занятие, как у Биффа, старого полицейского в порту». А что мы будем делать, когда нам исполнится шестьдесят? Это была другая тема для разговора. Да ладно, мы будем курить сигары и сидеть у воды. Но как только эти слова сорвались с моего языка, я услышал у себя в голове ультразвуковой крик, как у летучей мыши. Нет, это вряд ли.

Санапи довольно похож на «Наш городок» – только меньше, такой искусственный (потому что это курорт) и у озера. Бухта Санапи выглядит как стандартная открытка: причудливые коттеджи, сувенирные магазинчики, колоритные местные персонажи, стареющие рок-звезды… Медленно раскачиваются мачты парусников. Тааак живописно. Идеальная сценка, сделанная специально для туристов. Старинные весельные лодки у причала рядом с лодочными домиками с аэрографией. Экипаж носит военно-морскую форму Гилберта и Салливана, а капитан рассказывает во время плавания – об истории, достопримечательностях и фактах кристально прозрачного озера Санапи – и указывает на что-то интересное, чтобы просвещать и развлекать глазеющих туристов. «А вот здесь, справа от вас, стоит маяк, где по легенде в лунные ночи встречались несчастные влюбленные… а вон там стоит летний дом дегенеративной рок-звезды и помешанного на контроле Стивена Тайлера [вдох!], который в детстве проводил здесь лето, косил газоны и разговаривал с эльфами…»

Вообще-то, там даже ставят сцену из «Нашего городка» (называется он там «Разговоры Кракербаррелов»), где старожилы (играющие самих себя) сидят вокруг старой дровяной печи в Музее исторического общества и делятся своими воспоминаниями, опытом и фотографиями ушедших дней. Я записался на следующий год. Моей темой будет косьба, часы с птичками, размер члена Слэша и как выбросить телевизор из окна отеля в бассейн так, чтобы он взорвался при ударе о воду. (Подсказка: удлинители.)

Санапи, конечно, странный город, но если твои жизненные амбиции – стать рок-звездой, то у тебя проблемы. Это совсем неподходящее место. Я знал, что через несколько недель город начнет умирать. Как и Бригадун: каждый сентябрь все исчезает. Квартиры закрываются, все собираются, и в одночасье Санапи превращается в заброшенную деревню – такой город показывают в фильмах Стивена Кинга, когда все из него уехали из-за сверхъестественного тумана. Я стоял в бухте Санапи совсем один, вокруг никого нет. У меня прямо мурашки появлялись! Неудивительно, что в городе куча алкоголиков – а что там еще делать?

Зимы в Санапи суровые. Шесть месяцев завывающего ветра и метели. Сибирский кошмар! И я проводил кучу зим в Санапи, зализывая свои раны, накидываясь, страдая, обдумывая, переосмысляя себя и оттачивая мастерство выпячивать губу, как Джаггер.

Я проводил за этим слишком много зим. И я не собирался делать это снова. Я сказал себе: «Все, блядь». Я молился ангелу бетонных гримерок и рваных диванов из искусственной кожи: «Избавь меня от этого ужаса!»

А потом в один день – словно видение – Джо Перри! Джо приехал к домику моих родителей в своем коричневом MG. В том месте должна стоять табличка. Боже, я прямо так и вижу – каменная стена у большого дома, ступеньки, где я раньше подстригал живую изгородь, – это был такой красочный момент, достойный экранов. Он вышел из своей маленькой британской спортивной машины. На нем были очки в черной роговой оправе.

– Привет, Стивен, наша группа сегодня будет играть в «Сарае». Я хотел тебя пригласить нас послушать. Ты же знаешь Элиссу, да? Она там будет.

Ну конечно, я знал Элиссу, волшебницу пинбола. Она была девушкой Джо и сногсшибательно красива.

И вот Джо, Том Хэмилтон и мелкий пацан по имени Падж Скотт были в группе под названием Jam Band, которая выступала в Санапи и Бостоне. Той ночью я поехал в «Сарай», чтобы их послушать. Все они, такие растрепанные, пытались косить под тот богемный шик ранних британских рок-групп. Джо был немного похож на ботаника в своих черных очках, заклеенных скотчем, а его гитара была ужасно расстроена.

Джон Макгуайр был первым представителем шугейза… позже Лиам Галлагер из Oasis и другие музыканты из постгранжевых групп девяностых, как, например, Адам Дьюриц из Counting Crows, превратили такое притворство в искусство. Там вокалисты смотрели себе под ноги, а не на публику. Предполагалось, что так они доказывают свою подлинность, презрение к шоу-бизнесу – но какого черта. Я смотрю, как Джон Макгуайр смотрит на свои ботинки, и думаю: «Боже, никакого зрительного контакта, никакого единения с аудиторией – что это вообще? Потом я заметил, что он смотрит совсем не на половицы. У него там между ног к полу приклеены скотчем пара страниц «Плейбоя», и он просто рассматривает сиськи – вот это, я понимаю, крутизна! Интересно, а у Эдди Веддера были приклеены страницы журнала «Серфер» на ранних концертах Pearl Jam?

Следующую песню поет Джо. Я сижу с Элиссой и слушаю, как Джо поет I’m Going Home, ну, ту старую песню Ten Years After. Джо вообще не умел петь. Он пел, как те блюзовые британцы, как Элвин Ли. Это такие песни, где не надо попадать в ноты (потому что ты не умеешь петь), надо просто заикаться в стиле раннего рока, как Рэй Дэвис в All Day and All of the Night.

Следующая песня. И вот они начинают: «Дааа, кро-шка, если хочешь тра-ба-да-ба-дах, я буду твоим скакуном». Джо пел как Дилан, потому что тогда не попадал в тон – да и не хотел. Пели красиво, в нотку, только всякую попсятину. Это для Дасти Спрингфилд и Джоан Баэз. А блюзовые коты добивались истинного, грязного рева.

За весь вечер они сыграли только три песни – куча соло на гитаре и импровизаций, и одна из них была Rattlesnake Shake Fleetwood Mac – странная версия Питера Грина (отрывистая и грязная, еще до Стиви Никс и их популярности). Live at the BBC Fleetwood Mac мы использовали в качестве кнопки перезапуска. Это Святой Грааль, хренова каббалистика, чистые безудержные мелодические эмоции. Послушайте, там есть все.

Джо не смог бы чисто спеть даже под дулом пистолета, и я тогда подумал: «О боже, эти ребята такой отстой! Бля, они такие ужасные, играют настолько невпопад, просто позорище! Мне надо убираться!»

Они играли великолепный британский блюз, пронизывающий нервы, но они были ужасны. Ни нот, ни тактов – а я обожаю ритм, у меня уши, как у летучей мыши. Если барабаны отстают на сотую долю секунды, я просто зверею. Я кричал, я бушевал: надо играть правильно или мир перестанет вращаться вокруг своей оси. Я доводил этим свою группу до безумия.

Я сидел в зале рядом с Элиссой и смотрел, как играет Джо. Он неплохо косил под Кита Ричардса. Грозное хмурое выражение лица, согнутые колени, будто гитара была такой тяжелой, что он не мог стоять прямо. Крутой вид слегка портили очки в роговой оправе, белый скотч посередине и волосы до плеч.

Второй куплет…

А потом – вот он, тот самый момент – Джо начинает играть свое соло: ПЭМ ДА БА ДЭМ. Блядь! Когда я услышал, как он играет, черт, у меня прямо член встал! Он просто снес мне башку! Я услышал звуки ангелов, я узрел свет. У меня было озарение – то самое озарение. Помните ту сцену в фильме «Сотворившая чудо» про Хелен Келлер и ее учительницу? Она сто раз показывала те жесты руками. А потом в один день рядом с насосом Хелен показывает В-О-Д-А. И в тот момент сломалась дамба.

Потом он сыграл песню The Yardbirds Train Kept a-Rollin’, которая стала нашим пусть-все-охереют финальным номером. Я старый фанат The Yardbirds – отсюда и наши гимны: Train Kept a-Rollin’ и I Ain’t Got You.

Настройка у моих ушей была немного получше, чем у этих ребят, но я видел этот жесткий, нетронутый, первозданный рок-н-ролл, Х-фактор, дикость, которая проходит через рок от Литтла Ричарда до Дженис Джоплин. Именно этого не хватало другим группам. Этому нельзя научиться, оно должно быть в крови. Ты играешь то, что есть. И я подумал, что со мной, выдуманной рок-звездой (а уж это я умею), и Джо, направляющим Бека-Кита-Пейджа, кто сможет тягаться с такой группой? Кто? Они были очень зелеными и неумелыми – ну и что? Если лошадь не хочет, чтобы на ней ездили с этой хуевиной во рту, то какого хера, ее надо отпустить. Если ты поймал этого монстра, дай ему свободу.

Это было настолько офигенно, что я расплакался, а потом в моей голове возникла мысль, как полуночный поезд на туманной станции: «А что, если я возьму то, чему меня научил папочка, ту мелодичную чувствительность, и свяжу это с разбитым стеклом реальности, которое излучают эти парни? Может, что-то и получится».

О, да! Когда они сыграли Rattlesnake Shake, их ебаная энергия была просто радиоактивной, у них был такой драйв, о котором другие группы, в которых я был, не могли и мечтать. Сакральный огонь! Со всей этой наркотой мы не могли добиться того, что они делали на трезвую голову. Там на меня светило огненное ядро Aerosmith. И кричало: «Да-а-а! ДА!!!» Я слышал у себя в голове этот высокий восторженный голос, как будто тысяча сверчков в моем мозгу! И я знал, что наш день придет.

Я всю жизнь искал близнеца-мутанта – я хотел брата. Я не хотел быть в группе без брата. Мне нужна была родственная душа, которая пела бы: «Аминь!» Кто-то, кому бы я мог сказать: «Да, блядь!», когда слышу шикарное гитарное соло. И во всех группах, в которых я играл с 1964-го по 1970-й, не хватало именно этого, того необходимого ингредиента. Джо был недостающим звеном. Я хотел ту связь, типа Дэйва Дэвиса и Рэя Дэвиса (они настоящие братья), Пита Таунсенда и Роджера Долтри и, конечно же, Мика и Кита. У меня никогда такого не было.

Мы были полярными близнецами. Абсолютными противоположностями. Джо был спокойным, по его венам тек фреон; а я – бешеным, с бурлящей кровью, монстр из сернистого солнца, мой рот никогда не закрывался. ДЖО СТРЕМНЫЙ… А Я ЗАСРАНЕЦ. Он ковбой в опущенной на глаза огромной шляпе, чувак типа блин-да-какая-разница. Но, черт возьми, он что, всегда будет побеждать? А я всегда буду тем, кто опростоволосился? Разумеется, противоположность – ключ ко всем успешным дуэтам. Матт и Джефф, Люси и Деси, Том и Джерри, Дин Мартин и Джерри Льюис, Шем и Шон, Бэтмен и Джокер.

И сразу же возник скрежещущий зубами конкурентный антагонизм. Это двигатель внутреннего сгорания, который нами управляет. Это заложено в нашей ДНК, в нашей химии. Эти взаимоотношения… сочетание двоих. Когда я встретил Джо, то понял, что нашел свое второе «я», своего брата-демона… мы чудовище-шизофреник с двумя головами. Джо придумывает отличные соло, а я сразу же думаю: «Вот мразь, я буду лучше этого ублюдка. Я придумаю такие слова, которые сожгут страницу, как только я их запишу!»

Но знаете что? Антагонизм, чистое нитро-заряженное производство, топливное вдохновение. Мне надо все это вам объяснять? И вражду невозможно контролировать, так ведь?

Мы были скованы вместе почти сорок лет, в бегах, как Сидни Пуатье и Тони Кертис в «Непокорных». Мы вместе писали песни, жили по соседству, гастролировали, делились девушками, записывались, накидывались, очищались, расставались… снова сходились. Мы любим друг друга, что бы ни случилось. Как только гнев утихает, мы становимся закадычными друзьями, ничто не может нас разлучить, но каждый раз что-то неизбежно появляется, и я говорю: «Стоп! Подожди-ка, мать твою!»

Никто не может так меня взбесить, как Джо. Никто не возил меня к тому гробику, чтобы напомнить о мечте дудочника, чаще, чем Джо. Ни бывшие жены, ни бывшие менеджеры – а вы знаете, как они могут меня разозлить. Джо Перри – это хуев Джо Перри, и я ничего не могу с этим поделать. Да и не хочу. Если бы он вышел на сцену весь в рвоте и дерьме, с иглой, торчащей из руки, толпа все равно аплодировала бы ему и кричала, потому что он играет на гитаре лучше всех. Он настоящий. И я не говорю, что настоящий – значит лучший.

Это обреченная, саморазрушающая фишка рок-звезд… прямо из «Инструкции для рок-звезд». Поэтому мне приходилось за ним присматривать. Кому-то же надо было! Женщины его любили; им приходилось мириться с его херней – чрезмерным нытьем, травой и наркотой. Я вижу его со стороны. Джо, мать его, Перри шикарен… но именно я могу видеть эту тень над, под… и внутри.

И над ним правда витает ебаное облако отчаяния. Мои отношения с Джо сложны, полны соперничества, чреваты опасностями и завораживают, заставляя волосы вставать дыбом. Всегда будет скрытое течение, постоянное напряжение, периоды убийственной враждебности, предательской ревности и обиды. Но знаете, так работает производство.

Мы присоединились к прославленной компании драчливых братьев по блюзу: Мик и Кит! Рэй и Дэйв Дэвис! Братья Эверли! Это мы, сиамские бойцовские рыбы рока! Так-то! Держитесь.

Но что бы ни случилось, когда мы отправляемся в тур, он сплавляет нас, и мы становимся большим двухголовым зверем. Я вижу Джо каждую ночь и такой: «Черт, вот оно что, я понял! Так вот зачем все это! И почему мне это нравится?» Все как бы забывается. Все.

После той ночи, великого Rattlesnake Shake, я был готов воплотить это в жизнь. Том и Джо еще учились в старших классах, когда я с ними познакомился, и подумывали поступать в колледж. Я уже сжег все мосты. Я не собирался к этому возвращаться. Я сказал себе: «В пизду, я рискну и перееду к ним».

Я знал, что мы все сможем. Я любил музыку шестидесятых; британские рок-звезды были охеренными. Я так мечтал о подобном звучании. И почти так же сильно, как и о группе, я мечтал о таком образе жизни. Я хотел этого больше всего на свете. Я прямо чувствовал. Эта группа станет шестидесятыми 2.0… The Yardbirds на жидком азоте.

Мы все переехали в Бостон и серьезно работали над тем, чтобы прославиться. Все остальное у нас уже было, осталось добиться славы. А так как я более чокнутый, чем большинство, как только я узрел свет, я боролся за него изо всех сил. Я собрал вещи и в конце лета попрощался с родителями со словами: «Ну все, на этот раз все будет офигенно».

В тот день, когда мы поехали – самое время растянуть слог – пое-е-е-е-е-хали из Нью-Гэмпшира в Бостон, я помню, как выглянул из окна и смотрел на проносящиеся мимо поля и деревья. Я был каким-то задумчивым (не как обычно). Я немного переживал о том, что мы будем жить вместе; но в то же время я был в восторге. Одновременно хорошие тревога, нервозность и восторг. И в тот момент мы выехали на шоссе – прямо на перекрестке, в том месте, где виднеется горизонт Бостона, и ты такой: «Что?!» Потому что деревья, леса и сверчки внезапно сменяются мелькающими машинами, небоскребами и многоквартирными домами… И в этот момент я такой: «Вот черт, город!» Я сидел на заднем сиденье. Схватил коробку салфеток из бокового кармашка, спросил, есть ли у кого-нибудь ручка, и начал писать на дне коробки.

В машине я как будто в своем пузыре. Как проекционная будка, где на лобовом стекле показывают мое будущее, широкоэкранный фильм о предстоящем – и я его вижу! «Лес Пол» Джо вгрызается в реальность, как звуковая акула, крутые девчонки бросают на сцену свои трусы, тот кайф от беснующихся двадцати тысяч людей в твоей фантазии. Машина движется (это тоже есть в фильме)… сталкиваются образы и слова, создавая своего рода заклинание того, что я хочу.

В тот момент, когда я увидел горизонт Бостона, в моей голове зазвучали слова: «Блядь, мы должны сделать это, нет, сломать, сделать это. Нельзя останавливаться, мы должны сделать это, сломать, сделать, понимаешь, сделать это». И я начал писать: «Сделать, сделать, сделать, сломать», я все повторял и повторял эти слова, пока записывал, как золотоискатель промывает песок, туда-сюда, туда-сюда – вода и песок, вода и песок, – пока из песка не вышла золотая крупица. И там, на заднем сиденье машины, я подумал: «Что, блядь, я могу сказать публике? Если мы пишем песни, поднимаемся на сцену, я буду смотреть на публику, и что же мне сказать?» Я начал добывать золото: «Что мне сказать? Что я хочу сказать? Что будет круто сказать?» И все эти мысли начали склеиваться в одну ебаную фразу… Оп, поехали!

Да, блядь! И вот я с безумной скоростью пишу на коробке салфеток.

И это была первая песня, первая запись. Так что мотайте на ус… и на дудку…

Я был…

Новоорлеанским, зеленянским, Питер Гринянским, как королевянским; по утрам вставанским и будильник выключанским, Седьмым печатским, хлопково полянским; «Холлер-лог» и «Йеллер Дог»; освященным, обреченным, ожесточенным и измельченным; черным котом, роллинг-стоуном, дорожным хлыстом; поездом сбитым, болью убитым, ничего не значимым, копами схваченным; хлопковым долгоносиком, женщинами брошенным; заколдованным, тремолованным, парализованным и отмордованным; издольщинным и опозорщенным, очень счастливым и сукиным сыном; вуду, худу и никогда не забуду; музыкой увлеченным и детка-почему-ты-такая-огорченным; фольклором Миссисипи и грязным хиппи; буги-вуги, где мои слуги, проклятым и кокнутым; посланным на все четыре стороны и я-сам-решу, – что-мне-делать, – клоуны; Литл Вилли Джоном и огнедышащим драконом; на сцене очарованным и Джимми Клиффованным; вдали утихающим криком и Стиви Ником…

Блюз, дружище, блюз… бл’уз! Боль всех сердец, смешок среди слез, демонический двигатель рока, матрица перегруженного Aerosmith и голос моей души, Стивена Тайлера, периферийного зрителя племени О, да-а-а!

Блюз был, есть и всегда будет ведьмовским зельем измученной души. Пятое Евангелие криков и стенаний, он начинается с первого стона, когда Адам и Ева поступили плохо и их выперли из Эдема.

«Давным-давно…», «Жил да был…». Так все начинается. Каждая история, Евангелие, рассказ, летопись, миф, легенда, сказка, старушечья байка или блюзовое соло начинается с «я проснулся сегодня…». Блюз полон мутной воды, пропахшей потом и спермой каждого борделя, дымящейся от тепла музыкального автомата, запятнанной проросшей плесенью и дешевым одеколоном. И эта вода есть в каждом низменном, убогом заведении, которое когда-либо видел мир.

Все сосут чью-то сиську, а мы сосали это ведьмовское зелье блюза.

Мои первые сексуальные музыкальные прозрения произошли из-за радио. Они все были связаны между собой. Не помню, сколько мне было лет, когда я понял, что это разные вещи – но так ли это? Вот в чем вопрос. Я слушал радио так, будто эти звуки и голоса доносились из космоса. Диджеи были волшебниками, которые каким-то образом разговаривали через воздух и транслировали эти эротические звуки, песни о любви, желании, ревности, потере и сексе. Позже я слушал 1010 WINS, тогда это была нью-йоркская рок-станция, и слышал, как все эти великие сумасшедшие ведут свои программы.

Когда я переехал с группой в конце 1970 года в Бостон, там были самые большие рок-н-ролльные станции всех времен, и, поверьте, я слушал их все. Лучшее радио за всю историю.

Когда Aerosmith только появился, я начал встречаться с сексуальной ведущей на одной из таких станций. До этого я никогда не общался с диджеями, но знал, что это знаменитые люди, которые сами могут создавать знаменитостей, – и, соответственно, обеспечивать сексом. Но до нашего знакомства я и не думал, что это может произойти одновременно… в эфире.

Конечно, пока я был в группе и пытался сделать карьеру в Бостоне, лучшего способа и не придумаешь, чем развлекаться с ней в эфире, пока она делала репортажи о собаках и кошках – объявляла о пропавших щенках и котятах. У нее не было места в прайм-тайме, поэтому ей приходилось много говорить о местных события: танцы в общественном центре, пикник у синагоги.

Безумно забавно, что я делал с этой женщиной, пока мы были в эфире, просто чтобы проверить, смогу ли вывести ее из равновесия. Ни разу не получилось. Хотя было смешно; мы делали самые невероятные вещи. Я делал ей куни, пока она вела передачи, снимал с нее трусы, сажал к себе на колени и трахал.

Как скандально, но нам все сходило с рук! Никто об этом не догадывался, но знаете, что… она получала восторженные отзывы! Мы не только всегда были под кайфом, но еще и, как говорится, залезали под одеяло. И все это пока она ставила Led Zeppelin, The Yardbirds, The Animals, Guess Who, Montrose, The Stones – кучу охрененной музыки. У нее были ночные смены, но это неважно, это все равно эфир, поэтому тебе хочется прощупать почву, узнать, до чего можно дойти. Еще я иногда пел с записями – никто так и не понял, что я это делал, наверное, все считали, что это альтернативная версия или запись с концерта. Я рассказывал анекдоты, декламировал стишки, выдумывал безумные новости. Боже, ну что за рай!

Я был повсюду: ранний Fleetwood Mac с Питером Грином, Blodwyn Pig, Taj Mahal, Fugs. В те времена диджеи полностью проигрывали альбомы. Сейчас радиостанции ставят только самые популярные треки. Мы все должны гордиться, что наша музыка, то, что создавалось тогда, прожила так долго. Любовь – и музыка времени – и есть награда, так ведь? И секс с диджеем, пока она ставит Whole Lotta Love, было высшим осуществлением моих радио-секс-фантазий.

Джо Перри, Джоуи Крамер (мы учились в одной школе в Йонкерсе), Том Хэмилтон и я приехали в Бостон и заселились в квартиру на 1325 по Коммонвелт-авеню осенью 1970 года, словно шпионы, готовые покорить за ночь весь мир. Но заняло это чуть больше времени, чем мы надеялись.

С какими бы группами я ни играл, всегда хотел жить вместе. Мечтал об этом лет с двенадцати, а теперь мечта сбылась. Мы могли вместе сочинять, идти спать, все еще думая о написанном днем. Остров потерянных мальчиков.

В первый день я сказал парням: «Так здорово, что мы живем вместе! Просто охуенно!» Все начиналось божественно, но вскоре переросло в мелкие стычки из-за жвачек и зубной пасты и незначительных ссор. Но в этом вся суть брака. У нас действительно получилась группа, и мне кажется, где-то глубоко внутри – настолько, что они сами не знают! – ребята все же любили меня за то, что я заставлял их делать, когда мы жили на 1325. Красть еду и готовить! Я готовил завтрак; мы разучивали песни и создавали их, добивались идеала.

В своей книге «Резкий удар: история о падении на высоте» Джоуи поведал миру, что причина его лицевого тика заключается в том, что я издевался над ним так же, как и его отец. Я часто кричал на него. Говорил: «Не играй так… играй так!» Я знаю, что без практики не бывает ничего; если я и орал на него, то только для того, чтобы добиться результата. Но поскольку я решил не играть в группе на барабанах, то получил МЫСЛЕННОЕ право самовоплощаться через Джоуи.

У меня была мечта. В самом начале Джоуи был моим переводчиком, мы сидели и играли вместе. Я поставил свои барабаны и сказал:

– Джоуи, сегодня тот самый день.

– Какой, бро? – спросил он.

– Ты поставишь свои барабаны, а я – свои… прямо перед тобой! И мы будем играть и смотреть друг на друга.

Он не понимал. Потом, когда у Aerosmith появились записи, он всегда думал, что если я буду играть с ним на малом барабане – или если я буду играть на тарелке, а он – на барабанах, – люди заметят, что за барабанами двое. А я говорил:

– Послушай I’m No Angel Грегга Оллмана или Grateful Dead, где два барабанщика. Вот это звук.

Битлы пели в комнате со своим голосом… это значит, что там было эхо. Они не нанимали какого-то хитровыебанного звукаря, чтобы убрать это. Они так и записывались. Как только песня выходила, эхо оставалось там навсегда.

У комнаты есть свои звучание и музыка. Можно купить специальную машину и настроить ее под «атмосферу». Когда мы создавали Just Push Play, то сначала записывали пустую комнату. Если сначала записать этот пустой шум, а потом петь сверху него, это все равно что позволить комнате вас обнять. В ней есть стулья, оборудование и люди. Комната – ЕЩЕ один инструмент. Комната в группе.

И вот мы с Джоуи играли вместе, и в начале – к этому я и клоню – на наших лицах появлялась чеширская ухмылка. Он любил меня, а я любил его. Он офигевал от тех трюков, которые я умел. И по сей день он может играть то, что я не смогу никогда. Но тогда, в 1971-м, все сводилось к одному: «Эй, покажи мне это еще раз!»

Я ночь за ночью сидел возле его установки и говорил: «Сыграй тут побольше», потому что он правда не понимал, что после второго куплета – как раз после предприпева, перед припевом – нужно что-то захватывающее и… что бы это могло быть, мистер Барабанщик? Барабанный переход! Предприпев означает: «Оп, сейчас начнется». Куплет – это повествование, а предприпев – это «Оп, сейчас начнется». А потом барабанный переход, чтобы показать, что это важно… отметить эту важность! Конец песни, может, снова предприпев и бридж (суммирование), такой «довесок» к тому, что ты мог сказать в начале песни, чтобы напомнить всем, о чем речь… и БАМ, снова куплет, и все. А во время куплета и затихания… давай, сыграй на барабанах еще раз. Это то, что я знал, выучил и передал Джоуи. И он играл, и последние тридцать пять лет я жил через него. Я не знаю, как этого не делать.

Знаете, какой альбом я люблю почти что больше всех? Songs in the Key of Life Стиви Уандера, в основном потому, что там решил сделать барабанщик, Рэймонд Паундс[2], а именно – не делать то, что говорится в его фамилии. В этой замечательной пластинке почти нет барабанных соло. Можно быть достойным, просто поддерживая всю композицию. Послушайте барабаны в Kashmir Zeppelin. Просто. Понятно. Из-за них песня живет – как нападающий, который защищает квотербека.

Так как я барабанщик и перфекционист, я признаю, что был строг к Джоуи. Но из-за этого он стал лучше. Например, когда мы репетировали на Гавайях, я сел за барабаны и написал барабанную партию на Walk This Way. Вам рассказать эту историю сейчас или когда мы дойдем до Toys in the Attic? Вообще-то, я не говорил, что книга будет идти по хронологии. Как это вообще возможно? (Ха!) Но мы за БАРАБАНАМИ, поэтому… да похуй.

Песня Walk This Way – одна из моих величайших гордостей, и я, конечно, тешу свое ЭГО и все такое, но даже после того, как вы почитаете про Run DMC и Рика Рубина, я все еще думаю, что песня и так была ХИТОМ. И вот доказательство… «Backdoor lover always hiding ’neath the covers» – это невозможно СПЕТЬ, если ты не барабанщик или хотя бы не имеешь хорошее представление о том, что такое ритм.

Вот, мы на арене HIC в Гонолулу, проверяем звук, Джо играл свое соло, и я такой: «Тихо-тихо-тихо… СТОП!» И побежал к барабанам. Джоуи тогда еще не вышел. Он был за кулисами, а мы с Джо начали играть соло Walk This Way, потому что ритм Джо был просто «так-то!». Бада да дам, ба дада дам бам (пауза)… бада да дам, ба дада дам бам. Я сел за барабаны и играл под это, так и родилась партия ударных в Walk This Way.

Джоуи был не лучшим барабанщиком, когда я вступил в группу, а я тоже был барабанщиком, и у меня была теория, как должна репетировать настоящая группа, чтобы сплотиться – играя ту строку из Route 66 снова и снова, – а еще я написал песню Somebody. В конце концов Джоуи стал самостоятельным барабанщиком. Ему всегда нелегко давалась партия в конце Train Kept a-Rollin’, но он боролся за свою независимость – то есть возможность самому шевелить четырьмя конечностями – и в итоге стал лучшим рок-н-ролльным барабанщиком. Теперь его правая нога похожа на бицепс из-за игры на бочке.

Джоуи говорит, что я сводил его с ума, из-за меня у него был нервный срыв. Когда мы были вместе на реабилитации «Степс» в Малибу в 1996 году, со мной начали спорить.

– В чем смысл приводить сюда того, кто принимает дальше?

– Вы че, блядь, несете? – спросил я.

– Твой барабанщик! Он на кокаине, у него тот тик, который возникает только у кокаинщиков.

А потом мне пришлось все объяснять – но я понятия не имел, что объяснением был я сам.

Итак, мы все живем и работаем вместе и уже начали играть на концертах. Конечно же, время от времени мы цапаемся, но ни у кого нет сомнений, что нас ждет успех. Все были абсолютно преданы делу. Ни одна моя группа не доходила до такого уровня. До того как мы переехали на 1325, я смотрел на Тома и начинал: «Ты же не уходишь?», «Ты что, трус?», «Мы же едем, да?». Сейчас становится все меньше и меньше городов, где начинающие группы могут играть… и облажаться. Попробуйте облажаться! Мы смогли – и вы сможете!

Джоуи Крамер – тот, кто привнес в Aerosmith фанк и все такое, потому что до этого он играл в черных группах и считал, что чувствует эту музыку. Разумеется, он и не представлял, во что вырастет. Он такой са-мо-быт-ный. Даже его ошибки впи-и-и-сываются!

А еще со мной был старый приятель и соратник по банде Рэй Табано. Он присутствовал с самого начала. Не самый лучший гитарист на планете, но чокнутый засранец. Чокнутый Рэймонд. И я хотел, чтобы в нашей группе были две гитары (как и у многих других… The Stones, например). Где-то через год Рэя заменил Брэд Уитфорд (в 1971-м).

Как и многие группы, мы жили в одном доме, играли, напивались, шырялись, воровали еду. У нас не было денег… мы тогда умирали с голоду. Я воровал продукты из «Стоп-шопа» (который мы переименовали в «Стоп-крад»). Я шел в магазин, брал говяжий фарш и запихивал в джинсы, где уже был рис. Получалась дешманская смесь, которую можно вылить на хлеб с бурым рисом и морковкой. И так питались все шестеро.

Наша психологическая война началась с молока – что довольно забавно, потому что в 1979-м группа распалась именно из-за пролитого молока. Утром я приносил молоко и ставил его в холодильник; чуть позже я шел налить себе стаканчик, и какого хуя, там оставалась только капля. «Ну, зато мы оставили тебе хоть что-то!» – говорили они. И вот она… психолактологическая суть дела, и это самый шутливый способ описать наши мелкие ежедневные терки в группе. Я правда бесился, но никогда никого не бил. А то, что никто никогда не бил меня, свидетельствует об их выдержке. Наверное, я всех сводил с ума.

Но если ты не выводишь из себя это дерьмо, оно остается внутри и гноится. Группы стараются избегать стычек, но, черт, они действительно могут вдохновить на создание лучших песен. Однажды, в самом начале 1971 года, я написал базовый мотив и текст песни Movin’ Out на водяном матрасе с Джо Перри в нашей гостиной на 1325 Ком-авеню. Я вскочил и закричал:

– Ребята! Вы понимаете, что мы сделали?

– Че такое, бро? – их энтузиазм точно не бил через край.

– Это наш первенец! – провозгласил я. – Первая аэросмитская песня! Круто же!

В это время вся группа развалилась перед теликом, пила пиво и курила травку. Они и глазом не моргнули, если бы я объявил о конце света.

– Подвинься, ты загораживаешь телик, – ныли они.

– Нет, дружище, – ответил я, – пошли писать новые песни!

– Пф! Уебывай давай! – и они скидывали на меня пепел.

Я настолько взбесился на парней, что пошел в соседнюю комнату, сел за фортепиано, написал новый куплет Movin’ Out, закончил Make It, Don’t Break It и начал работать над Dream On. Короче, до хрена сделал. Может, любовь – правда, лучшая мотивация, но злость занимает почетное второе место.

Альбомы Taj Mahal и Deep Purple (смесь Taj Mahal и The Yardbirds) имели на меня огромное влияние. Именно это я привнес в Aerosmith. Я решил: «Эти альбомы определенно станут нашей Библией». Taj Mahal. Боже, его альбом был таким инструментальным для моего восприятия, когда я ушел из других групп в Aerosmith. Я назвал своего сына в честь Таджа. Taj Mahal пел ту песню Going Up to the Country, Paint My Mailbox Blue на улице с гармоникой – она из первого альбома, и я до сих пор его слушаю.

У нас была Train Kept a-Rollin от The Yardbirds, но в итоге вышел R&B-хит Тайни Брэдшо, лидера свинговой группы. Джонни Бернетт упростил ее в пятидесятых, а The Yardbirds просто зажгли с ней. И что нам было терять? Я всегда хотел сыграть Road Runner («Дорожный бегун») – это мое тотемное животное. Версию Бо Диддли, «облюзенную» группой Pretty Things.

Первый необходимый шаг – достать себе Библию блюза: The Yardbirds, Led Zep, The Stones. Старый перегруженный британский блюз. Это все части того самого креста, детки. Огненная святыня! Oh, Well Питера Грина или Rattlesnake Shake Fleetwood Mac на Live at the BBC. Какого хуя? Это все скрытая истина! Мелодическая чувствительность заложена на этом виниле.

Этот набор может купить любой дурак. Например, лысый бухгалтер в стремном парике и тугом спандексе, а потом он попадет на обложку хеви-метал-журнала. Но в том смутном, непонятном прошлом мистические трюки Джеффа Бека, Джимми Пейджа и Питера Грина открывались только истинным верующим.

Когда Джимми Пейдж приехал в Бостон с туром Outrider в июне 1988-го и посвятил песню Train Kept a-Rollin’ «Стивену и Джо из Aerosmith», нас будто благословил один из наших богов.

Мы репетировали в Бостонском университете, в подвале женского общежития. Джефф Грин был заведующим Первым западным общежитием, таким здоровяком, которому нравилась наша группа, и он разрешал нам репетировать бесплатно. Мы репетировали до половины пятого, возвращались домой, чтобы успеть посмотреть «Трех балбесов» ровно в пять на 38-м канале, и накуривались. Короче, тупели. Хотя тупеют не все. Вообще, мне кажется, что я под травой написал неплохие вещи, но больше всего я употреблял тяжелые наркотики.

В Джо Перри я видел необузданную силу… но как направить ее в нужное русло? Однажды до меня дошло, почему Led Zeppelin были такими охеренными. Джимми Пейдж все понял, и суть была не в импровизации. В этой группе все знали, что надо играть, и держали ритм. Я слышал, как Джо Перри, Том Хэмилтон и Падж Скотт импровизировали в «Сарае» Санапи. Меня поразила их огненная энергия, но я был не в восторге от их бессвязного, хаотичного бренчания.

– Эй, братан, мы же импровизировали, – говорили они.

Они даже называли себя «импров-группой». И вот что я отвечал:

– Да, и… что? Что?!

В трех импровизирующих музыкантах нет ничего особенного. Это как-то чересчур самовлюбленно. Поэтому я сказал:

– А может, вместо того чтобы каждый следовал своему зову, вы все будете играть синхронно?

Вот это я понимаю!

– Пацаны, нам надо играть вместе. От импровизации не становятся охуенными рок-звездами. Барабаны должны идти с гитарой, и тогда мы станем непревзойденной рок-машиной.

У рока есть секреты, как и у секса с женой или подружкой. Вы кончаете одновременно? Я не буду спрашивать, но скажу вот что – занятия любовью с женщиной, в конце которых мы кончали вместе, были одними из лучших моментов моей жизни. Для этого есть древний магический ритуал: если прямо перед тем, как кончить, вы оба заключите пакт или помолитесь и сосредоточитесь на одной мысли: «Милый Иисус, прошу, пошли мне свет», чтобы вылечить болезнь или достигнуть глубокой цели в жизни, то это произойдет, потому что в мире нет ничего сильнее. За этим стоит одна электромагнетическая теория. Если бы я подключил энергию оргазма к электроду, то он бы сделал так: ммммнннбррррггггннннннн. Эта маленькая красная игла будет метаться, как хвост гремучей змеи.

Но что, если у тебя будет какая-то идея во время того, как твоя электроэнергия будет нарастать? Что, если к каждой мысли будет прилагается электрический заряд, который во время секса будет усиливаться? Когда два оргазма соединяются, они обладают невероятной психической силой. Английский оккультист Алистер Кроули основывал свою ритуальную магию на этом принципе. И очень интересно, что в семидесятые и восьмидесятые Джимми Пейдж владел Болскин-хаусом – старым домом Кроули на берегу озера Лох-Несс, так что кто знает, какое влияние магия Кроули оказала на неимоверный взлет Led Zeppelin ?

Я практиковал магию Кроули, так что я знаю, что она действует. Я не говорю, что все девушки, с которыми я спал, кончили одновременно со мной и что я просил их молиться о том же: в основном о том, чтобы Aerosmith стала лучшей американской группой. Но и мне не надо было, потому что я и так все время об этом думал… и молился.

Каждый пацан в каждом квартале каждого американского города мечтает быть рок-звездой. Но если девушки, деньги, быстрые тачки, дома в Мауи и вип-билеты на «Ред Сокс» – твоя единственная мотивация (а это охрененная мотивация), то у тебя проблемы. Aerosmith были вместе – пятеро – сорок лет с коротким перерывом в два года, и такого не добиться без огромной мотивационной силы, которая будет балансировать все эти глупые, ебнутые случаи, которые без конца будут вас ссорить. Духовным клеем, удерживающим нас вместе, была музыка. Коллективный звук, который воспроизводили мы пятеро. Сорви все слои лука (так оно и выглядит)… и, если все получится, ты о таком даже не мечтал.

Наверное, так и было в группе Джими Хендрикса. Его музыка была такой тяжелой, что когда ты слышишь это громоподобное оргазмическое вступление к Purple Haze, то тебе не надо ничего говорить. Можешь представить, как барабанщик Джими, Митч Митчелл, слушает это и такой: «О боже! О боже!» И эти энергия и шум засасывают тебя, засовывают куда-то. Это был магнетизм, вызывающий зависимость, – за этим звуком ты был готов идти на край света. От такого нельзя просто уйти. Это стуки, волнение, скрежет самой жизни – с ноткой вуду.

Я помню, как моя первая девушка, Джеральдин Рипетти, сказала:

– Я услышала по радио одну песню… в жизни не слышала более сексуальной музыки.

– В каком смысле?

– Purple Haze, – ответила она.

У Джерри Рипетти были огромные сиськи – я даже смотреть на них не мог, когда стоял рядом с ней, они были такими большими и так на меня действовали, что я начинал за-за-заикаться, по-по-по-потому ч-ч-что… Она была такой красивой. И она сказала:

– Стивен, ты должен послушать эту песню, это самая сексуальная музыка на свете.

И от самой фразы «сексуальная музыка» ее голосом у меня в штанах все напрягалось.

– Сексуальная? В каком смысле?

Она включила мне Are You Experienced?, и боже! Она была охуеть как права, потому что, когда я услышал эти стратосферные звучания… это был секс в звуке в самой чистой его форме.

Никто еще так не играл. Никто. Так что представьте, чтобы в этой группе кто-то сказал: «Да мы просто это сыграли». Или The Stones, которые создали эти мистические, блюзовые мотивы, эту энергию, эту ощутимую силу, которую нельзя отрицать, с этим надо было считаться. Со звуком, который стал голосом целого поколения. Когда ты думаешь о рок-группах, стоявших у истоков, о том, почему они это сделали, как они это сделали, для чего они это сделали, – я могу стать из-за этого очень эмоциональным. Потому что их музыка такая сильная, такая ошеломляющая, как одновременно и молитва, и ответ на нее.

А The Beatles, да ладно вам, охуеть же! И дело не в том, что они такие уж выдающиеся музыканты. Они знали. Они знали. Они были англичанами, и у них были длинные волосы, когда никто их не носил, и они говорили странные вещи, но и это тут тоже ни при чем. Вся суть в получившейся алхимии – The Everly Brothers, Бадди Холли, Литтл Ричард, Чак Берри – и в масштабных песнях.

И они развивались, как и The Stones, как и The Who. Многие группы появлялись, выпускали хит, а потом убирались восвояси. А Битлы эволюционировали от She Loves You до Help за один год. Один год. Не десять. А через два года они уже дошли до непревзойденного Rubber Soul. Norwegian Wood – наикрутейшая песня. Можете говорить все что угодно, но за один год они начали записываться в той же комнате, где Пол с Джоном пели в один микрофон, брали дорожку, записывали, а потом переходили к следующей. Понимаете, что это значит? А то, что пути назад нет. Они должны были верить в себя. А еще, разумеется, у них был Джордж Мартин в продюсерах.

Нам нужно было название, так что мы все сели и перекидывались всевозможными вариантами, типа «Шлюшка Джейн». Я предложил «Проституток». Никому это не понравилось.

– Как насчет «Арроусмит»? – спросил Джоуи.

– «Арроусмит»? Как тот роман Синклэра Льюиса, который мы читали в школе? – а потом, через минуту, я понял. – Аэро: а-э-р-о, да?

– Да, – ответил он.

Вот это было круто. Это название говорило о космосе – аэродинамике, сверхзвуковой тяге, открытиях, звуковом барьере. Я подумал: если мы останемся вместе, то это название будет всегда нам подходить, потому что нам не за что было держаться, кроме как за будущее. Я всегда представлял, что в мои пятьдесят по миру уже будут расхаживать роботы, а скейтборды будут летать по воздуху и на них надо будет запрыгивать. В любом случае все, что происходило со мной после десяти лет, вышло из комиксов. Вся эта хренотень про супергероев. Каждая деталь – лазеры, световые мечи, записывающие телефоны. У Дика Трейси были часы на руке. Он все время с ними говорил. И я думал, наблюдая за Диком Трейси: «А что, если бы у нас всех были такие часы?» Но это были всего лишь безумные детские выдумки. Теперь у всех есть все эти приложения – проверьте почту, блог, зайдите в мой Твиттер… и, пожалуйста, полистайте мой Фейсбук.

Я думал над названием «Проститутки», потому что игра в клубах для меня была отдельной формой продажности – я шесть лет играл в клубах Нью-Йорка и знал, насколько это выматывает и бесит. Так что с Aerosmith мы бежали от клубов как от чумы. Это ловушка. С деньгами все хорошо – тысяча за неделю, если повезет, – но играть за ночь по четыре сета (сорок пять минут каждый, даже если в клубе никого нет) в течение двух недель, причем не свои песни, – угнетает. Нет времени на репетиции, писательство и разработку нового материала. Люди орут:

– Сыграйте Maggie May!

– Эй, придурки, а знаете песни Credence?

Да и вообще, мы были слишком шумными для большинства клубов и баров. Нас выгнали из бара «Банратти» в Бостоне, потому что мы начали играть оригинальную музыку и владельцам клуба это не понравилось.

Вместо этого мы сосредоточились на колледжах, школьных танцах, лыжных базах. Мы много играли, в основном по выходным, а репетировали в рабочие дни. Играли на школьных танцах за городом и зарабатывали, может, триста долларов за ночь.

Мы играли вообще везде, где было больше пятидесяти человек. Как заведующий концертами я должен был убедиться, что у нас было как минимум три выступления в месяц примерно за триста баксов, чтобы платить за аренду и базовые продукты. Мы работали как группа повстанцев: играли в маленьком городе, создавали плацдарм, заводили несколько фанатов, чтобы в следующий раз было больше ребят, и так количество фанатов будет расти.

Наш сет-лист состоял из катехизиса британского блюза. Для меня настоящий хеви-метал – это исполнение Dazed and Confused Led Zeppelin. У нас те же корни, что и у Led Zeppelin, – и я говорю не про Джейка Холмса, который вдохновил Джимми Пейджа, я говорю про бухло.

Когда мы начинали, только в одном Бостоне было где-то пять тысяч рок-н-ролльных групп, пытающихся прийти к успеху. Но если ты хочешь от них отделиться, придется отточить характер, а этого невозможно добиться игрой чужих песен. В самом начале мы тоже играли каверы (тогда у нас была только парочка своих песен).

Мы никогда не выступали в обычной одежде. Мы всегда наряжались… выделывались. Вы в группе, ребят, поэтому надо сиять. Самое главное – вид. Я заставлял группу показывать мне свои шмотки, наряжаться, доставать все самое модное. Я ходил в «Каприс» – антикварный магазин на Ньюберри-стрит, которым владела моя подруга Барбара Браун. Она обещала, что сможет дать нам одежду для съемок первого альбома. Мне пришлось направлять ребят на путь моды. На моих кожаных штанах появились языки пламени благодаря девушке, которая жила на верхнем этаже 5-го дома на Кент-стрит. Я привел группу в «Каприс» и сказал им покопаться и найти что-нибудь для себя. Для нас все было бесплатно.

Магазин был напротив Intermedia Sound, где мы записывали первый альбом.

– Вот, надень это! – сказал я.

– Ну уж нет, это я носить не стану.

– Ой, да ладно, просто для фоток! Посмотри на британскую моду! Посмотри на Джимми Пейджа! Посмотри на Мика! Посмотри на Джими Хендрикса и Джеффа Бека! Посмотри на Пита Таунсенда! Пиджаки с британским флагом – самое офигенное. А вот носят ли они джинсы с армейскими кофтами? Это вряд ли.

После бесконечного нытья они влезли в ту одежду, в которой мы снялись для нашего первого альбома… и выглядели они охуенно.

Эту фотку сделали на веранде магазина Барбары. У Брэда была ее рубашка, у Джоуи – пиджак, а на мне были шляпа и ремень. Так-то. Нас сняли, а потом какие-то отсталые придурки из лейбла сузили фотку и добавили сзади облака – и это стало началом моего корпоративного ада.

Мы прочесывали все модные места. Это была безумная смесь средневековой разношерстности Кингс-роуд, развязности сутенеров, цыганского стиля стоунзов и китча Карнаби-стрит. Обернутая шарфом, бордельная, Хейт-Эшбери экзотика Дженис (боже, я кайфую от самой этой фразы!) и капелька интригующей андрогинности охуенности ради. Все эпатажное, показушное, глэмовское и чересчур кричащее: украшения, серьги, черное кружево, перья, металлические вставки, подводка для глаз. Мы должны были выглядеть круто и рискованно. Что угодно, лишь бы сиять этой неземной наглостью рок-звезд. Все, что кричало о нахальном, дерзком, самоуверенном и запредельном шике. Круши все рамки! И парочка татуировок Aerosmith, чтобы подчеркнуть элемент протеста. Попробуйте это раскусить, народ!

Мы идеально повторяли этот денди-британский стиль. Мы не были напыщенными… наоборот, тощими и укуренными, как и английские музыканты. Но в любом случае наши костюмы отходили на второй план по сравнению с New York Dolls: крутые штаны, искусственная леопардовая кожа, черный лак для ногтей, колготки, начес, боа из перьев и пятнадцатисантиметровая платформа.

Почти все из группы издевались надо мной за то, что я носил – одежду и обувь, – а в итоге они сами стали носить то же самое. Если я надевал на парней украшения, то без комментариев это не оставалось. Джо не раз говорил о моем стиле и одежде: «Ух ты, офигенные штаны. А для парней такое шьют?» Сначала – и на протяжении долгого времени – Джо оставался в стороне. Когда я указывал на то, что носили Мик, Кит и Джимми Пейдж, он отвечал: «А зачем мне выглядеть так, как они? Я – это я». А я просто хотел быть цыганом. И мне было все равно, что говорил Джо или кто бы то ни было, я все решил. Так и родилась песня Make It.

Я выцепил эти слова из творческого эфира… моего внутреннего голоса. Я с ним живу. Надо придумывать свою хрень из того, что уже в тебе. Я всегда считал: «Не знаю, что я делаю, но зато знаю, что делаю это!»

Я был несколько обижен, когда Мадонна преподнесла свой стиль «поношенного шика» так, будто сама его изобрела. Так одевались все с 1966 года до Вудстока. А потом в восьмидесятых Мадонна выпустила Material Girl со своими браслетами и прочей лабудой, и я такой: «Да!» Да уж, что за непостоянные ебаные СМИ! Ведь сейчас все переработанное. Нет ничего нового. Все в кавычках. А чего раньше не было? Джипси Бутс был первым сыном природы, жил на дереве и одевался, как в 1969-м.

Моя мечта осуществилась, но в ту же секунду, как я сказал: «Так здорово, что мы живем вместе», – Джоуи съехался со своей девушкой, Ниной Лауш, а Джо – с Элиссой. Все из-за меня? Мы же были едины, днем и ночью жили нашими идеями. Разве они не знали, что самые крутые вещи могут прийти к тебе посреди ночи? В других группах я уже видел, как женщины становились причиной распада – посмотрите на битлов, – и я не хотел, чтобы с нами произошло то же самое. Я умолял своего брата: «Джо! Ты же Джо, мать его, Перри… ты же уникальность, граница-всего-сущего, когда мы встретились, я сразу понял, что нашел своего. Да ладно тебе… ты должен остаться. Мы должны писать вместе… именно поэтому я переехал в Бостон». Но без толку.

Я злился на Элиссу, потому что она украла моего парня, мою вторую половинку, моего сообщника! Я будто потерял брата. И тогда появилась ревность, тот темный поток, гудящий на подсознании. Я чувствовал себя так, словно Джо меня бросил – словно Элисса ему была важнее группы. После всех этих лет можно признаться. Мне было очень обидно, что он выбрал быть с Элиссой, а не со мной, особенно после того, как мы начали вместе сочинять. Как я уже говорил про Movin’ Out, Джо сидел на водяном матрасе, я его слушал и потом: «Подожди-ка… стоп, что это было?» – и через минуту Джо играет, а я строчу…

Все было готово за один день, и этого бы не случилось, если бы мы не жили вместе. Писать песни – все равно что трахаться. В итоге я направил свою злость и ревность на написание песни Sweet Emotion, которую напрямую адресовал Элиссе…

Я использовал ревность и злость для лирического вдохновения. Оглядываясь назад, я даже рад, что Джо съехался с Элиссой. Из-за этого у меня было о чем петь, та горько-сладкая эмоция. Наши с Джо отношения постоянно накалены, и это мягко сказано. Даже в лучшие времена мы иногда не разговариваем месяцами. В туре мы братья, родственные души, но за этим всегда прячется напряжение, вырывающееся из-за наркотиков и приступов гнева.

Взаимная вражда – необходимый элемент химии любой группы. Там все равно у всех большие эго. Разве ты бы захотел быть в группе с абсолютными копиями себя? Почти все, кто хочет быть рок-звездами, нарциссы по определению – а потом добавьте наркотики! Может, и будет один за всех и все за одного, но каждый из нас эгоцентричен, мы все мечтаем о золоте, славе, а еще показать миру, какие мы все охуенные. Это я! А когда у тебя таких «я» пятеро…

Говорят: «Если эта конкуренция остается в разумных пределах, то все хорошо…» Но просто постарайся быть рассудительным, когда тебе восемнадцать или даже двадцать шесть. И единственный момент, когда это работает на благое дело, тоже заключается в эго – например, Джо с Брэдом пишут соло, а я такой: «Блядь, как круто, но я хочу затмить это крутой мелодией или такими словами, что о музыке никто и не подумает».

Мы с Джо – противоположности во многих аспектах… и это подстегивало наше творчество. И я знал, что, если так все и останется, мы придем к огромному напряжению. Между нами почти сразу же начались терки – когда Aerosmith выступали первый раз в старшей региональной школе Бостона «Нипмак» 6 ноября 1970 года. Мы едва ли отыграли первую песню, как я уже начал на него орать: «Выруби, блядь, свой ебаный усилитель! Нахуя тебе такая громкость!» Я не слышал, как пою. А я не могу петь в ноту с группой, если не слышу свой голос. Мне необходимо слышать свой голос поверх музыки, чтобы понимать, не фальшивлю ли я. По правде говоря, энергия группы кипела настолько, что неважно, слышал я себя или нет. Это была наша общая заморочка. Я пришел из клуба за несколько дней до выступления и заткнул пальцем ухо, чтобы слышать себя. Как говорил мой папа: «Если у тебя плохой слух… то я играю очень хорошо».

Мы постоянно ссорились с Джо по поводу громкости его усилителя. Помните, когда в «Это – Spinal Tap!» Найджел Тафнел показывает рокументальному режиссеру одиннадцать уровней усиления? Ну, у моего гитариста усилитель стоял на 12! Я еще тогда настроил гитару Джо, потому что его слух уже был поврежден из-за громкости. Он до сих пор плохо слышит. У Джо годами звенит в ушах. Он почти все время слышит высокий вой.

В группе должны быть противоположности, так и приходит в движение большое колесо, так и летят искры… но когда у вас настолько разные характеры, приходится терпеть обидные перепалки. Джоуи рассказал мне о том случае, когда мы были в Intermedia Studio на Ньюберри-стрит. Джоуи был на одной стороне дороги, а Джо шел с другой.

– Эй, привет, Джо. Можно пойти с тобой? – он был полон восторга, оттого что мы записывали наш первый альбом, и просто был Джоуи Крамером, у которого самое большое сердце в группе.

– Да, конечно, – отвечает Джо.

Пауза.

– Слушай, Джо, – спрашивает его Джоуи, – почему мы не можем быть друзьями?

А Джо даже не берет время на размышление.

– Почему? А что, раз мы в одной группе, то должны быть друзьями?

Это было достаточно резко. Сейчас Джо может сказать: «Да ладно, я просто прикалывался!» Правда? Ну, для этого там была слишком длинная болезненная пауза, пока Джоуи уходил. Он до сих пор помнит этот случай.

В группе всегда сплошное «а ты, блядь, как думаешь, кто я такой?», потому что это сумасшествие, это характер. Если ты боишься темноты, то из черноты вылезет демон. Если ты боишься океана, то тебе покажется, что кто-то укусил тебя за палец. Но это не значит, что если ты не боишься океана, то тебя не сожрет акула.

В начале декабря 1971 года нас записали на концерт вместе с Humble Pie и группой Эдгара Винтера в «Музыкальной академии» на Четырнадцатой улице Нью-Йорка. Мы загрузили все оборудование в автобус и поехали. У нас не было басовых усилителей, так что пришлось просить специально для выступления. Промоутером был Стив Пол. Он работал с братьями Винтер, музыкантами-альбиносами из Техаса, Джонни и Эдгаром. Джонни тем вечером только выписался после реабилитации, но к тому времени Эдгар был самым известным братом. Тогда концерт в «Музыкальной академии» был для нас самым серьезным, несколько лет назад я ходил туда на стоунзов.

Прямо перед тем, как стоунзы вышли на сцену, я увидел ботинки Кита с высокими каблуками, и сразу же понял, что это они, поэтому чуть не обоссался на месте. Я офигевал, толпа ревела, свет погас, но были видны ботинки. А спустя годы я сижу рядом с Китом вскоре после смерти его отца в доме Дика Фридмана (он владеет отелем «Чарльз» на Мартас-Винъярд), мы курим сигары и обсуждаем проблемы в жизни. Вот это, я понимаю, сюр – я тогда сразу же вспомнил тот концерт и вид этих ботинок.

Так вот, мы за кулисами «Академии» все причитаем: «О господи!» К тому же Стив Пол подумывал стать нашим менеджером. Я познакомился со Стивом в его клубе, Scene, на Сорок шестой. Я играл в этом клубе с McCoys, группой Рика Дерринджера. Он тоже был за кулисами «Музыкальной академии» и настраивал гитару с помощью метода под названием «Октавы». Ты играешь обе струны ми, и получается гармония, и когда звук перестает фальшивить, то гитара настроена. Я позвал парней. «Джо, Брэд… зацените! Так можно настраивать гитару без губной гармошки!» Последние два года я настраивал парням инструменты с губной гармошкой в тональности ми. Я настраивал первую ми Джо, а оттуда они уже продолжали сами. А теперь они могли сами настраивать гитары! Черт возьми! Гениально. Я видел, как Дерринджер играл Hang On Sloopy в магазине «Кляйн» Йонкерса в 1967-м или 1968-м. Ему должно было быть лет шестнадцать. Я был поражен до смерти.

Тем вечером мы открывали шоу. Мы должны были сыграть три песни и свалить со сцены. Все песни были оригинальные: Make It, One Way Street и Major Barbara. Не знаю почему, но на Major Barbara мы с Джо решили пойти дальше.

Мы думали только о том, чтобы произвести впечатление и хорошо сыграть. Зал начал скандировать: «Мы хотим Эдгара!», поэтому мы играли все песни подряд, чтобы у толпы не было возможности нас освистать. Мы играли дальше и импровизировали. Если мы останавливались хотя бы на двадцать секунд, то слышали из зала громкое «ФУ-У-У». Приятного мало. Major Barbara, песня, которую мы еще не успели записать, прошла довольно хорошо – свиста не было, только парочка воплей. Под таким давлением ты не знаешь, что делаешь… просто собираешься с силами и плюешь на все, что мы и сделали. Поэтому начали играть Walkin’ the Dog.

Я видел, как Стива Пола чуть не хватил удар. «Уведите их!» Но мы продолжили и доиграли сет. Когда мы вышли со сцены, Стив Пол чуть ли не за ухо потащил меня за кулисы. «Никогда больше не делай так на моих концертах!»

Через несколько лет я сидел в доме Стива Пола со своей первой женой, Сириндой. «Должен признаться, Стивен, – сказал он, – если бы не та твоя дурацкая выходка, когда вы с Джо продолжили играть после Major Barbara, я бы стал вашим менеджером». Сам виноват, Стив! Оглядываясь назад, я понимаю, что это был очень наглый жест… продолжить играть. Сегодня это называют акустическим сетом. Анплаггд. Мы просто сели, чтобы Джо мог играть на гитаре. Мы опередили свое время. И Джо отлично сыграл.

Квартира 1325 была на втором этаже, так что после концертов нам приходилось тащить все инструменты по лестнице. Однажды, пока мы выгружались, я заметил маленький чемодан рядом с телефонной будкой. Я огляделся, вокруг никого не было, поэтому я схватил чемодан и быстро потащил его наверх. Внутри была куча грязного белья, тридцать граммов травы и тысяча восемьсот долларов. Ух ты! Я достал траву и наличку и отнес чемодан туда, откуда взял. «Никто никогда не догадается, что это я его брал», – сказал я себе. Никого рядом не было, но, очевидно, кто-то придет забирать чемодан. И он не подумает на старуху с пятого этажа. Конечно же, это пацаны из Aerosmith, которые разгружали машину.

На эти деньги я купил клавиши от RMI (Rocky Mountain Instruments). Написал на них Dream On и отыграл следующее выступление. Ну, в гостинице «Шебу» или где там еще – «Рыбный котел» или «Рыбный котенок».

В итоге появились два бандита и потребовали чемодан, деньги и травку. У них были пушки. Блядь! И что теперь?! Из подвала выходит наш супербайкер (и первый охранник) Гэри Кабоци… который был похож на маньяка, не говоря уже об ОГРОМНОМ размере. Беззубый, лысый, 160 килограммов ебаной пылающей злобной итальянской раскачивающейся плоти, которая с радостью вышибет все дерьмо из любого, кто захочет приблизиться к группе, размахивая саблей времен Гражданской войны. «Я уже вызвал полицию, – говорит он бандитам. – Так что валите отсюда. Копы приедут с минуты на минуту». Парни бросили оружие и побежали… и больше их не видели.

Мы добивались своего до победного конца, но к декабрю 1971-го мы были на грани своих сил, как и всего остального. Ни денег, ни еды, ни концертов, ни места для репетиций, а в банке осталось девятнадцать долларов. Я всегда был из тех, кто готов прыгать до потолка ради своей мечты, но иногда ты просто бьешься о него башкой. Мы оказались в тупике, держались на ниточке – а потом нам прислали уведомление о выселении. И в тот момент до нас снизошел ангел в виде ирландского промоутера с хорошими связями по имени Фрэнк Конналли.

Мы узнали от одного парня из местной группы о помещении для репетиций в театре «Фенвей» на Массачусетс-авеню. Менеджером этого места был Джон О’Тул, и он устроил нам наш первый большой концерт за долгое время, когда хард-рок-группа Cactus не смогла приехать из-за метели и мы их заменяли. Джон О’Тул связал нас с Фрэнком Конналли, который привез в Бостон The Beatles, Хендрикса и Led Zeppelin. Фрэнк был связан с большими шишками Бостона, и он просто эпически в нас верил – так же, как мы сами верили в себя. А именно, как бы маловероятно это ни казалось в то время, он считал, что мы станем величайшей рок-н-ролльной группой в мире. И как будущим суперзвездам он платил нам зарплату – по сотне в неделю каждому.

Фрэнк хотел, чтобы мы начали сначала. Сперва меня это немного бесило, потому что я и так провел последние пять лет во всех клубах Нью-Йорка и Лонг-Айленда. Но Фрэнк знал, что эту новую группу ждет успех, поэтому весь месяц устраивал нам концерты в новом клубе Массачусетса, чтобы мы оттачивали навыки и создавали шумиху.

Отец Фрэнк был блестящим промоутером и мечтателем – он нас понимал, – но у него не было необходимых связей, чтобы с нами заключили контракт на запись, поэтому он стал партнером двух парней из Нью-Йорка, Дэвида Кребса и Стива Лебера, которые разбирались в бизнесе звукозаписи. Они работали с New York Dolls, самой крутой и эпатажной группой того времени, так что мы были в восторге – ну, по крайней мере, сначала. Они устроили нам выступление на выставке самых крупных музыкальных компаний в Max’s Kansas City. Еще они помогли нам с парочкой неприятных случаев. Фрэнк умер от рака через несколько лет, и голос в моей голове твердил, что Фрэнк это предчувствовал… поэтому передал нас Леберу и Кребсу.

Наверное, благодаря потусторонним связам Отца Фрэнка мы периодически играли в вонючих забегаловках вроде Scarborough Fair, бостонского бара, где тебя могли пристрелить за не то слово не тому человеку. Однажды мы играли там в канун Нового года. Там было полно байкеров и местных головорезов. К нам подошла волосатая байкерская цыпочка и показала группе фак, вытянув руку. «Эй, – сказал я, – у тебя трусы торчат». Толпа в баре ахнула, и тогда я понял, что у нас пиздец какие проблемы. Она была подружкой президента «Трамперов», банды байкеров, которые были слишком отстойными, чтобы попасть в «Ангелов ада»… «банда менструального цикла», как я их называл. Другие ребята сказали нам, что я оскорбил честь девчонки вожака, и все «Трамперы» выстроились снаружи, чтобы затоптать нас до смерти. Признаю, что правда не умею держать язык за зубами. Не кто иной, как Чак Берри назвал нас «полными души… и полными грязи». Мне пришлось унижаться и извиняться перед девушкой, потом мы вызвали полицию и свалили оттуда к чертовой матери.

Мы начали ездить в туры по клубам и колледжам северо-востока в «Дельте 88», хорошенько приправленными наркотиками. Отчего шоссе становится каким-то странным. Тогда Aerosmith только появилась, 1971-й или 1972-й год, после концерта в каком-то богом забытом месте мы были на магистрали Нью-Джерси и нас остановили сраные копы. Они нашли в багажнике чью-то травку. Свою я засунул в штаны. У Брэда в правом кармане лежало под шестьдесят, у Тома – немного в чехле из-под пленки, а в моем гробике – в этой печально известной крошечной металлической коробочке – тоже было немного. Копы видели, как мы выбрасывали травку из окна машины.

Потом мы поехали в полицейский участок. Нас пристегнули наручниками к стойке у стены, которая была похожа на балетный станок. Моя травка все еще в штанах, и я пристегнут к Джо, но одна рука свободна. Когда копы пошли нас вписывать в протокол, один сказал:

– Смотри, это парни из Aerosmith.

– Правда? – послышалось эхо.

Мы уже были известны, но не настолько. Нас оставили в коридоре, и как только он опустел, я быстро вытащил травку и швырнул ее в противоположный угол. Потом началась Бюрократия. Нас зазывали по одному. «Имя? Встань там. Вес?» Когда меня фотографировали, я поднял взгляд и увидел, что моя травка улетела прямо к нему на стол. А тот коп ее даже не заметил!

И я подумал: вот это да! И такой:

– Эй, ребят, смотрите!

– Заткнись! – говорили мне они, психуя до чертиков.

Это моя группа. Бивис и Баттхед, наверное, сказали бы: «Хе-хе-хе, охуенно!», но моя группа ныла: «Заткнись! Ты нас подставишь!» Думаю, Джоуи уже навалил в штаны. Каким-то чудом… потерянными уликами… и с помощью наших менеджеров, Лебера и Кребса, которые наняли офигенных адвокатов, нам дали мелкое хулиганство и отпустили. Снова в дорогу!

Ранние туры были очень легкими. У нас были два Джо – водители лимузинов из Буффало, которые возили нас по Среднему Западу, – плюс фургон для багажа. Оба водителя были итальянцами и довольно глупыми, но один – намного тупее. Джо Тупица получил премию «Идиоскар» за то, что протащил в гримерку одну девушку в «Терре-Хот»; на ней был наряд морячки, белая плиссированная юбка и все такое, этакая большая, откормленная на кукурузе девушка.

Один из лучших моментов группы в начале карьеры – использование рекламного щита на Копли-сквер. Это придумал Рэймонд. На рекламном щите уже долгое время ничего не висело, поэтому мы договорились, чтобы туда повесили крылья Aerosmith. Уже после того как мы переделали дизайн этих самых крыльев. В первом варианте крылья были на букве «A», но они походили на летучую мышь, такие маленькие и короткие.

Мы договорились с компанией, чтобы она разместила наш логотип, а когда кто-то захочет повесить там рекламу, пусть просто перекроют. Логотип висел там очень долго. Любой, кто приезжал или уезжал из Бостона, видел эти крылья еще до того, как узнавал, кто мы. Это было в 1972 или 1973 году. Прямо над «Музыкальным городом Новой Англии». Рядом с Фенвей-парком. Чтобы туда дойти, надо было пересечь маленький мост.

Какие времена. «Музыкальный город Новой Англии» был магазином с пластинками размером, наверное, с ванную комнату отельного номера. Крохотный такой магазин. Наверное, сейчас там какой-то местный продуктовый. Но тогда ты мог прийти туда и поискать нужные пластинки; на обороте была информация обо всех группах.

После 1325 на Ком-авеню мы сняли дом 39 на Кент-стрит в Бостоне с какими-то моряками. Тогда мы были нищебродами, которые нигде особо не жили, а просто сводили концы с концами. Мы делали первые записи в доме моего друга, Рики Смита, сейчас он менеджер. У Рика был друг из колледжа с записывающей машиной, так что мы могли записывать песни типа Walkin’ the Dog и всякое такое, что написали еще до первого альбома. Тогда мы и начали серьезно обдумывать выпуск пластинки и поняли, что можем. У них была комната с пробковым слоем, так что в ней можно было всю ночь смеяться, петь и играть, и никто ничего не слышал.

Тогда я тусовался с Бадди Майлзом. У него был огромный серебряный череп с кокаином. В тот вечер, когда я познакомился с черепом, Дэвид Халл и Чарли Фаррен (гитарист и басист Бадди) сели с нами в гостиной, где барабанщик делился с нами безумными историями. Бадди был во многих знаменитых группах. У Дюка Эллингтона, Чарли Паркера, Уилсона Пикетта, Electric Flag Майка Блумфилда и в последней группе Джими Хендрикса, Band of Gypsys. Я спрашивал Бадди, каково это – ездить в туры. «Где вы останавливались? Что делали? А девочки ломились в ваши номера? А, вы ходили в бары и там их находили? О, да!» Я тогда еще не ездил в тур. В те времена мы просто выезжали на разовые концерты. Он рассказал нам, каково проводить время в дороге, все плюсы, так сказать, и я был ошарашен. Я тогда первый раз увидел то, о чем мечтал.

В своей комнате на Кент-стрит я создал себе психоделическую пещеру. Сходил в армейский магазин и купил парашют, такой огромный, что закрывал весь потолок. А в середине, где была дырка, я просунул лампочку и затянул края. Парашют был белым, так что я купил четыре банки красной краски, залил их в стиральную машину, поставил парашют на горячую стирку, и когда я его вытащил, он был кроваво-красным. Затем я развесил рождественские огоньки, прикрепил их по бокам, так что моя комната напоминала большую палатку. Я открывал дверь и натягивал парашют. Когда ты стоял в комнате, то будто находился в утробе. Такая красная пещера, безопасное место… И за парашютом мигали рождественские огни, поэтому ты такой хмм-хмм. Я выдергивал вилку из розетки, чтобы выключить свет, и засыпал.

Я жил в масле черной орхидеи – в этом пьянящем аромате. Теперь его нельзя делать, потому что для масла нужно раздавить очень много цветов. Сначала орхидеи мне давал друг, а потом, в семидесятые, я начал выращивать их сам. Орхидеям нужна сильная жара и духота, поэтому у меня в комнате всегда стояли два испарителя. У меня всегда было так жарко и сладко. Все вокруг было влажным и густым, как в Амазонии… Мату-Гросу.

Эта комната вдохновляла меня петь и писать, потому что, когда я был в ней, больше ничего не существовало. Думаю, нормальные люди могут добиваться такого эффекта, не создавая амазонский тропический лес в своей спальне. Они могут идти в библиотеку и писать там свои эссе и рассказы, уткнуться лицом в книгу и увлечься с головой. Но я был настолько гиперактивным, что вынужден был жить в психоделическом коконе. Не то чтобы я возражал против всяких отвлечений. Я просто обожал делать уроки с включенным телевизором. Да и все дети мира могут заниматься под телевизор. Я смотрю на своих дочерей, Мию и Челси, и они могут готовиться к экзаменам под Фаррелла, одновременно делая маникюр. Святая многозадачность, Бэтмен! Но эта залитая орхидейным маслом парашютная пещера была для меня по-настоящему безопасной, теплой утробой для работы… таким жарким и влажным святилищем, что там прорастали семена, спонтанно вызывая демонов, с которыми я танцевал, чтобы писать песни.

