Она бежала по мерзлой земле, спотыкаясь, шурша кринолиновыми юбками, путавшимися в ногах. Шелест кринолина был единственным звуком в этой мертвенной предрассветной тишине. Первые лучи восходящего из-за свинцовых туч солнца, едва начинали брезжить на горизонте, заливая округу кровавым светом. Женщина была напугана.

Сашко разбудил настойчивый стук в дверь, он удивился — никого не ждал, жена должна была вернуться засветло. Мужчина попытался избавиться от навязчивого звука, забравшись с головой под теплую медвежью шкуру. Мех грел, баюкал и Сашко начал проваливаться в сон. Звуки за дверью становились все громче, к стуку присоединился и голос. Голос был определенно Баси. Чтоб тебя! Осторожно ступая ногами по холодным половицам мужчина подошел к маленькому грязному окошку. За дверью действительно билась супружница.

— Отворяю, Бася! Святые угодники, …за тобой, что — смерть с тобой гонится Женщина ввалилась в открывшуюся дверь и с грохотом обрушилась на пол. Вслед за ней ворвался поток ледяного воздуха и гнилостный осенний запах. Сашко поспешил закрыть дверь на засов.

Смерть, не смерть, а дьявол точно. Женщину трясло, говорила она сбивчиво и бессвязно. — На тракте — в корчме он. Это точно он…и пани меня отослала чтобы я тебя успела предупредить. Ведь всех, всю семью… и малых не пожалел.

— Воды попей, успокойся и толком объясни, что стряслось. Почему ты обед панам не стряпаешь? И что одна в такую рань через пролесок носишься… Мужчина старался сохранить спокойствие и стать, но от вида супруги ему становилось не по себе. Тяжело было смотреть на уютное, пухлое лицо жены — отчего-то вдруг ставшее бледным, с выбившимися из под чепца волосами и глазами по медяку.

Колодезная вода помогла Барбаре успокоиться.

Пани послала меня к тебе и велела оставаться дома. Крыльцо по весне сделаешь, а сейчас каждый человек на счету — все в пановской избе зимовать будем, без надобности на тракт нечего носа совать — ни пешему, ни конному….Тут по лицу женщины пробежала судорога … — Иначе перебьет нас всех, как куропаток…

Бася не могла держаться долго, она хотела рассказать услышанное от своей госпожи, но у нее не получалось, из глаз потекли слезы и она стыдливо утерла их рукавом.

Сашко знал, что хотела поведать ему жена. Уже давно в округе орудовала шайка головорезов — многие утверждали что без нечистой силы не обошлось. Уж больно жестоки были деяния их.

— Бася, кто?

— Корчма, за Ошмянами. Всех перебил — ни малых не пожалел, ни старых. Всем глотки перерезал. Знаешь Сашко, Людвига говорит он так души забирает.

— Врет твоя Людвига. Все врет. Ей бы сказки сочинять да детей пугать. Ну ну, полно. Царство небесное новопреставленным Богумилу, Немиру, Баруте, Геле, Явике, отрокам Можейко, Ятвику. — Сашко набожно перекрестился

Найдут душегуба, так и знай найдут.

Статная молодая женщина, сидела у окна с пяльцами. Узор не складывался, руки не слушались, пренебрежения тонкая шелковая нить не терпела и рвалась в неопытных руках. Женщина принадлежала к шляхте и да, она была хозяйкой, под подчинением у которой значилось около сотни крестьян. За окном царила небывалая суматоха, сперва могло показаться, что суматоха эта была предпраздничная — собирались все окрестные бабы с детьми, мужики с котомками, и даже дряхлые старики со своим скарбом. Каждый норовил притащить свою живность, места в господских хлевах и стойлах не хватало, а по сему во дворе можно было встретить не только крестьян, но и праздно шатающихся коз, коров, лошадей. Господские овчарки заливались звонким лаем и лишь два матерых волкодава сохраняли спокойствие.

Женщине, наблюдавшей за всем этим балаганным действом было 19 зим от роду и она была почти красива: широкая коса цвета воронова крыла ниспадала на плечи. Из под высокого воротника была видна белоснежная шея, щеки горели холерическим румянцем. Глаза меняли цвет — в зависимости от погоды, были то зеленые, то темно — карие, а левый глаз немного косил. Зим 100 назад, будь она не шляхтичкой а простой дворовой бабой — быть ей повешенной на осиновом суку за ведьмовство. Но нынче на дворе не смутные времена, а просвещенный 1506 год от Рождества Христова, поэтому женщина живет да здравствует. Зовут ее Ядвига и принадлежит она к древнему знатному роду — Русиновских. Рано пришлось ей стать хозяйкой родового гнезда. Два года минуло с тех пор, как ушел ее батюшка со славными другами в боевой поход — искать не славы, но справедливости. Два года минуло с тех пор, как конь батюшки — верный Гром вернулся из боевого похода один, без седока. К сбруе был прикован лишь двуручный меч с засохшими бурыми пятнами крови предателей. Все глаза выплакала мать Ядвиги, оставшись без света очей своих — храброго мужа, не смогла нести тяжкого вдовского бремени и одной зимы. Прошел год траура по родителям и перед окнами хоромов девушки выстроились сваты со сватьями. Всех прочь гнала Ядвига! Спрашивали ее: «Что делать будешь когда тать ночной твою хату грабить придет? Кто защитит тебя от ножа убийцы?» — «Сама справлюсь» — на все был один ответ. Но все же пришлось выйти замуж — людская молва ранит порой похуже любого татя. Начали за спиной сначала на улицах а потом и в костеле шептаться — Русиновская то наша, мол — старая дева. Замуж не идет, знать чужих мужей из семей уводить будет. Ну а кто-то и в связи с нечистым упрекал (уж сильно хороша была молодая шляхтичка). В мужья Ядвига взяла человека серьезного, строгого нраву, но доброго, вдовца Ходевича. Молва гласила — что умножила она этим браком состояние свое вдвое, но по правде — была все это ложь, да людские пересуды. Ходевич был игроком, игроком безнадежным — и чем больше времени он проводил за карточным столом тем свирепее становился, иногда и совсем терял человеческий облик.

