В аэропорту мы должны были собраться в два. До Парижа — три часа лету. Глаза у меня были на мокром месте: дома я оставляла своего дорогого сыночка, крошку Хрюндика, и всю дорогу до Пулкова-2 доктор Стеценко убеждал меня в том, что девятнадцатилетний студент (нога сорок четвертого размера), невозможно хороший собою, уж как-нибудь не умрет от голода и холода за те две недели, что мы проведем в отсутствии, и будет обихожен и обласкан не хуже, чем при родной мамочке. Раз пятнадцать мой муж повторил расхожую семейную шутку про то, что в Хрюндиковом возрасте уже пора научиться самостоятельно добывать еду из холодильника, а холодильник, между прочим, забит полезными и питательными продуктами на три года вперед… Эх, мужчина! Ему и невдомек было, что на самом деле гложет мое сердце: какая такая фея будет обихаживать моего лапочку в мое отсутствие? Феи же эти являлись нам с периодичностью в пару недель. Правда, я как-то страшно опозорилась, заметив, что Хрюндик пробирается к себе в комнату с темноволосой гетерой в пестрых перьях по всей голове; а ведь дня три назад, припомнила я, он пытался провести мимо моего бдительного ока среднестатистическую девушку-блондинку. Естественно, я не преминула сделать ему замечание, мол, меняешь девчонок как перчатки, хорошо ли это?

— Ты чего, мамахен, шутишь со мной? — светски поинтересовался мой воспитанный сын. — Да это же одна и та же девушка. Просто покрасилась.

— Ага, — сообразила я. — И что ты можешь про нее сказать?

— Ну… — пожал плечами сын и надолго задумался. — Зовут ее как тебя, Маша.

— Маша, значит? А чем еще она примечательна? — я имела в виду, что привлекло моего сыночка в этой девушке по имени Маша, то и дело менявшей цвет волос, кроме факта смены имиджа.

— Да вроде ничем больше, — хмыкнул он.

О времена, о нравы! Молодой человек не может определить, чем примечательна девушка, с которой он явно не конспекты штудирует за закрытыми дверями.

В общем, сердце у меня было не на месте, несмотря на то, что нам предстояли две недели волшебного отдыха от рутины, и не где-нибудь, а на юге Франции, на вилле в окрестностях Ниццы. И хоть стоял совсем не высокий сезон, а всего лишь конец марта, слова «Ницца», «вилла», «апельсиновый сад», «отель «Негреско», «Променад дез Англе» ласкали слух, обещая какую-то неземную жизнь, прикосновение к эмигрантским радостям, сладковато-горьковатым, точно апельсины, росшие прямо за окном в саду нашей виллы — нашей на целых две недели, протяни руку, сорви и ешь, обливаясь соком. (Вот таким образом я насмерть уделала свой выходной наряд, соблазнившись апельсинчиком и слопав его прямо в саду под деревом, платье оказалось все в рыжих неотстирываемых пятнах; впрочем, все эти подробности про апельсиновый сад выяснились позднее, по прибытии в Ниццу).

Этот изысканный вояж организовал мой друг и коллега Горчаков, с начала года задвинувший на работу. Следственный комитет, созданный в сентябре прошлого года, все еще со скрипом и визгом раскачивал свой маховик, передача дел по акту из прокуратуры в следственные управления Комитета затягивалась, городская прокуратура жила своей жизнью и при этом была для нас недоступна, как двор Людовика Пятнадцатого для каких-нибудь убогих пейзан в деревянных сабо, наш районный прокурор с головой ушел в собственный бизнес, с трудом отличая подчиненных от просителей при редких случайных встречах в коридорах учреждения… Да мы ему, в общем-то, были уже никто, разве только занимали свои прежние кабинеты, дожидаясь, пока следственному отделу нашего района выделят помещение. И один из бывших подчиненных, в отличие от большинства прокурорских коллег не имеющий собственного бизнеса, вместо того чтобы просиживать виртуальные штаны на популярных сайтах про одноклассников, пошарил по сайтам недвижимости в аренду и обнаружил, что ранней весной можно снять виллу на юге Франции по цене, приемлемой даже для следователей и экспертов. Горчаков не поленился, списался с хозяином приглянувшейся ему виллы, обсудил условия… И пришел ко мне с предложением дружно отвалить в отпуск, с семьями.

— Нас обоих не отпустят, ты что, — усомнилась я. — Это ж мы район оголим…

Горчаков посмотрел на меня с жалостью.

— Ты, Маша, что ли, все еще веришь в сказки, что мы кому-то нужны? Лет-то тебе сколько? Дела не переданы, начальник не назначен, места, где сидеть, нет, прокурору на нас уже начхать, а ты будешь амбразуру прикрывать нежной грудью? Нет уж, оставь свои девичьи грезы и пошли писать рапорт на отпуск. Главное, в кадры сдать не вместе, а по очереди.

Что удивительно, он оказался прав. В Следственном комитете без звука подписали наши рапорты, нимало не задумавшись, а кто же будет выезжать на происшествия, если оба районных следователя уедут отдыхать. Лешка грамотно рассчитал, что, если прийти с рапортами в разное время, никому и дела не будут до того, что отпускники работают в одном районе. Правда, в последний момент в нас с Лешкой заговорила совесть, и мы упали в ножки соседнему району, их следователи милостиво согласились прикрыть нас, если вдруг нашу территорию зальет кровью.

Доктор Стеценко тоже в один день решил свои проблемы с работой и даже получил приличные отпускные. Лена Горчакова так страстно захотела в эту поездку, что никакие начальники ее не остановили бы. Правда, ее никто и не останавливал. Так что обе наши пары в рекордные сроки собрали чемоданы.

Однако, подсчитав после покупки авиабилетов наши авуары, и мы с Сашкой, и Горчаковы пригорюнились: на аренду виллы, конечно, хватало, но тогда — никакого шопинга. Можно, конечно, прикинуться духовными натурами, для которых главное — красоты Средиземноморья, а не лавки с барахлом. Но чего греха таить — хотелось и по лавкам с барахлом пройтись, тем более что в родном городе это счастье не так часто выпадало. Даже не столько из-за отсутствия денег, сколько из-за сумасшедшего ритма следовательского бытия.

Собрали большой совет у нас дома. Стеценко наметал на стол, зная, что Горчакову на сытый желудок лучше думается. Умяв свою порцию съестного, потом порцию жены, потом мою (Саша свою пайку отдал ему сразу и добровольно, и она была отложена на сладкое) и почесав в затылке, Горчаков раздумчиво сказал:

— Есть вариант. Там, на вилле, три спальни. Так что надо взять еще одну пару. Тогда наши расходы на аренду сократятся почти наполовину.

— И где же, интересно, взять эту пару? — Лена Горчакова посмотрела на него голодными глазами.

Мы призадумались. Хотелось отдохнуть в тесной компании старых друзей, чтобы никто никому не действовал на нервы и все реакции были предсказуемыми в хорошем смысле. Вырвав из лап жизни две недели отдыха, мы должны были подойти к выбору компаньонов столь же ответственно, как подходят к отбору космонавтов или участников кругосветного путешествия на бамбуковом плоту: с учетом всех нюансов, всех психологических особенностей, темпераментов, и даже культурного и интеллектуального уровня потенциальных обитателей виллы «Драцена» на горе Монт-Борон в Ницце.

Именно и этот момент позвонила моя подружка Регина.

— Ну, это надолго, — заметил мои многоопытный муж, н они с Горчаковым удалились посплетничать на лестницу под предлогом того, что некурящий Лешка вдруг решил выкурить сигаретку. Небось пошли нам кости перемывать. Лена листала свежий глянцевый журнальчик, а я покорно пристроила к уху трубку.

Регина не терпящим возражений тоном потребовала, чтобы я завтра же вечером явилась к ней на работу. Она трудилась теперь косметологом в дорогом салоне, недалеко от ее дома, и мы часто совмещали приятное с полезным — я получала по знакомству всякие модные «тритменты» с существенной скидкой, а она — благодарного слушателя, положив мне на лицо какую-нибудь липкую маску таким образом, чтобы я лишена была возможности открывать рот и, соответственно, высказывать критические замечания насчет ее образа жизни.

— Сто лет не была, — строго выговорила она мне по телефону, — заросла, небось, по уши омертвевшими клетками. Надо пилинг делать, и чисточку бы не вредно, но в другой раз. А у меня новые препаратики, практически заменяют мезотерапию. Даже из таких, как ты, можно человека сделать, ненадолго. Короче, приходи. Заодно и потрындим.

Я поняла, что ей срочно нужно поплакаться, а процесс зарастания меня омертвевшими клетками никак не связан с этим приглашением. И следующим вечером, сняв мундир, уже лежала на столе в ее небольшом претенциозном кабинетике. Был полумрак, под потолком тихо играла расслабляющая восточная музыка, но меня не обманешь: сейчас Регина намажет мне на физиономию супер-крем и начнет жаловаться на жизнь, полностью заглушая этот однообразный усыпляющий перезвон нежных колокольчиков. Один раз она так распалилась, живописуя приключения своею неверного плейбоя, что чуть не уронила меня с косметического постамента. Я-то, беспомощная, с ватными дисками на глазах, пропитанными омолаживающим эликсиром, не уловила опасности и только в последний момент чудом уцепилась за Регину.

— Представляешь, — задумчиво начала она, массируя мне лицо, — здесь так дорого, что нормальных клиенток нет, только эти, с пришитыми ушами ходят…

Я мычанием выразила недоумение.

Регина пояснила:

— Они же все ушитые-перешитые. Круговая подтяжка. За ушами — швы, на висках — швы…

Пальцы Регины покинули область моего подбородка и запорхали по лбу и бровям. Понятно, это сигнал высказываться. Я робко приоткрыла рот:

— Прямо швы?

— Вот такие! — Регина пальцами показала размер стежков.

— Какой кошмар! И как им не страшно под нож ложиться?

— А! Чего только ни сделаешь, чтобы мужику нравиться… — Вспомнив про мужика, Регина пригорюнилась.

— Ни фига себе «нравиться»! Если ты заметила, то ведь и мужчине заметно?

— А как же! Конечно, заметно! А когда она лежит, особенно видно, волосы-то это все уже не прикрывают! Ой, у нее не только швы по всей черепушке, у нее рот набок лезет, и глаза как у китайца, и вообще вся пересушенная, прямо страничка из гербария, зато — дово-ольна! Я, говорит, так выгляжу, так выгляжу!

Я содрогнулась.

— Похоже, натуральных женщин вообще уже на белом свете не осталось, — разошлась Регина. — Ко мне парень один ходит — ну, массажик там, мезотерапия, — так он мне тут рассказывает, что девушке своей руку в волосы запустил, а там…

— Господи, и что там? Вши? Гниды? — испугалась я.