Семьдесят второй год был для нас гораздо лучше. За этот год мы три раза сыграли в Max’s Kansas City, легендарном клубе Нью-Йорка.

Перед концертом я целый час смотрел в окно и думал: «Боже, почему там столько лимузинов?» А потом мне в голову пришла безумная мысль: «О господи, это Джон Леннон приехал!» Но, разумеется, не приехал. Это бумажный дом, а значит, корпоративный и продажный. К нам ехали крутые шишки бизнеса. Я не знал, что Дэвид Кребс пригласил людей из компаний звукозаписи и раздул конкуренцию. Клайв Дэвис, президент «Колумбии», и Ахмет Эртган, глава «Атлантик», должны были там сражаться как Монстр с Монстром. Годзилла против Мотры! Они все приехали, так что мы знали, что от уровня нашей игры зависит будущее… и так и было.

Я рассказал парочку анекдотов, представил группу, рассмешил публику, и мы сыграли сет. Я не слышал своего голоса – там не было мониторов, – так что пришлось орать «У тебя есть любовь» громче, чем играла группа. Но я уже научился этому за все те годы в клубах Нью-Йорка. Клайв Дэвис с энтузиазмом хлопал после каждой песни. К сожалению, мы сыграли все наши песни до того, как он крикнул: «На бис!»

Мы закончили сет и ушли со сцены. Фрэнк прибежал к нам.

– Возвращайтесь и сыграйте что-то еще, – сказал он.

– Но мы больше ничего не знаем, – ответил я.

– Ну так импровизируйте!

– Ну ладно, – сказал я, – мы сыграем кое-что под названием «Хороший чай».

Это была «импровизация», которую мы играли каждый вечер после сета… и тогда получилось забавно: Aerosmith, дамы и Господи. Мы вернемся через пятнадцать минут… а вы пока не стесняйтесь, попробуйте чай».

И Фрэнк такой:

– Скажите, что песня называется «Мы не хотим вас трахать, девушка, мы хотим сожрать ваш сэндвич».

Зал ревел, а группа зажигала… я придумывал слова на ходу. Клайв Дэвис охренел – просто охренел. После концерта он пришел к нам в гримерку и сказал:

– Круто, ребята. Вы далеко пойдете. И ты, сынок, – он положил руку мне на плечо и посмотрел прямо в глаза, – станешь величайшей звездой Америки.

И тогда охренел я.

Клайв вдохновил меня на написание песни No Surprize («Ничего удивительного»).

Aerosmith получила контракт в «Коламбия Рекордс» в 1972 году на 125 000 долларов, подписанный Клайвом Дэвисом. Мы праздновали и не спали всю ночь, но все же понимали, что контракт в студии – не вечный билет в золотую карьеру. Когда мы наконец-то проснулись и внимательно прочитали контракт, запах победы уже не казался таким сладким. В нем было сказано, что мы должны выпускать два альбома в год – что просто невозможно, учитывая тот факт, что мы постоянно будем разъезжать по турам, чтобы поддерживать синглы на радио. Так все и работало.

Фрэнк Конналли был достаточно умен – и достаточно богат – и понимал, что группа должна существовать сама по себе и сочинять без женского вмешательства. И он меня заставил. Этот сукин сын знал… он знал. Если мы с Джо будем писать песни, то группа взлетит на совершенно новый уровень. А для этого мы должны были жить вместе и снимать одно жилье две недели. Поехали.

Сначала он поселил нас в «Шератон Манчестер», к северу от Бостона, а после этого – в парочку номеров «Хилтона» рядом с аэропортом (где я написал слова Dream On), потом – в дом в Фоксборо, где мы жили неделю до того, как записали первый альбом. Я просыпался утром и говорил: «Том, давай попробуем сыграть эту песню». Я играл парочку куплетов из Dream On на клавишах и говорил: «Так, а что, если… Том сыграет эти ноты». Я их пел, а он играл, и это было просто, блядь, идеально… идеально. Там-то Dream On и начала вырисовываться. Остальные отталкивались от моей партии на клавишах. Я сказал: «Джо, играй то, что делает моя правая рука. Брэд, на тебе левая». И когда мы это сделали – да здравствует синхронность!

Так что в Фоксборо группа правда была одна, но… у каждого правила есть исключение. Джоуи привел с собой девушку, свою подружку, и однажды ночью сказал мне: «Она тебя хочет, так что можете повеселиться». И это был лучший рождественский подарок от Джоуи.

Когда мы были готовы записывать первый альбом, мы просуществовали вместе уже два или два с половиной года. Мы были готовы к битве. За моей спиной были девять лет жизни хиппи, курения травки, поездок в Виллидж, чтения Успенского и желания вырваться из своей плаценты, скорлупы или из какой хуйни я там появился.

Когда я написал музыку к песне Seasons of Wither, то схватил старую акустическую гитару без струн, которую Джоуи нашел на свалке Бикон-стрит. Я натянул на нее четыре струны – и это все, что влезло, потому что она была так искорежена, – спустился в подвал и попытался найти слова, которые соответствовали бы хаосу в моей голове, такое автоматическое письмо. Там было столько мусора, я сдвинул все в угол, расстелил ковер, заглотил дозу, сел на пол, настроил гитару под тот особый лад, который был в моей голове…

Один из главных моментов для моей карьеры был в Гринвич-Виллидж с Марком Хадсоном: мы наткнулись на парня, сидящего на ковре и играющего на гитаре. Его ноги были черны от улиц, по которым он ходил. Он посмотрел на меня и начал играть Seasons of Wither, нота в ноту, именно так, как я написал. Кто-то смотрел на мое полотно.

Mama Kin – это песня, которую я принес с собой, когда вступил в Aerosmith. Ходы из Mama Kin пришли из старой песни Bloodwyn Pig See My Way. Если Мик может говорить: «Да мы написали Stray Cat Blues, опираясь на Heroin из первого альбома The Velvet Underground», то и я могу спокойно признаться в небольшой краже.

Route 66 была нашей мантрой стоунов, так мы находили свое звучание. Я снова и снова просил группу играть оттуда соло в подвале бостонского университета, чтобы показать им, что такое крутая игра. Когда я начал играть в импровизирующих группах, мы импровизировали лучше всех, но для того чтобы выжить в мире рок-н-ролла, нужно писать песни и выделяться… поэтому я заставлял Aerosmith играть ходы Route 66 бесконечное число раз, пока все не становилось настолько же слаженно, как в синхронном плавании.

Мы столько раз это играли, что в итоге из этого возникла мелодия для Somebody из нашего первого альбома. One Way Street была написана на фортепьяно в 1325, а ритм и гармония пришли из Midnight Rambler. В Movin’ Out, первой песне, которую я написал с Джо, слышны его отсылки к Voodoo Chile Джими Хендрикса. Еще в этом альбоме он брал музыку и битлов, и стоунов. Ритм Write Me (изначальноBite Me) возник из того, что играл Джоуи. Но вступление мы взяли из Got to Get You into My Life The Beatles, потому что тогда мы не знали, как писать начало.

Dream On была единственной песней, которую я не дописал к осени 1972-го, и вот я переехал в «Хилтон» рядом с бостонским аэропортом, пока мы записывали в «Интермедии» наш первый альбом. Одним вечером я просто взял себя в руки и дописал текст… и я помню, как читал его и думал: «Откуда я это взял? Такая странная рифмовка». Я люблю Иму Сумак, принцессу Инка с потрясающим голосом с диапазоном в пять октав. «Посмотри в зеркало, прооошлоооеее пооозаадиии». Вот так распевала Има Сумак. Обычно певцы не переходят от бриджа к припеву с такими ходами, но мне казалось, это очень мелодично. Это как The Isley Brothers пели It’s Your Thing, где после соло первая строчка куплета пелась на октаву выше, а потом сразу же понижалась.

Я подпевал Име Сумак, этому вышибающему перепонки воплю банши, начиная с самых высоких нот. Ее ставили в такие странные, неземные фильмы типа «Тайна инков», и там она казалась гипертрофированной, голливудской версией королевы инков. Сэм, Дэйв и Сумак – триединство вдохновения.

В октябре 1972-го мы начали работать над нашим первым альбомом в «Интермедиа». Мы записались всего за пару недель, потому что многие песни – особенно каверы – мы играли уже больше года. Продюсером альбома был Адриан Барбер, британский звукарь, который работал с Cream и Vanilla Fudge. Его записали с помощью простейшего оборудования – шестнадцать треков на двухдюймовую оксидную пленку AGFA.

Группа безумно психовала. Мы так нервничали, что, когда загорелась красная лампочка, просто замерли. Мы чуть ли не срали в штаны. Я изменил свой голос с Маппета, лягушонка Кермита, на что-то близкое к блюзу. Кермит Тайлер. Я вывернул лампочки, чтобы мы не понимали, когда нас записывают. Одна из моих любимых фраз перед записью была: «Парни, играйте так, будто на нас никто не смотрит». Нас записывали, а мы так нервничали, ошибались и отставали, а я говорил: «Нахуя эти нервы! Просто играем!» Мы проходились по песням пару раз перед тем, как Адриан кричал: «Да! Я слышу огонь, я слышу чертов огонь!»

Как только мы записали первую песню, Make It, и я послушал запись, то понял, что мы попали в точку. Я уже записывал Sun в какой-то студии Нью-Йорка и все такое. Тогда звучало грубо и натянуто, но я знал, что с такой группой мы всех сделаем, как только приспособимся. И с таким обалденным гитаристом, как Джо, если мы останемся верны своей ебанутости… все будет звучать, как Aerosmith.

Я сильно выворачивал слова на всех записях, кроме Dream On. Мне казалось, что это очень круто. Вот только никто не знал, что это я. «Йа пел ва так», потому что мне не нравился мой голос, мы только начинали карьеру, и мне хотелось немного выпендриться. По сей день ко мне иногда подходят люди и спрашивают: «А кто поет в первом альбоме?» Я косил под Джеймса Брауна и под Слай Стоуна, чтобы быть R&B.

Dream On заслуживал оркестровой аранжировки, но мы не могли нанять оркестр на тот бюджет, что был у нас в тот момент, так что мне пришлось использовать меллотрон для полноты звука. Это такой первый вариант синтезатора, его использовали битлы. С него я добавил в Dream On струнных и флейту, а сам играл свою партию на клавишах. Я считал, что меллотрон хорошо впишется со второго куплета.

В итоге мы решили не играть Major Barbara, а заменить ее на Walkin’ the Dog Руфуса Томаса (в исполнении стоунов), которая была отрепетирована до крови в пальцах после всех этих выступлений в клубах. На первых десяти тысячах пластинок песню указали как Walkin’ the Dig. Если вам попадется такая версия, то стоить она будет где-то пять тысяч долларов. Можно было бы подумать, что со всеми деньгами и связями в студии люди там умеют писать. Это, как и тот факт, что Dream On вышла только во втором альбоме, заставило меня задуматься… если все не скатится, то мы не поднимемся. Я верю в то, что жизнь подражает искусству, но что оно такое, это искусство, и с какой стати оно меня имитирует?

Из всех песен, которые я написал для первого альбома, в One Way Street мои самые ранние стихи:

Первое название было Tits in a Crib («Сиськи в кроватке»). Так я и хотел ее назвать, но это было сорок лет назад, и тогда все было не так открыто, как сейчас. Эта песня об одной девушке. Я уговорил ее прийти ко мне, потому что она была той еще штучкой… та-а-ак круто трахалась. У нее был ребенок, и когда она пришла с ребенком в кроватке, то сказала: «Сегодня у него нет сиделки». В этой кроватке она затрахивала меня до смерти. Фраза «У тебя тысяча парней, ты говоришь, что они тебе нужны» (You got a thousand boys, you say you need ’em) пришла из-за того, где мы тогда жили – в Нидхэме, Массачусетс. Обожаю играть с рифмами. Теперь я уже не могу вспомнить, как ее зовут, но, боже, она была такой стройной и миленькой потаскушкой.

Первый альбом мы записывали грубо и безжалостно. Мы были пацанами, которые ни разу не были в студии звукозаписи. На каждом треке можно даже услышать, как колотятся наши сердца. Барбер настроил технику так, что треки были настолько открытыми, что буквально чувствовалось, как они дышат… практически прозрачный фон.

Мы знали, что дорога – это наше лучшее место. Разумеется, секс, наркотики, рок-н-ролл, но мы хотели добавить к этому уравнению еще одно слово… масштаб. Нам нужно было набирать фанатов, поэтому мы взяли дело в свои руки. Играли в каждом маленьком городке, выходили на каждой станции в этой ебучей стране. Ну да, это старомодно, но зато сработало.

Aerosmith были пронизаны сексом… музыка для горячих цыпочек и похотливых парней. Громкий, пронизывающий до костей рок для машин с открытыми окнами и навороченных «Харлеев». Если ты едешь по дороге и слышишь Movin’ Out, то не можешь не сказать: «Я уебываю отсюда и иду танцевать!» Опусти окно, пусть мир знает о твоем маленьком секрете. Вся суть аэросмитизма такова: машины + секс. Музыка для того, чтобы подрыгаться. Мы просто тащили. Creem в апреле 1973 года писал: «Aerosmith настолько же хороши, как кончить в штаны в автокинотеатре в 12 лет. С решительной сиделкой твоей младшей сестры». Ну хоть кто-то нас понимал.

Все 1970-е мы провели в турах. Это была одна бесконечная поездка. Вне дороги мы провели где-то полтора года. И останавливались только для того, чтобы записывать альбом. Мы тусовались со всеми: Mott the Hoople, Mahavishnu Orchestra, The Kinks. Тем летом, когда вышла наша дебютная пластинка, мы гастролировали по Среднему Западу в парочке лимузинов с двумя парнями из Буффало и Келли, нашим новым тур-менеджером: Роберт «Келли» Келлехер. В нашем первом настоящем туре мы открывали шоу для Mahavishnu Orchestra. Джон Маклафлин в белых одеждах курил благовония. Распространял свой трансцендентный шестиструнный аромат… круто. Еще мы играли для The Kinks на северо-востоке и Среднем Западе; Рэй Дэвис назвал нас Гарри Смитом из-за волос на спине Келли. Мы играли для наших героев – Иэн Хантер из Mott пел так, как не сможет никто другой. И фанаты этих групп начали понемногу исчезать… что было нам очень на руку.

Мы часто выступали за городом вместе с Mott the Hoople. С ними мы зарабатывали до пятисот баксов за ночь. Чтобы сэкономить на пути туда, мы нелегально использовали билеты DUSA (Discover USA), которые стоили почти в два раза дешевле. Для того чтобы купить эти билеты, надо было быть туристом с неамериканским паспортом, но мы нашли турагента, который нам помог. Я подходил к стойке и говорил с британским акцентом: «Здравствуйте! Мы желаем подняться на борт» – или еще какую-нибудь хуйню. Вот так мы это и делали.

И потом мы играли во всех местных старших школах и колледжах. Мы жертвовали им тысячу долларов, а потом выступали. За это нам давали карт-бланш – в переводе: мы забирали все деньги. Вскоре это уже стало своеобразным статусом: «А в нашей школе играли Aerosmith!» А потом во «Врентаме», а потом в «Братьях Ксавариан» в Вествуде, все хотели, чтобы в их школе выступили Aerosmith, и мы так и делали.

Мы выступили и в нашей старой школе, а еще в бостонском колледже. Именно там я понял, что мы добились успеха, потому что толпа была такой огромной, все просто вопили. (Тем временем Отец Фрэнк сидит в раздевалке хоккейной команды и напаивает Отца Какого-то. Что были за деньки!) Так как там была куча людей, которых мы боялись, мы ходили в туалет, пока охрана, Джонни О’Тул, стояла за дверью. Народ швырял в окно стулья и лез к нам! Они вышибали двери за сценой, выбивали окна, пытаясь пролезть на хоккейную площадку, и у них получилось. Поэтому мы выбежали оттуда и понеслись по коридору. Бостонский колледж, 1973 год. Там было так много людей, настоящий цирк.

Где-то в 1973-м один из парней, Тони Форджион, сказал: «Я хочу открыть клуб» – на месте старого супермаркета, где сто лет назад играли Эрик Клэптон и Джоуи Крамер – и попросил нас сыграть на открытии. Там был Ал Джейкс и все эти чокнутые парни из старой команды Фрэнка Конналли во Фремингхеме. У нас на разогреве были The Sidewinders с Билли Сквайром. Туда пришли пожарные и установили лимит на посещаемость. «Вот что мы сделаем, – сказал я. – Сегодня мы наебем их». Когда приходит столько народу, толпу можно оценить по паузе между щелчками: и у нас было три разных кликера. Так, естественно, людей не сосчитать, потому что за всеми не уследить! Но тогда мы считали каждого третьего входящего. В клубе было не продохнуть. Мы отыграли концерт, а на следующий день пожарная служба нас закрыла. Клуб так и не открылся. И мы забрали все деньги! Вот это крутяк.

Элисса Джеррет, которая вышла замуж за Джо Перри, так и осталась невероятной красоткой. Все были в нее влюблены. Она была девушкой гитариста из Чикаго, Джо Джаммера, ездила в Англию, работала моделью, ужинала в доме Джимми Пейджа в Пангборн у Темзы… и все такое. От нее исходила эта аура безумного счастья.

В дороге мы играли Dream On каждый вечер. Мне казалось, что это песня меня определяет. Но не все разделяли мою страсть к этой балладе. Каждый раз, как я начинал играть Dream On, Элисса закатывала глаза и говорила: «Блядь! Только не это опять! Боже! Идемте снюхаем дорожку!» Она говорила специально так, чтобы я ее слышал. И все парни в команде шли за ней в ванную. Пока она отделяла дорожки, от моей души отделялось что-то важное – это разбивало мне сердце. Эта песня привела нас к тому, чего мы добились, и даже больше. Рожденная где-то между красным парашютом и фортепиано моего отца, эта песня подарила нам то, о чем мы могли только мечтать.

Но вначале, пока нас еще не начали крутить по радио, мы зарабатывали репутацию живой и громкой игрой. На разогреве нам разрешали играть только три-четыре песни, так что если мы хотели играть свое, приходилось выбирать что-то взрывное. Надо вытрясти из толпы все, чтобы она кричала и сходила с ума. Джо с самого начала невзлюбил Dream On, ему не нравилась его партия. Он считал, что мы хард-рок-группа, поэтому не можем строить репутацию на медленной балладе. Для Джо суть рок-н-ролла заключалась в энергии и драйве. Когда Dream On выпустили в 1973 году, она заняла в чарте всего лишь 59-е место из 100. Но потом она все росла и росла, и в итоге мне выпал шанс сказать: «Таа-даа!» Когда мы ее перевыпустили в 1975-м, она заняла 6-е место. Мне дали за нее «Грэмми», но я бы с радостью отдал все мои золотые альбомы, лишь бы эту песню полюбил мой брат. Минуточку, беру свои слова обратно!

Концерты становились все неистовее. 10 августа 1973 года мы были на разогреве у Sha Na Na в «Саффолк Даунс» рядом с Бостоном. Туда пришли тридцать пять тысяч человек и устроили такое месиво, что концерт пришлось прервать. Так-то! Это уже другое дело.

В Детройте Aerosmith был популярен с самого начала. Мы были громкими, яркими, смелыми и хардовыми. Rolling Stone назвал нас «кочегарами», «грубыми рокерами», что странно, потому что мы скорее походили на средневековых трубадуров. Мы едва ли были похожи на работяг – разве что на механиков экстази. Но в городах ржавого пояса нас действительно любили: Толедо, Цинциннати, Кливленд, Детройт. От хеви-метала у нас был только лязг стали… мастерская, конвейер, шум автомобилей. Мы были популярной группой. Джуди Карне – британский комик, которая снималась в культовом телешоу «Смех» и немного повстречалась с Джо в начале семидесятых, – считала, что мы были голосом простого народа. И рабочий класс действительно полюбил нас первым.

Мы должны были заполучить фанатов любой ценой. Мы знали, что наша энергия заразна, что мы заразим всю колонию. Доказательства того, что мы одерживаем победу, появились в виде фанатов Mott the Hoople. Народ начал перепрыгивать через барьеры, взбираться на сцену и хватать нас. Детройт стал для нас поворотным пунктом. В 1975-м мы трижды играли в «Кобо-Холле». После этого мы взлетели. Бесчисленное множество групп конкурируют за сердца, умы и деньги поклонников священного рока, но Aerosmith удалось, к лучшему или худшему, добраться до уха (и других органов) многих из них.

И все же нашей основной аудиторией всегда была Синяя армия – хардкорные фанаты со Среднего Запада. Синей армией они были потому, что все носили джинсы; такое море синего цвета. Точно так же, как империя Джимми Баффета… берегитесь, это нация Q-Tip. Все, блядь, серые, и им это нравится. И нам всем пришлось ехать на поезде Aerosmith в дальние дали.

Наша задача была такой же, как и у публики: зажечь, завести их… завести себя! Как я всегда спрашиваю: «Вам было так же хорошо, как и мне?» Даже вдохновляет на четверостишье…

В раннем юношестве, лет в семнадцать или восемнадцать, я возвращался домой с ночных выступлений с местными группами Нью-Гэмпшира типа Click Horning и Twitty and Smitty и полз до своей кровати в Троу-Рико, накуренный от паленой новоанглийской травы. Я начал сочинять песню об отчуждении на старой фисгармонии Este. Старый викторианский инструмент, сделанный в Вермонте в 1863 году, стоял в студии, где мой папа занимался по четыре часа в день.

Чтобы поиграть на фисгармонии, мне надо было выкраивать время в середине дня, пока гости плавали на Дьюи Бич. Песня началась с моей правой руки, она гипнотически текла из самого эфира. Это и была Dream On.

Я начал в фа миноре со вставками до и до-диез мажора. Из-за этого получилась такая тревожная атмосфера, как у Эдгара Аллана По. Я достаточно много написал в Санапи, и тогда понял, что вырисовывается что-то интересное. А слова я сочинил в «Логан Хилтоне», когда мы работали над нашим первым альбомом.

Я всегда говорил, что главное – это голод, желание, амбиции, песня себе самому. Что-то в ней было такое ностальгическое и знакомое, словно ее написал кто-то другой много лет назад (но если нет, то это верный признак, что песня хороша), или, наоборот, будто я написал ее через много лет, оглядываясь на все те вещи, что произошли со мной за последние четыре десятилетия. Pink из Nine Lives была такой же, ее тоже написал кто-то другой. Но в любом случае первая моя мысль заключалась в том, что, возможно, меня послали на эту землю не для того, чтобы стричь газоны.

Поток сознания, смешанный со сказками братьев Гримм, которые мама читала мне у кроватки до тех пор, пока не пришлось читать их самому.

Слова Dream On пришли ко мне в виде одной мысли… а поезд моих мыслей останавливается на каждой станции.

Прошлым летом я чисто случайно нашел ту самую фисгармонию, на которой написал Dream On, в доме у озера, недалеко от того места, где я живу. Эта дорога стала своего рода метафорой моей жизни. Она начинается в лесу возле моего дома, и я вспоминаю те дни, когда оставался в Санапи в начале зимы, боялся темноты и не знал, что делать со своей жизнью. А потом дорога сворачивает к бухте, где обычно зависали мы с Джо.

Дорога образует петлю где-то в пять километров вокруг причудливых и величественных домов, вдоль травянистых зеленых полей, вверх и вниз по холмам. Я бегал там каждое утро в течение двух месяцев, чтобы подготовиться к предстоящему туру. Никто и не догадывается, что у меня хватает дыхания петь Don’t Want to Miss a Thing в ебаной России из-за того, что я бегаю по этой сраной петле. Если я могу взбежать на холм Разбитых Сердец, спуститься к бухте и вернуться к дому, не рассыпавшись на тысячи пульсирующих, задыхающихся кусочков, то я готов покорять мир. Иногда я сбегал с причала прямо в воду, обмазанный водами Матери-природы, крещенный ледяным озером Санапи.

В живом исполнении, прежде чем спеть ту высокую ноту в Dream On, я делаю небольшую гипервентиляцию. Я смотрю вниз (вот так – включите воображение) и быстро вдыхаю и выдыхаю, вдыхаю и выдыхаю… потом тяну: «Да-а-а-а», и задерживаю дыхание на том моменте, когда любой нормальный человек под водой сказал бы: «Мне надо срочно вынырнуть!» Я научился это преодолевать, пока бегал вокруг озера… все ради чистых нот.

За последние десять лет, пока мои ноги становятся все слабее и слабее с семидесятых годов, пробежка становилась все сложнее, но про раненого рок-воина я расскажу потом.

Однажды ночью во время пешей прогулки по петле я пробегал мимо дома с мерцающим пламенем. Дом назывался «Дорога ведьмы», а снаружи были горгульи, манекены и изогнутые ветви деревьев. Я много раз видел этот дом, и каждый раз, проходя мимо, думал: «Я хотел бы познакомиться с человеком, который там живет». Я останавливался перед входом и кричал: «Эй, там, я вас люблю!»

На этот раз я крикнул чуть громче, и милая пара средних лет, Шерри и Филип, пригласили меня в дом. Филип – подрядчик, а Шерри – скульптор. По дому были разбросаны удивительные, причудливые вещи, которые она сделала. «О, боже, – говорю я, – а можно осмотреться?» Одна скульптура из виолончели, а другая – я даже описать не могу – из тыквы. И сушеные подсолнухи. Я будто очутился в стране Оз. Тем временем по телевизору идет «Америка ищет таланты». Двадцать девчонок, которых мечтает поиметь каждый парень.

В гостиной стоит старая фисгармония, прямо как та, на которой я написал Dream On. Я начал играть и чувствовал себя так, будто парю. Фисгармония была такой знакомой. Я словно переместился назад в Троу-Рико на несколько лет назад, когда я вытаскивал аккорды из воздуха. Оказалось, что это была фисгармония Este, сделанная в Вермонте в 1863 году, – абсолютно такая же, какая у нас была в Троу-Рико.

– Где вы ее нашли? – спросил я.

– У бухты есть старый антикварный магазинчик напротив продуктового, и эта фисгармония стояла прямо на крыльце, – объяснила Шерри.

Значит, они купили фисгармонию в восьмидесятых, как раз в то время мой папа продал Троу-Рико. Вот это, я понимаю, интуиция! Муза завела меня в дом, в котором я ни разу не был, и вот он, мой старый друг, моя фисгармония Dream On. Разве это возможно? Я сел за нее, положил руки на клавиши и вытащил все рычаги фа минора, которые я вытаскивал тридцать пять лет назад. Когда я начал играть, то почувствовал, как она дышит. Прямо там мы занимались музыкальной любовью.

Шерри сказала, что купила фисгармонию на аукционе Санапи осенью после того, как родители продали Троу-Рико, так что, скорее всего, это та же фисгармония. «Мне кажется, что в ней живет полтергейст, который каким-то образом привязан к этой хрустальной вазе, – сказала она. – Я всегда ставила вазу на фисгармонию, но после переезда я решила поставить ее на полку. Однажды я сидела на полу и рисовала, и тогда ваза просто свалилась с полки и упала мне на спину. Но с тех пор, как я поставила ее обратно на фисгармонию, она не движется девять лет».

Я заставил Шерри пообещать, что если она когда-нибудь продаст эту фисгармонию, то сначала скажет об этом мне. Она охрененная. Прямо настоящая фисгармония с рычагами. Вот странный факт об антиквариате – мы покупаем их с дополнительным весом прошлой жизни. Как старинные бусы, которые ты случайно нашел в Месопотамии. Ты не знаешь, кому они могли принадлежать. Они говорят только: «Мы бусы с древней земли, найденные в руинах». Или их нашли в покрытом ракушками сундуке у берегов священной земли. Может, они когда-то висели на шее Марии Магдалины.

Когда к тебе приходит песня, ты пишешь ее за десять минут и думаешь: «Вот оно. Упала на колени, словно аист бросил ребенка. Она всегда была там. Эта песня. Внутри…» Просто сначала она должна избавиться от этой плацентной хрени вокруг. Ведь кто вообще пишет песни? Если бы тут был Дилан, он бы сказал своим спокойным бобским голосом: «Так, и откуда же это взялось?» Из небытия, строчки приходят к тебе…

Ты видишь это в воздухе и говоришь: «Вот это нужно поймать». Как те индейские ловцы снов. Я смотрю на них и думаю: «О боже, это же, блядь, мой мозг!» Я что-то вижу или слышу, как играет Джо, и кричу: «Стоп, стоп! Что это было?» Или я слышу обычный переход у Beach Boys, и из него вырисовывается целая песня.

Когда я был маленьким, мама читала мне все эти рассказы и стихотворения, Диккенса, Теннисона, Эмили Дикинсон. Так я и научился рифмовать. Я рифмоголик. Из-за этого я задумался, почему, когда ты выглядываешь из бокового окна машины и останавливаешься на красном свете, мир будто тебя нагоняет. Все, что ты проезжаешь, будто бежит с тобой; стихотворения из прошлого могут превратиться сегодня в песни с помощью любопытства и воображения.

Но они настигают тебя, как тогда, когда мне снилось, что я парил под потолком, а потом вылетел из окна и полетел над городом. У меня был кусок дерева, я стоял на холме, прижимал его к груди и ловил ветер, как сани ловят снег, и начинал подниматься, потом падал, катился вниз по склону и снова хватал дерево и ловил ветер, я боялся, что снова упаду, а потом снова поднимусь, и ветер унесет меня в море. Я поднимался так высоко, что садился на дерево. И я просыпался с вопросом: «А существуют ли летающие машины?» Я чувствовал это ощущение в груди, как при падении. Эти рассказы вдохновляли на мечты, так что спасибо тебе за них, мама.

Я крутил маленький череп, который вплетал в свою косу, и такой: «Хм-м-м». Я начал с чего-то, что знакомо всем, как те строчки из Dream On.

Я схватил щепотку этого и забросил, как дрожжи. 2010 год, и если бы я провел линию от Dream On до сегодняшнего дня, то я бы сказал:

Я чувствую, как текут стихи, и все, они уже сами льются на бумагу.

Вчера и сегодня я думал о временных границах между куплетом и скелетом (припевом) и о том, как все это сходится. У написания песен есть четыре элемента, или, как говорят в мире комиксов… Фантастическая четверка. Если разложить по полочкам, то получится мелодия, слова, аккорды и ритм, сложи все это – и получится то, что можно играть и чем можно бесить своих родителей.

Когда я был женат, то думал о себе в третьем лице. Я даже говорил жене: «Даже поверить не могу, что ты вышла замуж за этого парня из группы. Как это возможно?» А пару лет назад моя дочка Лив позвонила мне и сказала, что выходит замуж за Ройстона, еще одного парня из группы. И вот оно снова, как тень.

Вчера мне звонила бывшая жена, и я подумал: «Блин, а знаешь что? Я ее люблю», она забирала моего сына, и я стал думать о моей девушке Эрин и всех девушках, которые у меня были в жизни, и о том, что со мной случалось – два развода, все дела. И все это пища для страстного пера. Если у тебя уже есть ребенок, то ты поймешь, что написание песни с кем-то – то же самое, что и общий ребенок. Вы рожаете, вы пробуждаете духов времени, особого момента, секунд, не знаю, хорошо это или плохо, но у меня таких целый выводок. И я пытаюсь это осознать… Сначала это: «Эй, мятая!»[3], а потом в магические моменты это превращается в: «Эй, мя-та-тая», что в ритмическом ключе представляет собой четверку. Это музыкальная картина моего темперамента.

Как только у тебя есть мелодия, она становится вешалкой для шляп, на которую можно повесить много шляп: шляпы – это слова, которые ты на нее вешаешь. Или можно что-то наигрывать и так сочинять слова. Как только появился текст, пусть слова сами придумают мелодию. Те строки из Adam’s Apple: «back when Cain was able way before the stable» – знаете, откуда они взялись? Я наигрывал.

Я слушал первые наброски песни и слышал слова. Каждый раз. Они проецировались прямо в мое подсознательство. Они выпрыгивали на меня из наигрывания. Если вы внимательно вслушаетесь в мои наброски, то услышите тексты, которые я написал. Совсем как психоакустика. Если два человека играют или поют две ноты… появляется что-то посередине. Если играют две ноты или люди поют… между ними есть тон. Гармония-тире-психоакустика-тире-мотив. Из набросков моих кинков появилась песня Pink. А первым наброском к культовой Yesterday битлов был омлет. Магия, блядь.

Начинать надо оттуда… Ты не знаешь, что поешь и что это за аккорд. Как будто ты стоишь посреди пустыни с двумя длинными шестами и кучей маленьких палочек. И люди из города приходят и удивляются, как ты там оказался, как ты забрался на пальму по ступенькам своего голоса и стихов. «О боже, посмотрите! Он поет! Как он туда забрался?» Ты строишь лестницу. Песня – это тоже лестница, но ее надо строить без палочек. Забей на мелодию, забей на аккорды – нет-нет-нет. Начинай с увлечения, одержимости, страсти, злости, рвения, безумия, потом бери парочку нот, слепи из них аккорды, создай на них мелодию, а потом придумай слова, которые идеально на нее ложатся. «О боже, что это? Он поет там песни и теперь взбирается по воздуху на своих голосовых связках». Ну да, я забрался туда на своих дурацких набросках… О-а-О-ИИИ-а-и-еее! О-а-О-ИИИ-а-и-еее! Как большой яблочный пирог, ребятки.

Ты сразу поймешь, есть ли в песне эта магия. В ней должны быть эти крайности – единственное, какой она быть точно не должна, так это нормальной. Нормально – это смерть. Нормально – это дребезжание или мелодия на звонок… нет, даже хуже! Ты смотришь на человека, с которым пишешь, и говоришь себе: «Боже, это будет либо офигенно, либо полный отстой. Рискнем!» Это единственные возможные варианты! В баре отеля Four Seasons или Days Inn много музыкантов, которые учатся и играют на пианино, и они действительно хороши. Их проблема в том, что они так и не научились быть по-настоящему плохими. Видите ли, когда я пою песню с такой певицей, как Pink, я говорю: «Боже, я сейчас так разъебу эту песню». Это моя фраза… что-то вроде мантры. Потому что именно так я и делаю. Я знаю, что разорву песню на тысячу кусочков и с головой окунусь в ее мотивы. Это то, что я умею.

Том Хэмилтон (храни Господь его толстые струны и доброе сердце) не был проницательным и предусмотрительным, он не орал: «Блядь! КТО написал все эти альбомы The Kinks?» Я думал об этом, потому что знал, что они – он – Рэй, мать его, Дэвис – сочинили эти треки. Откуда взялись эти мысли, то понимание, как писать песню и собрать народ, чтобы просто начать играть и, может быть, ошибиться, но взять эту ошибку, сохранить и превратить в то, чем ты гордишься? Признавать свои ошибки! Напиши что-нибудь, спой что-нибудь – плохое или хорошее, – что еще никто не придумал. Я сел с Джо и сказал: «О БОЖЕ»; мы написали песню после того соло, которое он сыграл, я схватил его, и тогда оно естественно превратилось в Movin’ Out. Dream On тоже так родилась… сама собой. Внутренний голос никогда не перестает спрашивать: «О чем я буду петь?» Все спрашивает и спрашивает. Почему у Джени есть пушка?[4] А каким будет первый куплет? А каким – третий? Как будут звучать припев и предприпев? Как уйти в конец?

О боже! Она это сделала! Теперь все понятно с самого начала. Иногда мне кажется, что об этом я думал больше, чем о женитьбе, детях, водительских правах, школе и колледже. Это выше Всего, потому что это и есть Всё.

Песни никогда не лежат на поверхности, они у тебя под кожей; даже не так, лучшее находится на периферии, а потом оно выскакивает, как ребенок. Хотел ли я, чтобы эта песня вылезла из вагины музыки с короной на голове? ДА! И в некоторых случаях, как с Jaded, эти песенные младенцы лезут вперед ногами и вызывают такой большой переполох в моей жизни, что я ставлю под угрозу свой брак, трачу время, которое должен был провести с детьми, только чтобы вытащить эту песню.

Ломились ли женщины за кулисы и предлагали себя в жертву на алтарь похоти? Сбрасывали одежду, вытворяли всякое и удовлетворяли наши низменные потребности? Сначала нет. Такие вещи происходят каждый день, только когда ты становишься невообразимо знаменитым. Но все же были ли среди наших фанатов охренительные потаскушки, которые определяли наше существование и заставляли наше сознание переходить в режим «Слава аллилуйя»? Еще бы, блядь! Да в этом и была вся соль!

Я не говорю, что эти девушки не приходили к нам после выступлений – конечно, приходили. В выступлениях все и дело. Но музыка – это одно, а мое одно – это другое. Потом я бежал к Келли…

«Келли, та девчонка в красном платье в первом ряду, – побрейте ее, помойте и приведите ко мне!» И вот она уже стоит. Хоть мои мысли и грязны, но тело я держу в чистоте. Келли всегда проверял, чтобы девушки приняли душ перед тем, как пойти ко мне. Я берег свою красоту! Я не могу целовать девушку, которая прыгала со сцены в толпу из пяти тысяч других людей. Я люблю оральные ласки, поэтому слежу за гигиеной. Разумеется, тогда можно было подхватить гонорею, но с одной инъекцией пенициллина… пока. В отличие от наших дней, ЗППП тогда могли быть у каждого третьего. И как их избежать? Трахаться в пищевой пленке? Да не, если девушки помылись, то все нормально. Как однажды кто-то сказал: «Ты не видел жизни, пока не был с крутой цыпочкой». И я не исключение.

После того как мы стали более известными, девушек уже не надо было уговаривать приходить в гримерку. Вскоре они стали изобретательными и сами печатали пропуска за кулисы, чтобы насладиться всеми нашими прелестями!

Но сначала не было жаждущих девушек, лимузинов и личных самолетов – иногда просто перепадало от подруг знакомых, которые вели себя так, будто в своей жизни облизывали только мороженое. Разумеется, в дороге были и другие плюсы. Например… девочка в желтом корвете.

Вернемся к лету 1972 года, когда мы ездили на концерты в грузовике Марка Лемана, нашего первоначального водителя и тур-менеджера, все в одном. Сейчас он, наверное, гниет в лесу и в нем прорастают ветви. Во всяком случае, именно так мы вначале добирались до концертов. И кто захочет ехать в сраном фургоне с парнями из группы? Конечно, здорово ездить вместе из Коннектикута в Нью-Йорк. Это всего лишь два часа, вы обсуждаете предстоящий концерт и курите. У вас кружится голова от вчерашнего одекоголя, смешанного с запахом травы, старых сигарет и выдохшегося пива. По сей день для меня это самый сильный афродизиак. Но вот длинные, бесконечные поездки в этом фургоне с пердящими парнями, которые дебильно шутят и ссут в банки из-под газировки… это просто убийственно.

Где-то в кукурузном поясе между Индианаполисом и черт знает чем еще я заснул на усилителе в задней части фургона, взгляд – за окном, мысли – за Марсом. Я проснулся, когда колеса проехались по половине оленя, который был разрезан на две части прошлой ночью полуприцепом. Мы ехали со скоростью девяносто километров в час на нашем грузовике «Интернэшнл Харвестер», который мы называли «Добрый корабль Aerosmith», когда я заметил что-то желтое – выглядело как гигантский леденец, – двигавшееся задним ходом по соседней полосе. Мне сразу же стало безумно интересно. Я крикнул водителю:

– Марк, притормози, пусть нас догонит та машина, которую мы только что проехали!

И внезапно я смотрю на желтый корвет, где сидела блондинка с гигантскими сиськами и ангельской улыбкой. Я начал перелезать через усилители, как пехотинец на пляже Иводзимы, и плюхнулся на колени к Джо на переднем сиденье.

– Какого хуя ты творишь, Тайлер? – начал Джо.

– Хочу кое-кого снять, – отвечаю я.

– Меня тебе снять не удастся, – сказал Джо.

– А вчера ты говорил совсем по-другому, – сострил я.

На самом деле гитаристов невозможно переспорить. Они просто врубают усилители на полную и заглушают все подряд.

Она работала в мотеле, где мы останавливались прошлой ночью, и решила провести небольшую разведку. В жизни нельзя иметь все, но она знала, что если постарается, то получит желаемое – и это был везучий я! Она отвела меня в комнату и оттрахала до полусмерти. Было три часа ночи, и она перевернулась на другой бок и стала гладить меня по спине. Что, опять? Я подумал: «О, детка», но ответил:

– Знаешь, я мог бы заниматься этим всю ночь и весь следующий день, но мне придется очень рано встать, чтобы успеть на долбаный рейс.

– Ну, мы можем поехать на моем корвете, – сказала она. – И вот еще что… я могу сидеть у тебя на коленях и тереться об тебя до середины следующей недели или сидеть между твоих коленей до самого Чикаго или куда тебе там надо!

Это было неважно. Время ничего не значит, если у тебя есть креативность. Я что, спал? Или стал самым счастливым парнем на земле?

– Да, мне подходит, – ответил я настолько небрежно, насколько смог.

– Но сначала, – сказала она, – мне надо заехать домой на пару минут, чтобы покормить лошадей.

Да, точно, я же больше не в Нью-Йорке. В итоге я оказался у нее дома и всю ночь катался голым на лошади. Прямо как из книжки. Это действительно происходит? Я вижу сон или кто-то видит сон обо мне? И где-то в пять утра она мне говорит:

– Одевайся, мы выезжаем. Пофиг, я все равно хотела на вас посмотреть.

Если я еще не вставил это в песню, то вставлю в следующую.

Наш ближайший концерт был в Давенпорте, Айова, и черт, мы всю дорогу ехали на этом маленьком корвете. Четыре прекрасных часа мимо нас проносились загадочные кукурузные поля, ржавые заправки, зерновые элеваторы, деревянные церквушки – а солнце все вставало.

Два месяца спустя она все еще ездила со мной. Парни в группе, разумеется, безумно бесились. Да и как иначе? Они там читают журнальчики в самолете и глазеют на стюардесс, пока я тут наслаждаюсь дорогой. Клянусь богом – или «Дженерал моторс», – что такого прекрасного путешествия у меня больше не было… никогда.

Хотел бы я сейчас оказаться на радио или у Опры. Я бы сказал: «Если ты там, пожалуйста, позвони по этому номеру. Я хочу знать, как у тебя дела, чем ты занимаешься и как ты сейчас выглядишь!» Но, конечно же, иногда лучше не знать. Лучше помнить все так, как было – какими были все мы.

Потом, когда пришла слава, все изменилось. Мы были во всех популярных журналах и колонках со сплетнями, ебаные звезды, у нас появилась впечатляющая свита дилеров кокаина и других самых разнообразных наркотиков. Все хотят быть моей крошкой, все хотят поцеловать меня в задницу.

– Но ведь этого ты всегда и хотел, Стивен? – спросил мой ангел-хранитель в розовом бюстье. Да, черт возьми. Как скажешь.

Но слава – та еще стерва. Наверное, вы это уже слышали, но все потому, что это хренова правда. Это лошадь без всадника, это двухголовая собака, которая нюхает свой же зад, одноглазый кот, который заглядывает в магазин с морепродуктами. И… это лучший генератор фантазий. Ты что-то придумываешь, а потом придумывают они. И как только наберется достаточное количество человек, которые хотят что-то про тебя сочинять, так и будет. Теперь ты ничего не решаешь; демон вырвался на свободу. Все, с кем ты работаешь, у кого покупаешь машины, кого нанимаешь нянькой, кто чинит твой компьютер. Каждый за ночь становится писателем коротких историй, летописцем самых интересных скандалов.

Не забывайте, о ком мы говорим! О знаменитостях. Они же способны почти на все на свете. Они ужасны, безжалостны, бессердечны, отвратительны и еще куча всего. Уж поверьте, у всех, кто работал с Полом Маккартни, есть своя история.

– Я видел, как Пол чесал свои яйца!

– Да не гони!

– Нет, правда!

Разумеется, мы всегда об этом мечтали: о славе и признании, но будь осторожен со своими желаниями, потому что слава – это мерзкая богиня слухов, намеков, клеветы, сплетен и извращенная поставщица таблоидного мусора. Она сделает что угодно.

– Псс! Хочешь узнать кое-что о Стивене как там его? Как он прославился и что и с кем ему для этого пришлось сделать? Да у тебя волосы дыбом встанут – да и не только волосы, детка. Хочешь посмотреть его порнуху с Пэрис Хилтон? Или послушать всякие гадости, которые нянька его детей тайно записывала… Клянусь!

Да… вся эта херня никогда не останавливается. Записи нянек, которые подслушивали все твои разговоры с детьми, парнями из группы, менеджерами, бывшими женами, даже с блядским проктологом. И тогда даже рассказы от нянек выставляют тебя полной сволочью.

Как только ты становишься рок-звездой – то, о чем ты вдохновенно молился с шестнадцати лет, давая обещания низкопробным святым и странным богиням ночи, – ситуация тебе уже не принадлежит.

После славы все просто и жестко: тебя либо любят за то, что ты сделал… или презирают за то, что ты не сделал – или наоборот. В любом случае ты становишься мишенью для всеобщих страхов, сомнений и комплексов, а в середине мишени находятся ужасные таблоидные близнецы: секс и наркотики. Нет, хорошие истории мы, разумеется, с гордостью принимаем. А что касается остального, что ж, мы же не читаем о себе… *подмигивает*. Но все это херня. Так или иначе мы узнаем о свежих новостях. Даже если мы их не читаем, то узнаем об этом от девушек, матерей, отцов… или лучших друзей. А потом время от времени какой-нибудь пилот-каскадер пишет на небе дымчатыми буквами: «Тайлер в номере 221», потому что узнал, что мы остановились в отеле Four Seasons на Мауи, ему сказал портье, а тому сказал посыльный, а ему позвонил стюард авиакомпании, который побежал к телефону в ту же секунду, как увидел твою уродливую физиономию в самолете. «ОДОЛЖИТЕ ЛИЧНОГО ПОПУГАЯ ГОРОДСКОМУ ГЛАШАТАЮ!»

Независимо от того, где ты, кто-то собирает небольшую папку анекдотов, в основе которых ты занимаешься какой-то гадостью. Если я заправлюсь за углом, то на следующий день женщина, которая там работает, расскажет об этом всем своим друзьям. И история будет расти: я не просто заправляюсь там все время, но и чиню там свою машину, да и вообще, только вчера я ужинал у нее дома, смотрел с ней «Американского идола» и готовил попкорн. А если она окажется хорошенькой и об этом узнает твоя жена, то тебе автоматически припишут интрижку с этой девушкой. Ох уж этот Стиви! Он о таких вещах иногда просит!

Так что давайте придумывайте! Все равно к этому времени Стивен Тайлер стал вымышленным персонажем – я абсолютно не контролирую этого маленького ублюдка. Я читал о нем и не знаю, кто это.

Только пару дней назад я открыл книгу, и знаете, что я там увидел? Бывшая бухгалтерша Aerosmith, совершенно адекватный, рациональный человек – та, кто складывает столбцы цифр, делит их, присматривает за ними, обеспечивает их, – стала автором сексуальных романов. Теперь она рассказывает жуткие истории с участием старого доброго меня. Эта женщина стала знатоком моей сексуальной жизни: «Моя дорогая, я поделюсь с тобой малоизвестным фактом о Стивене Тайлере… Почти никто не знает». К этому моменту мы все затаили дыхание, мы заворожены. Она продолжает хриплым шепотом: «Он заставляет своих фанаток надевать странные костюмы. Да, он сам их придумывает. А еще он заставляет их зачитывать детские стишки, пока трахает их. У него не встает, если они не одеты как маленькая Бо Пип, мисс Маффет или Красная Шапочка…»

Какой же этот Стивен извращенец! И это была моя бухгалтерша!

Но вернемся к моей истории… Группа отыгрывает крутые концерты на Среднем Западе. За штурвалом наш водитель Марк Леман, человек-усилитель, свет в ночи, волшебник звуковой системы. Когда я увидел «Почти знаменит», то сказал: «Твою мать, да это же про Aerosmith!» Мы были в том автобусе, в том самолете, ныряли голышом с крыш в небытие вместе с тем демоном Тедом Ньюджентом. Коридоры были заполнены плохими девочками, подозрительными личностями, а официант по имени Хулио доставлял нам фанаток на тележке обслуживания номеров.

И вот однажды вечером, после нашего выступления в театре «Парамаунт» в Сиэтле в конце ноября 1973 года, мы все собрались в большом зале за кулисами, и наш крайне учтивый промоутер пригласил туда девушек.

– У меня для вас маленький сюрприз, ребята.

Боже, сейчас что-то будет. Шесть молоденьких цыпочек, одна симпатичнее другой. Они делают реверанс и представляются. Одна говорит:

– Привет, мальчики, мы из клуба «Маленькая Энни».

– Да что вы говорите, – отвечаю я.

– Сэр, – говорит она потом, – мы сами учили друг друга, как хорошо делать минет, чтобы при встрече с рок-звездами… мы отсосали вам так, как никому не отсасывали.

Когда к тебе подходят две девушки и говорят: «Привет, мы сейчас друг друга оттрахаем, хочешь посмотреть?» – это взрывает мозг. Шесть сексуальных девочек, и одна из них шепчет тебе на ухо: «Я могу прямо сейчас отлизать ей лучше всех на планете». Думаю, что могу смело сказать за всех самцов на земле… этот момент изменит твою религию.

Все эти девушки были одеты в костюмы из фэнтези. Парни – крайне предсказуемые существа. Мы все любим школьниц в плиссированных юбках, женщин на высоких шпильках и в сетчатых чулках… Земляника, как она сама себя называла, была их главной – она была полноватой и чуть старше, но знала, чего хотят рок-звезды, – черт, да все парни. А как тот я, которого я знал до этого? Да он просто вышел! Эта женщина знала. Знала, как научить своих девочек и как ублажить мальчиков.

Кстати, а помните группку отвязных девчонок под названием «Гипсолитейщицы»? Изначально девушек было две, но вскоре этого стало мало. Например, если Led Zeppelin приехали в город, а первые две были заняты… значит, тогда они пошлют других девушек к The Allman Brothers. В итоге на каждом сеансе было задействовано больше девушек: фонтан гипса. Одна готовила гипс, вторая взбивала, а третья отливала форму и ставила печься. Мой так и не сделали, потому что я всегда верил в таинство тела. Я подумал, что если мой член слепят, то он окажется на чьей-нибудь каминной полке, и люди будут говорить: «И это член Стивена Тайлера?» Да мы бы так пол-аудитории потеряли.

Девочки шествуют вокруг нас в своих костюмах, а я говорю с Земляникой – она завладела моим вниманием – да и другими частями, – и вот она мне рассказывает обо всем, что они делают. Гейши-фанатки! Я хотел сказать: «Пока у меня есть лицо, тебе всегда будет куда сесть», но вышло: «Пкмнестл цатбвс дбудтк сть»… Но на самом деле я хотел сказать: «Трвден афвлд джваен гина?»

– Так, э-э-э, вы надеваете разные костюмы? – спросил я.

– Ну конечно, у нас есть любые костюмы, какие пожелаете, – пропела мисс Земляника. – Только скажите. Все для вас.

Это было задолго до того, как ты мог позвонить куда надо и сказать: «Пришлите мне проституток в костюмах Джека Воробья и Вупи Голдберг». Земляника заказывала костюмы специально для твоих извращенных фантазий – для любой мечты твоего наебнутого сознания. Кстати, об эротическом цирке: однажды к нам заявились семь девушек, одетые, как Джо Перри с сиськами. Той ночью никто не потрахался.

Пенни Лейн, фанатка, которую сыграла Кейт Хадсон в «Почти знаменит», с легкостью могла быть списана с милой… черт, я даже не хочу давать ей псевдоним, но это правда она, моя будущая девушка, одна из шести девочек клуба «Маленькой Энни», которые пришли к нам. Ей было шестнадцать, она знала, как завести парня, и у нее не было там ни волоска. И когда двадцатишестилетний и ужасный я увидел ее, едва получившую водительские права и умопомрачительно сексуальную, то по ушли влюбился. Она была миленькой худенькой пацанкой, одетой как маленькая Бо Пип. Мое заветное желание, моя соучастница в преступлениях страсти.

Когда группа только набирала популярность, я, весь такой под Юнгом и Фрейдом, иногда говорил о своих сексуальных фантазиях. Я думал, что просто честен и говорю о том, что у всех на уме, но я сделал ошибку, когда сказал об этом при женах парней. Ну, например, что мне нравилось трахаться с двумя девочками – желательно близняшками.

– Ты отвратителен, Стив! – выпалила одна из жен (ненавижу, когда меня называют «Стив»; в этом есть что-то снисходительное).

– Что? – удивился я. – Мужики любят тройнички. Разве не об этом мечтают все парни?

И я ожидал, что мой приятель ответит: «Да, прости, детка, но я правда об этом мечтаю. И да, дорогая, раз уж Стивен заговорил о сексуальных фантазиях, я тебе не говорил, что всегда хотел, чтобы ты нарядилась в нацистскую форму и приказала мне идти гуськом по твоей великой белой равнине?» Но о чем я только думал? Ни один мужчина не расскажет своей жене, что ему действительно нравится. Потому что, когда он вернется домой, она сыграет в Лорену Боббит, и он уже никогда не увидит свой леденец.

Любой коп вам скажет, что больше всего люди врут о сексе и наркотиках – именно в таком порядке, – так что лицемерие у нас в порядке вещей. И вот я сидел там, охреневший, и такой:

– Серьезно? Ты думаешь, что парни не любят смотреть, как девчонки друг с другом развлекаются?

Мне кажется, что я говорю это на твердой теоретической основе, но я всегда открыт к другим точкам зрения.

Конечно, в наши дни в каждом стриптиз-клубе можно – черт, да вообще обязательно, – чтобы две девчонки целовались и обжимались. Почему это заняло так много времени? Так они привлекают внимание; теперь они знают.

Разве я виноват, что иду впереди своего времени? Раньше я все время говорил: «Ой, да ладно, всем парням нравится, когда там побрито». Кажется, это стало модно для девушек от шестнадцати до шестидесяти где-то в 2011-м. Воск, эпиляция, все дела. Нам что, проводить опрос? Но иногда у них взлетная полоса, поэтому стюардессы, пожалуйста, оставайтесь на своих местах, пока мое лицо не дойдет до полной остановки. Помню, как однажды ночью в туре мы с Джо спали с двумя девушками и проснулись утром с блюдом из морепродуктов. Крабы для… всех! И я последний, кто начал пользоваться этими штучками, похожими на расческу для Барби. В какой-то момент у меня было столько крабов, что я желал им спокойной ночи.

Моя маленькая Энни вернулась со мной в отель, Edgewater Inn в Сиэтле, и там мы два часа сидели голые в джакузи без воды, и тогда меня осенило, что в автобусе, на котором мы ехали в отель, был аварийный шнур. Поэтому я спустился вниз (по пути постучав в дверь Теда Ньюджента), перерезал шнур плоскогубцами, которые были у меня в сумке, принес его в комнату, прикрепил к нему рыболовный крючок из ада, заказал сэндвичи с ветчиной – после полуночи заказать можно только это, – повесил ветчину на крючок и бросил в окно. Следующие четыре часа мы ловили катранов и треску, а потом начали чистить рыбу и потрошить двух катранов. Потом Тед говорит: «Зацени». И он положил в раковину два сердца. «Ладно, теперь иди спать», – приказывает нам безумец. На следующее утро звонит телефон, и Тед говорит: «Стивен, иди в ванную и посмотри на сердце». Я дотрагиваюсь пальцем до морской твари, и будь я проклят, если сердце не начало биться… девять часов спустя! Что доказывает только одно… и сейчас я не могу это вспомнить. «Нельзя убить адвоката» – может, это?

Ньюджент предложил нам на концерте пожарить рыбу. Так что мы разделали пойманную треску, положили ее в холодильник и взяли с собой на концерт. Я предложил ему крабов, но он вежливо отказался.

Я был настолько влюблен, что почти женился на несовершеннолетней. Я остался в доме ее родителей на несколько дней, они меня полюбили и оформили на меня документы, чтобы меня не арестовали за то, что я вывез ее из штата. Я брал ее с собой в туры. Моя милая Ииии…

Это о ней. Я жил ради нее три года. Она была милым, таинственным созданием… очень умной, она знала, что нравилось ей и что нравилось мне. Мы вместе принимали ванну. Она носила юбки без трусов. Мы занимались этим на ночных рейсах из Лос-Анджелеса в Бостон… и типа того. Все, о чем мечтают парни.

Мы занимались любовью на публике, наедине, пробовали такие позы, которые не придумали даже в «Камасутре». Однажды мы начали в джакузи на крыше, а закончили в вестибюле. Мы вылезли из джакузи голыми, вошли в лифт и поспорили, что не сможем пройти до номера незамеченными. Мы обошли все этажи, начиная с вестибюля… к сожалению, он был первым. Это было так эротично и романтично, что к тому времени, как мы добрались до вестибюля, мы одновременно и кончали, и возбуждались. Когда двери открылись, на нас уставилась семья амишей, как на масляную картину. Дверь закрывается, потом снова открывается, и кто-то спрашивает: «А можно мне ваш автограф?»

Эта милая девочка читала мне стихи и постоянно пела песни, как мама, когда укладывала меня спать. Это было вдохновением для моего сердца. Одной из песен, которым она меня научила, была «Мы сиамские близнецы», которую вы все точно помните по мультфильму «Леди и бродяга».

Как я и сказал, такая милая. Не как я.

В конце тура я привез ее домой в Бостон. Какое-то время нам было прекрасно вместе… мы были лучшими друзьями и все делали вместе. Она даже знала, как стричь газон. Это меня впечатлило. В журнале People есть наша фотография, где мы сидим на моем тракторе. Но к концу все начало идти под откос. Мы принимали много наркотиков и настолько потеряли над собой контроль, что начала проявляться темная сторона. И пока я был в дороге, наша квартира почти сгорела, а она оказалась в больнице с отравлением угарным газом. Я приехал к ней в больницу, и тогда реальность ударила меня по лицу. Когда любишь кого-то – отпусти. И я должен был ее отпустить. Она вернулась к родителям, но я до сих пор вижу ее в песнях, которые мы пели вместе. И в самом прекрасном уроке, который она мне преподнесла… что любовь – это отраженная любовь.

У тебя столько проблем, когда ты влюбляешься. А я влюбился сильно. И крепко. И без оглядки. Это из песни? От моей итальянской семьи? Из рая или ада? Я тот еще разводчик. Был женат дважды. Говорят, никогда не доверяй рок-музыканту? Мы можем писать песни о любви, но нам нельзя быть влюбленными. «Да, именно так. Я влюбилась в тебя, когда была сбоку сцены, в окружении других женщин», – сказала бы вторая половинка, если бы была честна. Но они так не думают. Вы женитесь и иногда падаете в глазах Бога. Ты сидишь и говоришь им: «Да, но, милая… ты же видишь, как девчонки кричат мне каждую ночь. Я не сплю с ними, я просто занимаюсь с ними любовью через свою музыку. И сцена – моя хозяйка. Почему ты злишься на меня?» И если честно, мне это нравилось. Когда я был моложе и впечатлительнее, я смотрел на своих героев, и меня это манило… толпы, поклонение, сексуальность, девушки, которые любят рок-парней. Дело точно было не в деньгах.

Знаете, злодеи – не только парни в рок-группах. Жены могут быть настолько же плохими. Я знал некоторых жен, которые изменяли мужьям, пока те были в турах, и парни об этом даже не догадывались! И это я должен носить пояс верности?

Я придумал название для второго альбома, Get Your Wings («Найди свои крылья») после того, как прочел книгу про «Ангелов ада». Искать свои крылья – задача «Ангелов ада». Если ты делал своей девушке куннилингус во время месячных, ты точно крут и, друг мой, ты нашел свои крылья. Альбом вышел в марте 1974 года – и мы снова были в дороге. Мы ездили по турам, как одержимые цыгане. Играли на разогреве у Mott the Hoople, Black Sabbath, Blue Öyster Cult, Guess Who и Kiss. Мы были в турах постоянно и бесконечно. В тех местах, где нас не знали, мы зарабатывали за ночь по пятьсот баксов, а в тех, где мы были знамениты, – почти по четыре тысячи. Get Your Wings попал в чарт Hot 100. И в результате наших вечных разъездов этот альбом стал золотым на следующий год.

Той весной мы были на разогреве у Hawkwind (британские сай-фай рокеры) в клубе Electric Ballroom Алекса Кули в Атланте. Каждый вечер в первом ряду стояла девушка, почти без одежды, с серебряными блестками по всему телу и маленькими чашечками для сосков. И очень сексуальная. Просто сногсшибательная. Она была Королевой блесток и приходила на каждое шоу, которое мы играли в Атланте.

Однажды вечером мы отлично отыграли у Кули. После концерта я был наверху, в гримерке… за кулисами было полно народу, включая двух голых девушек в гримерке. Там был мой друг детства Рэй. Он работал на группу как проклятый, а еще у него был мешок травы. У Рэя были самые крутые связи – красный ливанский гашиш в сумочке с тиснением верблюда, такой же он доставлял Led Zeppelin – как же они любили эту херню!

Один из парней в группе посмотрел на Королеву блесток и пропал! Она ушла, и он тоже. Думаю, она отсосала ему несколько раз.

Девушка, стоявшая передо мной, была красивой, не говоря уже о том, что она умела. Она могла выгнуться назад – вот это я понимаю, – а еще у нее была плоская голова, на которую я мог поставить банку пива. Редкое качество у тех, кто так хорошо гнется. Позже Рэй стоял в туалетной кабинке с той же девушкой, она стояла на голове, упершись ногами в стену, и он притворялся, что заливает ей в вагину «Джек Дэниелс»… но на самом деле он наливал его в рюмку, которая была в ее вагине, и пил из нее через соломинку. После этого Рэй вылил виски на свое достоинство, потому что считал, что так убьет потенциальный герпес. Один шот ведет к другому, и вот уже прошло два часа…

Мой друг из группы – я не скажу, кто – прячется за кулисами и тарабанит Королеву блесток с серебряной краской на теле, пока мы накуриваемся в гримерке.

«Эй, а где ты был?» – вопрошаю я, когда вернулся вышеуказанный друг из группы. Но мы все понимаем, когда он подходит ближе. Мы ужасно смеемся, потому что его лицо и рубашка перепачканы серебряной краской. У него серебряные волосы, по всему рту блестки – его пенис выглядел, как железный человечек. А за ним идет сама Королева блесток, и на ее сиськах и лобке стерта вся краска. Вот черт!

Мы сходили со сцены почти к полуночи. Из клуба всех выгоняли и закрывали. Уже три часа ночи, я спускаюсь по лестнице и не могу выйти, поэтому бегу обратно. «Обожемой, ребята, нас заковали! На каждой двери висят цепи». Что же нам теперь делать? Мы заперты с кучей травы, вискарем и толпой горячих голых цыпочек? Единственный способ выбраться наружу – приоткрыть дверь, потом забраться наверх и перелезть через нее, что я и сделал. Я вышел, позвонил Алексу Кули, и прошел час, прежде чем все кончилось… в пятый раз. Знаю-знаю. Тогда мы были моложе.

Вернувшись в гостиницу, я прочитал свою ночную молитву…

Девчонкам нужно было всего лишь перевернуть альбом и посмотреть, кто был нашим тур-менеджером, – и если ты в Чикаго, то звони во все отели, где могут остановиться Aerosmith, и тогда выбор падает всего на четыре, набери портье и скажи: «Я ищу Келли, моего кузена, он придет с Aerosmith». Фанатам потребовалось двадцать лет, чтобы это вошло в моду, а мне – двадцать пять, чтобы об этом догадаться.

И все это предполагая – огромное такое предположение, – что тур-менеджер сможет ответить и что ему будет не наплевать на наши низменные потребности. Тур-менеджеры, как я узнал позже, были заняты другими вещами – общались всю ночь с людьми, которых они знали с нашего последнего концерта в этом городе, или людьми с хорошей травкой.

Так много ночей я засыпал с мечтой о том, что две сногсшибательных, развратных близняшки постучат в мою дверь, покроют меня лепестками роз и проведут полуночный ректальный осмотр… Но нет, они так и не пришли. Возможно, они не знали, что иногда я заселялся под именем И. К. Мэлоун. Тогда весь карт-бланш был у цыпочек за стойкой регистрации. «Сейчас поднимусь», – говорили они.

Ты входишь в гостиничный лифт в том городе, где играл вчера, и последний, блядь, человек, с которым ты бы захотел встретиться, это тот, кто кричит: «О! Боже мой! Это вы!» с деревенским акцентом. Этот человек в лифте «Хаятт Хауса» сейчас испытывает что-то вроде божественного видения, а ты еще даже не выпил кофе. К тому времени, когда ты повстречаешь пятнадцатого или двадцатого человека с таким божественным опытом, ты захочешь стать продавцом прокладок из Омахи.

Этим вечером ты приезжаешь домой, просыпаешься на следующий день – в свой выходной! – выходишь на улицу и видишь того стопятидесятикилограммового мужика в трениках, с которым столкнулся вчера в лифте. Он поставил за твоим домом палатку и сушит одежду у тебя на лужайке. Идеально!

Тогда еще в мире не было СПИДа. Ты не мог умереть от секса. То были совсем другие деньки. И кокаин! Доктора говорили, что от него не вырабатывается зависимость… вырабатывается привыкание. Тогда не знали, что в какой-то момент наркотики свернут на скользкую дорожку. Наркота, которая когда-то была душой компании, теперь начала вызывать страх и ненависть, стала причиной дьявольского и ненормального поведения, началом лжи.

– У кого, у меня? Не, у меня нет!

– Прости, закончилась, дружище!

– Не-а. Только мне надо сходить в уборную.

Так и появились уборные рок-н-ролла. И так в наш счастливый мир вошли грех и сомнения.

Слава сводит людей с ума – не говоря уже о наркотиках. Но наркотики не были для меня чем-то новым. Я уже давно этим занимался – с шестнадцати лет. Тогда я все время был под кайфом. Это было частью моего образования. Мы с Рэем ставили будильник на четыре утра, принимали синтетическую наркоту, снова ложились спать, а потом просыпались в пять тридцать или в шесть уже в говно. До этого я принимал психостимуляторы, поэтому даже написал стихотворение…

Мозг понимает, что ты принял желаемое, и просыпается. Мы вставали и ползли в школу. Я курил травку и слушал битлов, пытаясь расшифровать их тексты. Все это было неотъемлемой изюминкой того времени.

Мама все меня спрашивала: «Если ты и так под кайфом от того, что наконец-то стал знаменитым, зачем тебе еще?» Но я продолжал принимать. Когда ты растешь под наркотиками, то, скорее всего, будешь принимать их до конца жизни. Я никогда ими не заглушал боль. Я закидывался и бежал по холму к лыжной базе. Или ехал к водопадам Баш-Биш на севере штата Нью-Йорк и гулял весь день по лесу. Под наркотой я с пятницы до вечера воскресенья катался по акведуку на минибайке с Томми Табано, братом Рэя, который скончался в прошлом году. Благослови его Господь. Он был важной частью моего прошлого.

И вот мы все бежали или лежали в постели с одной девушкой… Мэри Джейн. Я был хорош на сцене, так почему бы не принимать наркотики? Я уже привык к адреналину, так почему бы не принимать больше, как завещал Слай Стоун? И наплевать на неприятные последствия. С этой группой случалось и такое, что не было вызвано наркотиками, хотя и редко. Я всегда чувствовал, что мы не можем сделать шаг вперед, не шагнув сначала назад два-три раза.

С жизнью надо считаться. С зимой надо считаться. Для холода нужно что-нибудь теплое. Рождение ребенка? Шот «Джека Дэниелса», чтобы отпраздновать. Вино… кровь Христа. Но для меня существовала только ЭЙФОРИЯ. Почему? Воспоминания об эйфории зависят не только от наркотиков. Тут замешаны детство и лучшие воспоминания тех времен – вот что приносит эйфория. Aerosmith принимали наркотики. Могут ли они опустить тебя на дно? Да. Но в чем весь смысл жизни? Наблюдать, как рождаются киты; держать на руках крольчонка; получать нового щенка на Рождество… это чувство ПРЕКРАСНОГО. Это все, чего действительно хотят люди. Говорят, что у тебя всегда есть выбор между страхом и любовью. Я верю. Но все, что нам правда нужно под конец длинного и сложного дня, – быть обласканными, достичь оргазма, заняться любовью и быть счастливыми. И это эйфория…

К тому времени, когда начал вырисовываться второй альбом, мы все были независимы. Мы больше не делились наркотой; каждый чувствовал себя богом, способным на что угодно. Мы штурмовали Америку – три шоу подряд – каждый вечер устраивали встречи (это когда группа быстро болтает и пожимает руки фанатам, которым удалось пройти за кулисы после шоу благодаря местной радиостанции), давали теле- и радиоинтервью в каждом городе наших туров. Примерно тогда ситуация конкретно начала выходить из-под контроля, но никто этого не заметил, потому что нам было слишком весело. Сначала наркотики казались абсолютной необходимостью. Нам приходилось быть под кайфом, чтобы выжить, потому что ни у кого не может быть такой сверхъестественной выносливости и энтузиазма.

Когда пришло время записывать второй альбом, Get Your Wings, в 1973 году, Боб Эзрин, продюсер Элиса Купера, должен был стать и нашим продюсером – а это значило, что теперь мы были в большой лиге, на что и намекало название альбома. И вот мы готовились к великому моменту… И тогда пришел Боб Эзрин, послушал нас и написал: «Они не готовы». Я видел эту записку, достал откуда-то. Я до сих пор иногда ее достаю, читаю, и из ушей валит пар. Но Джек Дуглас, который тогда был помощником Эзрина, тоже нас послушал, и ему мы понравились. Он сказал Эзрину, что в будущем мы станем Группой Америки. Джек Дуглас, ебаный провидец!