Рукоделие пришлось отбросить в сторону. Молодая госпожа не находила себе места: ходила из угла в угол, и конец накинула на плечи тонкую шаль, доставшуюся от матери и вышла на крыльцо. Крыльцо текло в дождливую погоду, под ногами образовывалась лужа и пару раз кухарка — Барбара скатывалась с этого крыльца то с кринкой молока, то с корзиной печива, при этом, разумеется разлив и испоганив все, что было в руках. Сейчас было сухо, стоял теплый солнечный октябрь. Скрипели колеса телег, ржали лошади, перекрикивались мужики и плакали дети — Ядвигу оглушил рокот людского муравейника. Суматоха, царившая у нее во дворе — была вовсе не предпраздничной, это был сбор по ее приказу — боевая тревога. Округу — от Минска до Вильно в последний год сотрясала череда зверских убийств. Конечно на тракте и раньше случались разбойные нападения, нечего было ходить в ночное время разинув рот — особенно человеку с кошелем золотых — но такого не было никогда. Убийства отличались беспощадностью, жестокостью, непримиримостью к жизни и абсолютной бесчеловечностью. Полностью вырезали подворья, убивали крестьян, шляхтичей средней руки — не оставляя в живых никого — ни слепых немощных стариков ни

даже младенцев.

— Здрава буди, матушка

— И тебе не хворать, Остап.

К Ядвиге обращался кузнец — крепкий мужчина возраста ее мужа.

— Матушка вы наша. Заступница милосердная. Мало кто из господ крестьян на зимовку на подворье зовет. Буди здрава матушка.

Полно, тебе, Остап. Щеки женщины залились еще большим румянцем, глаза блестели. — Вы мне мертвые ни к чему, да и я вам тоже. Вместе все глядишь — не страшно. А коли что ты с сынами бойцов соберешь, к Ходевичу братья приедут — все гладишь, дадим отпор. На большие подворья не нападали еще…

на большие подворья не нападали. Ядвига говорила и собственные слова звенели в ее ушах. Да. На большие подворья ПОКА ЧТО не нападали…

Что есть жизнь! — Лишь игра в карты на столе у Бога! Ему скучно и он решил сыграть кон — другой. А что на кону? Мы с Вами! Наша смерть, фарт и фатальность, любовь, супружество — говоривший был худощавым мужчиной зим 30, разумеется подвыпивший, как и все сидевшие за карточным столом. Рассуждал он горячо, размахивая руками., иногда вскакивая и беспорядочно расхаживая по залу. Это был местный пан — Казимир Причинец, шляхтич из дальнего уезда.

— Вот Вы — Ходевич. Скажите. Как, старик, смогли захомутать такую даму? Любовь? Рассудок? — Да бросьте Вы! Так легла карта, там — наверху.

Это Вы бросьте, Причинец. Не то отправлю Вас за вашим батюшкой., в пекло. Первое — я не старик, всего на 10 зим старше Вас. А второе — не смейте трогать ни меня, ни мою жену! — Ходевич был пьян. Пьян и разъярен. Высказывание свое он подкрепил ударом тяжелой глиняной кружки об стол и смачным плевком.

Ну, полноте, не серчайте. Может я Вам завидую. Как и вся округа…такую женщину в супружницы получили — статная, видная, жалливая.

А что это Вы — Казимирушка — (Ходевич пытался встать из за стола, но ему это не удалось, сказывалось количество выпитого) — что это Вы, позвольте спросить ко мне прицепились. И что это вы Ядвигу превозносите? Уж не осчастливила ли она и Вас жалливостью?

Разговор принимал оборот нешуточной ссоры, дело могло кончится плохо. К счастью, подоспел Корчмарь — Гости вельможные, пожалуйте рябчиков откушать, чудо как хороши., так и тают во рту, свежие, сочные — вчера на лугу резвились а сейчас вот — вам к ужину подоспели…

Гости загремели посудой, уловка корчмаря помогла — внимание было отвлечено.

(Рябчиком бы да тебе по башке — прошептал себе под нос Казимир. — Ничего, найдется и на тебя управа).

Ночь опустилась незаметно. Пан Ходевич отказался от провожатых (по что они мне, когда чекан в руке лучше всякого провожатого защитит и поможет) и брел в кромешной темноте восвояси, бормоча под нос что-то бессвязное, злое. Дважды высокородный вельможа падал, часть пути преодолел на четвереньках, заблудился, чертыхнулся, постоял у незнакомой околицы, оказавшейся его собственной и постучал в ворота. — Открывай собака! — Ходевич учтивостью не отличался, крестьяне знали его крутой вспыльчивый норов и предпочитали под горячую руку не попадаться, знали они так-же, что пан частенько поколачивает супругу свою, а она, сердечная, терпит, но виду не подает, из гордости. Соседская же шляхта, обитавшая верст за сто считала его едва ли не местным богом. Родовитый господин, вдовец, старший из трех братьев — смелый воитель, щедрый меценат, устроитель сиротского приюта, и прочая. Тело щедрого мецената, подскользнувшись на сухом крыльце все же ввалилось в хату и заорало: — Ядвига, сукино вымя. Где ты! Что мужа не встречаешь! Вот Я. Вернулся. А меня и не ждет никто. ЯДВИИГАА!!! Она появилась из — за колонны словно тень — бесшумно и незаметно. — Не буди крестьян. У нас их полный двор нынче. И не будь посмешищем, дай я лучше кафтан снять помогу, посмотри, весь рукав изодрал в клочья. Тонкие белые руки потянулись к широкому плечу мужчины. Тонкие белые руки были оттолкнуты с невероятной для пьяного человека проворностью, затем послышался звук удара, звон стекла, упало что-то тяжелое и наступила тишина.

Наутро пан стоял на крыльце и пил молоко прямо из кринки. Тонкая белая струйка некрасиво стекала по грязной бороде, марала рубашку и образовывала на половицах лужу. У пана нещадно ломило голову, он плохо помнил произошедшее накануне, и вовсе не помнил как оказался спящим посреди хаты. Утолив жажду он решил осмотреться — уж больно шумно было вокруг. Прямо сказать именно шум, доносившийся из — за окон его и разбудил. Перед крыльцом сновали крестьяне, по трое подносили бревна и доски к плотникам, которые сколачивали большой сруб. Тут Ходевич уловил краем глаза движение у второго входа, кто — то тихо пробирался на улицу чрез дверь, которой на его памяти никто не пользовался. Может Воры? Воинское ремесло было еще не совсем забыто, и пан, преодолев очередной приступ головной боли, в два прыжка оказался у медленно открывающейся двери, надеясь поймать

кравшегося злоумышленника. Вместо ночного татя пред ним предстала бледная с впавшими глазами и рассеченной бровью Ядвига

что ты крадешься, люба моя?

