Стихотворения А. Крученых с комментариями И. Терентьева. Также в сборнике опубликованы статьи А. Крученых «Аполлон в перепалке (живопись в поэзии)» и «Азеф-Иуда-Хлебников» (выпыт о поэзии В. Хлебникова). Обложка К. Зданевича.
Свинцовая типография падает и рассыпается в погоне за браслетом
Поэтому в молочной быстроте стрелочница не поймет простой надписи:
Проехало: рябое озеро, китайская фанза, станция Бахмут, барышня в купе, читающая Тургенева, Маркс или Ноган тифлисского милиционера??
Художник – производитель пустых мест.
Так возникает пенный город там, где поскользнулась нога
ПО – ОП – ПО – ОП! ТИ – ОТ!
Самое легкое на свете зрелища!
Предлагаю заняться исследованием «П» и «Т» по санскритским пташкам!
Не сходя с мест можно увидеть все
Как трудно повернуть холодную шею чтобы наткнуться во второй раз!
Говорят – «единица счета»! Нет!
Ноль равен миллиорку! Поэтому восторг выражается буквой О!
«У меня полный живот слов» – сказано ребенком!
Желудок – седалище гения!
Зданевич говорит – от вина все становится массивным… По моему, горячий картофель в ледяной простокваше делает каждого любезным:
Если ставить памятник надо сделать фигуру – фонтан; из носа, из ушей извергается все что может быть и без передышки
Вещи смотрят как пристальное дуло
Длинное путешествие (мое ст. Баладжары)
После миллиорка верст опять станционная тиша с вывеской
или:
Не все-ли ровно что болтать если языки развязались… как у апостолов
Сначала или ссередины – одинаково:
Все это начитано из книжек-рукописей Крученых и предназначено для самого острого носа по странице в день.
Хотя не нравится, – читай – мучайся! Нежно любленная литература кончилась. Один из несомненно культурных поэтов нашего времени Сергей Рафалович – сознается: и быль не зазвучит как дифирамб»!
Конечно нет!
«Крученых
ногу втыкаешь ты
в мяхкаво евнуха»
Рисунок – перпендикуляр сразмаху!
Необычное положение ноги: штопор или бурав…
Композиция у Пушкина – естественное хождение, шатание из угла в угол, и только смерть прекращала, проводила необходимую для рисунка черту!..
А в приведенном Терентьеве – необычность живописной компоновки!
Горизонталь пароходного рейса, пересеченная вертикалью карабканья верблюда – верблюд, воткнутый в пароход!
Кажущаяся нелепость – мудрость рисунка!..
Живопись – проявитель такой композиции поэта и начертание звуков: ударяемые крученых и ты дают звуковой тык штычек в отдувающегося, как пуховик, «мяхкаво евнуха»!..
(Человек, не стесняющийся делать публично все!)
Памятник ложится, но сейчас же протестует и встает, потому что он «трезвый»: резкий, прямой, резво вытянутый во фронт!
И тут же – «сплю» – распластанная постель (сравни: лежа бегаю)
Перпендикуляр мигающий!
Все изображается в неприсвоенном положении и направлении: ветер дует снизу – «вой из войлочной туфли лихо радуй».
– лихо радуй и лихорадуя (лихорадочно и пр.)
суп, выдернутый наголо!
лом, продырявливающий икону!
Построение: растянутый бульдог (растянутый куб!), воткнутый еж (нож), марширующий баталион телят (!) и снова – каша разливная и перепоротая
Корова стоя читает газету. Ноги – четыре перпендикуляра. Бритва языка подкашивает тяжелого быка – поэзия определяется графически! (Только при разборе я заметил, что в рукописи после четвероногих слов по четыре вопросит<ельных> и восклицат<ельных> знака!)
Каждое построение протыкается, проткнуто (проклято):
Созвучные слова. Общность их и в построении, которое выражается одним рисунком (–11): поверхность сливок на тарелке, рядом – стоящие жестянки и модница Яблоня повисла – а может, река Висла или висячая – и на берегу яблоко-ня, а повыше гладильной скрижалью заушающий Никола Угодник –
– не подходи, а то выгладит!
В страхе бегут «дезертировавшие меридианы» – сухощавные поджарые спортсмены, растянутые в бесконечность (лежачие бегут)
Три названия перпендикуляра:
1) кличка «трезвый» (человек)
2) Николай Угодник (дух)
3) Дезертировавшие меридианы (вселенная) «Птица-тройка! Кто с <за> ней угонится»?!..