И Эзрин сказал: «Ну, Джек, если хочешь их взять, бери сам». И так у Джека Дугласа появилась работа – мы! – разве не здорово! Естественно, на первой встрече с Джеком мы были слегка обижены. Я думал: «Эзрин думает, что мы не готовы, ну и идите на хуй, ребята!» Я понимал, что мы готовы, потому что знал, какие мы. Вообще-то, тогда никто ничего не знал. Но если ты все-таки побеждаешь, то всегда можешь утверждать: «Понимаешь? Я знал».

С помощью наркотиков мы записывались, ездили в туры, отрывались, трахались – да вообще все подряд. Но мы уже тогда понимали, что у всего этого есть темная сторона, как в песне Same Old Song and Dance («Знакомые песня и танец»).

Я уже очень давно думал о песне Seasons of Wither, но у меня рождались более зловещие треки типа Lord of the Thighs, из-за убогого района, в котором мы записывали альбом. Lord of the Thighs была о сутенере и дикой жизни на улице…

Get Your Wings вышел в 1974 году, несколько хитов стали крутить на радио – Same Old Song and Dance и Train Kept a-Rollin’, – и вот мы снова в дороге.

Я люблю выходить на сцену. Ты выходишь из гримерки, идешь по серому бетонному коридору с телохранителями и тур-менеджером, поднимаешься по пандусу на сцену, и вот оно – двадцать пять тысяч верных Aerosmith людей из Синей армии ждут, когда ты зажжешь свой фитиль. Думаю, такой кайф не пройдет никогда. После того как какой-то идиот начал размахивать 45-м калибром во время выступления Теда Ньюджента, я начал беспокоиться, что стану следующим. Но если я не буду стоять на месте, то в меня не смогут попасть. Именно тогда я решил слетать с катушек и неистово танцевать.

Рэй Дэвис знал, как держать себя на сцене. The Kinks – самая недооцененная группа британского рок-вторжения шестидесятых, но их знают по сей день. К черту Библию, песня You Really Got Me и была Библией! О боже, это было охеренно! А потом им хватило мозгов дополнить ее All Day and All of the Night, которая была похожа на You Really Got Me, только на стероидах.

Знаете, почему они так пели? Шел Талми, их продюсер, считал, что Рэй Дэвис не умеет петь, поэтому просил его выплевывать слова короткими телеграфными кусками. Тогда тебе не надо петь мелодию. Ебаный гений, ведь каждое слово выбивается; каждое слово – это перкуссия в песне. Мне нравится. Если не умеешь думать, не говори длинными предложениями… А если не умеешь петь, не пытайтесь выводить длинную мелодию! Но, разумеется, The Kinks делали и это. Waterloo Sunset – что за баллада! А потом они начали записывать все эти сумасшедшие оперные и концептуальные пластинки: Lola vs. the Powerman & the Money-Go-Round Pt. 1, Preservation: Act 1 и Preservation: Act 2… это же мегаусиленный роковзрыватель.

В турах между группами вечно творится какая-то хренотень. Однажды мы выступали на арене «Харрисберг» в Харрисберге, штат Пенсильвания, – это было одно из тех мест, где обычно продают лошадей и скот, так что там воняло навозом, – и Queen не вышли на сцену, потому что мы были хедлайнерами. Они отказались быть у нас на разогреве, и шоу отменили.

В другой раз мы были на разогреве у Bachman-Turner Overdrive, и они саботировали сетку, на которой должны были взлететь крылья Aerosmith. Их водители натянули тросы, поддерживающие флаг Синей армии, так что когда Келли потянул за них, труба согнулась и крылья разбились на хуй. Мы поняли, что лучший способ выиграть в таких схватках в туре – просто играть каждый вечер лучше всех… именно так мы и делали.

Марко Хадсон рассказал мне офигенную историю о Дэвиде Ковердейле, когда Whitesnake были на разогреве у Оззи Осборна. По его словам, Ковердейл не раз появлялся на площадке с парочкой проституток в белых шубах и двумя афганскими борзыми. Оззи ужасно бесился. Он называл его придурком. Команде было приказано протянуть до гримерки Ковердейла серебряную клейкую ленту. И однажды, еще до прихода сэра Дэвида, Оззи сам взял ленту и поменял ее направление – до котельной.

Однажды мы играли в Линкольне, Небраска. Там нас с Джоуи накрыли за то, что мы кидали петарды из окна гостиной. Тогда выступали Aerosmith, Kansas и Elvin Bishop Group. У Elvin Bishop тогда был хит I Fooled Around and Fell in Love. Чокнутый Рэймонд, или, как мы его тогда называли, Рэй Гурме, прописал в контракте, что после каждого ебучего шоу нам за кулисы должны подавать жареную индейку. Не мясо индейки, не рулет из индейки, не прессованную индейку, а свежую, блядь, жареную целую индейку, хотя мы никогда ее не ели, потому что выматывались после концерта и просто хотели уехать с площадки и вернуться в отель. В девяти из десяти концертов мы получали какой-то пузырчатый рулет из индейки или загадочное мясо, похожее на хоккейную шайбу, а на вкус напоминающее старую подошву. И в Линкольне нам дали то же самое. Я взбесился. Мы отдали все это Kansas. А они с удовольствием съели. Наверное, это футуристическое мясо – одна из причин, почему они были такой офигенной прогрессивной группой.

Кстати, о мясе, я узнал много лет спустя (от одного парня из команды), что когда техники злились на группу, то вытирали жопу болонской колбасой и клали ее обратно на поднос. Вообще, если так подумать, мне всегда казалось, что болонская колбаса на гастролях отдает какими-то анальными нотками.

Тур с Джеффом Беком был одним из самых ярких моментов моей карьеры. Однажды мы выступали в Чикаго в «Комиски парк», и Джефф Бек вышел и сыграл с нами Train Kept a-Rollin’. Это было невероятно. Затем на сцену выбегает менеджер шоу и кричит: «Вы подожгли здание!» Мы думали, он имел в виду, что группа зажгла. Джо и Брэд частенько выдавали офигенные риффы. Но здание правда горело. На крыше загорелись гудрон и смола, и все вокруг охватило пламя. В ту ночь мы подожгли здание… дважды.

Мы всегда знали, что наш бывший менеджер, Фрэнк Конналли, ведет дела со стремными личностями. Но теперь старые деловые партнеры Фрэнка начали наседать. Один крупный боксерский промоутер (назовем его Тони Марука) заявил, что не получает свою долю, и пришел ее забрать. «Фрэнк сказал, что обо мне позаботятся, – говорил он. – Я этому сраному Стивену Тайлеру все ноги переломаю, если мне не заплатят». Дэвид Кребс вошел с Марукой в раздевалку «Селтикс», и оттуда донесся пиф-паф. Кребс все уладил, положив Маруке несколько купюр. Я понятия об этом не имел; одна из тех редких сделок, когда я был рад оказаться в неведении.

Январь 1975 года… в разгар леденящей душу нью-йоркской зимы мы начали работу над нашим третьим альбомом, Toys in the Attic («Игрушки на чердаке»). Я придумал название из-за его очевидного значения, и поскольку люди все равно считали нас сумасшедшими, то какая разница? Я не был в восторге от одноименной бродвейской пьесы 1960 года, номинированной на премию «Тони», как и от ее экранизации 1963 года, номинированной на премию «Оскар». Но это не имеет значения. Мы говорим об альбоме Toys in the Attic от Aerosmith… необычном, сексуальном и психосенсационном.

Моя творческая ци шла от языка в вагине к языку в щеке. Я всегда был с тактильной и оральной фиксацией. Может, мама слишком сильно меня любила? Но в последующие годы мне стало очевидно, что моя страсть не похожа на страсть других мужчин, и, к сожалению, в нескольких случаях эта страсть не разделялась другими членами группы.

Мне иногда ошибочно приписывают цитату о том, что во мне больше женского, чем мужского. Сейчас я все проясню – во мне скорее поровну мужского и женского, и мне нравится тот факт, что я чувствую свою puella eternis («внутреннюю девушку» на латыни). Что может быть лучше, чем брать сильное от обоих полов? В смысле, женщины же высшие существа, разве нет? Конечно, самцы приносят домой еду, но разве они умеют производить детей и кормить их грудью? У женщин есть сострадание, которое отсутствует у мужчин. Мне кажется, что я был рожден с этим женственным состраданием.

Люди часто прячут свои воспоминания на чердаке, в традиционном ностальгическом месте – старый плюшевый мишка, комиксы «Арчи», игрушечные пружинки, семейные реликвии, любимый съеденный молью свитер, фотографии детства, старые ролики, билеты на концерт стоунзов, кроватка Мии…

Другая причина, по которой я придумал название альбому, заключалась в том, что я знал, что мы пришли к успеху. Я был ребенком, который выбил на камне свои инициалы, чтобы инопланетяне знали, где я. Это утверждение долголетия. Пластинки будут звучать еще долго после того, как ты умрешь. Наши записи тоже были бы там, на чердаке, вместе с вещами, которые ты любил и не хотел забывать. И Aerosmith тоже входил в эту категорию. Я знал, как добились этого The Beatles, The Animals и The Kinks – текстами и названиями. Я видел смысл и рифму во всем том безумии, что мы создавали.

Джо придумывал соло, а я начал кричать: «Игрушки, игрушки, игрушки…» Органично, мгновенно, заразно… охуенно. И снова Токсичные близнецы уезжают в закат… на этот раз в закат чердака. Джо вдохновил меня на написание большего количества песен, чем я когда-либо ему скажу. Иногда хватало лишь его присутствия в комнате, чтобы написать величайшую мелодию. Этому есть доказательства в каждом нашем альбоме. Я дружу с лучшими… но у меня почти нет партнеров. Он гораздо больше, чем настоящий. Наркотик не может тронуть Джо Перри. Как листья на артишоках: чем больше слоев ты снимешь, тем ближе окажешься к сердцу. Гитаристы прячутся за риффами.

Я просто стал петь, и все сошлось, как шоколад и арахисовая паста. Джо выкладывался в этой песне по полной. Он часто разваливался на диване перед включенным теликом и играл. Я заходил в комнату и спрашивал:

– Что ты делаешь?

– Смотрю телик, – отвечал он.

– Неправда. Ты сочиняешь песню, – парировал я.

И все, что я смогу сказать, это: «Спасибо, Томас Эдисон, что изобрел записывающую машину». Джо играл на подсознательном уровне. Не важно, в каком ключе и темпе. Это все приходило потом. Он просто играл; он просто чувствовал; он просто был Джо, мать его, Перри.

Том Хэмилтон – то же самое. Он придумывал эти офигенные, изощренные, безупречно-мелодичные басовые партии из воздуха из-за практики. Он играл так низко и грязно, просто разогреваясь на репетициях, и из этого рождались песни. Например, Uncle Salty написана с его партии. Кинозвезды хотят быть рок-звездами; гитаристы хотят быть вокалистами; басисты хотят быть гитаристами.

Я думал о детском доме, когда писал эти слова. Я пытался сделать так, чтобы мелодия плакала от того грустного чувства, когда детей бросают. Я прикинулся, что знаю директора, чтобы залезть к нему в голову, и вот что я услышал:

Там был ад или почти что ад, но она пела: «За моим окном сегодня солнечно…», потому что я обожаю счастливые концовки.

Название песни Walk This Way («Иди сюда») пришло от Мэла Брукса из фильма «Молодой Франкенштейн»… через рукопожатие. Джек Дуглас рассуждал о том, как прошла сцена Марти Филдмана, когда произнес (теперь) вечную фразу. Она была уморительной и застряла в голове. Вообще, я закончил эту песню за ночь до записи на студии и положил ее в сумку, где хранил все песни, которые написал для пластинки Attic. Когда я приехал на студию в 16:00, то вышел из такси и понял, что оставил сумку в машине! Все пропало. Два часа спустя я поднялся на студию. Я сел на ступеньки с ручкой и записал слова Walk This Way на стене. Когда я заново писал строки, слова возвращались ко мне. Я так и не нашел ту сумку.

Toys in the Attic вышел в апреле 1975 года и стал золотым. Весь оставшийся год мы провели в дороге. Этот год изменил для нас все. Альбом получил хорошие отзывы, и люди стали воспринимать нас серьезнее – пора бы уже, блядь! Мы ездили с Родом Стюартом и Тедом Ньюджентом. Тед – это просто Пол Баньян с гитарой SG – настоящий мужик. Его музыка идет в ногу со временем, но ценности настолько же старомодны, как охотничья шапка Дэви Крокетта. Он настолько правильный, что это уже граничит с неправильностью! И если бы взгляд мог убивать, его жена убила бы нас всех.

Тур-менеджеры тогда работали по-умному. Мы этого не знали, но каждый человек, которого они пускали за кулисы, платил им наркотой. «Хочешь туда? Отсыпай нам! Давай, и тогда увидишь их вблизи! Да! Я дам тебе все билеты, какие захочешь. Но сначала проверь, если у тебя наркота. И, чувак, она должна быть свежей».

Члены команды Aerosmith были безжалостными вымогателями наркоты. Я познакомился с этими ребятами чуть позже – мы еще десять раз возвращались в те же города, и эти парни выходили из ниоткуда и говорили: «Знаешь, когда я сюда приезжал, Келли брал с меня порошком. В последний раз, когда я тебя видел, мне пришлось отдать гребаную восьмерку[5], чтобы просто попасть внутрь!» Сначала это стоило грамм. Потом цены росли. Даже среди жуликов и наркоманов существует инфляция. Вот почему Джимми, Келли – кто бы это ни был – нигде не было видно. И чем известнее становилась группа, тем выше была цена. И у кого мы покупали товар? У Келли!

Мы много пили из-за наркоты и много принимали из-за алкоголя. Мой любимый коктейль был «Ржавый гвоздь»… драмбуи, лучший скотч и долька лимона. Потом я узнал, что Эрик Клэптон и Ринго Старр были моими ржавыми согвоздниками. Хорошо, что мы все отставили бокалы, а то ржавые гвозди заколотили бы нам гробы.

Келли просто ужасно жаден до наркоты, и я говорю это с точки зрения того, кто сам немало употребляет. Но он был просто ходячим пылесосом. Мы приехали в Форт-Уэйн, Индиана, и команда представила знаменитого Келли местным работникам. «Слушайте, ребята…» Келли мог снюхать их недельный запас кокаина за метр просто по воздуху. Ему говорили: «Какого хуя, бро?» А Келли смотрел на меня и отвечал: «А-а-а… кокаиновый этикет, Джек». У него были настолько забиты ноздри, что он попал в «Верьте или не снюхайте Рипли».

Однажды у меня был турбо Cessna Riley Conversion, купил его в Нью-Гэмпшире – двухмоторный турбовинтовой двигатель, самый безопасный самолет. На нем летал мой друг Занк со своим отцом. Я звонил ему из дома: «Пошли полетаем, Занк», вставал, принимал дозу, и мы поднимались в воздух и выделывали параболу… а еще делали вид, что поднимаемся вокруг (и над) часами: 10–11–12 (уи-и-и)… 1–2–3, и между 11–12–1–2 и 3 ты правда невесом. На планете Земля нет ничего, что с этим сравнится. Это можно имитировать, но там, наверху, летать по часам – это по-настоящему.

И вот однажды наш рейс отменили, и группе пришлось добираться до Индианы. Мы летим из Нью-Гэмпшира… только я, Занк и Джоуи. Занк хочет покрасоваться перед Джоуи, поэтому он опять выделывает трюки. А у меня с собой переносной холодильник. Он поднимается в воздух и парит перед лицом Джоуи. «Какого хрена?» Он просто охренел. Но еще лучше – однажды мы летели на самолете группы и случайно попали в какую-то дикую зону турбулентности. И в этот момент порошок начинает плавать в воздухе… парить, как волшебная пыль, перед моим лицом. Я засовываю соломинку в нос и снюхиваю порошок прямо из воздуха! С тех пор я стал известен как Человек-пылесос, потом стал Грязным дьяволом, который в свою очередь превратился в Демона крика. А потом, в какой-то момент, в Демона пика – но это уже другая глава.

Какое-то время у нас в команде был бывший коп. Так как он сам носил значок, ему легко было закорешиться с местными полицейскими в городах, где мы играли, он с ними тусовался, и они отдавали нам наркоту, которую конфисковали у других. Настоящие, блядь, копы в форме! Еще тот парень мог покупать у разных людей оружие. И вот однажды он такой: «Иди сюда» – и открывает отсек в полу автобуса. Я заглядываю внутрь и вижу то, что я принял за АК-16, и какой-то дробовик с огромной обоймой. Обойма была круглая. Я никогда такого не видел. Такое уже не продается. Теперь это называют оружием массового поражения.

Я отнес АК-16 к дому Генри, зашел к нему на задний двор, зарядил его и сказал: «Знаешь, что-то выглядит странно». Я пошел в его лес, нажал на курок, и он такой тр-р-р-р-р-р-р… До этого момента я никогда не стрелял из автомата. Я испугался! Потом я побежал к дому Генри, завернул автомат в одеяло, вернулся к себе, вывел лодку на середину озера Санапи и бросил автомат в воду. Нет, я не Рэмбо.

Всякий раз, когда нам хотелось вместе употребить за кулисами, мы говорили: «Пойдем на производственное совещание» – и исчезали в какой-нибудь маленькой комнатке. Секретным это назвать нельзя. Выглядело это как-то так: «Производственное совещание!» Мы занимали кабинет, а снаружи стояла охрана. Мы называли ее «денежной комнатой».

Тогда мы все были двинутыми на девочках. Двинутый – это когда ты снюхал слишком много, и твоя челюсть начинает двигаться, как у робота, а в уголках губ появляется белое пятно – ты что-то бормочешь, говоришь на неизвестных языках… болтаешь ни о чем. И не важно, о чем. Ты доходишь до конца какой-нибудь безумной тирады и говоришь: «Стоп, а я это уже говорил?» Тогда это было нормой. Ты такой обдолбанный, думаешь о том, что сказать, пока говорит кто-то другой. Ты просто двинутый. И это лучшая часть. А худшая часть в том, что… тебе не смешно. Ты можешь пошутить: «Какая разница между розовым и синим? Цвет твоей рожи!», а никто даже глазом не моргнет. Ни смешка. И тогда ты думаешь, что в этой заварухе ты играешь роль фаллического наставника, но, когда дело доходит до действий, это все равно что тянуть канат вверх по склону или запихивать устрицу в игровой автомат.

Наркотики уже становились проблемой на сцене и вне ее – но эту проблему мы сами хотели, и многие с радостью помогали нам идти по пути к своей погибели. Где-то на этой дороге мы и познакомились с одним типом, Бримстоуном[6], – какое прекрасное имя для дилера.

Мы играли в старом «Паласе» в Мичигане в апреле 1974-го. Один из водителей говорит Реймонду: «Кто-то хочет с тобой поговорить». И вот он самый. Бримстоун был ростом где-то метр шестьдесят пять с длинными кудрявыми волосами и большими губами. Он достает полный пакет с наркотиками. Рэймонд ему говорит: «Расклад такой. Потом будет вечеринка, если хочешь прийти, то тебе это будет стоить восьмерку. Зайдешь в комнату, не скажешь ни слова, достанешь товар, положишь на стол, потом выйдешь». После этого он стал постоянным дилером группы; он ездил с нами, оплачивал все за свой счет. Пока мы зарабатывали все больше и больше, то, соответственно, покупали больше дури, дошло до того, что мы заплатили ему двадцать тысяч долларов за полкило. Два часа ночи, и приходит Бримстоун. Он всегда приходил с двумя высоченными блондинками. Он плохо кончил. Бримстоун сыграл в ящик. Но я могу сказать о нем вот что… этот человек знал больше об R&B, чем Джо и я вместе взятые. Он сидел с нами на полу, как махариши с битлами, и говорил о музыке. Как я уже понял по моей жизни, совпадений не бывает.

Нас всегда находили эксцентричные личности. Мы играли в «Кау палас» в Сан-Франциско в 1993-м. Вечером перед шоу нас приглашают в «Театр О’Фаррелл», известный по своей отрицательной репутации секс-клуб, принадлежащий братьям Митчелл. Писатель Rolling Stone Хантер С. Томпсон в командном центре… в кабинете над бильярдным столом.

– Стивен, иди сюда! – кричит он. – Я хочу, чтобы ты это увидел!

И вот он знакомит меня с двумя блондинками, которые были… не гоню, просто 11 из 10. У первой девушки проколота губа, с которой свисает цепочка на метр, соединенная с проколотым клитором другой девушки. Прямо там.

– А потом этим нельзя было заняться? – спросил я. – И как ты почувствуешь мой рот?

Вопрос, разумеется, был риторическим.

– Почувствую, – улыбнулась она.

Они забрались на бильярдный стол, и мы начали играть. У термина «карманный пул» теперь есть новое значение. Левый шар в боковой лузе!

Когда барабанный подиум начинает гармонировать, ты либо слишком обдолбался, либо начинает работать какая-то мистическая пифагорейская сила. После того как группа прекращала играть, звуковые волны со сцены вливались в барабанный подиум, а оттуда выходила идеальная нота. Такая отчетливая ми-бемоль. Просто безумие! Что это такое? На сцене привидения! Нота выходила через отверстия, которые мы вырезали сбоку подиума, чтобы легко его двигать. Так подиум нам отвечал, и было странно слышать этот потусторонний звук туманного горна.

Как я уже говорил, я был барабанщиком, поэтому делился с Джоуи всеми моими трюками. Когда я еще играл с Chain Reaction и меня никто не слышал, я клал на свой барабан подушку, отрывал верхнюю часть, засовывал туда микрофон Shure 58 и подключал к двум усилителям Colossus. Я ставил их по обе стороны барабанов, когда играл, и это неимоверно выбешивало Дона Соломона, но он знал, что это подчеркивало его игру.

Позже я рассказал эту историю Джоуи, и он, желая меня превзойти, достал тридцатисантиметровый динамик, который кто-то сделал специально для него, и вставил его в свой большой барабан, чтобы усилить наше шоу. Все звуки были гиперболизированы, бас как будто отскакивал. И мы начали играть. Однажды я смотрел на Джоуи и слышал, как сцена говорит со мной, напевает одну ноту. Но я не знал, что это был его ебучий басовый усилитель. Джоуи хороший барабанщик, но именно я показал ему нога-нога, нога-нога – тарелка, тарелка – нога и тарелка играют одновременно… а посередине малый барабан. Он, блядь, занимался каждый день, и у него получилось.

Я показал Джоуи яйцо на моей ноге. Яйцо – это мышца, которая вздувается на ноге от барабанной педали. Я показал это, потому что очень им гордился. Он посмотрел на меня, и по его глазам я понял, что ему нравится вся эта романтика. Джоуи стал одним из величайших барабанщиков в истории, а это намного лучше, чем то, с чего он начинал. Теперь он лучше меня! Но он все еще носит спандекс с маленьким бугорком. Вы однозначно слышали выражение: «Я знаю, что он маленький, но зато толстый, как пивная банка». Что касается других членов группы, то у двоих все висит, у одного – какой-то леденец, а у другого – добротные двадцать пять сантиметров. Я не скажу, у кого… но зовут его Стивен.

Джоуи стал одной из причин, по которой я написал песню Big Ten Inch Record («Добротная двадцатипятисантиметровая пластинка»). Наверное, я всегда принимал желаемое за действительное. И кстати, о слухах, раз уж мы говорим о фаллическом благородстве, вот вам еще кое-что… с годами я узнал, что всем кажется, что в середине песни Big Ten Inch Record я говорю: «Сосите мои двадцать пять сантиметров». Я даже не могу сосчитать, сколько людей мне об этом говорили – звукари, продюсеры, диджеи и, конечно же, фанаты… со всего мира. Ну, не хочу вас расстраивать, но песня действительно о двадцатипятисантиметровой пластинке, и в середине я говорю: «’cept» (то есть except, за исключением) моих двадцати пяти сантиметров. Как можно услышать suck on (сосите) вместо ’cept for? Опять же… желаемое за действительное.

Би-Джей (или Билли Джо Рейш), который работал у нас в команде в семидесятые, раньше выделывал трюки с пропусками за кулисы. Он печатал их в гримерке и ламинировал. Типа: «Этот пропуск авторизирован одним старым хреном». Или: «Смерть от валиума»… с рисунком Келли, распятым на усилителях Джо. Есть еще старый синий пропуск за кулисы Aerosmith с картинкой писающего меня.

Я хранил свою аптечку на сцене, в большом барабане, на дне которого лежали «Джек Дэниелс» и два одноразовых стаканчика: один с соломинкой и трубочкой, а другой – с колой и «Джеком Дэниелсом». Я вставал за усилители, натягивал полотенце на голову, но оставлял нос. Из стакана торчала соломинка, будто там был напиток.

Мне нужна была гримерка на сцене, где можно было принимать наркотики. И вот я придумал маленькую переносную операционную, которую можно поставить в задней части сцены. Идея с полотенцем на голове становилась все более рискованной и очевидной. И вот где-то в 1976-м мы заказали небольшую будку у Tom Fields and Associates, театральной осветительной компании, которая также строит декорации. Мы дали им чертежи и размеры: тридцать шесть дюймов в глубину, тридцать шесть дюймов в ширину и шесть футов в высоту. А потом нам привезли нечто размером тридцать шесть футов на тридцать шесть футов. Они называли это «Громадная хрень». Это была настолько огромная хуевина, что ее пришлось везти на здоровом грузовике с бортовой платформой. Как декорации к Стоунхенджу в «Это – Spinal Tap!», только наоборот. Мы отправили ее обратно. Прикрепили записку: «Продайте это стоунам», и, мне кажется, им это удалось.

У Джо в глубине сцены стояли пузырьки с порошком и соломинками, и когда гасли огни, он подходил туда, как будто что-то проверял или менял гитару, и Келли вставлял соломинку ему в нос; а потом свет снова включался. Мы стали до такой степени зависимы, что просто насыпали дорожки поверх басовых усилителей на левой стороне сцены.

На всех наших турах мы всегда просили одну и ту же вещь – чтобы промоутер ставил в гримерку зеркало в полный рост, на сто восемьдесят пять сантиметров. Я приводил представителя местного промоутера в гримерку, и он говорил:

– Вот то самое большое зеркало, которое ты просил, Стивен.

– Зеркало-то я вижу, – отвечал я, – но где, блядь, лезвие в один метр?

Команда обычно усыпала сцену причудливыми, возбуждающими и странными предметами, чтобы удивить, развлечь и спровоцировать группу. Некоторое время они ставили на сцену масштабную модель звездолета «Энтерпрайз» и постоянно ее передвигали. В другом месте они разбрасывали по полу полароидные снимки обнаженных девушек, снятые прошлой ночью, а потом настал их pièce de résistance: искусственная вагина Ника Шпигеля.

Ник Шпигель был аэротехом, и мы часто над ним подшучивали, когда заставали его играющим с маленькой латексной вагиной. Келли решил купить ему модель покруче. Он пошел в порномагазин, подождал, пока останется там один, и указал на первоклассную искусственную вагину… реалистичную латексную штуку с полостью внутри, а снаружи – с парочкой пластиковых лобковых волос. Выглядело так, будто волосы взяли с пола парикмахерской и приклеили суперклеем. Но это было то что надо, поэтому Келли сказал:

– Можно посмотреть?

– Это все? – спросил продавец.

– Да, только заверните это.

И на выходе тот мужик говорит Келли:

– Приятного вечера, сэр!

А Келли отвечает:

– А это не для меня…

В отличие от других групп, в которых я играл, ребята из Aerosmith были готовы идти до конца. Мысль, что мы не добьемся успеха, никому даже в голову не приходила. Когда группа сомневается или думает, что у них есть другие варианты, говорит себе, что они могут стать бухгалтерами, риелторами, плотниками и так далее, – ее ждет неудача. И когда участники таких групп сдаются, то становятся ожесточенными. Школьными учителями или копами на хреновой наркоте.

Я думаю, что сейчас самое время обратиться к вопросу, имеющему большое политическое и социальное значение, а именно к неприятной правде об ЛСД (нет, о другом ЛСД)… также известном как Латентный сольный даунизм. Джимми Пейдж якобы придумал этот термин в не очень-то лестном отзыве о своем хриплом фронтмене. ЛСД – это замалчиваемый синдром, который в «Дебильном руководстве по психическим расстройствам» описывается так: «Вгрызающаяся в кости, выворачивающая селезенку ревность других членов рок-группы к солисту, выливающаяся в яростные богохульства и истерики со стороны вышеупомянутых членов всякий раз, когда изображение солиста появляется на обложках популярных журналов».

Если ты солист успешной группы, то зависть других просто зашкаливает. А мой язык без костей только усугубляет ситуацию. Я могу просто выйти и сказать такую хуйню, которую люди никогда не скажут сами, потому что их либо уволят, либо они не настолько мудаки, чтобы это сделать. Я точно известен тем, что не умею сдерживаться.

Ревность, враждебность… вокалист – это танцующий медведь, главная обезьянка, и иногда другим членам группы трудно с этим справиться. Они знают, что без фронтмена обойтись нельзя. Конечно, им было весело шутить на эту тему, но каждый раз, когда они показывали на меня пальцем, три пальца указывали на них обратно. Как говорит Ужасный Тед: «Пусть жарят зефир на пламени из моей задницы». Но только если поделятся со мной! Музыкальные вкусняшки… ректальный деликатес.

А как насчет НИ3? Так Том, Брэд и Джоуи назвали себя в статье Rolling Stone… гордые инициалы фразы «Наименее интересная тройка». Подожди-ка минутку. Возьмем, к примеру, Тома Хэмилтона. Три года назад у нас был тур, и однажды я такой:

– Том, прошло ебаных тридцать лет. Ты хоть раз говорил в микрофон?

Ответом мне было звучное… «никогда».

– Тебе не кажется, что пора уже нарушить это молчание? Выйди и скажи что-нибудь. Я тебя представлю. Скажи просто для галочки.

Он так и сделал. И я уж не говорю про тот вечер, когда я взял черный маркер, встал за Томом и обвел его ботинки, а когда он подошел к краю сцены, я сказал:

– Угадай, где ты стоял последние полчаса?

– Где? – спрашивает он.

– Там! – показываю я на пол.

Том, как и его легендарные предшественники, Билл Уаймен и Джон Энтсвил… так и не сдвинулся с места, как величественный натюрморт. Но зато он сдвинул тогда двадцать тысяч фанатов своим интро к Sweet E. А что он делает с басами в Hole in My Soul!

Я живу на хвосте кометы и должен признать, что знаю всем своим «я» во мне, своим сердцем в сердце, что не стоял бы ЗДЕСЬ, если бы не те, кто меня окружает. Они сами называли себя «НИ3», не я. Я же рискнул и стал мальчиком с плаката, магнитом для чужих страхов, сомнений и комплексов. Это все часть прекрасного утверждения, которое говорят обо мне все люди в моей жизни, но они – не я, и они не знают, где я был или что сделал, чтобы стать этой отвратительной, подлой, маниакальной фигурой, которую все так ненавидят.

Когда ты в группе, фанаты постоянно дарят тебе подарки, так? Когда люди в форме говорят на таможне: «Сэр, в вашем багаже, кажется, лежит пакетик фольги с контрабандным веществом и нам придется бросить вас в одну из наших темниц на девяносто девять лет», ты можешь ответить: «А что это? Никогда в жизни не прикасался к этой дряни. А, наверное, это от какого-то чокнутого фаната». Так мы перевозили наше ракетное топливо. Бросали десяток граммов кокаина в конверт, на внешней стороне писали большими каракулями: «Вы охуенные! Aerosmith рулит! А это просто знак моей любви. [подпись] Двейн» и засовывали его в барабаны. Как же мы любим наших фанатов.

Да уж, так забавно сейчас оглядываться назад и понимать, что New York Dolls были известны своей эксцентричностью. Ну разумеется, Dolls были просто космическими, но мы были на своей орбите. Мое сознание обитало на темной стороне луны, как сказал Клэптон в своей документалке про Бангладеш. Но тогда вся элита рока жила не здесь, как будто из Zap Comix, кроме Заппы, у которого, наверное, одна нога и стояла по ту сторону мира, зато другая была вкопана в реальность Карла Сагана по самую задницу.

Как-то я говорил с Фрэнком по телефону и понял, что он трезвый. Поговаривали, что он снял целый этаж для тех людей в его команде, которые разделяли его страсть.

– Ты че, блядь, несешь, Стивен? – спросил он. – У меня нет проблем с наркотиками; я их даже никогда не принимал!

– Что? – ошарашенно спросил я. – Нет, серьезно? Ты даже никогда не курил траву?

За этим последовало выразительное «нет». Кто бы мог подумать, что Mother of Invention не хотели танцевать с Лири, обмениваться слюной с Кизи или… и все же, если он никогда… НИКОГДА… не занимался любовью с Дон Жуаном, воином яки из племени пейот, то как, блядь, он смог написать Over-Nite Sensation и Weasels Ripped My Flesh? Это был тревожный звонок для парня, чье воображение Алисы Б. Токлас выросло на той же почве, что и обдолбанные трубадуры шестидесятых. Я думал, что он один из нас – потерянных, проклятых, неизлечимо уникальных. Так и было. Просто он не принимал.

Но почему я так ошибался, думая, что Заппа написал такую эйфорическую музыкальную прозу… и что она не была основана на эйфорическом наркотическом веществе? Даже если он никогда не принимал наркотика, он чувствовал любовь. Любовь – это и ЕСТЬ наркотик (я знал это еще до того, как мне об этом сообщил Брайан Ферри). Фрэнк чувствовал боль, тоску и печаль, а это своего рода наркотики. Вообще-то, когда мы боимся до усрачки, наше тело высвобождает эндорфин и адреналин – вы только посмотрите на молекулярную структуру адреналина. Это практически то же самое, что и наркотики.

Для меня это была новая истина. Фрэнк был под кайфом от одной музыки. Это Лао-цзы считал, что комнату определяют не стены, а пространство между стенами? УХ ТЫ! Или это я считаю, что песню определяют не ноты, а пространство между нотами?

В 1975 году, когда вышел альбом Toys in the Attic, мы играли с Dolls в Max’s Kansas City. Я понял, что будет нечто крутое, когда в клубе нас встретили, как Джо Нэймета на суперкубке. В воздухе витало столько волшебства, что Лу Рид стал похож на Гудини. Aerosmith и New York Dolls – брак, заключенный на небесах. Дэвид – это просто я на стероидах и двадцатисантиметровых каблуках. Dolls выступили ПО (просто офигенно!). От Йохансена я перенял экстравагантность и мудрость вперемешку с язвительностью. Но не стоит меня недооценивать… у меня и своего полно. Я никогда не хотел выступать с помадой и высокими каблуками. Хотя, может, каблуки не помешали бы – тогда мои ноги были бы не настолько убиты, потому что на каблуках сложно столько прыгать. Мне нравилось играть с Dolls и их неотъемлемой атмосферой «ух ты». Их фишки и названия песен. Но мне казалось, что на нашем чердаке больше игрушек. Они зрелищно вспыхивали, а мы разводили костер.

Когда ты подросток, мастурбация скорее про скорость и скрытность, а не про наслаждение и момент. Позже мои рассуждения кончились на том, что лучшее в мастурбации – тот факт, что тебе не нужно ничего показывать. Dolls представляли собой гламурный шик. Так можно описать любой дымный вечер в клубе «Макса». Музыкальный социализм: никаких хедлайнеров. В туалете было полно травы, группы выстраивались в линию, и кто первый употребил, тот и шел на сцену. Aerosmith, Dolls и Уэйн Каунти. И да, на каждом столе стоял херов нут. Его использовали скорее как оружие, а не закуску. Уэйн ставил на сцену туалет, потом протягивал туда руку, хватал горсть собачьего корма из миски между ног и растирал его по всему телу, как будто размазывал дерьмо. Тогда мы выступали только ради одного, и все мы играли по одной причине. Мы приходили, чтобы делать все, что хотели. Я называл это: «Veni, vidi, vici, veni redux». Что на латыни означает: «Мы пришли, мы увидели, мы победили – и мы пришли снова».

Я так накидывался, когда тусовался с Dolls. Джонни Сандерс, один из гитаристов, встречался с близняшкой по имени Лиза, и ее сестра, Тереза, была очень милой. Мы с ней встречались достаточно долго, чтобы в итоге пожениться, и у нас родились двое прекрасных детей. Опять же, как двойняшки. Разве не забавно?

У Джонни Сандерса слетали все катушки. Из-за его зависимости он в итоге рисовал на потолках гостиничных ванных комнат граффити из собственной крови. Его подружка рассказывала, как заходила в ванную и видела его инициалы на потолке. Я называю это танцами с дьяволом. Он умер, как и многие члены группы, – они были одержимы саморазрушением. В отличие от Dolls, мы время от времени выплывали наружу. По крайней мере, сначала.

Нам потребовалось еще несколько лет, чтобы выстрелить, но мы никогда не останавливались. Музыка была нашим фитилем, а наркотики – спичкой. Подобно римской свече, из которой вылетали семь пылающих звезд, каждая из которых была для нас альбомом, мы привыкли жить и выживать под космическим влиянием. Наркотики для меня были черной дырой… меня влекло к ней, и я не боялся, что из-за нее окажусь на другой стороне.

Примерно в это время в мою жизнь вошло неземное существо. Впервые я встретил Сиринду Фокс, когда мы с Дэвидом Йохансеном прогуливались по улицам Виллидж. Она была роскошна и гламурна, с белоснежной кожей (с щепоткой Нормы Джин) и белокурыми волосами, как сахарная вата. Дэвид был ее мужем и возлюбленным, но она пожирала меня глазами. И вот я сидел, смотрел на нее и думал: «Что у них за хуйня творится?» Эта ненасытная лиса по имени Сиринда была лучшей подругой жены Джо, Элиссы, и та отлично понимала, что происходит между нами, поэтому пригласила Сиринду на гастроли с группой.

В это время Сиринда играла прелестную Лолиту, а мы тем временем месяцами играли на гастролях в кошки-мышки. Она не подпускала меня к себе. Ты хочешь? Не получишь! Ей нравилась моя репутация рок-звезды.

Пока слава становилась все более хаотичной, нам же приходилось становиться все более организованными. Раньше мы хранили все наше дорогое оборудование в фургоне и оставляли на дороге, что было не очень умно. Спустя какое-то время Рэй нашел для нас здание за сорок тысяч долларов, и мы его купили, чтобы хранить там оборудование и записываться, и в итоге превратили его в наш «Центр управления». Оттуда Рэй вел все дела по мерчандайзингу для фанатов. Он был в Уолтеме, Массачусетс, прямо напротив студии Moe Blacks, и мы называли его «Хранилище». Рэймонд всегда думал наперед, возможно, иногда действительно передом, но все же.

Он устроил в «Хранилище» вечеринку в честь его открытия на Хэллоуин, и пригласил туда всех, кто знал хоть кого-то, а заодно и тех, кого знали те. Мы поставили там платформу, как в Мулен Руж… за столиками стояли француженки в ажурных чулках, беретах и с длинными черными мундштуками, а также свита, в которую входил карлик в костюме скунса, утверждавший, что он Пепе Ле Пью, просто чтобы прогонять незваных гостей. Кабинет Рэя, находившийся наверху, был эпицентром. Только в этой комнате мы снюхали половину Перу.

«Хранилище» было таким огромным, что в нем можно было парковаться, что и делала вся группа. Оно было таким большим, что там помещался тракторный прицеп, который мы там и держали. Мы привезли туда звукозаписывающую установку и там записали Rocks, наш четвертый альбом.

На записи всегда присутствовал мужик из Columbia Records. Он носил белый пиджак и должен был быть кем-то вроде звукаря. Нас заставляли записываться только в его присутствии. Pandora’s Box («Ящик Пандоры») из этого альбома – единственная песня, которую я написал с Джоуи Крамером. Она была вдохновлена домом одного друга в Вудстоке, Нью-Гэмпшир. Через участок протекала река с гигантскими камнями по обе стороны. Местные девушки сверкали там своими бронзовыми обнаженными телами, как засахаренный жемчуг. Мы всегда поздно приходили к воде, зная, что они там будут позировать, как девушки с календарей Варгаса. Теперь вы, наверное, ждете от меня какого-нибудь серьезного эротического откровения, но нет. Вот что я вам скажу – если бы у меня был достаточно длинный удлинитель, я бы записал весь альбом прямо там, и в пылу любви я бы спел все высокие ноты на холмах их Венер.

Тем временем Джоуи бренчал в гараже на гитаре, которую мы нашли в мусорном баке, и начал играть крутой рифф, навеянный соуловыми группами, в которых он играл до Aerosmith. Этот рифф так меня вдохновил, что я написал эти слова…

Я дописал куплет за час. Джоуи, ты крут.

Потом мы начали Nobody’s Fault. Это был один из самых ярких моментов моей творческой карьеры. Если вы внимательно слушали начало, то знаете, что в песне нет вступления. Я предложил Джо включить громкость усилителя на 12, а на самой гитаре выключить. Поскольку песня в ми мажоре, я сказал ему начать с ре, а затем медленно повернуть ручку громкости до упора. Я попросил Брэд играть ля, а потом сделать так же, как Джо. Затем Джо таким же образом сыграл до, а Брэд – соль, Джо сыграл си-бемоль, Брэда сыграл фа, Джо сыграл ля-бемоль, Брэд сыграл ми-бемоль, и потом Джо и Брэд оба сыграли ре. И когда они вместе сыграли это ре, добавляя громкость мизинцами – и подержав его секунду, – тогда вся группа резко начинала играть ми так, будто сам Гитлер вломился в дом. Я обернулся и увидел, что у Джека Дугласа началось внутреннее кровотечение от такого блаженства.

Я стоял посреди комнаты с наушниками (которые мы называли «банками») и однонаправленным микрофоном, мне нравилось петь с ним, пока мы записывались. Казалось, это вызывало внутри каждого такой маленький бунт. Прямо перед тем, как группа начала играть, этот звукарь из Columbia навсегда отметил свое присутствие, открыв дверь прямо посреди этой сладкой тишины. В руке у него был кларнет, который в итоге оказался на обложке Pandora’s Box, но это уже другая история. В Nobody’s Fault по сей день действительно слышно, как открывается дверь, и почему-то этот звук кажется все громче и громче с каждым прослушиванием, – наверное, потому, что теперь ты знаешь, что он там есть. Мы с Джо всегда любили оставлять неожиданные ошибки – это было нашим кредо. Джек тоже их любил.

Когда ты делаешь альбом, то понимаешь, что делали The Beatles на своих пластинках: все эти звуковые эффекты и искажения, и как они их добивались, хлопая багажником или проигрывая треки задом наперед. Нам с Джеком это очень нравилось. Мы отнесли усилители в коридор для Train Keeped a-Rollin’ и Seasons of Wither и вырезали звук толпы из The Concert at Bangladesh в Мэдисон-Сквер-Гарден.

Для Back in the Saddle, первого трека в Rocks, у меня было несколько идей. Мы с Джеком думали о походных ботинках и здоровенном куске фанеры. Я хотел взять с собой ковбойские сапоги, которые носил еще в школе, те, что сбоку с пуговицами. Мы достали фанеру, и я уже хотел нацепить на сапоги бубен для дополнительного звука, когда появился Дэвид Йохансен и начал помогать мне его приклеивать. Так я стал «Мистером Бубенщиком». Спасибо, Боб. Дэвид, конечно, крут, но я не мог не думать: «Боже, твоя жена так прекрасна!»

Этот топот слышно после куплета…

После этих строчек я начал топать по фанере.

В предприпеве слышно «Я СНОВА в се-едле», а сзади – мои бубенчатые ботинки на фанере. Джек и звукарь Джей Мессина сначала удвоили этот звук, а потом утроили, чтобы это звучало, будто топает целая армия…

Следующая строчка – «Fools gold out of their mines» («Забирайте все золото дураков»). Но я думал, что все будут слышать «Fools go out of their minds» («Дураки сходят с ума»). А потом…

И тогда, если вы очень прислушаетесь после следующих строк, то услышите, как бьет хлыст…

Название песни навевает мысль о лошади, скачущей в закат, поэтому мне хотелось услышать звук лассо и хлыста. Я установил два микрофона Neumann U80 и поставил их на расстоянии шести метров друг от друга, встал посередине, схватил гитарный шнур и сказал: «Включите микрофоны», после чего начал размахивать шнуром вокруг головы, все больше отпуская – три метра, три с половиной, четыре… пока он не стал как можно ближе к микрофонам, не сбивая их. Потом Джек перевел звук хлыста с левого динамика на правый. Я бы назвал это конфеткой для ушей.

В конце песни слышен топот копыт скачущих лошадей. Для этого я использовал два кокоса, которые стащил с груди русалки. На самом деле они были в наборе для ударных, который мне дали на SIR Studios. Когда мы писали Sweet Emotion («Сладкие эмоции»), я попросил тот же набор, но туда забыли положить маракасы. Так вот, прислушайтесь к началу Sweet E, слышите такое чик-чик-чик? Это не маракасы. Кто-то в студии оставил пакет с сахаром на пульте. Я взял этот пакет, поднял к микрофону, Джек сказал: «Давай», и я начал им трясти. Так и начинается Sweet E. Правда сладко!

Я надеялся, что Back in the Saddle будет ностальгически напоминать обо всех спагетти-вестернах, которые я когда-либо видел. Группа играла как боги, которыми они и были. Джек с Джеем записали песню так, как вы ее сегодня слышите.

Я написал Rats in the Cellar («Крысы в подвале») в качестве завершения или ответа на «Игрушки на чердаке». Крысы/подвал – игрушки/чердак. Между тем Rats больше отражала то, что происходило в реальном мире. Все разваливалось на части, здравомыслие уезжало от нас на юг, осторожность летела по ветру, и мало-помалу на нас надвигался хаос.

Время шло, и все становилось более хаотичным: три концерта подряд, одна встреча (мы называли их «прессованное мясо») за другой, каждый вечер, веселье текло рекой. Казалось, что группа за год проезжает миллион миль, останавливается на каждой галактике, оставляет космический отпечаток и астральный аромат, чтобы все нас запомнили.

Стадионы, на которых мы выступали, становились все больше. Установки за кулисами становились все более изощренными. Когда мы выступали в «Кау Палас» в Сан-Франциско, за кулисами были автоматы с пинболом и нелепые обнаженные манекены, который стояли в ряд от сцены до наших гримерок. Вы даже представить не можете, как это нравилось нашим женам. В мае 1976-го мы выступали перед восьмьюдесятью тысячами фанатов в «Понтиак Сильвердоум» в Понтиаке, Мичиган. Наркотики тоже становились серьезнее, и не только среди самой группы и команды. В Детройте мы выступали всего полтора часа. Казалось, что каждую минуту со стадиона уносили по фанату из-за передоза – в основном от колес и бухла.

18 июня 1976 года. «Столица развлечений Среднего Запада», Мемфис, Теннесси – то самое место в Мемфисе. Я на сцене, несу: «В пизду это, в пизду то», как я всегда делаю, но конкретно в этот вечер, конкретно в этом южном городе копам это не понравилось. Видимо, ругаться там было незаконно. Кто бы мог подумать?! Мне запретили выражаться или… Или что? Разве они не понимали, что это меня только раззадорит? Мне сказали:

– Если ты выругаешься еще хоть раз…

– Например? – спросил я.

– Ну, «блядь» или «ебать».

– Но в наших песнях есть эти слова! – Копы совсем этого не оценили, поэтому я продолжил: – Ладно, я постараюсь.

– Постараешься? – сказал коп. – Если ты ругнешься, то отправишься в тюрягу. И если ты думаешь, что нам слабо, то держись, блядь. Мы тебя на месяц закроем. Нам не нравится, что вы там на севере из себя строите!

Я не мог сдержаться, поэтому вспомнил еще пару интересных словечек… Наш тур-менеджер подошел в перерывах между песнями и сказал:

– Тебя там ждут копы. После концерта тебя арестуют.

Я был прилично пьян, мягко говоря.

– Ладно, без б… скажи, пусть подождут меня в гримерке.

И мы начали играть Mama Kin, и до конца песни я попросил нашего тур-менеджера: «Вырубить свет под конец Mama Kin». Я дождался подходящего момента, а когда вырубился свет, спрыгнул со сцены, пробежал по проходу в холл, и на меня отовсюду накинулись, со всех четырех сторон – здесь, тут и там. Везде пушки… наставленные на мою голову. Меня повалили на землю.

– Парень, ты арестован! Тебе пиздец. Если попытаешь сбежать, мы…

Я просто застыл на месте и испугался до усрачки.

Один из белых копов сказал:

– Тебе это с рук не сойдет, как некоторым местным ниггерам.

– Как ты смеешь, блядь, так говорить! – ответил я. – Разве ты не знаешь, что слово «ниггер» придумали белые, которые полны ненависти?

Удар в живот, нога на шее, пушка у головы.

– Теперь ты получишь в два раза больше за то, что сказал слово «блядь».

Меня схватили, посадили на заднее сиденье, и в итоге я три часа просидел в холодном сыром подвале. Мой адвокат прозвонился и выяснил, что для залога они требовали десять тысяч. Уже потом, в отеле, покуривая травку, я подумал: «Господи боже, я больше так никогда не буду», потом посмотрел в зеркало, улыбнулся и сказал себе: «Нет, буду».

После кратковременного заточения я вернулся в свою комнату, где, как обычно, тусовка была в полном разгаре. Мы вышвырнули девочек из комнаты, а телевизоры – из окна в бассейн. Если из телевизоров не вытаскивать провода, то при попадании в воду они взрывались, как глубинные бомбы. Мы послали вниз нашего охранника, чтобы убедиться, что в бассейне нет людей, которые там поджарятся. В тот вечер у роуди не было супа с фрикадельками.

Не знаю, смогу ли вспомнить все случаи, когда меня арестовывали. Такое было в Филадельфии, в Мемфисе, еще был случай, когда нас с Джоуи арестовали за то, что мы бросали петарды из отеля Holiday Inn в Линкольне, штат Небраска. А еще та история с Биби Бьюэлл. Она была сногсшибательной моделью, которую я заметил и услышал одной ночью в клубе Нью-Йорка. Слава ее (как и меня) опережала. И я был известной рок-звездой… а она – девушкой рок-звезд. И какой у нее был список. И от мысли, что я могу войти в ее топ-10, к ней прислушивался даже мой член.

Лучшая подруга Биби, Лиз Дерринджер (выдающаяся жена Рика), ездила мне по ушам в Scene Стива Пола. Лиз упомянула, что у Биби не было портфолио – то есть глянцевого листа двадцать на двадцать пять с доказательством ее красоты, который откроет ей все двери и приведет ее к успеху. Услышав это, я тут же выписал ей чек на три тысячи, чтобы оплатить портфолио, надеясь, что она за это меня поцелует. Лиз разрешила нам остаться в ее квартире на двуспальной раскладной кровати в гостиной, где потом из-за нас вырубило свет во всем Нью-Йорке. Но даже это не помешало нам высасывать из Манхэттена все соки. Я никогда в жизни не был настолько влюблен. Я не знал, что со всем этим делать. Но Бог знала. Она подарила нам дитя любви с небес, мою прекрасную Лив. Мы горели, и я отправился в тур по Германии – с Биби Бьюэлл под руку.

Я уже много раз летал в Европу бесконечными рейсами, но на этот раз я был с Биби, поэтому приземлился еще до того, как взлетел. Это был самый короткий полет в истории, в самом прекрасном смысле. Когда мы прилетели, то повсюду было столько прессы и фанатов, что нам пришлось идти через черный ход, чтобы нас пропустила иммиграционная служба. Они обыскивали Биби так, будто она была Марлен Дитрих. А вот я, тощая рок-звезда с плаката, наоборот, первый стоял в очереди для проверок всех отверстий на каждой границе. В самолете перед посадкой я попросил Биби нарисовать красной помадой W на каждой из моих ягодиц, чтобы, когда меня просят наклониться на проверке, моя жопа говорила всем «WOW». Наконец-то я понял, что могу общаться с народом не только через музыку.

К сожалению, из-за Марлен и моего WOW мы оба оказались в комнате для допросов, окруженные голубоглазыми блондинками в белых резиновых перчатках. Они не знали, что в моем носке был любимый гробик с гашишем. Пограничник спросил:

– Што ето?

– Чего??? – ответил я.

Пограничник заговорил громче и приставил гробик ближе к моему лицу:

– ШТО ЕТО?

– Чтокогочего? – пробормотал я.

Он приблизился еще, и тогда… я дунул на гашиш настолько сильно, что он разлетелся по комнате! Меня схватили за тощую шею и заковали, нас посадили в местную тюрягу, но быстро отпустили, потому что боялись, что мы можем подать на немецкое гражданство… и из-за угроз промоутера, что из-за отмены фестиваля начнутся беспорядки, потому что мы были хедлайнерами – а нельзя быть хедлайнерами без вокалиста, в какой бы стране ты ни играл.

Биби была с нами, когда мы увидели Пола Маккартни и Wings в знаменитом «Хаммерсмит Одеон» в Лондоне. Пол и Линда сидели за кулисами в крохотной гримерке. Тут заходит Биби с какой-то кличкой для Линды.

– Слизнячка, – говорит она.

– Корова, – парирует миссис Битл.

И вот они уже валят друг друга на пол. Когда они закончили свою дружескую перепалку, я пошел в туалет. Вот я ссу, смотрю направо, а за восемь кабинок стоит Пол Маккартни, который смотрит на меня и говорит:

– Мне нравится твоя музыка, парень.

С тех пор я никогда не ссал, как прежде!

Мне хотелось бы думать, что я оказался на обложке Rolling Stone благодаря моему ангельскому поведению, но… что-то я скромно отошел от темы. МЫ попали на обложку Rolling Stone 24 августа 1976 года, потому что Aerosmith вытащили Экскалибур из камня. Я был в коттедже в «Шато Мармон», чуть дальше бульвара Сансет. Энни Лейбовиц – больше чем просто важная, а скоро станет еще важнее – пришла снимать moi. Если бы папа меня сейчас видел! Хотя, может, и нет. Было около пяти утра, и у меня закончилась дурь. Я спал всего два часа. Энни пообещала, что, как только она сделает свое дело… я смогу сделать свое.

– Слушай, – сказал я Энни, – нам надо достать что-нибудь прямо сейчас, чтобы я был в форме.

– Хорошо, – ответила она, – но сначала сними рубашку и ляг на секунду на кровать. Просто сделай это ради меня. Это займет минут пять, давай, дорогой! А потом мы все достанем. Я знаю кое-кого, у него офигенная дурь. Он знаком с Белуши, и он прямо за углом.

К тому моменту я уже был как собака Павлова, слюней натекло целый океан. Я лег на кровать, и она меня сняла… живого, ошеломленного и настоящего. Она была безумно хороша. Энни знала, чего хотела, и добивалась этого. А вот я – нет. Не-а… никакой дури для Стиви. Я вернулся домой, поджав хвост.

Следующая остановка – Япония… В лучших традициях битломании шестидесятых нас встретили с воплями. Как только мы вышли из самолета, в терминале появились сотни орущих фанатов, так много, что нас пришлось поднять над их головами, как Клеопатру у постели Марка Антония. Их крики почти оглушали как в аэропорту, так и в Будокане, где мы отыграли четыре концерта подряд, билеты раскупили полностью. Если бы только у наших менеджеров хватило ума записать эти концерты, вместо того чтобы скатывать доллары в трубочку и трахаться за наш счет, мы могли бы побить Cheap Trick с их записью в Будокане. Кстати, отличная запись. Вечная классика винила.

Мы до ужаса боялись накидываться в Японии, и вскоре у нас наступило наркотическое отчаяние. У Элиссы было решение на все: «Идем по магазинам!» И так Джо, Элисса и Генри Смит пошли гулять и оказались в антикварном магазине. На витрине стояла старая глиняная трубка с изогнутым чубуком. Выглядело многообещающе, этакая древняя наркотическая атрибутика, и Элисса сказала: «Я хочу!» Поэтому Джо купил трубку и привез в отель. Джо передал ее Генри. «Ты первый», – сказал Генри, потому что не знал, что там может быть. Джо перевернул трубку вверх ногами, зажег сразу несколько спичек и начал вдыхать. Святой Эдгар Аллан ПОпиум. Это и был опиум.

Он выдохнул, и от этого дыма накурились все. Даже я, хотя был на шесть этажей выше!

За океаном была суровая «наркотическая засуха» – у нас скрипели зубы, и если в уголке чьего-то рта и белело какое-то вещество, так только от пончиков недельной давности. У всех началась маниакальная тяга, поэтому на обратном пути мы решили отдохнуть на Гавайях.

Весной 1977 года у Дэвида Кребса была гениальная идея, что для нашей следующей записи мы должны уехать из большого безумного города, подальше от наркотиков и соблазнов. Мечтай! Географическое лечение? Ну на хуй! Наркотики можно привезти, Дэвид… у нас есть связи. Дилеры привозят! Прятать нас в бывшем монастыре с тремя сотнями комнат – рецепт для полного безумия. Возможно, они хотели свести нас с ума. Ну уж нет.

Джек с группой разработали каждый нюанс для нашего опыта в стиле альбома Smoke on the Water Deep Purple. Перестроили студию внутри, а снаружи установили мобильную звукозаписывающую машину. К этому прибавили кулинарный антураж Grateful Dead – поваров, которые приезжали по первому зову, и на каждом шагу были дилеры. Все это называлось «Сенакль», поместье недалеко от Армонка, Нью-Йорк, и все участники группы заинтересовались им потому, что нам его представили как замок. В итоге единственным, что хоть отдаленно напоминало средневековый замок, была большая каменная водонапорная башня. Помимо этого Сенакль был просто большим зданием с множеством крошечных комнат, полных паутины и, наверное, призраков. Какой злодейский план.

Сенакль – это отсылка к горнице, где проходила Тайная вечеря. Срань господня! Я и сам там придумывал суд. Я был и судьей, и присяжным, и зачинщиком всего этого безумия, которое происходило в рамках парадигмы неблагополучной семьи-группы и молитв, на которые так и не ответили монахини. Тишина была оглушительной, не было даже лица в банке у двери[8]. Только мой разум, отчаянно пытающийся расшифровать крупицы реальности в заброшенном монастыре. А ну-ка, посмотрим, сможешь ли ты найти какую-нибудь рифму и смысл в этом, Стивен.

Я фантазировал, что я Кит Ричардс и играю на юге Франции слайд только что отломанным горлышком от бутылки винтажного «Лафита-Ротшильда», который я вылакал, чтобы проникнуться необходимой мне атмосферой, – и тут я уже записываюсь в особняке Шопена, где Элтон Джон написал свой классический альбом Honky Château. Мне нужно было напиться творческой амниотической жидкостью своего музыкального воображения. Парадокс творения с восхитительными противоречиями: чтобы создать плодородный образ мышления, мне нужно было оказаться в своем ментальном Сенакле и воплотить музыку в реальность.

Обкуренная рок-звезда в рваных атласных лохмотьях, лежащая на древнем каменном полу замка, – слегка безумная, но все же способная создать революционный альбом, который поразит всех слушателей и заставит критиков передернуться. И все же эта средневековая фантазия, должно быть, одним волшебным вечером просочилась в мое подсознание, и я написал Kings And Queens («Короли и королевы»)…

Сенакль – это наивысший Aerosmith в самый успешный период, мы были на высоте! Мы заполонили это место и ментально, и физически. Задолго до того, как появились сотовые, мы установили в каждой комнате проводные телефоны. У нас была огромная кухня, столовая, место, где команда могла спать и работать, и наша огромная студия вместе с маленькими комнатами для Джека, чтобы работать со звуком. Мы протянули до микрофонов в часовне колючую проволоку на сотню метров, и там на алтаре стояли барабаны Джоуи. Джек Дуглас гонял там Джоуи до посинения, пока он разучивал барабанную партию песни Critical Mass («Критическая масса»).

Некоторые из нас жили и дышали Сенаклем, а некоторые под конец дня просто уходили домой. Мне это никогда не нравилось. Если мы начинали писать в 16:00, то Джоуи все равно заканчивал где-то в шесть утра. Нюхать или не нюхать? В этом даже не было вопроса. Дурь и еще дурь, пока аппаратура не расплавится. Джоуи достиг своей критической массы той ночью, когда врезался в ограждение в четыре утра на своем черном «Феррари 308 GTB», по глупости отказавшись от дозы, которую мы ему предложили, чтобы он не заснул. Он тогда все еще был под кайфом, и когда он расхреначил свою машину, то каким-то чудом остался невредим.

Это было невероятно жуткое место… с очень плохим освещением. В доме почти не осталось того, что могло освещать, поэтому там было много больших темных гостиных и длинных коридоров – пещерное мрачное место, особенно по ночам. А еще там были маленькие комнатки, где спали монахини. Я заходил в каждую комнату и протягивал: «М-м-м-да», потому что там были кровать, стул, окно – это все. Кажется, в соседнюю кабинку мы ходили довольно часто. Супербыстро, в предрассветные часы, это мне так кажется. И все эти частые перелеты сестер… Бог их разберет! Если ты женишься на божестве и откажешься от своей человечности, что-то за это да будет. Они были там до нас, и я терпеливо ждал божественного вмешательства, чтобы меня пустили к их священному эфиру. И я подумал: ТО, ЧТО ДОСТАЕТСЯ ТЕРПЕЛИВЫМ, ВОЗМОЖНО, ОСТАВИЛ ТОТ, КТО ДОЖДАЛСЯ ПЕРВЫМ.

Если тебе было нужно взять что-то на кухне посреди ночи, то это походило на путешествие через Сахару, не говоря уже о дороге обратно. Поэтому у каждого в комнате были маленькие холодильники, ведь иначе пришлось бы идти в этот темный сырой подвал. Он был похож на декорации к фильму Роджера Кормана… а потом там поселились вампиры. Разумеется, только в нашем сознании, но это было что-то вроде закуски перед главным блюдом.

Всегда интересно, как другие люди – вне нашего ковена – видят нас во времена крайностей. Однажды туда приехал карикатурист Эль Гиршфельд и нарисовал нашу группу – этот рисунок мы использовали для обложки альбома Draw the Line («Подведи черту»). Он мастерски справился с работой. Мы там похожи на причудливые живые образцы под стеклом. «Подведи черту» – идеальное название для того, как мы жили. Я всегда заходил слишком далеко, и мне часто напоминали, что я не умею подводить черту. Меня бесили такие слова, но они были правдой. Если кто-то говорил: «Не делайте этого», то мы делали. Ведь я знал, что если ты не знаешь, где подвести черту, то у тебя появляется бесконечное число выборов.

У Джо было соло, которое он написал на шестиструнном басу, оно было настолько решительным, что песня практически сама написалась. Оно залезло внутрь моей шеи и вытащило слова из моего горла. То, как группа играла этот трек, было вне шкалы Рихтера, поскольку энергия этой песни определяла само наше существование в то время.

Все это и еще жрачка Grateful Dead на кухне! Две или три девушки готовили полуночные закуски на большой старой плите, а также выращивали в подвале траву. Вот и все, что мы о них знали, – что они готовили для Grateful Dead. Это была не очень хорошая еда… еще и с «приправами». Они подсыпали нам в обед всевозможные наркотики. Мы никогда не знали, что нас ждет. Однажды они испекли брауни, и Джоуи с них так накидался, что не смог записываться. Мы начали сами покупать себе еду. Человек сам должен выбрать свой яд… а не удивляться, если он окажется в супе.

Генри частенько брал мой «Порше» и отправлялся в Счастливый город, Нью-Йорк или Вестпорт, забирал свои дозы, возвращался и делился со всеми. И когда наши запасы истощались, все набрасывались на Тома, потому что у него всегда была заначка в носке. На следующий день мы говорили: «Черт, нам нужно еще». Кто-нибудь из дорожной команды брал машину, ехал в город сделок, покупал дурь и возвращался в Сенакль. Наша жизнь была похожа на «День сурка», за исключением будильника, Sonny и Шер. Время от времени к нам кто-то приходил. Олицетворение обслуживания номеров. Мне, пожалуйста, чизбургер и порцию дури. Он приходил, мы играли ему трек, чтобы у него сносило крышу, нюхали и отправляли его восвояси.

Мы все жили на разных этажах, чтобы не выдавать свои секретки, скрытые под вуалью «Мне нужно личное пространство». На чердаке особняка Джо устроил тир, но с настоящим оружием. У Джо была винтовка 22-го калибра, а у меня – пистолет «Вальтер PPK 380»; я подарил другой пистолет Киту Ричардсу в Нью-Йорке в гостевой спальне квартиры Фредди Сесслера на тридцать шестой день рождения Кита… вместе с гигантской таблеткой.

Я прятал порошок под пепельницами и в разных местах комнаты, чтобы никто его не нашел. Кролик и Генри Смит, два наших верных роуди, знали, что Рэй прокрадется в мою комнату и пропылесосит там все своим шнобелем. Он мог снюхать жокея с лошади или мою кухонную столешницу. И вот однажды, когда я увидел, что обчистили даже мою кровать, я высыпал дорожку из чистящего средства на кухонную раковину под кем-то оставленной салфеткой. Я был внизу, записывал вокал Draw the Line, когда он заорал так, что его было слышно даже в Перу. Мы оставили этот крик в альбоме, он был такими офигенным; мы немного его обработали и вписали в один из треков вместе с гитарой. Это было просто… ТВИДЛ-И-ДИ.

У наркотиков была противная сводная сестра – СКУКА. В моей сумасшедшей фазе в Сенакле – где-то между моим разумом и там, где обитали слухи, – я начал тайно записывать людей, которые обсирали меня за спиной. Блядь, я смотрел в глазок своей квартиры и видел ЦРУ, инопланетян и Джона Эдгара Гувера в женском платье (ТВОЮ-ТО МАТЬ, ОНИ ТАМ!), и они правда говорили обо мне. Я купил в Японии несколько беспроводных подслушивающих устройств с передатчиками и голосовыми микрофонами. Я специально разбросал их повсюду и вскоре слушал, как они говорят о том, как она кричала прошлой ночью (а не я в Milk Cow Blues). Команда называла их «Токийскими пауками»; они находили их повсюду – обычно у меня не получалось их прятать. Я думал, что у меня паранойя, раз считал, что они говорят обо мне. Только представьте, как паранойя увеличилась, когда я услышал эту историю. Ну, это скорее какая-то байка, потому что я ничего не подбрасывал! И единственный раз, когда я видел Токийского паука, она выдувала шары для пинг-понга из своей вагины в стрип-клубе.

Как же круто были описаны наш жизни в строчках Bright Light Fright…

Лучшие слова, которые когда-либо написал Джо Перри. Это правда, это интересно и это описывало нас как нельзя лучше.

Нам тяжело давалось написание Draw the Line из-за всех этих гор наркоты, на которые мы взбирались с рюкзаками, набитыми сильнодействующими препаратами. И когда это стало важнее музыки, тогда-то и надо было подвести черту. Я глотал по четыре-пять таблеток в день, а Дэвид Йохансен привозил для Джо мексиканскую черную смолу. Тогда были все за одного, один за всех… и я за себя. Все просыпались в разное время. Нас просили приходить в студию к полудню, но мы приползали только к семи-восьми вечера. Иногда я приходил намного позже. Я мог появляться в пять утра, чтобы записываться, а Джо как раз тогда уходил. Наша команда работала по двое, и кому-то всегда приходилось брать ночные смены. Тогда я записал свой лучший вокал с Джеком. Мне не было никакого смысла туда приходить, пока там записывался Джо. И он все равно не хотел записываться, пока я не закончу с вокалом. И мою хрень называли ЛСД! Опять Латентный сольный даунизм? Джо знал, что я буду неделями писать слова и записывать вокал, и все это время пропадал в Элиссе.

А я? Я тоже играл в Гудини. Я пропадал в будуаре моего Белы Лугоши, как Борис Карлофф и невеста Франкенштейна. И я не появлялся, пока за мной не приходила злая толпа с вилами и горящими факелами. Только спустя десять лет я понял, что это были Брэд, Том и Джоуи. Текли дни, никто не записывался и даже не играл. Я привык писать риффы, но теперь даже риффы закончились.

Мы пытались написать альбом Draw the Line, который начали в Сенакле, и одновременно кататься по турам. Это заняло полгода и обошлось в полмиллиона долларов. Мы ездили в лондонскую AIR Studios и записывались там, а потом ехали в Германию и давали концерт. Команда всю ночь ехала на запись в какую-нибудь другую студию, а мы появлялись напрочь убитые в предрассветные сонные часы. «Быстрее и подождите», – что-то вроде того.

Все большие черви Большого Яблока[9] выползали, чтобы помочь нам Подвести черту… от Джонни Сандерса до Джона Белуши и Джона Леннона. Однажды ночью в поисках чего-нибудь серьезного мы с Белуши отправились на поиски золота после двенадцатичасовой записи. Мы были так одержимы дурью в тот вечер, что, когда таксист спросил Белуши: «Вам куда?», он ответил просто (и громко): «За кокаином!» Я сел с ним в такси, и водитель такой: «Эй, а ты случайно не…» Белуши был ужасно известен после роли самурая в «Субботним вечером в прямом эфире». Но тогда мы хотели лишь вырезать дорожки этим мечом.

Негатив и драма высосали творчество из мозга моих костей. Я скатился, и Джек это знал. То, что не могут исправить наркотики, может смена обстановки. «Приезжай ко мне домой, и мы вместе закончим альбом». Даже это было сродни чувству, когда тебе вырывают зубы… а у тебя их нет. Когда ты так накидываешься, то вдохновение может быть похоже на прогулку посреди радуги, за которой ты пишешь тексты, о которых даже никогда не думал, и сваливаешь это все на дурь. Но потом наступает день, когда ты начинаешь понимать, что даже радуга теряет краски.

Ты просыпаешься в тупиковом переулке, совершив ужасный грех, выпустив добро и зло, и не можешь выиграть даже с роял-флешем.