Кружка с брагой люба твоя, а меня трогать не смей. Не то подмогу позову, мигом скрутят, не посмотрят ни на подвиги твои ратные ни на славу былую.

ну пойдем, побеседуем. Не хочешь…Ядвига молчала.

Устал я так жить. Не могу больше. Как бочка бездонная. Кошели отцовские с деньгами пустеют, брюхо растет. Где это ты так, что такая неловкая … Пан хотел коснуться рассеченной брови, но жена отскочила, словно ужаленная. — экая ты … не добрая. А мне тяжело, Ядвига. Помоги мне — Во тьме хожу, дороги не вижу. — Ядвига молчала. — Знаешь, вчера Казимирка хвалил тебя…а мне не по себе стало. Все нутро во мне возмутилось, как так — жену мою да нахваливают. Мол она хороша, а я — рядом с ней место пустое, старик… Ядвига молчала. — Ядвига, я сына хочу. Воспитывать его. В глазки маленькие смотреть и твое отражение видеть., делу ратному учить, верхом с ним ездить, по первой траве бегать босыми ногами … Ядвига молчала. — Пить не буду, хочешь, к Сычихе-ведьме старой схожу, будь она не ладна, опоит зельем, чтобы на дух ни брагу ни пиво не переносить! Ядвига молчала. — Хочешь на колени встану?! Грузный пан плюхнулся на колени, смотрел на жену снизу вверх, с почти собачьей преданностью.

Это ты. Голос женщины был безжизненный, словно из костницы. Это ты, Ходевич. Ты разбил мне бровь. Мягкая бархатная юбка коснулась небритого лица пана чтобы затем исчезнуть, Ядвига спешила поскорее убраться. — Прости дурака! — Не ведаю что творю! Не будь жестока! …Ядвига. пан продолжал почти шепотом, женщина замерла, она никогда не слышала, чтобы ее вечно орущий муж ТАК говорил. — Ядвига…если не простишь, на поможешь мне, руки на себя наложу. Жить мне незачем. Я семью крепкую хочу. Сына. Состариться рядом с тобой и умереть в постели своей смертью, а не в кабаке, как скотина…

Вставай Ходевич. Вставай и пошли. Помощь нужна твоя. И панове отправились к плотникам, рука об руку.

Забрезжило в доме у Русиновской доселе забытое счастье. Сначала свет его был тусклым, не верила пани глазам своим, жила в предвкушении беды. Однако беда не приходила, а свет не гас. Ядвига вновь училась радоваться жизни — солнечному морозному утру, запаху первого снега, зимним птицам. Во дворе по — прежнему сновали крестьяне, однако жизнь не походила на подготовку к войне, она стала размеренной. Шайка, орудовавшая на тракте или убралась искать наживы в других местах, или залегла на дно — убийства прекратились.

Минуло Рождество. Крестьяне всем скопом готовились к масленице: малевали тряпичное лицо чучелу во дворе пановской усадьбы, воздвигали столбы, подвешивали на них подарки. Вокруг царила веселая предпраздничная суета., жизнь кипела.

Подле одного из столбов, с трудом вкопанных в еще не отошедшую от морозов землю переводили от работы дух несколько человек 2 плотника с женами, столяр и подмастерье — на подхвате.

Кум мой живет за версту от Гольшан. Люди там пропадать начали.

Неужто наш душегуб добрался? На тракте — то тихо, После корчмы никого не трогали.

— Не знаю душегуб, али нет, только наших то находили. А в Гольшанах говорю — пропадают! Совсем то есть. Ни живых, ни мертвых. Говорившего звали Януш. Он был лучшим столяром в округе.

Сначала пропадали девки, потом вроде поутихло. А недавно — пропал кузнец молодой. И тихо добавил — Как пить дать, Таласым орудует.

Женщины боязливо перекрестились.

С чего ты взял, Януш. Может в город подались, не сказали никому.

В город? Без документов? Глупая ты баба, Люда. Столяр продолжал шепотом, словно опасаясь, что его услышат. — Помните, сколько раз отстраивали господские хоромы? Пан — никак не хотел их делать из дерева…Ведь мило дело — и дышится легко, и нечисть такие стены не пропускают. Вековой дуб бережет от козней диавольских, береза мороки ночные отводит. Но нет же… по Вильненской моде заложили каменный подклет, а на него и каменные стены. Ночи первая постройка не простояла, рухнула, придавив собаку. Возвели заново — стены прочнее прежних, в локоть шириной, обождали, стали класть черепицу. Рухнула опять западная половина, задавила ногу каменщику, благо не размозжило голову. Калекой остался, но живым калекой.

Привез пан каменных дел мастера, из самого Вильно. Долго ходил мастер, примечал, спрашивал и выдал — копать яму для подклета глубже и шире. Сказано — сделано. Построили не хоромы, но крепость. Подклет три сажени в глубину, стена западная аршин… Простояла крепость до первого мороза, ночью загудело, затрещало и посыпалась кладка. Прогнали каменщика с позором восвояси. Огорчился Пан, покоя себе не находил. Каждый день к ксендзу во грехах каяться ходил, господу-богу молился, да милости просил. Милость пришла откуда не ждал — в соседнем селе колдун прослышал про пановские беды, да и пришел, чтоб ему провалиться (тут перекрестились уже все. Слушателей стало больше, подтянулись конюхи, стряпухи) — колдуну говорят 200 зим — Бог его к себе не принимает, а дьяволу он и так душу заложил — вот и проклят на скитания вечные. — Тятя, а правда, что по ночам колдун кровь у скотины пьет? — Ах ты прохвост! Януш замахнулся на проворного, словно выросшего из-под земли мальчугана, никто не видел как он подошел и слушал, разинув рот уже минут 5. — Не гоже тебе такие страхи знать, поди, да подсоби брату с соломой. — Колдуну 200 зим, живет он в лесу, а кто говорит и на погосте — в могиле, но, думаю все же врут. И присоветовал он, говорят, пану — заложить под стену мертвяка. Жертва, говорит, нужна. Иначе, не даст, говорит, князь тьмы тебе крепость возвести. Рассказали колдуну про собаку — а тот возьми да и выдай: — Значит не животина ему нужна. Человек! А не принесете ему жертву, сам возьмет — может быть и паном не погнушается. Никто не знает, что там было, только наутро пан вышел бледный весь, в ознобе да и молвил — все мои каменщики женатые. Всем жинки носят молоко да каравай отобедать. Чья жинка первая придет, та и будет жертвой.