— Волосы нарощенные. Пряди крепятся восковыми капсулами, так не видно, а на ощупь чувствуется. Представляешь? Грудь накачанная, губы надутые, уши пришитые, волосы приделанные, ресницы клеем присобаченные… Вот удовольствие с такой куклой спать, а?

Я горячо согласилась. Скосив глаза, я заметила на стене новый диплом, свидетельствующий, что мой персональный косметолог теперь наделен правом наращивания ресниц.

— Кстати, подружка, приклей-ка мне ресницы, — мне показалось, что это действительно кстати. Регина в ответ бесцеремонно плюхнула мне на лицо какую-то мерзкую жижу, воняющую тухлой рыбой. Я только и успела промычать: «За что?»

— Балда, это супер-маска из морских водорослей. Бешеных денег стоит.

— Зачем? Мне и так хорошо, я что, русалка, что ли? — тут рот пришлось закрыть, чтобы невзначай не наглотаться драгоценных морских какашек.

— Лежи спокойно! — Для верности Регина слегка пришлепнула меня по щекам. — Не надо тебе никаких ресниц клеить.

— Ум-м-м! — запротестовала я.

— Нечего, я сказала! Зачем тебе? Представляешь, сидишь ты, ешь салат, а в него ресницы опадают. Как осенние листья.

Она наклонилась надо мной, всматриваясь, равномерно ли размазала по лицу тухлятину, и милостиво отерла мои губы салфеткой.

— Но ты-то еще натуральная? — я глотнула воздуху и сразу польстила подруге. Она помрачнела.

— Я-то еще ого-го! Вопрос, кому это надо?

— То есть? У тебя же был этот… как его?

— Вот именно! Этот — как его! Очередная ошибка. Трагическая ошибка. Уже не знаю, как от него отделаться.

— Да ладно. Мне он показался симпатичным. — Я не стала уточнять, что видела его только один раз, на моем дне рождения, где у меня голова кругом шла от желания уделить внимание всем гостям сразу, поэтому Регининого спутника я помню довольно смутно.

— Да-а, казаться он умеет, — саркастически протянула она.

— А что не так?

— Что? Да все! Опять сидит на моей шее, сам практически не зарабатывает, а меня все пригибает, что много денег трачу. Говорит, его бывшая сама себе кофточки вязала. И белье сама стирала, в прачечную не сдавала. Нет, ты представляешь! Я что, буду простыни с наволочками стирать и гладить сама? Вот этими ручками?

Она потрясла у меня перед носом нежными ручками с идеальным маникюром. Остатки вонючей жижи, размазанной по моим щекам, она уже стерла с ладоней влажными салфетками. От нее исходили такие мощные флюиды возмущения и агрессии, что у меня заболела голова. Я решила срочно отвлечь ее от грустных мыслей.

— Ой, а что за лак у тебя на ногтях? Такой красивый! Как этот цвет называется?

Она глянула на свои руки и нехорошо оживилась.

— Лак? Вот-вот! Я же в салоне работаю, что я, дома на кухне буду ногти красить? Эго мне девчонки наши сделали дизайн, а он говорит: что это у тебя на ногтях? — Регина скорчила противную рожу и передразнила негодяя: — Ах, маникюр сделала? Ах, в салоне? И все, стал опять по ушам ездить, что я, мол, много денег трачу. Зачем я в салоне ногти крашу, могла бы и дома, как его бывшая делала. А я не умею дома ногти красить! Попробовал бы он сам!

Да, неудачно я сменила тему…

— А лак-то как называется?

— Да не знаю я! Говорю ему, вкрути лампочку в ванной. — Ванная комната в Регининой квартире представляла собой маленькую копию спа-кабинета отеля «Ла Мираж Дезерт», стоящего посреди пустыни Намиб (спецдизайн), так что для вкручивания лампочки целесообразно было приглашать как минимум бельгийского менеджера из этого отеля. — Так он зашел, башку задрал, посмотрел в потолок и назад, на диван. Я, говорит, предпочитаю не сам надрываться по хозяйству, а оплачивать работу специально обученных людей…

Она умолкла и, похоже, погрузилась в воспоминания. Я ждала продолжения.

— Ну? — стимулировала я, устав ждать. — По-моему, логично.

Регина очнулась:

— Ага, логично. Только он в кошелек не полез и специального человека не позвал, а опять на диван завалился. Ну, я пошла и ему сказала, что раз он не из тех, кто готов надрываться, может, я тогда и спать лучше буду с этими специально обученными?

Я фыркнула.

— А он что?

— Обиделся, теперь в молчанку играет. Блин, поверишь, домой идти не хочется! — с тоской сказала подруга. — Куда бы деться? К морю отвалить — так одной стремно… — Слушай, — осенило меня, — а может, тебе с нами поехать? Только кого бы тебе в пару подобрать?..

— Никого! — решительно отрезала Регина. — Хватит. Буду спать, как белая женщина, поперек кровати, и ваших мужиков воспитывать. Вы с Ленкой мне еще спасибо скажете. Там же три спальни? На вилле?

Вот так мы и оказались в аэропорту впятером. Мои причитания по поводу бедного крошки Хрюндика, оставленного дома, Регина обрубила жестким анекдотом про мамочку, которая привела сына-подростка к доктору, а тот, осмотрев мальца, сурово объявил: «Значит, так, мамаша, с сегодняшнего дня пипиську называем пенисом, а бо-бо — сифилисом».

— Фу! — сказала я. И засмеялась, и расслабилась.

В Париже мы пересели на местный рейс. Когда искали нужный выход на посадку, из какого-то коридора вынырнул и бросился ко мне с распахнутыми объятиями некий человек. Если бы он не заорал на весь «Шарль де Голль»: «Мария Сергеевна!», я бы сама заорала от страха. Не люблю я с некоторых пор незнакомых людей, жаждущих сближения со мной.

Но парень, похоже, испытывал эйфорию от встречи с соотечественницей.

— Кто это? — тревожно спросил мой муж, вглядываясь в незнакомца.

Тут, к счастью, незнакомец раскланялся и с Горчаковым тоже, при этом друг и коллега спокойно пожал ему руку. Парень тут же потерял к нему интерес и развернулся ко мне. Росту он был огромного, с волосатыми руками, торчавшими из-под закатанных рукавов плаща, и я опять заволновалась.

— Мария Сергеевна, — гаркнул он, — вы чего, меня не помните?

Жалко улыбаясь, я изобразила грусть по этому поводу, глазами ища аэропортовских секьюрити. Естественно, именно сейчас они куда-то подевались, а до этого ведь путались под ногами, куда ни пойди. Первая мысль была о том, что этого молодца я когда-то приземлила лет на десять, но он освободился досрочно и теперь жаждет доказать мне, как я была неправа; вторая — что я просто когда-то его допрашивала с пристрастием, чем навсегда восстановила против женщин-следователей. Однако все эти версии были — пальцем в небо. Слегка притормаживая на согласных, парень громогласно продолжал:

— П-помните, как вы меня на т-трупе шуганули? На чердаке? У в-вас там т-труп был вонючий…

Французам, обтекавшим нашу группу с разных сторон, было все равно, но при словах «труп вонючий» от нас стайкой вспугнутых рыбок шарахнулась семейка соотечественников.

— Н-ну? Вы еще тогда сказали: «Ну что, мужиков тут нет? Тогда сама буду т-труп ворочать!» П-помните?

Да, я припомнила что-то такое. Труп на чердаке, отсутствие медика, полное нежелание оперов помочь отодвинуть тело, чтобы осмотреть доски под ним… Обстановка места происшествия встала у меня перед глазами со всеми деталями, зато горластого товарища я идентифицировать так и не смогла. Опер? Следователь? Понятой?

— Вы знаете, — вежливо сказала я парню, — в моей жизни столько трупов было… И столько чердаков…

— Эх! — шумно вздохнул он. — Н-ну ладно. Я дежурил тогда по городу, в ваш район выехал. К-как вы меня тогда шуганули! До сих пор мурашки бегают! — и он захохотал оглушительно, так, что все окрестные хвосты к стойкам регистрации взволновались и заоглядывались.

Мои товарищи переминались с ноги на ногу, тяготясь вынужденной остановкой. Естественно, за исключением Регины, которая откровенно развлекалась и уже набрала воздуху, чтобы прихлопнуть наивного парня каким-нибудь язвительным замечанием.

— А вы тут проездом из Жмеринки в Кологрив? — нежно осведомилась она и жестом Абадонны сдернула черные очки.

Парень остолбенел, сраженный насмерть. Мой давнишний наезд на месте происшествия прямо на глазах испарялся из его памяти, и ясно было, что отныне самым ярким воспоминанием, сопровождающим его по жизни, будет вот это: парижский аэропорт, гул голосов отлетающих — провожающих, и роскошная женщина, ослепившая его иноземным шиком…

— А… Я… Я это… А вы куда, Мария Сергеевна?

На меня он при этом уже не смотрел. Но я зачем-то сочла нужным ответить:

— Мы в Ниццу с друзьями. На две недели. Виллу сняли на холмах.

Потом, после всех событий, мучительно пытаясь сообразить, когда, в какой момент мы попали в самый центр чудовищной международной интриги, я думала — не тогда ли, в парижском аэропорту, некие злоумышленники зацепились за нашу компанию, решив, что мы как нельзя лучше подходим для того, что они задумали?

Но в тот самый миг, в аэропорту, ничего такого мне в голову не пришло, и я стояла, тяготясь этой странной встречей, и думая о том, что распространение наше по планете особенно заметно вдалеке, как пел Высоцкий. Соотечественник молча ел глазами эффектную Регину, та изо всех сил позировала, поскольку исповедовала принцип «от каждого — по способностям» и не позволяла утечь впустую ни капле живительной энергии восхищения, несмотря даже на жалкие параметры того, кто это восхищение источал. Мой муж с интересом наблюдал за ошалевшим парнем, при этом не упуская из виду чемоданы. Наконец Горчаков спохватился, тревожно завертел головой и, ухватив нас с Ленкой за руки, кивнул парню и поволок нас к нужному выходу на посадку. Довольный Стеценко и недовольная Регина двинулись за нами. По дороге Горчаков объяснил мне, что это — бывший следователь из какого-то района, какого именно, он не помнит, но парень прикольный.

— Да уж, — поежилась я. — Встретиться в международном аэропорту и не найти другой темы для беседы, чем разложившийся труп… Можно подумать, он много лет носил в себе эти яркие впечатления и летал за мной по всему свету, дожидаясь шанса их выплеснуть. Мы уж сколько лет по городу-то не дежурим? Года три? Или четыре? А он все поминает, как я труп ворочала…

Лешка хихикнул, и больше мы этот инцидент не обсуждали, только мой муж заметил:

— Да, Маша, человек тебя один раз в жизни повстречал — и до сих пор заикается. Что же мне-то, бедному?..