Наконец-то Щедрин дождался, что (мы) стали к нему перпендикулярны – смотри его «будьте перпендикулярны» (сравни: «я очень вам перпендикулярен»)…
Воткнутый под прямым углом кинжал классической трагедии не трогает современного сердца: он кажется холостым чертежом. По Аристотелю, красота доканчивалась гибелью. Акробатические выдумки старого искусства не были сами по себе достаточно интересны, почему публика верить могла в основательность танца только после сломанной шеи: это ее убеждало и восхищало!..
Веселье достигалось привешенным черепом
– Кубок – череп!
Грубость вкуса, воспитанная старым искусством, требует искренности лирика и гибели в трагедии. Мы живем в варварское время, когда «дело» ставится выше «слова», а у Терентьева: «цветут какаисты Бревна смехом», воткнутая нога (кинжал) – цветет сама (интересно осуществить все это на сцене!), а что делается с продырявленным евнухом – для композитора не видно, – сажаем мудрецов на кол, устраивая громоотвод жизни
Были подвижники, стали сдвижники!
В драмах Зданевича дан кинематограф перпендикуляров – ежеминутно встает и падает:
В «Янко» частокол-разбойников, косая блоха и распяленный Янко, испускающий мало «фью».
В пьесе «Асел напрокат» вертикальные женихи с невестой (Зохной) и горизонтальный осел. К концу все ложатся в слезах наземь.
В третьей дра (!) «Остров Пасхи» беспрерывные смерть и воскрешение из пяти лиц, эффект выщербленного забора и спортивная комбинация пяти пальцев в сырное лицо смерти…
У-у – глухой рев книзу и затем резкий переход кверху (а) – раскрывшаяся пасть.
Опять «хлопасть»
Дальше: «гва-гва» – лягушачие трели и квак.
графичность вопросительного знака – кружение в военной пляске («вопросительный крючок» – выражение Пушкина)
– шипенье, брызги, чахи, хлопанье лопнувшей камеры на всю Европу
«Заюская гугулица» – (сравни: юсь, выусить как шерсть, моллюски) – тонкая, как волос блондинки, как математика. Гугулица – дикое у-у гу, – чудище на тонкой плюсне – ножке.
РИСУНКИ СЛОВ: (Терентьева, Крученых, И. Зданевич)
1 Свороченные головы – мочедан (чемодан), шрамное лицо, мрачья физиономия и др.
2 Двухглавые слова – я не ягений, випту исусами (отчаянно пьяный)
3 Сломанное туловище – мыслей (ударение на е), Овделия (исковерк<анное>: офелия)
4 Троичные в брюхе – злостеболь (злость и боль), брендень (бред, дребень, раздробленный день). Вчимдела.
5 Мохнатые слова – беден, как церковная лектриса (притягивает крысу), пеечка (мягкое, круглое, пенистое), случайка и др.
6 Третья нога – летитот (летит от) во сне на Козерога.
7 Однорельсные – жизь (вместо: жизнь), нра (нравится)
8 Трехрельсные – циркорий (вставная буква р)
9 Свыжатой серединой – сно (вместо сон)
Еще возможны композиции: из разных кривых, лучистая, симультане, пятнистая и пр.
– Легкость (вертикальная фраза) и тяжесть (хржуб).
В заумных словах, освобожденных от груза смысла, наибольшая сила и самостоятельность звука, крайняя легкость (фьят, фьят; мечтаянный пюнь) и крайняя тяжесть (дыр-бул-щыл, хряч сарча Крочо, хо-бо-ро, хружб).
Чередование обычного и заумного языка – самая неожиданная композиция и фактура (наслоение и раздробление звуков) – оркестровая поэзия, все сочетающая
Замауль!..
Превратна судьба творений В. Хлебникова: они при жизни баяча были как посмертные (против его воли): друзья «по дружески» стащили рукописи черновики да и тиснули – получились «Творения, том I», «Затычка», «Дохлая луна» и др. Так впрочем с Хлебниковым и потом поступали… И если не всегда речарь улыбался, зато читатель может радоваться: ему выпало счастье видеть слишком интимное творчество, по которому не прошлась даже рука цензора-автора!
Тут и законченные произведения и уцелевшие клочки и наброски, вплоть до дневников!
Поэт не только обнажен, но даже вывернут и вытряхнут!
Вот его богатое нутро:
Легки сверкающие небесные зайцы – смеянцы!
Да это они и смеюнчики, смеюневичи, смеюняне, смеянцы!
Уста их сахарно-влажные и голос снегоснежного серебра.