Мы были в дороге с незаконченным альбомом. Да, наверное, это я виноват. Итак, я на гастролях с людьми, Которые Мне Даже Не Нравятся (включая меня).

И как кто-то настолько сломленный мог не влюбиться в главную куколку Дэвида Йохансена, Сиринду? Какое прекрасное имя, Сиринда Фокс, и она правда была той еще лисой. После нашей встречи в Виллидж в 1976-м я мучился четыре месяца. Я зализывал раны от группы, наркотиков и бесконечной дороги, и в безнадежном романтическом настроении я позаимствовал пару строк у Хамфри Богарта… «А вы хорошо ладите? Вы правда любите друг друга? Думаешь, ты можешь влюбиться в парня, который не пользуется губной помадой? Если я скажу, что у тебя красивое тело, ты обидишься?» Каким же я был брюзгой. Она посмотрела на меня и покраснела. «Дэвид совсем другой парень. Он &#^^@^) @&%@$!*&, и не только это, еще он #&^#!%^&…» Мой «плюс» был в том, что Сиринда хорошо общалась с Элиссой и Джо. Их триангуляция была похожа на игру в хоккей на песке, но когда Элисса пригласила Сиринду поехать с нами на гастроли, тогда я уже начал свой пусть в «Касабланку». Джо был против, а Элиссе очень нравились поддразнивания Сиринды.

Но она была странной птичкой, эта Сиринда. Девчонка Уорхола… она играла в его фильме «Плохой». В одну минуту она могла быть Мэрилин моей Монро, а в другую – Стервеллой моей Де Виль. А потом из этой любви получилось прекраснейшее чудо, Миа. Мельница слухов перемолола столько муки, что можно было накормить всю планету. Она была на обложке Life, и я любил ее до Смерти. Она работала на Энди, а я постоянно глотал бренди. Она любила преувеличивать, а я любил сидеть на наркоте. Единственное, о чем никто не мог написать – и даже не думал об этом, – что мы были Влюблены.

Я точно это знал, потому что слухи продолжали разгораться из-за того, что мы оба горели. Всякая хрень типа «Я заберу у него все, что только можно» даже не обсуждалась. Сиринда пыталась быть остроумной блондинкой с розовой жвачкой в стиле Лолиты, но она тоже не вчера родилась. Иногда потерянное детство может лишить невинности. К тому времени, когда Сиринде исполнилось двенадцать, на самом деле ей было двадцать пять. Она могла быть неоднозначной, никому не позволяла обводить себя вокруг пальца; резкая, как автомат, и до безумия свирепая. Настолько, что ее называли «Сиринджа»[10]. Она мне рассказывала, что в тринадцать лет ходила по пляжу Лос-Анджелеса с иголками в гетрах и продавала их наркоманам.

И что из этого выходит? Я знаю, что у меня были одержимости… но я не одержим. Но я не одержим. Но я не одержим. Но я не одержим… не уверен, что я обсессивно-компульсивен, но я точно обсессивно-импульсивен. Когда я хотел подкатить к Джоан Джетт во время гастролей с ней, то разделся догола, надел халат, тащил стул от лифта до самого конца коридора и поставил перед ее дверью. Затем снял халат, сел, раскинув ноги, позвонил в дверь и ждал ее. Когда она открыла дверь, ее челюсть свалилась на пол, и я сказал: «Я ненавижу себя за то, что люблю тебя». Она одарила меня взглядом, о котором я мечтал, и ответила этим своим бархатистым рычанием Мэй Уэст: «Я не люблю больше двадцати пяти сантиметров, дорогуша», и захлопнула дверь.

Но если говорить о всех моих всепоглощающих одержимостях, Сиринда стояла на первом месте. «Почему?» – спросите вы. Потому что она была хорошей плохой католичкой. И она играла грязно. Господи боже, думал я, как сильно я этого хочу, но она не позволяла. «Не трогай меня там, Бог видит». Ладно. «Нельзя меня там целовать, я все еще замужем. Бог видит». Ладно. «Можно мне окунуть палец в твою святую воду?» Шлеп! Видимо, нет. Народ, можете не верить, но Бог-то знает, что мы действительно не занимались любовью до тех пор, пока она официально не развелась с Дэвидом. Ожидание оправдалось сполна… и было Божественным. Потому что именно в эту ночь была зачата Миа.

Мы все еще писали Draw the Line, когда в августе 1977-го поехали на гастроли в Германию. Там был «Мадфест», который организовывали Mama Concerts. На фестиваль Jazz Bilzen в Бельгии промоутер явился в караване на лошадях, как кучер в «Дракуле», и шоу сразу же началось. За кулисами подавали жареного поросенка. И если ты хотел плеснуть в кофе сливок, то к твоему столу привязывали козу и говорили: «Дои давай, охотник». Восемьдесят тысяч людей по колено в грязи! Нам пришлось просить пожарную охрану выталкивать наш автобус из болота. Но это еще цветочки – после того как нам пообещали весь мир, нашей команде достались всего лишь кружка пива и холодные колбаски. Один из наших парней забрался в трейлер промоутера и нагадил ему на стол. Оставил ему кое-что на память. Это придало новый смысл названию фестиваля… Святые уГАДники.

И если то были цветочки, то это колбаски – у меня кончилась дурь, и Джо очень кстати сообщил, что у него тоже ничего не осталось. Такое я не раз слышал в нашей группе, и да, все в мире получить нельзя, но вы только подумайте… брат, я толкаю всю твою группу, а ты, блядь, не можешь толкнуть мне немного дури???

Фестиваль «Лорелея» был одним из худших концертов за всю мою жизнь и почти положил конец туру. Там мы впервые познакомились с немецкой аудиторией, которая в данном случае состояла наполовину из американских военных. Мы начали играть в два часа ночи. Это было на берегах Рейна – и погода была по-европейски холодной, темной и сырой. Слово Lorelei происходит от немецкого «речная муза», чье пение заманивало мужчин в смертельные сети – и слово «смертельно» отлично описывает мой голос после двухчасового пения под ледяным дождем. Я тогда начал отхаркивать кровь и чуть не потерял сознание на сцене. О, как бы мне хотелось, чтобы кто-то из команды заменил мне струны, а какая-нибудь фройляйн растирала мне шею. Я потерял голос, и нам пришлось отменить концерт в Швеции и вернуться в Лондон. Все полетело к чертям… без самолета.

Иногда на долгой и извилистой дороге, которая, казалось, длилась целую вечность, мы оказывались в какой-то глуши, в своих комнатах и не в своем уме от бесконечных дней и бессонных ночей, в окружении девушек с дырками в зубах, и мы скучали по всему американскому. И как рок-звезды, какими мы начинали себя считать, мы сами призывали к себе Штаты. Где бы мы ни были, мы посылали самолет из Чехословакии за типичными нью-йоркскими молочными коктейлями, но нас не понимали и привозили совсем не молочные коктейли. Это нечто было похоже на обезьяньи яйца, смоченные в тапиоке, из пока еще не известной страны.

На той стадии нашей карьеры мы заселялись в отели под псевдонимами. Если ты использовал настоящее имя, то еду в номер тебе будут приносить фанаты или в окно залезет какая-нибудь девка размером больше, чем вся твоя семья. Имя Aerosmith не приносило ничего, кроме головной боли и пенициллина. Но что еще можно дать группе, у которой есть все?

Поэтому мы регистрировались под названиями «Шекспировские музыканты», «Рвота», «Метатели» или, мое любимое, «Шесть ног и четыре яйца» (это я украл у Peter, Paul and Mary). Мы приезжали в Holiday Inn, и нам говорили: «Добро пожаловать, “Шекспировские музыканты”!» И мы отвечали что-то вроде: «Благодарю, сир», а потом: «Не соизволите ли вы показать нам наши покои?» (попробуйте сказать это с крэком во рту). Это было вполне очевидно, но, знаете ли, в четыре часа утра все может прокатить.

В дороге я терял не только рассудок – как, например, в Европе я однажды оставил гибралтарский камешек, который спрятал в отеле за занавеской. Я хранил его там на случай, если нас начнут шмонать, ведь тогда никто не сможет на меня ничего повесить. В отеле куча людей. Его мог оставить кто-то с прошлой ночи. Не надо валить все на американца. Во всем виноват какой-то бродячий гибралтарец.

Группа всегда останавливалась в своем любимом коттедже в отеле «Беверли-Хиллз», когда мы были в Лос-Анджелесе. Моим любимым был 12-й коттедж, потому что я знал, что там Мэрилин Монро занималась сладкой любовью с такими, как Артур Миллер, Джо Ди Маджио, президент Кеннеди и, возможно, его младший брат. Я слышал это от одного офицера, который увез доктора в ту печально известную ночь ее кончины. Этот отель был приманкой для голливудских шишек, даже самых никчемных. Конечно, некоторые спокойно спали в неизвестных местах… но не я. В любой вечер «Поло Лаундж» может стать местом заключения сделки с кино, с наркотой или с полицейскими. 12-й коттедж был пристроен к другому номеру, который мы с Джо бронировали как люкс. Узнать, в каком коттедже мы остановились, можно было только по каравану из подносов с шампанским, пятидесятилетним бренди и такой горой икры белуги и севрюги, что смутился бы даже Великий Гэтсби.

В этом месте всегда можно было рассчитывать на странные и экзотические зрелища: например, Майкл Джексон, обедающий со своим шимпанзе Бабблз, или Дэвид Геффен с Шер, прыгающие по мощеной дорожке, как Дороти и Страшила. И вот я, знаменитый рок-н-ролльный певец из Aerosmith, теряю дар речи перед Люсиль Болл, Джони Митчелл и Лорен Бэколл… в одну и ту же ночь, на одной и той же тропинке по дороге в 12-й коттедж.

Мы были самой декадентской, развратной, сексуальной и грязной группой в стране, и все же время от времени я задавался вопросом: «Куда подевались все красивые женщины?» Двадцать лет спустя после того, как я услышал истории парней из нашей команды, до меня наконец дошло, что эти умники «защищали» нас от горячих цыпочек, обвиняя в этом жен всего лишь двух парней. «Мы же не могли позволить им ее увидеть, Стивен. Но зато вот тебе девушка». К сожалению, она походила на Эрнеста Боргнайна. М-да, спасибо, пацаны. С такими друзьями и герпес не нужен. Это возвращает нас к первому синглу из Rocks, Last Child, который я написал вместе с Брэдом Уитфордом.

Это правда, мы действительно старались оставаться чистыми, но самое главное – мы возвращались домой с похотью во взгляде. В группе было правило: не заниматься сексом за десять дней до окончания гастролей. Суть была в том, чтобы вернуться в дом (в милый дом) во всеоружии. Похоть во взгляде можно скрыть, а вот изнурение от бесконечных ночей – не особо.

21 июля 1977 года. Форт-Уэйн, Индиана. Два вечера в «Колизее» с AC/DC. В первый вечер я вышел из своей гримерки в длинный коридор с поручнями, вдоль которых стояли инвалидные кресла. На второй вечер, когда я шел по тому же коридору на второе чумовое выступление, вместо фанатов в инвалидных колясках была сотня фанатов, прикованных к поручням наручниками. Кто-то плакал, кто-то кричал. Я не мог поверить своим глазам. Как будто концерт Aerosmith проходил в полицейском государстве. Я позвал Келли. Он сказал, что их всех арестовали за курение марихуаны за час до выступления Aerosmith. Поэтому сразу же после первой песни я подошел к микрофону и сказал:

– Я только что видел сотню ваших братьев и сестер в наручниках за кулисами, и копы скоро потащат их в тюрьму за курение марихуаны.

Я начал называть полицейских «отморозками!» и «гестапо!». Это же пиздец! А копы мне ответили:

– Если будешь умничать, мы и тебя засадим в тюрягу за подстрекательство!

– Но, братан, – говорю я, – это же моя работа!

Толпа просто озверела.

– Мы этого не допустим!

Толпа заорала еще громче.

– Вот как мы поступим. Мы заплатим за них выкуп… Кидайте мне косяки [на нас полетел целый ливень из травы], и мы всех выпустим еще до того, как выйдем играть на бис. Обещаю. Мы этого не допустим. Ни за что, ни за что!

Джо начал играть вступление, и я запел…

Двадцать тысяч ребят ответили припевом…

NO MORE, NO MORE [even louder], NO MORE, NO MORE, NO MORE!

НИ ЗА ЧТО, НИ ЗА ЧТО [еще громче], НИ ЗА ЧТО, НИ ЗА ЧТО, НИ ЗА ЧТО!

Cal Jam II состоялся на гоночной трассе Онтарио, в ста километрах к востоку от Лос-Анджелеса, 18 марта 1978 года. Это был самый большой концерт в истории Aerosmith. Как Вудсток, только огромный. Полмиллиона человек, если считать безбилетников. Я знал, что мы войдем в историю, когда посмотрел вниз с вертолета в ста пятидесяти метрах в воздухе и не смог увидеть землю – только море людей на овальной трассе длиной в четыре километра. Маленький городок. Компания Ивела Книвела раскрасила все фургоны, на которых мы возили оборудование, с обложкой альбома Draw the Line по бокам.

Нас разбросали повсюду. Сама группа была в отеле «Беверли-Хиллз», команда – в отеле «Хайатт Хаус», а работники сцены – в мотелях Онтарио. Но когда мы все встретились в середине – то есть на сцене, – мы были похожи на Соединенные Штабы Америки. Сильные, свободные и в говно. К концу дня насчитывалось семьсот передозов от ангельской пыли, одно изнасилование и два десятка ограблений. Тем вечером родилось двое детей, пока мы играли Не Знаю Какую Песню, но, как ни странно, оба они были похожи на Джоуи Крамера.

Мы были хедлайнерами с самыми крутыми рокерами на то время… Боб Уэлч, Дэйв Мэйсон, Santana, Heart, Тед Ньюджент, Foreigner и Mahogany Rush. Мы заметили, что если ты точно знаешь, во сколько садится солнце, и день был необлачный, то, пока небо темнеет, огни на сцене, наоборот, становятся все ярче и волшебнее во время концерта. Если играть правильно – и выбирать хорошие песни во время светового шоу Бога, – то на концерте как будто появляется божество. Все эти нюансы не уловить ни одному осветителю, а съемочные группы ждут их весь день. Это называют «волшебным часом». Мы же называли это «колдовским часом».

А сейчас давайте немного поговорим о мошенничестве на Cal Jam. Вот он я, разглагольствую об огнях Матери-природы, и тут припирается Закон Мерфи и говорит: «Эй, Стив, какая замечательная идея. Ты не против, если я тебе все изговняю?» Тед Ньюджент просто должен был выйти на бис, а Foreigner вообще на два. И не забудьте про Santana – те тоже обожают выходить на бис. Поэтому к тому моменту, когда на сцену вышли Aerosmith, было уже 00:08, восемь минут следующего дня. Было уже так поздно, что даже Бог ушла. А на следующий день нас постигла участь намного хуже – в попытке снюхать весь порошок на фестивале Келли покинул Aerosmith.

Мотаем до 1977 года, Aerosmith едет в Голливуд! «Меня снимут в кино, из НАС сделают большую звезду». Спасибо, Ринго… в смысле, Бак. Фильм назывался «Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера». Участвовать во ВСЕМ, что хоть как-то связано с битлами, было настоящей мечтой. Но с нами мечты всегда оказывались несколько другими – они были либо влажными, либо кошмарными.

«Мы согласны!» – сказал я. А потом прочитал сценарий. И вот оно: меня убьют в конце? Так еще и Фрэмптон?

Я поговорил с продюсером фильма Робертом Стигвудом в его кабинете, и, чтобы добраться до его стола, мне пришлось надеть лыжи. После того как я три часа повторял: «Я не согласен на фрэмптонизирование», мне наплели, что я не умру. У меня загорится одежда, и я растаю, как Злая ведьма Запада. Так все должно было быть.

Больше всего мне нравился момент, когда я душил Землянику (в исполнении Сэнди Фарины) своими микрофонными шарфами, а она пинала меня со сцены и смотрела, как я падаю десять метров на воздушную подушку. Конечно, мне пришлось сделать это раз двадцать… просто шутки ради, потому что это прикольно. Не говоря уже о том, что во время падения я видел все прелести Земляники.

Фильм просто разорвал прокат. Стоп, про одну мечту я забыл… я встретился с Джорджем Мартином. Мы говорили о том, чтобы записать Come Together на студии Record Plant… пятнадцать минут, а потом пятнадцать часов о битлах. Он сказал, что ему нравится наша группа и он с нетерпением ждет возможности с нами поработать. Мы сделали крутой кавер. Я бы поверил всему, что сказал Джордж Мартин. И все же он был не просто очаровательным, он был гением и красавцем. Я видел все это в его глазах. И я должен признать, что, когда я пел первый куплет Come Together и смотрел через стекло студии, кажется, на одну наносекунду… я стал Джоном.

В 1978 году, когда Сиринда мне еще не поддалась, я встречался с Гретхен, неистовой блондинкой, которая позже вышла замуж за одного из парней из Blue Öyster Cult. Она была дикой и вечно возбужденной. Она была готова заняться этим на заднем сиденье лимузина, что шокировало даже Кролика, которого нельзя было сразить ничем (и, кстати, сам трахался, как зверушка, в честь которой мы его и назвали). На «Студии 54» была вечеринка в честь выхода «Сержанта Пеппера». Там были Рэй и его бывшая жена Сьюзен, и в какой-то момент Сьюзен подошла к нам с Рэем и сказала:

– Вы не поверите, но подруга Стивена, Гретхен, показывает там всем свою пилотку.

– Че ты несешь? – спросил я.

– Она ходит с задранным платьем, – объяснила Сьюзен, – и светит всем в лицо своей киской.

Я не мог в это поверить. Я подошел и спросил у Гретхен напрямую. Она наотрез все отрицала. Гретхен позвала Сьюзен. «Иди на хуй» летали между ними с такой скоростью, как между Коннорсом и Макэнроу на «Уимблдоне». Между тем брат Сьюзен, Ричард Сандерс – который начал работать на Aerosmith и в итоге запустил свой лейбл, – пришел с журналом из Ист-Виллидж, на обложке которого была Гретхен – УГАДАЙТЕ, КАКАЯ? – с задранным платьем! Когда я это увидел, то так разозлился, что бросил ее. Знаете, оглядываясь назад, я не могу поверить, что ушел только из-за того, что она светила своей… в то время как вот он я, каждый вечер трахаю монитор Джо во время записей Back in the Saddle.

За «Студией 54» была такая толпа на входе… что я запрыгнул на спину Келли и доехал на нем до лимузина. Папарацци слепили нам в глаза, и через месяц в каком-то журнале напечатали квазифотку с надписью: «Если ты богат, то можешь больше не ходить».

Такие истории проникают в Аэросмитию. Ты знаешь, что добился всего, когда все твои друзья повторяют одну и ту же историю: «Я его вынес… Нет, это я его вынес! Нет, мы его вынесли! Да нееее… подожди-ка! Это он нас вынес. Заплатил за наше бухло и всех нас выебал в женском туалете!» Такова была жизнь на «Студии 54».

Мы с Сириндой поженились 1 сентября 1978 года, на горе в Троу-Хилл в Санапи, после года отношений. Мы карабкались через реку, через лес и через черничные поля на самую вершину горы. Мы были так высоко, что от нехватки кислорода кружилась голова. У Занка Букера – пилота моего самолета – был брат, который оказался священником. Мы произнесли наши клятвы, выдохнули свои «да» и помчались к лыжной базе Кинг-Ридж в Нью-Лондоне. Прием был сказочно прекрасен. С балок свисали сирень и гардении, а папа играл романтическую музыку 1940-х годов. Еда, семья, друзья… я никогда еще не целовал стольких женщин с усами. Смешение итальянской и армянской культур было отличным решением, и наш медовый месяц уже начался.

За год до этого я купил дом и участок земли на берегу озера в Санапи. У этой божественной воды я так самозабвенно влюбился в Сиринду, что впервые в жизни почувствовал – наконец-то сбылись все мои мечты. За три дня до Рождества 1978 года родилась наша прекрасная дочь Миа. Большего я в жизни и желать не мог.

Зимой до нашей свадьбы я взял ее с собой на семейную встречу в Троу-Рико. Сел в джип «Виллис» и повез ее к озеру, чтобы показать дом. Было где-то минус двадцать, и озеро замерзло. Я направился к бухте Санапи и выехал прямо с причала на лед. Тогда смеркалось и начало темнеть. Когда мы проехали километр по замерзшему озеру, Сиринда закричала так, будто была на «Титанике» и он шел ко дну. Джип развернулся раз пять, и потом я поехал к берегу. Когда мы подъехали к дому, я включил фары. Она увидела стоящий на воде дом, словно с рождественской открытки, и заплакала.

Мы сидели там до тех пор, пока не села батарейка, и потом я ей сказал: «Мы будем здесь жить». И тогда заплакал я.

Я знаю, что обо мне написали (и точно еще напишут) много книг – от «Иди сюда» Стивена Дэвиса до «Мятежного сердца» Биби Бьюэлл, от «Мечтай» Сиринды Фокс до «Резкого удара» Джоуи Крамера. Иногда мне кажется, что я обязан читать эти мемуары, чтобы помнить обо мне то, что не помню сам. Но иногда я нахожу в них моменты настолько абсурдные или донельзя раздутые, чтобы выставлять их в хорошем свете, или вырванную из контекста правду, что даже не верю, что эти люди меня тра… ой, в смысле, знали. Я не провозглашаю себя святым, но я и не вчера родился. Я могу понять, когда описывают не меня! Наверное, когда я допишу свои мемуары, целый миллион и еще девять людей скажут: «Я этого не говорил! Я такого не делал! Он сумасшедший! Он меня использовал! Он надо мной надругался! Я люблю его! Я его ненавижу! Интересно, а он одолжит мне денег!» (Неудивительно, что Хемингуэй пил.) Если ты хочешь найти правду в книге… читай между строк! А в музыке она танцует между нот.

Сиринда написала обо мне кучу всякой хуйни – что-то было правдой, а что-то – враньем и нытьем… там нет ни одной строчки типа: «Я выросла, толкая наркоту на пляже (о чем я только думала)… у моей мамы было шестнадцать парней, и я запиралась в шкафу и плакала, пока не нашла психостимуляторы и не накидалась». И в этом вся проблема. Но я первым признаю, что не был бы собой без хорошего, плохого и отвратительного.

Чисто на моей памяти это были самые сладкие и самые тяжелые годы моей жизни: 1977–1979. К концу 1978-го группа начала распадаться. Мы с Джо ссорились все больше и больше. Мы ругались за кулисами, мы ругались в самолете… мы ругались даже на сцене, как добрые The Everly Brothers, The Kinks и Oasis. Джо мучил меня до смерти, когда накуривался и так хорошо выглядел. Но больше всего – когда играл на гитаре на гребаной 12-й мощности. Он играл так громко, что даже Хелен Келлер могла подпевать… Так громко, что для того, чтобы услышать себя, мне приходилось ЗАСОВЫВАТЬ ПАЛЕЦ себе в ухо. Меня это так злило, что захотелось ЗАСУНУТЬ КУЛАК ему в задницу. Все, от Фредди Меркьюри до Рода Стюарта, подумали, что это наш образ. На обложке Rolling Stone… со средним пальцем в ухе. ТВОЮ МАТЬ! Вот почему Бог создала мониторы, наушники и акустических гитаристов. Спасибо вам, Crosby, Stills and Nashville. Ебаный ЛСД?.. Мда.

Малоизвестный факт о вокалистах с ЛСД: наша болезнь возникает в основном из-за того, что мы не можем себя слышать. Моя работа – петь вот эту штуку, которая называется «мелодия». Поэтому, ЧТОБЫ петь мелодию, МНЕ НАДО СЛЫШАТЬ, КАК я ее пою.

Так что я ждал, потом подходил к нему и слегка толкал, пока он играл, а он бил меня своей гитарой. Драки начались случайно, но когда они все же начинались, то становились оправданием. «Ты, блядь, хотел меня ударить, мразь». Если я заходил слишком далеко и Джо думал, что я хочу его превзойти, вот тогда начинались игры. Он изо всех сил пытался мне ответить. Но нельзя урезонить того, кто настолько пьян или под кайфом, поэтому мы играли в игры. Помню, однажды я чуть было не ударил Джо, но я не такой, я не бью людей. Я никогда даже не понимал концепт драки. Мы с Джо правда несколько раз чуть не сорвались – может, раза три или четыре, – но намеренно никогда не били друг друга. Однажды Джо проткнул мне нижнюю губу концом струны. Я оплевал его кровью, и в итоге у меня на щеке появилась маленькая дырочка. Честно говоря, не знаю, нарочно он это сделал или нет. Придется спросить его об этом на смертном одре. И кто знает, ответит ли он тогда?

Бывали времена, когда Джо был не в лучшей форме. Он забегал за барабанную стойку, когда ему приходилось петь гармонию с Генри, а с Джо это не так-то просто сделать. Надо следить за его ртом и пытаться понять, какие слова оттуда выйдут. Иногда он просто придумывал слова, а иногда это были даже не слова. Как и любой, кто поет одни и те же слова день за днем, месяц за месяцем, он уставал петь одну и ту же хуйню. Или же ему приходила в голову мысль, пока он пел, и он просто выплевывал какой-то словесный звук.

Где-то есть фотография фейерверка, взорвавшегося в тот самый момент, когда он упал на сцену. Эту фотку прислал поклонник. Нас с Джо сняли в ту самую секунду, когда взорвалась петарда. Мы как раз тогда возвращались на сцену на бис. У меня опалилась роговица, а Джо порезал руку. Рана на руке Джо была в форме улыбки, поэтому он нарисовал на руке рожицу, тряс ею и притворялся, будто она говорит. В 1978 году в «Спектруме» была разбитая бутылка, из-за которой пришлось отменить концерт. Когда фанаты радуются, они звереют. Они не верят, что мы обычные люди, и поступают так, чтобы посмотреть, идет ли у нас так же кровь, как и у них. Однажды мы нашли на сцене сюрикэн – ебучую звездочку, которую бросают ниндзя.

Это военные байки. Когда ты на гастролях, в двух шагах от потери жизни или конечности – или просто смерти, – у тебя нет времени на обычные мирские болезни. Никаких выходных. Ты работаешь до полусмерти. И единственное, что помогало нам выжить, – кокаин.

На протяжении всех семидесятых мы все были знатно обдолбанными. Где-то есть моя фотка, на которой я снюхиваю огромную дорожку со своей фотографии в японском журнале. Какой отличный способ накидаться – снюхать свое лицо.

Мы никогда не останавливались. Мы просто прорывались вперед и разваливались, когда возвращались домой. Идешь домой, падаешь на землю, и разум говорит телу, что делать. Тело знает, что у него выходной, а потом решает заболеть. Но группы вообще не болеют на гастролях, это запрещено.

Через некоторое время наша жизнь вне гастролей стала называться «Дома с Дракулами». Мы были зомбированы на колесах. Келли обычно посылал охранников нас будить – одного к Джо, другого ко мне. Чтобы они стучали в наши двери, а если мы не ответим – выламывали их. Если мы не спали всю ночь или всю неделю – да пофиг, они все равно заходили. Если нет чистой одежды, они собирали все, что валялось на полу, кидали в сумку, закидывал нас себе на плечи, сажали в лимузины и везли в аэропорт… вот так мы с Джо и отправлялись на гастроли в старые добрые времена.

Келли ждал нас в аэропорту. «Вот черт! Ну и где они? Я не вижу их на горизонте!» Однажды, когда Генри пытался задержать рейс, он сказал остальным членам команды: «Слушайте, делайте что хотите… затейте драку, скажите, что в самолете бомба, что угодно, потому что группа пока не приехала, а это последний рейс». Не помню, куда мы тогда ехали.

Как только сотрудник аэропорта услышал слово «бомба», сразу пошел оповещать руководство. Мы все сели в самолет, и дверь закрылась. У Генри была целая унция наркоты. Это была авиалиния Allegheny – у них раньше были столики в самолетах, и мы как раз собирались высыпать себе дорожки. Тогда мы снюхивали прямо перед всеми, потому что никто еще не знал, что это. Но как раз в этот момент дверь самолета снова открывается, и туда входят служба безопасности аэропорта, ФБР, ЦРУ и все остальные люди мира, у кого есть значок, в придачу с этим самым сотрудником и вытаскивают Генри из самолета. У Генри в чемодане была еще и марихуана. Келли утверждал, что багаж его, и нас не обыскивали.

Генри взяли под стражу. В тот день, когда он отправился в суд, его представлял адвокат группы Норман Джейкобс. Генри пришел в суд рано утром. Судья смотрит на документы, просматривает список дел, и когда доходит до Генри, говорит: «Дело закрыто». Оказалось, что полицейский, который вел это дело, был застрелен накануне вечером. Его убил гарвардский футболист. На какое-то время Генри стал похож на головореза, который прикончил полицейского, чтобы не сесть в тюрьму.

К 1978 году мы превратились из ничтожеств в мультиплатиновую группу с четырьмя альбомами за три года. Мы играли перед полумиллионом зрителей. И у нас были соответствующие пристрастия. В первые дни нас воспринимали дойными коровами – мы работали до смерти. Давали по три концерта в неделю и сидели на кокаине. Вы знаете, что такое беговая дорожка? Ну, мы жили на такой все 1970-е. Тур-альбом-тур-альбом-тур-альбом. Никаких перерывов. Все знали, чем мы занимаемся, и мы были в ужасном состоянии. Никто ни разу не говорил: «Ребят, вам бы лучше отдохнуть». У меня на сцене были судороги и обмороки. Я мог в любое время упасть с инфарктом, а люди бы отвернулись и сказали: «Ну, мы же не знали, что все так плохо». Херня! Мы ворочали такими бабками, что всем было плевать.

Промоутеры наших концертов просто купались в бабле, у них были целые чемоданы денег. Наши билеты разлетались. Видимо, в качестве подарочка наши бухгалтеры наебывали нас на количество проданных билетов. Думаю, мы делали не меньше 140 миллионов, но участники группы в итоге получали не больше трех каждый. Я не обижаюсь, но пусть они там все перевернутся в своих могилах через миллиард миллионов лет! Это все, спасибо за внимание. Я оглядываюсь назад и думаю: «Боже, мы только и делали, что писали песни, записывали пластинки и гастролировали». У меня есть пиратский сундук с историями ужасов о том, что они делали с моими братьями и моей группой. Отвратительные вещи! Я смотрю на все это и, стоя перед Иисусом Христом у Небесных врат, говорю: «Спасибо и идите вы на хуй!»

У всех туров есть официальные названия – и наши названия. «Экспресс тур Aerosmith» стал туром АГН – «А Где Наркота?». Дела становились все хуже, и команда придумывала турам все более мрачные названия: тур «Сноси Все Дерьмо», тур «Целуй Ботинки, Которые Тебя Пинают». Келли сделал себе футболку с надписью: «Почему Я Больше Не Могу Пердеть?» – что в переводе означает «нас знатно выебали в жопу».

К концу 1978-го мы все немного выгорели. И все пошло наперекосяк. Мы так изжарились, что слышали, как потрескивают в костре наши синапсы, когда засыпали. Группа распалась, когда распалась гастрольная команда. Команда развалилась первой, а потом подхватила и группа. Главные псы команды начали пускать слюни и выть на луну. Но команда очень помогает группе мирно сосуществовать. Все знали наши характеры, наши странные, дисфункциональные повадки в работе. Небо почернело, и мы молились о дожде, но он все не приходил, и все становилось хуже. Мы были сложной смесью из совершенно безрассудных людей, и все пошло по накатанной, когда Келли покинул нас после Cal Jam. Вот тогда-то я и задумался: «Почему у моего дома есть колеса, а у машины – нет?» База Aerosmith – Келли, Кролик, Генри и Ночной Боб – поддерживала группу в те сумасшедшие времена. Кролик ушел в 1978-м, а Генри – в 1980-м.

Водители стали покидать галактический зонд Aerosmith, как крысы – тонущий корабль. Генри Смит сказал, что уходит из команды, чтобы мы продолжали общаться. А Ночной Боб ушел, чтобы продолжать быть в своем уме. Было проще уйти и быть друзьями, чем остаться и работать в этом адском жерле. В итоге оказалось, что это был разумный выбор, потому что в противном случае, думаю, некоторые из них были бы уже мертвы.

Но мы никогда не отменяли концерты. Я бесился в раздевалке, швыряя все подряд, а Келли – спокойный, ответственный парень – спросил:

– Че тут за чертовщина творится, придурок?

– Я хочу заказать вертолет прямо сейчас! – кричал ему я. – Позвони Дэвиду.

Дэвид Кребс был дома, зарабатывая свои 15 или 20 процентов сном в своем пентхаусе. Он и понятия не имел, что происходит, пока мы бились головой о стену, теряя рассудок. Всем нужны были выходные. Но мне и в голову не приходило что-то отменять. Я был капитаном Ахавом в безумных поисках Великого Белого Кварка. Так что шестеренки продолжали скрежетать.

Становилось все хуже и хуже. Было слишком много денег. Если хочешь контролировать людей и знаешь, что они слабы, дай им деньги! Уж мне можно поверить. Потом всех подкосили наркотики. Это было ужасно. Роуди Ник умер от цирроза печени, еще один парень из команды повесился, наших дилеров душили, резали и накачивали. Я был сумасшедшим вокалистом… слишком обдолбанным, хорошо это или плохо. Автомобильные аварии случались каждый день. В Нью-Гэмпшире мой «Порше» треснул пополам. Наркодемоны проникали всюду и все разрушали. Наркотики даже ускорили ритм группы.

А потом, одной ночью…

Между нами с Джо всегда были какие-то терки, чисто из-за биологического фактора противоположных характеров. Но что бы вы там ни читали или ни слышали от Джо и остальных – заказ в номер на восемьдесят тысяч долларов, пролитое молоко, сольный альбом, – вся правда в том, что после девяти лет совместных игр, стихов и записей я все еще не мог достучаться до Джо. Он был в своем пузыре, и мне было через него не пробраться. Он был изолирован – из-за героина, из-за Элиссы, из-за своей ебучей неуверенности в себе, неспособности понять, что группа была важнее его девушки, его проблем и его наркотиков. У Джо отличный фасад… он выглядит таким крутым – но потом, мы все такие. Он нуждался в своей женщине, Элиссе, которая была крутой, сногсшибательной и ядовитой.

Элисса была очень увлечена всей этой идеей моды, девушка, косящая под модель, которая вернулась из Англии с бобрами, черным лаком для ногтей и всей подобной фигней. Джо тоже любил эти ролевые игры, и вот они питались друг от друга, забывшись в своих играх.

Она ужасно себя любила, поэтому ее легко было спровоцировать. Когда мы летели из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, то сидели в первом классе, и за нами был один мужик. И вот он наклоняется, похлопывает Элиссу по плечу и говорит: «А вы что, фанатка?» Она взяла бокал вина и выплеснула на этого парня, все это произошло еще до того, как самолет успел взлететь.

Последний удар случился, когда я начал говорить Джо о стене, которую он возвел вокруг себя. С меня было хватит.

– Джо, ты хоть знаешь, кто ты?

– Ага, – мычал он.

– Да сотня девчонок мечтают тебе сегодня сосать всю ночь напролет! Что за фигня? – вопрошал я.

– Ну, Элисса любит меня, – бормотал он в ответ.

– Ну ладно-ладно, и что, больше никто?

– Но я могу доверять Элиссе.

– Класс. Хорошо. Ладно. И это все? Это конец истории?

Джо не понимал, чего стоит. Он не видел, какой яркий у него характер на сцене, прямо-таки герой из рок-мифологии – электрический бог, который хочет, чтобы у его гитары был звук динозавра, поедающего машины. Это же так круто! И вместе мы были Ужасными Токсичными Близнецами. Но он этого не понимал – поэтому в итоге ушел с ней.

То, что переполнило чашу терпения, произошло 28 июня 1979 года на фестивале World Series of Rock на стадионе в Кливленде. Мы были хедлайнерами наряду с Тедом Ньюджентом, Journey, Thin Lizzy и AC/DC. За кулисами в трейлере Элисса и Терри Хэмилтон затеяли ужасную ссору. Элисса схватила стакан молока и вылила его на Терри. Меня там не было. Я услышал об этом после концерта. «Что происходит?» – спросил я. А потом я поссорился с Джо.

Мы с Джо не видели, как случился этот Большой взрыв… физически мы его не видели. Мы вышли со сцены и забрались в этот фургон, припаркованный в конце холла. Я вошел, задыхаясь, насквозь мокрый, а Элисса и Терри кричали друг на друга. «Уебывайте отсюда! – заорал я. – Вообще-то, мы здесь работаем!» Тогда-то я и узнал, что Элисса вылила на Терри молоко, и она не готова был с этим мириться. Элисса не позволяла никому говорить о ней всякую хрень, и ей нравилось быть такой. И Терри была такой же. Тома просто несло.

Пришел Джо и начал заступаться за Элиссу, но когда я увидел мокрую одежду Терри, то влез в перепалку с Джо. «Братан, а ты не можешь просто угомонить свою женщину?» Почему все должно быть так? Даже хуже, чем я, а я ведь в этом КОРОЛЬ. Всегда затевал ссоры и подобную хрень, но тем вечером это сделала она, и именно так раскололась группа. Джо вел себя так, будто Элисса имела право на то, что сделала… и все это он говорил, когда Терри все еще была рядом. Плевать. Ему нравилось, что его жена была такой взбалмошной; он сходил с ума от мысли, что Элисса может превратиться в конченую сучку по мановению волшебной палочки.

Я был ужасно пьян (как и каждую ночь после концерта), но четко помню, как спускался по ступенькам фургона и орал на Джо: «Ты уволен!» Даже не знаю, откуда у меня взялся такой голос председателя совета. Я никогда не говорил, что был лидером группы! Мы были бандой, одним целым. Но я был так зол! И я знал, что только так можно остановить Элиссу. «Ты, блядь, уволен, Джо!» Можно оказаться в этом сумасшедшем астрале, когда ты хочешь сказать только: «Иди на хуй!» Я мог сказать просто: «Я сваливаю», но не сказал. Вместо этого я сказал: «Ты уволен!» Именно эти слова! Я никогда не бил Джо, но той ночью я был очень к этому близок.

Это был хаос. Многое из этого было радикально верным. Мы просто дотла себя изжарили. Но опять же, в отличие от Сида Вишеса, Dolls и других групп, карьеры и жизни которых мы систематически пытались саботировать, если назвать это нейтрально – мы катились вниз неосознанно, мы просто обдалбывались и случайно саботировали самих себя. В нас с Джо была эта упрямая итальянская жилка баранности; вообще, Джо не итальянец, но он с острова у берегов Италии… или Португалии? Если не брать в расчет громкость гитары, он ни хрена не знает, как быть громким… и кто, блядь, знает, каким счастливым он был в ту ночь? Точно не я.

И так умер Aerosmith Mac I. Это было невменяемым поступком, учитывая все, через что мы прошли. Но я так выбесился, что разрушил то единственное, что давало нашей группе мощь, то тонкое напряжение, которое создавало дикий рев Aerosmith. Джо было плевать, что мы с ним были командой. Ему было все равно, что мы вместе провели десять лет! Его заботили только наркотики и она.

Я так на него разозлился, что заорал: «Иди на хуй! Ты уволен. Я найду нового гитариста». И я нашел. Джимми Креспо. Он хотя бы не был Джо Перри… хуесосом.

Осень 1979 года – листья спадали с деревьев так же, как члены команды от первого состава Aerosmith, уход Джо, мать его, Перри. Я готов путешествовать во времени с моим кулечком на палочке. В великую неизвестность, детка. Ага, мы заберемся под колпак. Я расскажу вам все как было: в полном издании – то есть без цензуры и без какой-либо выгоды!

Аэросмифология была построена на гламуре саморазрушения. Саморазрушение – это очень весело, и все же я бы к нему не вернулся. Это как старая шутка про викингов: «Блядь, а можно уже закончить с изнасилованиями и грабежами, братан?» Разумеется, в рок-н-ролле дебоширство не считается плохим поведением – это приходит само собой. Ужасное, бесстыдное поведение – это приходить на концерты в таком состоянии, когда ты не можешь выступать… и такого тоже было много. Не волнуйтесь, у этой группы были еще как минимум десять лет убогих излишеств, наркомании и адского саморазрушения.

Время от времени я натыкаюсь на что-нибудь полезное и рассказываю это вам, особенно если речь идет о том, где я эксперт, – например, как жарить зефирки. Какой длины должна быть палка и сколько держать их на огне. Видите ли, я происхожу из древней семьи заносчивых и любознательных людей.

Я жил с Сириндой в этом сером домике в Санапи вместе с моими «Порше» и «Джипом». Миа только-только родилась. Поиск наркотиков стал нашим главным времяпрепровождением. Сиринда, мой друг Рик и я ехали в Маршфилд рядом с Бостоном, чтобы достать дурь. Джо Перри свел меня с одним дилером до того, как ушел из группы. Еще в 1979–1980 годах в двух кварталах от Джо жил один парень по имени Джон, у него-то мы и покупали. Трехчасовая поездка! Сейчас я живу в Маршфилде, переехал туда в 1988-м. Когда я еду домой, то еду по той же трассе – двенадцатой, – по которой ехал за наркотой. Ирония или идиотизм?

Увы, я выгнал Джо из группы, когда мы дописывали наш новый альбом Night in the Ruts, который должен был выйти осенью 1979-го, и Лебер-Кребс сильно давили на меня, чтобы я его дописал. Джо играл в No Surprize, Chiquita, Cheesecake, Three Mile Smile и Bone to Bone (Coney Island Whitefish Boy) – песни, которые я написал про Джо. Coney Island Whitefish пришлось выкинуть. Остальные песни играли Брэд Уитфорд, Нил Томпсон, Джимми Креспо и Ричи Супа.

Даже когда мы еще не начали сочинять альбом, я уже знал, какое хочу название, – Night in the Rut («Ночь в колеях»). Я тогда тащился от перемен первых букв в словах, типа не Джонни Ринго, а Ронни Джинго, так что Night in the Ruts – это кодовое название для Right in the Nuts («Прямо по шарам»). Тогда нельзя было выпускать альбом с таким названием, цензура этого не пропустила бы. Тебя запикали бы до смерти… нельзя было даже спеть «Твою мать!». На обложку я хотел поместить комнату, заваленную шарами. Двадцать огромных мешков с шарами стоили бы сколько, долларов восемнадцать за штуку? И мы бы стояли по пояс в шарах. И никто бы не осудил наше название, потому что у нас и так шарики за ролики заехали. Это была пародия на обложку альбома The Who Sell Out, где Роджер Долтри сидит в ванне с фасолью, а лицо выражает удивление. Позже я столкнулся с Роджером и спросил его:

– Ты правда сидел в ванне с фасолью? Каково это было? Она правда была переполнена или?..

– Да не, ее забили тканью, – ответил он, – а сверху накидали фасоль. Мне не пришлось в этом сидеть.

Черт.

Но в конце концов мы снялись для обложки у входа в угольную шахту. Все было черным от угольной пыли. Я прокатился в ней пару минут. А потом я начал втирать угольную пыль всем в лицо. Это была темная и мрачная обложка, но у нас было унылое и обреченное настроение.

Писать песни становилось все труднее и труднее, а теперь мне приходилось писать их без Джо. Риффы Джо были моим двигателем… и он заглох. Я пробовал писать с кучей разных людей. Весной 1978-го я прилетел в Санапи с Бобби Уомаком (который написал It’s All Over Now), чтобы поработать над песнями, но ничего не вышло. Просто гора наркоты и дорожек.

Где-то в середине семидесятых Дэвид Кребс познакомил меня с Ричи Супой. Он был певцом и автором песен и подписал контракт с Columbia, также управляемым Лебер-Кребсом. Однажды я возвращался с собрания, а Ричи шел навстречу, и Кребс сказал: «Ребят, вам надо закорешиться! Ричи – отличный автор песен, бла-бла-бла-бла-бла». Мы начали говорить, слово за слово, как всегда и бывает. Ричи сказал, что у него дома есть студия и всевозможные инструменты, так что, естественно, я должен все это заценить. Кажется, Дэвид дал мне записи нескольких своих песен, и я подумал: «А вообще нехило!» Когда я был в Лос-Анджелесе, то заглянул на запись Ричи и спел гармонию в песне Chip Away the Stone, которая в итоге вошла в альбом Cal Jam.

Также Ричи написал Lightning Strikes, наше первое видео для MTV. А после этого были Amazing и Pink. Он был моим союзником, когда в группе творилась какая-то херня и я ссорился с Джо Перри. Я всегда мог рассчитывать на Ричи. После того как в июле 1978-го группа распалась, он приехал осенью в Санапи и помог мне со стихами. Еще он играл роль моей деки и исполнил несколько гитарных партий в альбоме.

Ричи Супа играл с Rich Kids. Он поехал со мной в мой первый тур без Джо, вместе с Джоуи, Томом и Брэдом – как раз до появления Джимми Креспо. Ричи играл на гитаре и клавишах, потому что хорошо знал материал. Учитывая количество наркотиков, тур был бешеным.

No Surprize, первый трек в Night in the Ruts, был мини-автобиографией группы, вдохновленной той ночью, когда мы подписали контракт с Columbia, о чем я нес до этого. Спою на бис…

И переходим к непревзойденному авторазрушению Aerosmith… нашему бесконечному шоссе в ад (молодец, Ангус!)…

И завершаем надеждой на то, что этот кислотный дождь прекратится…

На второй стороне – помните, когда у альбомов еще было две стороны? – было несколько крутых песен: Three Mile Smile, Reefer-Headed Woman и Bone to Bone. Последнюю песню, Mia, я посвятил своей дочери, потому что скучал по ней и почти все с ней пропускал.

На сцене за усилителями, за занавесами, была небольшая комната, закрытая для команды, туда не допускался никто, кроме членов группы. Именно там на столе были разложены наркотики, чтобы мы могли отойти во время шоу и снюхать кокаин или героин… любое лакомство на наш вкус.

У нас часто заканчивалась дурь, и тогда мы извивались! Какое, блядь, замечательное слово, и-з-в-и-в-а-т-ь-с-я. Змееподобное слово, звучит в точности как само действие. Как и слово зачехлять. Зачехлите оружие! О, это так сексуально! Зачччехххлите! Восхитительное слово, это как есть виноград или вишню, хорошую, твердую, только созревшую, и убедиться, что откусил достаточно, чтобы проткнуть кожу, но не повредить зубы о косточку внутри.

Тогда наркотики были частью рок-н-ролла. Никто не знал, что будет после многих лет наркомании, и всем было плевать. Это было нужно. Так все делали, даже копы.

Промоутеры выкладывали все за кулисами. Там были тарелка с едой и гора наркоты. И даже если ты не хотел накидываться в этот день, даже если у тебя отваливался нос, потому что он уже был весь в крови от дури, все равно на концертах этого не избежать. Ой-ой! Такая была обстановка.

К концу семидесятых в некоторые вечера я был настолько под кайфом, что нашему тур-менеджеру, Джо Баптисте, приходилось выносить меня на сцену. Промоутер сидел в гримерке с выражением ужаса на лице. Я почти в коматозе, а у него гипервентиляция. Он думал, что выставляет легендарную денежную корову Aerosmith, но теперь с него снимут штаны, потому что певец вышел из строя. Он жив или мертв? Что мне делать? «Давайте, вытаскивайте его на сцену. Не знаю, как он отыграет концерт, но там слишком много народу».

Без проблем. Как только мои ноги касаются сцены, я начинаю носиться. Я не знаю, как это происходит, но да, ты встаешь перед двадцатью тысячами людей, и это уже наркота, это заряженная атмосфера.

И все же поезд шел дальше, мы продолжали нюхать, пока не наступил один день в конце 1978-го, не знаю, где мы были, может, в Спрингфилде, Иллинойс, и я отключился во время исполнения Reefer Headed Woman.

И потом я падаю на сцену, как рыба на суше.

Я редко заходил настолько далеко, но эти несколько раз произошли из-за маленькой проблемки с балансом между ракетным топливом и бухлом. Иногда ты пьешь и выходишь на сцену с пустым желудком, и вот ты прыгаешь, потеешь, от прожекторов отдает жаром, и тогда тебе быстро становится хуево. Когда ты сидишь, укол в задницу распространится по твоей системе за двенадцать-пятнадцать минут. Но если ты бежишь марафон и часто вдыхаешь и выдыхаешь, а-ха-а-ха-а-ха-а-ха, а давление все поднимается, то все будет готово примерно через три минуты после того, как иголка проткнет жопу, из-за ускоренного метаболизма.

И вот что произошло… я был в Портленде, Мэн, напивался. Только прошло Рождество 1980 года, и я ждал, пока приедет Биби. Она там жила, и я был очень взволнован из-за нашей встречи. Она забеременела в Германии, и после тура мы почему-то расстались. Наверное, я был в стадии отрицания, что это мой ребенок, а ей я уже порядком надоел, и она решила, что Тодд Рандгрен будет отцом получше. Биби показала мне фотографии маленькой Лив, и мы оба поплакали перед тем, как я ушел. И, как и каждый вечер, я заказал два мартини «Бифитер». Я выпивал их минут за пять, прожевывал оливки и не блевал. Такая у меня была жизнь в январе 1980-го. Я выпивал две такие штуки, и если у меня было достаточно дури, то на сцене я чувствовал себя отлично, но конкретно в этот вечер у меня вообще не было дури. Дважды за мою карьеру я был пьян в слюни. Ну, чем падать пьяным на сцене перед зрителями и вести себя, как жалкий придурок, где-то полчаса, пока в меня кидают яблоки, я бы лучше сказал: «Ну в пизду! Пожалуйста, давайте отменим концерт, парни, уведите меня со сцены!» Но я понимал, что из-за моего алкоголизма концерт никто не отменит, так что я лег и не двигался, будто я отключился. И чтобы выглядело правдоподобно, я нервно подергал ногой, чтобы ребята посмотрели и сказали: «Смотри, он дергается! Твою мать! У него припадок!»

Я правда хорошо справился, и Джо Баптиста утащил меня со сцены. Клянусь жизнью своих детей, это правда. Вся группа сказал: «Он упал в обморок, и мы унесли его со сцены». Официальная версия. Но зачем меня слушать, это же всего лишь произошло со мной. Я оклемался в гримерке, отоспался в доме Тома Хэмилтона, и тур отложили на неделю.

После того как ушел Джо, он основал Joe Perry Project. Брэд какое-то время играл с нами, а в 1982-м тоже ушел и основал Bradford St. Holmes с Дереком Сент-Холмсом, бывшим вокалистом Теда Ньюджента. Ну охуенно! Если вы спросите Брэда, он, наверное, ответит, что ему пришлось уйти, что он не мог больше этого выносить. Скажет, что ему приходилось выкатывать меня на сцену, кое-как ставить на ноги и надеяться, что случится чудо.

Я заменил Джо Джимми Креспо, потому что он выглядел прямо как Джо, да и играл неплохо. Хорошие длинные волосы, тощий ублюдок, и я подумал – вот оно, бинго! И нахуя мне этот Джо Перри? Но нет, подумайте еще раз.

Наш продюсер Джек Дуглас нашел Рика Дюфаи на место Брэда. Рик был высоким, с длинными волосами, классный парень, но немного поехавший. А его спросил:

– Как ты попал на сцену? Что ты делал?

– Ну, – ответил он, – однажды я сбежал из психушки…

Оказывается, на его окнах была железная решетка, он снял рубашку, засунул ее в замочную скважину замка на окне и поворачивал, пока окно не открылось, а потом спрыгнул с третьего этажа и сломал обе ноги. Вот так вот.

Он пошел в кабинет Лебера-Кребса и сказал:

– Давайте, врежьте мне со всей дури! – потом, уже на полу, он продолжал: – А теперь дайте мне по лицу ботинком!

– Да хорош, Рик! – сказал я. – Какого хуя ты творишь?

Он хотел, чтобы его избивали. Джек Дуглас его дубасил. Рик любил со мной бороться, однажды он сбил меня с ног, и мой локоть до сих пор немного припухший. Так вот, он меня сшиб, я лежал на полу своей квартиры и сказал:

– Блядь, уебывай отсюда!

Вот и все. Через год его уже не было.

Я был под кайфом где-то год после случившегося, ничего особо не делал, просто был накиданным чокнутым парнем, живущим в Нью-Йорке в моей наркологе. Я все больше и больше окунался в наркотики, а у Ричи Супа по счастливой случайности были свои дилеры – это всегда полезно. У нас был похожий вкус на наркотики и женщин. Я десять лет покупал у Ричи кокаин и героин. Я шел к Ричи домой, и он продавал мне Т – десятую грамма героина, такой кусочек, камешек, – и он был такой сильный, я мог разбивать его на две части, одну засовывать в шприц, героин растворялся и прямиком отправлялся в мою задницу, а вторая часть шла на ложку, и я был под кааайфом часа на четыре, пять или шесть. Я столько раз вскакивал и дрожал в четыре-пять утра. Тогда я звонил ему:

– Бро, мне очень плохо.

Потом я садился в такси – у меня не было денег, так что я просто выпрыгивал из такси и бежал прямиком ко входу в его дом, а сзади меня таксист кричал:

– Эй, а ну вернись!

Я стучал в его дверь, и он всегда что-то мне давал. Ричи был таким охуенным. У него всегда была отличная наркота.

У Ричи были девочки, наркотики и записывающая студия – все, что я хотел, в одном месте, – так что я ехал к нему домой на углу Первой авеню и Восемнадцатой, прятался от мира и просто сходил с ума. Я шел туда, покупал кокаина на сто долларов и потом снюхивал у него дома на пять тысяч долларов. Мы не спали несколько дней подряд. Как и у многих наркоманов, нашим девизом было: «ХИМИЯ – ДОРОГА В ЛУЧШУЮ ЖИЗНЬ».

Тогда мы вообще не прятали наркотики. Мы думали, что невидимы, но все же за нами всегда наблюдали маленькие глазки. Однажды вечером Ричи позвонили и сказали, что кого-то из группы собираются арестовать. «Тебе надо прибраться в квартире», – сказал голос и повесил трубку. Я не помню точно, как развивался сценарий, но мы выяснили, что звонок поступил из Бостона. И все же сажать звезд рок-н-ролла – не лучшая политика. Так не делали. В смысле, только посмотрите на Кита Ричардса в Монреале с килограммами героина в банке из-под соли для ванн. Меня обыскивали сто лет назад, и когда копы правда взяли в руки пакет, то просто забили на него, типа: «Ну нет, это не то».

Мы с Ричи однажды были в отеле Coconut Grove во Флориде. У меня была ломка, но я знал, что у Ричи что-то осталось. Он спрятал героин в своих трусах под яйцами. Я умирал, мне было так хреново, но я доковылял до отеля. Потом барабанил по его двери. «Слава богу, что он там», – сказал я себе.

– Ричи, открывай, блядь, мне хуево.

– Подожди, мне надо отлить.

Он пошел поссать, но был настолько обдолбанным, что наркота свалилась в туалет, и он спустил воду и смотрел, как пакетик уносит в канализацию. А потом мы полночи искали одного копа. Но у него были связи, так что к четырем утра у меня все было супер.

Если у меня не оставалось своего, то я готов был курить все что угодно, будь то кошачий наполнитель или творог. Ричи прозвал меня «Паук», потому что я ползал по полу в поисках кокаина, в надежде, что уронил, но, скорее всего, уже давно скурил. Я всегда искал то, чего нет.

А потом наркотики, которые делали из меня исступленного бога, стали моими врагами. Я начал искать – вещи, которые не терял, людей, которых не было. То, что скрыто для невооруженного взгляда, но ты знаешь, что оно там. Искал, искал, искал… рыскал под кроватью, заглядывал под дверь, выглядывал в окно – расследовал. Я был уверен, что нахожусь под наблюдением, я думал, что за мной следят. Кто? ВБР, разумеется, Воображаемое бюро расследований, мои беспощадные преследователи, вызванные паранойей.

И я представлял не только ВБР. Однажды мы не спали два или три дня подряд, и Ричи увидел, что я стою в дверном проеме с ведром и шваброй.

– Куда ты собрался? – спросил он меня.

– Помыть машину, – ответил я.

– Дай мне швабру. И ведро тоже.

– Нет-нет-нет! Мне надо помыть машину.

– Стивен, приди в себя, мы на пятнадцатом этаже жилого дома в Манхэттене.

Я не знал, где был. Да и не хотел знать.

Я почти все время летел с катушек из-за наркотиков. Я переехал из своего дома в Санапи в квартиру к Джеку Дугласу в Нью-Йорке зимой 1982 года. Потом я сам купил квартиру в Нью-Йорке и начал работать над следующим альбомом, Rock in a Hard Place, с Джимми Креспо, Риком Дюфаи, Томом и Джоуи. Наш кокаин был прописан в бюджет – как катушки с пленкой для 24-канальной записи. Даже если мы были на яхте или на каком-то острове и записывались с помощью мобильной студии, нам присылали наркотики на гидропланах.

Я написал песни для Rock in a Hard Place с Риком Дюфаи и Джимми Креспо. Две из этих песен – Prelude to Joanie и Joanie’s Butterfly – про галлюциногенную лошадь с крыльями и перьями. Я купил опиум у дилера по имени Рейнхарт, такой опиумный язык, черный и толстый, восемь сантиметров в длину, два сантиметра в ширину. Я его не курил, я скатывал его в шарики и глотал. И когда я его ел, то было блядь! Лучший кайф на планете можно словить от опиума. Однажды ночью я был таким обдолбанным, одной из тех ночей, когда ты не можешь заснуть и находишься в таком полуосознанном бреду, и на меня снизошла история. Я был в сарае, на конюшне, там было полно сена, и одна лошадь рожала – из нее лилась вода жизни. Это была прекрасная белая лошадь, и она родила охрененного рок-жеребенка – так я его назвал, – у него были крылья и перья. Я не мог этого понять. Откуда у лошади могут быть перья? Но это было фантазией. Я написал две песни про это опиумное видение. В Prelude to Joanie рассказывала история…

Второй песней стала Joanie’s Butterfly («Бабочка Джоанны»), которую я назвал в честь одного вибратора в форме бабочки. Женщины его пристегивают, и он остается на месте, а потом такой ЗзззззззЗЗЗЗЗЗззззз! И почему-то именно так я назвал эту песню и отправился с этим сном в галлюциногенное путешествие…

В Rock in a Hard Place есть очень классные эффекты. Я использовал вокодер – в целом это частотный фазер или генератор, который использовали Pink Floyd и Венди Карлос. Я разговаривал с одним звукорежиссером, и он сказал:

– Я могу создать эту интересную звуковую галлюцинацию, если хочешь.

– Правда? – спросил. – Давай.

Он объяснил, что это странный эффект, который можно создать с помощью двух стереодинамиков, в которых третий звук как будто доносится сзади. И я подумал: «Ух ты, это так круто». Так на Prelude to Joanie я бил по африканскому барабану локтем, и он создавал такой звук оооууум! Вы можете очень четко это услышать, если поставите два динамика в разные углы комнаты лицом к себе. И вы внезапно услышите звук, который как будто доносится за вашей головой. Люди, которые слушали этот трек, выходили из студии посреди песни, когда слышали этот барабан, и открывали дверь, чтобы проверить, кто стучал. Мы правда дурили всех с этой штукой. Я на это купился и купил это устройство, но тогда еще не знал, что эффект будет работать только вместе с музыкой; именно она делает стук таким правдоподобным.

Бримстоун, мой героиновый дилер, также продавал лучший кокаин и траву. Однажды он привел с собой свою девушку, Лизу Баррик. Она была очень красивой, но не обращала на меня никакого внимания, и это меня выбесило, поэтому я ее спросил:

– А второй такой же, случайно, нет?

– Есть, – ответила она, – моя сестра-близнец.

– Круто!

Ее сестра Тереза работала в ресторане, где подавали экзотические блюда, типа бургеров из мяса буйвола. Когда я туда пошел, заказал себе стейк из бегемота. Мы поговорили, и я сказал ей как странно, что я задал Лизе этот нахальный вопрос, а оказалось, что у нее правда есть копия. Я влюбился. Мы целовались в холлах и за закрытыми дверьми. Я все еще был женат на Сиринде, когда впервые встретил Терезу в 1978-м, но тогда наши отношения с Сириндой становились все хуже и хуже. Ссоры были ужасными.

Сиринда могла вызывать у меня буйную реакцию лучше, чем кто-либо другой, – с возможным исключением в виде Джо Перри. Сиринда не была лесбиянкой, но заимствовала себе эти грандиозные замашки королевы. «Ах! Ой, да что ты, БЛЯДЬ, говоришь? Господи Ие-сусе! Ебаный ты урод! Боже! Да уведите его уже отсюда! Ну и мразь! Да Ба-же мой!» Такого рода высокопарные высказывания. Ха-ху-а! Злобные выпады Сиринды были словно удары на ринге. Спустя какое-то время я не мог их выносить, потому что, когда я трезвел, я затихал. Какой же я, блядь, зануда.

Через, скажем, лет двадцать пять я побывал в разных реабилитациях. Я не помню точечных временных рамок. Итак, попробую реабилитировать в памяти – ха-ха-ха! – все мои реабилитационные центры (может быть, мы где-нибудь встретимся, хе-хе): (1) Больница «Доброго Самаритянина» в Нью-Йорке в далеком 1983-м, потом (2) «Хейзелден», далее в (3) «Ист-Хаус» (и обратно в «Ист-Хаус»), потом в (4) «Чит Чат» в Вернерсвилле, затем (5) «Сьерра-Тусон», еще (6) «Степс» в Малибу в 1996 году, (7) «Лас Энсинас» в 2008 году с Эрин и (8) «Бетти Форд» в 2010 году. Как-то так.

В первый реабилитационный центр я попал в 1983-м, потому что настолько обдолбался, что не мог идти по дороге. Одна из причин, почему я хотел попасть в «Доброго Самаритянина», заключалась в том, что я слышал, что они там проводят героиновые тесты. «Я поеду! – подумал я. – Я могу стать героиновой морской свинкой? И что, нам будут вкалывать каждый день по дозе? Я согласен!» НЕТ! Это был «Добрый Самаритянин». Их девиз был взят из Библии: «Дух Господа Бога послал Меня исцелять сокрушенных сердцем и узникам открытие темницы», но как сказал святой Августин: «Прошу, избави меня от моей грешной жизни, Господи… но не сегодня».

Когда я был на гастролях с Джимми Креспо – версия Aerosmith Рики Дюфаи в 1983-м, Дэвид Кребс послал с нами психиатра, доктора Ллойда Моглена, чтобы выяснить, что с нами можно сделать, но – бедолага! – он взобрался на корабль идиотов с их бешеной фармацевтикой. Потерянные души! Мы были ошеломлены и сбиты с толку, ныряя в темные глубины наркотиков и нашего шума. Мы были ниже отметки в сто пятьдесят метров и не могли всплыть на воздух, иначе умерли бы. Доктор всплеснул руками. «Их не спасти! – закричал он. – Группа сломана, ее не починить».

Примерно в это время мы с Сириндой были во Флориде, и я ввязался с ней в ужасную драку. Может, она выглядела как Бетти Буп, но била она не хуже Сонни Листона.

Драки с Сириндой стали настолько жестокими, что Дэвид Кребс послал ко мне еще одного психиатра. Он привез меня в больницу Святого Кого-то в Сан-Франциско. Это была психиатрическая лечебница. Меня положили на каталку и вкатили в палату. Я брыкался, как мул, у меня дергались ноги. Я не спал уже несколько дней, мне необходимо было выспаться. Я пил в самолете, но под бухлом не уснешь, надо вставать и через три часа снова выпить. Мне поставили капельницу.

– Э-э-э, доктор, – взмолился я, – мне нужно еще немного валиума.

Этот хрен обещал дать мне валиум.

– Хорошо, Стивен, вот он, смотри!

И я смотрел, как он подключает трубку. Но это был не валиум. Они капали мне в руку физраствор. Некоторые наркоманы настолько поехали, что пускают себе в вены воду, лишь бы прыснуть хоть что-то. Но я не такой наркоман. Я никогда не любил колоться героином. Лишь однажды я вколол его в вену. В основном я колол в задницу.

Мы с Сириндой были ужасными наркоманами. Мы годами сидели на кокаине. После этого мы с ней поехали в Сен-Мартен, и там у нас была неистовая ссора. Перед отъездом мы скупили всю наркоту в округе. Копы это знали и выкинули нас с острова! Нас депортировали из Сен-Мартена. Можете представить, до какой степени надо обдолбаться, чтобы тебя депортировали с Карибского острова за драки? То были безумные неконтролируемые драки; она била меня по лицу, и я лупил ее в ответ. «Стивен, ты хочешь сказать, что бил женщину?» О боже! Да!

Как-то Сиринда уезжала во время одной ужасной драки, и я пришел в такую ярость, что взял свою сумку и разбил ей лобовое стекло – я вскочил на капот машины и ударил по нему, и оно разлетелось на сотню осколков. Кокаиновая невменяемость! Она вылезла из машины, подошла ко мне, и началась неконтролируемая драка. Мы брыкались и царапались, потом упали и покатились по земле. Я кричал: «Хватит! ХВАТИТ!!!» Из-за чего была эта драка? Как и все остальные – из-за наркотиков.

– Где херовы колеса?

– Я не знаю!

– В каком смысле не знаешь? Они были у тебя!

Она подошла и врезала мне по роже своей сумкой, застежка открылась, и на пол высыпались таблетки.

– Они были в твоей сумке, ебаная ты пизда! – Она припасла их себе. – Так, лгунья, дай мне эту сумку.

Я кричал на нее, вырвал сумку из рук, а в ней были бутылочки, скляночки и пакетики с колесами. Ну и что это за взаимозависимое наркоотношение? Когда у меня была наркота, я всегда делился, Сиринда же в этом плане больше походила на Джо и Элиссу. У них были колеса, кокаин или героин, но они не давали ни таблетки, ни дорожки, даже если я умолял. У меня начиналась ломка, но мне все равно приходилось выходить на сцену и петь. «Ты должен дать мне хоть что-то, бро, мне же еще выступать». И вот я выходил и пел на сраной ломке! Вы хоть представляете, каково это? Я едва выживал, едва дотягивал до конца. Какими бы ни были плохими наши отношения – а они были до безумия ужасными, – я не возненавидел Сиринду; я люблю ее по сей день. Да пребудет с ней покой, где бы она ни была. Я очень ее любил, и когда отправился на реабилитацию, она должна была поехать со мной.

Начало конца наших отношений с Сириндой произошло странным образом. Я отвел Терезу и ее сестру Лизу на ужин в ресторан под названием «Близняшки» – он на Ист-Сайде, и там ели только близнецы. Это очень интересная картина. У меня гастроли, нам готовят еду, и какой-то парень замечает меня и говорит: «Это же Стивен Талларико!» И в следующую секунду об этом уже написали в газете, Сиринда все узнает и хочет подать на меня в суд и развод. И эта выходка в тот вечер… все испортила. Наверное, она любила меня, но не умела ничего делать для себя. Можно было бы написать любовную историю о том, как она любила меня настолько сильно, что это причиняло боль, поэтому мы все время ссорились и она приходила в отчаяние. Я бы хотел, чтобы это было правдой, но это не совсем наша история. Мы ссорились с глазу на глаз, мы ссорились по телефону, она кричала на меня, я кричал на нее – спустя пару лет родилась новая песня, которая вошла в альбом Done with Mirrors, The Reason a Dog…

Было что-то вроде:

– Знаешь что? Иди ты на хуй! Приезжай сюда и…

– Сиринда, тебе надо успокоиться, – сказал я.

Она для меня была слишком властной и эмоциональной, хотя не то чтобы я сам был тихоней и комнатным цветочком. Мы ссорились и дрались как кошка с собакой, и в конце концов все развалилось. Я сказал ей это по телефону:

– Дорогая, мне кажется, у нас ничего не выходит, так что давай разойдемся и все решим хорошо?

И в конце концов именно это мы и сделали. Ей, естественно, не понравилось, что я встречаюсь с Терезой. Она ревновала и и и и и и… что еще я могу сказать, чтобы с моей стороны все выглядело красиво, а с ее – нет?

Я был женат на Сиринде двенадцать лет. Это долгий срок, хотя физически вместе мы провели от трех с половиной до четырех. Я жил в Нью-Йорке… Сиринда осталась в Санапи. Когда она приезжала в Нью-Йорк с Мией, я прятал Терезу за холодильником и все такое. Между нами все было очень плохо. Я пытался протрезветь; она все еще была под кайфом. Мы официально развелись в сентябре 1987 года. Через год мы с Терезой поженились.

К тому моменту Элисса тоже пропала. Родители упекли ее в дурку. Новой подружкой Джо стала Билли Полетт Монтгомери – я познакомил их с Терезой. Они подружились. Эй, а это может сработать.

Но я забегаю вперед. Rock in a Hard Place занял только 32-е место в чартах осенью 1982-го. Первый раз за два года мы снова были в дороге, с Джимми Креспо и Рики Дюфаи, но это была катастрофа, и я снова попал в реабилитационный центр в «Хейзелдене». Четыре блядские, адские ночи воздержания. Я знал, что задумали эти ублюдки. Я позвонил Дэвиду Кребсу: «Вытащи меня отсюда нахрен. Я смотрел те фильмы. Дьявольские научные эксперименты! Одержимость духами! Гипнотические трансы! Они хотят извлечь моих демонов, которые привели меня к власти, наркоманию и всемирно известный нарциссизм. И как я должен писать стихи без моих демонов? У них тут стоят машины, которые высасывают все твои творческие соки, а потом они продают их японцам!» Я так отчаянно скучал по этому наркотическому кайфу, что просто вертелся на месте, пока голова не закружится, только чтобы почувствовать, как начинает действовать наркоз, это покалывание в мозжечке. Пятьсот долларов и быстрая лошадь – вот что мне всегда было нужно.