Я не взяла на себя труд отвечать на этот мелкий укус. Тем более что время поджимало. У нужного нам выхода на посадку скопилась приличная очередь, покорно снимающая с себя пиджаки, вытаскивающая из карманов телефоны, ключи и мелочь и переминающаяся босыми ногами у арок металлоконтроля. На мне не было ни пояса с металлической пряжкой, как на наших мужчинах, ни громко звенящих украшений, как на Регине и Ленке, поэтому, пока они рассупонивались, я глазела по сторонам и наткнулась на листок бумаги, прилепленный к стеклянной перегородке. Это было распечатанное на принтере объявление, крупными буквами, на английском языке, под цветной любительской фотографией рано созревшей девочки-подростка: треугольное личико, детский выпуклый лоб и сильно подведенные глаза. «Шарлин Фицпатрик, Великобритания. 15 лет, пропала первого января 2008 года в Антибе… Знающих что-нибудь о ней просят связаться…»

Я инстинктивно закрыла собой объявление от Лены Горчаковой. Ей лучше не видеть фотографию и не думать о пропавшей девочке, с учетом двух своих девочек, оставшихся дома без ее пригляду. Я-то хоть держалась, целых полдня не поддаваясь искушению услышать в трубке родной голос Хрюндика (вот доедем, тогда и наберу его), а Ленка уже раз пять позвонила каждой из дочек с вопросами, что они делают, где находятся, тепло ли оделись и что ели в течение дня. Девчонки раздраженно визжали в ответ, и было ясно, что они ждут не дождутся, когда мамочка выедет из зоны действия сети.

Мой маневр удался, ни Лена, ни Горчаков объявления не заметили, зато сама я, терпеливо стоя с раскинутыми руками, пока плотная темнокожая секьюрити бесстрастно ощупывала меня с ног до головы щекотными ладошками, и потом, уже устроившись в тесном самолетном кресле, никак не могла отделаться от мыслей про девочку по имени Шарлин, приехавшую на Лазурный берег с родителями, или со школьными товарищами, чтобы провести каникулы, посещая музеи или бродя по полосе прибоя… И не вернувшуюся с этой полосы. Почему-то мне казалось, что она пропала ночью, уйдя из отеля, чтобы посмотреть, как звезды отражаются в зеркальной морской глади. Я уже напридумывала, что девочка ушла не одна, наврав родителям, будто собирается прогуляться с подружками, а на самом деле ее, нетерпеливо пританцовывая, ждал за углом отеля недавний приятель — худой высокий парнишка чуть постарше ее самой, с едва пробившимися усиками и горящими черными глазами, неотразимый местный французик с холмов Ниццы, прирожденный искатель приключений… Что произошло дальше, моя отпускная фантазия отказывалась представить. Все-таки я еду отдыхать, а не расследовать, как тутошняя шпана хулигански убила юную англичанку, или выяснять, где ее прячут французские вымогатели, избитую и сломленную, чтобы срубить легкие преступные деньги выкупа. Да и слишком много времени уже прошло — больше двух месяцев, чтобы надеяться на то, что девочка жива.

А в остальном долетели без всяких приключений. Возле маленького, уютного аэропорта Ниццы нас ожидало большое такси-микроавтобус, за рулем которого сидел плотный усатый француз средних лет — доверенное лицо владельца арендованной нами виллы. Мы загрузили наш багаж (две скромные сумки на две семьи — Горчаковых и нашу с доктором Стеценко, и три увесистых чемодана Регины — «Вы что думаете, я два дня подряд в одном и том же не хожу») и полетели вдоль совершенно киношного побережья к холмам, опоясывающим Лазурный берег. Здравствуй, Ницца!

Солнце светило тут уже совсем по-летнему, и я сразу поняла, что промахнулась с подбором гардероба. Я, конечно, не Регина, но к поездке готовилась в меру своих возможностей. Просто, когда собираешься в дорогу под завывания северного ветра, а в окно шлепается мокрый снег, трудно представить, что где-то настолько тепло, что надо бы вытащить из чемодана свитер и сунуть туда босоножки. Но даже это не омрачило встречу с югом Франции. Подставив лоб ветру, я мчалась навстречу тому миру, про который в детстве смотрела кино с Бельмондо и читала русских классиков. Сразу видно, что здесь что-то такое есть — в воздухе ли, в нежно-бирюзовой морской воде, или в палевых скалах над побережьем, что пробуждает в человеке мощные творческие силы. Между прочим, сюда даже Чехов приезжал писать «Трех сестер». Боже, вот отель «Негреско», у входа в который дежурит огромная скульптура веселого негра в канотье и клоунских ботинках, с трубой в руке! Говорят, что в «Негреско» останавливаются только звезды, и даже тугого бумажника недостаточно, чтобы получить тут номер, нужно быть мировой знаменитостью. Мимо этого разноцветного негра с вывернутыми в улыбке толстыми губами сюда входили Коко Шанель, Хэмингуэй, Марлен Дитрих, отчего и негр, и круглые стеклянные башенки отеля, и сама Променад дез Англе, кажется, пропитались музыкой этих сказочных имен. Впрочем, Регина, заметив мой молитвенный восторг, с удовольствием его осадила, объявив, что сто лет назад сюда, может, и пускали только звезд, а теперь никакой знаменитостью быть не нужно, наоборот, отель ломится от русских лебедушек, стаями слетающихся в Ниццу клеить кошельки на ножках.

Ну и ладно. А по широкой белоснежной набережной зато прогуливаются безмятежные отдыхающие в изысканных спортивных костюмах, с лохматыми собачками на цепочках, и под щемящие звуки гармоники крутится ретро-карусель в саду… А наш водитель, шевеля внушительными усами, на ломаном английском, интересуется, откуда мы.

И Горчаков, примерно на таком же голубином наречии, отвечает ему про Санкт-Петербург.

— О, Питерсберг!

Они с Лешкой зацепились своими ломаными языками, обсуждая политические проблемы России и Франции, и, что интересно, не только сами понимали друг друга, но и нам, слушавшим краем уха эту невероятную абракадабру, все было ясно. Это при том, что Горчаков сыпал выражениями типа: «Сори вери мач!» и «Ноу, братишка, аллес!», а француз изъяснялся рубленым слогом с немецким акцентом (выяснилось, что он — фанат Ле Пена и великодержавный шовинист): «Кус-кус, гоу хоум! Арабиан, гоу хоум!», что означало — негры и арабы, вон из Франции, Франция — для французов. Этот неприкрытый шовинизм слегка омрачил наше коротенькое путешествие, но ажурные воротики виллы, к которым привез нас чистенький микроавтобус, искупили все.

Дорога, а вернее, крутая горная тропа поднималась вверх, закручиваясь лентой Мебиуса. Слева, повторяя все ее изгибы, вилась какая-то крепостная стена, а справа лепились к склону, одни за другим, волшебные бело-голубые домики с табличками на воротах: «Вилла “Маргаритка”», «Вилла Глициния»… Наша называлась — вилла «Драцена». Микроавтобус остановился на отвесном участке дороги, задрав нос под опасным углом, мы высыпали, разминая затекшие конечности, — на самом деле, руки-ноги затекли не в машине, тут и ехать-то было полчаса, а в двух самолетах, доставивших нас сюда, на Средиземноморское побережье из холодного Питера всего за полдня. Интересно, а сколько времени добирался сюда Чехов?

Водитель отпер легкие символические воротики, потом украшенную нежным витражом массивную белую дверь, сделал нам приглашающий жест — «вуаля!» — и мы вошли и осмотрелись.

Вилла была чудесной! Легкая, выложенная плиткой галерея вела в гостиную, настоящую гостиную с причудливыми диванчиками, усыпанными мягкими подушками, с камином и горкой поленьев перед ним, с бра в виде канделябров, вписанных в тяжелые старинные рамы… Но самым главным в этой дивной гостиной были не бра и не камин. Огромные панорамные окна являли нам потрясающий вид на спокойную чашу лазурной морской воды с галочками яхтенных парусов и невесомую параболу белоснежной набережной. Виллы тут, хоть и облепляли весь склон снизу доверху, но построены были таким хитрым образом, что не заслоняли жителям других вилл эту невероятную панораму.

Из-за того что дом, как и все окрестные дома, стоял на крутом склоне, вход с дороги вел на второй этаж, а там уже кокетливая лесенка спускалась вниз, к спальням и санузлам, а над лесенкой в античной нише с витражом устроился безмятежный мраморный купидон с невинно-плутовским взором и крылышками за спиной, обещая нам райские денечки в этом милом уголке.

Водитель провел нас в просторную столовую и показал стоявшую на столе бутылку настоящего французского шампанского — это нам от хозяина виллы, с приездом. Ленка Горчакова сразу ринулась осматривать кухню, белую, оснащенную по последнему слову техники. Я заподозрила, что добрая половина их дорожной сумки набита запасами продуктов, чтобы ненаглядный Горчаков ни в чем себе не отказывал на чужбине. Стеценко с Горчаковым ушли в сад, заросший апельсиновыми деревьями, в листве которых скромно пламенели рыжие плоды, и оттуда понеслись их восхищенные возгласы — тут барбекю! А вот бассейн! Ты смотри, как здорово — он пленкой накрыт, чтобы не засорялся! А вода какая теплая, все, завтра купаемся! И качели, ух ты!

А сама я не могла оторваться от панорамы Лазурного берега. Интересно, люди, которые живут здесь всегда, привыкают к этому прозрачному лазоревому воздуху, золотому солнцу, к драгоценной аквамариновой чаше морской воды? Или все равно каждое утро, выглядывая в окно, задыхаются от восхищения? Словно завороженная, я не могла насытиться нескончаемой игрой солнечных бликов в морской воде, и вздрогнула от неожиданности, когда меня обнял за плечи тихонько подкравшийся сзади Сашка.

— Между прочим, знаешь, как назвал Матисс здешний воздух? «Мягкий и тонкий, несмотря на свой блеск». Он друзьям говорил: «Когда я понял, что могу каждое утро просыпаться среди этого света, я готов был умереть от счастья».

— Я его понимаю…

— Сходим в музей Матисса?

— Тут еще, кстати, и музей Шагала.

— И музей Пикассо. И мемориал Метерлинка. Они все тут жили.

— Ничего, что мы сюда приехали? Простые, без всяких талантов?

Сашка засмеялся и нежно подул мне в затылок:

— Между прочим, таланты творят для таких, как мы, им же нужно, чтобы кто-то восхищался их творениями. От собратьев-то гениев фиг дождешься доброго слова. И еще: пока ты комплексуешь насчет калашного ряда, твоя подруга делит спальни. Тут три спальни, и она уже выбрала лучшую.

— Да?!