И был там парень молодой один, имя не припомню уже. Встал на колени, да начал богу молиться — свадьбу недели не прошло как отгуляли. Только не услышал Бог его мольбы, жинка спешила, быстроногая…первая всегда бежала — муженька накормить …вот и в тот раз пришла первая. Парня — обухом по башке, чтоб не мешал, а ее…в общем толщина стены западной аршин, и лишь в одном месте аршин с локтем. Там ей и сделали могилу. — А парень, парень что? (Людвига сгорала от нетерпения, страсть как любила она такие истории — ну, будет чем товарок пугать!) — а что парень. Очухался, Покуда вой из стены слышал — сломать пытался, в клеть его посадили. Когда все стихло и стена (ред.)

стала просто стеной, не издававшей никаких звуков— выпустили…долго он у стены этой сидел. А потом пошел к реке и живым его больше не видели. — Крепость выросла как на дрожжах, сделали крышу и в зиму — въехали панове в новые хоромы. Первая девка пропала — дочь мельника, через неделю после того, как женщину замуровали. Вторая — поила лошадей, ушла с ведрами по воду — да так и не вернулась. Было еще две. А после весны пропал кузнец. Дружны были они с моим братом, и брат пошел его искать. Ни в лесу ни следа, ни у хоромов, ни у реки… нашел только лапоть кузнецов у крепостной стены. У той самой стены, где девушку замуровали.

Его нашли на рассвете. Первым заметил мальчик — служка, но побоялся подходить (все знали, пьяного лучше не трогать — может и ударить), а по сему юноша пробежал мимо, чтобы успеть отнести записку от госпожи в соседние Ошмяны — Ядвига хотела пригласить соседей к праздничному обеду. Вслед за служкой выбежала Бася, она торопилась. Праздничный обед — дело не простое: ей было поручено приготовить особо важное блюдо — пирог с блинами, перепелками, яйцами и луком. Перепела стояли в печи, яйца и блины ждали своего часа, осталось собрать лук — он рос за околицей. Бася слыла лучшей стряпухой в округе — никого так не слушалось тесто, никто не знал о нем больше, чем она. И разумеется обладала молодая женщина своими особыми секретами — чтобы пироги не застывали на второй день, были вкусными и ароматными, даже муку всегда просеивала сама, теплыми пухлыми руками. Собрав плетенку мягких луковых перьев, Барбара развернулась — и увидела его. Ходевич лежал неподвижно на правом боку. Женщина мешкала — с одной стороны пан давно не брал в рот и капли, с другой — бывших пьяниц не бывает. Пересилив себя, двинулась к нему, тихонько позвала: — Пан Ходевич! Пан Ходевич, Вас ищут!….пан не отвечал. Женщина подошла ближе, широко открыла глаза, хотела закричать, но крик ее был перехвачен холодной сталью — Басе перерезали горло.

По Вильно ползли слухи. Поговаривали, что на западном тракте, по старой московской дороге орудует сатана с приспешниками. Некоторые слышали о страшных убийствах от знакомых, иные говаривали — что сами там проезжали года три назад и уже тогда заметили неладное. Старики вспоминали антихриста, и убеждали что все это — не иначе как перед самым концом света. Слухи распространялись по всему княжеству, множились, обрастали подробностями и домыслами.

В маленькой комнате, на роскошной кушетке с черной бархатной обивкой сидел Рыгор Ванькович — герой нескольких сражений, художник, востоковед и по совместительству главный Минский судья. В свои 40 с небольшим зим он имел достаточно для того, чтобы отправиться на заслуженный покой — признание, должность при светлейшем князе, сундуки с золотом на несколько поколений вперёд и усадьбу, построенную итальянцем. Пан курил причудливую трубку, сделанную из тыквы. Ваньковича многие считали колдуном — за страсть его ко всему необычному и острый, пытливый ум. Дым от трубки образовывал густое облако, пахнущее чем то пьянящим, пряным. Рыгор был вдовцом и при этом — мужчиной видным — хорошего телосложения, с едва пробивающейся сединой в черных волосах. Имел коллекцию диковинного оружия и удивительных трактатов — доминиканских рукописей, свитков из библиотеки самого Гедимина. Пан откровенно скучал. Последнее тяжкое преступление, раскрытое им — было похищение телеги да клети с двенадцатью кролями в ней. — А может и ну его, правда в пекло. служба, усадьбы, приемы да обеды. Кем я стал? Дети служанок вон — дедушко зовут. И вправду скоро в старика превращусь — обрюзгшего, обмякшего и слабоумного…В Персию надо…там теперь война. ну или к татарам хотя-бы — на передовую напроситься. Конницей командовать. Эх, не пустит Княже! Судья ему нужен видите ли…дела народные решать по справедливости да татей ловить. А что ежели нет у нас татей? В окно постучали. — Кого принесла нелегкая в такую погоду…

— Стешка а ну открой! Да погляди спрерва — кто там. Коли просители — гони в шею!

— Пан. к вам…к вам …сам воевода., Вильненской! Дворовой слуга Степан — начинал заикаться, когда нервничал, а оттого речь его получалась сбивчивой и бессвязной.

— Здрав буди Воевода! Да что ты запыхался, словно бежал — в такую слякоть! Пожалуй чаю, али настоечки… Немного, для сугреву!

— И тебе не хворать, Ванькович. Не время чаи гонять, в другой раз. С плаща воеводы ручейками стекала вода — на улице бушевала гроза. Я нынче с поручением, от самого Великого Князя, Александра…

— Ну тогда сказывай, не мешкая.

— Приказ у меня. Направляют тебя в Ошмяны. Слышал чего?