Ничего удивительно, что «Хейзелден» не помог – я тогда не понимал. Прошли годы и еще несколько реабилитаций, прежде чем я смог понять. Тогда я получал только опыт общения с людьми. Я артист, я знаю, как работать с публикой. Когда я был в «Хейзелдене», Тереза приехала меня навестить и принесла мне бухло из самолета. Я ушел из палаты и все выпил. Это был самый ужасный отходняк в моей жизни. От меня пахло спиртным, и мне было стыдно показываться взрослым. Меня за это не наказали, но мне все равно было стыдно, что я так опозорился.

Боже, к 1983 году у меня не было ни денег, ни будущего, не считая дальнейшего падения в преисподнюю. Мне казалось, что я слышу голос Страшного суда: «Прости, братан, ты уже спел свою арию». Я делал все, что клялся никогда не делать. В 1976-м, когда я читал про парней, который потеряли все и спустили миллион баксов, чтобы нюхать все подряд, я говорил: «Это никогда не произойдет со мной». Но в конце концов я снюхал двадцать миллионов. Я снюхал свой «Порше», я снюхал свой самолет, я снюхал свой дом и лежал в этой помойке из наркотиков, бухла и чувства потерянности.

Дэвид Кребс сказал, что я теперь банкрот, и платил мне по двадцать долларов в день, видимо, чтобы обуздать мою наркоманию. Из этой ситуации я вышел простым способом – дал водителю лимузина чаевые в двести долларов. Он брал себе пятьдесят, а остальное я тратил на наркотики. Я настолько свихнулся, что, когда меня обворовывали – парень приставил пушку к моему рту, – мне было плевать, выживу я или умру. Я и так был наполовину мертв.

В итоге мы с Терезой переехали в отель «Горэм». Тереза каждый день ездила в Алфабет-сити, Ист-Виллидж, и покупала мне наркотики. Потом я встретил одного из наших охранников, и он сказал:

– Ты что, сбрендил? Все можно купить на Девятой авеню.

– Чушь собачья! – ответил я.

А он такой:

– Девятая авеню! Ты вообще? Девятая авеню – это место, где продают дурь. Все это знают!

– Ну, а я не знаю! – сказал я. – Покажи!

Я сел в его «Корвет», он купил мне пакет, мы поехали обратно в отель, я вывалил все на зеркало, и там была чертова куча! За двадцать баксов? На двадцать долларов можно было купить больше, чем пять стандартных биндлов из центра. Так что около года мы закупались там. Мы покупали по пять, иногда по семь, но в основном по шесть пакетов от одного и того же парня. Он продавал дурь в больших белых конвертах. Мы прожили в этом отеле сорок недель. Мы сохраняли конверты, и когда все заканчивалось, мы выворачивали их на зеркало, и набиралась хорошая такая доза. Этого хватало, чтобы у нас с Терезой не началась ломка. У всех марок героина были какие-то сумасшедшие названия: «Яд», «Жирдяй», «Горячая девушка», «Генерал Уэстморленд», «Туалет».

Я помню, как среди всего моего шума услышал от херова Элиса Купера, что Джо будет его гитаристом. Я такой: «Что? Да ты шутишь!» Моя родственная душа… я был настолько взбешен, что позвонил Джо и спросил:

– Ты будешь с Элисом Купером? Ты правда, блядь, будешь его гитаристом?

– Да, – ответил он, как полная сволочь.

– Какого хуя? – сказал я. – Ничего тупее я в жизни не слышал! Подожди. Давай закончим эту хрень. Может, ты вернешься в Aerosmith? Как ты можешь играть с Элисом Купером? Мы же Aerosmith. У нас есть что-то большое, то, ЧТО МЫ СОЗДАЛИ САМИ! Ты присоединишься к силе, которая уже сформировалась… будь ее частью. Хотя ТЫ И ЕСТЬ сила этой группы! Мы должны снова быть вместе.

Клянусь жизнью своих детей, так все и было. Это я ему позвонил… не он – мне. Я не тешу свое эго. Я не говорил с ним дольше двух лет, но казалось, что намного дольше. Этого не было в книге «Иди сюда», и это нужно сказать. Я на него надавил, он на меня накричал… мы почти что начали драться. Джо пассивно-агрессивный. Но говорит жестокие вещи, но очень тихо. Тебя всегда ранят те, кого ты любишь, верно?

Джо очень разозлился, что Дэвид Кребс держал его на крючке. Предположительно, Джо задолжал ему деньги, восемьдесят четыре тысячи долларов за обслуживание номера. Зачем Дэвид выставил Джо этот счет? Я знал, что Джо не мог позволить себе столько заплатить. Учитывая все деньги, которые Дэвид на нас зарабатывал, мог бы просто сказать: «Да какого черта? Ну на хуй!» Он безжалостный парень. Потом был еще один маленький инцидент с Лебер-Кребсом, они оба были и нашими менеджерами, и бухгалтерами. Да, нас и так выебали, зажарили и разделали, но все же, если вы покопаетесь, то можете отследить, что вся эта история про нашу с Джо ссору по какой-то «случайности» начала просачиваться в СМИ как раз в то время, когда Джо готовился подать в суд на Кребса за этот чек за обслуживание номера.

Пресса обожает броские фразочки и запоминающиеся заголовки, поэтому сразу же прозвала нас Токсичными близнецами. Когда я уволил Джо, статья называлась: «Группа распалась из-за пролитого молока!» Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ХА! Теперь всем этим журналистам можно выдать по золотой звездочке за то, что они такие МРАЗИ! Они не говорят правду, потому что считают, что никто не хочет ее знать! Заголовок: «Тайлер на таблетках!» Вот это я понимаю. На картинке я держу баночку с таблетками. А во втором абзаце написано: «Это аспирин, который он купил после того, как закончил реабилитацию». Вы читаете заново и говорите: «Подождите! Но тут же написано “Тайлер на таблетках!”» А потом все встает на свои места: «А! Так они заставили меня прочитать статью!» Потому что если заголовок был бы «Тайлер здоров», никто бы читать не стал. Мне надо быть иконой типа Мадонны, чтобы мое имя вместе со словом «аспирин» могло привлечь хоть чье-то внимание. «Теперь Мадонна сидит на аспирине».

За те годы, что мы с Джо существовали раздельно, я осознал, что без него и вполовину не такой крутой музыкант, каким себя считал. Но что бы ни случилось с Aerosmith, Джо больше не будет иметь дела с Дэвидом Кребсом. Когда мы распались, Джо познакомился с менеджером по имени Тим Коллинз. Впервые я встретился с ним и Джо во французском ресторане в Нью-Йорке неподалеку от Пятьдесят восьмой. Мы ели гамбургер à chevalle с яйцом. Тим сказал:

– Почему бы тебе просто не переехать в Бостон?

– Не, это вряд ли.

А потом он такой:

– А что, если я буду давать тебе по грамму в день?

Так он и сделал. Именно поэтому мы с Терезой переехали в Бостон. Один из его парней каждое утро приносил нам по грамму в отель «Говард Джонсон» в Кембридже. Он хотел, чтобы я был там, пока пытался воссоединить группу.

Тим играл в любимую игру всех менеджеров: он сказал мне, что Джо очень хочет вернуться в группу, что он скучает по игре в Aerosmith, бла-бла-бла, а потом Тим шел к Джо и говорил ему, что больше всего на свете я хочу воссоединить группу, что Джо – главный элемент, и без него… ля-ля-ля-ля-ля, и это было правдой, но сделано с помощью намеков и манипулирования. И так мы с Джо снова начали работать вместе.

Менеджеры – те еще хищники, они дурачат звезд и нас дурили, использовали и оскорбляли далеко не один раз. Вскоре после того, как он стал с нами работать, Тим был в клубе в Нью-Йорке, на вечеринке, пьяный до полусмерти и хвастался, что заполучил Aerosmith, и тот мужик, с которым он разговаривал, ответил: «Aerosmith? Ну удачи! Я раньше устраивал им концерты… С этими парнями не справиться, они слишком обдолбанные. И кстати, единственное, что им помогает, – это общество анонимных алкоголиков». И Тим такой: «А? Какого?..» Но это засело у него в голове, и через несколько лет, когда группа опять будет катиться по наклонной и Тиму придется замедлять наше падение, он об этом вспомнит.

Я пошел на концерт «Проекта Джо Перри» в Bottom Line, а весной 1983-го Джо приехал в Worcester Centrum, чтобы послушать, как играет Aerosmith. Мы снюхали немного в гримерке – в память о былых деньках. «Джо, зацени эту штуку, ты просто не поверишь! Вот что ты упускаешь». А потом я свалился. Я слишком обдолбался. За тридцать лет это произошло всего три раза. Когда я так напивался или накачивался, что вокруг все кружилось до такой степени, что я не мог этого выносить. То был пик моей наркомании, и вообще, какого хера. Когда ты в таком состоянии, комната продолжает крутиться перед глазами даже после того, как ты лег на кровать. Так вот, мы снюхали, я вышел на сцену «Сентрума» и понял, что мне конец. Я вообще не мог функционировать, это было что-то вроде: «О Господи, пожалуйста, помоги мне!» Один из тех немногочисленных случаев, когда мне было так плохо, что я не мог стоять, и концерт пришлось отменить.

Кажется, мы дошли до третьей песни (для того чтобы любое вещество распространилось по организму, требуется минут пятнадцать), когда я понял, что у меня серьезные проблемы. «О Господи Иисусе Христе!» Я заковылял к барабанной стойке. Я выставил руку, поскользнулся и упал. Я был такой обдолбанный – отличный способ заново произвести впечатление на Джо. Как говорит Джо, классно наблюдать за катастрофой на сцене – это значит, что с группой все еще что-то происходит. В нас было до хуя ошибок, не то что в айподе, идеально воспроизводящем один трек за другим. Но в моем случае эту машину давно уже надо было сдавать в утиль.

В начале 1984 года группа снова собралась в доме Тома. Было офигенно. Наш старый движок снова завелся – и прерывался, и гудел, и выключался, и испарялся. Мы встретились первый раз за три года, и все были такими обдолбанными! В конце концов все дошло до критической точки, и Тим Коллинз вспомнил, что сказал ему тот промоутер на вечеринке: «У тебя ничего не получится. Эти ребята – алкоголики и наркоманы. Твоя единственная надежда – это ОАА». Пора было Aerosmith протрезветь. Так как я был Главным Отбросом, с меня и начали. В феврале 1985 года я оказался в «Ист-Хаусе», реабилитационный центр в больнице МакЛина в Белмонте, Массачусетс. Я написал об этом в песне My Fist Your Face:

Разумеется, я тоже не хотел отдавать все разом. Пока я был там, Тереза снабжала меня. И так уж вышло, что друг Тима Коллинза был там в тот же момент и покупал дурь для самого Тима. Джо узнал об этом, позвонил Терезе и сказал: «Я тебе все ноги переломаю, если будешь давать Стивену кокаин!» Тем временем хозяин Ватикана, Тим Коллинз, разрешил Джо пить и делать все, что он захочет.

Они решили, что, пока трезвым буду я, группа сможет нормально существовать. Мне нужно было держать себя в руках, чтобы Aerosmith могли выступать. Надо поставить Стивена на ноги! Поэтому я оказался в «Ист-Хаусе» в МакЛине во второй раз осенью того же года. В МакЛине я познакомился с психологом по имени Боб Хирн и в первый раз начал задумываться о каком-то будущем помимо наркотиков и бухла. Проблема в том, что рок-н-ролл – это мир фантазий, и часть этих фантазий заключается в том, чтобы быть под кайфом. Как и большинство рок-звезд, я болен Пубертационным тупиком. Я никогда не повзрослею. Такое бешеное двенадцатилетнее настроение – без него и на сцену выходить невозможно. В мире рока не надо взрослеть, потому что ты настолько изолирован от мира, что ни о чем не думаешь. Все делают за тебя… ты окружен своей командой, менеджерами, промоутерами, PR-агентами. А как арендовать машину, купить билет на самолет, снять комнату в отеле? А, так им надо сначала звонить?

На реабилитации они там придумывают всякие теории:

– Нет-нет-нет, Стивен, не рисуй правой рукой! Рисуй недоминантной рукой!

– Зачем? Потому что я не умею играть левой рукой?

– Да, тогда ты сможешь придумать что-то новое!

Аааа-га.

И даже если бы я – благодаря молитвам, воздержанию и сверхчеловеческой силе духа – смог избавиться от демонов наркотиков и алкоголя, то что насчет моих друзей? Разумеется, время от времени я звонил Тиму из центра и спрашивал:

– А где Джо? Когда Джо сюда приедет?

– А Джо сейчас на островах.

Тим отпустил Джо на остров, где он пил опиумные настойки, от которых немели десны. Проблема со мной, Нулевым пациентом, заключалась в том, что все остальные в группе и по всему миру все еще принимали – в огромных количествах, – поэтому, естественно, мне ничего не помогало.

Теория Тима о том, что группу сразу же надо отправлять на гастроли, была ужасно нелепой. В целом, это было что-то вроде терапии 411… Он просил своего секретаря разузнать все о встречах ОАА в тех городах, где мы играли. Звонок. Начинаем считать… один шимпанзе, два шимпанзе, три шимпанзе, четыре шимпанзе, пять шимпанзе. Оператор Лили Томлин:

– С-кем-мне-вас-соединить?

– Соедините, пожалуйста с ОАА в центре Лос-Анджелеса. Спасибо, я подожду.

Гнусавый голос помощника оператора:

– Диктую номер…

В смысле, это займет минуту, вам не кажется? Две? Потом набираешь номер ОАА в Лос-Анджелесе:

– Здравствуйте. Какой у вас адрес? У вас проводятся собрания? По каким дням?

Такой у Тима Коллинза был план – сохранять Aerosmith трезвыми.

Тим Коллинз нашел нам с Терезой квартиру на Бикон-Хилл, Бостон, и еще одну для Джоуи. Потом мы переехали из этой квартиры в квартиру получше, в Бруклине. Мы с Терезой начали ходить в метадоновую клинику на Кенмор-сквер, чтобы привести себя в порядок. Это было осенью 1986 года. В метадоновой клинике я снизил дозу до пяти миллиграммов в день, потому что мне не нравилось, как идут дела. Было слишком много наркотиков и слишком много героина, и я понимал, что если ничего не сделаю, то мне придет Конец. Кто знает, справился ли бы я сам, но я уже начал что-то понимать. Никто не просил меня ходить в метадоновую клинику. Мы с Терезой просто сами так решили. Мы хотели пожениться и завести детей, нам нужно было как-то менять свою жизнь.

Однажды Тим позвонил мне и сказал: «Завтра с утра у нас будет телефонное интервью с Японией, так что придется прийти пораньше. Приходи в офис не позже семи утра». Я вытащил себя из кровати, приперся туда и что увидел? Вся группа приехала вовремя (уже подозрительно), у всех очень серьезные выражения лиц, все уселись за круглым столом, а председательствует там Лорд Дурила… психолог Лу Кокс. Он выделил меня и ткнул в меня пальцем! А сейчас-то я что сделал? Нет, дайте перефразировать: что такого я сделал, чего все, блядь, члены группы не делали до этого утра? Хотя даже в этом я не уверен. Но все выглядели такими самодовольными, потому что у столба будет гореть Стивен. Довольно страшно, когда члены твоей группы, менеджер и этот самодовольный авторитет в области психического здоровья сидят там и судят, а я дрожу и трясусь. Собственная группа превратилась в расстрельный взвод! Aerosmith & Wesson. Крутой доктор из Нью-Йорка говорит, что это интервенция, что буквально значит – мне надо выслушивать все эти ебучие жалобы группы о моем поведении, но мне нельзя говорить.

– Стивен, послушай ребят; они хотят поговорить о некоторых проблемах твоего поведения. Ты не против?

Я, блядь, против! Но что мне сказать? Он начинает ходить по комнате, от Джоуи к Брэду, потом к Тому и к Джо. Вся эта херня типа «когда ты сделал вот так… я чувствовал это».

– Стивен, – мрачно говорит Джо, – я чувствовал себя преданным, когда на репетиции играл вчера на гитаре, а ты отрубился в угаре на клавишах…

– О чем ты говоришь? Это ты дал мне наркоту! Мы оба ее приняли. Разделили порцию… и ты отрубился вместе со мной!

Психолог:

– Не разговаривай, Стивен.

Дальше Том:

– Когда ты наорал на меня на прошлой неделе, было очевидно, что ты переборщил с порошком. Я очень на тебя разозлился…

– Чего?.. Ты достал наркоту из своего же носка, уебок!

– Не-а, Стивен, говорить нельзя.

Потом подключается Джоуи:

– Я очень расстроился, когда ты недавно на репетиции стал раскидывать по студии вещи, мне кажется, ты опять был на кокаине.

– Джоуи, – сказал я, – что значит «кажется»? Мы оба снюхали до этого по дорожке!

– Об этом я и говорю, ты так открыто это принимаешь. Как вчера, когда снюхал дорожку с барабана.

– О чем ты говоришь? Это же ты… это был твой кокаин, и ты сам мне его высыпал!

– Стивен, прошу! Дай мне договорить.

Боже, я как будто незаметно оказался в книге «Основы крысологии»! Диссертация «Почему-крысы-так-себя-ведут?». Сначала ты накачиваешь крысу адреналином… потом она бежит в стену и ломает себе шею. Вывод: такое поведение отклоняется от нормы – с этим надо что-то делать!

Крутой доктор пустился строить теории! У него есть тезис! Он тут главный (а мы, убогие наркоманы, ничего не знаем). Вот он рассматривает обсуждаемое поведение, но никому нельзя знать, почему крыса так себя повела. Я такой:

– Извините, профессор, а вам не кажется, что это как-то связано с дозой адреналина в крысе?

– А, нет-нет-нет, дело точно не в этом; как ты не понимаешь, мы тут изучаем поведение крысы.

Возродите крысу и убейте ее снова! Вот он я, Экспериментальная крыса, отклоняющийся от нормы грызун, чье поведение надо исправить.

– Ну, это большая группа, так что мы решили заниматься со всеми по очереди. Мы подумали, если Стивен будет трезвым, то и все остальные перестанут употреблять.

Как умно! Как логично! Но потом они говорят:

– Стивен, если не уйдешь сам, мы выкинем тебя из группы.

Что?! Выкинете меня из моей группы? Такое мне еще надо переварить.

Так вот, мне разрешили сделать один телефонный звонок – прямо как в полиции, – я позвонил Терезе, и она сказала:

– Не позволяй им так с тобой поступать. Они не могут! О чем ты говоришь? Ты ходил в клинику. Что им от тебя нужно? Я сейчас приеду!

И тогда я подумал: «А знаете что? Я понял». И я уехал… обратно на помойку.

Но стойте! Вы же не думали, что я покину весь этот фарс молча? Перейдем к вырезанным сценам фильма «Интервенция» и послушаем комментарии Стивена, вы не против? Я бы сказал что-то вроде…

– Ладно, теперь я все скажу. Иди на хуй вместе со своим психологом, я ухожу. Найдите другого солиста, и, кстати, пока я не ушел, я хотел бы задать вашему психотерапевту Лорду Дуриле несколько вопросов: «Позвольте спросить, доктор Кокс, где вы ночевали прошлой ночью? У Тима? Вы провели ночь перед этой встречей в доме менеджера?»

Когда я говорю об этом профессиональным терапевтам, они спрашивают: «Что? Психотерапевт ночевал у менеджера? Нарушение политики! Это неправильно! Его за это могли лишить лицензии». Ха-ха! Пока! Динь-динь-динь-динь.

Вот вам ваш фильм! О-о-о, тогда все было бы по-другому. Но я не сказал. Тогда я не мог все это выразить. И знаете, народ, поэтому я сейчас так бешусь! Что бы в такой ситуации сделал Спок? Как бы Спок с этим справился? Или какой-нибудь уважаемый нарколог, скажем, доктор Стив Чатофф? Он сказал бы:

– Прости, Джо, ты говоришь, что злишься на него за то, что он заснул, но разве это были не твои наркотики?

– Ну, да… но вы же сказали, что мы должны приехать сюда и поговорить о Стивене.

– Ну, понимаешь ли, я не могу показать пальцем на Стивена, если это ты дал ему наркотики, подождите… вы все употребляете?

И группа соединилась бы в один благородный, воодушевляющий голос и сказала бы:

– Эй, а давайте все отправимся в реабилитационный центр. Может, нам не надо быть в одной клинике, но вот что нам надо сделать… нам надо протрезветь.

Вот что могло произойти и что точно помогло бы. Хороший, профессиональный психотерапевт – знающий мою точку зрения – настоял бы на этом.

Что ж, я вернулся из реабилитационного центра и сказал: «Знаете что, ребят? Психолог в клинике считает, что я так и буду продолжать употреблять, если буду находиться с вами, так что если вы все не протрезвеете, то я сам уйду, создам новую группу и оставлю то же название».

Я уехал в клинику, но больше этого никто не сделал. Брэд не поехал. Джоуи не поехал. Том не поехал. Джо продолжал жить как обычно. Тим Коллинз боялся слишком сильно давить на Джо, да и вообще, он с первого дня был в постели Джо, потому что они с его девушкой знают, как порадовать менеджера. Тим Коллинз тесно общался с Джо, когда тот ушел из Aerosmith, и поэтому Тим позволял ему оставаться у себя дома и опустошать бар. В конце концов Джо все-таки отправился на реабилитацию в больницу «Борнвуд» в Бруклине, Массачусетс, после рождения сына Тони в октябре 1986-го.

Очередной ебучий инцидент на сцене произошел в Спрингфилде, Иллинойс, во время тура Back in the Saddle поздним летом 1986-го, когда посреди концерта я просто перестал петь, сел на край сцены и где-то час рассказывал анекдоты, но потом концерт отменили. Я был на грани. Опять.

Я отправился на детокс в «Чит Чат» в Вернерсвилле, Пенсильвания – прекрасная клиника, – осенью 1986 года. Там не использовали никаких препаратов, влияющих на настроение, а вместо этого давали клонидин. Клони-хренов-дин снижает давление. Тебе не хочется двигаться; ты настолько апатичен, что у тебя не хватает сил на приступ, а именно это больше всего пугает, когда ты отходишь от наркотиков. На бензо – валиум, ксанакс и все такое – просто ужасные отходосы. Я даже никому не говорил, что мне их кололи. Я думал, что мне кололи героин. В бостонской клинике метадона я снизил дозу до пяти миллиграммов, но по-прежнему принимал бензо – в огромных дозах, снюхивал тоннами. Я не говорил, что принимаю, и выходил из себя, но на клонидине было так спокойно. Мне клеили клонидин, и я был просто мррр-вррр-мррр, в гипнотическом состоянии. Я не мог проснуться, я не мог заснуть, у меня не было сил, я врезался в стену, просто пытаясь пройти через дверной проем. Еще там давали кветиапин и габапентин, это ненаркотические антипсихотические лекарства для людей, которые отходят от наркотиков. Я накрывался одеялом и закутывался в кокон. Фактор Стивена Тайлера все еще присутствовал, но мне было плевать, смотрят на меня другие пациенты или нет. Идите на хуй! Отвалите!

Когда ты отходишь от этого шума в полном отсутствии эмоций, периферия открывается все больше и больше. Мне говорили: «В палате нельзя хранить еду». Но я, конечно же, должен был нарушить все правила. Я принес яблоко, грушу, банан и персик и положил у койки. Когда ты на тяжелой наркоте, у тебя пропадает обоняние. Тебя покидают самые глубокие и сокровенные вещи. Как ты можешь чувствовать, если у тебя весь шнобель в порошке? Когда я заметил, что обоняние начало возвращаться, почувствовал заплесневелый, сладкий аромат яблока, груши, персика и банана, то заплакал.

Пока ты проходишь детоксикацию, ты должен верить во что-то другое, кроме жажды таблеток, и, блядь, блядь, мне срочно нужно закинуться. Можешь забыть о какой-то Высшей силе, но во что-то верить придется, иначе тебя снова засосет в грязь. Надо попытаться увидеть вещи с другой точки зрения. Сейчас я нахожусь на расстоянии тридцати световых лет от того человека, которым был тогда, и все же двенадцать лет спустя мне снова пришлось измениться.

Наркомания, терапия, рецидив… ад детоксикации. «Господи, пожалуйста, забери эту боль, я сделаю все что угодно, Господи, пожалуйста, не надо больше!» В реабилитационном центре у меня была вся эта хрень, которая влечет за собой великие моменты прозрения. Мы снова в верхней полой вене, направляемся к сердцу. Мы летим к океану!

И вот однажды в коридоре я увидел плакат. Там рассказывалась история одного человека, который переживает кошмарное путешествие, а под конец находит прозрение. Я так походил на этого человека. Я поставил себя на его место. Он на вершине горы в метель, снег и ад. Продолжает идти, угрюмо толкаясь вперед. Думает, что умрет, и молит Бога о спасении. Каким-то образом он спускается с горы и оказывается на берегу. Там тепло и солнечно, он идет и благодарит Бога за спасение, но когда смотрит вниз, то видит следы только одной пары ног. Он говорит: «Бог, почему ты меня оставил?» Внезапно появляется Бог и говорит: «Я не бросал тебя, это мои следы. Я несу тебя!»

Когда я это прочитал, то пошел в свою палату и расплакался, блядь. Нам всем нужно что-то или кто-то, что будет нести нас: мама, любовь, рок-н-ролл. Для этого почти двадцать лет были наркотики, я плавал в этом дерьме. Потом меня несли жены… и моя группа.

Но хватит о Боге (пока что) – давайте поговорим о другой религии, в которой мы не разбираемся… Аэросмитизм! Все протрезвели – на пару лет, максимум три. Потом некоторые люди в группе снова начали принимать, но не в таких количествах, как раньше, – зачастую это было настолько незаметно, что я об этом даже не знал. Я знаю только то, что получил из-за этого двенадцать лет.

А в 1987 году мы написали Permanent Vacation, наш лучший альбом за десять лет – и первый, который мы написали трезвыми. В нем были Rag Doll, Angel, Magic Touch и Dude (Looks Like a Lady). Мы понимали, что вернулись, и начали с моей песни Heart’s Done Time – мой боевой клич индейцев Троу-Рико, завывание городских сирен и два поющих кита-убийцы, которых записали в Ванкуверском аквариуме. О дааа!

Мы работали над Permanent Vacation, и я обсуждал сэмплы с Тоби Фрэнсисом, нашим звукарем на тот момент. Ты нажимаешь на кнопку, и вся музыка, которая проигрывает в этот момент, сэмплируется на пару секунд, а потом этот кусок можно вырезать, обработать и вообще сделать с ним все что угодно. Нам с Джо это очень понравилось, и мы решили купить такую штуку. На следующий день Тоби принес эту машину и попытался показать нам, как она работает. Я нажимаю кнопку «запись», и, о боже, все записывается! Я высунул язык и подул, Блллллллт… Снова нажал на кнопку и сохранил этот звук. Я играл на барабанах, все записалось, и пошел к клавишам… сыграл пару нот, тоже записал.

Джо начал играть на гитаре, и я случайно что-то записал. Потом нажал «плей», и оттуда прозвучало «пра-па-па», и это идеально вписывалось в ритм. Я такой: «Сохрани. Это же охуенный звук!» Бог в деталях.

Я сказал Тобби, чтобы он сохранил этот фрагмент, и убедился, что он не потерялся, может, потом мы засунем его куда-нибудь в альбом. Он это сделал, мы это сделали, а остальное – уже история. Не знаю, хорошо это или плохо, но это звук похож на слово «банан», такая маленькая штучка в начале песни Dude Looks Like a Lady («Чувак, который выглядит как дама»). Я велел Брюсу Фэйрберну влепить этот эффект в начало песни. Просто услада для ушей, а особенно круто, когда группа начинает играть.

У меня в голове крутились слова: поиск, лукавый и потаскушка, чтобы заполнить пробелы. Я придумал фразу. Сначала она была «В поисках женщины». Ну да, конечно… Я не могу засунуть такое в песню. В целом я мог вписать любую фразу, даже что-то вроде: «и вот я ищу твой старый адрес». Конечно, лучше всего, когда мне есть за что зацепиться, например за рифф Джо Перри, что-то вроде крючка. Я обдумывал несколько вариантов, прошла минута… я сидел с Джо и сказал: «Чувак, который выглядит как дама». Как только я окунулся в безумие, песня родилась сама.

Тогда я понял, что слово «чувак» впервые проникло в мой мозг. Я помню момент, когда впервые услышал, как это слово повторяется снова и снова. «Йоу, чувак, да, чувак, да, чувак!» Я дружил с MÖ tley Crüe. Мы все остановились в «Трамп Интернэшнл» в Нью-Йорке, и они хотели пойти в клуб. Я сказал: «Да, давайте, пошли!» Мы забрались в лимузин и немного приняли. Это был 1991 год, год Чувака. В Нью-Йорке эта чуваковая мода начала распространяться, как вирус. Что-то типа:

– Чувак! Приве-ет, чувак. Чувааак.

– Чувак, ну ты пиздец!

– Чувак, дружище, чувак, не, ты даешь, чувак, вот это шмотки.

– У меня даже слов нет, чувак!

«Чувак» был повсюду, и мне это казалось таким смешным! Знаете, я не мог в это поверить. В мою эпоху все говорили «круто», «босс», «грув», «давай затусим» и «погнали». «Чувак» казался чем-то таким подростковым, но одновременно хайповым и радикальным. В смысле моя мама в шестнадцать лет не стала бы использовать такое джайвовое выражение.

Короче, мы пошли в клуб, они напились, а я – нет, вот и все. Через пару месяцев чувак прочно укоренился в моем мозгу.

Я писал песни с людьми, и они говорили: «Но это не в рифму». Но рифмы есть разные; есть мягкие рифмы типа «share» и Fairport Convention. Вполне себе рифмуется. Еще я попробовал что-то вроде «All I want is a room somewhere / in a bra and my underwear» («Я хочу лишь снять где-то комнату / в лифчике и моих трусах»). Рифма работает, потому что там нарисована картина: лифчик и мои трусы.

Я писал с группой и с Ричи Супой, но мы с Ричи были лучшими друзьями. Дезмонд Чайлд – уже другая история. Он был автором песен, которого привлек наш лейбл. Джон Калоднер, A&R-менеджер из Geffen Records, обожал нашу группу, поэтому кидался в нас всеми подряд. Дезмонд приехал с Кубы, такой усатый щегол – он был в группе Desmond, Child & Rouge. И так началась длинная и увлекательная карьера написания песен с другими людьми.

Мне нравилось писать с Десмондом Чайлдом, потому что мы всегда ввязывались в споры. Когда мы только познакомились, я уже дописал песню Dude (Looks Like a Lady), кроме первого куплета. Я уже корил себя, что не могу ее дописать. Но я просто не мог поймать этот первый куплет. У меня не было зацепки. Я сказал:

– Эй, Дезмонд, я просто не знаю, с чего начать.

Он накидал пару слов, и я начал писать куплет. Он сказал:

– Я заехал в бар у берега.

– О боже! – ответил я. – Вот оно!

Я никогда не начинал так песни. А потом я сказал:

– Ладно, теперь я попробую. Как насчет «Ее фотография украшала грязь на двери»?

– Да, офигенно!

А потом еще «she was a long-lost love at first bite» («она была любовью с первого укуса»), а не «sight» («взгляда»). А потом он хотел, чтобы я спел: «Я кинул деньги на сцену / потому что мне было плевать».

– Ты серьезно хочешь, чтобы я спел это?

Я не хотел говорить: «Для меня это слишком манерно», поэтому сказал: «Ну, это не в рифму».

«Чувак, который выглядит как…» с чего бы тебе такое петь? Ты что, знаком с трансвеститом? Вообще-то, я немало их встречал. «Чувак, который выглядит как дама» – не значит ничего ИЛИ значит ЧТО-ТО. Я хорошо ориентируюсь в коммерческом мире, и это хорошее название, и не только само по себе, но и потому, что говорит о том, что все скрывают: гомосексуализм.

Когда Дезмонд начал кидаться в меня вещами, которыми я не умел пользоваться, мне надо было сказать: «Да не! Я не могу такое петь». Но мне понадобилась пара лет, чтобы я смог так открыто выражать свои возражения. Точно так же, когда я протрезвел, то не мог ходить в бары и заказывать газировку. Бармен спрашивал меня: «Налить пиво? Что будете пить?», и я не мог ответить: «Мне просто имбирный эль!» Я не мог это произнести. Потому что за этим скрывается столько стыда – с чего бы мне заказывать имбирный эль? «Мне Джек с колой». Вот это уже больше похоже на естественное поведение в баре – я выпивал по бутылке Джека за завтраком! Это было нормой.

На моем первом собрании ОАА я огляделся и почувствовал себя как дома. Там я принял себя таким, какой я есть. Я познакомился с одной фантастической женщиной, которая работала с символдрамами. Занятия занимали около часа. И там ты учился скользить, как змея, или – если не умеешь плавать – представлять, как плывешь по озеру, или желать спокойной ночи ребенку, который умер много лет назад. Ты тихо сидишь, а терапевт говорит: «Итак, представьте, что солнце садится, и вы вдыхаете теплый летний воздух. Где вы сейчас? Вы у задней двери, в кресле у задней двери». И целой комнатой людей управляли с помощью символдрам. «Вот идет ваша собака, нагнитесь и погладьте ее». И ты мысленно гладишь свою собаку. Некоторые символдрамы были настолько прекрасны и душераздирающи, что люди начинали плакать. «Представьте свою маму, вы слышите, как она зовет вас на ужин?» После десяти минут такого занятия с закрытыми глазами ты становишься очень ранимым.

Как это мило! Представьте себе кошку, которую вы так любили, или сядьте в лодку, которая когда-то утонула. Теперь вы снова в лодке, отправляетесь на любимое рыбацкое место, гребете веслами. Люди правда раскачивались взад и вперед, представляя всяческие образы. Мысленно они гребли. Психолог может поговорить о вашем первом сексуальном опыте, и у вас возникала эрекция, но она была в сознании.

Как бы вы описали фиолетовый? Может, виноградный сок. Какой на вкус черный цвет? Наверное, как лакрица. Я пытаюсь придумать цвет, который нельзя ассоциировать с чем-то приятным на вкус. Оранжевый – апельсины. Желтый – банан. Как бы вы описали, какой на вкус розовый цвет? Розовая… киска!

Так я и поступаю с песнями. Я строю символдрамы.

Иногда мне кажется, что трезвость – это такая тягомотина, но ты должен вспомнить, что когда принимаешь наркотики, то всего лишь вертишься в своей голове… ты жаждешь свою же газировку, понимаешь? А потом окунаешься в нее, но не знаешь, что это за вкус.

День в дороге – о, дааа! Тур Permanent Vacation длился как минимум семь месяцев… скорее год. Ты встаешь, уезжаешь из Бостона и отправляешься в сраный тур, детка. Это первый по-настоящему (ну, почти) трезвый тур, 1989–1990, и мы с Джо из Токсичных близнецов превратились в Детоксичных.

И все же этот тур был далеко не святым, приходилось выверять каждый свой шаг, когда нас манили соблазны – и уж поверьте, они манили. К чему осторожность? Потому что в туре были жены и девушки; ты трахаешься с кем-то, и даже если твоя жена сейчас не с тобой, будь уверен, какая-нибудь сучка с радостью позвонит твоей жене или девушке, чтобы сообщить новость.

– Ох уж этот Стивен! Он неисправим! Он что, никогда не повзрослеет?

– Дорогая, я не должна тебе это говорить, но… что же он делал за кулисами с этой маленькой потаскухой? Этот дурак пытался найти оправдание своей странной позе. «Она берет у меня интервью для школьной газеты». Ага, конечно.

Если ты на гастролях около года, то мечтаешь не столько о наркотиках, бухле и сексуальных цыпочках, сколько о том, чтобы плюхнуться в удобную постель после бесконечного дня. А если останавливаться в лучших отелях, то отнимайте от тура миллион долларов, потому что именно столько стоят все ночи на восьмерых парней в ебаных Four Seasons. Тур-менеджер торгуется, чтобы его пустили бесплатно, потому что он привез сюда Aerosmith. А-ха. О, да!

Мы перестали останавливаться в гостиницах сети Days Inn в 1977 году, потому что просыпались утром с больными спинами, мечтая о пуховых кроватях. Тогда наступила эпоха ну все! Кроме того, в соседних комнатах были ебучие фанаты, которые стучали в стену, бам-бам-бам-бам-бам. «Вы такие ОХУЕННЫЕ! Вы ТАКИЕ ОХУЕННЫЕ!!!» А у Four Seasons есть охрана, и кому какое дело, если это стоит миллион долларов.

Лучшие туры – те, в основе которых лежат хитовые синглы, как туры Pump и Permanent Vacation. В альбоме Pump были песни Love in an Elevator и Janie’s Got a Gun, а в Permanent Vacation – Angel и Rag Doll. Так что когда мы отправились в тур, я знал, что у нас есть четыре офигенных хита. Я знал это, о, как я это знал! Тур – это доска для серфинга, а волна – это ваша популярность, то, как вы играете, и если вы играете хорошо, то пролетите через туннель. Как волна на Гавайях высотой шесть метров, и ты катаешься на этой сучке столько, сколько можешь.

Ты уезжаешь из Бостона с тоской в сердце. «Пока! Ах, мы уезжаем! Плак!»

Мы вернулись в Бостон через четыре месяца, и тогда на концерт идет вся семья и выставляет список гостей: врачи, адвокаты, парикмахеры, тот мужик, который дал мне каноэ, школьные учителя, аптекари, поставщики, маникюрщицы, мастера по йоге.

Ты садишься на самолет, первый концерт в Далласе. Идешь в комнату, вешаешь одежду. Ты остаешься в Далласе, чтобы заниматься тем же, чем и всегда, так что представь, что ты находишься в середине колеса с большими спицами, которые ведут во все города, где тебе надо играть. Мы остались там на неделю в Four Seasons. Ты просыпаешься наутро где-то в девять, чем-то завтракаешь к десяти. В одиннадцать ты едешь в зал, принимаешь душ, возвращаешься в отель к двенадцати, заказываешь обед в номер. Где-то к часу – половине второго тебе звонят из лобби.

Твой ассистент говорит: «Знаешь, что? Я только что был внизу, снаружи толпа людей, так что я поговорил с менеджером, и он сказал, что мы можем подняться на второй этаж, спуститься по лестнице и выйти через черный ход, или можем выйти через парадный. В любом случае тебя будет ждать машина, что бы ты ни решил. Там сейчас около двенадцати человек». Я знаю, что если решу раздать автографы, поздороваться и быстро убежать, это займет около шести минут. Этого я и хочу. Чтобы раздать автографы двенадцати людям, понадобится шесть минут, двадцати людям – десять минут. Но охрана должна знать то, что знаю я. Что, если у кого-то пистолет? Джона Леннона застрелил фанат-психопат. А вдруг? Я же постоянно попадаю в переделки. У меня дома лежит пять бронежилетов.

Два часа, ты спускаешься в лобби. Едешь в аэропорт. В два тридцать садишься в самолет, арендованный специально для группы – это вам обойдется еще в два миллиона долларов к концу тура. Ты садишься в свой прекрасный самолет, занимаешь свое место – мое справа, в начале. Я кладу туда ручки и бумагу и калякаю свои инициалы на столе фломастером. Слева от меня – полутораметровая скамейка вдоль борта самолета. Напротив меня есть место, где будет сидеть моя спутница. Джо – слева от меня, а Джоуи, Брэд и Том – сзади. Там десять мест: нас пятеро плюс тур-менеджер, охрана, стюардесса, подружки и так далее. Все садимся, укладываем багаж, вылетаем в три и отправляемся на первый концерт. Тур-менеджер организовывает все так, чтобы мы летели час, иногда полтора, иногда два, но не часто. Чаще всего час и пятнадцать минут. Это работа тур-менеджера – организовать все вокруг выступлений. Ты летишь со скоростью четыреста миль в час. За полтора часа можно добраться, скажем, до Омахи.

Ты выходишь из самолета в четыре тридцать. У стойки регистрации ты спрашиваешь, есть ли здесь ванная комната. Ты надеешься, что у тур-менеджера хватило мозгов заранее позвонить и проверить это. Мы не сразу садимся по машинам и уезжаем – это занимает от пяти до десяти минут, мы здороваемся с копами, говорим о пушках, тур-менеджер пока говорит с организатором концерта. «У вас тут есть душ?» Нет. Ладно, теперь тебе придется найти другой способ принять душ перед концертом. Когда ты выезжаешь из аэропорта, то видишь мотель. Тур-менеджер говорит: «Стойте!», и автоколонна останавливается. Заходишь в мотель и говоришь: «А можно снять у вас комнату?»

К пяти часам ты уже в своей гримерке. Это место вмещает двадцать тысяч человек. Ты готов к шоу. Какое-то время ты страдаешь херней. Шесть часов, время для встреч и приветствий, рукопожатий с диджеями, фанатами, которые выиграли билеты, потому что позвонили пятыми, или потому что это чуваки, которые выглядят как дамы, или что еще они там сделали, чтобы получить билеты. Вот они сидят в комнате и задают вопросы, на которые и так уже знают ответы. Безумный закулисный непотизм. Диджеи и их родственники. Это диктор, это утренний диджей, это ночной диджей, вот еще пять диджеев, которые накачиваются кофе по утрам, ребята из утреннего шоу, ночного шоу, пятичасового шоу – они все там сидят со своими женами и лучшими друзьями, – так что в комнате пятьдесят-шестьдесят человек. Ты со всеми здороваешься до семи. Около семи ты спрашиваешь девушек, которые работают за кулисами:

– Во сколько нам выходить?

– В девять пятнадцать!

За два часа до выхода на сцену надо поесть, поэтому в семь я зову повара. Он готовит мне лосося. Я каждый вечер ем лосося – он должен быть диким – и брокколи на пару. Я ем это в семь, заканчиваю в семь тридцать или около того.

В гримерке все еще проходной двор, иногда заходят ребята на разогреве. Болтаю с Кид Роком. «Где твоя подружка?» И заходит Памела Андерсон. Я спрашиваю: «Как дела?» Помню, как увидел ее первый раз на MTV Europe Music Awards в Бранденбургских воротах в Берлине. Она встречалась с парнем из Poison, Бретом Майклсом. Она была такая сексуальная, что я соврал и сказал: «Какого хера ты с этим придурком? Ты же знала, что тут буду я». Так претенциозно, так рок-звездно, но знаете, я бы выпил литр ее мочи, лишь бы посмотреть, откуда она выходит.

Сейчас около половины восьмого, моя ассистентка говорит: «С.Т.» и показывает на часы. «Пора!» Мы выходим в девять пятнадцать, так что восемь – железная отметка в гримерке, тогда мы ее запираем, чтобы никто не мог туда войти. Я ставлю таймер на час, когда время истекает, он такой бззз-ЗЗЗЗ-зззз-ЗЗЗЗ-зззз-ЗЗЗЗЗЗ! Мне это необходимо, потому что я не умею высчитывать время даже под дулом пистолета. Памела снова заходит. И мы с ней болтаем! Кто-то меня зовет: «Стивен!» Я сажусь, меня гримируют. Это занимает минут двадцать. Волосы я укладываю сам. После этого я немного занимаюсь, достаю коврик, ложусь на пол, занимаюсь йогой, растягиваю мышцы – в противном случае я точно знаю, что потом на мне это скажется. Занимаюсь с десятикилограммовыми гирями. Сейчас уже около восьми пятнадцати, и мне надо распеться, что-то типа Ай-аай И-иии Э-эээээ Ай-аай И-иии Э-эээээ О-ооо Уууууу Ай-аай И-иии Э-эээээ О-ооо Ай-аай И-иии Э-эээээ О-ооо, и так до самой высокой ноты своего диапазона, а потом до самой низкой. Посмотрите ту серию «Два с половиной человека» и узнаете, что я делаю. Я как раз тот человек, на которого жалуется сосед, когда я распеваюсь.

Потом мне выдают обратный отсчет – выкрикивают время, которое осталось до выхода на сцену: «Пятнадцать минут!» Тогда у меня возникает первая мысль типа: «Вот черт! Мне надо выходить на сцену!» Если у меня и есть какие-то проблемы, они исчезают, потому что все мое естество понимает: меня ждет два часа безумия. Я должен устроить вечеринку для двадцати тысяч человек. Я это обожаю, у меня зависимость от адреналина. Кто-то кричит: «Пять минут!» Мы идем по краю сцены, и пленка крутится – пятиминутный фильм. Мой большой толстый друг К. К. Тебо и его жена снимают нас, чтобы это проецировалось на экраны концертной площадки. К.К. снял фильм про Aerosmith с закадровым голосом в духе старых кинохроник: «А нацию защищают…» Мы нашли репортера, который раньше этим занимался, записали его голос и наложили на съемку. Там нас запечатлели в разных местах нашего тура. «И мы приехали в Берлин!» Мы можем быть в Берлине в туре по Европе, в Праге или во Франции. И все проецируется на светодиодный экран за нами.

Светодиодный экран размером двенадцать на восемнадцать метров. При слове «светодиодный» ты представляешь себе плоский экран, но он толщиной где-то в пятнадцать сантиметров. Его ставят каждый концерт, Aerosmith в хорошем разрешении. Раньше у нас стояли камеры, которые показывали, как мы выходим из гримерки и идем к сцене. Ску-чно! Такое уже делали. Не круто. Не то что новый монтаж, который придумал К.К., – он блестящий, гениальный режиссер. Он снимал весь наш тур по Европе, но некоторые ребята в группе завидовали, потому что он оставался со мной и снимал меня. Если я умру, у К.К. есть конкретное указание сделать из тех кадров фильм и выложить его, чтобы мир видел, что со мной происходило.

Там есть моя бывшая жена Тереза, моя девушка Эрин в гримерке. Дэн Нир берет у меня интервью в программе для радио ХМ, мне делают грим, питчер из «Ред Сокс» со своей женой. Я глазею на девушек, философствую, ору на людей, тусуюсь с ребятами из фонда «Загадай желание». Я быстро сворачиваю за угол, потому что мне нужно поссать. «Вы не возражаете, если я пойду?» Я еще не распелся, а у меня звонит телефон, и это Эл Гор! И все это происходит, пока я ухожу отлить. Я говорю гримерше: «Можешь посмотреть, если хочешь». Когда ты не женат, то можешь позволить себе столько всего, что обычно запрещаешь, если рядом жена. Я не могу передать, какая это радость. Потому что с женами лучше не шутить! Это часть сделки. Все это на пленке, один день из моей жизни…

Занавес опускается, выходят Aerosmith, двухчасовой концерт. Он длится с девяти пятнадцати до одиннадцати пятнадцати. Нам нужно уходить в одиннадцать пятнадцать – это дедлайн команды. Если мы уйдем позже, то будем платить им по тысяче долларов за минуту; иногда и по пять тысяч долларов за минуту, если концерт в нью-йоркском Мэдисон-Сквер-Гарден, в Лос-Анджелесе по десять тысяч долларов за каждые пять минут. А мы никогда не укладывались. Заставляет задуматься, сколько Эксл Роуз платил за тур. Так вот, мы уходим со сцены в одиннадцать – одиннадцать пятнадцать, принимаем душ, встречаемся с кем-то, говорим с девушками, в половину первого мы в самолете, летим обратно, полуторачасовой рейс.

Как говорится, женщина должна быть в настроении, а парень должен просто быть в комнате, и это – быть в настроении – относится и к солистам. Надо собраться, подняться на сцену и расправить перышки. (Вы спрашиваете себя: «О чем это он? К чему он клонит? Он что, опять на наркотиках? Звоним Тиму Коллинзу»). Кто на сцене берет на себя основную тяжесть Aerosmith? Я! Когда аудитория не реагирует на песню, кто чувствует себя хуже всех, кто несет за это ответственность, гитарист или вокалист? Неудивительно, что у меня Латентный сольный даунизм.

И какова главная причина появления ЛСД? Гитаристы! Они сводят солистов с ума! Гитаристы могут настроить усилители на 10 и попросить кого-то в команде сменить струны.

Спасибо! На сцене никто не услышит, если у Джо расстроилась гитара – она годами была в таком состоянии, почти все семидесятые. Сейчас у нас хорошие техники. И все же такое бывает. Ошибки случаются. Джо так сильно бьет по струнам, что гитара расстраивается. Я всегда гадал: «Я один такой? Почему никто больше не замечает?» Я ужасно из-за этого психую, но публика ничего не слышит. Они слишком поражены, что видят Джо на сцене, того клевого мужика с обратной стороны альбома. О боже, это он, он живой, он стоит прямо там! Стивен Тайлер – сам во плоти. Что ж, у меня для вас новости, если я хоть на секунду спою фальшиво: «Я могу не спать ночами, лишь бы слышать твое дыхание». Упс! Уже в газетах, повсюду: «Он пел ничего, но не попал в парочку нот». Они даже скажут почему. «Стивен Тайлер хорошо выглядит, но его голос дрожит. Может, все из-за возраста и наркомании, а может, из-за реабилитации…» Да чего они только не придумают! Они же обожают сочинять. Поэтому я считаю своим итальянским сознанием, что этот газон надо прокосить, и на совесть. Его нужно привести в порядок, иначе меня не пустят на пляж! Так что если я не спою отлично и не выложусь на полную перед Аэро Армией (ха-ха), они пристанут ко мне, как банный лист к жопе.

Ты в группе, ты на высоте, тебя впускают в этот мир; теперь ты должен быть более реальным, чем самая реальная реальность, чтобы люди тебя чувствовали, особенно когда фанаты стоят на ногах по три часа ради тебя. Им нужно увидеть такое шоу, которое пробудит в них что-то экстремальное. Поэтому ты должен телепатически и с помощью языка тела и песен дотянутся до их души, визуально, электрически, сделать то, что изменит их Все. Песня, которую ты однажды спел, затронула что-то в их жизни, то, что они отлично понимают. Сначала они услышали тебя по радио, не видели; теперь они с тобой один на один, они пришли.

Мы на сцене, и во время последней песни я слышу в наушниках: «Стивен, мы делаем ноги, там стоят копы, так что сразу иди к машине, налево и налево». Мы бежим в этом направлении. Тогда ты и надеваешь пуленепробиваемый жилет, когда слышишь этот дурацкий мультяшный голос: «Вы-хо-ди сле-ва от сце-ны». Я быстро напяливаю жилет, мне так жарко, такой ух-ах-ух-ах. Мне приходится сидеть в машине просто в трусах и полотенце рядом с Эрин. Она дает мне что-то попить, мы встаем в полицейскую автоколонну, и сирена такая варуууУУУУуууУУУУуууу! Она такая громкая! Как шумно! Пытаюсь перекричать полицейскую сирену, в самолете уже завели двигатель.

Мы садимся туда где-то в полпервого. Пилот жалуется, потому что он слишком часто летает, – а мы только сошли со сцены! Думаю, все это относительно, потому что всем нам кажется, что наши проблемы хуже всего, пока не имеем дело с чужими. Я ною, потому что два часа прыгал на сцене и все болит. А кто-то другой строил хуевы пирамиды.

На следующее утро ты понимаешь, что сегодня нет концерта, но ты все равно тащишь свою задницу. Как вылечить больную спину? Обратно в зал. Ее надо хорошенько растянуть. Я быстро это просек. Но никакого бега – у тех, кто бегает каждое утро, хуевые колени, ноги и стопы, как и у меня от тридцатилетних прыжков на сцене. Мы изнашиваемся, и это секрет, который никто не знает. Лучшее упражнение в мире – держать руки подальше от рта, еда – это тоже своего рода наркомания. Я употреблял, потому что из-за этого хорошо себя чувствовал, – вот вам начало, середина и конец истории. Люди едят, потому что у них куча свободного времени и они хотят насытить свое тело. Это же охуенно, я обожаю есть! Сейчас я не на гастролях, и еда – это офигенно, но я не могу всегда потакать своим желаниям.

Два часа, мы опять в Далласе. Два тридцать, мы тащим свои больные задницы в лобби. Во сколько мы уезжаем? Давай, не отставай! Двенадцати-с-половиной-часовой рабочий день. Первый раз я заметил это лет семь назад. Я всегда воспринимал это как что-то само собой разумеющееся: «О, три часа! Пора спать!» Мы никогда не играем два дня подряд. Раньше у меня рвало горло, и много лет спустя я наконец-то сказал: «Знаете что, ребят, идите на хуй. Я буду работать день через день, и мне плевать, сколько денег мы теряем, это нужно моему голосу». Техник Джо берет его выдохшуюся гитару и струны, меняет их, настраивает гитару для следующего концерта. А мои струны никто не заменит.

Три часа, я падаю на свою удобную кровать в Four Seasons и засыпаю. Девять утра, звенит будильник, я встаю, заказываю завтрак, иду в зал… И это моя жизнь.

Я должен быть один, без девушки или второй половинки, и когда мне не хватает любви, я иду на ярмарку. В магазин! Раньше я говорил жене:

– Господи Иисусе, сраный незнакомец за углом и то меня больше любит, чем ты. Ты от меня устала?

– Я устала оттого что ты все время злишься.

– Оттого что я злюсь? На это есть причины!

– У тебя всегда есть причины.

Правда. Но что я должен сделать, превратиться в степфордского мужа?

– Доброе утро, ты такая красивая, здорово, что у тебя такие прекрасные волосы, а зубы! Какое лицо! Ты просто красавица. Рад был снова повидаться! Пока.

Динь! Следующее утро:

– Привет. Вау, ты совсем не поменялась, ты так молода!

Динь!

Легко получать похвалу от прохожих, но от бывших… да нет, даже от настоящих. Вместо этого я получаю вот что:

– Почему ты так смотришь на женщин?

– Я этим зарабатываю.

Я никогда не был с женщиной, которая мне полностью доверяла. Я ведь тот парень на сцене с экстравагантным имиджем, который создан для того, чтобы бить через край, да еще и гадким. Любая женщина, которая признала это, погасила бы огонь. Сразу же. Им надо было сразу же сказать то, в чем они уверены: «Я знала, что ты перетрахаешь всех этих женщин». Ни одна так и не признала эту сторону. Никогда. Но если я трахал хоть что-то, меня ждала ебаная инквизиция. Даже если я просто поцеловал какую-то девушку.

– Ты отвратителен! Зачем ты поцеловал эту девушку?

– Я поцеловал ее в щеку.

– И зачем ты это сделал?

– Потому что поддался порыву.

Мне надо объяснять каждую деталь моих выступлений? Мне еще объяснить кое-что, чтобы вы могли глумиться над моими выступлениями? «Бога ради, я с ней не трахался!» Но даже в пятьдесят лет, после двух браков, у меня все еще не хватало мозгов сказать «Да уж, это уже слишком!» и развестись с Терезой. У меня были прекрасные Челси и Тадж, и я хотел, чтобы эта мечта продолжалась.

Я играл в группе почти всю свою жизнь, и при такой жизни с тобой не происходят обычные вещи – типа выходных. У рок-звезд нет выходных, когда они могут перестать быть теми безбашенными людьми на сцене. Когда у меня были дети, я думал: «Надо рано вставать, как другие отцы, косить газон, выносить мусор». Когда я проебывался и корил себя, то звонил Джо, который вставал не раньше часа дня. «Я рок-звезда, – говорил он. – А ты забыл, кто ты?»

Если сравнивать с парнями, которые каждый вечер возвращаются к женам и детям и купаются во всей этой прекрасной повседневности нормальной жизни, я в минусе. О, да! Весь этот бизнес рок-звезд – не говоря уже о стандартном мужском импульсе трахать все что движется – немного рушит идею о бытовом блаженстве и пока-смерть-не-разлучит-нас.

Я пялился на девушек в первом ряду в обтягивающих майках с торчащими, как ракетные ускорители, сосками, потому что это моя работа. Я должен быть сексуальным на сцене, это моя роль! То же самое, если бы я сказал жене:

– Почему ты такая шлюха в постели?

На что она ответила бы:

– Я такая только в спальне.

– Ну а я такой только на сцене!

– Нет, не только! Ты смотришь на них так и на парковке!

– Правда?

Теперь я плохой из-за того, что грязно веду себя на сцене, флиртую дома с девушками, спорю с ней об этом…

Разговоры с женщинами – это всегда переговоры, потому что все основано на сексе. Твой босс может сказать тебе: «Пришел, сделал и заткнулся». Но такое не скажешь женщине, которую надеешься сегодня выебать.

Знаете, все говорят: «размер не важен» и «секс – это не самое главное», но тогда почему измена всегда является последней каплей? (И кстати, «ебать» – уже не одно слово. Можно сказать: «Ебааааааать!» Или: «ЕБАТЬ, какая ты красивая!» Оно такое многогранное, Ебаааать!)

Забавно. Когда вы женитесь, то все типа: «Я, Бетти, беру Джо… в радости и в печали… в болезни и в здравии». На минуточку! Ты сказала: «в радости и в печали»? А потом разводишься? Разве ты не давала клятву? Разве мы не должны были научиться у Папы прощению и состраданию? Разве Папа однажды не поехал в больницу к парню, который его подстрелил? Почему мне ничего не положено?

Почему мужчина и женщина, которые зовут друг друга родственными душами, уходят из-за такого пустяка, как секс? Жена говорит срывающимся голосом: «Потому что все глубже, чем кажется, Стивен. Это вопрос доверия». И это значит, что раз я трахаюсь направо и налево, то ты можешь снять все мои деньги со счета и спустить их? Извините, но как петтинг связан с моим банковским счетом? И внезапно они забыли все, кроме того длинного списка, что им в тебе не нравится?

Как только я расстался с моей Терезой, то стал сексуально активным. Об этом грустно говорить, но все сказали: «Ух ты! Теперь ты кажешься таким счастливым!» И я думал: «Да, черт возьми!» Теперь я могу пойти на костюмированный завтрак в Диснейленд. А раньше кое-кто не хотел идти. Или что там ты хотел делать, а она – нет. И наоборот!

Твоя девушка, твоя жена должны быть родственными душами, но с этим никогда не угадаешь. На сеансах с психологами ты понимаешь, что часто делаешь что-то из-за нужды. Естественно, я не хотел это слышать. В жизни мужчины наступает момент, когда он понимает, что не молодеет, – думаю, я женюсь на этой девчонке. А если ты скажешь, что она твоя родственная душа, то она полюбит тебя еще сильнее. Нам нравится выращивать вместе коз, жить в деревне, есть бурый рис, гладить старого осла. И разве не здорово, мы тут оба выяснили, что любим…

А потом однажды она видит тебя с другой и:

– Я никогда не любила этого ебучего осла! Тебя и твоего сраного осла. Тебя и твоих сраных кур. Я их, блядь, ненавидела, и меня бесит, что ты никогда не чувствовал, что я их не любила [плак].

А ты такой:

– О боже, но… я думал, что мы родственные души.

– Иди на хуй со своей родственной херней.

И через секунду их уже нет… В мгновение ока. Если тебя поймали за еблей, то внезапно все, что любила в тебе жена… пропало!

За каждой рок-звездой стоит звездная жена, сногсшибательно красивая, расхаживающая в стрингах – такая, на которую ты захочешь подрочить в «Плейбое», но после двух часов с ней в одной комнате у тебя едет крыша. Она унижает рок-звезду, высмеивает, а ты гадаешь, почему рок-звезда все еще с ней. Потому что мужчины одинаковы. Они просто хотят потрахаться. Вот и вся история. Почему президент банка хочет сосать острую шпильку, пока женщина бьет его хлыстом по заднице, от которого остаются рубцы?

Я наполовину мужчина, наполовину женщина. В основном мужчины на 80 % мужчины, ю-ху-ю-ху-ю, как обезьяны. В самцах не так уж много женских эмоций. Мое поколение росло в мире Джона Уэйна, мачо-ковбоя или вояки, который говорит: «Никто не должен трогать мою сучку! Руки прочь от моей женщины!» Что это еще за хренотень? Какое-то восстание мужского эго. Вруум!

Я люблю дрочить, я люблю кончать! Кому не насрать, что тебя заводит? Геи меня обожают! Я захожу в комнату геев и говорю: «О, так я вам нравлюсь?» Но все же мне приходится уточнять: «Даже не думай меня клеить. Я по бабам, и ты это знаешь». Гейский секс просто не для меня. Я однажды его пробовал, когда был моложе, но мне как-то не зашло. Меня просто не привлекает идея того, что какой-то парень будет тянуть меня за волосы, кусать за ухо и совать свой член мне в задницу.

Секс – самая могущественная сила во вселенной. Забудьте о Теории Великого объединения и Стивене Хокинге, я скажу, в чем все дело: женщины. Разве женщины – не сильный пол? Какая сила более притягательна, чем эта? И не только из-за вагин. Нас тянет к женщинам из-за их энергии. Нас привлекает их переменчивость, их способность выкармливать дитя, даже не осознавая этого, выносливость к крикам, плачу, коликам и сраным подгузникам, когда мужчины такие: «Я съебываю! Пойду убью саблезубого мохнатого мамонта и принесу его сегодня на ужин. Ва-хаааааа!» У нас нет сисек; мы не можем вскормить и козявку.

Хууу-хууу! Парни в полной жопе чисто по уровню тестостерона. Большинство женщин могут быть слегка чокнутыми, но в целом они кормилицы, а мы созданы изначально для охоты. Нас создали, чтобы быть Тедами Ньюджентами. Мы охотились миллион лет. Мы не затачивали копья, чтобы подписывать контракты! Убей хреново животное! Кровь, кишки, блевотина. Поэтому женщины сидели в пещерах рядом с детьми. Чтобы самцы не ели детей. Животные так и делают! И мы не далеко ушли. Вот вам кое-что: во всех наших ссорах мы не могли найти ту способность мозга, которая отличала бы нас от обезьян. Это меня убивает. Я себя убиваю. Очень редко можно встретить сострадательного мужчину, который скажет «прости» или заплачет. Черт, только попробуй сделать так же, как женщины! «Ты что, педик? Ты гей? Будь мужчиной!» Вот это да! Уж лучше я буду геем, если в этом их сущность: нюхать цветы, сосать большой палец, плакать и широко улыбаться.

Мы прячем вагину. Так устроено наше общество. Иисус и Мария Магдалина – там написано «и он поцеловал ее», а остальное вычеркнуто. Он поцеловал ее что? Губы, руки? Все мы знаем, что такое Святой Грааль – это вагина. Вот это, я понимаю, мистицизм. Те парни, тамплиеры, смотрели в чашу – как та сцена из «Основного инстинкта», где Майкл Дуглас не может смотреть на вагину Шэрон Стоун – и все падали в обморок. В каком смысле чаша была золотой с рубинами? Я вас умоляю! В чем бы ни была сила Господа, она точно не будет в золотой коробке! Мы сделали золото. Мы сами создали рай и ад. Попробуйте засунуть это в золотую коробку.

Мать твою, женщины – совсем другие. Они могут рожать. Они могут растить. Кормление заложено в женской ДНК. А как насчет всяких годовщин, это тоже заложено в их генах? Даже крутые цыпочки, как моя девушка Эрин Брейди, становятся сентиментальными и злятся, когда ты забываешь даты. В прошлый раз, когда я был в Англии с Эрин, мне за это влетело. У нас была английская версия «Грэмми». Тогда играли Oasis. К сожалению, в тот большой день у Эрин был день рождения, или наша годовщина, или еще что. Видите? Мне снова влетит, потому что я уже не помню, что это было.

Что бы тогда ни было, я внезапно это понял или кто-то мне сказал. В голове загорелся красный свет. «О боже!» Я позвонил в отель и сказал: «Подарите ей цветы». Но она вбила себе в голову, что я спер цветы с прилавка или их вообще подарил не я, что, в общем-то…

– Эрин, ты должна понять. Я готовлюсь к «Грэмми», голова забита совсем другим, я не знаю, что я делаю, не говоря уже о поздравлениях с днем рождения. – Или все-таки годовщина? Черт, похоже, я облажался даже в извинении. – Слушай, я пропускаю дни рождения своих детей. Я даже не знаю даты.

– Со мной такое не пройдет! – Кажется, она сказала как-то так.

В итоге я протянул: «Ну лааааадноооо». Мы расстались в тот день минут на десять.

Когда я начал зарабатывать, то сказал Терезе:

– Знаешь что, дорогая? Иди покупай себе все что хочешь.

– Правда? – спросила она. – Можно? То есть мы можем купить целый дом?

Вот только они все это забывают! А когда я вернулся домой и сказал:

– Слушай, дорогая, я натворил дел на гастролях.

– В каком смысле? – услышал я.

– В каком смысле «в каком смысле»?

Зачем я ей рассказал? Потому что я ебаный придурок. Я знаю, что случилось. Я был на реабилитации, протрезвел, пытался быть честным и все такое. В клинике мне говорили: «Ну, вы должны ей сказать, но я вас не заставляю». Я их послушался. К сожалению.

Это все слово «но». Когда они добавили: «но я вас не заставляю», я сразу должен был все понять. Но – страшное слово. Оно всегда вам аукнется. Знаете, что говорил мой дядя о слове «но»? Это сокращение от «не определено». Так что когда ты говоришь «я ему не сказал, но…» – это значит, что ты все рассказал. А «я все сказал, но…» значит, что ты ничего не говорил.

Разве это не безумное совпадение – или судьба? – что моя бывшая жена Тереза была близняшкой, а теперь моя подружка – тоже близняшка? Хммм, может, это как-то связано с теми семилетками в хоре. Когда я был маленьким, при каждой встрече с близняшками я говорил: «Может, мы с твоей сестрой погуляем?» Кстати, если бы я сейчас был у Опры, то сказал бы: «У кого-нибудь из вас есть сестры-близнецы? Напишите завтра на мой сайт, дайте знать». А, да, я не пользуюсь электронной почтой.

Разумеется, учитывая мои пристрастия, я годами просил Терезу устроить тройничок с ее сестрой Лизой и получал за это по ушам. И Лизу я просил об этом не один раз! Но честно, вам не кажется, что у близняшек часто такое спрашивают? Это же такая тема, нет? Однажды я написал песню о Терезе и ее сестре. Она называется Push Comes to Shove. «Слушай сюда, детка, без сомнения, я говорю о тебе. Твоя сестра такая тощая, мы с парнями знаем, где ты была». Я пою ее как Том Уэйтс.

Женщины меня любят, потому что я хорошо пою, я – рок-звезда, я – Стивен Тайлер. Вы можете сказать: ну и что? Что особенного в том, что тебя любят за то, кто ты есть? Да и вообще, разве важно, что мне сегодня перепало, потому что девушка знает меня уже десять лет и любит Aerosmith? Ее любимая песня – Dream On, поэтому она меня трахнула. К сожалению, она приходит домой и говорит всем друзьям: «Угадайте, кого я трахнула?» И иногда это отстойно. Разумеется, тут мне никто не посочувствует.

Просто у меня нет жизни! Мне было некогда видеть Челси и Таджа, я уж не говорю про визиты. Я не мог, потому что времени так мало и потому что я делаю вот это: АаааААААааааа! У меня болит горло после каждого концерта. У меня болят кожа, ноги и спина. Я жужжащий фронтмен Aerosmith, их золотой гусь! Под конец дня у меня все ломит, я не могу говорить. Остальные участники группы могут проснуться, и с ними все отлично – они не используют себя в качестве инструмента. Они ноют о ломоте и болях, чтобы вступить в клуб «Ломота и боль», как только я начну скрипеть. Черт, да все любят жаловаться на то, как они опустошены, больны и разбиты, но зато они могут поехать домой в выходной. Жена видела Джо дома и позвонила мне:

– А почему ты не дома?

И все, это начало конца, потому что я работаю день через день, чтобы дать отдых своим связкам. И когда я начинаю объяснять ей своим скрипучим голосом, она тает и говорит, что понимает?

Я где-то на Среднем Западе, звоню домой и говорю:

– Угадай, кого я сегодня встретил? Джимми Пейджа!

– Да? А я тут одна. Давай, веселись!

Я откидываю телефон и говорю: «Блядь!»

Говорят, что женский мозг отличается от мужского, и я в это верю. Иногда мне стыдно быть мужчиной среди женщин. Мужчины думают только о ебле и деньгах, а женщины психосексуально мультинаправленны. А у нас моно – поэтому они так сбивают нас с толку. В смысле, мы все такие: «Эй, мне это нравится, я это хочу!» Но они могут быть по обе стороны одного вопроса за считаные секунды. Дэвид Эдвардс, старый блюзовый певец из Миссисипи, любил говорить, что с женщинами невозможно выиграть спор.

Собаки ничего не запоминают, они действуют механически, они не знают, что делают. Когда мы в комнате, полной кисок, парни инстинктивно реагируют «Аххх», как неандертальцы? Так? Даже не знаю.

Я хочу говорить с женщинами, я хочу им петь. Я использую все свои коронные фразочки, лишь бы добиться своего. Для нее, той единственной девушки, по которой я скучаю: расшифруй это, детка!

У меня кружится голова от одиночества. Я работаю с публикой, говорю с людьми, шучу, рассказываю истории – они смотрят на меня и видят личину Стивена Тайлера. Я начал думать о себе в третьем лице – а это похоже на экзистенциальный ад. И все, кого я знаю, сказали мне то же самое, кроме одного человека, от которого я хотел это услышать, и она меня бросила. Так что быть мной – пиздец как одиноко.

К осени 1991-го за моими плечами было шесть лет трезвости, но по какой-то причине я не ладил со своей группой. Я итальянец, так что люблю во всем разбираться. Поэтому я решил найти проблему и решить ее.

В то время Марко Хадсон работал над альбомом Ринго и связал меня с ним – да, тогда я первый раз говорил с Ринго, моим героем (настоящий битл), мягко говоря, я был вне себя. Марк за день до этого сказал мне, что Ринго только вышел из реабилитации и теперь трезвый. И вот я взял телефон.

– Ричард, – сказал я, – мы с группой бодаемся из-за каждого хуева альбома за нашу карьеру.

– Очень тебя понимаю, – ответил он.

Я подумал, что если у тебя проблемы в группе The Beatles, то мне даже страшно представить, что это такое. И вот что забавно, мы почти час говорили обо всем этом, и под конец он заявляет:

– Ну, удачи, дружище… наслаждайся трезвостью.

– В каком смысле? – спросил я. – Я трезвый уже шесть лет. Думал, ты знаешь. Разве Марко тебе не сказал?