Мы с Леной Горчаковой помчались вниз. Да, там действительно были три спальни: одна — самая большая, явно предназначенная для молодоженов, такая она была романтическая, кокетливая, кружевная, с кованой широкой кроватью под шелковым бельем, с розочками на плафонах и высоким зеркалом в старинной раме, небрежно, по-артистически прислоненным к стене…

По этой романтической спальне уже были разбросаны, расставлены и развешаны флаконы с косметикой, футляры с украшениями и чехлы с курортными нарядами моей подруги, а сама она, в ослепительном, по расцветке и фасону, халате (Горчаков, подлезший и украдкой пощупавший шелковый подол халата, скорчил рожу и выдохнул: «Боогато-о!»), возлежала по диагонали кровати, покачивая расшитой турецкой домашней туфлей на кончиках пальцев ноги.

— Але, мадам, — попробовал было воззвать к Регине Лешка, но она перебила его томным:

— Между прочим, мадмуазель.

— Але, мадмуазель, — поправился Горчаков. — Тебе не жирно ли занимать столько площади? Вон там спаленка поскромнее, как раз для одиноких. И постелька там поуже, не будет скорбных мыслей…

Регина смерила нахала таким взглядом, что он поперхнулся и молча понес семейный багаж в ту самую спальню, где кровать была поуже. Лена, оценив неравенство сил, безмолвно направилась за ним.

Доставшаяся нам с Сашкой спальня была, конечно, не такой очаровательной, обстановка там была попроще, никаких розочек и завитушек, кровать — простая деревянная, на окне вместо кремовой вуали суровые синие жалюзи… Но сине-белые стены и постельное белье в тон не давали забыть о плещущих совсем рядом волнах с белыми барашками, в окно стучала подвяленным на южном солнце фруктом ветка апельсинового дерева, и запершись на полчаса в нашем скромном будуаре, мы с Сашкой ничуть не пожалели, что у нас не самая большая кровать на вилле.

Ужинать решили в Ницце. Экономная Ленка, правда, предлагала соорудить ужин на вилле и даже обещала справиться сама, никого не напрягать, к тому же и выпить имелось — подаренная хозяином бутылка шампанского, но не столь экономное большинство настояло на выходе в свет. Все-таки день приезда, и не куда-нибудь, а на Лазурный берег, и это надо отметить.

Горчаков и Стеценко в один голос заорали, что одной бутылки сладкой водички на всех не хватит, что это издевательство, и что ужин в честь прибытия во Францию они намерены запивать настоящим французским коньяком. Регина в унисон с ними выступила за ужин в ресторане, объявив, что ее наряды надо выгуливать. Конечно, она и тут, на вилле будет переодеваться к ужину, но все-таки три чемодана сюда прилетели из Питера не для того, чтобы производить впечатление на нас, грешных.

— У меня сверхзадача: очаровать какого-нибудь местного бомжа, чтобы скоротать остаток жизни в приличном месте, — сообщила Регина, полируя и без того совершенный ноготь.

Лена Горчакова уставилась на нее.

— Тебе? Бомжа?!

Регина вздохнула.

— Вы, конечно, подумали, что я готова рыться в местных помойках, да? Разъясняю: бомж — это, сокращенно, богатый образованный молодой жених.

— Для немолодой невесты, — пробормотал Горчаков, за что незамедлительно получил от Регины турецкой туфлей по башке, упал на мягкий ковер и притворился мертвым.

Правда, лежа на полу, он еще провякал старую шутку про брачное объявление в газете: «Ищу мужа для совместного разведения кроликов» (между прочим, реальный факт).

— Короче, — сказала Регина, поднявшись с диванчика в гостиной, где мы собрались на совещание, и чуть не наступив на Горчакова, он еле успел отползти, — я пошла одеваться. Сегодня, так и быть, поедем на такси, а завтра арендуем машину.

Мы переглянулись. Доходы следователей и экспертов не сравнить с доходами модного косметолога, и наши кошельки аренды автомобиля и разъездов на такси не предусматривали. Но я увидела, как у мужиков загорелись глаза. Поездить по Франции, на хорошем автомобиле… Да плевать на тряпки тыщу раз, я бы тоже не отказалась прокатиться с ветерком. Уже понятно, что надо съездить в Монако, Антиб, Канны, и на такси это выйдет значительно дороже. В качестве компромисса решено было не каждый день шиковать в ресторанах: в конце концов, в нашем распоряжении отлично экипированная кухня, изрядный запас продуктов, протащенных рачительной Горчаковой через границу, и местный супермаркет, где, как обещала реклама, всего за 4 евро можно купить вполне приличное вино.

Когда мы собрались в холле, чтобы отправиться на ужин, сразу стало понятно, что нам с Ленкой за Региной не угнаться. Даже раздраженные Лешка с Александром (поскольку торжественного выхода Регины из ее спальни мы все, давно готовые, томясь, ожидали под купидоном не менее получаса) не смогли сдержать восхищения. Черт побери, как Регине удается, напялив на себя какие-то странные и вызывающие вещи, так стильно смотреться? При этом любая вещь, которая сама по себе выглядит, что называется, too much, например, серебряные босоножки на грубой платформе, с высоченным прозрачным каблуком — в таких только возле шеста вертеться, — на ней становится вовсе не вульгарной, а шикарной и одновременно достойной?

Над серебряными босоножками закручивались нежнейшие шелковые шаровары, на плечи, прикрывая декольтированный до невозможности корсет, наброшена была черная шелковая курточка, простеганная серебристой нитью, и любая другая женщина в таком прикиде постеснялась бы показаться в приличном обществе. А Регина выглядела — и вела себя — так, будто только что вышла из Букингемского дворца, где была представлена английской королеве, и та ее внешний вид одобрила. Я-то со своим комплексом неполноценности стесняюсь, даже когда одета во вроде бы бесспорные вещи (не без помощи Регины выбранные), а она, я думаю, запросто может пройтись по Невскому в сари или даже в набедренной повязке, или, того круче, в кофточке производства местной трикотажной фабрики, и никто не пикнет, наоборот, проводят ее восторженными взглядами. А зато мне форма идет, решила я про себя, плетясь за нашей звездой; при этом Регина выступала так, будто выходит из собственной, а не арендованной виллы, а мы с Ленкой тащились, будто покидаем провинциальный отдел милиции. Мой муж, замыкающий шествие, словно почувствовал, о чем я думаю, и легонько похлопал меня по лопаткам, распрямляя мою сгорбленную спину. А зато я с мужем приехала, подумала я сразу, но все равно разница во внешности несчастной брошенки Регины, вечно попадающей в лапы бездарных альфонсов, и меня, счастливой замужней женщины, вдобавок успешной в работе, бросалась в глаза — и была точно не в мою пользу.

Лена Горчакова, похоже, терзалась такими же думами, потому что тихо со мной поделилась:

— Выход в свет графини с двумя горничными, водителем и дворецким. Интересно, прислугу-то в ресторан пустят? Или нам на кухне подадут?

Но то ли Ницца привыкла ко всему и принимала в свои радушные объятия субъектов любой внешности и достатка, то ли социальное расслоение внутри нашей группы было не столь очевидным, как нам с Ленкой казалось, в общем, и на Регину, и на нас окружающие обращали ровно столько внимания, сколько нужно, чтобы проявить к нам вежливость, уступив дорогу или показав нужное направление, но не более. Посвежело, вдоль анфилады прибрежных ресторанов уже зажглись фонари; к столикам, стоящим на улице, официанты подтащили газовые горелки, похожие на высоченные серебристые поганки, которые, ровно гудя, обогревали пространство вокруг, и народ стал перебираться со своими бокалами поближе к теплу, не желая пересаживаться в закрытые помещения.

Нам тоже не хотелось упускать ни одного глотка опьяняющего средиземноморского воздуха, и мы пристроились на улице за круглым столиком одного из бесчисленных ресторанчиков напротив Променад дез Англе, название которого я не запомнила. Пройдя мимо первых трех злачных мест, мы убедились, что все это — клоны, со стандартным меню и одинаковой ценовой политикой, так что запоминать названия не было смысла. Наверное, в самом городе, если сойти с набережной и углубиться в загогулины узких старофранцузских улочек, можно найти заведения с самой разнообразной кухней и интерьерами, на все кошельки и вкусы. Но тут, вдоль набережной, похоже, нарочно стирались различия между теми, кто ради чашки кофе и свежего круассана присел на красные стульчики, и теми, кто выбрал синие. Здесь все равны в своем праве неторопливо смаковать воздушный омлет под шелест волн и провожать глазами тех, кто уже выпил свою рюмочку в точно таком же кафе за пятьдесят метров отсюда и теперь прогуливается, наслаждаясь дивным вечером.

Чуть позже мы все-таки нашли у местных ресторанов некоторые отличия, и главное заключалось в том, что не везде тексты в меню оказались нам понятны. Французским в анамнезе мог похвастаться в нашей компании только Сашка, причем он честно предупреждал, что учил язык сто лет назад, в объеме школьной программы, и на выпускных экзаменах сдал на вечное хранение, только мы все надеялись, что он скромничает и вот сейчас нам расскажет подробные описания блюд, а также возьмет на себя переговоры с обслуживающим персоналом. Какое там! Он оказался не способен даже правильно прочитать название деликатеса, не говоря уже о том, чтобы понять, из чего тот сделан. Регина даже вышла из себя и обозвала Сашку Кисой Воробьяниновым: «Месье, же не манж па сис жур…» После того как она выкрикнула это язвительным тоном, да еще и рожу скорчила, вот тут на нее заоборачивались официанты и посетители. Все-таки по-французски здесь, кроме нас, все понимали…

Проблема состояла еще и в том, то некоторые официанты решительно отказывались говорить на каком бы то ни было языке, кроме родного — французского, даже если они сами обладали ярко выраженной азиатской внешностью. Правда, французским шовинизмом страдали не везде, и спустя пару дней мы уже научились находить заведения, где не только имелось меню на русском языке, но и персонал охотно разговаривал по-русски или хотя бы по-английски. Но первое время приходилось довольствоваться Сашкиными познаниями, которые, кстати, день ото дня совершенствовались, и к концу нашего отпуска мой муж практически свободно кокетничал по-французски с официантками и острил с продавцами в супермаркете.

Зато первый наш ужин напоминал беспроигрышную лотерею — это когда тащишь билетик в надежде получить термос, а тебе выдают щипчики для удаления волос из носа; вещь — кто спорит — тоже в хозяйстве не бесполезная, да только чайку в нее не нальешь. Каждый из нас попытался найти в меню позиции, хотя бы отдаленно напоминающие знакомые английские слова, чтобы при заказе не попасть пальцем в небо, но таких позиций было мало, разве что pizza и pasta, которые тут никого не соблазнили. После мучительных лингвистических изысканий мы махнули руками и сделали заказ, примитивно ткнув пальцем в первую попавшуюся строчку, причем мужики трусливо заказали одно и то же.