— Как не слышать, слышал. Кто говорит шайка, кто говорит москали мстят, кто говорит татары. Степан вон — слуга мой — на нечистую силу грешит. Ванькович откровенно веселился, дело могло обернуться долгожданной сменой обстановки.

— Потом пошутишь пане. Когда гадов этих поймаешь, да к князю привезешь. Ксендза три дня назад убили. Измучился народ там совсем. Воет от страха, в костеле прячется выходить не хочет, милости господней ищет. Вот и решил святейший к князю с прошением податься — изловить убивцев… его по дороге и порешили. Жестоко пан порешили. говорят отрезали голову. Священнику! Так что я бы задумался на счет нечистой силы…

— Да я смотрю ты сам напугался, Воеводе…расположение духа у Рыгора становилось все лучше, словно морок отпускал его, и мысленно пан уже паковал в чемоданы курительную тыкву и прочие свои диковинные устройства.

— Тысячу золотых князь тебе положил — на изловление, и тысячу опосля. Свиты — 10 человек, и обоз через 2 дня.

— Это поздно! Я могу много пропустить! Сам поеду! А вещи — обозом свита твоя привезет. По что она мне…Передай воевода, свите — коли под ногами путаться будут, назад отошлю, к мамкам восвояси.

И все же пан замешкался. Не отправился он в ту же ночь, не отправился и через два дня. Пришлось самолично отбирать 10 бойцов из давних боевых товарищей (княже (дай Бог ему долгие лета) — отрядил 10 сосунков, действительно только от мамок оторванных — 16 зим от роду). Далее последовала бумажная волокита, поездка в Вильно — на прием

к князю и получение от него писем для наместников с объяснением кто есть он — Ванькович, для каких целей прислан и какими обладает полномочиями. Полномочиями, следует отметить, его наделили особыми — действовать на свое усмотрение, всех подозрительных задерживать, в любые сараи, овины, хаты, усадьбы, и поместья заходить — хоть бы и без позволения хозяев., вершить суд и при угрозе собственному житию пана наделили полномочиями палача. Но все же предпочтительнее было татя (татей) — доставить в Вильно, вершить суд и казнь — прилюдно.

Спустя седьмицу конница Во главе с Ваньковичем достигла Сморгони. Здесь хорошая часть дороги заканчивалась и тракт принимал вид проторенных через лесную чащу троп. В этом небольшом селении Рыгор повелел остаться своим хлопцам — ждать его дальнейших приказов и в путь направился один.

В Ошмянах пана ждала страшная новость — убивцы разорили одно за другим еще два подворья. Мужчины с этих подворий ушли в поход — против татар, а когда вернулись с победой в руках вместо семей и домов своих один нашел лишь пепелище, а второй — сказать страшно: двор сплошь залитый кровью да хату, полную мертвяков.

— По что труп двигали? Кому убитая мешала?

Ванькович был вне себя. Мало того, что было потеряно время — драгоценное время, дела складывались как нельзя хуже. Сперва из петли вынимали безутешного вдовца — того, подворье которого налетчики не успели сжечь, затем с наместником дела бумажные решали да в милостях рассыпались.

— Шаг влево, три шага вправо — вот здесь она лежала…

Как темен и дик наш народ.

За окном светила полная луна, и комнату освещала она куда ярче подсвечников, стоящих на столе. Слуга, державший их и перемещавшийся поначалу за судьей повсюду, светивший в пустые, застывшие глаза мертвяков — был отпущен домой, по причине излившей боязливости и крупной дрожи по всему телу. Запах свечной гари смешивался с запахом убоя — дышать становилось все труднее, но пана это не останавлвало, он перемещался от одного покойника к другому, внимательно рассматривая положение тел, раны, делая записи на маленьких листах жесткого пергамента.

— Колдуете, пане! Возглас прозвучал в ночной тиши весьма неожиданно, но Рыгора не удивил.

— А, это Вы…запамятовал …

— Причинец!

— Да, да, точно. Простите мою забывчивость. Какими судьбами, милостивый с-дарь и что же раньше не входили, я заметил вас, едва начало смеркаться. Плоховато крадетесь. Чем обязан?

— Проходил мимо…у нас здесь знаете ли корчма неподалеку. вот иногда играем в картишечки. Грешен, да…Люблю, знаете ли фарт!

— Так кто ж его не любит. Ванькович не обращал на треп Казимира никакого внимания, что-то поспешно зарисовывая в блокноте.

— Тут Вы правы…. я шел предложить Вам помошь, мало ли — чем смогу сгодиться — буду рад. Какие страшные преступления, какая бесчеловечность….вся округа -

— Покорнейше благодарю. А далеко Вы отсюда?

— Да вот по тропочке через лес, обходя болото и верста к западу…

— Наведаюсь к Вам через неделю. А пока прошу простить — занят. Ванькович встал в полный рост, глаза у него нехорошо блестели, повернулся к Причинцу и прескверно улыбнулся.

— Да, да. Прощайте.

— Казимир поспешил ретироваться. — Вот ведь, прислали упыря. Очи — как у кошки!

— Что значит гроб откопать? Помилуйте, что же вы творите то… креста нет на Вас.

Наместник негодовал. Рыгор нависал над его столом почти час — грозный и неумолимый. — У меня полномочия! От светлейшего князя! И если Вы не повинуетесь ему и не выделите мне двоих — я Сам пойду и все сделаю! Ванькович впечатление производил страшное — лицо его осунулось от ночи, проведенной на месте преступления и ночи, проведенной верхом. Плащ, перепачканный землей и кровью валялся в углу наместниковой комнаты.

— Но ведь это святотатство… что скажет Папа Римский, если узнает

— Что скажет Папа, если дойдут слухи о наших убийствах, которые вы скрывали больше двух лет!

— Помилуйте, наместник изменился в лице, губы его стали серыми, глаза — испуганно забегали. Помилуйте, пан вельможный…. мы не скрывали. Да, несчастный случаи у нас бывали, но ведь это люди сами гибли….по собственной неосторожности.

— Что по собственной неосторожности? Горло себе резали неосторожно? Баба косить пошла — по харе резанула? Так чтоли? Я направлю князю письмо. О вашем неповиновении и о том, что Вы мне не даете исполнть свой долг. Вас с поста снимут, я своего добьюсь. Только снова уйдет время. А за это время — кого — нибудь убьют. И виноваты в этом будете Вы.