– Тогда какого хуя ты едешь туда? – спросил он, имея в виду клинику.

– Я хочу помириться с группой, – ответил я, – чтобы мы писали, как в старые добрые времена. Я решил последовать старой поговорке, что мухи слетаются на мед, а не на уксус. Осталось только понять, где мед, а где уксус.

И вот я поехал в Аризон-и-ю и записался в ебучую «Сьерру Тусон» (для созависимости), чтобы попытаться найти проблему. Ну что ж, и как можно жонглировать группой и семьей? Ммммммм! Я хотел понять, почему мои отношения с группой были такими хуевыми… как карусель… и не в хорошем смысле. Отчасти все было из-за того, чего я тогда не понимал – и не пойму еще много лет: Тим Коллинз и Джо Перри с Первого Дня вместе управляли группой из одной постели. Я что-то говорил Джо, а он передавал Тиму, и зачастую, когда новость обратно доходила до меня, то звучала совсем не так. Такая триангулированная версия сломанного телефона. Например, Тим задумал что-то сделать, но вместо того чтобы открыто решить вопрос, он позвонил Джо и сказал, что я вышел из-под контроля, а потом позвонил мне и сказал, что Джо вышел из-под контроля. Поскольку мы с Джо теперь не разговаривали друг с другом, Тим мог сказать группе, что мы с Джо поссорились. Все это произошло в середине годичного мирового тура альбома Get a Grip – и у нас как раз была «Жизнь на грани» (Livin’ on the Edge)… полная херня! Но так оно и было – и, очевидно, не только в этой группе. Как насчет Кита и Мика, Дейва и Рэя Дэвиса, Джимми Пейджа и Роберта Планта, Джона и Пола? Почему лучшими из нас можно так манипулировать? Блядь, мы действительно выросли такими, как наши герои, но не в том плане, в каком надеялись. Джо и Тим были для Aerosmith тем, чем мир считает Джона и Йоко для битлов. Без сомнений. Все члены группы, жены и менеджеры… вместе в постели. Вот это я понимаю – пиздец. Это все наркота! Мы узнали, что годами превращали реальность в мечту, а потом наблюдали, как она становится кошмаром. Вот она, героиновая смерть.

Я провел три недели в «Сьерра Тусоне», многоцелевом центре по восстановлению отношений или как еще его назвать. В первый же день, когда я туда приехал, психотерапевт спросил меня:

– Итак, э-э, Стивен, начнем с нескольких вопросов: у вас когда-нибудь был роман на стороне?

– Ну, да, я…

– Ясно, отправьте его на сексуальную терапию. Идем дальше, у вас когда-нибудь умирал член вашей семьи, когда вас там не было?

– Ну, знаете, моя бабушка…

– В группу поддержки! У вас когда-нибудь были проблемы дома с женой и детьми?

– Ну, понимаете, я часто гастролирую месяцами и не вижусь…

– В группу по семейным проблемам!

После того как я оттуда уехал, у меня на шее висело шесть или семь – измов: наркомания, алкоголизм, сексуальная озабоченность, созависимость, семейные неприспособленность, неумение управлять гневом, огромный клитор, крохотный член, любитель толстух и шлюх, а, и я упоминал компульсивный нарциссизм? О да, у меня был полный спектр жизненных проблем. Плохая новость: как они узнали? Хорошая новость: в последнюю неделю в любом реабилитационном центре проводится то, что называется семейной неделей, и поскольку у меня две семьи – биологическая и та, другая… группа… угадайте, кто пришел на ужин?

Разумеется, у психологов всегда куча этих ебаных теорий. Джон и Йоко ходили на сеансы к Артуру Янову. Давайте-ка подумаем, если люди кричат, когда им страшно, то что, если… Нет-нет, стойте! Надо заставить их кричать дома, пока они не боятся! Тогда, может, они перестанут кричать, когда испугаются, – тогда мы изобретем новую эмоцию! Да! Вот оно! Голод, злость, одиночество и Янов!

Мне понадобилось три недели, чтобы добиться какого-то сочувствия от психологов, которые постоянно пытались повесить на меня ярлык и понять, кто я… заставить меня признать стыд – вызвать его из-за моей ужасной сущности. Они говорили выгнать Стивена Тайлера и пустить Стивена Талларико. И они не должны встречаться? Ага, блядь, конечно! Они пытались заставить меня носить одежду – беспорядочно, как они говорили, – наизнанку, и нацепить на меня табличку «Не разговаривать с женщинами». Все это лишь привлекало чудаков. Он был смельчаком, который съел первую устрицу, и скоро они узнают его поближе. Тем временем я все жду, пока этот психотерапевт скажет мне все как есть. Короче, в семейный день мы (группа и менеджер) расхаживали по палате, а рядом Боб Доуд, которого изначально наняли в качестве «нарко-копа», чтобы держать группу в трезвости (только представьте). Этот парень правда был из полиции Невады, который мало знал о человеческом общении и ничего не знал об ужасных привычках рок-звезд. А Тим взял и сделал его сраным тур-менеджером Aerosmith!?! Боб сидел с нами, приглядывал, пока мы с Джо пытались писать песню. Я сказал: «Знаешь, Боб, писать труднее, когда за нами наблюдают. Ты сбиваешь весь настрой». Что, разумеется, переводилось как: «Стивен устраивает проблемы; он хочет меня выгнать – наверное, он хочет принять наркотики».

И вот на сеансе я ему высказал:

– Мне не нравится, что ты ходишь за нами, как коп. Отвали. И вообще, – пробубнил я себе под нос, – у тебя кишка тонка играть в Бога, и ты ничего не знаешь про наркоманию!

Тим, стараясь защитить Боба, повернулся к психологу и сказал:

– Я нанял его, чтобы убедиться, что никто не употребляет, оставьте его в покое. И вообще, все так и останется.

Психолог с удивлением посмотрела на Тима и ответил:

– Наверное, вы больны не меньше остальных.

Напряжение достигло наивысшей точки. Тогда я закричал: «Алли-блядь-луйя!» Я схватил несколько коробок и выставил их вместе в центре комнаты для пущего агитасьона. Из угла комнаты я принес свой огромный шарф, накинул его на коробки и сказал:

– С этого момента я нарекаю тебя «Саваном гастролей», и мы будем брать его с собой на удачу, чтобы не забывать этот момент, – после этого я схватил стакан с кофе, вылил его в бокал и произнес тост группе. – За ад… чтобы там нам было так же весело, как в дороге до него.

Манипуляции так и не закончились, у нас были личные менеджеры, финансовые менеджеры и специалисты по наркомании. Однажды после инцидента в «Тусоне» и по уши в альбоме Get a Grip они все приперлись ко мне домой (наверное, все эти кретины вышли из клиники Малибу для «Почти нормальных»). Судя по всему, они беспокоились о том, как пишется альбом. Мне сказали: «Слушай, нам кажется, что ты пишешь не так, как раньше. Так что мы решили, что минет пойдет тебе на пользу». Вот они, слова мудрости от всего менеджерского состава Aerosmith.

А я сказал: «Ух ты! Как здорово, ребят. Так это значит, что иногда вы будете и пиво мне давать? А еще, кто из вас собрался мне отсосать? Разве вы не знаете, что один бокал спиртного – это слишком много… а миллион – это недостаточно? Дайте-ка подумать, хочу ли я быть цирковым медведем? Хочу ли так просто сдаться? Нужно ли мне держаться подальше от хороших и поближе к плохим? Или я хочу, чтобы мир воспринимал меня как загадочного темного парня, который получает стихи от дьявола? Хммм, мне надо подумать».

В 1992 году мы с группой записывали Get a Grip. Мы с Джо работали над Fever, и тогда я написал, пожалуй, лучшие стихи за всю жизнь. Я так гордился и считал их такими остроумными, что пошел к группе с широченной улыбкой, и Том сказал: «Что такое? Что ты написал?» И я такой: «Зацените».

Тишина… рокот сверчков… недоуменные взгляды, а потом Том поворачивается ко мне и говорит: «Ты собрался петь это в песне?» Что-что? Я сразу понял, куда он клонит, потому что уже давно раскусил его типаж «сую-нос-куда-не-надо».

– Стивен, я просто, э-э, подумал…

– Что, дружище, что? – Я знал, что скоро он все выскажет. – Выкладывай уже.

– Это не будет у меня в альбоме, – отвечает Том.

– Это одна из лучших моих строчек, Том. И вообще, блядь, что значит «это не будет у меня в альбоме»? Я написал песню, а не ты. Если бы не эта ебаная промывка мозгов, то у меня бы не было вдохновения для следующей песни, – сказал я.

Если бы я мог законсервировать гнев, который тогда испытывал, то бросил бы группу, купил Мадрид и всю оставшуюся жизнь тусовался с лемурами.

Да, и кстати, о гневе, когда ты ложишься в постель с A&R-менеджерами… эта вечная пословица так верна: с ними нельзя, без них невозможно! Или, может быть, лучше: «Раз лег с собаками…» Да не… но действительно ли они приносят пользу группе? Неужели печально известная A&R-дива, Джон Калоднер Джон Калоднер, правда помог нам? Он настоял на том, чтобы каждый раз, когда его имя ставили на обороте альбома, оно писалось дважды. Думаю, он разделял мою точку зрения, что если это стоит твоих сил, то лучше переусердствовать. Но вообще, все закончилось удачей. И поэтому я считаю, лучшее, что сделал Джон Калоднер, – бросил нам вызов, сделал нас настоящими авторами песен. Секрет успеха нашего брака заключался в том, что мы с самого начала сами впустили его. Сказали себе наплевать и попробовать, это мое кредо (ладно, возможно, первым это сказал какой-нибудь тибетский монах, живущий в пещере с маслом яка в волосах).

Вклад Калоднера в то, какой должна быть песня и что с ней должно стать, был устаревшим, но все равно эффективным. И у него были божественные инстинкты. А делал он вот что – говорил своим гнусавым писком: «Стивен, это здорово! Не надоедай нам, переходи к припеву. И это будет хит, если добавить мелодию». Что-то типа если дерево падает в лесу и никого нет рядом, оно издает звук? И будет ли этот хит синглом? Или если у мужчины есть свое мнение, но женщина его не слышит, оно все равно будет ошибочным? Да, это мне больше нравится.

Иногда Калоднер слышал разные припевы после того, как песни уже были написаны. Однажды, когда у нас закончились песни для Permanent Vacation, я схватил гитару и начал играть соло из St. John, которое тогда было пустой оболочкой, жаждущей наполнения. «Охуенно, – сказал Калоднер, – инстинкты тебя не подводят. Ты всегда пишешь лучшие песни под давлением».

Конечно же, меня бесило, что он так сказал, но это правда.

Я был в Ванкувере, один в гостиничном номере, грыз мебель, пытаясь придумать песни для Get a Grip. Джону Калоднеру не понравились слова песни Cryin’, и целый месяц стены моей комнаты были заклеены скотчем и обрывками бумаги – исписанной. Я переписывал текст этой песни, пока не проделал дыру в мозгу – три, четыре раза – и через месяц сказал: «В пизду! Я спою первую версию».

Это первый куплет, и он рассказывает прекрасную историю.

И она так классно пелась. Вот что Калоднер не вписывал в свое уравнение: пе-ни-е. Он воспринимал все буквально, а я доносил смысл между нот. Он не понимал, что не так важно, что я, блядь, пою, если в песни нет драйва. Я накидывал дальше слова, которые могли бы взять за душу:

…но он искал значение и логику, которых не найти в этом куплете, потому что я пишу по-другому. Слова так хорошо сочетаются с мелодией, которую я сочинил, что это неоспоримо.

Он назвал меня безрассудным, и потом я всегда его этим попрекал. Что написали на стенах в метро… Джон, есть одно знаменитое высказывание Джорджа Бернарда Шоу, которое звучит как-то так: «Рассудительные люди приспосабливаются к ситуации. А безрассудные настаивают, чтобы окружающие видели мир их глазами, – исходя из этого, безрассудные сукины дети и являются катализаторами прогресса».

Переосмыслением можно все испортить. Я хочу, чтобы мои стихи били – я не хочу, чтобы все было объяснимо, рационально, стерильно и гомогенизировано. Я пишу Deuces Are Wild («Безумные двойки»), а Калоднер, сраный нытик, говорит: «Что еще за двойки? Никто больше не играет в карты». Он был прав (тогда, ТВ-покер еще не успел поднять в 2000-х)… но когда я закончу с этими двойками, они превратятся во флеш-рояль. Я заставлю вас танцевать.

Двойки тут ни при чем… вся суть в азартных играх как в метафоре любви, когда ты ставишь все на нынешний кон. Любовь, азарт, романтика, игра случая. И кстати, Deuces Are Wild написано сбоку самой быстрой машины в мире. Люди что, задаются вопросом: «А? Что это значит?» Да они и так знают: безумные двойки, быстрая тачка. И что? Если в комнату войдет голая девушка с татуировкой Е = mc ² на сиськах, думаете, никто ее не захочет, раз не понимают, что на ней написано?

Сальери в фильме «Амадей» – вот же уебок! Знаете, кем он был на самом деле? A&R-менеджером Моцарта! Сальери – подхалим… который согласился с императором Иосифом II, а тот согласился с музыкальным постановщиком, что в опере Моцарта «слишком много нот». A&R-менеджеры, так они и говорят: «Начните с этого…», «Сыграем это тогда!». Критики тоже могут свести меня с ума.

Их манера все препарировать выводит меня из себя. Однако если ты открыт для критики, то можешь оказаться там, куда, возможно, не попал бы сам. Спасибо, Джон Калоднер, ты гений, и я тебя люблю… ни на ком платья не сидят лучше, чем на тебе, включая меня. Чувак, который выглядит, как бородатая дама.

Вы умеете петь? А танцевать? Тим Коллинз не мог хлопать в такт даже под страхом смерти – зато он спас от смерти нас.

Стоп! Я знаю, что люди скажут: Сальери был важным элементом – если бы Сальери не выбесил Моцарта, тот не написал бы свой «Реквием». И они будут правы. Когда кто-то говорил «ты не сможешь», я хотел петь еще громче! Потому что в этом все шестидесятые: ненависть к правилам, установкам, общепринятым нормам. Теперь все непонятно. Теперь повсюду лишь притворный мятеж, типа: «Я вам покажу! Я сделаю реалити-шоу и… насру на стол! Да! Так-то».

Если взять уродов, гениев, растерянных, Далтонов, великих немытых и сомневающихся, то их великое искусство не перечесть. И я, кстати, не утверждаю, что Aerosmith – это гребаная Сикстинская капелла. Хотя нет… великое искусство не создается по правилам. Теперь, в новых плеерах, айподах и других гаджетах, все клонированное, сертифицированное и выверенное. Нашествие роботов! Какой-то вселенский фильм ужасов, только вместо гигантских муравьев, истекающих ядерными соплями, повсюду профессионалы, юристы, врачи, психиатры – и A&R-менеджеры! – с их выученными, установленными реакциями и запасом ответов на каждое ебучее слово. Малоизвестный секрет? Прислушайтесь к тому, чего они не говорят, и сразу поймете, что они имеют в виду на самом деле. «Ну, понимаете, если бы я был в вашей ситуации, учитывая все параметры…», «С профессиональной точки зрения, если бы вы спросили мое мнение…». Захлопните входную дверь.

Мы наняли юристов, чтобы они советовали нам, как вести себя со сталкерами и как разговаривать с коллегами женского пола. Например, чего нельзя делать, если тебя преследует чокнутый фанат. С ним нельзя разговаривать. Но поскольку никто в группе и так не разговаривает с фанатами, в чем проблема?

– Просто не разговаривайте с этим человеком, если чувствуете, что он вас преследует, – вот что нам заявили. Спасибо – и пока!

– Сколько с нас, мистер Менеджер, сэр?

– Да всего лишь пятнадцать тысяч, чтобы снова привлечь к делу адвокатов.

Группа смотрит на меня и говорит:

– Это все ты виноват. Ты со всеми разговариваешь!

А потом сталкеры появились у Джо с Билли, и это стало началом конца.

Вот пример: я впервые в жизни отдыхаю в своем летнем доме со всеми своими детьми. Я готовлю завтрак и вижу, как кто-то перелезает через мой забор. Моя бывшая жена Тереза говорит: «Я разберусь», и идет к двери. Я отвечаю: «Нет, я сам». И вот какой-то парень стоит у моей задней двери и жмет на звонок. Я сказал:

– Э-э-э, что происходит? Зачем ты перелез через мой забор? Это последнее место, где я могу спрятаться от таких людей, как ты. Тебя могут подстрелить, если ты вот так будешь перелезать через заборы. Что ты здесь делаешь?

– Ну, моя мама сказала, что вы написали обо мне песню. – Глядя в его глаза, я понимал, что он либо под чем-то, либо, наоборот, без чего-то. Я стоял достаточно близко, чтобы видеть его руки, и, если бы он попытался что-то достать, я бы его остановил.

– Я пишу много песен о многих людях, – сказал я. – С чего ты взял, что песня именно про тебя?

– Ну, там вы поете «Томми, теперь это ложь».

Я недоуменно на него посмотрел.

– Томми? Да нет, на самом деле я пою «скажи мне» («tell me»), но там могло быть и Томми. Да, если ты хочешь, чтобы там было «Томми», так оно и будет, – я не стал с ним спорить. – Где твоя мама?

– Она умерла, когда мне было три. И она написала об этом в письме. – Получается, это была его связь с мамой – я не стал бы отнимать такое.

– Знаешь, вообще-то, там «Томми». С этого момента я так и буду петь. А теперь пошел вон! – *подмигиваю* – И больше не перелезай через забор чужих людей.

Я мог бы вызвать копов, но я сам его успокоил. Все равно половина твоих слушателей сами интерпретируют твою музыку. Именно этого ты от них и добиваешься.

Марко Хадсон рассказал мне историю, как он тусовался с Джоном Ленноном и Hollywood Vampires в тот момент 1973 года, когда вышел альбом Walls and Bridges и началась эта канитель с Мэй Пэнг и прокладкой на голове. Нарисуйте себе картину: Марко расхваливает Леннона (по-моему, чересчур напыщенно). Леннон разрешает Марко задать ОДИН вопрос про битлов, поэтому он спрашивает у Леннона о тексте песни Happiness Is a Warm Gun.

– «Образ бархатной руки и ящерицы» – это такая важная для меня фраза, – сказал Марко. – Скажите, как вы до нее додумались и что она значит?

Леннон, величайший кумир Марко, отвечает (представьте вот этот ужасный ливерпульский акцент):

– Да ничего не значит. Это просто хорошо звучало. Я просто пишу слова… а вы придумываете смысл.

Мой лучший друг был одновременно сломлен и освобожден. Но вернемся к толкованию…

Люди постоянно спрашивают меня о Dream On: «Что это значит?» Что значит «что значит»? Это значит Мечтай. Сами разбирайтесь. Вы же это слушаете… вот и придумывайте значение.

Когда я работал над Nine Lives, то был абсолютно трезв, меня пьянила только жизнь, но Тим Коллинз был уверен, что я употреблял. Разве я мог быть в таком приподнятом настроении без помощи? Думаю, Тим просто хотел застукать меня с наркотиками.

Я пошел в офис к Тиму Коллинзу. По запаху серы я сразу понял, что он работает над чем-то дьявольским, над монстром. Творились страшные дела.

– Стивен, мы отправим тебя на неделю в Биг Сур, нам кажется, это пойдет тебе на пользу.

Когда я слышу фразу «пойдет тебе на пользу» – брррааааамммм! – в голове сразу срабатывает сигнализация.

– Я уеду в Биг Сур? С кем?

– С группой мужчин из Нью-Йорка, профессионалы своего дела, промышленные магнаты, вы отлично поладите, – вставил Боб Тиммонс, пронырливый приспешник Тима.

– Звучит не очень-то весело, – сказал я. – Пять минут мы будем сидеть молча, а остальную неделю будет: «Эй, чувак, а каково это, петь Dream On, бро?» или «Открою тебе секрет, дружище, на прошлой неделе я трахался под твою пластинку».

Знаете, каково мне, в шестьдесят, сидеть с кучкой таких же шестидесятилетних? «Прикинь, мы с женой занимались любовью под твою песню, и у нас получились семеро славных детишек».

С этого начался наш с Тимом Коллинзом коммуникативный крах. Тем временем у меня в голове: «На-на-на-на-на-на-на-на-ля-ля-ЛЯ-на-на-на-на-на». Ха! Я закрывал уши, чтобы не слушать эту хрень. Я бы ни за что не поехал. Таджу было четыре, а Челси – восемь. Было тяжело так долго с ними не видеться, но вернуться после написания песни и поехать в Что ты сделал? – сказал он. – Какого хуя?!?!

Вообще, я почти год не занимался сексом, так что если бы они послали меня в пизду, я бы даже не вспомнил, как это сделать. И все это время Хитрый Сталлоне пытался подцепить меня на крючок самого похотливого, мужского клуба в сраном Биг Сур? Еще и с кучкой трезвого тестостерона? Хуево просто говорить с такими в баре! А на трезвую голову это в десять раз труднее! Они будут вспоминать каждое прозрение юности, пока они смотрели порнуху, накуривались под Sweet Emotion и занимались петтингом с соседкой.

– Вы че, ублюдки, я не поеду! – сказал я им. – Я только дописал сраный альбом – и вышло офигенно, кстати, спасибо, что спросили.

Они скажут, что всего лишь предлагали мне поехать, но это все равно что Папе предложить кардиналу сменить тему проповедей или на год отправиться на Азорские острова! Потому что, когда я возразил, Боб Тиммонс сказал:

– Нет, ты должен поехать, мы уже все забронировали.

И тогда подлый дуэт начал меня уговаривать. Я ужасно разозлился.

– Я не видел свою жену больше двух месяцев. Чем вы думаете, народ? Заканчивайте уже всех контролировать! Подождите, блядь, минутку, не так давно, когда я был в «Тусоне», Аризона, вы мне сказали, что я могу рассчитывать на минет. А теперь вы говорите мне уезжать? Зачем? Да пошли вы! Я туда не поеду, – и я хлопнул дверью.

Не забывайте, что этот парень способствовал нашей трезвости. Он был хорошим адвокатом, но в это же время принимал снотворные, таблетки от тревожности (очевидно, без них никуда, он же менеджер Aerosmith!) и переедал. Сидел в своем гостиничном номере и жрал чизбургеры, а в тележке для обслуживания номеров остывали три основных блюда. Это тоже наркотик.

И все же я был намерен не возвращаться к этому. Эпоха закончилась. И он это знал. Поэтому он собрал всю группу в Бостоне, в специальной комнате в подвале для встреч, и сказал:

– Стивен снова чокнулся. Надо позвонить его жене.

Он поднялся наверх и начал ее набирать. Чисто из сраной мести. Джо охренел, когда он это сделал.

– сладко-потного флоридского разврата, известного человечеству. Я ходил с ним в клубы по три раза в неделю. Повсюду девушки, сиськи, стринги, как в «Сумасшедших девчонках». На каждом шагу. Самое криминальное, что я делал, – это желал им спокойной ночи.

– Ты уходишь, малыш?

– Ну, дамы, если хотите, можете проводить меня до отеля.

– Ладно!

И три или четыре проводили меня почти до главного входа в отель «Марлин». Я сказал:

– Ладно, девочки, на этом все. Дальше я пойду один. Чтобы я мог вернуться к написанию текстов и рассказать еще не рассказанные истории. – Святой, говорю же вам.

Выйдя из кабинета Тима, я выскочил за дверь и поехала в Санапи, чтобы пригласить домой своих детей, вытирать мух с окон – все мои любимые занятия. На обратном пути в Бостон я остановился у будки, съехал на обочину и позвонил Терезе. Она истерически рыдала.

– Детка, скажи мне, – сказал я, – почему ты плачешь?

– Я скажу тебе, почему, – ответила она. – Мне позвонил Тим и сказал, что ты трахаешься с другими девушками и все еще сидишь на наркотиках, поэтому и поехал один в Нью-Гэмпшир.

Как он был хорош – все эти хитрые мелкие детали! Она просто взбесилась. Он двадцать минут держал Терезу на телефоне и кричал на нее. К тому времени мы были женаты уже восемнадцать лет.

Повесив трубку, я позвонил Бобби Хирну (моему спонсору из ОАА).

– Бобби, лучше приезжай ко мне домой в Маршфилд и убери оттуда все пушки, или я, блядь, возьму одну и застрелю Тима Коллинза. Я в таком бешенстве!

Я просто спятил! Сейчас я не позволяю себе оказаться в таком состоянии, потому что в моей жизни не осталось людей, которые могут меня до него довести.

Теперь мне пришлось разбираться с женой. Я избавлялся от этого гнева две недели, каждый день.

Тим позвонил в офис группы после того, как я сказал, что все кончено. Мы с Джо писали песни вдвоем, так что ребята из группы и так на меня злились, поэтому Тиму легко было переманить всех на свою сторону.

На следующий день я пришел в нашу студию для репетиций и обратился к своему партнеру, Джо:

– Мразь! Почему ты не спросил, употребляю ли я? Мы всегда раньше это обсуждали.

Вот! Видите, как я злюсь, просто вспоминая об этом? Подождите, дальше – еще круче!

Когда я снова увиделся с ребятами из группы, то спросил их:

– О чем вы думали, когда позволили Тиму звонить моей жене? Все, что он вам наговорил, – это всего лишь слухи от какого-то его друга.

Было еще обиднее из-за того, что тогда был действительно тот редкий момент моей жизни, когда я не пил, не принимал и не трахался с кем попало.

Когда я спросил парней, почему они поверили, что я трахал все что движется, они ответили:

– Ну Стивен! Откуда нам-то знать? Тим нас убедил…

– Иди на хер! А если бы я позвонил вашим женам и сказал: «Он трахается с одной телкой в своей хижине»?

Тим Коллинз умел заводить всех своими вкрадчивыми высказываниями типа: «У нас проблемы в раю». Так он, блядь, и написал моей жене. Проблемы в раю. Тим Коллинз славился тем, что распускал слухи, которые сам же и выдумывал. Он был пожарным, который разжигал огонь. Он шел к дому Джо Перри, поджигал его ночью, когда никто не видел, возвращался в пожарную часть, ждал сигнализации, со всей дури мчался обратно, обгоняя всех пожарных, и тушил огонь. Чтобы быть героем. И он делал так снова и снова. А потом, когда огонь погашен, он говорил: «Я спас тебе жизнь».

На следующий же день он пошел в «Сони» с Бобом Тиммонсом, чтобы встретиться с президентом компании.

– Значит, Тим, – спрашивает Донни Айнер, – говорите, Стивен опять на героине?

– Ага, – он даже не смутился. – Но не волнуйтесь, сэр, я отправлю его на реабилитацию, и через месяц-другой он снова встанет на ноги. Я отвезу его в студию, он запишет альбом, и все будет отлично. Вот же чертяка! Я старался!

Да, и это еще не все! Потом он поехал в Time, People и Rolling Stone. «Вокалист Aerosmith снова на героине!»

Вскоре после этого я ужинаю с Айнером в итальянском ресторане и ем capozzelli di agnelli. Это блюдо из бараньей головы. Голову полностью запекают в духовке. Я сижу за столом и говорю:

– Тим и ебучий Боб Тиммонс пришли к тебе и сказали, что я на героине?

Он помолчал и ответил:

– Именно так они и сказали.

– И ты им поверил?

– Слушай, Стивен, я не хочу ни во что ввязываться.

– Не переживай, – сказал я. – Мы все равно его уволили.

– Честно говоря, я считал, что он немного ненормальный.

– Да неужели? Минуту назад ты ничего не хотел говорить, чтобы ни во что не ввязываться.

– Знаешь, Стиви, я один из тех людей, которые…

Да иди ты на хуй со своими порядками!

Во время всей этой истории мне в слезах звонит моя дочь Миа.

– Папочка, мне так страшно! Ты что, опять сидишь на наркотиках?

Я бы в таком шоке оттого что она до такой степени расстроилась; Миа никогда не плачет. Мы с ней встретились, и я сказал:

– Миа, я не принимаю и не прячусь. Я не трогал наркотики уже девять лет.

Мы обнялись, и она плакала в моих руках. И вот мы заворачиваем за угол, я открываю глаза, и там стоят ебучие папарацци с объективами отсюда до Коннектикута. Я подумал: «Боже, это никогда не закончится?»

– Миа, вот что мы сейчас сделаем. Подожди минутку.

Я зашел в хозяйственный магазин, мимо которого мы проходили, и спросил:

– У вас есть зонт и баллончик с краской – желательно белой?

Я потряс баллончик и написал на зонте «ИДИТЕ НА ХУЙ!», открыл его, закинул на плечо, и так мы и пошли по улице! Пусть снимают хоть целый день! Я правда нашел эту фотку в парочке дурацких журнальчиков.

Тим Коллинз наложил на меня заклятие. Свенгали – вот кем был Тим Коллинз. Он специально говорил все что хотел перед толпами людей, чтобы запугивать их, и никто не смел ему перечить. Это как сидеть с другом, а на следующее утро прочитать газету и сказать: «О боже, в лесу нашли обезглавленное тело женщины», и в следующую минуту твой лучший друг заходит в комнату с отрубленной головой. Теперь тебе надо пиздец как следить за тем, что ты говоришь своему лучшему другу, я уж молчу о том, что теперь он перестал таковым быть.

Когда я последний раз выходил из кабинета Тима Коллинза, то видел и чувствовал откаты волн, как будто в озере только что проехала моторная лодка. Я повернулся и сказал: «Это последний раз, когда я сюда прихожу и произношу твое сраное имя». Я провалился в кротовую нору всепоглощающего гнева. И чувствовал, как за моей спиной нарастает ненависть. Это было все равно что стоять на корме «Квин Мэри» и смотреть на волны, которые она отбрасывает.

Первый раз после этого мы говорили с ним три года назад в лифте на стадионе «Майл Хай» в Денвере.

– Мистер Тайлер, – сказал он, – как я рад вас видеть. Я очень давно хотел вам кое-что сказать.

– Я знаю что. Ты хотел попросить у меня прощения за ту фразу.

– Откуда вы знаете?

Я все знаю. Когда я в последний раз ссорился с ним из-за тех возмутительных слухов, которые он обо мне распускал, он просто ответил: «Прости, видимо, ты ошибочно принял меня за того, кому не насрать».

Я был сокрушен. Я любил Тима, доверял ему, верил в него, а он так меня подвел. Менеджеры бросали и предавали меня на протяжение всей моей карьеры. Но чем я отличаюсь от любого другого артиста?

Мне позвонила Лив и сказала, что ей предложили роль в фильме с Брюсом Уиллисом и Беном Аффлеком. И она не знала, соглашаться ли, потому что фильм был слишком коммерческим.

– В каком смысле? – спросил я. У нее был старомодный вкус на фильмы, такой инди, как «Ускользающая красота» и «То, что ты делаешь», ее старые фильмы.

– В первой сцене Брюс Уиллис пытается с нефтяной вышки попасть по лодке «Гринписа». А потом они отправляются в космос и сбивают астероид.

– Ты шутишь? – сказал я.

– Мне кажется, он слишком мейнстримный и коммерческий, пап, – сказала она.

– Соглашайся, – ответил я. – Нет ничего плохого в потакании вкусам, малышка.

Тем временем Nine Lives вышел в 1997-м – какой же это был охуенный альбом. Я помню, как расхаживал с готовой кассетой в кармане – она казалась золотым слитком. Но вы только посмотрите, что было вокруг нее! Мы все были трезвыми. Оглядываясь назад, я понимаю, что если бы группа продолжала принимать, мы бы никогда не вернулись к былой славе. Я был трезвым двенадцать лет. Джо – четыре. Брэд – может, восемь. Даже если он попивал вино, это неважно. Том – да кто знает, что он делал? Джоуи – единственный, кто был трезвым всегда. Только он в группе держался намеченной цели.

Некоторые стихи в альбоме Nine Lives были моей тирадой, моим гневом. Может, Тим Коллинз, Боб Тиммонс и остальные сукины дети, которые поселились на подкорке моего сознания, должны были выселиться.

Но в конце концов я прошел через всю эту философскую суматоху с широко открытыми глазами:

А это я написал за кухонным столом в Санапи. Я люблю такие скороговорки, игру со словами и прочую хренотень:

Мой развод с Терезой через несколько лет, в 2006 году (подождите, все будет), вдохновил песню Hole in my Soul («Дыра в моей душе»), в которой я открыл свое сердце…

Это описывает интрижки на гастролях. Я наконец-то выразил словами, как предательство любимого человека может на тебе сказаться. Чему я научился за то время, как был солистом и поэтом, – суть не в том, что сказано… а в том, как ты это прожил.

Я написал Hole in my Soul с Дезмондом Чайлдом. Это одна из моих любимых песен. Я пришел к нему с припевом, а потом пошел к ребятам из группы и сказал: «Том, может, ты сыграешь это на безладовом басу?» Я попросил его – пожалуйста, пожалуйста – купить такой. «В моей душе ДЫРА, которая вечно меня убивает…» Какой же это припев. С каждым альбомом, который мы когда-либо делали, я старался довести все детали с другими участниками группы до совершенства. Послушайте на большой громкости бас Тома и барабаны Джоуи в альбоме Pump. Я выкрутил там ритм-секции на максимальную громкость. Я работал над партиями для Тома, которые точно пригодились бы, и когда пришло время записываться, я улучшил качество звука, чтобы они торчали в треке, как твердые соски, готовые его послушать.

Когда мы записывали Nine Lives, конец песни Hole in my Soul… в студию зашли Челси и Тадж с Терезой. Я посмотрел на них и сказал: «Спокойной ночи, Челси. Спокойной ночи, Тадж». Это шепотом звучит в конце трека.

За десять лет до записи Nine Lives я постоянно слышал фразу в одной рекламе: «Зрители слушают». Джо купил гитару, которая автоматически настраивалась. Компьютеризированная Les Paul или что-то типа того. Так что я взял гитару и расстроил ее донельзя. И сказал: «Встань в левую часть студии». Джо нажал на кнопку, и гитара такая уууоооууу, начала настраиваться на лад, в котором начиналась песня Taste of India. Потом я сказал: «А ты можешь высчитать время, когда она будет настраиваться… замедлить ее?», и он мне: «О, да», так что мы записали это во вступлении, секунд десять, потом я снова расстроил гитару и переместил ее на правый край студии… мы повторили то же самое, а когда все совместили, то получился обалденный эквивалент звуку «шшшш, зрители слушают», только намного лучше, чем в рекламе. А еще мы добавили крутой эффект, который оставил звукарь Глен Баллард, когда записывал Jagged Little Pill Аланис. Я такой: «МОЖНО Я ЕГО ИСПОЛЬЗУЮ?», а он: «Он весь твой (если заплатишь)». Мы добавили этот индийский трек, и из всего этого получилась музыка до первого куплета песни Taste of India.

Потом начинается другой куплет, послушайте, что делают барабаны… ВЗРЫВ!

Я пошел в антикварный магазин и нашел маленькую красную коробку в высоту примерно тридцать сантиметров, а в ширину – пятнадцать. Сбоку была рукоять, и я спросил: «Что это?» Продавец сказал: «Проверните». И там было три гармоники и мехи. Мы использовали их в конце песни Full Circle.

На следующем треке, Something’s Gotta Give, я взял два мусорных бака, барабанные палочки, перевернул баки и играл на них. Это первая песня, которую мы с Джо написали с Марти Фредериксеном. Следующий трек… баллада Ain’t That a Bitch.

The Farm – это Марко Хадсон! Он написал почти все. Это один из его сраных моментов славы. С оркестром договорился тоже он.

Я написал Pink с Ричи Супой в отеле «Марлин» на Саут-Бич, Флорида. Я писал, а потом такой: «Блядь». Я включал свет, когда садилось солнце. А выключал, когда оно слепило через большое окно. Мне нравилось сочинять по ночам – это загадочнее, чем днем, и я мог разбудить своих демонов, пока за мной никто не наблюдает. Единственная проблема была в том, что когда нормальные люди просыпались, как наш продюсер Глен Баллард, а также соавтор песни Pink, они ожидали, что я приду и начну распеваться, но на самом деле я просто хотел лечь спать. Так что в основном в «Марлин» мы начинали запись где-то в 13:00, и тогда у меня оставалось еще пять часов дневного света, а потом я садился за стол и включал свет – это продолжалось месяцев пять, а потом я начал отращивать неоновые волосы.

Я добавил фразу «это кинк», потому что Ричи Супа считал, что песню надо назвать «Кинк». А я ему сказал: «Ричи, нельзя называть песню «Кинк». Вся моя жизнь – кинк. Я и есть кинк!»

Когда я проголодаюсь и хочу подкрепиться в Саут-Бич, я спускаюсь вниз и ем морковку, яблоко, свеклу, сельдерей и пью глоток имбирного сока, а еще то, что мне дал молодой Дэйв Далтон, который когда-то был англичанином, и сказал, что это они вливали в задницу лошади, чтобы она задрала хвост и начала гарцевать. Когда я пил эту смесь, у меня уши вставали дыбом. Какого же чего!!! Так вот, я часто писал и пел что попало в тех местах, где текста еще не было: «Иша, бу-да-ли-га / а-му-шу-бада / ги-да-ла-а-зу-ба / уби-дуби-аба», Луи Армстронг, спасибо за вдохновение и за то, что заполнял мелодию чем-то неимоверным (зачастую в этом не было смысла – но кому не насрать, это всего лишь рок-н-ролл). Как-то раз я спел это в припеве и сказал: «О! Блядь!» Вот оно! Я дома!

Veni, vidi, vici. Мы пришли, мы увидели, мы попросили салфетку! Это же пиздец! Песни – это истории, разве не все истории трубадуров превращались в песни и разве не все рассказы приводят к одному и тому же? Спасти королеву? Добиться девушку? Обернуть ее в резину?

Глен Баллард начинал работу продюсером на Nine Lives, но Джо Перри в конце концов вышвырнул его, потому что Глен работал над треком и вокалом и не обращал внимания на соло Джо и не работал над гитарным звучанием. «Почему ты не поговоришь с Гленом? Это же твоя гитара… займись ею». И вот пришел Кевин Ширли, который завоевал сердце Джо, включив усилитель на 11 и поклявшись, что будет продвигать альбом так, как никто никогда не делал, хотя нужно было с самого начала. Кевин так любил рок-н-ролл и его стиль был настолько жестким, что его прозвали Пещерным человеком… как раз то, что нужно Aerosmith. Pink, ее фрагменты вокала и разные треки, все еще была в виде тех записей с Гленом Баллардом. Мне пришлось выкинуть весь вокал и начать сначала, а это далось мне нелегко. Джо и Тим убедили «Сони», что альбом сглазил Глен Баллард, так как Том, Брэд и Джоуи еще не приехали во Флориду. Мы были по уши в записи, когда Глен нанял Стива Ферроне для записи барабанных треков. Поэтому мы хотели наложить барабаны на гитары, когда все будет готово, – в отличие от всех предыдущих альбомов. Но нет, я уже спел весь вокал и сыграл мелодии к альбому, и мне сказали, что нам придется переписывать всю эту хуйню… и это у Джоуи был срыв? Джо не мог правильно записать гитару, а так как Брэд и Том еще не приехали, подумаешь, давайте все перечеркнем и запишем заново.

Все песни в Nine Lives были офигенными, кроме парней Балларда, которые расхаживали по студии во время первых записей и выглядели как зомби, потому что всю ночь правили ритм гитары Джо в треках. У Глена все было продумано, он хотел четко выверенный трек, но Джо точно не собирался никого слушать. Это еще одна причина, почему он его выгнал. Самое смешное, что Джек Дуглас правил ритм гитары Джо все семидесятые. Продюсеры так делали, делают и будут делать.

Я расхаживаю взад-вперед, как женщина во время беременности, когда работаю над альбомом. Я не слушаю другую музыку, я хочу мариноваться только в собственной креативности. Песня устроена как дерево – от корней к ветвям, и когда все готово, ты надеешься, что она принесет плоды. Сначала тебе нужен первый куплет, потом второй, потом предприпев, который заменяет прелюдию, а потом выстрел – награда, – то есть припев. Потом идет бридж, который снова будет приводить к припеву, а потом оп-па… ЗАБИЛ! Мяч вне зоны. Это такое удовольствие, потому что если припев получился правильным, то он озаряет все, о чем ты думал всю свою жизнь (или о чем заставила тебя думать эта песня).

Исход должен быть таким приятным, что его невозможно забыть! Он должен быть тем, что поселяется у тебя в душе и меняет твое все, – это всегда было моей целью. И кстати, в этом альбоме есть еще девять крутых ребят. Тебя никто не поймает – они на капоте машины с Сорок девятой улицы от стадиона «Янки». Куда она поехала?

Пока я писал Nine Lives в отеле «Марлин», меня навещали Боно и Ларри из U2. Мы показали им треки, и они просто офигели – приятно, когда твои шары отскакивают от крепкой стены. Во время записи один из лучших продюсеров на планете, Том Лорд-Элдж, был в подвале отеля «Марлин», в студии, и ковырялся с песней под названием If It Makes You Happy («Если это тебя осчастливит»), и так оно и было, особенно после того, как я ее услышал. Тем вечером мы с Джо поднялись в номер и написали Kiss Your Past Goodbye («Поцелуй свое прошлое на прощание»), которая стала предвестником нашего с Коллинзом расставания. Когда я слушаю ее сейчас, мне становится немного жутко.

Я могу вытащить из шляпы кролика, когда вытаскиваю из набросков песню. Я слышу стихи во сне, маленькие эмбрионы слов высовываются из плазмы импровизации. Это совсем другой подход, нежели у профессиональных авторов песен, как Дайан Уоррен. Дайан садится за пианино и сразу формирует и мелодию, и текст, как будто сооружает стул…

Я услышал одну ее песню и подумал: «Сколько интрижек было у этой женщины, раз теперь она так гениально умеет складывать слова? Как ни странно, она замужем за попугаем по имени Задокрыл, который все время повторяет: “Это блестяще!” и “Я в восторге!”» А мои песни рождаются из мерзкого и грязного потока сознания – или, как я люблю это называть, потока бессознания.

Думаю, моя манера писать песни берет свое начало с того момента, когда я впервые услышал гимны и органную музыку в церкви, когда Бог все еще была там, под кафедрой, в ящике, покрытом красным бархатом. Я вырос пресвитерианином, всю свою жизнь ходил с Богом; понимаете, я всегда молился. Музыка всегда была такой глубокой и вдохновляющей, как космическая гармония, вливающаяся в душу прихожан. Поэтому орган такой мощный. Люди слышат Бога в песне, потому что музыка наполняет наше сознание мелодией… она наполняет наш мозг, как жидкость в плаценте. Поэтому когда я слушал в церкви, как эти гигантские органы сладко играют набухающие аккорды и мелодично парящие гимны, то просто погружался в этот ангельский звук. А дома меня с одного-двух лет убаюкивали нотами Дебюсси и Шуберта. Поиски Бога? Я пришел сюда не в поисках Бога, я привел Ее с собой.

Дайан написала I Don’t Want to Miss a Thing, и в этой песне, кстати, одна из самых блестящих первых строчек. Если вы влюблены и ваша вторая половинка скажет: «Я могу уснуть, чтобы слушать твое дыхание», то вы упадете и будете молиться прямо на полу. Или положите голову ей на шею и будете думать, что никогда не сможете без нее жить. Все мы это проходили, не так ли?

Песни – это просто воздух и чистые эмоции, но они сильно влияют на жизни людей. Когда человек страстно отвечает на песню, то вся их жизнь связывается с ней – и музыка никогда не прекращается. Они мечтают рассказать мне, что эта песня играла у них на свадьбе или что они сами играли ее у себя на свадьбе.

А как насчет двух парней, которые изобрели «Блэкберри» – эта идея возникла у них, пока они курили травку и слушали Sweet Emotion. На церемонии награждения Кеннеди одна серьезный политик-демократ сказала мне, что первый раз занялась любовью под Sweet Emotion. Половина правительства США занимались любовью под фишки Джо Перри.

Джо Калоднер представил меня Дайане Уоррен – это был вечер A&R-менеджеров: большие группы, большие бабки, большие талантливые композиторы – большим группам нужны большие хиты. Я уже писал с ней кое-что. Когда я работал над Devil’s Got a New Disguise, то приехал к ней домой в Малибу. У нее есть фортепиано с видом на океан, и я сказал:

– Мы будем писать песню. С чего хочешь начать?

– Сначала мы что-то сыграем.

Она начала играть, в основном что-то балладное, и у меня ничего не выходило. Тогда я сел сам и придумал вступительную фортепианную партию, и voilà! Devil’s Got a New Disguise начала вырисовываться. Через несколько лет песня была готова…

Вот вам и Devil’s Got a New Disguise. Еще одна песня Дайаны, которую мы записали, была Painted on My Heart.

Painted on My Heart должен был играть Джонни Халлидей, французская рок-звезда. Я отдал ему стем, мой вокал, но в последний момент он отказался. Стем – это базовый трек. На него можно наложить вокал, чтобы под это играла вся группа. Это как Guitar Hero, на котором есть основная музыка, и ты оставляешь пробелы, чтобы ребенок мог играть в Джо Перри.

Где-то в 1997-м мне позвонил Джерри Брукхаймер и сказал, что хочет вставить в фильм четыре или пять песен Aerosmith. Мы были очень даже за, и тогда Джон Калоднер показал мне I Don’t Want to Miss a Thing Дайаны. И я не знал, что Кэти Нельсон, которая подбирала музыку, вставит наши песни в тот же фильм Джерри Брукхаймера, «Армагеддон», о котором говорила Лив.

А теперь давайте поговорим о сущности Дайаны Уоррен. Дайана уже написала песню, и для демо ее исполняла какая-то певица с закосом под Селин Дион. Дайана записала песню на кассету в своей студии, ее группа играла на синтезаторах. Я слушал кассету в машине с Джоном Калоднером и сказал: «Это охуенно, но где припев? Это, несомненно, будет хитом, но здесь нет припева».

Прошла пара дней, Дайана приезжает в отель «Сансет Маркис», приходит в мою комнату, где стоял огромный рояль. Она садится за него и начинает играть I Don’t Want to Miss a Thing. И она так ее спела, что я наконец-то услышал припев и такой: «О боже». Между версией а-ля Селин Дион – как она ее преподносила – и тем, как песню пела Дайана, была такая тональная разница. Это был прекрасный пример того, что дело в певце, а не в песне. После того как она спела «Я не хочу закрывать глаза», я стал верующим, а остальное, как говорится, история.

Дайана двадцать три года работала в одном кабинете, и там стоит все то же пианино, кассеты тридцатилетней давности, а на стене висят тридцать синглов, покоривших чарты. Она носит на руке маленького зеленого африканского попугая и никогда не выходит из дома без него. Этот маленький ублюдок проживет сто лет и будет петь I Don’t Want to Miss a Thing, когда человечество полетит на Марс. Пусть этот Задокрыл только попробует добраться туда раньше меня!

– Эй, Диана, все трахаются под твои песни, – сказал я. – А ты когда-нибудь трахалась?

Она застенчиво рассмеялась.

– Я понял, – продолжил я, – ты используешь всю свою тоску от недотраха и вкладываешь ее в песню.

– Именно! – ответила она. – Я просто разочарованный романтик.

Итак, я выпускал хиты, но, сам того не ведая, на самом деле был проклят – проклят, как Каин, обречен, как капитан Ахав. Семь казней египетских… и все мои! Что я сделал, чтобы навлечь это на себя? Осквернил гробницу фараона? Нарушил какое-то страшное табу? Может, кто-то где-то втыкает иголки в куклу вуду?

Или… я заключил фаустовскую сделку с стервозной богиней «Билборда», когда она прошептала мне на ухо:

– Стивен, малыш, хочешь выпустить хитовую пластинку?

– Было бы клево.

– Может, ты хочешь стоять первым во всех чартах?

– Еще бы, блядь! Дорогуша, я все сделаю, чтобы стать первым.

– Все? Ты уверен, Стивен? Потому что у этого точно будет цена…

– Конечно, называй! – опрометчиво сказал я. – Какой бы она ни была, я переживу.

Да? Неужели я правда так сказал? Надо было пойти к цыганке, потому что не успел я оглянуться, как оказался в мире проблем и боли. Никто не знает, какие беды я повидал. Слышите? Очень тяжело носить голову с блядской шляпой Безумного шляпника. Спасибо, Бог, а можно мне новую?

I Don’t Want to Miss a Thing стала хитом, когда мы выпустили ее в августе 1998 года, и оставалась номером один в «Билборде» четыре недели, – но еще до того, как это произошло, цена, которую предсказала стервозная богиня «Билборда», стала ужасной реальностью.

Моя литания болезней, несчастий и бед началась в год Крысы. Все началось довольно безоблачно. У группы был выходной, мы были в Аллеганах. Я позвонил Джо и сказал, что хочу арендовать на день машину, набить рюкзаки сэндвичами с арахисовой пастой и желе и подняться на вершину Пайкс-Пика. Мы забрались на восемь километров. Джо не знал, но у меня была кассета I Don’t Want to Miss a Thing, гитарная версия. Поэтому я взял с собой CD-плеер и две упаковки батареек на всякий случай.

Мы стояли на краю обрыва. Джо сидел на вершине горы и ел свой сэндвич, а я отошел от него метров на тридцать. Я огляделся, нашел место, на котором удобно сидеть, и начал слушать в наушниках I Don’t Want to Miss a Thing, и когда заиграл оркестр, я первый раз в жизни увидел парящего орла и заплакал как ребенок. Тогда я понял, что в нас правда что-то есть. Как в тот раз, когда я слушал Love in an Elevator, и такой: «Воу! Это будет хитом!» Я знал. Самая крутая часть I Don’t Want to Miss a Thing – да-да-да-ДАН-Н-Н! – блядь, вы должны это послушать! Не спрашивайте себя: «Так ли это?» Я не хочу завышать ваши ожидания, но знаете что? Я знаю, что играет по радио, – это лучше!

Первый Демон Мучительной Боли посетил меня неделю спустя. 29 апреля 1998 года мы были на гастролях на Аляске, играли на «Салливан Арене» в Анкоридже. Мы никогда не играли на Аляске, поэтому я сказал менеджерам: «Если это единственный штат в Америке, где мы не играли, то мы должны это сделать». И вот мы в Анкоридже, играем Train Kept a-Rollin’. В конце песни, во время барабанного соло Джоуи, я сделал трюк – прыгнул и раскинул руки, как орел, и в то же время размахивал своей стойкой с микрофоном, обвитой шарфом. Нижняя часть микрофонной стойки весит около двух килограммов, и, когда я прыгнул, случайно ударился о нее внутренней стороной левого колена. Это все равно что ударить себя по кости двухкилограммовым молотком – через колено проходит электричество, так что на какое-то время ты перестаешь чувствовать ногу. Так со мной и было. Я приземлился, но из-за того, что нога онемела, я не знал, как правильно ее поставить, и в моем левом колене порвалась ПКС, почти что вырвалась. ПКС – это связка внутри колена. Передняя крестообразная связка – это то, на чем держится все колено.

И это произошло не в середине концерта или в середине песни, а прямо под конец концерта, Train Kept a-Rollin’ – это наша песня на бис. Другими словами, я упал в конце концерта, обеспечив некую непреднамеренную кульминацию. И вот я лежу там, корчась от боли, и кричу: «Аааааааа!» Никто не понимает, что со мной произошло. Я притворился, что так было задумано. А потом оглянулся на своего тур-менеджера и одними губами произнес: «Вызывай скорую».

А он такой: «Что?» Он еще ничего не понял. Но я знал, что причинил себе такую боль, какой никогда не испытывал прежде. Было понятно, что случилось нечто действительно плохое. Приехала скорая, мне сделали укол того, что я люблю, – не знаю, что это было, но в голове плыла первая строчка из Strawberry Fields.

В больнице мне сказали: «Вот что произошло: вы порвали свою ПКС. Опухоль спадет где-то через две недели, и тогда мы сможем сделать артроскопию, чтобы выяснить степень повреждения и назначить лечение. Две недели. И вот что вы должны сделать: каждый день прикладывать лед». Блядь! Туру конец. Неподходящее время для того, чтобы облажаться, – а еще и видео для I Don’t Want to Miss a Thing.

После этого мы отправились куда-то на Средний Запад, чтобы снять клип для I Don’t Want to Miss a Thing. Я все еще в гипсе, обложенный льдом, и если вы посмотрите этот клип, то поймете, что меня снимали только до пояса – прямо как Элвиса. Режиссер придумал футуристический сценарий с использованием двухсот конусов, геодезических фигур и всего такого прочего. Стилист велел Бетси Джонсон сделать мне очень странное пальто, потом я узнал, что оно из человеческих волос, – я инстинктивно знал, что с ним делать, поэтому использовал его как реквизит, как маску в начале клипа Cryin’.

После выпуска этого клипа мы заняли первую позицию в чартах. Ну, блядь, а как иначе? Я знал, что так и будет. Позже этой осенью я снова встретился со стервозной богиней «Билборда» на конвенции на Багамах.

– Чего ты такой печальный, малыш? – спросила она с ехидной улыбочкой. – Разве ты не занял первую строчку в чарте?

– Ты шутишь? Этот трюк с ПКС был совсем не смешным, – ответил я.

– Ну, дорогуша, все мы должны платить по счетам, – сказала она. – И кстати, малыш, возможно, придется доплатить.

И до того как я успел спросить, что это значит, она исчезла.

Я вернулся домой и еще неделю держал колено во льду до операции. А потом, когда я вылез из этого окопа, мне было достаточно хуево – хоть операция и была артроскопической. Это значит, что мне просверлили маленькую дырочку в колене, чтобы увидеть, что там творится. Внутренность твоего колена заполняют жидкостью, а потом выводят ее, чтобы все проверить с помощью маленькой камеры. На камере есть крохотные ножницы, чтобы отрезать кончик ПКС – он похож на спагетти.

Разорванную ПКС удаляют и вставляют чужую; это называется аллотрансплантация. Когда вынимают связку из другой ноги, это называется аутотрансплантация.

– Ну в пизду, давайте кадавер, док. Я существо, которое живет на сцене, мне нужны обе ноги, так что делайте все, что можете.

– Ну, у нас есть морозильник в другой комнате, – сказал он, – с суставами мертвых людей, можем использовать один из них, потому что суставы похожи на ПКС, они почти не вбирают кровь, так что не нужно беспокоиться об отторжении.

Поэтому они вырезали связку из сустава одного шестнадцатилетнего парня и заменили ею ПКС в моем колене. Каждый вечер я молюсь дважды и благодарю того парня, который дал мне связку для моего колена.

Я вернулся домой в первый же день после того, как мне вкрутили новую ПКС, и снова положил лед. На второй день я использовал одно устройство. Надо вставить туда ногу, в устройстве есть медленный двигатель, который двигает ногу прямо, затем поднимается до изгиба, на котором все еще лежит лед. Он такой ммммммммнннннннннн, М-Е-Д-Л-Е-Н-Н-О поднимая ногу, а потому опуская. И так две недели. Больно? Пиздец как!

Я сидел на обезболивающих, но все же… Это нужно пережить – если хочешь из этого выбраться, придется пройти каждый шаг. Это заняло четыре месяца, но после этого я был уже в довольно хорошей форме. Колено еще болело, но не настолько сильно, так что я мог отправиться в следующий тур Aerosmith. Мы сразу же должны были поехать, потому что к тому времени I Don’t Want to Miss a Thing стала хитом, и перед нами открылась куча возможностей. Мы снова играли в Мэдисон-Сквер-Гарден.

В тур со мной поехала девушка, которая три раза в день массировала мне ногу: лед, массаж, лед. Если массировать шрам, то он рассасывается. Поэтому у меня нет шрамов. После этого я полгода носил на сцене корсет для ноги. Когда мне только его привезли, он был белоснежным. Я сказал: «Покрасьте в черный!» Я отрезал все штаны по колено и выглядело клево. Стивен, человек-бионик. Но мы должны были поехать в тур, так что выбора не было.

В декабре 1998 года я отправился с группой в Белый дом, и, мать твою, президенту Клинтону объявили импичмент в тот же день. Сенат сдался, они позвонили ему и сказали: «Господин президент, вам объявлен импичмент; мы уже выезжаем». Так что там были новостные фургоны (вы даже представить не сможете). Мы все были в подвале Секретной службы. Там лежит оружие, а еще вырыт большой туннель с поездом, который движется по пневматической трубе. Ты пристегиваешься, и он такой чуууу-уууу! до какой-то ПВБ (Подземной военной базы). В Америке полно ПВБ. Но хватит о наших менеджерах.

Нас обхаживают, дарят подарочки – мячи для гольфа Секретной службы! Пресс-секретарь Клинтона спускается и говорит:

– Стивен, сделайте одолжение, не могли бы вы подняться наверх?

– Я не против, – ответил я, – но нам сегодня выступать.

– Во сколько вам нужно быть там?

– В шесть, до концерта еще три часа.

– Не проблема, мы вас отвезем.

Нас отвели наверх, чтобы мы тусили в комнате ожидания, пока Билл Клинтон не сможет нас встретить. И как думаете, где мы были? В конференц-зале – я сижу в президентском кресле и смотрю на все эти мониторы. Мы встретились с Биллом (если коротко – в тот день он был немного занят, вам не кажется?). Затем нас тихо вывели из Белого дома. Проводили с полицейским эскортом в Куантико, штаб-квартиру ФБР, а там мы прогулялись с автоматами. Мне разрешили пострелять в манекены на тренировочном полигоне, который похож на городской квартал. Пока ты ходишь, на тебя выскакивают аниматронные фигуры. Высовывается голова террориста, и ты по ней стреляешь, а потом вылезает аниматронная маленькая девочка с куклой – ой!

I Don’t Want to Miss a Thing номинировали на «Оскар» как лучший саундтрек – это была главная песня в «Армагеддоне» – и это было очень классно, потому что в фильме снималась Лив. Меня попросили спеть ее на церемонии. Я выглянул за занавес, и в первом ряду сидели Эрик Клэптон, Стинг, Мадонна и все эти звезды моей эпохи. Прямо перед тем, как поднялся занавес, мой клавишник выбил шнур, и теперь я не мог слышать музыку в наушниках. Когда начиналось представление, я должен был стоять впереди с виолончелистом в начале песни. Кто-то крикнул:

– Шестьдесят секунд!

– Но подождите, – сказал я, – я ничего не слышу! Мой микрофон включен?

Я пошел к продюсеру и сказал ему:

– Не позволяй им поднимать ебаный занавес, я ничего не слышу. Не поднимайте…

И он поднимается. Песня началась, и я стою в десятке метров от виолончелиста. Ну не побегу же я к передней части сцены; весь зал рассмеялся бы: «А-ХА-ХА-ХА! Посмотрите на Стивена, он не знает, где ему стоять!» Я не такой дилетант. Я подошел к нему очень медленно. Но к тому времени, как я добрался до виолончелиста – повторяю, метров десять, – он уже проиграл куплет. Я просрал первый куплет. Прямой эфир церемонии вручения «Оскара»! О боже.

Наш хит стал номером один, мы побывали на «Грэмми», и не один раз, спели на «Оскаре». Мне пришлось пережить несколько тяжелых периодов – но это того стоило. Aerosmith были популярны как никогда. Я был счастлив в браке с Терезой, у меня было двое прекрасных детей, Челси и Тадж, плюс мои Лив и Миа. Жизнь была хороша, и мне не о чем было беспокоиться. Ну, или так мне казалось…

Вдруг я издаю фыркающие звуки: фффххр-ффф-фффххр-ффф-фр-фр. Я сопел, как броненосец в поисках муравьев. Мои носовые пазухи были полностью забиты. Нет, не от кокаина! Нихуя. Я прекратил употреблять еще в 1980 году. И курить. И вообще все, ну, по крайней мере до десятых годов. И по сей день мои пазухи чисты. Нет, я сопел из-за положения во время сна (я спал на спине) и тумана. Мои пазухи мутировали, стали внеземной формой жизни. Тридцать лет я вдыхал хренов масляный туман – этот сценический дым, который используют, чтобы выделять лучи света. Из-за дыма все выглядит масштабнее и драматичнее. Это СВЯЩЕННЫЙ ДЫМ! Ты видишь больше цветов.

Вот как это работает: тот, кто отвечает за свет, нажимает на педаль, которая включает дым-машину за барабанами, и тогда поднимается апокалиптический туман. Он заполняет всю сцену, и я им дышу, вдыхаю полной грудью, чтобы начать петь: «Я могу не спать ночами»… ну, знаете… «лишь бы слыша-ша-кха-кха-шать твое дыха-кха-хание!», а потом я такой ах-хе-ах-хе-кхе. Я как сраная подопытная обезьянка в лаборатории. Чокнутый ученый говорит: «Так, давайте заполним помещение дымом, пусть шимпанзе поет во всю глотку двадцать лет, а потом мы проведем анализы».

Если я заболею, то придется отменять концерты. А когда Aerosmith отменяет концерты, это стоит миллион долларов! Отвечаю, самые ужасные моменты в моей жизни – когда я принимаю душ или сижу в комнате в час дня, этим вечером у нас концерт, а я такой: «Блядь! Я не могу». Мой голос пропал от ларингита. Я либо высоко скулю, либо низко квакаю, как жаба, но в любом случае не смогу петь. Я это ненавижу, меня коробит, что на концерт придут двадцать тысяч человек. Они под кайфом, они счастливы, думают, что сегодня им перепадет, а теперь им скажут по радио, что концерт отменяется, и они все такие: «Оооооо, черт!» Я чувствую их боль. А какой-нибудь Эксл Роуз пристегнет себя наручниками к туалету, и зрители ждут его часами. Зачем он это делает? Такой уж Эксл. Он скажет: «Кости брошены, и красный не выпал, так что сегодня меня не будет». Одно астролого-теософское знамение, и он не сдвинется с места.

У нас же есть страховка в восемь миллионов долларов на случай, если что-то пойдет не так со Стивеном, поющей обезьянкой. С остальными в группе может случиться что угодно – если только они не сломают ногу, – и шоу продолжится. Поэтому и тут Стивен нулевой пациент. Вместо того чтобы группа тратила страховые деньги на случай моей болезни, я делаю укол типа кортизона, чтобы уменьшить воспаление пазух, – это называется медрол, от него пазухи сужаются.

После многих лет жизни в этом тумане у меня начался серьезный синусит. Грязь стекала по моему горлу, как густая вода из крана. Меня пришлось оперировать. Мои носовые пазухи выковыряли и набили ватой. Ночью после операции я лежал в постели и проснулся от того, что издаю звуки гллк-глккк-галкх-гллк. Как будто я сглатываю во сне и думаю: «Что это за теплая склизкая гадость?» Я протягиваю руку, включаю свет, и – о боже! – из носа льется кровь! Капает, как тонкая струйка воды из крана, когда ты пытаешься влить воду в маленькую дырочку водяного пистолетика. Только это был не кран, а мой нос. И это была не вода… а кровь.

Я испугался. Сказал жене: «Тереза! Срочно!» Она пошла в другую комнату и принесла туалетную бумагу. Через минуту все промокло. Еще один рулон: промок. Кровью. Когда человек видит столько крови, это – «Вызови скорую!». Приехала скорая, отвезла меня в больницу. Я лежу, никто ничего не делает. «Эй, ребята! Я здесь истекаю кровью!» В этой больнице ничего не могли сделать с моим кровотечением, поэтому набили меня ватой и отправили в «Масс Дженерал». В час ночи мне прижгли нос, и кровотечение прекратилось. Два часа ада! Кровь повсюду! Мне сделали операцию, потом все было хорошо. Мой нос до сих пор цел, спасибо. Да и в легких нет грязи: кхх-кхх-кхх-кхх-кхх. Вы что-то слышали?

Когда я первый раз, так сказать, облажался со своими легкими, люди начали говорить: «У Стивена Тайлера рак!» На самом деле в моем горле лопнул сосуд. Когда мне сделали операцию, доктор сказал: «Три недели не разговаривать». И как мне с таким справиться? Я вернулся через пару дней, и он сказал:

– Вы разговаривали!

Я решил поразмышлять, поэтому ответил:

– О чем вы говорите, док? На этой планете нет ни души, которая сможет промолчать хоть день, какие там три недели. Если только не замотать рот скотчем. Мы люди, мы приматы, мы разговариваем, и разговоры – это моя жизнь. Люди говорят во сне, говорят сами с собой, а меня вообще привили иглой фонографа!

– Стивен, еще одну неделю! – это он повторял три раза. Вся канитель длилась пять недель – это был ебучий кошмар.

Лопнувший кровеносный сосуд в горле лечат просто поразительно. Мне в горло вставили крошечную камеру с прикрепленным к ней лазером. На компьютере нарисовали линию вокруг пятна зеленым лазерным лучом, а затем удалили ее, как предложение в текстовой программе. Просто кликнули и все исправили. Доктор Цейтельс сидит там с зеленым лазером и говорит: «Удалить, удалить, удалить, удалить…» Зеленый лазер съедает кровь под кожей, испаряет ее, и вот ее нет! «Звездный путь». Я наблюдал за этим на мониторе, это было не-блядь-вероятно.

Пока доктор Цейтельс работал с моим горлом, я сказал ему:

– У меня есть идея. Мы играем в Миннеаполисе. Может, вы полетите со мной на концерт? Возьмете все снаряжение, чтобы снять меня перед концертом, во время соло Джо и после концерта. Тогда вы увидите, каково это – быть мной, – и я продолжаю: – Док, может, мы сделаем это публично?

– Видите ли, никто раньше не делал эту операцию на запись.

– Мы сделаем. Я вокалист – вам не найти более драматичного кандидата на эту операцию.

Мы думали об этом шесть или семь лет, а потом просто сняли пленку, на которой он обрабатывал кровеносные сосуды лазером, и потом мы вместе продумали детали.

Я думал, что лучше им записать, как я пою Dream On. Когда он работал с моим горлом, я сказал:

– О, черт! Если вы будете снимать, как я пою Dream On, пока сижу в кресле, то пусть будет припев: «Мечта-а-ай!»

Я не смог бы спеть, если бы док лез мне в горло, поэтому он работал через нос. Вставил микрокамеру, и я правда зажигал: «МЕ-е-ЧТА-а-АЙ… ДАаа-АА!»

В итоге эта съемка оказалась в «Человеческом теле» National Geographic. Когда снимали шоу, можно услышать, как я пою в кресле, как говорит доктор, и все такое, и когда я пел, туда вставили кусок, где я по-настоящему исполняют эту песню на сцене.

Пока я был в Массачусетском технологическом университете, доктор Цейтельс устроил мне экскурсию по лаборатории. На меня надели красный комбинезон и отвели в лабораторию, чтобы я мог посмотреть, как у крыс растут человеческие уши. То, что они там делают, – чистая научная фантастика. Они рисуют органическую паутину с человеческой кожей и прикрепляют ее на крысу, так что теперь она получает кровоснабжение, поглощает его – это называется осмосом.

Весь этот выпуск National Geographic был очень интересным, потому что в нем описывалась физика вокала, как твое горло функционирует в качестве инструмента, как оно может меняться, таять, крутиться и выжимать из мира эмоции. Спетые слова – это мутированный написанный текст. Ты обдумываешь фразу в песне, и твой мозг меняется – слова очень странно себя ведут, когда они смешаны с музыкой. Что вообще такое музыка? И как ба-да-бум-бум становится песней? Когда мы поем, то выражаем эмоции тональностью своего голоса; ноты меняют форму слов. Тональность определяет эмоцию: восхваление, стоп, внимательней, комфорт. Мелодия с высокими нотами успокаивает ребенка; секунды напрягают. Музыка правда трогает. Звук – это прикосновение на расстоянии; он касается твоего мозга.

В монотонной речи есть что-то машинное. Когда язык тонален, слова выражают разное значение от нот. В английском языке тон ничего не значит, но, например, в китайском от тональности напрямую зависит значение слов. В зависимости от тона «ма» может значить «мать», «травка», «лошадь» или «укор». Китайцы очень ловко передают значение тональностью, но идеальный слух – это большая редкость: это как жить с камертоном в мозге. У всего есть голос и нота: автомобильный гудок – это фа, колокольчики – где-то между ре-бемоль и си. Идеальный слух примерно у одного человека из десяти тысяч. У Моцарта, Баха и Бетховена был идеальный слух.

Я всю жизнь слушаю певцов и понимаю, какие могут очень хорошо петь и до сих пор не научились. Дело совсем не в идеальном слухе и уроках музыки. Тысячи людей хорошо поют с натренированными связками. Редкость найти тех, у кого есть характер в голосе. Странные голоса с характером – вот мое определение отличного голоса. После моего первого альбома люди говорили:

– Стивен, я знаю, что там поешь ты, но почему ты звучишь совсем иначе?

– Ну, – отвечал я им, – мне не нравился мой ангельский голос, поэтому я пародировал стиль гетто.

И потом я понял, что его надо охуеть как выворачивать. Как легенды вроде Дженис: «Эй, Гас-поадь, не хочешь купить мне-а “Мерррседеес-Бенз”?» Такой ржавый, суровый голос из ночного бара. Она гениально выворачивает песни. У нее скрипучий, хриплый голос, и она с ним родилась. Таких связок, как у нее, нет больше ни у одного певца. Она не была идеальной американкой. Она тощая с пиздец какими длинными и густыми волосами, какой-то Роберт Крамб в письме. Вы видели Ангел Фуд МакСпейд? Так вот Дженис – ее херов белый двойник.

Такая вот Дженис! Уж я-то знаю! Я был знаком с людьми, которые могли делать вибрато: «Я-а-а-а-а мечта-а-а-аю о-о-о-о невозмо-о-о-о-ожном». Они этому научились. Тратили тысячи долларов, чтобы выводить это ебаное вибрато, которое не подходит ни одной песне. Очень мало людей умеют ломать голос. Роберт Плант делал что-то подобное под конец песни, но он просто так чувствовал. Если вы пойдете на Бродвей, там народ выходит на сцену, и они такие: «Хмммм-хмммм-м-м-м-м-м-м-м-М – М-М – М-М – М-М – М-М – М-НННН-ННН-ННН-НННННННН!» И голова откидывается назад. Все это выученная, выверенная штука; она мертвая, как гвоздь на двери, и протухшая, как выброшенный на берег кит.