Итог: нам принесли две порции виноградных улиток в чесночном масле для Горчакова и Стеценко, поскольку они ошибочно решили, что escargot — это баранина. Гигантский антрекот с кровью, в сопровождении двух запеченных в фольге картофелин для Регины, взглянув на который мужики истекли слюной и стали предлагать Регине поменять ее реальный кусок мяса на жменю своих ползучих гадов вместе с ракушками. Понятно, что данное маркетинговое предложение перспектив не имело, так что Регина показала им фигу и, не успели мы оглянуться, в одиночку слопала шмат мяса такой величины, что нашим мальчикам и вдвоем одолеть его было бы затруднительно, и обе картофелины она тоже слопала сама, и ничего при этом с ее дивной фигурой не сделалось, хотя мы вправе были ожидать, что ее раздует на наших глазах, и модные шаровары лопнут по швам.

Мне досталась очень вкусная рыба в соусе, из-за которого я, собственно, ее и выбрала. Не потому, что я что-то знала про этот соус, а потому исключительно, что не смогла прочитать его название, в нем была латинская буква i, только не с одной, а двумя точечками. Я даже отдаленно не сумела представить, как это слово звучит по-французски, и надеялась услышать, как его произносит официант. Он действительно принес и поставил передо мной тарелку с мелодичной трелью: «А-ёо-ли-и», что оказалось всего-навсего майонезом. Не самый плохой вариант. Регина заметила, что я — гастрономическая невежда, поскольку майонез «айоли» даже у нас в ларьках продается. Давно же я не ходила по ларькам в поисках майонеза…

Лена же Горчакова, в отличие от всех нас, выбирала блюдо, ориентируясь не на его название, от которого толку все равно было мало, а на цену. Поэтому ей принесли большую тарелку с небрежно накиданными в нее проросшими семенами. И все. И с помощью жестов предложили широко пользоваться стоявшими на столе растительным маслом и винным уксусом.

В итоге все, кроме Регины, скинулись на большую пиццу и, урча, ее сожрали, и поклялись впредь, если в меню нет ясности, сначала осматривать тарелки близ сидящих и пальцем показывать официанту, чего нам хочется.

И, конечно, мы все выпили за встречу с прекрасным. На спиртном никто, даже Ленка Горчакова, не экономил.

Вот после этого наступило блаженство. Алкоголь умиротворил нас: меня и Лену Горчакову — домашнее белое вино с ароматом экзотических цветов, Регину — бокал кира, шампанского с черносмородиновым ликером, мужчин — коньяк, настоящий французский. Вот уж при заказе выпивки никаких лингвистических препятствий не возникло, слова «вино» и «коньяк», а также «шампанское» понимают без проблем, независимо от твоего владения языками. А употребить презентованное хозяином виллы шампанское в домашней обстановке поводов еще найдется хоть отбавляй.

А вечер все темнел, и звезды над Ниццей разгорались все ярче и уже соперничали с огнями реклам, ресторанов, казино и блеском украшений на женщинах. Хоть нам и внушали всю жизнь, что таскать на себе килограммы золота и брильянтов — удел плебеев, а европейки ограничиваются скромной золотой цепочкой, если только не приглашены на великосветский прием, но то, что я увидела вечером на главной прогулочной магистрали Ниццы, опровергло мои представления о хорошем тоне. На сидящих рядом, на проезжающих в машинах и прохаживающихся под руку с кавалерами европейках (правда, некоторые из них на поверку оказывались русскоговорящими, но таких было мало), висели гроздья каратов всех цветов и мастей, да и вообще золото покрывало их с головы до ног, начиная от ободков и заколок в волосах и спускаясь золотым водопадом платьев к ногам в золотой обуви.

Впрочем, были и скромно одетые девушки и дамы, но все поголовно — элегантные и хорошо причесанные. Я заметила, что пока я была увлечена разглядыванием женщин, Регина, несмотря на свою расслабленную позу, изо всех сил высматривала в потоке отдыхающих того, за кем приехала, — местного или пусть не местного, но все равно европейского «бомжа». Правда, думаю, что если бы молодой жених вдруг оказался не европейцем, а, скажем, арабским шейхом, моя подружка не особо возражала бы.

Оставив изучение публики, я принялась наблюдать за Региной. Сидя лицом к набережной и, соответственно, к проезжей части, она непринужденно вытянулась, почти разлеглась в ресторанном креслице, и мимо идущие вынуждены были переступать через ее длинные ноги с идеальным педикюром, но, судя по приветливым улыбкам и каким-то галантным замечаниям, ни у кого сие неудобство не вызывало возражений, наоборот. Покачивая бокалом с остатками кира, полуприкрыв глаза (себе-то она явно ресницы нарастила), Регина милостиво, но равнодушно кивала в ответ на заигрывания плейбоев, преимущественно преклонного возраста, хоть и одетых исключительно в дизайнерские вещи, однако весьма потраченных жизнью. Нет, все это было не то. Шейные платки не могли скрыть провисших подбородков, а руки, выглядывавшие из рукавов с именитыми лейблами, осыпаны были старческой «гречкой». Уж не знаю, сколько денег они должны сложить к ногам Регины, чтобы оправдать контраст между Регининой прелестью и собственной немощью. Хотя вряд ли тут запросто бродят тайные миллиардеры из списка «Форбс», не то что холостые, молодые и симпатичные, а даже и такие, одной ногой в маразме, с сединой в бороду и бесом в ребро.

И вдруг… Поза Регины практически не изменилась, но я просто физически почувствовала, как она напряглась. В небольшой пробочке на светофоре прямо напротив нас завис на огромном, сверкающем, рычащем мотоцикле парень в сдвинутом шлеме. На Регину он не смотрел, смотрел прямо, на светофор, а Регина прямо-таки завибрировала и даже дернулась, чтобы привстать и обратить на себя его внимание, но вовремя опомнилась, да и транспорт уже двинулся на зеленый свет, и мотоциклист рванул вперед, вильнув между неспешными автомобилями и молниеносно скрывшись из виду. Сбоку от меня ахнули, в унисон, мой муж и Горчаков.

— Ты видела?! Вот это зверюга! — возбужденно постучал меня по плечу друг и коллега.

— Да-а, супер-самец, — кивнула я. Парень на самом деле цеплял глаз: длинными мускулистыми ногами, гордой посадкой головы, рельефным торсом под черной майкой, вообще (прав Горчаков) какой-то звериной харизмой, острой, как запах мускуса, распространявшейся на сто метров вокруг и разящей точно в цель, даже если он тебя в упор не видел.

Но Горчаков отмахнулся:

— Какой, на фиг, самец?! Ты мотоцикл видела?! Вот это машина!

— «Хонда-Хорнет», под двести лошадей, не меньше сорока тысяч баксов, — так же возбужденно поддержал его мой муж.

— До трехсот километров выжимает! — захлебывался Горчаков.

Мы с Леной и Регина одновременно хмыкнули.

— Интересно, сколько его хозяин выжимает? — томно поинтересовалась Регина, влажным взором глядя в ту сторону, где исчез античный герой на сверкающем механизме. След его, естественно, давно простыл; сколько он там выжимает, по словам Горчакова? До трехсот километров в час? Пять минут прошло, наверное, уже подъезжает к Каннам.

Хозяина мотоцикла, как выяснилось, наши мужчины не разглядели. Они бурно обсуждали достоинства и недостатки мотоциклов «Хонда», «БМВ», «Сузуки», «Дукати», «Кавасаки» и каких-то еще, всего я не упомнила. Пусть их; мы-то, в узком женском кругу, обсуждали возможные достоинства и недостатки роскошного парня в седле. Понятно, что к достоинствам, безусловно, относилась редкостная стать героя. А недостатков наверняка было пруд пруди. Богатый, избалованный, капризный…

— В общем, то, что нужно, — грустно заключила Регина.

— Это точно, ее любимый персонаж: наглец, сибарит и бездельник. Правда, ее восхищение мотоциклистом, а наше — и подавно, носило абстрактный характер: мы обсуждали его как некий арт-объект — например, как Брэда Питта в роли Ахилла, а не как земного человека и возможного адресата чьей-то, особенно нашей, а не Анджелины Джоли, симпатии. Даже если бы они с Региной столкнулись в обстоятельствах, подразумевающих знакомство, Регине вряд ли бы что-то обломилось. Роскошный самец был явно из другой жизни. С другой планеты. Ему не приходится экономить на завтраке, чтобы заправить мотоцикл, да и вообще, вряд ли он его приобрел на трудовые сбережения, отдав все и еще заняв кое-что. Нет, он на сто процентов из сливок общества, человек, которому не приходится задумываться, где заработать. Наверняка самая серьезная проблема в его жизни — это, допустим, где поставить яхту, в Каннах или в Монте-Карло. И чем может заинтересовать его фемина из России, даже такая холеная и разодетая, как наша Регина, большой вопрос. Особенно если учесть, что возрастом он годится нам всем если не в сыновья, то уж точно в племянники. Было бы Регине лет шестнадцать, ну, семнадцать, и папа-олигарх в анамнезе, тогда еще можно было бы помечтать. А так — увы… Да и не факт, что если Регинины туалеты производят впечатление на нас, грешных, не самых сведущих в гламурных нюансах, то они и заморского плейбоя тоже поразят в самое сердце. Далеко не факт. Регина девушка хорошая, добрая и с профессией в руках, но все-таки не Пэрис Хилтон и даже не Ксения Собчак.

Назад, на виллу, мы пошли пешком. Приятно было прогуляться под шум волн, под прозрачным темно-синим небом, и мы сами не заметили, как вскарабкались на нашу гору Монт-Борон. Меня завораживало ее название. Правильнее было бы, как разъяснил мне Сашка, называть ее Мон-Борон, поскольку последняя согласная во французском языке обычно не читается. Но мне казалось, что Монт-Борон звучит изящнее.

Дорога мимо вилл, названных по именам цветов, была пустынной. Блестящие, как леденцы, автомобили, припаркованные на ночь, деликатно жались к обочине. Свет в окнах домов не горел, и не было слышно никаких звуков жизни, даже птички не пели. Вилла «Драцена» дожидалась нас в темноте, робко шевеля листвой апельсиновых деревьев. По бокам от калитки сидели два кота, уже знакомые нам, — рыжий и черный. Когда мы только приехали сюда и стали бродить по саду, они нехотя снялись с облюбованного ими солнечного холмика и отодвинулись на запасные позиции. Под впечатлением от нашего шовиниста-шофера мы сразу обозвали рыжего Магомет, а черного — Кус-кус.