Могилу ксендза эксгумировали на рассвете — во избежание излишнего внимания зевак и фанатиков. Ванькович сам вскрывал тяжелую крышку, вынимал гвозди.

Тонкая прохладная рука коснулась влажного лба -

— да у него жар!

— горячка? Старики сказывали что от мертвяка заразиться можно. А могилу вскроешь — сам в нее скоро и того…

— Да что же вы за люди то такие! Ядвига с упреком посмотрела на наместника и его ухарцев — вам только волю дай хоронить кого нибудь. Вы и рады….воронье!

— Что же Вы пани…обижаете..

— ну Вас! Убивца поймать обещали, который Ходевича порешил…пол года прошло. что предприняли? А…толку от Вас! Он хотя бы старается, не то что … — закрылись по своим избушкам и сидите, нос лишний раз на улицу не кажете.

— Подите лучше, не мешайте. Радомира, неси тряпья да воды колодезной. А ещё малины. и листья в чулане на верхнем полоке — врачевать сейчас ищейку нашу будем.

— Идите да что же вы встали!

Наместник мялся в дверях…

— То есть вы надеетесь пана выходить. И утверждаете что это не кара господня за святотатство его постигла?

— Подите пане Иван по добру по здорову! Не то запущу в вас тряпкой мокрой.

— Что же вы довели то себя …Ядвига сидела у постели Ваньковича почти сутки, и заботилась о нем с усердием бывалой сиделки. В сознание пан приходил всего дважды — да и то, больше бредил.

— как же можно… один… под проливным дождем. Хоть Вы не умирайте…

— почему я должен умереть, позвольте спросить? И отчего столь почитаемая госпожа сидит у моей постели, словно служанка. Право сказать — не ловко.

— Слава Богу!

Ваньковичу показалось, что Ядвига смахнула слезу.

— что вы. Вы будете жить.

— а сижу я оттого что все на Вас крест поставили. Наместник жалобу князю направил — написал говорят, что вы колдун и в полночь на кладбище над могилой ксендза глумились, люд у нас дикий — что не скажи, всему поверят. А тут ещё и лихорадка ваша …

Рыгор уселся на мягких подушках. Благодарю за заботу, пани. Одна просьба — кружку горячих щей и я вас покину.

— И куда, позвольте спросить, направитесь?

— К князю. Я должен опередить обоз с письмом наместника. Князь человек мудрый, в нечистую силу верит слабо — а вот в заговор…

— Не геройствуйте Ванькович. Уже все знают, что под Сморгонью Вас ждет дружина. Размещайтесь с ратниками своими у меня — благо, места много, 100 крестьян зимовало. Все в выигрыше останемся — вы не будете мотаться по дворам, а мне конский топот да убийцы может мерещиться перестанут. Все двор мой стороной обходить будут, зная что ищейка с волкодавами тут. И да, вы меня не стесните — мужнина половина дома пустая. Северная зала, да трое покоев. Хватит Вам? Во дворе есть сруб для дружины. А коли общество мое Вам не приятно — можете с дружиной обосноваться. Решать Вам. Ваньковичу общество Ядвиги не приятно не было — скорее даже наоборот. Вдова относилась к тому особому типу женщин — с красотой, не бросающейся в глаза, но цепляющей постепенно и оттого — более притягательной. Вместо пана с письмом к князю отправили гонца на быстроногом скакуне — в обход тракта, тайной дорогой, и тот успел не только опередить обоз с наместниковой кляузой но и привезти ответ — Его величество повелевает продолжать и татей найти любой ценой.

Один за другим из трясины появились 12 всадников, а за ними — атаман на гарцующем красавце — скакуне. Двое лесорубов, наблюдавшие за этой картиной в опустившихся сумерках не могли поверить своим глазам. Кони ступали бесшумно, и казалось что они плывут в тумане, не касаясь земли. Скакуны были черны, как ночь, всадники были черны, как ночь, и лишь на забрале атаманского шлема играли последние окровавленные блики опускающегося за горизонт солнца. Отряд плыл тихо, всадники молчали, лесорубы так же боялись открыть свое присутствие — и хранили тишину. Но вот предводитель достал из-за пояса горн, странный, словно — из былинных сказаний про древних воинов и затрубил. Что это был за звук! — приглушённый рев зверя из самых глубин ада. Вслед да горном в руках атамана появился старинный двуручный меч, и, начертив воздухе красивую дугу, выверенным движением отрубил лесорубу голову.

Голос атамана, обратившегося к второму мужчине звучал, словно из глубокой пещеры и был сродни звуку зловещего рога

— Ты, собака. Возьмёшь эту падаль и пойдешь с ней в город. Встанешь на центральной площади и будешь ждать утра, а утром расскажешь всем — что здесь узрел. И знай — око мое всевидящее, я палладин бога, что сеет Смерть.

Ванькович никак не хотел просыпаться. Что за чудесные времена настали! Он выполнял княжеское поручение, жил в доме прекрасной женщины, имел отдельные покои, слуг и собственную повариху. Каждое утро пана начиналось с обливания колодезной водой — прямо во дворе, разминки с саблей, обеда, а заканчивалось ужином в одном из соседских поместий, прекрасным пивом, веселой беседой и иногда карточной игрой. Все чаще Рыгор старался бывать в обществе Ядвиги (насколько это позволяли нормы приличия для вдовы в трауре), повсюду ее сопровождал и всем старался помочь.

— Вы не простая женщина, в Вас есть тайна, все самое прекрасное сокрыто от глаз.

Русиновская принимала похвалы с достоинством, а соседи надеялись погулять на свадебном пиру, как пройдет траур по убиенному супругу. И лишь одна мрачная тень не давала Ваньковичу покоя — тень не пойманной шайки головорезов. Год, отведенный князем Александром на поимку банды, был на исходе.

В дверь постучали

— пане проснетесь. Наместник Вас внизу дожидается.

— что привело Вас, любезный, Рыгор был не в духе, из — за раннего визита ему пришлось остаться без утреннего обливания и упражнений с саблей, а тело, привыкшее к экзекуциям требовало разрядки.

Наместник был натурально зелен.