Неловко?
Очень уж сладко?
Но вы вслушайтесь в словотворчество это завершенность великой полосы жизни:
И дальше
Да это сущий колдун! Улыбаются светлые глаза и не оторвешься – так и будешь повторять за ним:
Кажется это ничего не значит.
Вот хорошо, таково чистое колдовство, глухое, незнакомое!
Ведь это как в песне ведьм:
Не лучше ли оставить так это мамайство?
«Колдовство, если его разъяснить, не действует, но хочется узнать это магическое слово!
Сезам отворись!»
Хлебникова разъясняет признание Лермонтова:
Ю сокращенное ени (см. нашу заметку о Пушкине в «Тайные пороки академики»).
Игривое словоновшество
Долюбство… улюбнулся в любицу. Ягодина любви.
Эго «местоимение» великой вавилонской Лилю, «девы ночи», что являлась мужчинам во сне и мучила их неудовлетворенной любовью, тогдашней полицмейстерши, еврейской Лилит! (Сравни стихи Сологубящего о жене его – Лилит). Она явится при последней схватке мамулийцев.
«Улюбнула в любицу!»
Хлебников даже подыскал русское имя, ближайшее к Лиле (Лилит) –
Этакая юная Леда!
«Ляля на лебеде – Ляля любов!..»
Как видение проходят у него белые мавки, ведьмы, русалки и вилы с лебяжьей грудью:
. . . . . . . . . .
Когда то рисунки в книге поясняли слово, теперь затемняют.
Но если поверить художникам, украсившим книгу Хлебникова, и если допустить, что рисунки добавляют и раскрывают книгу, то что мы увидим?
На странице 5-й «Творений» Хлебникова поэма о лесной деве «Лиске», а перед этой страницей вкладной рисунок раздавленной (?) собаки с невозможно изломанной (повернутой задом) обнаженной женщиной в позе крайне двусмысленной.
Такая же дама с необыкновенно широким тазом, и перед ст. 22-й.
Как произведения Хлебникова, так и рисунки к ним (Д. Бурлюка), напечатаны без разрешения поэта – но может поэтому они пристали еще удачнее?
Как иначе нарисовать:
Или:
У Хлебникова все улыбочкой, т. ч. иному сперва померещится Фет и Верлэн, но в улыбке этой не видно ли смердва и мердва – морда Смердякова?
И еще?..
Небистели – постель и небо, которым привили дурную болезнь или обнажили в самую интимную минуту! Тут и «бла» и «на простине порока пятна». Если Хам посмеялся Хлебников?
а ученики учуяли подхватили и уже продолжали:
Это из «Облако в штанах».
Конечно, если о небе так выражаются, то оно в штанах, или еще хуже!
Ученики размазывают все тряпки, но первый за них взялся Хлебников.
Он ясно и кратко выразил свое отношение ко всему миру:
Опять это было напечатано без разрешения автора – кому же охота преждевременно откровенничать? Здесь тон простой и дальный – как последняя воля.
Конечно, Хлебников возмущается, когда его так выдают, и все собирался печатано протестовать – да что-то помешало!..
А что печатал Хлебников сам, было по-видимости другое, а в сущности тоже самое:
или:
Или более певучая юная поэма:
Этакая простота и невинность!
И вышеприведенное:
Но тем более великий и желтый (гумигутный) Иуда глядит из-за этой благолепной ясности сюсюкасловия.
Так же ослюнявил, под видом поцелуя П. Хлебников и Любавицу (обабиться, бабица).
Конечно Маяковского видишь за версту и не ошибешься.
И раз человек вывесил на лбу:
то сразу видно с кем имеешь дело и в карты играть с ним никто не сядет, а если сядет, то шулер похлестче его!
Не то Хлебников – его дсп. все девицы называют воробушком, считают необыкновенно нежным, а «ведающие миры иные в 8-ое измерение» – верным.
Да и как не считать?
Ведь может это у него от большой любви слюнявость такая? Ведь может он слишком уж предан, до приторности?
Он так пропитан «сладостью» и сладостью, что она у него из каждой буквы, из каждой прорехи!
Его словарь начинается с любви и кончается любистелью, между ними тщательно спрятаны юбка и постель.
Падеж любви.
Она склоняется и спрягается на 5-ти притах, Хлебников довел до конца, начертил все возможности этого слова – (в Дохлой луне). Он закончил дело символистов и начал новое.
За любясь влюбнось любиша лублея в любиевах.