Подойдя к ажурной оградке, Регина обнаружила, что, уходя, мы забыли запереть калиточку, и устроила безобразный скандал с криками (коты шарахнулись к соседним виллам и замерли). Понятно, что бедная моя подружка была сильно возбуждена встречей с прекрасным и недоступным. Но мужики этого не знали. Горчаков попытался было погасить скандал миролюбивым заявлением про то, что ничего ровным счетом не случилось, с дороги видно, что воры и вандалы на виллу не забрались и ничего не украли и не сломали. 

— Да?! — взвилась Регина еще пуще прежнего. — А ты знаешь, какая тут преступность?

— Да ее тут вообще нет, — Лешка уверенно повел рукой вокруг себя, знаменуя некую территорию на земном шаре, свободную от криминала.

Регина театрально расхохоталась.

— Да?! Между прочим, мой знакомый вынужден был продать виллу на юге Франции из-за того, что ее грабили слишком часто…

— У тебя есть знакомый на юге Франции? — заинтересовалась Лена.

— Был, — буркнула Регина. Видимо, знакомый оставил по себе не лучшие воспоминания.

Воспользовавшись паузой, Горчаков втолкнул ее в дом, но и там мы еще долго разбирались, кто последний выходил, кто должен был повернуть ключ и кому должны были этот ключ отдать. Так и не выяснив, кто виноват, разошлись по спальням.

Что ж, первый день в Ницце закончился неплохо. Регина в своей романтической спаленке наверняка будет мечтать о супер-самце, Горчаков и Сашка — о звере-мотоцикле, а мы с Леной — вздыхать тайком. Как там наши детки…

Утром, за французским завтраком, приготовленным заботливой Леной, — кофе, круассаны (которые она привезла из Питера и разогрела в микроволновке), сыр, джем для простого народа, и отдельно все перечисленное, а также бадья отечественной овсянки для Горчакова, — мой муж вернулся к теме преступности во Франции.

— Говоришь, тут виллы грабят? — спросил он у Регины.

Регина только вышла к столу, когда у нас уже кружилась голова от аромата теплой выпечки, поскольку Ленка не давала притронуться к завтраку, пока все не соберутся. Наша звезда была не менее хороша, чем вчера: черное трико, черные колготки, а поверх невесомая туника цвета взбесившейся фуксин (подозреваю, что этот образ она слизала с героини Мерил Стрип из «Смерть ей к лицу»), черные шлепанцы-мьюлы на каблуках. И оранжевая повязка в волосах. За бодрящий внешний вид ей простили опоздание к завтраку.

— Грабят, — охотно подтвердила она, усаживаясь. — Чаще, конечно, не взламывают, а газу напускают через жалюзи. Люди уснут, а грабители чистят дом. Как вы спали?

— Кровать скрипит, — простодушно пожаловался Лешка, но жена на него шикнула. Она впечатлилась тем, что рассказала Регина, и жаждала подробностей:

— Какой кошмар! А если они с газом переборщат? И мы умрем?

— Не исключено. Будем похоронены рядом с Метерлинком и Стравинским, — хмыкнул мой муж.

— Да ладно вам, — снова встрял Горчаков, стуча ложкой по пустой тарелке. Жена его тут же забыла про смертельную угрозу, подхватилась и понеслась к плите, за добавкой. — Говорю вам, тут нету преступности. Посмотрите, оградки вокруг символические. Машины народ бросает даже незакрытые, вчера сам видел. Жалюзи пальцем можно отковырнуть. Если бы тут пошаливали, жители бы срочно приняли меры.

Я опять чуть было не вякнула про объявление, виденное мной в аэропорту, про исчезнувшую девочку, но прикусила язык. Зачем портить отдых? Вместо этого я всего лишь заметила, что нет на земле точки, свободной от преступности, уж Горчаков-то это знает не хуже меня. Но Горчаков отмахнулся:

— Фигня. Другое дело, что эта точка — не в нашем районе, где мы с тобой следаками горбатимся…

— Да уж, не в нашем…

— Но уж здесь, поверь старому разведчику, тишь да гладь. Носом чую. И опираюсь на достоверную информацию изнутри. Помнишь, к нам из Генеральной мужик приезжал, который расследовал убийство царской семьи? Он рассказывал, что кого-то там в Монако допрашивал. Так вот, там начальник полиции годами цветочки поливает на своей клумбе, поскольку последнее убийство там имело место в сороковом году, и то эмигранты какие-то в казино передрались, даже не местные жители.

— Русские, наверное, — вставила Ленка, и Горчаков согласно кивнул. Конечно, русские, кто ж еще…

— При чем тут убийство? Мы не про убийства говорим, — сказала я Горчакову. — Убийств, может, тут не бывает, а вот кражи, грабежи и разбои…

— Да ладно… Там, где кражи, грабежи и разбои, народ принимает меры: колючую проволоку на заборы накручивает, собак там заводит — не этих насекомых с тонкими ножками, а волкодавов. Так что расслабьтесь. Нет здесь никакой преступности.

— А… — начала и снова, намереваясь все-таки доказать, что нет на земле точки, свободной от преступности. Ну вот просто ни квадратного сантиметра, на котором никогда не совершалось никаких злонамеренных деяний. Но Горчаков меня перебил. Все-таки он знал меня как свои пять пальцев.

— Ты опять насчет того, что…

Но и я тоже знала его как облупленного.

— Да, раз виктимность — врожденное свойство человека…

— Да-а? И с чего это ты взяла?! Виктимность человек приобретает, когда становится социальной личностью.

— Ой-ой-ой! А почему же тогда новорожденных младенцев убивают? Пока они еще не стали социальной личностью? И никому ничего плохого не сделали?

— Они, может, и не сделали, а факт их рождения сделал! Наследство там ушло налево, или мамочке такой киндер-сюрприз ни к чему.

— Неважно. Все люди на земле способны при определенных обстоятельствах стать жертвой преступления. А если где-то есть потенциальная жертва, значит, там же есть и будущий преступник…

— Может, хватит? — поднял бровь доктор Стеценко, для виду листавший журнальчик, который завалялся в багаже у Регины, но на самом деле чутко прислушивавшийся к нашей с Лешкой перебранке.

— Правда, Машка, хватит, — сдался Горчаков. — Знаешь, почему тут нет преступности? Потому что в нашем районе ее через край. Как в анекдоте: если у тебя нет девушки, значит, у кого-то их две.

— Что будем делать? — томно спросила Регина, откинувшись во всей своей красе на диванчике у камина и убедившись, что мы с Горчаковым закончили бесплодную дискуссию и готовы полноценно общаться с ней.

Принять участие в уборке со стола и загрузке посудомоечной машины ей в голову не пришло. Да и я, если честно, особо не рвалась к плите и корыту, и с непринужденным видом устроилась напротив. Безответная Лена Горчакова деловито собрала грязную посуду, в три секунды навела порядок и присела к нам.

— Может, в Канны съездим? Мы же хотели арендовать машину…

Ого, подумала я. Лена пустилась во все тяжкие, забыв об экономии. Вот так все и начинается, засасывает красивая жизнь. Потом начнет грызть Горчакова, чтобы уходил из следствия к чертовой бабушке, искал приличную зарплату… В принципе, и так-то грызет, но деликатно, апеллируя к его же собственному благу, а тут начнет с удвоенной силой, намекая на семейные ценности.

При слове «машина» подхватились все. Мужики через пять минут уже в полной готовности переминались возле мраморного купидончика, и даже Регине понадобилось рекордно малое количество времени для подготовки своего триумфального явления.

Но вот она явилась, и все хором заученно ахнули: пышная юбка цвета состаренного золота чуть прикрывала колени, из треугольного выреза розового кашемирового кардигана соблазнительно выглядывал безупречный бюст, в ложбинку которого золотым ручейком стекала тонкая цепочка какого-то необыкновенного плетения. Бледно-розовые лакированные туфли на невероятном каблуке, сумка всемирно известной марки, большие солнечные очки в стиле Джеки Кеннеди. Честное слово, будь я арабским шейхом, без раздумий умыкнула бы Регину с набережной Променад дез Англе прямиком в свой сераль, чтобы не пропадала втуне такая красота.

Налюбовавшись на нашу королеву, мы выдвинулись в Ниццу. Горчаков демонстративно запер все двери по очереди, показал Регине ключ и торжественно спрятал его в нагрудный карман куртки.

Покинув виллу, мы дружной группкой потянулись вниз с холма Монт-Борон. Регина на своих нереальных каблучищах выступала, будто прима-балерина по сцене Большого театра, и я пожалела, что в партере отсутствуют шейхи и прочие представители мирового олигархата.

Я, правда, тоже была на каблуках, но двигалась далеко не с такой элегантностью, вертела головой, спотыкалась, и пару раз Сашка еле успевал меня подхватить, иначе бы я по-детски расквасила себе нос на камнях, освященных великими именами.

Споткнувшись в очередной раз, я подняла голову и обалдела:

— Ой, вилла Стравинского! Здесь Стравинский жил?

Прямо рядом с нашей «Драценой»?! Ничего себе!

Мой просвещенный муж тут же привел подходящий фрагмент биографии великого композитора, и даже вспомнил, что самое известное изображение Стравинского, фигурирующее на мемориальной табличке виллы, сделано не кем-нибудь, а Пабло Пикассо. Невероятно было представлять себе, что такие люди ходили вот по этой самой улочке и могли споткнуться о тот же камень, что и я. Замечтавшись, я снова зацепилась за колдобину. Нет, здесь поистине волшебно!

Сашка все замечал, запоминал названия улиц, сыпал какими-то историческими деталями. А я просто шла и наслаждалась. Как-то очень быстро мы добрались до стеклянной витрины под вывеской «Rent а car». Регина велела нам присесть в кафе за углом и отведать местного кофейку («Все равно кредитка только у меня, а без нее залог не внести»), а сама скрылась в офисе. Через три минуты — не успели мы еще дождаться официанта — она вышла в сопровождении молодого клерка и направилась на стоянку за офисом. Причем Регина предводительствовала, а клерк плелся за ней как цуцик на поводке и, по-моему, готов был на все, вплоть до протирки колес ее машины собственным носовым платком.

У Горчаковой в глазах плескался ужас, пока она наблюдала, как Регина выбирает из «мерседесов» и «БМВ» — ведь чем выше класс машины, тем дороже аренда, а вот наши молодые люди ничуть не комплексовали и явно рвались поучаствовать в выборе. Но она справилась сама, и вот уже подходила к столику, вертя на пальце ключи от арендованной машины. Горчакова рассмотрела логотип — «Пежо», и выдохнула. Клерк, поминутно оглядываясь и вздыхая, поплелся в свою конторку. Мы допили кофе и загрузились в арендованное авто. Если не считать того, что между мужчинами и Региной произошла маленькая драчка за водительское место (победила Регина), день начался просто феерически.