— Ванькович, идёмте за мной.

На центральной городской площади, прямо на ступенях кафедрально костела сидел человек, в руках он держал отрубленную голову товарища. Говорить человек не мог, лишь плакал, с неистовством крестился, иногда целовал схолодный мрамор ступеней, а местный врач, пришедший с успокоительным настоем установил — что травы тут не помогут, ибо несчастный повредился в рассудке.

Позже люд признал в сидящем у костела товарища — одного из ушедших на заготовку леса дворовых крестьян пани Русиновской.

Рыгор, это мне предупреждение. Мой двор следующий, и не спасти тебе меня. Смерть ходит за околицей моего дома, смеется, скалится, играет, зовет. Ушли мать с отцом, ушел Ходевич — но ждет она меня. Женщина была спокойна перед лицом нависшей опасности, и лишь излишняя бледность да отсутствие румянца выдавали ее волнение.

— У тебя полный хором оружия упражняйся. Хочешь бердыш бери, хочешь — саблю, а хочешь из саадака стрелять научу.

— все бы тебе смеяться…

У Ядвиги действительно имелся внушительный запас вооружения, доставшийся в наследство от отца и мужа. Но разумеется, запас этот не использовался, а потому покрывался пылью в одном из надёжно запертых чуланов.

Вечером того же дня Ваньковичу пришло письмо — о тяжёлом состоянии князя Александра, новом его преемнике, а так же приказ немедля явиться в Вильно.

С тяжелым сердцем покидал пан свою возлюбленную, но все же оставил присматривать за ней 8 своих ратников да Казимира Причинца, дабы ежели что — могли защитить, уберечь и увезти в безопасное место.

На самой границе леса, на отшибе в старой хате разместились 30 оршанцев — известных в княжестве наемников, из бывшей шляхты, направленных на поимку державшей в страхе половину королевства банды.

Рыгору Ваньковичу не доверяли. Рыгора Ваньковича поднимали на смех — виданное ли дело, не справился с возложенной на него обязанностью за год, а тут — пред лицом светлейшего монарха дал обещание — «Через месяц банда будет истреблена, а главарь доставлен в Вильно!»

— А коли обманешь, Ванькович? Не справишься? Коли Оршанцы вперед тебя убивцев приведут? Коли кишка твоя тонка?

— А коли не справлюсь — упаду на саблю!

Оттого весь двор и потешался — зная, что Ванькович следствия не ведет — а только за вдовой паночкой ухлестывает, некоторые поговаривали даже — что он сделал Ядвиге предложение, да только и ждут влюбленные — срока истечения траура по убиенному супругу.

— Ванькович! Падай ужо на саблю! Чего ты ждешь! Какая разница, сейчас или через месяц, тебе только курей ловить, да и то не под силу…стар стал, батюшка, стар. Молодой гонористый оршанец — Ясмин не мог сдержать смех. Улыбка без двух передних зубов получилась жуткая. — Куры от тебя утикают — они знаешь пан, проворные. Вот цыплят — это да. Самое по тебе работа… Рыгора такие речи не задевали, он был человеком слова и знал, что если татей не изловит, обет свой выполнит, а по сему — проводил может быть последний месяц, отпущенный ему — в празднествах да застольях. Кутежам предавались и Оршанцы — пиры их были размашисты, гремели на всю округу и прославились драками да невиданным количеством выпитого.

Одна только Ядвига не находила себе места — то металась по усадьбе, то часами сидела на краю постели. Пана своего она встречала слезами на красивом лице

— Рыгор давай сбежим. Куда глаза глядят, хоть в Киев, хоть дальше, не ведомо мне, что дальше будет, но не желаю я ни тебя смерти отдавать, ни сама умирать.

Ванькович девушку гладил нежно по щеке, вытирал с красивого лица слезы

— Что ж ты творишь со мною. Не могу я так поступить. Не по совести это. Никогда от слова своего не бегал…

— Не изловишь ты чертей. Времени мало осталось, а они тебя за нос водят ты в Сморгонь, они на тракт, ты — обратно, они вспять — как сквозь землю.

Ванькович все понимал, понимал и положение свое — безнадежное. По долгу смотрел на красавицу, не отвечал ей, сжимал руки в кулаки до бела, выбегал из комнаты и возвращался на следующий день.

На крыше маленького домика рос мох, а на столбе у ворот прочно обосновалась березка. Не стоит упоминать того, что крыша прохудилась, текла, и жить, так чтобы из стен не дуло, а сверху не капало — можно было только в одной из комнат — но хозяину — маленькому улыбчивому старичку — доброй душе достаточно было и этого. Пан Собейко жил бобылем — семьи не имел, слуг и крестьян тоже. Промышлял летом сбором грибов да ягод, зимой — охотой на зайца, да добычей беличьих шкурок, но это — когда был помоложе. Сейчас же Собейко все знали как непревзойденного мастера плетения корзин из бересты да тоненьких ивовых прутиков. Что за чудные корзины это были — тончайшая паутинка! А какие потешные игрушки делал для окрестной детворы добрый пан, вся округа так его и звала — дедушко.

Дедушко возвращался затемно — скрипучую калитку затворил на засов, погладил старую кошку

— Ну кошенька, пошли в дом, молока налью, зябко нынче

Не то, чтобы старый пан боялся за свою жизнь, или думал, что кому-то нужна она, жизнь эта самая, и все же — осторожность соблюдать стоило.

Первый мороз прихватил жухлую траву. Сначала дедушко услышал руст травы — за забором кто-то был.

Затем в ворота постучали.

— Кто там, на ночь глядя? Денег у меня нет, брать нечего. Дом разваливается вон, подите по-хорошему, люди добрые, не убивайте старика, не губите душу, дайте своей смертью умереть.

— Собейко, пусти! — За дверью был не один человек — то была толпа, и пешие и конные. В темноте зажглись первые факелы.

— Пусти Собейко, это я, Русиновская!

— По что бы знатной пани по дворам в столь поздний час мотаться?

— Напали на меня, пусти Собейко! Не дай погибнуть!

Пан хорошо знал голос Ядвиги, так же он знал — что говорившая за забором женщина ею не была. Если то и вовсе — была женщина.

Ворота с грохотом упали на землю в тот самый момент, когда старик закрывал дверь в дом на маленький хлипкий засовчик.