А как насчет:

Насколько это заковыристо для лагерной песенки? Знаете:

…«а-га» – это такой же веселый клич с широченной улыбкой, как и припев She Loves You.

У Aerosmith столько оттенков: Game On, Shank After Rollin’, Seasons of Wither, Nine Lives, Taste of India, Ain’t That a Bitch. Мы смешиваем простой дельта-блюз, буги-вуги, гимны, мандолины, барабанную калипсо, воющие сирены, кошачьи вопли, сентиментальные баллады, металл, мычание китов-убийц, каверы на The Beatles и The Shangri-Las. То, что мы делаем, нельзя как-то обозначить, потому что у нас разная музыка, в отличие от Metallica, у которых все в одном жанре. Вы когда-нибудь слышали медленную песню Metallica? Под которую можно было бы потанцевать на выпускном? Если вы их об этом спросите, они ответят: «А зачем?»

Ты можешь знать все технические тонкости пения, но в итоге это все не важно, потому что публика воспринимает все иначе. Как только ты выучил все нюансы музыки, с этим надо идти в другое место. В эволюции почти всех великих музыкантов наступает такой момент, когда они перестают слышать эту базу. Они воспринимают лишь слова, наброшенные на музыку: «Каждый раз, когда я смотрю в зеркало…» И ты идешь отсюда. Не зная, что ты поешь и какой это аккорд.

У животных мозг отличается от нашего, поэтому их легко впечатлить всякими выходками. Если перед медведем поднять одеяло, он убежит. Вам скажут: «Ложитесь». Ага, чтобы он откусил вам жопу? Нет, надо орать «ааааа!», прыгать туда-сюда, схватить одеяло или большую палку. Потому что животное не знает, что палка – это не ты. Уже давно люди поняли, как раздувать свое эго: «Если я построю здание, то оно будет частью меняяя». Люди знают, что это не ты, но на каком-то уровне это все же ты. Прямо как песня – это мои перышки, мое пестрое оперение.

Март 2001-го, и я был в поисках великой пашмины – по-другому известной как тур по Европе, который почти отменили из-за трехсоткилограммового садового украшения. Я был в Санапи, закрывал дом. У нас была неделя перед тем, как отправиться в Европу и начать тур. Я пытался поднять двухметровое украшение с черными перьями из кованого железа. Земля все еще была мерзлая, и когда я вытаскивал этого ублюдка, то сильно потянул спину. Я даже не мог встать с кровати из-за ослепляющей боли, и в голове крутилась мысль, что, возможно, тур придется отменять. Наше оборудование уже было в дороге к пароходу. Чтобы встать с кровати, мне приходилось перекатываться на бок, опираться на четвереньки и только потом медленно вставать. Это самая ужасная боль на земле – мышцы разрывало. Все заволокло пеленой, а впереди маячило лишь чувство обреченности, пробуждая мой страх быть забытым, сокрушающее предчувствие сам-не-знаю-чего.

Я все равно поехал в Европу – чтобы продвигать тур. Вот я в Мюнхене, пиздец как боюсь. Мы приехали в отель, а там нас встретил типичный помощник промоутера. Они всегда такие нелепые. Иногда они похожи на старую заезженную пластинку – прямо перед припевом снимаешь иглу, потому что знаешь, что звучит под музыкой: лживый голос проворовавшегося промоутера. Ты пытаешься залезть в глубину их болтовни, чтобы выяснить, что творится на самом деле. Но в этой поездке мне нужны были не наркотики – я искал Великую Пашмину.

Это мягкая плетеная ткань, сделанная из подбрюшья гималайских коз. Каждую ночь, когда светят звезды, их шерсть сияет тысячей огней. Однажды я купил пашмину за шестьсот баксов. Она была где-то метр на два, так что могла полностью меня закрывать, и когда я ее натягивал, то словно обнимал шиншиллу – она мягче, чем складки у клитора. И это на минуту забирало мою боль, но потом все возвращалось так ужасно и чудовищно, что я наконец-то сломался и сказал помощнику промоутера: «Слушай, я в агонии, я не могу двигаться, я не в состоянии выступать. Моя спина пиздецки болит». А она такая: «Ой! Да што вы!» Она знала о Мюнхене все: легальное, нелегальное, проститутки, наркотики, старые пластинки, американская еда. Она сказала: «Ach, geh scheiss in deinen hut!», что буквально переводится как: «Ох, идите насрите себе в шляпу!» Но вообще это «отъебись». А я такой: «Правда? Спасибо!» Но потом она отвела меня к мюнхенскому доктору, который лечил немецкую футбольную команду – огромных парней, которые играли против английских «Челси», «Арсенала» и все такое. Я захожу, а там шесть блондинок из ада, немецких блондинок. Я такой: «Блядь!» В кабинете врача я ложусь на операционный стол и говорю:

– Док, что вы задумали с этими сестрами? Как вы можете работать с такими красотками?

– Ну, – отвечает он, – фидели бы фы мою жену.

– Нет, ну я серьезно. Они?.. Вы?.. Если вы за мной не проследите, то я просто запрусь с ними в подсобке через пару минут и…

– Nein, это софсем не стоит делать. Фот што я приготовил для фас, – и он показывает мне какую-то смесь, которой собрался лечить мою спину. – Пока што я буду делать это. Через два чшаса фсе будет готофо.

– Что? – не понял я.

– Да, два чшаса. Я только вернулся с семинара в Америке, и там паказал им процедуру, но фаша страхование этого не позволило, потому што мы делаем инъекцию в позвоночник. Сдесь, сдесь, сдесь, сдесь, сдесь и сдесь.

Он показывал на низ позвоночника, с каждой стороны, а потом на сам позвоночник. Надо ввести иглу почти на сантиметр, потому что спинной мозг внутри кости. Она не сразу попадает в грудную клетку, потому что там есть немного мяса. Мне немного страшно, поэтому я говорю:

– А можно мне посмотреть на пробирку?

– Да. Чшитайте.

Он выходит, чтобы заняться другим пациентом, через десять минут я уже прочел всю этикетку, и в итоге это оказалось странной смесью измельченного жидкого петушиного гребня, акульих хрящей, чего-то такого и другого химического вещества, бутопинексопропофина или что там. Акульи хрящи, петухи, чем бы это ни было, оно из мяса – жесть! Здесь, в Америке, люди молятся на акульи хрящи. Будто что-то там какое-то время мне помогало, эта специальная добавка от болей в спине, коленях, в основном в суставах. Но теперь я получу великую кахуну всех добавок: укол петушиноакульехрящевобутопрофина. Я боялся до усрачки.

У меня как раз был тот момент надо-ли-вообще-это-делать, и внезапно я сказал: «Ну в пизду, колите!» Он входит и делает мне серию из двенадцати уколов с каждой стороны позвоночника, L-9, L-10 или как там это называется. Сначала новокаин, потом лекарство. Потом меня отводят в другую комнату, которая была похожа на кладовку с очень мягкой кушеткой, а с потолка свисала бутылка.

– Что это?

– Не переживайте. Это аминокислоты. С ними проще дышать.

Что ж, еще один трюк, который не делают в Америке. Через полчаса и сорок пять минут я писаю в туалете и понимаю, что спина все еще напряжена, но мне не больно. Обратно в отель, посмотрел телевизор, пошел спать, на следующее утро проснулся… а боли нет. Я отвечаю, нет.

Проблемы со спиной кажутся детским лепетом по сравнению с былыми временами, днями насилия и разбоя по Европе. Я помню, как однажды в конце семидесятых мы так разгромили отель в Германии, что Интерпол ждал нас в другой стране. Мы были в Роттердаме и говорим: «В чем дело, офицеры? Мы – международные беженцы? В каком смысле?» Нам нужны адвокаты, пушки, деньги…

У водителей тоже тогда не было проблем со спиной. Однажды, когда мы были в Париже, команда застряла в пробке в автобусе со всем оборудованием. «Ситроен» перегрелся и дымил в центре проспекта Фош или еще какого-нибудь подобного места, поэтому команда просто подняла автобус руками, перенесли его на обочину и дальше поехали на концерт не моргнув и глазом.

Разумеется, тогда они все были суперлюдьми, усиленными наглостью, похотью и колесами. Когда в те дни на концертах Aerosmith за кулисами появлялся врач, они говорили: «Охотник пришел!» И парни из команды подходили к нему, быстро вынимали зубы и говорили: «Боже, у меня вчера выпал зуб!» Немного крови во рту, и у них уже есть рецепт на оксикодон! Они все – кучка чертовых шарлатанов, включая меня. Вот только мне потом выставят счет на шестьсот баксов.

Что сразу после России? Украина? Нет, едем дальше. К Англии. Да, Финляндия. «Привет, Финляндия!» Там мы играли в Хельсинки и парочке других провинций. В странах Восточного блока я оглядывался, а вокруг девушки из ада. Высокие скулы, светлые волосы – не белоснежные, но все же не высветленные, как у стриптизерш. Настоящие русые волосы и крутое тело, и ты просто хотел упасть и врасти корнями у них под ногами. Просто готические девчонки.

У девушек, которые бреют свою киску, потому что ведут активную половую жизнь, есть особое название, и звучит оно так – «Пожалуйста, Выйди За Меня». А те, которые с татуировками на копчике, с логотипом Aerosmith, с крыльями, – вот они горячее всех. А еще те, которые с китайскими иероглифами, и ты не знаешь, какого хуя они значат. Может, сильнее?

Если бы кто-то начал изучать рок-звезд… Может, мне самому открыть в каком-нибудь универе кафедру Сексуальности рок-звезд? Пусть там пишут анализы на тему сексуальности Кита Ричардса, Слэша, Мика Джаггера, Джими Хендрикса и Дженис. Про мальчиков, которых любила Дженис, – и девочек. Тогда мы пришли бы к выводу, что у всех рок-музыкантов есть определенная зашкаливающая ДНК, волосатый монстр с выпученными глазами, который скалится на мамину вагину в момент рождения. Эй, мы росли на Р. Крамбе. У нас есть это в голове.

Все хотят увидеть голых людей. Только я не хочу обнаружить свою сардельку на ютубе. У меня есть специальный человек, Хуан, который проверяет мои гримерки, потому что там всегда есть камеры, которые только и ждут, пока я сниму штаны. Да, блядь!

Так, теперь включайте наш следующий альбом… Just Push Play.

2001 год – следующее тысячелетие. Новое! Улучшенное! Aerosmith! Я пишу с Джо Jaded. Мы в его подвале, записываемся, и я его спрашиваю: «Чем займемся на выходных?» А потому что он не умеет писать стихи и сочинять мелодии, Джо отвечает: «Я отдохну. Мы с женой сходим в кино». И я думаю, блядь, Тереза будет в бешенстве, что мы не идем в кино. Я не могу так просто прекратить писать слова посередине песни. Я не могу петь: «Эй, усталая, ты заставляешь маму улыба-аться, но твоя…», а потом ответить на звонок и продолжить писать: «У тебя мамин стиль, но для меня ты – вчерашний день, такая усталая…» Это как карабкаться по веревке из люка – вы останавливаетесь на полпути, чтобы ответить на звонок ногой?

Когда ты едешь в поезде мысли, то не хочешь останавливаться. Поэтому я поехал в Санапи с моим другом, композитором Марти Фредериксеном, и оставил Джо и Билли дома, пусть идут в кино. Потом мне пришлось разбираться с Терезой, которая орала на меня, почему я не приехал, если у нас выходные. Во мне тлеет злость на Джо и его жену за то, что сдали меня. Мне необходимо это, чтобы дописать песню.

Я с Марти Фредериксеном, мы идем за каноэ и пишем Jaded. В понедельник все возвращаются, мы снова начинаем работать с группой, и Джо понимает, что я дописал песню без него. Марти оставался у него дома, и кто-то прочитал ему лекцию о предательстве, потому что мы дописали песню без Джо. Но, знаете, такое поведение можно простить, даже нужно, они были под кайфом.

Тогда я не знал, что судьба Aerosmith зависит от этой песни. Донни Айннер сказал нам: если мы не выпустим хит, «Сони» нас кинет. Точка. Так он мне и сказал: «Если бы вы не выпустили эту песню в Just Push Play, мы бы вас кинули». Это как-то жестко. Черт. Но подождите! Я не могу писать на гневе. Я же пытаюсь быть милым трезвым Стиви, который сияет, пока из него вытекает амниотическая жидкость.

У композиторов, когда кто-то придумывает крутую строчку или фразу, другой не говорит: «Вот черт, он хочет забрать всю славу себе». Кто-то выбирает настрой песни и говорит то, о чем ты никогда бы не подумал, и это тебя подталкивает, песня создается, а ты поднимаешься на другую ступеньку. Ты одержим! Ты даже не можешь остановиться, чтобы пописать! Слова песни Jaded – родились ли они от злости?

Когда ты пишешь песню с кем-то, то вызываешь дух момента во времени, обрывки слов, мелодии, соло, парящие в воздухе, колючая проволока, секунды пения. Когда я услышал, как Джо играет свое соло, то сразу понял, куда мне повесить шляпу.

Сиринда умерла 7 сентября 2002 года. Из моего сердца должна была выйти песня.

Когда случается что-то плохое, обычно люди говорят: «Бог. Это все Бог. Мы ничего не решаем. Совпадений не существует, и у всего, что происходит, есть причина». Ну, я точно считаю, что Сиринда не должна была умирать от опухоли в мозгу! Все дело во мне? Я должен был прожить всю жизнь в одном браке несмотря ни на что, пока смерть не разлучит нас? Я должен был все исправить? Ну, грустно признавать, но я не лучший кандидат для спасения неудачных браков. В те дни я сам едва ли справлялся. Или, может, я должен был заставить ее пойти со мной на реабилитацию? «Я упаковал твою зубную щетку, завтра ты едешь со мной». Меня это правда мучает. Я сказал ей: «Я пришлю самолет», но Сиринда не захотела ехать. А кто хочет? Мне надо было приехать и заставить ее. Это могло сработать, но я не знаю. Пока люди не хотят останавливаться, ничего не получается. И даже тогда все под вопросом.

Когда я узнал, что у нее рак, я пытался помочь, но было уже слишком поздно. В «Слоан-Кеттеринг» собрались все мои врачи, чтобы провести анализы, номер в отеле «Граммерси Парк» и бла-бла-бла. Какой грустный конец, это так нечестно по отношению к той, что терпела меня так долго.

В 2006 году я был в клинике медицинского центра «Бет Израэль Диконесс» в Бостоне, и доктор Санджив Чопра (это брат Дипака Чопры) сказал мне своим голосом я-научу-тебя-жизни: «Пора, Стивен. Нужно лечить ваш гепатит С; для такого критического случая время слишком дорого. Вы сами понимаете, о чем я: если с вами все время происходят несчастья, то здесь будет лишь самый неудачный исход».

Я уже несколько лет знал, что у меня гепатит, один врач сказал мне: «Знаете, Стивен, у вас в крови есть что-то странное». Я сдавал кровь три раза в год, чтобы проверить, что происходит с уровнем заражения. Но я никогда не болею во время тура, потому что тогда мое подсознание работает не так, как у других людей. Как будто как только я заболеваю, грипп или что там говорит мне: «Черт, так ты идешь на сцену? Я съебываюсь!» У меня четыре года был гепатит, и это никогда меня не останавливало.

– Да, Стивен, – сказал доктор Чопра, – я очень рад, что ваше подсознание так любезно, что у вас нет симптомов и так далее и тому подобное, но если серьезно, то уже пора.

– Пора? Пора что, доктор Чопра?

– Пора бы группе взять отпуск на год.

– Вот черт! – ответил я. Но подождите, дальше – хуже…

Я оставался у своего шурина, Марка Дерико, потому что тогда мы делали дома ремонт, перестраивали спальни Таджа и Челси и еще много всего. Тереза периодически приезжала все проверять, как и я. Основная часть дома была оцеплена брезентом. Марк не только мой шурин, когда он не строит дома в районе Новой Англии, он также мой сообщник в «Мотоциклах Дирико». Но об этом позже. Он тридцать лет строил дома, одни из лучших во всей Новой Англии, такие и через двести лет не развалятся – двойная изоляция, стандартное отопление, водопровод и все такое. У Марка была бригада из двенадцати парней, которые занимались капитальной реконструкцией, и вот один из них привлек внимание Терезы.

Группа взяла годичный отпуск. Мы перестраиваем дом, а тут эти кровельщики из ада, без рубашек и с проколотыми сосками, карабкаются по всему дому, как красные муравьи, и чинят его. Челси и Тереза должны были находиться там, чтобы следить за ходом работ, но я и не думал, что они так засмотрятся на этих строителей. Тереза мне говорила, что некоторые были секси, и Челси бегала вокруг них – ей было четырнадцать-пятнадцать, – но глупому мне и в голову не пришло, что моя жена тоже засмотрелась на одного из парней и что он сам строил ей глазки – так же, как я это делаю с красотками в первом ряду.

Я сказал Сандживу Чопре: «Знаете, что? Пришлите мне парочку сестер, пусть они мне покажут, как все делать». Они приехали с месячным запасом игл в коробках. В одной по четыре, они похожи на дротики для дартса и наполнены интерфероном, их надо хранить в холодильнике. Ампулы уже заряжены, ты делаешь укол в жирок сбоку, обычно его называют бочками, но у меня их нет, а потом шприц такой пккккт! В твою кожу. Пккккт! Понедельник. Пккккт! Четверг. Пккккт! Среда. У меня все болело. Я постоянно ворочался… я не мог спать.

Сестры дали мне месячный запас интерферона и пузырек рибавирина – это набор под названием «Пегас» для лечения гепатита С. Десять лет назад меня уже сажали на интерферон, и моя вирусная активность поднялась – это нехорошо. Однако меня заверили, что такое часто происходило, но ФДА провели несколько тестов и выпустили усовершенствованную версию с таблетками. Они заявили, что это новое лечение надерет задницу гепатиту от 70 до 80 процентов случаев.

Доктор Чопра прописал мне лечение на девять месяцев – я кололся год. Все шло нормально. Но интерферон надирает задницу не только гепатиту, он надирает задницу тебе. Надо принимать три таблетки с утра и две на ночь. У тебя болят мышцы, ты не можешь встать с кровати, все ноет, волосы выпадают, желтеют ногти, пальцы на ногах становятся рыжевато-лиловыми. Тебе кажется, что ты умираешь, и именно такая у лекарств задача: убедить тело в том, что оно умирает. Твоя иммунная система такая: «Блядь! Надо взять себя в руки и выгнать эту штуку, или коней двинем!» Если твоему телу что-то угрожает, иммунитет брыкается и идет убивать этого засранца. Вирус гепатита С в основном живет в печени. Но в печень нельзя ничего закачать; что бы туда ни попадало, оно там не остается, ты все спускаешь в унитаз. И как еще можно справиться с проблемами печени, если не угрозой всему иммунитету?

Несколько раз за ночь мне приходилось перекатываться на другую сторону кровати, потому что подо мной все было мокрым – и не по той причине, которую я люблю. По ночам я переодевал четыре футболки, а просыпался весь потный и выжимал их. Тело потеет, потому что думает, что умирает. Впереди был целый год, но после третьего месяца я сказал: «В пизду, я не могу выносить эту боль», поэтому пошел к врачу. Я сказал ему: «Я не буду ничего принимать. Я наркоман и алкоголик и горжусь этим, с меня хватит!» И доктор Чопра своим всевидящим-всезнающим голосом ответил: «Я не хочу, чтобы вы страдали». Тогда наркоман во мне ответил: «Ладно, док, давайте, что там у вас есть». Половину викодина я принимал утром, а половину – вечером. Это беспроигрышный тест для наркоманов: если пятерым дать викодин, четверо уснут, а пятый будет убираться в комнате. Это и есть наркоман – то есть я. И теперь мне нужны колеса, чтобы вырубаться. Ооо, мой внутренний наркоман ликует!

Шел третий месяц лечения гепатита, и я снова сижу на наркоте. Жена решила меня бросить (еще одна песня выходит из моего сердца!) и оставила обоих детей. У меня диагностировали опухоль мозга, и вдобавок ко всему прочему врачи говорят, что у меня клиническая депрессия. Ну что? Я в полной жопе (а кто бы не был?). О, Господи! Что дальше?

Какого черта! Где-то сидит кривозубая ведьма и хохочет над восковой куклой Стивена Тайлера?

У меня пищит телефон или это мой мозг? Does the noise in my head bother you?

Пять месяцев я был рыдающей кучей, живущей в углу своего дома. Я спал в одной комнате с Таджем, которому тогда было восемь. Он переживал о том, что случится с его мамой.

– Мама будет в порядке, – говорю ему я. – Не переживай, все будет хорошо.

Я сдерживал слезы. Я никогда не плакал перед детьми, когда дело касалось их матери. Я любил ее тогда и люблю сейчас. И я никогда бы не позволил им считать иначе.

Группа взяла отпуск первый раз за тридцать лет. Они поехали во Флориду, покупали тачки, трахались, ели мороженое, а я лечил гепатит С и потерял жену. Мои сомнительные друзья, начитавшиеся чокнутых книг, сказали бы мне: «Стивен, чувак, это твоя карма, это было ожидаемо». Нетушки. После того как я лечил гепатит, я принимал по половине викодина два раза в день и все такое. Я был трезвым двенадцать лет до того, как началась эта херня.

Так вот, лечение длилось год, а потом я удвоил дозу таблеток: принимал по три с утра и по три на ночь. Я заперся в комнате моего дяди Эрни в задней части дома и жил там. Меня крыло от колес. Большинство не выносят лечение гепатита С. Они начинают, а потом: «Ну в пизду, я не могу ходить на работу!» К счастью, мне не надо было ходить на работу. Убийство гепатита и было моей работой. Я настаивал. А теперь я слег с гриппом… У меня заболели палец на ноге и печень. Боже, я как из песни Люка Дрифтера:

И через десять-двенадцать месяцев моя кровь очистилась! Готово! Динь! Конец. Я справился. Жены все еще нет, но мы вернулись на гастроли. Я был рад отвлечься, но сердце все еще было разбито.

Тереза ушла к тому парню с проколотыми сосками, который строил наш дом. Я не знаю, почему она это сделала. У всех есть причины – даже у Гитлера! «Тебя не было десять лет», – сказала она мне. Меня это убило. Да, я изменял ей, но все вечера вне гастролей я проводил дома. Ты в браке, у тебя есть дети, ты приносишь в дом миллионы долларов. Но это не важно. У тебя была интрижка! Неверный, прелюбодейный сукин сын! Для нее я был таким.

Если женщина выходит замуж за рок-звезду, разве она не должна знать, что на него всюду будут накидываться другие женщины, а он мужчина, что ему делать? А если бы я был женат на Пэм Андерсон? Удивился бы я, если бы узнал, что она спала с Кидом Роком во время их последней встречи? Нет, блядь! Может, я и не прав… но она секс-символ, и я бы все понял. Секс-символы привлекают к себе секс, и они наслаждаются взаимодействием. Вся эта драма дает им силу. Правда или ложь? Я слышал это много раз и вынужден согласиться. Но я все равно ее ранил, и мне очень жаль.

Мы могли бы все решить. «Ты скорее бросишь меня, чем будешь все обсуждать!» – сказал я ей. Разумеется, не надо было говорить ей, что у меня была интрижка. Мои друзья говорили: «Зачем ты ей сказал? Вот ты придурок!» И они, блядь, правы. Когда я был моложе, всем парням говорили: «Ври или умри». Женщинам правда ничего нельзя рассказывать. Особенно если они говорят: «Просто скажи мне правду, я не буду злиться».

В августе 2008 года моя дочь Миа выпустила книгу под названием «Создавая себя: Как я поняла, что красота бывает всех форм, размеров и видов, включая мои». Она мне позвонила: «Папочка, я буду на шоу «Доброе утро, Америка» с Мэттом Лауэром обсуждать свою книгу. Просто хочу, чтобы ты знал». Когда я услышал, что она говорит о своих проблемах, я был в ужасе. Она говорила миру, что режет себя, когда нервничает, – причем до сих пор. Для меня это был ужасный удар, потому что я не был с ней, когда она взрослела. Опра и все, кто понимает масштаб ситуации, сказали: «Ну и сволочь же ее отец! Наверное, она безумно рыдала в пустом доме и начала резать себя». Это я и понял, когда прочитал ее книгу.

Яблоко от яблони. У Мии были проблемы в подростковом возрасте – алкоголь, таблетки для похудания, – но я не знал, что она резала себя. В какой-то момент я обманом затащил ее в реабилитацию, сказал, что отправляю в спа-центр в Калифорнию. Мое сердце разрывалось, когда я думал, что виноват в ее наркомании. Потом я сказал ей о слогане ОАА, который услышал в этих стенах, где многие изливали свои горести: «Многие твои проблемы носят мое имя, но почти у всех решений имя твое».

Вскоре после этого я шел по пляжу, упал на колени и разрыдался, потому что осознал, что теперь трезвый, но я сделал это не ради детей и даже не ради своего здоровья. Я не думал о них, когда употреблял, так с чего мне ради них трезветь. Наркотики лишили меня духовности и сострадания, и только потом я понял, что они лишили меня моих Лив и Мии, – я плакал, когда они простили мое ужасное поведение, но я буду исправлять это всю свою жизнь.

Что мне сказать детям? Может, тональность мы и выбрали вместе, но это их песни. Мы ими не управляем, они лишь текут через нас, как говорит Халиль Джебран в «Пророке», они ничем нам не обязаны.

И все, что я мог для нее сделать, – написать песню.

В прошлом году я сказал группе, что наш следующий альбом должен называться 20 Summers («20 лет»). Они все такие:

– О, 20 лет, бро, это так круто. – Пауза. – А че это вообще значит?

– Ну, – ответил я, – знаете… это все, что у вас осталось.

И все ахнули. Людям не нравится об этом думать, но как сказал Несвященый Стивен Тайлер:

Я бегу по тому кругу в Санапи, а мимо бежит человек в другую сторону.

Женский голос:

– Эй, а я вас знаю.

Я:

– Неужели?

Я ухожу со съемочной площадки «Доброе утро, Америка» после очередного притворно-интимного интервью. Я иду в туалет, а за мной идет какой-то маленький говнюк. Господи! Я мочусь в писсуар: «Эй, приятель…» И поток тут же перекрывается. В смысле, как мне ссать, когда у парня, стоящего рядом со мной, внутреннее кровотечение и он тоже не сможет поссать? Мои нервы просто сдали, и из меня ничего не вышло, поэтому я направляюсь в кабинку, чтобы закончить дело. Я закрываю дверь, и у меня по спине пробегает дрожь, потому что наконец-то на меня никто не смотрит, никто меня не трогает. Я в этой комнатке наедине с моим одиночеством… и в этот блаженный момент я думаю: «Наконец-то ты в гармонии». А потом с вершины кабинки доносится женский голос: «Можно мне ваш автограф?» Я поворачиваюсь на середине дела и ссу прямо на нее. И в тот безумный момент, пока мы оба истекаем моей жидкостью, я осознаю, что жизнь – зассанство, а ты в ней – ссыкун.

Одиночество – это мир сам по себе.

Стервозная фанатка:

– Фу!

Лучшая подруга стервозной фанатки:

– Пусть закончит. Это же бунт!

Это ян ини, если можно так назвать. Другая сторона свободной, кинетической, блестящей энергии! Это глубокая пустота, тихая игровая площадка. В этой безэховой комнате моего сознания я могу говорить все, о чем думаю, потому что меня не прерывают невежественные ублюдки – иначе известные как драгоценные дети Господа.

И ох уж эти СМИ…

Стервозная фанатка:

– Боже! Так он еще и не будет играть эту старую песню!

Лучшая подруга стервозной фанатки:

– Заткнись! Они все жалуются на прессу, а на самом деле дома молятся на коленях, положа руку на Развращенный Секс, что о них напишут на шестой странице.

Я:

– Девяносто процентов того, что обо мне написано в прессе, – выдумка. Каждая газетенка в Англии распространяет безумную херню. Слушайте, пока мы не начали, сделайте мне одолжение, давайте на этот раз не говорить о наркотиках.

Монтаж дикторских голосов:

– Наркоманы Тайлер Перри вчера дали нам интервью… Бывший наркоман-рокер… Шестидесятилетний Тайлер… Косящий под Джаггера Тайлер… Только что разведенный Тайлер…

Я:

– Либо это, либо их уволят с работы. Это самая старая игра в мире.

Но стойте, почему я никогда не был на обложке журнала Wonderland? Я позвоню всем своим пресс-агентам. Даже Эван Дандо и Рейчел Вуд были на обложках. В смысле, дорогие, если даже они могут попасть на Wonderland, чем я хуже? Как много вариантов! Мне надо отсосать член или вагину? Данду или Вуд? Даже не знаю… может, я не буду сосать член, а вместо этого напишу песню с Эваном Дандо и буду тусить с Джулианом Муром и Эван Рейчел Вуд до конца вагин. Дааааа. В смысле, дорогие, если они попали на обложку Wonderland, то это стоит моего языка на их гениталиях?

Ну конечно, разумеется.

Фанатка:

– Эй, вы Стивен Тайлер?

Я:

– Да вроде бы.

Да в пизду книгу, вы и не представляете, что это за фильм. Уже видите картину?

СТИВЕН ТАЙЛЕР, стареющая, но хорошо сохранившаяся рок-звезда, угрюмо смотрит в пространство, задумчиво глядя на свой двенадцатикомнатный дом на дереве с террасы своей эксцентричной территории в Маршфилде, Массачусетс. Он говорит в цифровой диктофон, которым едва умеет пользоваться.

СТИВЕН ТАЙЛЕР: (встревоженно, но вызывающе) Я знаю, что вы не будете так уж сильно сочувствовать тому, что я сейчас скажу, но это, блядь, моя книга, так что я могу говорить, что захочу, так ведь? [Щелк!]

Он выключает диктофон и начинает снова.

СТИВЕН ТАЙЛЕР (продолжает): Для меня больше не будет все так, как было до двадцати пяти… блядь, это слишком самовлюбленно! [Щелк!]

Но если я буду слишком самоуничижительным, то напишу очередную вылизанную автобиографию, каких и так до хуя.

(Снова говорит в диктофон.)

– Иногда мне мысленно приходится возвращаться в то время, когда мне было двадцать два, просто чтобы не сойти с ума, потому что это правда отстой. Не знаю, почему, но мне неприятно осознавать, что люди уже все обо мне знают. Они знают имена моего кота, моего отца, города, где я вырос. Я говорю с людьми, и через пару часов они ни с того ни с сего спрашивают: «Кстати, а у вас все тот же кот?» Вот так я знакомлюсь с девушками в баре. Мне не придется говорить о бывшей жене или последней подружке, они уже все знают; и я устал от этого настолько же, насколько и они.

Люди любят рассказывать истории; они рассказывают мне истории обо мне… они рассказывают мне истории о Джо. «Джо Перри просто бешеный. Да, я был с ним в тот день, когда он выстрелил себе в ногу». Ты спрашиваешь: «Да? Джо стрелял себе в ногу? Когда это было?» А в итоге выясняется, что он почти выстрелил себе в ногу.

Я иду домой к людям, которые работают на меня, а этот парень отводит меня в сторону и говорит: «Пожалуйста, скажите моим детям, что я работал с вами за кулисами, потому что так думают мои дети». И я говорю! «Ваш папа такой крутой… Без него Aerosmith бы…»

Я все об этом знаю, потому что сам так делал. Рассказывал всем, что мы с Миком братья. И представьте! Я еще и говорил, что мы играли с The Yardbirds. Это после того, как мы вместе выносили оборудование из машин. Когда я был в Chain Reaction, мы вместе ехали выступать в старшую школу «Стейплс» в 1966 году. А теперь люди делают это со мной.

(Читает стихотворение из своего блокнота, «Знаменитые пятна». Прокашливается.)

Потому что Aerosmith – это грязь, мы проходим через ад и вылезаем из стирки!

Раньше я говорил: «Я снюхал половину Перу». Не знаю, откуда я это взял. Цирконовые щипцы – это, наверное, от Заппы. Мы все понемногу берем из эфира, надо ухватиться и держаться за что-то. Потому что если ты ничего не отстаиваешь, то ведешься на все подряд, и для меня Aerosmith всегда что-то отстаивали. В моей книге это будет три «М»: монеты, музыка и мммм (вагина). Это я сейчас сказал?

Я сплю с одним открытым глазом. Я гипербдительный. Я чрезмерно концентрируюсь и слишком зацикливаюсь. Я всегда таким был. Это часть безумия моей жизни. Я иду по песку и не успокоюсь, пока не переверну каждый камешек на пляже. Я одержим донельзя, прибавьте еще к этому СДВГ, и мы полетели! Я начну с «А», «Г», «В», потом сразу к «Я»… Да, и кстати:

– Э-э-э, а что это было?

– О чем ты говоришь? О ЧЕМ Я ГОВОРЮ?!

Если я завтра уйду из Aerosmith, то просто поплыву на своем каноэ. Я так люблю плавать на каноэ, что поехал со своим в Мауи и женился на нем. Это единственное место, где можно жениться на любимых предметах, главное – священный танец киавей.

Секрет жизни Стивена Тайлера № 9: раздевайтесь. Я вот что скажу, мы с Эрин в этом году вернулись ночью из поездки в Стерджис. Помылись и вышли голые на задний двор, было 33 градуса, мы курили сигареты. Я сказал: «О боже! Наверное, так люди чувствуют себя в раю – ходят голые вокруг дома, как представлял Донован, когда написал Wear Your Love Like Heaven… он только что звонил поздороваться. Адам и Ева секли».

Большинство из того, что происходит в мире, основано на электромагнетизме. Каждый из нас производит особый тип электричества, нашу личную частоту. У каждого из нас есть уникальная аура, а они соединяются друг с другом электромагнетизмом, который выходит из вашей личности. Если ты сексуально одержим и зайдешь в людную комнату, не сказав ни слова, то все равно можешь создать контакт, они узнают, кто ты. «Они тебя чуют!» – как скажет мой друг Рэй Табано.

Энергия – это почти психическая собственность. Я помню Мауса МакЭлроя и его подружку, когда мы жили в старом сером дощатом доме в Санапи. Маус был клавишником, и ни с того ни с сего – вррр-врр-врт – у него начинались припадки. Серьезные такие! И перед тем как этот парень съезжал и вылетал, это можно было почувствовать где-то за полминуты. Он застывал и оглядывал комнату, но ты чувствовал, как от него исходит волна энергии, похожая на маленькую молнию.

Сколько мне сейчас, шестьдесят три? Я был в Мэне, Испании, Спокане, видел, как козы трахаются на рынке, но мне потребовалось шестьдесят лет, чтобы понять, что я ничего не знаю. Я пришел к этому выводу, пройдя через все это, – я действительно не знаю, что, черт возьми, все это значит… и мне это нравится.

Подождите! Стойте! Я не закончил! Вы чокнулись? Это не конец книги! У меня еще есть слова, вы, уроды! Переверните блядскую страничку!

Пресса всегда с тобой, как шакалы, слоняющиеся у ворот в ожидании последнего наркомана, который вот-вот потащит свою жалкую задницу к лимузину. Когда я вышел из клиники «Чит Чат» в Вернерсвилле, Пенсильвания, в 1989 году, это был последний раз – я надеялся. Пресса спрашивала с показным сочувствием: «И каково это, Стив, пройти через все это?»

Вы о тридцати днях? Или о сорока предшествующих годах? Мне кажется, тридцать дней – это небольшая плата за остаток своей жизни. «Если это помогло, то ты снова находишь душу, – сказал я, – и тогда ты обязан клинике жизнью».

И потом я начал объяснять так, как ожидают от лечившегося наркомана, с необходимым раскаянием и стыдом. А потом ты говоришь об обещаемом сказочном конце, возродившейся вере в жизнь после кошмара зависимости и сознательного саморазрушения. Все это правда – я не просто придумывал тяжелый путь к выздоровлению, но было и то, о чем я не говорил, и не потому, что скрывал, а потому что это странно, интимно и вообще необъяснимо. Что-то я упустил, а что-то понял. Например, я точно понял сказочные связки.

В детстве я жил в лесах и видел, откуда берется сок, из которого делают кленовый сироп, а потом его нашел. Я принял героин, потому что хотел почувствовать, каково это – не просто пробовать сок из дерева, а ощущать, как он течет по венам, как опиум от Матери-земли, смола мака. Клейкий нектар земли – корни, завитки, растущие из сырой, влажной почвы. Я подсознательно связал сосны, неземную тишину леса, в которой я играл, с опиумом, которым себя притуплял, – как будто он открывал секретный проход назад в детство.

Но мой роман с опиумом, героином и всеми наркотиками был завершен. Ну, или я так думал. Хотя я жил на хвосте кометы и приехал из города под названием Эйфория. В 2007 году я уехал из дома в мировое турне. Все было прекрасно. Я не чувствовал боли. Почему? После двенадцати лет трезвости я снова начала принимать обезболивающие, потому что у меня ужасно болели ноги.

31 мая 2007 года мы играли для сорока тысяч зрителей на стадионе регбийного клуба Dubai Exiles в Дубае, Саудовская Аравия. Там было так жарко, что мы не могли играть до одиннадцати часов вечера, когда температура упала где-то до двадцати семи. Я поздоровался с толпой по-арабски. Ну да, это всего лишь одно слово, мархаба! (добро пожаловать), но все же…

В день концерта мы с Эрин поехали в пустыню с Sand Dune Explorers – это экскурсия на верблюдах. Мы арендовали пять грузовиков и взяли с собой группу людей из отеля, охрану и фургон с фотоаппаратурой и всем прочим для фотосессии. Внедорожники летали вверх и вниз по дюнам почти десять метров высотой, как будто мы бороздили огромные песчаные волны. Им приходилось выпускать воздух из шин, чтобы не застревать в песке. Минут двадцать мы ехали в великую неизвестность песка, песка и еще песка. На улице было 43 градуса. Если бы меня там оставили, я бы не нашел дорогу обратно. Вокруг только песок, будто ты посреди океана. Песчаные бури начинаются в пустыне из ниоткуда и так быстро раскручиваются, что превращаются в цунами из песка, и когда это происходит, ты не просто теряешься, тебя слепит.

Группа бедуинов пересекала дюны на верблюдах. Мне было любопытно, как они там ориентируются, поэтому мы поехали поговорить с ними. Некоторые из этих верблюдов стоят больше, чем «Ламборгини». Один из бедуинов сказал мне, что верблюд, на котором он ехал, был дромадером очень высокой породы и стоил двести тысяч долларов. Там бывают верблюды и дороже миллиона долларов. Я спросил его:

– Откуда ты знаешь, куда едешь, без ориентиров и знаков?

– Ну, верблюды знают, – ответил он, – если ты потеряешься, верблюд отвезет тебя обратно.

– А, это объясняет цену! – я бы тоже заплатил, там просто опасные для жизни условия.

И у верблюдов не только личные GPS-датчики, они еще изобрели масло. Да, правда. Когда бедуины несли молоко через пустыню в мешках из козьей кожи, они обнаружили, что оно стало твердым – маслом, – когда добрались до другой стороны. Но я предпочитаю рассказ об изобретении масла в «Маленьком черном Самбо», книге, которую мне читала мама (когда я был маленьким, она еще не считалась политически некорректной). Эти сказки были очень классными и веселыми. Самбо был маленьким мальчиком из Индии. Четыре голодных тигра преследовали его, и, чтобы не быть съеденным, он должен был отдать им свою новую пеструю одежду, обувь и зонтик. Каждый из ревнивых тщеславных тигров сам хочет забрать одежду и зонтик, и они начинают гоняться друг за другом вокруг дерева, двигаясь все быстрее и быстрее, пока их оранжевые и белые полосы не начинают смешиваться, и в итоге они становятся лужей вкусного масла.

Я часто гадал, смогу ли сам во что-то такое превратиться, когда умру. Вместо того чтобы похоронить меня где-то с родней, пусть лучше развеют мой прах на Биг Бич в Мауи. Тогда даже после смерти я все еще буду залезать девушкам в бикини.

Мы закончили концерт в два ночи – я хотел лишь разлагаться. Мне не терпелось прогуляться по городу, сходить на рынок в Дубае, просто побывать там, где никогда не был. Я вернулся в комнату и лег спать. На следующее утро я просыпаюсь с адской болью. Просто мучительная боль в ногах. Мои ноги кричат мне: «О чем ты, черт возьми, думал прошлой ночью? Ты нас разгромил!» Прошлым вечером я бегал, прыгал, левитировал на сцене в течение двух часов, как главный циркач Aerosmith – но суть в том, что я убил свои ноги, и теперь, на следующий день, я за это расплачиваюсь. А впереди еще концерты в Швеции, Германии, Англии, Ирландии, Латвии, Эстонии, Финляндии и России – не говоря уже о двенадцати датах в Канаде и США.

2 июня мы играли в Индии! Мы всегда хотели играть в Индии, и в 2007 году у нас был концерт в Бангалоре. Индия была огромной частью моей жизни. Отчасти я назвал своего сына Тадж в честь Тадж-Махала. Я написал Taste of India в 1997 году просто потому, что…

Мне нравится индийская кухня, индийские благовония, индийские одежды – на сцене в Бангалоре я завернулся в километры платков с батиком (кожаные штаны и черный топ ганджи, для модников).

Одна из моих любимых книг – «Ким» Редьярда Киплинга. Заклинатели змей, левитирующие йоги, многорукие синие боги и богини, бродячие слоны с шелковыми башнями, на которых ездят махараджи, храмы, покрытые статуями нежащихся, совокупляющихся пар в тысяче безумных поз йони. А «Камасутра» – библия секса! И в честь Шакти, индуистской богини любви и непостижимой женственности, я разделся в середине шоу, чтобы обнажить живот, на котором я написала «ЛИЖИ МЕНЯ!» на хинди. Думаю, для меня это значило больше, чем для них.

Я открыл для себя эротическое происхождение йоги, когда читал о тантрическом сексе около пятнадцати лет назад, я тогда занимался медитацией. И оказывается, что йога изначально была создана для того, чтобы махараджа мог сохранять эрекцию в течение более длительного периода времени, чтобы не расстроить ни одну из девушек в гареме. В его гареме было семь или восемь красивых девушек. Первую он заполучил, когда был помоложе… теперь она надсмотрщица над другими девушками, и с золотым плетеным хлыстом она обучала их тому, что доставляло удовольствие махарадже. Поэтому махараджа должен был как-то упражняться. Ему приходилось часами стоять на голове под палящим солнцем, чтобы перед каждой девушкой проявить свою мужественность. Стражники храма видели, что он делает, и решили, что для этого есть более простой способ. Они знали только то, что нравилось махарадже: идеальная пухлая задница, красивая упругая грудь, тугая йони, но, как мы знаем, все не так просто. Во дворце все идет прекрасно, но после пяти или десяти лет такой жизни, когда в его распоряжении все эти женщины, спина начинает умирать из-за обслуживания всех дворцовых punani… и что ему делать? И вот однажды махараджа сидел под пальмой и ел финик, когда появился его старый учитель, мудрый и похотливый мудрец, суфийский мастер, который приносил гашиш и особые финики с миндалем в середине – все что угодно, лишь бы махараджа был доволен и не отрубил ему голову.

– А, Бабу, – говорит он, – как раз тот, кто мне нужен!

– Я слышу тебя, о великий панджандрум, и у меня есть нужное решение: йога. Если ты будешь следовать моим асанам – растяжка в позах кошки и коровы, поза собаки мордой вниз, поза стула и поза рыбы, – то сможешь трахать всех девушек до самой смерти, а спина даже не зачешется.

Махарадже понравился этот совет, и он сказал:

– Давай откроем сеть центров йоги в Соединенных Штатах Америки и сделаем из этого дурацкого бизнеса целое состояние на ищущих себя бэби-бумерах!

Мы прибыли в международный аэропорт Бангалора, и нас встретили тысячи индийских фанатов, что очень удивило. Нас усадили в лимузины и отправили в отель. Но позже мы узнали, что это был не просто отель. Когда мы приехали, перед нами открылись трехметровые ворота, за которыми был полноценный индийский марширующий оркестр из ста человек в комплекте с гигантским слоном, на котором мы и поехали к нашим номерам.

Слоны нас высадили, и мы с Эрин вошли в номер. Нас ждала большая ваза с манго, папайей и всем, чего только душа пожелает. Прекрасные композиции из тропических цветов, за дверью стоял этакий принц, готовый по первому нашему зову выполнить любой каприз. На наволочках было вышито «Стивен», я не шучу.

– Боже, – сказала я Эрин, – ущипни меня. Когда мы проснемся?

– Учитывая ситуацию, надеюсь, никогда, – ответила она.

Мы поехали в «Палас Граундс» на репетицию. Там мы должны были играть. За пределами отеля картины были ужасными: толпы отчаявшихся и голодных ходили вокруг с мисками для милостыни, выпрашивали монеты; люди какали на улице, а собаки ели какашки.

– Нам очень жаль, но репетиция откладывается, – сказал промоутер.

– Почему это? – спросил я.

– Понимаете, сейчас мы проверяем ее перед вами.

– Что проверяете?

Он показал на сцену. Я спустился и заглянул под сцену: палки! Это была просто огромная масса из палочек, таких веточек шириной с большой палец. Они крепче, чем казались, потому что были связаны вместе, как геодезический купол. Конструкция была надежной, но выглядела страшно, а у нас еще были тонны оборудования для звука и света.

Промоутер бангалорского концерта был еще безжалостнее, чем обычные подлые промоутеры в США. Он конфисковал у всех воду, выпивку и еду, а затем заставил заплатить по десять долларов за бутылку воды, а на концерте собралось восемьдесят тысяч человек – так что подсчитайте. Хуже всего было то, что он не предложил мне поучаствовать! Он сказал:

– Я варю пиво. Я владею всем алкоголем в провинции Бангалор. Мы уберем все бутылки до того, как придут зрители.

Тонна выпивки и бутылок с водой свалена в огромную кучу.

– А что вы делаете со всеми бутылками?

– Да просто выбрасываем.

– А как же все эти обездоленные, которые бродят по улицам возле нашего отеля, как зомби, в четыре часа утра, босые, в набедренных повязках, без еды?

– Как говорит Рамакришна: «Когда слон в беде, его может ударить даже лягушка».

Через три часа мы возвращаемся в наш номер, Эрин включает телевизор, а там индийский диктор нараспев описывает наш номер, пока камера поворачивается к вазе с фруктами, потом к кровати (без нас), но с подушками с вышитым на них «Стивен», к моему халату и полотенцам (также со «Стивеном»). Мы резко сели: «Эй! Эта камера сейчас здесь?» Они были в комнате за день до этого и все сняли.

На сцене Джоуи всегда привязан к своим барабанам, а Том, Брэд и Джо яростно сосредоточены на своих ладовых досках – они не могут носиться вокруг, как маньяки, так что интересное шоу на мне. Я обозначенное кинетическое животное, прыгун, кувыркун, черт из табакерки, Мартовский Заяц, доведенный до безумия маниакальной артиллерией тяжелого рока Aerosmith. И мои бедные ноги, которым тридцать шесть лет приходилось нести бремя акробатических трюков, наконец сказали: «ХВАТИТ! Если ты не будешь относиться к нам как положено, у тебя больше не будет ног». Ладно, я понял! Что было не так с моими ногами? Они скосились набок и выглядели странно, как у рептилии, будто они превратились в инопланетную капсулу. И я справлялся с этим так же, как справлялся с любой болью, – самолечением. Мне потребовалось время, чтобы сходить к врачу (надо было тогда и голову проверить). Когда я наконец сходил к ортопеду, доктору Брайану МакКеону из Бостонского Центра спорта, он сказал: «Сынок, у тебя все очень плохо!» На самом деле он сказал что-то вроде: «Это увеличенный нерв, который обычно возникает в третьем промежутке между четвертым и пятым пальцами. В этой области часто развиваются проблемы, потому что здесь часть латерального подошвенного нерва соединяется с частью медиального подошвенного нерва». Ладно, хватит! Я уже наслушался! У болезни было отвратительное название: неврома Мортона. Звучало настолько же плохо, насколько и сама болезнь.

Мои ноги искривились и сломались от многих лет узкой обуви и каблуков – «битловских» ботинок, – на которых я отплясывал на сцене. Поэтому я так хожу. Одно дело целый день ходить на высоких каблуках, как это делают женщины, но травмировать свои ноги на сцене по два часа каждый вечер на протяжении тридцати лет – совсем другое. Мы с моими ногами отыграли тысячи концертов. И после каждого тура они не просто горели, они были в шоке.

В феврале 2007-го я был занятым мальчиком. Мы поехали в Лондон, чтобы выступить там в Hard Rock Cafe, и там я надел один из пиджаков Джона Леннона. Там мы продвигали наше следующее мировое турне и разорвали Hard Rock в клочья. Это был первый концерт, который отыграл Том после того, как вылечился от рака горла. Выступление было охуенным, и я зажигал после того, как пообщался с английскими Бертом и Эрни, нашими фотографами, Россом Халфином и Питером Паковски из Classic Rock, с которым мы потом ужинали – вместе с Джимми Пейджем. Я не только выступил, я еще и дал интервью BBC One и BBC Two: «Скажите, Стивен, как у вас дела с вашими зависимостями? Вы с Джо все еще Токсичные близнецы?» Где они были? Блядь, они пропустили всю мою штуку с трезвостью. Что! Я был чистым двенадцать лет, трезвым, собранным и спокойным (ну ладно, пожалуй, тут я переборщил), а вы это пропустили, ублюдки? Дальше к неизбежным вопросам про внешность как у Мика и к новой издевке: «Кстати, а сколько вам лет?» Я просто ответил: «Вот же вы сенсационные ублюдки. В хорошем смысле слова». Они просто рассмеялись, им понравилось. В конце концов, я был важным гостем, и все были очень милыми.

На церемонии Brit Awards меня попросили вместе с Софи Эллис Бекстор вручить награду за лучшую международную группу The Killers. Эми Уайнхаус, моя сестра по искусству саморазрушения и насилия, вышла меня поприветствовать. Ребята из Red Hot Chili Peppers пришли ко мне в раздевалку, и я почувствовал себя плохо, потому что большинство из них были трезвыми, а я все еще плыл. «Как у тебя дела?» – спросил я Энтони Кидиса, и он ответил: «Ну, я все еще еду на поезде трезвости». И я стыдливо выпалил: «Да, я тоже!», но в то время я нюхал занзибар как в последний раз. Я дал совершенно маниакальное интервью британскому классическому рок-журналу MOJO. Я бредил о Боге, гориллах, говорящих собаках и сексе на деревьях.

Я знал, что моим ногам нужна операция и что это будет пиздец как больно, потому что группа точно заставит меня делать все как можно быстрее, чтобы скорее вернуться в тур. Мой врач лечит колени, плечи и ступни всех в «Селтикс» и «Брюинс» и положил меня в палату Ларри Берда. Я пролежал в больнице неделю с лишним, пока мне делали операцию на ноге. Мне нужно было отрезать какую-то кость и вынуть две костяшки из моих ног (они находятся в том же положении, что и костяшки пальцев). Если вы согнете большой палец над ногтем, то увидите один сустав, следующий сустав – там, где большой палец прикрепляется к ноге, и именно этот сустав в моей ноге пришлось распилить пополам, потому что он погнулся. А еще мне вытащили килограмм нервов. Нервы в ногах размером с десятицентовик, но мои были как четвертак – большие, выпуклые и травмированные до такой степени, что их пришлось вынимать. Неврома Мортона – это нервный центр в ногах. Оттуда мне и вытащили нервы, так что теперь я чувствую там только фантомную боль, как парень, которому отрезали руку, но он все еще чувствует пальцы. Чего? Так что у меня фантомная боль, к тому же мой мозг посылает к ногам электричество, ведь он думает, что нервный центр все еще там. А доктор МакКеон вытащил из моих ног Центральный вокзал Нью-Йорка.

Даже четыре месяца спустя я все еще ходил на надрезах после операции; это нужно делать, чтобы нервы начинали искриться и возвращать жизнь моей ноге. Доктор сказал, что через год все будет в полном порядке. У меня есть пара мест, которые все еще скрипят и болят, и я не знаю почему. Может, падать от любви на колени – правда больно, но еще это больно для голосовых связок и для ног – и мои мышцы в лодыжках тоже не в целости и сохранности. Я буду страдать всю оставшуюся жизнь. Эй, а какие еще новости?

Когда я вышел из больницы, то держал ноги поднятыми и купил небольшой ролик, чтобы делать ортопедические упражнения. Еще у меня был скутер на четырех колесах, я вставал на него на колени и ездил по дому. Я поставил на него гудок, чтобы все отскакивали, пока я лечу по дому. Но из-за того что это мои ноги и из-за того, кто я, вы только представьте, через полтора месяца я поднимался по лестнице на коленях, чтобы принять ванну. После шестидесяти дней карабканья по лестнице на коленях я переехал с первого этажа в гостиную в Маршфилде.

Потом я постарался найти медсестру на дом, чтобы она сама меня колола и чтобы мне не пришлось иметь с этим дело из-за моего прошлого. Я позвонил в «Общество медсестер» ближайшей больницы в Маршфилде и оставил свой номер. Мне перезвонила женщина, которая была в полном восторге от такого предложения. Я повесил трубку и такой: «О боже, я знаю это имя. Кто же это?» И Сьюзан, которая тогда на меня работала, ответила: «Это же та ебаная сталкерша! Да! Эта сучка через улицу, которая проезжает мимо, и нам приходится пригибаться!» А я ей: «Че-е-е-е?»

В закоулках моего затуманенного мозга я слышал ее голос страшной чокнутой дамочки: «Стивен, дорогой, я поехала за тобой из Санапи, я тебя вылечу… я никогда тебя не брошу».

Упс! Значит, медсестра – это очередная сталкерша на колесах, которая теперь переехала в Бостон, чтобы снова быть рядом со мной. Я получил судебный запрет, но она всего лишь переехала чуть подальше и стала медсестрой, ебучей медсестрой. О, сееестры! Они очень милые и полные – как в том фильме «Мизери». Может, женщины, которые наполняют себя пищей, хотят заботиться обо всех, кроме самих себя! Я сказал Сьюзан: «А! Избавься от этого номера!!!»

И теперь мне пришлось самому справляться с колесами. Ну что ж, я был в своей стихии. Я не принимал таблетки, а крошил и снюхивал. Глаза прищурены, мозг онемел. Не я один покупал колеса от дилера по соседству. Все тогда принимали оксикодон, у Джо дела обстояли хуже. Ну конечно, у нас были свои причины, э-э-э… отговорки. Колени Джо и мои разъебанные ноги. Эту жуткую боль надо чем-то глушить. К сожалению, на нас действовали только эти таблетки.

В течение первого месяца мне требовались серьезные обезболивающие, на второй месяц я должен был медленно слезать с них, а на третий – вообще отказаться. Но это мои ноги, и я хожу на операцию, так что к концу третьего месяца я был в запущенном состоянии. Я все еще не мог ходить, и боль была невыносимой. Однажды ко мне приехал один из парней команды, я знал, чем он занимается в дороге, поэтому спросил, нет ли у него сами-знаете-чего. Я и так уже принимал, так почему бы не увеличить дозу. И я бы так и сделал, если бы мой дорогой друг не скупил у него все часом раньше. Через месяц я стал одним из его постоянных клиентов. Я рад, что он согласился, но после того как я вышел из «Лас Энсинаса», многие друзья начали говорить: «Вот же ублюдок! Он уволен!» Мне правда казалось, что его лучше не подпускать ко мне, поэтому я не хотел, чтобы он работал на группу, но я никогда не думал о нем ничего плохого. Черт, мне было очень больно, а он хотел сделать так, чтобы мне стало хорошо!

Мне не хватало средства, чтобы заглушить боль в ногах.

Но обезболивающие и транквилизаторы были не единственной проблемой. Однажды ко мне пришел друг и сказал:

– Хочешь снюхать пару дорожек?

– Что? У тебя с собой? – так я и сказал, прямо кинулся на его слова. – Он сейчас у тебя с собой?

– Да, вот, – ответил он.

– Можно мне чуть-чуть?

Боже, я трясся как лист на ветру. Я не принимал ничего пятнадцать лет.

Весь этот наркокутеж продолжался месяц… или два… или три. А потом в конце марта Джон Генри, владелец «Ред Сокс», позвонил мне и попросил спеть на открытии матча. А я такой: «Дай-ка подумать. Ну да, ладно». И вот, 4 апреля 2007 года я поехал на «Фенвей Парк» и спел национальный гимн. На словах «Звездно-полосатый знак» я понимаю, что лечу. Слова плавились, как воск от свечи, и текли по голубому небу.

Но в какой-то момент я сказал: «С меня хватит!» Поэтому я поехал в Лос-Анджелес и надрался еще сильнее. Мнимая причина для того, чтобы это устроить, заключалась в том, что в течение третьего месяца после операции Guitar Hero выпустили версию игры с Aerosmith. Я должен был выйти и выступить, на обезболивающих, а еще и в гипсе на ноге. В начале четвертого месяца я снял гипс – в кроссовке с отрезанным носком ходить было вполне удобно. У меня есть парочка интересных одиночных носков и презерватив для ноги, который я ношу на сцене.

Я был так увлечен Guitar Hero. Я люблю мультфильмы и комиксы. Когда я был ребенком в Нью-Гэмпшире в Троу-Рико, то читал комиксы «Арчи» и «Скрудж Макдак» – очень крутые штуки. Это было до безумия прекрасно, но кто знал? Кто это все написал? Скрудж Макдак ныряет в свой бассейн с монетками, чтобы найти счастливую.

Я всегда хотел стать героем комиксов. И сейчас у меня появился шанс. Мультик про меня! Тайлертик!

– А как я буду двигаться в Guitar Hero? – спросил я.

– Ну, мы вас нарисуем.

– Но от чего вы будете отталкиваться?

– Мы наденем на вас костюм с приделанными шариками, камера будет их считывать и создавать двумерную фигуру.

Мне пришлось немного покопаться, чтобы выяснить, что меня будет рисовать парень, который создавал персонажей для всех других Guitar Hero. И тогда я такой:

– Ого! В смысле, какой-то парень будет рисовать моего персонажа?

Директор отвел меня в сторону и сказал:

– Если бы мы знали, что вы этого хотите…

– Разве вам никто не сказал, что я приеду? – спросил я.

– Нет, ваши менеджеры сказали, что вы не захотите этим заниматься.

Вы можете подумать: «Ну, это же Guitar Hero, игра о гитаристах, какое им дело до солистов», но это не так. То, что они собирались выпустить, должно было называться Aerosmith, а я, как известно, время от времени был там солистом. И я решил, что было бы идеально засунуть в игру все те движения, которые мы с Джо придумали на сцене за последние сорок лет и за которые были известны, до такого не додумался бы ни один каскадер. Игра была бы бесценной, если бы в ней было то взаимодействие между нами, которое так любят наши фанаты. Разработчики думали, что мы с радостью позволим другим выступить за нас, потому что они всегда так делали. Им и в голову не пришло, что Стивен, возможно, сам захочет выступить перед группой и сыграть в игре самого себя. Пусть на видеоэкране загорится картинка, и там правда будет Aerosmith. Это видеоигра с гитарным контроллером, на нем есть лады в виде цветных кнопок, и люди играют на этой игрушечной гитаре, но ведь люди будут смотреть и на других членов группы, не так ли – включая, может, и солиста, особенно если они подпевают, пока выводят гитарные риффы? В смысле, когда люди играют Dream On в Guitar Hero, думаете, гитару вообще слышно за этим вокалом? «Каждый ра-аз, когда я смотрю…» Это как в песне Satisfaction, вступление играется на гитаре. Думаете, кто-то сможет услышать, что там играет гитара, если она вообще есть?

И вот весной 2008-го я поехал в анимационную студию Neversoft, чтобы из меня сделали мультяшку. Я четыре недели там прыгал в костюме с отслеживающими шарами, чтобы меня оцифровали. Их даже можно приклеить ко рту: верхняя губа, нижняя губа, улыбка – только это заняло час. Когда все было сделано, я снял эти шары с лица, положил в сумку и стащил их. Мне показалось, если я смогу унести с площадки свои шары в целости и сохранности, то их больше не сломает ни один менеджер. Они бывают ужасно злыми.

Guitar Hero Aerosmith получился таким офигенным, что может быть лучше – это как мультяшная биография группы, – а еще вы играете за Джо Перри. Хотя я знаю, что Джо попробовал и не смог пройти дальше первого уровня! Ну и ладно, он все равно постоянно играет сам с собой. Это своего рода не только игра, но и биорама. Вы можете проследить за Aerosmith от начала до конца – ну, по крайней мере, до 2008 года. Там мы играем в средней школе «Нипмак» в Массачусетсе наш первый концерт, а Max’s Kansas City в Нью-Йорке, где мы подписали контракт, в театре «Орфеум» в Бостоне. Это все равно что смотреть свой ежегодник на DVD. Ты видишь девушку, которую привел на выпускной, и говоришь: «Боже, посмотри, как я выгляжу. Что с волосами? И что за старперская прическа?»

Мы окунулись во всю эту тему с Guitar Hero, когда в третий выпуск, Legends of Rock, они вставили песню Same Old Song and Dance. Из-за этого спрос был огромным, и мы задумались: «Хммм… а что, если первый выпуск этой игры, полностью основанной на одной группе, будет о нас!» Это казалось отличной идеей, особенно учитывая то, что мы не выпускали новые альбомы с 2001 года, и люди уже начали жаловаться: «Ребят, когда уже вы придумаете что-то новое?»

Я только расстроился, что игра про гитару, а не про вокал, но они еще одумаются. Думаете? Я вот думаю, что лицо песни – это ее слова, вы не согласны? Знаете, что произойдет? Где-то через три года выйдет видеоигра со стоунами или другой группой с крутым вокалистом, а игроки будут подражать им и петь в микрофон, как в караоке.

Учитывая, что я был трезвым так много лет, это был просто позор, во что я превратился после операции ног. Я врезался в людей, творил безумные вещи. «Чувак, ты вчера уснул прямо посреди ужина», – говорили мне люди, а я отвечал: «Что я делал?» Я был просто типа: «О Господи, какой пиздец, я просто хочу жить». Но вы же знаете, как поет моя девчонка Эми…

Из-за наркомании в прессе снова поползли слухи. Я не отвечал. Я был слишком занят.

Я поехал на ежегодный концерт MAP Fun Benefit в честь Элиса Купера и Слэша. Я вручал Слэшу награду «От сердца» за то, что он помогал программе MAP: она предоставляла доступ к лечению от зависимости даже неимущим. Слэш был чист и трезв уже три года, и вот он я, все еще под кайфом. Аааа!

Я был под кайфом во время тура 2007 года, я настолько обдалбывался, что меня выводили из себя даже самые мелочи. О боже! Я подумал: «Я вернулся к тому, с чего начал, снова стал ебучим наркоманом». Меня захлестнула паника. Неужели я выйду в таком состоянии? Я думаю: «Я правда вот так выйду?» У меня с группой была смертельная договоренность, крайний срок.

В Лос-Анджелесе я совсем сошел с ума. После этого безумия я решил с этим покончить, но хотел сделать это сам – всегда не лучшая идея. Мой план заключался в том, чтобы снять номер в отеле и пригласить туда врача – чтобы он снял меня с таблеток, на которых я сидел.

Я был знаком с Джастином Мердоком, отец которого владел отелем Westlake Four Seasons, – он другой Мердок, Дэвид Мердок. Он владеет Dole и является крупнейшим землевладельцем на острове Ланаи на Гавайях, моем любимом месте на земле. Я познакомился с Джастином несколько лет назад в ресторане «Кои» в Лос-Анджелесе. Там стояла машина, «Шелби Кобра», без краски, пустая, и я такой: «Ага! Вот это интересно, кому же она принадлежит?» Я вошел в ресторан, было поздно, так что людей было не так много, и я спросил: «Чья, блядь, это машина?» Встал какой-то парень, который оказался Джастином Мердоком. С тех пор мы лучшие друзья. У Джастина денег больше, чем у Бога. Он привез меня на Ланаи на самолете своего отца, пока я болел гепатитом С, и познакомил с доктором, который изобрел лекарство от наркомании.

Джастин выделил мне номер в семейном отеле, в Westlake Four Seasons, – с приставной комнатой для медсестер. Идея состояла в том, что ко мне каждый день будет приходить врач, и я пройду детоксикацию. Док и сестры приходили бы по ночам и кололи меня перед сном. У нас был хороший план с препаратом, который он давал для моих ног, который дурит нервную систему. Он отличается от героина, но слезать с него почти так же трудно. Через полтора месяца и сто сорок тысяч долларов я вышел оттуда. Какое-то время я не принимал наркотики, не учитывая препараты для лечения зависимости.

Пока док устраивал мне детоксикацию, три недели спустя, я сказал: «Стоп! Док, вы поедете со мной в Бостон, потому что Джо дома, ему только что заменили колено, и я знаю, что ему не помешает корректировка. Мы должны ему помочь». Я сел в самолет с Эрин и моим врачом, и мы полетели в Бостон первым классом. Док жил у меня, и на следующий день я позвонил своему брату Джо, и на какой-то момент он со мной согласился. «Ладно, приезжай», – сказал он. Доктор приехал к нему и сказал: «Если вы хотите выбраться из этого цикла зависимости, я могу вам помочь. Поехали в Лос-Анджелес, и я сделаю для вас то же, что и для Стивена». На следующий день я прыгнул в самолет с доком, вернулся в Лос-Анджелес в тот же отель и снова начал мой режим, а потом я не знаю, что произошло. Но я не слышал о Джо месяцами. Через неделю я уволил этого доктора, потому что был настолько же зависим, как и до лечения. Я пел песню Эми еще до того, как она ее написала. Но уже начал серьезно задумываться о реабилитации.

Эрин ушла от меня месяц назад, уехала со своей подружкой, начала ходить на какие-то встречи, а потом записалась на реабилитацию в больницу «Аврора Лас Энсинас» в Пасадене. В отличие от большинства реабилитационных центров, это – огромное поместье в двадцать шесть акров. Его построили в 1901 году, чтобы лечить кинозвезд от алкоголизма. В то время врачи были так богаты, а место так процветало, что они смогли украсить его в самом живописном стиле. Они посадили на территории экзотические и местные деревья. Из Африки, Индии и Южной Америки. Место походило на дендрарий. Многие голливудские звезды двадцатых, тридцатых и сороковых годов отправлялись туда на отдых. Тогда они еще не знали, что алкоголизм – это болезнь, и, чтобы забыть о выпивке, им давали морфий. Пока я был там, я жил в доме, где умер У. К. Филдс. Спал как младенец.

Я поехал навестить Эрин в «Лас Энсинас». Я хотел сводить ее в кино, но она не захотела пойти. Я сидел в ее маленькой хижине в амбулаторной клинике, болтал с ней и говорил: «А тут мило! А это что?» И в тот момент к нам зашел ее психолог, один раз взглянул на меня и сказал:

– Стивен, возможно, вам сегодня нужно остаться здесь.

– О боже! – ответил я. – Вы хотите уговорить меня на реабилитацию?

– Да, Стивен, мне кажется, это хорошая идея.

Я пошел в туалет, достал свой пузырек с таблетками и бросил его на дно мусорки, вышел и, опираясь на мою безудержную итальянскую чувствительность, ответил: «Ну все! Я готов». Потому что знал, что не справлюсь сам, а у них была интенсивная программа детокса. Так что я устроил себе настоящие шуры-муры.

Через полторы недели: ааа! Я был там, и Бог поселила со мной парня по имени Джо (Йо на испанском). Он жил в Мексике, прямо на границе. И я думал, что это у меня все плохо! Я просыпался каждые два часа, принимал снотворное и опять засыпал на целую вечность. А этот парень лежал на спине и орал что есть мочи, держал себя за ноги, бился в конвульсиях: «Аааа! Аааа! Аааа!» Кри-чаа-ал. В него закачивают всякое говно, но ничего не помогало. Он наконец-то успокоился после двух недель, и когда он был способен разговаривать, я узнал его историю. Он жрал заменители наркотиков целых десять лет.

Мне всегда было интересно, что со мной станет в пятьдесят, и вот он я, шестидесятилетний обдолбыш. Можно уже отдохнуть, блядь! Все происходит слишком быстро! Хотя время никогда так не замедляется, как в период реабилитации. Когда у тебя детокс, ты поднимаешь глаза на часы и говоришь: «Блядь, сейчас только час? О боже, это будет очень долгий день»! А поднимают тебя в шесть! Когда ты проходишь детокс в шестьдесят, это так унизительно. Ты говоришь с людьми, а они отвечают: «Что? Мучачо, ты не выглядишь на шестьдесят!» Или: «Хочешь сказать, брат мой, что ты купил эту срань и сожрал ее?»

Но ты только попробуй жаловаться, мне же выписали эти колеса! Конечно, в этом и проблема. Таблетки по рецепту – это новая чума. Есть профессиональные наркоманы, как я – и каждый второй американец сидит на каких-то таблетках. Половина из прочитавших эту книгу будут принимать официальные препараты. Мы живем в мире таблеток, ребятки. «Принимать при тревожности и бессоннице – или если просто хотите чувствовать, будто плывете по реке» написано мелким шрифтом на пузырьках. Зачем мне иметь дело с грязным дилером, если все можно получить от милого семейного доктора. «Э-э, док, у вас есть то, что может заглушить боль? Понимаете, мне это нужно, чтобы выжить, пережить развод, меня только что уволили, и мне так больно…» Поэтому все мои друзья либо копы, либо мертвы.