Чувствуя себя почти Грейс Келли, я открыла окно и подставила лицо свежему весеннему ветерку. Прованский весенний ветерок, сплетавшийся из морского утреннего бриза и снежного горного холодка, бодрил, словно бокал ледяного шампанского натощак, и заставлял всю нашу компанию блестеть глазами и ждать приключений. Наверное, у всех нас были похожие ощущения, потому что Регина вдруг спросила, где разбилась принцесса Монакская.

— По-моему, вон туда, — показал рукой мой вездесущий муж. — Там есть мемориал, можно доехать, посмотреть.

— Поехали, — решила наша предводительница, и серебристая «Антилопа-Гну» устремилась по горному шоссе над морем.

— А откуда ты знаешь, где мемориал Грейс Келли? — подозрительно спросила я Сашку.

— Ты что, думаешь, что я ночами тайно посещаю Монако? — удивился он моему вопросу. — С тех пор, как существует Интернет, можно спокойно посмотреть план любого места на Земле и любой мемориал найти. Я просто хорошо ориентируюсь в пространстве.

— Ну ладно, — все еще подозрительно сказала я.

Мой муж меня иногда поражает до глубины души. Это верно, он хорошо ориентируется в пространстве, и вообще столько всего знает, что я, человек, в общем, тоже не дремучий, испытываю настоящее благоговение И при этом может яичницу поджарить на жидкости для мытья посуды. Нет, серьезно: как-то утром взялся приготовить завтрак — поджарить глазунью, налил на сковородку растительного масла (как он полагал) и разбил яйца. Хорошо, я вовремя заметила, что масло под яйцами неестественно пенится, прямо как стиральный порошок в тазу со стиркой. Спросила: дорогой, ты что, сковородку мыл и плохо сполоснул? Нет, удивился он. Но тут же сообразил, в чем дело: бутылка с растительным маслом стояла по правую руку от плиты, а флакон с моющей жидкостью — по левую, он в задумчивости перепутал и ливанул «Фэйри» под яичницу. И оправдывался потом, что по цвету и консистенции «Фэйри» и масло совершенно одинаковы, и любой на его месте мог ошибиться, не надо ставить эти две субстанции в опасной близости друг к другу. И так меня запутал, что я начала думать, что сама во всем виновата.

— А может, в Монако махнем? — разошлась Лена Горчакова.

Я просто диву давалась, что с ней происходит под небом юга Франции. Так она еще и к игре в казино пристрастится, с нее станется.

Но в Монако сегодня решили не ехать. А то, как говаривала Тося Кислицына, сегодня все переделаем, а на завтра ничего не останется. Доехали до мемориала принцессы Монакской, представлявшего огороженную смотровую площадку над обрывом, с большой памятной доской в честь открытия бульвара имени принцессы Грейс в очередную годовщину ее трагической смерти, — и развернулись, поскольку наш гид доктор Стеценко упомянул, что из Канн, которые находятся в противоположной стороне от Монако, до острова Сент-Маргерит ходит кораблик, а там стоит крепость, где содержали под замком Железную Маску. И, конечно, все загорелись поехать туда. Мы ведь, в отличие от наших детей-терминаторов, выросших под сенью «Плейстейшенов» в обнимку с тамагочи и покемонами, все детство читали книжки. Про трех мушкетеров, Железную Маску, графа Монте-Кристо. Поэтому увидеть воочию камеру, в которой держали несчастного близнеца французского короля, — все равно что попасть в сказку, вернуться в детство, оказаться в ожившей книжке.

Сказано — сделано, «Антилона-Гну» под управлением дамы в розовом лихо развернулась и рванула к Каннам, через мыс Антиб. Про него мы тоже, помнится, читали. «Женщина в очках, с ружьем, в автомобиле» гоняла на позаимствованном у босса, без спросу, «Тандерберде» (посмотреть бы одним глазком, как он выглядит) как раз по этим дорогам, в направлении мыса Антиб, не подозревая про труп в багажнике…

Не успели мы оглянуться, как дорожные указатели любезно сообщили нам, что мы уже в Антибе. Припарковавшись на широкой размеченной площадке, мы вышли и осмотрелись. До Железной маски ведь надо было добираться на пароходике. А пока не вредно было бы подкрепиться перед морской прогулкой. И словно по заказу, оказалось, что мы стоим у стеклянной витрины с художественно оформленным меню ресторанчика под интригующим названием «У Сезара». Интересно, кто такой Сезар? Сам Цезарь? И что предлагает нам его изысканная кухня, изысканная — судя по тому, как затейливо выглядит карта блюд и напитков. Это вам не забегаловка с понятным и демократичным уровнем цен, где меню получаешь, уже сев за столик. «У Сезара» считают нужным прямо с дороги предложить вам подумать, по карману ли вам их угощение, и лишь потом толкать дверь.

Наш переводчик уперся взглядом в строчки с виньетками, а я повернула голову за официантом, выносившим на веранду тарелку с каким-то неопознаваемым блюдом из членистоногих — то ли дары моря, то ли дары леса, но пахло это изумительно.

— Ой, что это? — вырвалось у меня, и все повернули головы туда же. Официант оглянулся, инстинктивно прикрыл собой блюдо, и от греха подальше ускорил шаг.

— А! — вспомнил Сашка. — Это такие морские кузнечики, что-то типа креветок. Тут же морская кухня, наверное, что выловят с утра, тем и потчуют.

Он ткнул пальцем в меню, указывая на что-то непроизносимое и, по-моему, даже нечитаемое. Лена Горчакова тоже заглянула в меню, и на лице ее отразился священный ужас. Она-то смотрела на строчку с ценой морских кузнечиков и мысленно переводила наличную сумму валюты в следовательскую зарплату и обратно. После чего категорически отказалась даже шаг ступить в это дорогое заведение.

— Я сюда не хочу. Тут темно, — пробормотала она. — Вон там получше. Посимпатичнее.

Оглянувшись, я увидела с другой стороны от ступенек, ведущих к самой полосе прибоя, чуть поодаль, столики, стоящие прямо на песке. Конкуренты, но попроще, в отличие от «Сезара» — пластиковые стульчики и совсем уж картонные стеночки бара. Да, там явно подешевле, в «Сезаре» все-таки интерьер, сиденья, обитые тканью, приличная посуда, свечи. А вокруг того кафе по пляжу летают использованные одноразовые тарелки и обрывки туалетной бумаги. И две бродячие собаки резвятся, отнимая друг у друга какой-то крупный объедок.

— Нет уж, — хмыкнула Регина, — я хочу посидеть в приличной обстановке.

— Там тоже прилично, — уперлась Лена, не глядя на нас.

— Да что мы, гопники, что ли? — Регина высокомерно оглянулась на Ленку. — Я нормального кофе хочу. Причем в нормальной компании. И креветок. И пирожное…

— Там тоже есть креветки, — уверяла Ленка, не поднимая глаз. — И море лучше видно. И вообще…

Отвернувшись, она тихо пошла в сторону пластиковых столов, явно ожидая, что мы все последуем за ней. Но мы остались на месте. Мне, честно говоря, тоже не хотелось мерзнуть на продуваемом ветрами клочке морского берега, глотая песок, а в «Сезаре» было так уютно и так по-французски, и из приоткрытой двери доносилась приглушенная музыка вперемешку с ароматами свежесваренного кофе и жареных морских вкусностей.

Обидевшаяся Лена так и ушла по пляжу в направлении забегаловки, Горчаков пометался некоторое время, то бросаясь за ней, то возвращаясь к выбранному нами кафе, но в конце концов убежал, увязая в песке, но следам родной жены. А мы с Региной и доктором Стеценко перешагнули невысокий порог ресторанчика «У Сезара» и остановились, оглядываясь в поисках свободного столика. В принципе, можно было сесть и на террасе, на свежем воздухе, но с моря откровенно задувало. Странно, что здесь на берегу ветры свирепствовали, ожесточенно хлопая фестонами свернутых навесов и вздымая с пустого пляжа мелкую песчаную пыль, а вот Ницца, несмотря на более открытое пространство, была защищена от бурь. Или мне так казалось?

Деловитая мадам средних лет за стойкой, сухая и элегантная, кивнула нам как старым знакомым и отвернулась к длинному ряду бутылок, что-то протирая и переставляя, давая нам возможность осмотреться и освоиться. Мы уселись в уголке, и я с досадой подумала о чете Горчаковых, униженно зябнущих на сквозняке дешевого кафе. И тут мне вдруг пришло в голову, что Ленка явно неправильно поняла слова про нормальную компанию. У меня-то и тени сомнения не было, что Регина имела в виду публику. В «Сезаре», это было видно и с улицы, кофейничали явно состоятельные люди, приехавшие сюда на хороших машинах. А на берегу обосновались несколько цыганистого вида семей с детьми разных возрастов, ноющими и галдящими, и старички с неухоженными и невоспитанными собаками. А Ленка наверняка подумала, что Регина намекала на то, что гусь, то есть она, свинье, то есть им, не товарищ, и мы должны распределиться по заведениям в строгом соответствии с доходами. Богатые — направо, бедные — налево. Ужас! Я даже привстала, чтобы бежать в то кафе и вытащить оттуда Ленку, но села обратно. Не знаю, почему.

Сухопарый месье, настолько похожий на хозяйку за стойкой, что мы так и не смогли определиться — он муж или все-таки брат, — грустно улыбаясь, положил перед нами по кожаной папке меню. Мы с Региной с надеждой посмотрели на Стеценко.

— Сейчас, девочки, дайте мне сообразить.

Сашка углубился во французские строчки, а мы с Региной стали оглядывать помещение. Регина незаметно кивнула в сторону женщины, сидящей спиной к окну.

— Посмотри-ка…

Я посмотрела. У окна, откинувшись на спинку диванчика, сидела пожилая женщина, на вид лет семидесяти. Старуха. Но какая величественная!

Про таких говорят — «со следами былой красоты», и пусть лицо ее было морщинистым, и морщины каскадом спускались на шею и терялись в нескромном вырезе топа, но покрывал эти морщины средиземноморский загар, на котором выгодно смотрелось многоярусное бирюзовое ожерелье. Отяжелевшие веки тронуты были голубыми тенями, а брови выщипаны и уложены по всем правилам. Мочки ушей, в которые были вдеты массивные грушевидные серьги с бирюзой, явно перепробовали на своем веку тяжесть всех на свете драгоценных камней и благородных металлов, сильно оттянувших их книзу. Черный топ и широкая цветастая юбка не скрывали грузноватой фигуры с обвисшим бюстом — и, несмотря на это, лифчика мадам явно не признавала, но, честное слово, весь ее облик притягивал взгляд. Хотелось смотреть и смотреть на то, как она сидит, нога на ногу, непринужденно облокотясь на расшитую пухлую диванную подушку, покуривает какую-то крепкую черную сигарету и, не выпуская ее из пальцев, умудряется той же рукой подносить к губам крошечную чашечку с кофе, а другой откидывает назад короткие мелированные кудри.