Разбойники закружились вокруг хаты — двое прыгнули на ветхую крышу и тотчас провалились сквозь нее в темное нутро дома, переломав ребра. Один разбил стекло и сквозь маленькое окошко ввалился в кромешную темноту не освещаемой комнаты. Двое налегли на дверь, которая тотчас слетела с петель. Главарь заливисто хохотал — он знал — и что Собейко живет один, и что поживиться у него есть чем — за прекрасные корзины все окрест, от шляхты до крестьян готовы были платить.

Бандиты вваливались в дом, доносился звук борьбы, но вот что странно — трупа Собейки не выкидывал никто.

Через несколько минут — все разбойники были внутри хаты.

Ну что вы возитесь, старика одного не можете поймать?

Главарь злился, не понимал что происходит, почему так долго. Спешился, вытащил саблю и исчез в темноте старого собейковского дома. Через мгновение глаза, привыкли к сумраку— на лавках лежали тела, тела же были и на полу, повсюду растекалась кровь и ступать приходилось очень осторожно, чтобы не поскользнуться. Воздух был отвратительный — смердело как на скотобойне.

Засада! Главарь понял это сразу, как оказался в доме и увидел убитых. Его парни были хорошо обучены навыкам ближнего боя, вооружены до зубов — но внезапного нападения не ожидали. Однако досталось и врагам — среди оршанцев, это были именно они, сомневаться не приходилось, так же было не мало убитых.

— За живыми вернусь опосля…

Из дальней комнаты доносилась возня — нужно было спешить, успеть на подмогу своим, нельзя чтобы кто-то попал в плен и не дай боже — сдал всю шайку.

В тускло освещенной комнате с лучиной в одной руке и саблей в другой сидел в старом шелковом халате Собейки Ванькович.

— Ну что? Познакомимся ужо? А то ты все бегаешь и бегаешь от меня, устал я тебя ловить, устал.

К удивлению пана главарь не стал нападать на него, а лишь развернулся и с поистине звериным рыком выпрыгнул в прихожую. Еще один скачок и он у двери, свист, верный конь…..скорее, успеть, скрыться в лесу там — в корнях старой ели землянка, никто не найдет.

Ванькович не дурак. У Ваньковича конь давно на готове, роет землю, прядет ухом, ждет у распахнутого окна.

Погоня. Чей конь — быстрее?

До леса немного — вот уже видны первые ели. Но, Но, скорее!

Главарь настигнут — как быть? Рукой с коня его не стащить — прижимается к скакуну, опытный.

Эх, была не была!

Небольшой морской кортик, не раз выручавший пана прочертил дугу в воздухе и вонзился в мягкую плоть. Лошадь главаря бешено заржала — и что и было нужно Рыгору — сбавила скорость.

Взмах саблей — удар по поджилкам, главарь летит на землю, ударяется, старается встать на отказывающие ноги — ну, хоть пешком! Так не бывает! Меня не настигнуть! Я — зарница ночная! Я — порядок и закон! До леса то всего ничего осталось!

Нет. Не вытащить ноги главарю из под коня. Не даром Ванькович свой хлеб на королевской службе проедал — и порох нюхал и турецких скакунов валить в бою научился.

— Что? Сказал же не уйдешь.

Главаря било крупной дрожью, он старался высвободить застрявшую и по — видимому сломанную ногу, все было тщетно. Плащ черный, накинутый на плечи придавал фигуре разбойника объема — величины и значимости, но то было, когда он гордо стоял на ногах, а сейчас плащ просто висел мокрой тряпкой, и становилось понятно — что никакой это не мертвец живой, не посланник ада, не упырь, не тать, а самый что ни на есть обыкновенный человек. Щуплый, если не сказать худой.

Ванькович понимал, что опасности для него убивец не представляет. А по тому особо не торопился. Вальяжной походкой подошел к человеку, придавленному лошадью, и, разумеется, сперва толстой веревкой связал руки, обмотал тело, а затем одним рывком сорвал с головы устрашающий старинный шлем с забралом.

Как сказывал потом народ — не каждый король мог похвастаться таким количеством людей на коронации.

Казнь была назначена на утреннее время. День стоял морозный и солнечный. Заранее глашатаи стольного града Вильно оповестили жителей о предстоящем событии — публичной казни атамана страшной шайки, державшей в страхе все княжество почитай несколько лет.

Толпа гоготала, шумела, колыхалась. Люди надеялись увидеть если не черта во плоти то покрытого шрамами двухметрового верзилу — как минимум.

Каково же было их удивление, когда на эшафот вывели женщину — в дворянском платье. В гробовой тишине палач снял мешок и провозгласил:

— Желаешь ли ты покаяться?

— Мне не в чем каяться.

— Тогда последнее слово.

— Мне не в чем каяться. Я ни о чем не жалею. Что Ваш Бог! Я проклята им! У меня женское обличье и мужское сердце. Я должна была родиться рыцарем, как мой отец! Ах кабы знали вы, с какой радостью я убивала. Я — как всевышний решала кому подарить жизнь, а у кого ее отнять. Ведь это не люди! Это свиньи! Мошкара! Всех вас раздавить, уничтожить. С вашими жалкими стремленьями, пустыми мечтами, грязью и похотью. Очистить землю! Девушка сверлила ненавидящим взглядом толпу, искала в ней кого то, Искала, и нашла

— Ванькович! Это я мужа своего убила. Не любила его, никого не любила. Одного тебя. Что ж ты не бежал со мной… По красивому бледному лицу текли слезы.

— Что же ты стоишь теперь, как чужой.

На казнь Ванькович не остался. Дома, в одиночестве налил стакан бурбона, залпом его осушил, увидел саблю, на которую клялся, что упадет, коли татя не изловит, долго вертел ее в руках. В холодной стали долго рассматривал свое причудливо переливавшееся отражение. Говорил сам с собою:

— Я все правильно сделал. 400 человек душегубица извела. Ни детей малых не жалела, ни стариков. И тянула душу Ваньковича холерическая тоска, изводила кручина, а мысли были черны и далеки.

Нет у Бога других рук, кроме твоих собственных. Это были ЕЕ любимые слова.

А тело Ядвиги болталось на виселице почитай всю зиму, и некому было снять его.