Вы вообще давно заглядывали в аптечки своих друзей? Вам не нужно идти на поиски колес, нет, их можно достать у врача и спокойно спрятать. Но поверьте тому, кто знает по горькому опыту – до вас начнет доходить, может, не раньше сорока или пятидесяти, что вы попались на крючок. Рано или поздно демоны бензо придут и укусят тебя за задницу, а маленькие снотворные нападут на тебя. Ты начал принимать половину амбиена перед сном, и теперь дошел до шести за ночь? Эти колеса не пройдут для вас бесследно.

Погодите-ка, что я несу? Я что, поучаю людей? И они скажут: «Я не буду читать эту чертову книгу! Этот сукин сын мне тут нотации читает, а я только что купил себе большую бутыль с бензо». Ну, вы ведь уже купили книгу, так что какого черта?

Так я и погряз в этом дерьме в первую очередь: услужливые врачи и дилеры толкали мне одни и те же мефистофельские лекарства. Я просто не мог вынести двенадцать лет боли, страданий и бессонных ночей! Только не сон, доктор, только не сон, который вяжет разорванный рукав заботы, бога ради!

Эрин была в «Лас Энсинасе», на полпути к реабилитации. После детоксикации тебя переселяют в жилой блок – всего в тридцати метрах. Такие милые домики. На крыше моего росло дерево. Я слышал над головой такой звук: плик-плик. На крышу падали маленькие твердые пурпурные цветы в форме ракушек. Я положил спальный мешок на скамью возле своего домика и принес подушки – и пурпурные цветы сыпались мне на голову. Утром земля была покрыта пурпурными цветами. Я каждый день пел Purple Rain («Пурпурный дождь»)!

Мы с Эрин два года летали на этих колесах. Но я не любил себя под бензо, и когда я вышел из этого состояния, это стало для меня открытием. Теперь ты все время с собой. Но для меня все проще, потому что я в этом не новичок. Я уже четыре раза такое проделывал.

Но после нескольких дней я такой: «О боже, что это?» Ты пришел туда с зависимостью от бензо, а в клинике тебе говорят: «От этого лечатся месяцами». На это я ответил: «Да неужели? Брехня!», как и на все другое. Одна из вещей, которую я там ненавижу (ты там с доктором Блумом – Барри Блумом, главой программы химических зависимостей, а еще с доктором Дрю Пински), – напускная радость.

– Доброе утро, Стивен! Как у вас сегодня дела?

– Здравствуйте, доктор Блум, все просто отлично!

Ты видишь его каждый день, и он должен убедиться, что тебе правда хорошо – но не слишком хорошо (это было бы подозрительно) – и ты не скатываешься в отчаяние, депрессию и суицидальное уныние. Из-за склонности к болезненной депрессии и отчаянию доктор Блум каждый день делал обход – более проблемного пациента один из сотрудников будет проверять каждые пятнадцать минут, – потому что у всех детокс, они бьются о стены. Первые четыре дня я не мог заснуть.

– Никто не умрет от недосыпа, – говорит он мне. – Но, может, нам увеличить дозу?

Тебе снотворные, чтобы ты спал. К тому времени, как вы дочитаете эту книгу, у вас у всех будут степени по психофармакологии.

Сероквел – это ненаркотическое антипсихотическое средство для людей, которые слезают с чего-то, особенно с бензо. Мне дали пластырь клофелина, чтобы снизить кровяное давление. Клофелин используется для лечения гипертонии (высокого давления), алкоголизма, курения и зависимости от бензола.

– Не, – сказал я, – лучше не надо. Я уже через это проходил и не собираюсь снова долбиться о стены и двери, как тряпичная кукла.

– Стивен, мы лишь хотим вам помочь. Просто попробуйте.

Вообще, я могу быть разумным, поэтому я ответил:

– Хорошо, но только один.

И на этот раз было терпимо. Но в других реабилитационных центрах мне давали по четыре пластыря или гору таблеток. Я был живым мертвецом. Я хрюкал, как горностай, издавая нечестивые звуки: мрррррврреееееее. Я не мог проснуться, не мог заснуть, не мог встать. Не контролировал свои мышцы.

Так и было в «Чит Чат», в реабилитационном центре в Вернерсвилле, Пенсильвания. Я протрезвел там в третий и последний раз – или мне так казалось. Теперь на моем счету четыре раза: «Хейзелден», «Ист-Хаус», «Чит Чат», «Лас Энсинас». Я был в стольких реабилитационных центрах, что они для меня стали alma mater. Черт, даже моя нога прошла реабилитацию. В 2001 году в реабилитационной клинике «Роксбери» в Бостоне в мою честь назвали целое крыло. Я сделал рекламу «У вас есть молоко?», что было довольно забавно, учитывая мою репутацию. Я бы даже сделал рекламу для клиники, если бы они попросили, можно было бы взять слова из The Farm…

Во что бы то ни стало – как я сказал, я наркоман. Но на этот раз я знал, потому что столько раз проходил через это, – сейчас или никогда. Мне шестьдесят, и если я не остановлюсь сейчас, то когда? Надо прекратить все, включая замещающие препараты. По сравнению с этим с наркотиков слезть было довольно легко. Я не мог спать по ночам – меня слишком мучила тревожность, когда я не принимал их. Кошмары бензо. Бензодиазепин, ах! Я знаю, что я наркоман. «Привет, меня зовут Стивен, и я алкоголик, наркоман, кокаиновый фрик и бензовый демон». Это коварные препараты. Бензо – последнее создание Вельзевула, и я скажу, почему. Ты, даже ты, разумный читатель, я скажу, что ты сделаешь, даже не отдавая себе в этом отчет: ты откроешь пузырек ксанакса, валиума или либриума, достанешь этого маленького маминого помощника, положишь под язык и будешь ждать, когда придет это чувство. Ты узнаешь, что тебя ждет, когда эта штука ужалит твою центральную нервную систему, как фармацевтическая гадюка.

И ты мне скажешь: «Нет, не совсем, Стивен. Я принимаю его только при бессоннице и панической атаке». Ага. Но я-то знаю. Когда люди принимают эти таблетки, даже которые не вызывают зависимости, они ждут, когда мозг окутает этот туман. Они такие: «Да, мне нравится, когда они действуют, мне сразу становится тепло и уютно, и тогда я знаю, что смогу уснуть». А я плачу, когда это слышу – настоящими химическими слезами – а-хе-хе-хе-хе-хооооо, а-ха-ха-хааааа, – потому что мне тоже это нравится. Но нельзя!

Однажды в «Лас Энсинасе» по пути в столовую я спотыкаюсь, натыкаюсь на все подряд, потому что меня посадили на сероквел, а чтобы попасть в столовую, нужно было пройти через клинику биполярного расстройства. Было очень весело. Когда я проходил мимо, на меня смотрел тучный парень и улыбался. Я вижу, что зубы у него заостренные, как у Дракулы. Помните? Такая безумная мода прямо перед тем, как бритые головы стали странными. Я сказал: «Привет, как дела?» И он ответил: «Прекрасно. Мне нравится твоя музыка!» Я был очень расслабленным, насколько вообще можно быть расслабленным с людьми, переживающими серьезные перепады настроения. Хорошо, что все прошло так непринужденно. Мы все плывем на одном корабле дураков – страдающие, обманутые существа в глазах Бога и доктора Дрю Пински. Но я забыл, что все еще нахожусь в Соединенных Штатах Амнезии, где все, вплоть до психических заболеваний, подчиняется главенствующим законам сенсаций, сплетен и инсинуаций. Пэрис Хилтон: новая секс-пленка! Кокаин и выпивка Ника Нолти! Линдси Лохан снова в реабилитационном центре; Виноваты астрологи.

Пока я иду мимо, стараясь слишком сильно не глазеть, я вижу, как один парень играет на гитаре. «Ой, дай-ка мне», – сказал я. Вообще, я не играю на гитаре, но вот мои пальцы прыгают по ладам, и внезапно вокруг меня уже огромная толпа, все достали телефоны, фотографируют и снимают. Я поднимаю глаза и такой: «Ааааййй! Блядь! Знаете, вообще-то, меня не должно быть здесь!» Распространился слух, что я нахожусь в «Лас Энсинас», и я слышал, что таблоиды предлагали кругленькую сумму за мою фотографию в клинике, на которой я выгляжу как можно обдолбаннее. Поэтому теперь на входе стояла полиция – не для того чтобы помешать психопатам-убийцам ворваться и напасть на их бывших психиатров, а чтобы помешать папарацци прокрасться внутрь и сфоткать, как я пускаю на пол слюни.

Когда ты не отвечаешь на их дурацкие вопросы – «Дайте нам полный отчет о том, почему вы там и каково вам вернуться в реабилитационный центр в четвертый раз», – они напишут, что захотят. Так они и сделали с моим разводом, распадом Aerosmith и с Эрин, которая ударила ту девушку в баре в Новом Орлеане.

Я позвонил Слэшу из реабилитационного центра и сказал:

– Слэш, дружище, мне нужно тебе кое-что сказать.

– Мне тоже! – отвечает он.

– Нет-нет, я первый, – говорю я.

– Что? Что?

Он подумал, что я сейчас скажу: «Я в говно, валяюсь тут со своим другом, я в…», но вместо этого я сказал:

– Слэш, знаешь, где я?

– Да, я знаю, где ты, – ответил он.

– Сукин ты сын, – сказал я, – в каком смысле?

– Ну, знаешь, там с тобой Стив.

– Что-что? – не понял я.

– Да, Стивен Адлер сейчас в «Лас Энсинасе». У него снова детоксикация.

– Что? Стивен, мать твою, Адлер опять на детоксе?

Стивен Адлер, тот самый барабанщик Guns N’ Roses, был со мной в одной клинике, и я этого не знал.

Бедняга. Вот это, я понимаю, аппетит к саморазрушению! В 1990 году его выгнали из Guns N’ Roses за то, что он был слишком обдолбанным и не мог играть на барабанах, в 1995-м передознулся герычем в своей машине, через год у него случился инсульт и он впал в кому после спидбола (кокаин и героин), а после второго инсульта у него начались проблемы с речью.

Слэш попросил меня к нему зайти и поздороваться. Детоксикация проходила прямо напротив моего домика, так что я спустился туда. Стивен был в ужасном состоянии. Он так сильно проглатывал слова, что я едва его понимал. «А, паариивеет, Стииивееен, йааа неее пооод кааайфооом, йааа прооост тааак гврююю. Ууу мняяя быыыло двааа удааарааа, тааак шшшт». Я был в шоке. «Ты хорошо говоришь, дружище, – сказал я. – Молодец!» И я вышел. Меня тошнило. У него было два инсульта, он невнятно говорит, вообще кошмар. И из-за всего этого ему никогда не станет лучше, он всегда будет сидеть на наркоте и никогда больше не будет играть в группе. Именно эта часть его мозга говорит: «В пизду! Я хочу накидаться!» И я ее понимаю. Правда понимаю. Надеюсь, я неправ.

Через две недели я узнал, что там он снимался для «Реабилитации звезд», реалити-шоу на VH1, на нем доктор Пински рассказывал о выздоровлении знаменитых людей. Съемки проходят не в «Энсинасе», а в отеле. Они ждут, пока знаменитости пройдут детоксикацию, а затем заставляют их воспроизвести свою обдолбанность – что само по себе обдолбанно, если честно. Я как-то услышал, как ассистенты из шоу говорили со Стивеном Адлером насчет его эпизода. «Вот что вы должны сделать, – говорили они ему. – Завтра вечером, как только зайдет солнце, мы положим вас в скорую и отвезем в отель. Когда мы туда приедем, вы должны упасть на землю и сказать: “О боже! Где я?”» Они хотели, чтобы он разыграл свое плачевное состояние, когда приехал в клинику. Это омерзительно и нереально. Ему дали тридцать тысяч за эпизод, он все это снюхал, потом разбился на машине и сел в тюрьму с детоксом.

Мне казалось, что это не очень этично – использовать для шоу по-настоящему обдолбанных звезд, как Стивен Адлер, но кто я такой, чтобы судить? Не говоря уже о том, чтобы заставить убитых знаменитостей изображать свое саморазрушение, чтобы потом сенсационно все это демонстрировать в мело-блядь-драматическом реалити-шоу, которое так их травмирует, что в итоге они оказываются в худшем состоянии, чем когда-либо, – от наркотиков, которые купили на деньги от шоу. О, сссесстрааа!

Вот как работает доктор Дрю: он собирает людей, а затем заставляет диктора вкрадчивым терапевтическим голосом объяснять, что такое парадигма пациента, его особенности, его сокровенные чувства, как было, как стало сейчас и как может быть в будущем с положительными аффирмациями, намазанными сверху, как масло на свежий хлеб. Поэтому им все сходит с рук. Это было сделано под маской ханжеской озабоченности. Что-то вроде коррумпированного сенатора штата, который выходит в эфир с монотонным голосом: «Да, я был там, она была проституткой… прискорбный инцидент». Без ответа… только жесткая улыбка. Джон Леннон блестяще это считывал…

Каждое субботнее утро у меня был сеанс «Что нового, док?» с доктором Барри Блумом, на которые могли приходить вторые половинки, семья и друзья и задавать тебе вопросы. Потом, днем, доктор Дрю толкал речь, и комната была забита. Если бы все вдохнули одновременно, то все окна точно взорвались бы – настолько там было много народу. Его речи были настолько интересными, потому что он размусоливал свои теории. У него было несколько любопытных мнений, которые он преподносил как психофармакологическую догму. Например, что у наркоманов рецепторы особенно чувствительно реагируют на наркотик – вообще-то, так у всех людей, – именно поэтому они и становятся наркоманами. Другими словами, у наркоманов есть ген наркомана. Ну, если у меня есть этот ген, то что же есть у конкистадоров, ген Эль Дорадо? А как насчет Магеллана, у него был ген глобальной навигации? «Плоская? Вы сказали, что Земля плоская? Садитесь в лодки! Мы уплываем!» А те, у кого есть яйца, они с геном или без? Доктор Пински утверждал бы, что в наших поведенческих чертах есть определенная парадигма, но его аргументы – полная хрень: «Ну, я понимаю, почему он попробовал наркотики; он же к ним предрасположен». А это, разумеется, наводит меня на мысль – почему этот гений условности сам их не попробует, просто чтобы понять, какие они? А есть ген человека, который лезет на стену? Или у других людей есть ген, который подавляет авантюризм, риск и любопытство? Об этом даже психотерапевты не заговаривают!

Забавно, что доктор Пински никогда ко мне не подходил, никогда ничего не говорил; уж точно он не предлагал мне сняться в своей реабилитации для знаменитостей, потому что – в лучшем случае – я бы сказал: «Ты че, блядь, охуел?»

Я разваливаюсь после каждой детоксикации, но детоксикация после бензо – самое худшее. Через пять недель по коже бегут мурашки, потому что бензо глушат чувства. Люди принимают ксанакс и другие бензо, потому что у них случается неррр-вный ср-р-рыв. Это отличный препарат для маскировки симптомов. Ты скажешь себе по-настоящему непринужденным драйвовым голосом: «Эй, теперь мне правда хорошо, че ты мне там пиздел, чувак, вываливай на меня все свое дерьмо, потому что я тебя не слышу…»

Когда ты вылезаешь из этой бензо-ямы, то снова видишь, что тебе может предложить жизнь. А, так вот как пахнет манго, а это цвет пионов… Я в восторге от того, что сейчас снова трезв и выбираюсь из норы. Я готов переключить канал.

Более духовная моя сторона имеет тенденцию теряться за стереотипом Сексуального Наркомана, Токсичного Близнеца, Кричащего Демона, Ужаса Тропиканы. Но если вы послушаете Dream On, песню, которую я написал в 1969 году, то увидите меня в другом свете…

Я даже не знаю, где придумал всю эту хрень! Может, я и монстр, но я чувствительный монстр…

Я ходил в церковь, у меня была сестра, я итальянец, и я, наверное, видел восходы и закаты не меньше остальных. Мне понравилось перерезать пуповину при рождении моего сына Таджа. Мне понравился запах плаценты. Мне нравится сам акт занятия любовью, а не фраза: «Я тебя трахнул!» Если кто-то хочет увидеть духовную часть Стивена Тайлера, вот она, блядь!

Эрин вышла из реабилитации на две недели раньше меня – она начала раньше, – но в тот день, когда меня выписали, моя новая жизнь началась с раскрытия того дня, пока мы с Эрин занимались необузданной любовью, говорили о том, насколько мы уязвимы после реабилитации, как будто только вышли из утробы матери, со всеми этими ощущениями новизны и изумления. Дуновение ветра, солнце на лице. Когда ты под кайфом, все немеет. Мы так много и так долго принимали оксикодин и ксанакс, что наши чувства умерли. Когда ты вылезаешь из этого, все вокруг так сильно на тебя влияет. Легчайший прохладный ветерок – и ты леденеешь, ты такой хрупкий. Кто-то скажет что-то плохое, даже мимоходом, и ты разбит. Мы вылезли из этого кокона, и даже два месяца спустя все еще принимали себя и восстанавливались от этого шума зависимости.

Цвета! Теперь мне так нравятся цвета. Я хочу есть еду разных цветов. Я чувствую, как ветер шелестит по моему лицу, я слышу леса, которые были моими в детстве.

Когда я вернулся в Санапи, то снял ботинки и почувствовал прохладный мох под ногами; я вдыхал запах сосновых иголок и едкий землистый запах гниющих листьев. Какое-то время я в одиночестве стоял на поляне, прислушиваясь к этим приглушенным звукам.

Я вышел из «Лас Энсинас» летом 2008-го и сразу поехал домой, чтобы побыть с мамой перед ее кончиной. Я не был под кайфом, и мне посчастливилось провести с ней несколько чудесных месяцев.

Моя мама отправилась на тот свет в июле 2008-го. Я был грустнее, чем когда-либо. И я вышел из своего тела, пока плакал. Я выл: «О Боже, как мамочка могла умереть? Боже, о Боже, пожалуйста, Боже». Я плакал, пока мама там лежала. И я обнял ее и держал. Каждый из нас посидел с ней. И я сидел с ней после того, как ее душа покинула тело, говорил с ней и рассказывал то, что не успел. Мне казалось, что она все еще была с нами, пока мы говорили с ней. И я знал, что она слышит то, что я говорю. И чувствовала столько же, сколько и раньше. Каждый из нас с ней попрощался. Поцеловал ее и поплакал.

Моя мама, Сьюзи, была той, кто хотела сама устроить свою жизнь. Она была боевой, а это непросто в те времена, когда женщины должны были выходить замуж, заводить детей, оставаться дома и вести хозяйство. Сьюзи никогда такой не была, она хотела повидать мир. Она унесла с собой в могилу сожаление, что никогда не сделала в жизни ничего великого. Но у нее были мы, и она нас любила, любила папу.

Она рисовала, играла на фортепиано, лепила горшки, любила рисовать со мной пальцами и читать «Просто сказки» Редьярда Киплинга, когда мне было три года. Она была безумно талантлива. Я чувствовал, как она опосредованно жила через меня, пока я рос – от прыжков с деревьев… до катания босиком по снегу… от влюбленностей… до криков и ссор за обеденным столом… и криков для ста тысяч людей на сцене. Ближе к концу жизни она говорила о части жизни, которой ей не хватало. Но, понимаете, эту часть она отдала мне. И никто не сможет оспорить, что я жил за двоих.

Когда мне было десять, мама сказала мне: «Йоу, ты куда собрался?» (Да, мама говорила «Йоу!», она опередила время.) Я мог говорить с ней обо всем подряд. Я пытался уговорить ее курить травку вместо сигарет. Это она захотела, чтобы я занимался музыкой. «Я отвезу тебя на концерт в нашем фургоне», – сказала она и отвезла всю мою группу «Цепная реакция» в Вестчестер, чтобы мы играли на разогреве у The Byrds.

У меня есть этот неизгладимый образ моей мамы в молодости, какой ее описывал брат, мой дядя Эдди: прыгающей в «Бьюик» с откидным верхом, ее длинные волосы развеваются на ветру позади нее – и вруууууумммм! Она была в своей стихии. Ей это нравилось. Она была похожа на чистокровную лошадь, которая только что перепрыгнула через забор и свободно бежала по полям. Сьюзи всегда было легкой, просто: «Поехали!»

Моя мама исчезла, а за ней и моя трезвость. Я начал принимать сразу же после случившегося. Это длилось еще полгода. Я ночами сидел дома и думал о том, чтобы поехать с группой в тур, но не мог; я не мог танцевать. Боль была настолько невыносимой, когда я просто ходил, а иногда были моменты, когда я плакал и думал: «Я правда не могу».

Пока я был в «Лас Энсинас» весной 2008-го, один телефонный звонок вытащил меня из моей меланхолии. Эрин только выписалась, и я лежал там один под невронтином – бета-блокатор, предотвращающий конвульсии. Затем, на двадцать шестой день моего там пребывания – хотя казалось, что прошла вечность, – мне позвонил Генри Смит из Living Myth и сказал: «The Yardbirds подумывают о том, чтобы снова собраться, и спрашивают, не хотел ли бы ты стать солистом». Черт возьми, дааа! Хотел бы. У меня всегда была мечта, что когда-нибудь старый состав The Yardbirds снова соберется и я каким-то образом стану его частью, и, черт меня побери, именно это и происходило. The Yardbirds – это та группа, которая была самым большим вдохновителем Aerosmith, и, не считая Aerosmith, The Yardbird s была для меня самой желанной группой.

Четыре месяца спустя я разговариваю по телефону с Питером Меншем, менеджером Джимми Пейджа.

– Питер, я кое-что спрошу…

– Ты же знаешь, Стивен, я сделаю для тебя все что угодно, – сказал он. – Ты же устроил меня на первую работу.

– Да?

– Ты не помнишь? Я был твоим бухгалтером. Ха! Так о чем ты хотел спросить?

– Я слышал о том, что Джимми хочет снова собрать старых The Yardbirds, и я…

– Подожди, Стивен, он рядом со мной, – и Питер дает трубку Джимми.

– Стивен, – сказал Джимми, – ты не хочешь приехать в Англию и попробовать спеть с нами?

– Знаешь, я бы с радостью, это было моей мечтой с семнадцати лет.

Я хотел просто потому, чтобы всем говорить об этом. Фанаты до смерти мечтали снова услышать Led Zeppelin, со мной – или с кем-то, особенно с Робертом – в солистах. И вот в сентябре 2008-го, кажется, где-то около двадцать первого числа, Генри, Эрин и я полетели в Лондон, чтобы сыграть с Джимми, Джоном Полом Джонсом и Джейсоном Бонемом, «Бонзо», сыном Джона Бонема. Мы с Генри зашли в студию в Путни, и мне казалось, что все идет отлично, но, к сожалению, я был под кайфом. В первый день после прилета у меня началась мигрень. В пятницу мы целый день играли песни Led Zeppelin. Ебаный рай!

Но вскоре я понял, что ничего не получится. Не то чтобы я не мог петь – цеппелинов я могу скандировать даже во сне, – но я не был Робертом Плантом, а Роберт Плант совсем не похож на меня. Фанаты хотели слышать рев «Перси», Whole Lotta Love, Communication Breakdown и так далее. У меня было совсем не так. Aerosmith пытались играть без Джо и Брэда, когда они ушли в начале восьмидесятых, и без них тоже ничего не вышло. Мне было приятно, что он пригласил меня, но это все равно что заменить Бонзо – а этого делать не нужно, а может, даже нельзя. То, как работает группа, – это химия, и ее никак не подменить. Я отказался, и, хоть ничего и не вышло, во мне умирал ребенок. Мне выпало спеть все песни, начиная с Black Dog. Я позвонил Джимми и сказал: «Я до конца жизни не забуду, как пел с вами».

Просто мне казалось, что такой группе, как Led Zeppelin, не нужен такой солист, как я. У них уже был лучший; они были лучшими. Роберт говорил: «Думаю, я могу петь и одновременно стричь овец». Я много чего могу делать во время пения, но не это. Может, в этом и была проблема.

В любом случае я уже соскучился по своей группе. Я еще не сдался. И четыре года старался заставить их написать новый альбом – а эта поездка лишь усилила мою решительность.

По правде говоря, одна из причин, по которой я согласился на предложение Джимми Пейджа, заключалась в том, что я чувствовал себя обделенным. Моя мама только умерла; Джо, мой брат, злился на меня за то, что я работал с другими композиторами. Мне казалось, что он хотел мне отплатить, написав свой альбом. А потом он исчез с лица земли. Я нигде не мог его найти, и никто не говорил мне, куда он делся. Я позвонил Трули Мин, нашему менеджеру в то время. И все, что она ответила: «Джо сейчас недоступен». Не-блядь-доступен!

Потом, через несколько месяцев, я услышал, что моя же группа хочет найти мне замену, и я такой: «Какого хуя!» Они не понимают. Все дело в сраном миксе. Вопль банши Роберта соответствует жалобной гитаре Джимми «Гибсон EDS 1275», высокооктавный звук цеппелинов. А у нас это вой Орущих Демонов из ада и блюзовый стиль Джо, именно они поднимают алкогольный градус Aerosmith до 150 – подогреваемые Брэдом, Джоуи и Томом. Эта коллективная вибрация четырех или пяти человек, настроенных друг на друга, заставляет пчел жалить, а мед – капать. Я знал, что должен сделать – лететь обратно в свой улей, уговорить их снова отправиться в путь с этим прекрасным, грязным рычанием Aerosmith, от которого все дрожит, горит и трясется. И это еще мягко сказано!

Но мои ноги все еще кричали от боли. Я едва мог ходить, а на концертах мне надо отплясывать. Группа хотела гастролировать – а Aerosmith была моей первой любовью, ебаным Божьим даром, – но я сомневался, смогу ли вообще выйти на сцену. Группа сказала: «Да ладно, все равно выходи, Стивен, можешь просто сесть на стул». На стул? Блядский стул? За кого они меня принимают, за Лайтнин Хопкинса? Я танцор. Я в жизни-то не могу сидеть на месте, а уж на сцене? Даже не думайте! Я заскрежетал зубами от злости на своих собратьев. Ублюдки, вы думаете только о деньгах, а не о моей боли! Так что мне дали выбор: либо я могу сидеть на стуле и петь (ага, щас!), либо… догадайтесь.

Весной 2009-го я снова пошел к доктору Брайану МакКеону. Он точно знает, как решить мою проблему. Он лечит спортсменов, а они все становятся калеками к сорока и сидят на каком-то обезболивающем. Он правда прописал кое-что действительно эффективное, оно задействовало центральную болевую систему, так что я хотя бы мог выйти на сцену, не погружаясь в ад кричащих черепов.

Накупив лекарств, я поехал в тур Aerosmith – ZZ Top (мы его называли туром «От A до Z»), он начинался в Мэриленд Хайтсе, Миссури, 10 июня 2009 года. Совсем скоро я начал злоупотреблять таблетками. В списке побочных действий – бессонница, тошнота, потоотделение, головные боли, им надо добавить: «пациент может неподобающе реагировать на хреновые заявления посторонних». Я хотел объяснить группе, почему я принимал. «А, да Стивен просто хочет накидаться», – нет, все было не так, хотя многие циники считают иначе. Я пытался вынести свою боль. И я оступился, потому что это было тяжело. Я пожертвовал своей трезвостью и здравым смыслом! И все ради них! Плак!

Тур шел хорошо… я планировал поработать над книжкой – той самой, что вы держите в руках! – но Дейв Далтон посылал мне тонны рукописей, а я не мог так много читать. Я ему сказал: «Отправляй только по двадцать страниц за раз». А он? Хотя это и не так важно, потому что – на больших дозах эсзо-блядского-пиклона и бупренорфина – я был в космосе и не смог бы прочесть и двадцать предсказаний в печеньках, не говоря уже о двадцати страницах хреновой стивенографии. Не так-то просто окунаться в свое тяжелое прошлое, снюхивая длинные дорожки эсзопиклона – именно этим я подолгу занимался в своей комнате.

Забавно. После всех этих наркотиков, которые я принимал, кокаин и так далее, теперь я на эсзопиклоне? Эсзопиклон! Самое отстойное снотворное. Но оно было мне нужно… я летал на крыльях эсзопиклона, а еще и с добавкой бупренорфина, по идее должно было быть что-то одно, но к тому времени я принимал уже по три штуки. Бупренорфин принимают, когда слезают с опиума, но там есть дериватив морфия, так что… Но только не в дни выступлений!

5 августа 2009 года, Стерджис, Северная Дакота, мотопробег Стерджиса. Это большой день, потому что мой шурин Марк Дерико и я выпускали наши мотоциклы Red Wing, и там их должны были объявить байками года. Стерджис – рай для байкеров, и я там хорошо надрался. Со мной был мой друг Джастин Мердок. Джастин внизу со мной и Эрин, а Марк с семьей наверху в отеле. Наступает ночь, мы отыгрываем концерт, я падаю со сцены, и внезапно все начинают охоту на ведьм за Джастином. Они почему-то решили, что это он дал мне колеса. А Джастин похож на моего отца – не может выпить больше одной бутылки пива, максимум двух. Никто не давал мне колеса! Я подсел – если это можно так называть – на эсзопиклон! А вместо того чтобы есть три таблетки, как мне и прописали, я еще и снюхивал их по ночам. Вот и все! По сравнению с тем, что снюхивали и курили все, кто пришел посмотреть на Хендрикса на Би-ин или Вудстоке… эсзопиклон? Какого хуя! Это все равно что… курить кожуру от банана! После всех моих забегов в семидесятых, восьмидесятых и девяностых я курю банановую кожуру? Ничего вы в этом не понимаете. Это такая хуйня.

Вот что произошло тем вечером, детальное описание Тайлерамы: в день выступления мы за кулисами, ждем нашего выхода. Разразился ужасный гром. Молнии вырубили электричество на половине сцены, а пол залило насквозь. Сцену пытаются привести в порядок, соответственно, концерт задержали на час. На час, блядь! Короче, в итоге мы выходим и начинаем играть Love in an Elevator. Внезапно весь звук вырубается, мой микрофон не работает. Я иду обратно к Джоуи и говорю: «Ты слышишь?» Никакого ответа. Поэтому я показываю «Т», чтобы взять тайм-аут, а он проводит пальцем по шее, как будто режет себе горло, и говорит: «Нет, не могу». Я начинаю медленно продвигаться к краю сцены, чтобы спеть Love in an Elevator, но половина акустической системы уже не работает, поэтому, чтобы развлечь толпу, я решил сделать одно из коронных тайлеровских движений – и я падаю со сцены. Я прыгнул туда, а надо было сюда, и в результате пролетел два метра пятьдесят сантиметров. Уже там я знал, что весь мир узнает, как я свалился со сцены, и о чем все подумают. И вот оно, на Ютубе, через двадцать минут, не успел я и в больницу приехать. И я решил: «Да какого хера? Я скажу: “Да, я был под кайфом”, и не буду тянуть кота за яйца». Тайлер падает со сцены. Тайлер обдолбался наркотой. А мог бы спустить все на тормозах фразой: «Я прыгнул туда, а надо было сюда».

За кулисами меня положили на каталку в моей гримерке, и только Брэд Уитфорд пришел меня проведать. Единственный во всей группе. Когда я свалился со сцены, будущая жена одного из членов группы заорала на моего менеджера: «Знаете, что бывает, когда вы общаетесь с наркоманами?» И вот после того, как я упал со сцены, на меня все так разозлились, что не говорили со мной двадцать семь недель. Не знаю, насколько сильно я хочу в это погружаться, но это пиздец иронично, что ни один ублюдок ко мне не зашел, а когда пару месяцев назад я спросил их: «Какого хуя?», они ответили мне: «Ну, мы на тебя разозлились!» Разозлились? Они разозлились, что я упал со сцены? Это лучшее, что они могли придумать.

После того как упал со сцены, я начал процесс исцеления и через двенадцать недель отправился на гастроли на несколько концертов – Сан-Франциско, Гонолулу, Мауи, – иначе нас засудили бы. Я их отыграл, но все еще не разговаривал ни с кем из группы. Я попросил своего менеджера купить мне дом на колесах, чтобы мне не пришлось идти за кулисы и встречаться с ними. Я ни разу не говорил с этими придурками. В тот первый вечер в Сан-Франциско я вышел на сцену, но не произнес ни слова. Я стрелял в них кинжалами, улыбался, обнимал Джо за плечи и думал: «Ублюдок!» Помню, как взглянул на Джоуи – мы с ним всегда любили смеяться, но тогда я просто смотрел на него сверху вниз. Я читал книгу Ога Мандино «Величайший торговец в мире», где говорится, что если вы скажете себе, когда сердитесь на своего друга, что любите его, он это почувствует. Это работает. Но в тот момент я посмотрел на Джоуи и тихо сказал себе: «Я тебя ненавижу, ебучий кусок дерьма». И… это был один из лучших наших концертов.

Меня отчитали за то, что я упал со сцены под кайфом. Может, это и правда. Думаю, некоторым еще предстоит упасть со своих сцен. Я вижу этих людей в группе, которые пьют и обдалбываются, обдалбываются и пьют, но если я хоть раз им об этом скажу, они ответят: «Да, но я не делал то, что ты». Эта лицемерная херня с переводом стрелок. «У меня все хорошо». Пока что. А потом, о чудо, не так давно я увидел одного из парней в группе с люгером в носу. Прямо на фотке! Ее сделала одна фанатка, Аманда Эйр, и на фотке у парня из группы из носа свисает ебучий сталактит. Это была фотка с высоким разрешением, поэтому мы ее увеличили, чтобы посмотреть цвет наркотика и понять, что он употребляет.

Когда эти концерты закончились, я поехал в Нью-Йорк, снял там квартиру на севере Вест-Сайда и работал с Керен Пинкас, которая помогала мне с книгой. В это время группа за моей спиной искала других вокалистов и распространяла слухи, что я ухожу из Aerosmith – что я сдался. 10 ноября 2009 года я ужинал в Нью-Йорке с Эрин Брейди, Марком Хадсоном, его девушкой и Керен Пинкас, и мне позвонил Пол Санто, гитарист Джо Перри, и сказал: «Эй, мы тут играем в Ирвинг Плазе, бла-бла-бла…» И я подумал: подожди-ка, давайте возьмем лимузин, поедем в центр города в театр и подождем, пока он не выйдет на бис, а потом я выбегу на сцену и расскажу всему миру о том, что случилось.

Мы спланировали все как фильм, где ты зашел, вышел и никто не пострадал, как та сцена из «О, где же ты, брат?». Я хотел зайти и захватить зал. Мы привели наш план в действие. Заказали лимузин. Я сказал: «Керен, проверь в интернете, что Джо играл на своем последнем концерте, и тогда мы будем знать, какую песню он исполняет до того, как возвращается и выступает на бис». Это была Walk This Way. Затем мы послали Керен в театр в качестве нашего спутника, крота. Керен прошла вперед и встала прямо перед Джо. Она сразу же мне пишет: «О боже, поверить не могу, здесь едва ли двести-триста человек… Зал наполовину пуст». Бедняга Джо собрал только половину зала! Потом Керен снова мне пишет: «Думаю, это его последняя песня». Мы вбегаем, я встречаю парней у задней двери, и они меня узнают. Я говорю им: «Мне срочно нужно на сцену!» Они мне: «Хорошо-хорошо-хорошо, мистер Тайлер!» Мы как змеи извивались вокруг толпы, то туда, то сюда. Я вижу Билли Перри, она видит меня и говорит: «Джо! Джо! Тут Стивен!» Она начинает психовать. Это новая Элисса Перри, Злая ведьма Севера. Билли, Элисса, они все одинаковые, если ты знаешь парня, у которого были три-четыре жены, но понимаешь, что он снова и снова женится на одной и той же женщине. Они выбирают новую жену в точности как старую. Больше ничего не подходит. Если ты секс-маньяк, то ты не пойдешь искать девушку в библиотеку!

И вот я иду за кулисы, Джо только что ушел со сцены, я вхожу к нему в гримерку и говорю:

– Привет, Джо, как дела?

– Нормально, – отвечает он.

– Тяжелая ночка? – спрашиваю я.

Он мне не отвечает.

– Джо, – продолжаю я, – пойдем на сцену, я хочу спеть с тобой Walk This Way.

Он знакомит меня со своим солистом, каким-то немецким парнем по имени Хаген Гроэ, и я ему говорю:

– Я слышал, как ты поешь. Как делишки? – и пожал ему руку.

– Вот как все будет, – говорит Джо. – Мой парень Хаген споет куплет, потом ты споешь куплет.

– Ну, теперь ты знаешь, как все не будет!! – отвечаю я.

Надо было сказать: «ИДИ НА ХУЙ, я сам все спою. И что ты с этим сделаешь?» Точно так же, как делали парни в бандах во время моей юности. «Иди на хуй, я украду твою девушку, и что ты с этим сделаешь, придурок?» Такие слова были в ходу у «Пацанов гор» из Йонкерса. Но вместо этого я сказал: «Идем, Джо, давай споем». Повисло напряжение и такая зловещая тишина, что ее можно было резать ножом. Какая херня. Я сказал: «Джо, пошли, бро, они тебя ждут». Я вышел, и ему пришлось идти за мной. Я схватил микрофон, и все вокруг взорвалось. Зрители аплодировали нам стоя по крайней мере минуту – это пиздец как долго, когда ты стоишь на сцене, – казалось, прошло две минуты свиста, хлопков и криков. Я утихомирил толпу. А потом сказал: «Итак, вот что сейчас будет. Сегодня вечером я спою с Джо. Слухи о моем уходе из группы – неправда. Джо, ты человек, который носит разноцветное пальто. Но я, мразеныш, – это радуга».

Не знаю, откуда это взялось. Но у тебя бывают такие моменты, когда ты знаешь, как закончится фильм. Я сказал: «Начинай, барабанщик!» Мы спели песню, и под конец я спрыгнул со сцены в толпу, вышел, сел в лимузин и сказал: «Э-э-э, что сейчас произошло?»

Потом я переехал в дом Лив в Виллидж – она уехала на съемки. На День благодарения я пил, снова снюхивал кокаин, а потом близилось Рождество, так что я заказал три с половиной грамма кокаина и горстку колес. И эти доставки пару раз попадались на глаза Эрин. Но в декабре пришла последняя, Эрин ее увидела и сказала: «Что это?», на что я ответил: «Дай сюда!» Я вырвал пакет у нее из рук, и он порвался. По всей комнате разлетелся кокаин. Позже вечером я вернулся в ту комнату и все снюхал, прямо с пола, и мне было охуенно. Это так круто. Интересно, насколько быстро ты снова начинаешь романтизировать наркотики. Мой первый секс был под кокаином. Я перепробовал все наркотики на свете. Бога ради, я курил даже расческу! Ты покупаешь грошовую пластиковую расческу в мужском туалете на заправочной станции, отрезаешь от нее все зубцы, вставляешь в конец сигареты и куришь пластик. Чистый яд. Но, как говорили в эпоху Возрождения: «Dosis sola facit venenum», что переводится примерно как: «Яд приходит только с количеством». Это крутое высказывание Парацельса, алхимика и врача шестнадцатого века. «Все на свете яд, – говорил он, – потому что во всем есть ядовитые свойства… Только дозировка делает вещь ядовитой». Мне это нравится. В любом случае, amo, amas, amat, 14 декабря проходит мимо, и я лежу в кровати, изнуренный из-за длительного спора с Дейвом Далтоном. У меня была хреновая неделя, которая стала намного хуже после того, как Эрин нашла мою дурь. Четыре утра, она будит меня и говорит: «Угадай, куда мы едем? В “Бетти Форд”».

Я позвонил своему другу Фрэнку Энджи, который прислал за мной свой самолет. Этот парень меня любит – он сделает для меня все. Мы вылетели в Лос-Анджелес, потом полетели в Палм-Спрингс, где я сделал короткий пит-стоп, чтобы взять двойной бургер – они пекут картошку фри прямо в булке – и последний раз пообедать на воле.

О, знаете, что я забыл сказать? Я вставлю это сюда. Как раз перед тем туром, на котором я упал со сцены, я был в Нью-Йорке, в Вест-Сайде, и пошел в один маленький ресторанчик, где познакомился со своим новым менеджером Алленом Ковачем, о котором узнал через его партнера в 10th Street Entertainment Эрика Шермана. Я рассказал ему о моих проблемах и о ситуации с группой.

За день до того, как поехать в «Бетти Форд», я сказал Аллену: «Найди мне что-нибудь еще, что-то кроме группы. У меня должен быть запасной план помимо Aerosmith. Папа раньше говорил мне: «Всегда держи при себе запасной план, к которому сможешь вернуться». Aerosmith больше не были железным делом; они искали других вокалистов – и мне звонил Ленни Кравиц… и спрашивал, правда ли я ухожу из группы.

Я знал, что со мной все будет хорошо, после второго дня в «Бетти Форд». Я перешел от детоксикации к групповым занятиям, по иронии судьбы желая слезть с того самого препарата, который они в конечном итоге предложили мне, чтобы справиться с моей зависимостью: бупренорфин. Они выпустили меня через день, и там со мной поздоровался парень, который сказал: «Привет, я папа ребят из Kings of Leon». Его детям не нравилось, как ведет себя их отец. Он снова женился, и они ненавидели его новую жену, он постоянно напивался, съезжал с дороги на грузовиках и автобусах (он был тур-менеджером группы) – ужасная хуйня. Поэтому они отправили его на реабилитацию, и поэтому я провел следующий месяц в лучшей компании с отцом Kings of Leon.

После детоксикации и месяца в «Бетти Форд» меня уговорили провести там еще два месяца. После первого месяца «Бетти Форд» переселяют тебя в место, которое называют аллеей. Маленький домик где-то на отшибе. Там я жил с четырьмя парнями – три комнаты, по двое в каждой. В первый день я такой:

– Подождите, а вы, ребята, врачи?

– Ага.

Один сидел на фентониле, сильном наркотическом обезболивающем, а второй принимал роды и крал все таблетки, какие только мог. Все они должны были сдать анализы мочи – иначе лишились бы лицензии. Там был пилот, который летел по маршруту из Англии в Америку. В день полета он был в слюни и выпал из грузовика, который вез его к самолету, на котором тот должен был лететь. Слава богу, его лучший друг схватил его и отправил на реабилитацию. Можете представить, что бы могло произойти, если бы он вел самолет в таком плачевном состоянии? С такими ребятами я был на реабилитации. И я решил, что тоже буду это делать – сдавать мочу и все такое. Мне похуй. На этой стадии игры ты идешь туда, куда заведет тебя кривая, лишь бы пройти через это.

После первого месяца реабилитации я понял, что мое нежелание звонить кому-либо из группы – полный пиздец. Одно дело, когда эти засранцы не звонили мне двадцать семь недель, но совсем другое, – когда я сам им не звонил, потому что в реабилитационном центре ты смотришь на вещи совсем иначе. Именно тогда я понял, что люблю группу, несмотря на то что ее гитарист – непредсказуемый шизик, который записывает сольный альбом и злится на меня за то, что я делаю то же, что и он сам. И после всего это я тут злодей? Вот кастрюля, называющая чайник бежевым. Чья бы корова гавкала.

После того как я пробыл там два месяца, мне сказали, что я могу поехать домой на неделю, что я и сделал… Я встретился с группой, умолял простить меня и искренне извинялся за свое поведение. Оглядев комнату, я понял: хоть мы все якобы протрезвели в конце восьмидесятых, некоторые из нас точно не следовали заданному курсу. Некоторые не трезвели вообще. Я трезвел, потом Джоуи… но не все, и в этом вся печальная правда. Естественно, я всегда был нулевым пациентом. Если Стивен протрезвеет, то группа будет выступать. Нужен солист, его нельзя потерять! Я попросил их сраного прощения и сказал: «Давай поедем в тур, когда я выйду из “Бетти Форд”».

Когда я вышел из клиники, в тот день, 15 марта, я должен был написать песню за миллион долларов. В следующие два дня я писал эту песню с Марти Фредериксеном и Карой Диогуарди, судьей «Американского идола». Мы придумали отличную песню под названием Love Lives для японского фильма «Космический линкор “Ямато”».

И вот мы снова на гастролях. После месяца репетиций мы поехали в Каракас, Венесуэла, 18 мая 2010 года. Этот тур мы прозвали «Каркас твоего ануса». И это был один из лучших наших туров. Немного иронично, в какой-то степени это даже камень в мой огород, но после трех месяцев реабилитации я не так сильно злился, что вернулся в группу, где кто-то до сих пор принимал. Мне похуй. Я живу ради этой группы, но мир должен знать.

Южная Америка, Европа, США… О чем это я? А, точно, Каркас твоего ануса… Некоторые местные районы выглядели не как третий мир, а как четвертый. Там продавали благовония, папайю, головы козлов, сахарные черепа, мясо обезьян… все, что только можно представить. Пока я был там, то пошел в одно место, где раньше пытали людей, в поисках встречи ОАА – моя личная инквизиция. Куда мне? ¿Donde es? А, вон туда. Ты поднимаешься по винтовой лестнице здания в центре города. Раньше это была какая-то жуткая тюрьма… и ты идешь прямо в комнату допросов – уж это точно заставит протрезветь, потому что там и происходит самое плохое… например, встреча ОАА. Два ебучих часа. Во время которых ты пьешь только черный кофе с горой сахара в этих маленьких пластиковых стаканчиках. Эти ребята принимали наркотики Каракаса: опиум, героин, алкоголь…

Когда мы отправляемся на гастроли в новое место, я люблю приезжать на два дня раньше группы, потому что мне нравится гулять, чувствовать город и хорошо отдохнуть перед первым концертом. Я привел с собой трезвого друга, Чаппи, одну из звезд «Братства» – очень смешной парень в начале сериала с огромным членом, в смысле, коленом… феном.

J. Geils Band тоже пытались выгнать своего солиста, Питера Вульфа. Мы очень долго с ним разговаривали. Я сказал: «Вот же ублюдки, они пытаются найти нового вокалиста, потому что я на реабилитации, ты представляешь? Пока я стою на коленях, разбитый и потерянный, что я получаю? Моя группа, мои братья прослушивают вокалистов, чтобы найти мне замену… будто это вообще возможно! Сорок блядских лет братской любви, боев насмерть и горы наркотиков… неужели это ничего для них не значит? А теперь они хотят меня заменить… и все потому, что я упал со сцены. Из-за той же самой вещи, которую Джо Перри делал до меня пять раз. Стой-стой-стой! Мне нужен свидетель, можно мне свидетеля? Разве не поэтому нас называют Токсичными близнецами, ведь?..» Питер Вульф посмотрел на меня, как Капитан Очевидность, и сказал: «Скажи мне что-нибудь новенькое».

29 июля 2010 года. Мы в турне во Франции, и Кара Диогуарди пишет мне, не думал ли я о том, чтобы стать судьей «Американского идола», потому что сама она больше не хочет этим заниматься. Я не знал. Поэтому спросил, как придурок: «А у него все еще высокие рейтинги?», она ответила мне: «Да!», поэтому я такой: «Ну, я тебе перезвоню».

В начале июля я сижу в самолете, мы возвращаемся из Англии, чтобы закончить тур в Америке, и в самолете показывают фильм «План Б». Уже ходили слухи по поводу того, что я займусь «Американским идолом». Мой внутренний следователь допрашивал меня: «Ты сможешь, Стивен? Ты этого хочешь, парень?» И я ответил ему: «Вообще-то, да».

Три недели спустя мы готовимся начать американский тур во Флориде. И вот тогда я сказал: «Все, я просто, блядь, соглашусь» – и подписал бумаги. Группе я пока не говорил.

Когда мы приехали в Вегас, Джо врывается ко мне в гримерку и нападает на меня:

– Какого хуя тут творится?

– А что? – прикинулся я невинным.

– Почему я узнаю об этом из прессы? Почему ты мне не сказал?

– Да ладно, дружище, – ответил я, – два месяца назад вы пытались выкинуть меня из группы, так что я нашел себе работу, чтобы на что-то рассчитывать, пока вы тут решаете, что вам делать.

Сейчас все это в прошлом. Херня, которая происходит из-за того, что жены уговаривают на что-то парней из группы. Когда мы на сцене, ничего из этого не происходит. Но дома жены начинают склевывать им весь мозг.

В день, когда я вышел из клиники, все остальные ребята должны были туда пойти. Несмотря ни на что, тур был крайне успешным, и 15 августа 2010 года мы играли в «Фенвей Парке» на концерте с J. Geils – двойная порция плохишей из Бостона, – билеты разлетелись. Последний концерт был 16 сентября в Ванкувере, а потом…

Следующая остановка: «Американский идол». Что ж, как сказал мой папа – убедись, что у тебя есть запасной план на тот случай, если твоя основная работа не будет успешной. И боже, что у меня была за основная работа!

А, ну да, это были лучшие стихи, это были худшие стихи…

Я такой свободный, гляди, и твидл-ди, рифмоплет поневоле, который недоучился в школе… я, кот Фриц и Мохер Сэм – самые крутые мартовские коты… Кто я и что я.

Dream On – я написал это, когда мне было семнадцать, и иногда я снова ощущаю себя тем пацаном, тем семнадцатилеткой, который только превратился в этого шестидесятилетнего мужика. Голос вроде ничего, но еще есть мои ноги, мое колено и мое горло. Но когда я выхожу на сцену, происходит что-то волшебное. Я поехал в тур и через месяц стал Питером, мать его, Пэном. Группа – моя счастливая мечта, и тогда у меня снова вырастают крылья. Это мой источник молодости. Я становлюсь таким сильным после этих выступлений, что мне снова двадцать. И я не просто чувствую себя таким, я и есть такой.

Дженис, Джими, Джим Моррисон, Китс и Брайан Джонс, – разве не все они умерли в двадцать шесть или двадцать семь? Это странный, обреченный возраст. И мне всегда было интересно, раз уж мы ведем одинаковый образ жизни, переживу ли я этот золотой век. И угадайте, что? Мне повезло; я прожил еще долго. Я родился 26 марта, поэтому всегда гадал, как буду выглядеть в двадцать шесть. Странно, когда я был подростком, еще задолго до Aerosmith, я высушивал волосы после душа феном и высматривал свое лицо в затуманенном зеркале – потому что не мог увидеть отражения… Я направлял фен на мутное стекло. Мне было девяносто, а потом я медленно становился девятнадцатилетним… «Каждый раз, когда я смотрю в зеркало…» Боже… звучит знакомо! Но певец пришел только после того, как была написана песня. Жизнь – как туалетная бумага, чем ближе к концу, тем быстрее она заканчивается.

Однажды утром мы с Эрин сидели на заднем дворе в Санапи, Нью-Гэмпшир, и зазвонил телефон. Это был Билли Джоэл. Он спросил, не хочу ли я отыграть последний концерт перед закрытием Shea Stadium. Я сказал ему, что ходил туда на битлов в 1965 году и с радостью спою там. Он послал за нами самолет, и вот мы уже летели. Прыжок… Я за кулисами в своей гримерке, и ко мне заходит Билли Джоэл поздороваться. Он знакомит меня с Тони Беннетом, который для меня просто бог… перед ним только Фрэнк Синатра… и я с ним в одной гримерке. ВЫ ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ? Потом Тони знакомит меня со своим сыном, который спросил меня: «Вы знаете, чей это пиджак?» Это моя гримерка, так что я думал, что он мой, но нет, поэтому я говорю: «Он пахнет, как Sgt Pepper». И тогда он мне говорит: «Да, это пиджак Ринго…» и разрешает мне его примерить. Оказывается, он самый заядлый коллекционер вещей битлов на всем белом свете. И вот он я, трезвый вот уже шестьдесят дней, шестидесятилетний, шестьдесят тысяч зрителей ждут меня… и сэр Пол, мать его, Маккартни будет особым гостем, который прилетел этим же днем из Лондона и закроет концерт с песней I Saw Her Standing There. Сорок три года назад, в 1965 году, я слушал, как битлы начинали с этой песни концерт на этом же самом стадионе. В тот вечер мы прилетели обратно в Санапи, и, сидя в темноте на заднем дворе, том самом, где мы были утром, я спрашивал себя: «Что сейчас произошло, что я сделал?» Жизнь на хвосте кометы такая быстрая. Это такой безумный опыт сверхзвуковых путешествий, трансцендентных или еще каких-то, из-за которых жизнь становится размытым пятном.

Во время гастролей мы часто останавливаемся в Миннеаполисе, после чего летим в Детройт… и через два часа возвращаемся в тот же отель, ложимся спать в четыре часа и думаем: «Где мы были этим вечером?» Когда ты носишься туда-сюда… воспоминания о том, каким был этот тур, сливаются воедино: самолет, лимузин, вестибюль, гримерка, бис, лимузин, вестибюль, гримерка, самолет. Просто большая ебучая кляяякса.

Иногда мне кажется, что… я всю жизнь переставляю стулья на сраном «Титанике». А потом спрашиваю себя, почему мне ничего не снится, – наверное, мое подсознание пресытилось.

То, что я видел, лица, которые напоминают другие лица, места, которые напоминают другие места, в которых я еще не был… Все это очередной пример vooja de. Я мог бы вечность рассказывать о людях, с которыми познакомился в страшные времена, о вибрациях между музыкальными квинтами, даже о том, что таится между строк, которые вы сейчас читаете. Но когда я сосредотачиваюсь, все становится четким. Когда я заглядываю в свой ежегодник, мне кажется, что все, кого я когда-либо знал, напечатаны на этих двадцати маленьких страничках. Может, это и разные люди, но они имеют тенденцию сливаться друг с другом. Те сорок или пятьдесят ребят из вашего выпускного класса, вы никогда не думали, что их лица просочатся в будущее… И вот теперь, заглянув в свой собственный ежегодник, я понимаю, что парень, который сидел рядом со мной на уроке труда, выглядит в точности как президент «Сони». Куда я веду? А что происходит с хорошей мелодией? Может, я буду оратором на съезде болезни Альцгеймера с отличной речью… пустой дом, в который не могу попасть, потому что забыл, как… Вдох! И я просыпаюсь перед президентом Обамой, Опрой и Полом Маккартни, которые поют последние четыре песни из Abbey Road на церемонии вручения премии Центра Кеннеди в 2010 году. А вы говорите, что я не живу мечтой.

Однажды, после смерти моей мамы, папа прислал мне электронное письмо, в котором было сказано: «Не жди последней минуты, чтобы позвонить. И воспользуйся теми монетками, которые я давал тебе в детстве». Поэтому я написал ему маленькое стихотворение:

Наряду со всем остальным, что произошло, жизнь хороша. И я понял, что если я пускаю стрелу истины, то должен сначала окунуть ее острие в мед. Я усвоил древний урок прощения – ПРИЗНАЙ ВСЕ. Это тушит все пожары, через которые тебе приходилось пройти в жизни. Люди тоже часто упускают луч надежды, потому что ждали целого солнца. И я видел, как оно садилось, а потом его поглотил океан! А утром оно снова встало.

Я влюбился в Биби Бьюэлл, и 1 июля 1977 года родилась моя первая малышка Лив. Я женился на Сиринде Фокс, и вскоре, 22 декабря 1978 года, родилась Миа. Затем я женился на Терезе, и к нам присоединилась Челси, а спустя два года родился мой сын Тадж. Отцовство изменило меня навсегда. Я рыдал, когда слышал, как Челси поет в детском саду. Меня распирала гордость, когда Тадж выпустился из школы. Мое сердце разбилось от честности в книге Мии. А как Лив поражает меня в фильмах… И теперь я не могу насмотреться, как сильно она любит Мило.

Некоторые браки не принесли безмерного счастья, но по большей части все было прекрасно. Я безумно люблю всех женщин, которые подарили мне детей, но на моей станции ходят два поезда: семья и группа. Иногда навстречу друг другу, а иногда где-то вдалеке. И многие женщины в моей жизни не могли этого понять. Похоже, свет в конце туннеля – это ты сам. Ты пишешь с кем-то песню, и это все равно что зачать ребенка… Песни – это мои духовные дети. Ты вызываешь духов, призываешь мгновения во времени, эти эфемерные секунды, когда слышишь этот звук «О ДА!» в своей голове и пускаешься в импровизацию. Или все исчезает.

Сейчас я живу в Лорел Каньоне. Не могу поверить, что живу там же, где и все мои кумиры, в том самом доме, мимо которого проезжал, пытаясь представить, какие фантастические сцены там сейчас творятся. Джим Моррисон жил в соседнем доме, Мама Касс – за три дома, Крис Хилман из The Byrds – за два дома от нее, Фрэнк Заппа и The GTOs, Джони Митчелл и Кэрол Кинг жили через дорогу от парней из Buffalo Springfield, Джон Мейолл, волшебник из Bluesbreakers, тоже жил там какое-то время, как и Джими Хендрикс в старом доме Эррола Флинна.

Тяжело сказать, кто я, если судить по шлейфу моей музыкальной карьеры. Я Демон Крика, чувак, который выглядит как дама, тряпичная кукла, женившаяся на Люси с Неба[12]. Но еще я нечто большее, чем мимолетная шлюха рок-н-ролла под наркотой. Конечно, мы – то, что мы пережили. Если вы послушаете ту песню, которую я написал в 1969-м, Dream On, то можете увидеть другую точку зрения. Может, я и не понял, что делал, но зацепка какая-то точно была. Это я так, к слову…

Aeroforce One, Роберт Агриполос, Артур & Пэтс-Ди и Арти, Питер Агуста, Аманда Эйр, Кен Бэкман, Кевин Балдес, Ричи и Мо Балсбаг, Джобете Баптиста, Фрэнк и Хелен Баррик, Джефф Барроу, Родерик Бейтс, Бичи, Дебби Бенсон, Мишель Беранди, Джон Бьонель, дядя Эдди Бланша, Сэнди Бланша, Скотт Бланша, Тодд Бланша, Келли Бланша, тетя Соня Томас, Холли Томас, Феликс Бланша, бабушка Бесс, The Blue Army, Берт Бодель, Майк Бошетти, Чарльз Бойд, Эрин Брэди, Терри Брэди, Джуди Брэди, Стив Брэди, Элс Брэди, Джерри Брукхаймер, Биби Бьюэлл, Хелен Бернетт, Эндрю Кастер, Роберто Кавалли, Кевин «Чаппи» Чэпмен, Эллен Чикита, Кристин Чиаварро, Лорен Коэн, Меган Коул, Таннер Коул, Кайли Коул, Дерик Коул, Фрэнк Конналли, Эйлин Коуп, Джимми Креспо, Дэвид Далтон, Коко Пекелис Далтон, Майк Дарнелл, Клайв Дэвис, Стивен Дэвис, Пол Делука, Джонни Депп, Марк Дирико, Лиза Дирико, Джек Дуглас, Рик Дюфай, Деннис Данн, Ральф Ивз, Джим Эбдон, Джилл Элсуорт, Питер Эмспак, Стив Эрл, Джимми Эйерс, Джеймс Эйерс, Лиза Фазано, Рэндл Фиджин, Тони Федева, Рич Фельдштейн, Вирджиния Фернандо, Джош Флаэрти, Мик Флитвуд, Бетти Форд Центр, Сильвия Форчун, Сиринда Фокс, Джефф Фраско, Марти Фредериксен, Лон Френд, Сесиль Фрот-Кутаз, Крис Ферлонг, Фрэнк Ганги, Кит Гард, Джулия Голкомб, Росс Халфин, Анита Холл, Шерил Холл, Дэниел Халперн, Том Хэмилтон, Боб и Донна Хансен, Дик «Кролик» Хансен, Эппл Майк Харнуа, Мэтт Харрелл, Мэттью Хасц, Дерон, Кристи и Айрис Хасц, Джулия Хасц, Джонни Хертсберг, школа «Хоффман», Эбигейл Хольштейн, Марко Хадсон, Дэвид Халл, Донни Иннер, Расс Ирвин, Рэнди Джексон, Элтон Джон, Брэд «Берт» Джонсон, Дорета Джонсон, Робин Джозеф, Боб «Келли» Келлехер, Дениз Кирби, Джин Киркланд, Джош Клемме, Аллен Ковач, Джоуи Крамер, Линда Крамер, Эйприл Крамер, Джулия и Спиро Кулурис, Ленни Кравиц, Дэвид Кребс, Майк Лэдж, Джонни Лэнг, Дина Лаполт, Франсин Ларнесс, Дон Лоу, Ли Лейпснер, Стив Либер, Рут Лоншай, Дженнифер Лопес, Марк Энтони, Брюс Лундвалл, Найджел Литгоу, Билли Макдональд, Мелисса Махони, Кеннет Маламент, Энди Мартел, Рик и Тереза Мастон, Роберт Мэтью, Оги Мазелла, Кевин Мазур, Пол Маккартни, Брайан Маккеон, Тру Мэн, Сабрина Мент, Пит Мерриган, Джей Мессина, Ларри Местел, Эд Милано, Майк и Гейл Милиан, Джастин Мердок, Гай Наполитана, Нетерленд-авеню 5610, Вилли Нельсон, Марк Невинс, Мэги, Хайди и Джефф Норт, Аарон Нотарианни, Джонни О’Тул, Стиви Панаминто, Пембрук-драйв 100, Джо Перри, Билли Перри, Адриан Перри, Аарон Перри, Тони Перри, Роман Перри, Керен Пинкас, Джефф Плурд, Стефани Пол, Лиза Куин, Робин Куиверс, Майкл Рис, Питер Райс, Лори Родкин, Рон Росс, Карлос Сантана, Пол Санто, Райан Сикрест, Барри Шапиро, Эрик Шерман, Шерри и Филип, Линн Смолл, Крис Смит, Генри Смит, Кари Смит, Дон Соломон, Лиз Шталь, Питер Шталь, Лори и Ричард Старк, Говард Стерн, Алан Стомайер, Рори Суда, Джозеф Шугармен, Ричи Супа, Рэй Табано, Сьюзан Табано, Томми Табано, Люси Табано, Виктор Талларико (папа), Линда Талларико, Лив Тайлер, Миа Эбигейл Тайлер Талларико, Челси Тайлер Талларико, Тадж Талларико, Майло Лэнгдон, дядя Эрни Талларико, Лора Талларико, тетя Филлис Талларико, Тереза Талларико, Джованни Талларико, Паскуале Талларико, Доминик Нотаранджело, Рэй Тавиччо, Кейси Бедболт, Датч и Бун Бедболт, Симонида Томович, Эмануэль «Бису Бису» Томович, Джим Вэлланс, Элизабет Варгас, Хайди Вакерано, Диана Уоррен, Кен Уорвик, Джимми Вайс, Ханна Уильямс, Брэд Уитфорд, Ким Уитфорд, Донни Уитмен, Дебра Уитмен, Тори Уитмен, Стивен Зайтельс.

Здесь мне 6 лет. Я, моя сестра Линда и моя двоюродная сестра Лора проводим время на пляже Дьюи Бич. Тут я похож на своего сына Таджа.

Дом в Троу-Рико и лужайка, которую я стриг, когда ко мне приехал Джо Перри. Лето 1969-го.

Моя восемнадцатилетняя мама Сьюзан Рэй Бланша, 1932 год.

Мой отец Виктор Талларико, 1956 год.

Счастливые времена – я, мама и Крикет, наш фокстерьер, 1954 год.

Я с папой, 1958 год. Раньше и правда выпадало больше снега.

Я в 1996-м. Мы все с чего-то начинали…

Моя первая группа, в которой я играл в двенадцать лет. Здесь я, Игнасио и Деннис Данн.

Квартет Братьев Талларико. Как все начиналось, или причина, по которой я так люблю турне.

Мой домик, где папа кидался в меня яблоками, чтобы разбудить.

Лето 1954-го, Троу-Рико. Я – сверху слева, Линда – девушка в соломенной шляпе, а Сильвия Форчун, моя первая девушка, сидит справа со скрещенными ногами. Я был без ума от нее…

Линда, 1967 год. Варгас, присмотрись…

Я с Рэем Табано, также известным как Рэйзан, человек-обезьяна. Примерно в это время мы играли I’ve Had It в баре его отца.

Линда, 1967 год. Варгас, присмотрись…

Папа на выпускном из школы Кардинала Спеллмана в Бронксе, 1956 год.

Задержан за то, что курил травку. Можете себе такое представить? Через одиннадцать дней мне исполнялось девятнадцать.

Группа The Chain Reaction: я, Дон Соломон и Фрэнки Рэй, 1968 год.

Группа The Chain Reaction разогревает толпу перед выступлением The Byrds в 1967 году на концертной площадке округа Уэстчестер, Йонкерс, Уайт-Плейнс, штат Нью-Йорк. Я, Алан Стомайер и Питер Шталь (на фото не хватает Барри Шапиро и Дона Соломона).

Моя жизнь за четыре года до Aerosmith… с The Strangers.

Я в магазине Барбары Браун с Джо Перри… Я привел сюда группа выбирать наряды для обложки первого альбома, 1972 год.

Моя комната на Кент-стрит в Бруклине, Массачусетс, 1971 год. Здесь и мой красный парашют, и наш первый задник для сцены, который я украл с Вудстока, самый первый «Саван гастролей».

Наш первый билборд, Кенмор-сквер, Бостон, 1972 год.

На фото справа – страница из книги о нашем первом туре. Я собрал этот коллаж из фото с одного концерта в 1972 году.

Наши стикеры, которыми мы обклеили каждую будку для оплаты пошлин за платные дороги от Бостона до Лос-Анжелеса, 1973 год.

Мы в переднем фюзеляже самолета на пути в Англию. Жизнь – зассанство, а ты в ней – ссыкун. 1975 год.

Том, 1974 год. Раньше я мог его шантажировать, но больше не смогу…

Я на записи нашего второго альбома на студии Record Plant, 1973 год.

Марк Леман, наш первый тур-менеджер, 1972 год. Джо и я написали Movin’ Out на его кровати с водяным матрасом.

Первая песня, которую мы с Джо написали. Мой отец ее транспонировал, 1971 год.

Королева блесток, 1972 год. (Этот наряд был создан мной и Франсин Ларнесс, обожаю тебя, подруга!)

Я снова в своем седле (Back in the Saddle), достигаю блаженства в туре в поддержку альбома Rocks, 1976 год.

Я в макраме-рубашке, которую я носил, пока она вся не сгнила и я не повесил ее на свой микрофон, 1972 год.

Я с Риком Дерринджером за кулисами концертной площадки Academy of Music, 1973 год. Они исполнял Hang On Sloopy.

Я с мамой, 1976 год.

Я с Джоном Белуши в Студии 54, 1975 год.

Как мы выиграли войну, протянув руку, 1976 год.

Молодожены: я и моя прекрасная жена Сиринда Фокс, 1978 год. Мы с Мией потеряли ее 7 сентября 2002-го.

Другой Aerosmith, 1980-е: Том Хэмилтон, Барри Гибб Крамер, я, Рик Дюфай и Джимми Креспо.

За кулисами с Дэррилом (Run-D.M.C.) в 1982-м.

Работаем над альбомом Pump на студии Рика Тинори, Кохасет, штат Массачусетс, 1989 год. Пишем текст к песне Love in an Elevator.

Пишем песню The Other Side на полу Little Mountain Studios, Ванкувер, Британская Колумбия, 1989 год.

Джо Перри, Тони Беннетт, я и Томми Моттола в день, когда мы подписали контракт с «Сони», 1991 год.

Шоу Смены Тысячелетия на площадке Osaka Dome в Японии. Конец света? Да хрена лысого!

Подарок от Вилли Дэвидсона за то, что я сыграл на шоу Year End Bash, организованном компанией Harley-Davidson в поддержку бренда, 2003 год.

Я с собой из Зала славы рок-н-ролла в Кливленде. Эту голову сделали для съемок клипа на песню Pink.

Фотосессия для бренда Chrome Hearts, 2006 год.

Тадж, Миа и Челси смотрят выступление Pink на шоу Aerosmith’s MTV Icons, 2002 год.

Лори из компании Chrome Hearts сделала фотографию Челси с папой в 2006-м.

За кулисами тура в поддержку альбома Get a Grip с потрясающей Памелой Андерсон, 1994 год.

Я и Эрин – момент затишья перед бурей следующего тура, 2006 год.

Челси, я, Тадж и Миа за кулисами, Бостон, 2006 год.

Я и Линда на Рождество, 2006 год.

Лив на обложке журнала Interview, 2007 год.

Челси Анна Тайлер Талларико качается на наших канатных качелях в Санапи, штат Нью-Гэмпшир, 2008 год.

Клайд и его железный конь (Honkin’), 2010 год.

Мой последний алкогольный напиток, 2009 год. Все или ничего.

Я с Миком Флитвудом в день, когда он одолжил мне свои шары, концертная площадка The Roxy, 2010 год.

Я готов на что угодно ради хорошего кадра… 2010 год. Из шкафа-то я вышел, а вот из ящика не получается.

Джонни Би (гениальный тур-менеджер Джо) и я, Лондон, 2010 год.

Мы с Билли Перри даем жару… наша группа и Бар Рафаэли, 2007 год.

«Председатель», 2010 год.

Мы с Эрин знакомимся с Мишель и Бараком Обамой на Премии центра Кеннеди, 2010 год.

Челси и кот Виктор, 2011 год.

Моя Миа, 2010 год.

Я с Биби Бьюэлл, мамой Лив, 2010 год.

Тадж и Рейнджер, осень 2010-го.

Майло Лэнгдон, мой внук, 2010 год. Я – дедушка… Да, детка!

Я и Майло, 2011 год. Дедуля отлетел в космос.

Тереза и Рейнджер, еще совсем щенок, осень 2009-го.

Место, где покоится моя мама.

Я с отцом, 2010 год.

Мой самая любимая фотография Aerosmith всех времен – на сцене концертной площадки Verizon Wireless Amphitheater, Ирвайн, штат Калифорния, 29 июля 2010 года.

Third Stone From The Sun – композиция Джими Хендрикса.

To pound (англ.) – колотить.

От песни «Jaded».

От песни Janie’s Got A Gun.

3,5 г.

Brimstone: brim – край, stone – травка.

Sick as a dog – также является фразеологизмом и значит «отвратительно себя чувствовать».

Face in a jar by the door – фраза из песни Eleanor Rigby The Beatles.

Нью-Йорк.

Syringe (англ.) – шприц.

Игра слов – жаргон и куннилингус.

Lucy in the Sky with Diamonds – песня The Beatles.