«Любный, любилу любеж, любялех любяшечников, в любитвах и любой олюбил, залюбил улывнулся в любищу»…
«Любаны, любило, любанье, залюбилось нелюбью к любиму, любицей любимоч прилюбилась в залюбье…»
Как отнестись к этими словам баяча? с их эстетической стороны?
В. Брюсов критикуя И. Северянина просто пишет: и в одной из своих поэз (какое безвкусное слово!)…,
Но все таки – почему поэз – безвкусно?
Брюсов глубокомысленно промолчал, а между тем это нас чрезвычайно интересует.
Душевно больной (как уверяет д-р Радин) Мартынов например происхождение всех слов находит в еде
Конечно такая наука неприемлима, но если приведенные объяснения понимать лишь эстетически – то нам многое станет ясным. В самом деле разве поэзия и поэзы не напоминают нам Поэзия поедать или другой физиологический акт? и разве бывшие дсп. поэты не творили в точности от переполненного желудка? Под влиянием «настроения» –
Пренебрегая словом, как таковым?
Может и «поэзы» показались Брюсову безвкусным, напоминая ему какой-нибудь физиологический акт?
Во всяком случае отрыжкой несет от слов: поэзник, небистели, лизна, лиюнь и т. д.
Поэт изливается истекает…
Он так. плодовит – у И. Северянина 6 или 12 книг, у Хлебникова больше дюжины поэм, деюг, трактатов да бессчетное количество мелких стихотворений.
Манера Хлебникова – сперва наслюнявит, а потом утопит в «ложке воды».
Самая подлая смерть!
Берегитесь слюнявых, п. ч. убьют не из ненависти, а лишь по глупости своей воистину – «поцелуем предают» по неловкости любить и растерянности от своей неудачливости.
Предатели любят кровь, а еще больше удушение и утопление.
Дева которую обидел жрец в ярости своей потопила всю Атлантиду.
(Садок судей II)
Смерть в озере
Гибнут конечно серые солдаты: хлынули воды
И не случайно «бежит любезного венца» жених, утопивши невесту.
Такова разбойничья река:
Слава Разину п. ч. он:
Вода не случайно является нам стихией страсти…
Страстная натура поэта (Тютчева), как и «вод» его глубока; никогда не бывает больною: мятется природа поэта, словно юноша, не утративший способности любви.
Хотя этой окраской (у Тютчева – анальное болото) воды можно не соглашаться, по примем к сведению это признание важности влаги для поэта. У Хлебникова вода отомстила за себя; сперва слюни, влажность ю, не находя себе исхода, не растворяясь в других вещах и звуках, стали убийцей поэта и мира!
Все в природе должно погибнуть…
Если вы прислушивались к голосам диких гусей, не слышали-ли вы:
«Здравствуй, долженствующие умереть приветствуют тебя!»
Таков этот Иуда – любящий предающий не из-за денег, не из ненависти, не по повелению долга, а по великой любви – великий провокатор хотел всех благословить, а вместо того утопил вселенную.
Любил Русь, сочинял манифесты («Радой славун» см. приложение) звал посолон на нем – а не к тому ли звал, что и юняюк?
Он уж и сам видит потоп – да остановить не можёт!
Если лишь остается утешать себя тем, что он не признанный гений – Велемир, что откроется «общество изучения его жизни», что он один неприступный возвышающийся под окровавленный морем:
Утопив всех можно на диком камне надгробную надпись:
Это конечно одна из его граней, во многих произведениях он более энергичный и плясучий.
Ведь только Хлебников мог придумать такую китайскую пытку, такую скуку и безнадежную смерть! вот уж ссесюканье, а настоящее лицо речаря-смерти
Читайте справа или слева – надежды нет, одной улыбки, а одна кукса (рука лишенная пальцев, обрубок такой трагичный в наши дни).
Кукса евнух на скуксившемся лице которого отпечатлелись навек муки скук – скука в усиленной степени, скука мужского рода – скук!
от юбки к облакам
от кулота юнях, Хлебников переходит к сумраку обрубленного му
А вы видели Хлебникова живого?
Сумрачнее этого не бывает и медленно шагает высокий крепко сшитый человек в длинном сюртуке, а голова устало повисла на грудь и виден только гиганский высокий лоб с вертикальной морщиной, подойдя ближе вы рассмотрите ближе и свежие детские глаза неизвестно куда смотрящие, а потом бесполезную улыбку отвислых губ.
Заглянув в рот заметите острые черные зубы.
Могилой зияет его рот.
И как предсмертный стон (кто еще может головами видеть человека) зовет его зазовь.