— Нет, вы посмотрите на этих западных теток! — тихо сказала Регина, наклонившись к нам с Сашкой. — Вся в морщинах, места живого нету, кожа обвисла, как на шарпее, а как сидит. Как выглядывает! Королева! Топ — Гуччи, юбка — Александр Мак-Куин, туфлишки — Кристиан Лубутен, сумочка — Вюиттон, естественно. Прикид тысчонок на десять, если не больше, а про цацки я вообще молчу…

— А откуда ты знаешь? — удивилась я.

— Что я знаю? — удивилась в ответ Регина. — Что, сколько это все стоит?

— Нет, что туфли у нее — от Кристиана Лубутена?

— Ты что, Швецова, шутишь? Как можно не узнать Лубутена? Когда она ногой болтает?

Тут уже и Сашка поднял нос от французского меню.

— У Лубутена же на всех туфлях подметка красная, неужели ты не знала? Ты, женщина с высшим образованием… Мне вот интересно, что она забыла в этой дыре? Что это она тут кофеи распивает? А не в Кафе де Пари в Монте-Карло?

— Может, она живет тут рядом, — предположил Сашка, который тоже заинтересовался грандиозной старухой.

— Ага, тогда бы она пешком пришла. А не на «Ламборгини» приехала.

— А с чего ты взяла, что она на «Ламборгини» приехала? — спросил Сашка. Одновременно прозвучал мой вопрос:

— А как она выглядит? — я имела в виду «Ламборгини».

Оба они повернулись ко мне и в унисон протянули:

— У-у-у!

— Ну, знаю я, знаю, что машина дорогая. Но от других ее не отличу.

Регина посмотрела на меня с нескрываемой жалостью.

— Эту отличишь, — заверила она меня.

Муж припомнил, как я прошлым летом решила пойти на автомобильные курсы. На теоретических занятиях я просто отсиживала время, потому что, хоть убей, ни за что не могла понять, как железные детали под крышкой капота заставляют машину ехать. Даже и не пыталась. На Сашкины подколки отвечала, мол, я гуманитарий, так что отстаньте от меня. А после первого занятия по вождению Сашка меня забросал вопросами — на какой машине я ездила, жесткая ли коробка, мягкое ли сцепление. В общем, что-то в этом роде, точно воспроизвести не могу. Я сгоряча сказала, что ездила на «десятке». Потом передумала и сказала про «девятку». Потом отчего-то решила, что это все-таки был «форд». Муж слушал-слушал, потом устало спросил: «Маша, а это вообще машина была? Ты уверена, что не трактор?» Позорище, в общем. И ездить так и не научилась.

Регина кивнула в сторону окна, выходящего на стоянку для автомобилей. Машин там было мало — день будний, да и ветрено. И на фоне скучных «фольксвагенов» и «БМВ» с «мерседесами» немарких цветов, словно праздничная экзотическая бабочка, светилась низкая красная капсула, явно самая дорогая среди своих тоже, в общем-то, недешевых сородичей.

— Похоже, модель 350 ЖТ, — прокомментировал Саша, с наслаждением оглядывая алую красотку.

— Раритетная, да? — кивнула Регина. Они понимали друг друга, а я была как Митрофанушка.

— Да, года шестьдесят восьмого. Пока еще Ферручио политику определял…

— Саша, это ты с кем сейчас разговаривал? — робко намекнула я на то, что они с Региной говорят о вещах, мне непонятных, и добрый Саша меня просветил:

— Вообще-то, Ферручио Ламборгини выпускал тракторы. Но на них, естественно, сам не ездил, себе прикупил «Феррари». Говорят, он как-то приехал на фабрику к Энцо Феррари жаловаться на сцепление. Энцо, понятно, послал его… трактор клепать, поскольку в автомобилях, тем более спортивных, Ферручио, мол, ничего не понимает. Старикан вернулся к себе, разобрал трансмиссию в своем «Феррари», обнаружил, что многие детали они с Энцо покупают у одного и того же производителя. Пошарил на своих тракторных складах и нашел то, что нужно. Собрал трансмиссию, переманил от Феррари инженера, и в шестьдесят третьем году выкатил свой автомобиль. Не слабее конкурента. Потом компания триста раз переходила из рук в руки, ее и «Крайслер» покупал, и «Ауди»… Но вот эта модель, — Сашка кивнул на яркую красотку за окном, — одна из первых, самых удачных, хотя и не самая скоростная, там предел, по-моему, 250 километров в час, выпущена самим Ферручио, компанией «Ламборгини». Обалдеть, я не думал, что у кого-то она сохранилась на ходу.

— Саша, но это же спортивный автомобиль, — поразилась я, разглядев раритет. — Как пожилая женщина катается на такой машине? Там же низкая посадка, и вообще, неудобно же…

— Почему неудобно? — удивился Саша. — Откинулся, ноги вытянул, — и вперед! Очень даже удобно.

— У богатых свои причуды. — пожала плечами Регина. — А потом, тетка в хорошей форме. Небось, бассейн на вилле, массажисты там утром-вечером, органические продукты, здоровый секс… А после этого можно и на спортивной машинке порассекать, тем более на такой нестыдной.

— Ну ты уж скажешь, здоровый секс. — усомнилась я. — Ей лет-то сколько? Не меньше семидесяти.

— Ну и что? — парировала подруга. — Сама знаешь, женщине столько лет…

— На сколько она выглядит? — влез Сашка, но Регина отмахнулась.

— …Столько лет, сколько мужчине, с которым она спит. Если ему не семьдесят…

Речь Регины вдруг замедлилась, как в неисправном магнитофоне. Не договорив, она уставилась за наши спины, в окна, выходящие на стоянку у ресторана. Мы с Сашкой обернулись вслед за ее остановившимся взглядом, и я сразу поняла причину Регининого ступора: распахнулась дверь и, на ходу снимая мотоциклетный шлем, в «Сезаре» появился предмет наших вчерашних восторгов — тот самый длинноногий мускулистый мачо, супер-самец с дьявольской харизмой. Он даже не вошел, а как-то возник в дверях, которые услужливо перед ним распахнулись, и двинулся вглубь ресторанчика уверенно, не глядя по сторонам, хотя все немногочисленные посетители обратили на него внимание и даже зашушукались.

Сегодня на нем была не черная, а ярко-синяя майка, в пятнах пота — почему-то это казалось очень трогательным, и голубые джинсы. Он прямо-таки наполнил собою тесный ресторанчик, словно молодой бог, спустившийся с Олимпа в долину к простым людям. Затесаться среди людей не получилось, уж больно он всех превосходил статью и харизмой. Но сам он при этом, похоже, не осознавал производимого впечатления и вообще был погружен в себя, широко шагая к дальнему столику и рассеянно помахивая шлемом. Регина замерла, не смея даже предположить, с кем у бога тут назначено рандеву — с какой-нибудь супермоделью, путешествующей инкогнито, или благородной девицей из монакского княжеского дома — ясно ведь, что молодые боги просто так не спускаются с Олимпа, нужна веская причина. Допускаю, что на секунду у нее мелькнула шальная мысль о том, что Мачо, пролетая мимо «Сезара» на своей крылатой колеснице марки «Хонда-Хорнет», заметил ее за столиком и остановил бег колесницы ради знакомства с ней. Ха-ха…

А вот у меня мелькнула мысль, что Регина так напряженно грезила о нем аж со вчерашнего вечера, что усилием воли материализовала его тут.

Шумно пройдя мимо нас и о, разочарование — даже не бросив взгляда на наш столик, парень остановился перед пожилой гранд-дамой, на которую мы все только что любовались, небрежно бросил рядом с ней на диванчик свой шлем и плюхнулся напротив, выставив свои потрясающие ноги в проход. Ради такого визитера сама хозяйка с улыбкой выбралась из-за стойки и подошла к нему, но он даже головы не повернул в ее сторону. Наклонившись, она что-то спросила, и он без слов, не глядя на нее, выкинул вверх два пальца. Хозяйка кивнула и удалилась за стойку что-то там смешивать для дорогого гостя. Мы с Региной затаили дыхание.

Хозяйка принесла нашему герою на подносе приземистый стакан с двойной порцией виски и уже собиралась поставить его на стол, как дама что-то недовольно проговорила и даже сделала жест — мол, унесите, вы что?! Барменша растерянно взглянула на парня, но тот, вытянув ноги и откинувшись, сидел с безучастным видом. Виски унесли. Принесли кофе, к которому он не притронулся.

Дама же, не обнаруживая никакого восторга от того, что сидит в непосредственной близости к живому воплощению божественного мужского начала на земле, с недовольным видом что-то вполголоса говорила молодому человеку, тот вяло возражал.

Я подумала, что Регина дорого бы дала, лишь бы узнать, о чем они там говорили, но прислушиваться было бесполезно — по-французски мы все равно не понимали. Однако моя подруга все равно обратилась в слух. Вдруг дама говорит ему — вон, посмотри, какая милая девушка в розовой кофточке за столиком у окна: пригласи ее в кино, покатай на мотоцикле, да и жениться на такой не грех, а то замок пустует… И послушный мальчик припадет на одно колено, придерживая шлем: «Здравствуйте, а что вы делаете сегодня вечером после того, как мы вместе поужинаем?»

Домечтать ей, впрочем, не дали — в ресторан ввалился возбужденный Горчаков, за ним плелась грустная Лена. В более неподходящий момент они не могли появиться — за интересующим нас столом как раз возвысили голоса.

Лешка, естественно, ничего не заметив, шумно водрузился на свободный стул и гаркнул:

— А мы там сидели-сидели, соскучились! Вы рады, что мы пришли? А то там одни цыгане… Ну тут хоть чипсов на халяву отвалят?

Но чуткая Лена дернула его за рукав. Горчаков оглянулся по сторонам.

— А что?

Заметив в уголке пожилую мадам с нашим супер-мачо, Горчаков качнул головой в их сторону:

— О! Бабушка внука строит. Слышите?

Давешнего Мачо он, конечно, не узнал. Зато Лена сразу среагировала. Прислушавшись, она шикнула на мужа:

— Тише ты!

— А что? — громко удивился Горчаков. — Все равно тут никто не понимает…

— Да? — прищурилась Лена. — А ты послушай…

Мы замолчали, и до нашего слуха отчетливо донеслись знакомые слова. Бабушка действительно строила внука, и отнюдь не на языке Бодлера.

— Зачем ты поехал в Сен-Тропе? Где ты встал там? — строго допрашивала она его на неправильном русском. Я даже не сразу поняла, что она интересуется, где он остановился.

— В «Ля Бастид», — он произнес это название неохотно. Видимо, это была гостиница.

— Зачем ты встал туда? — продолжала она выговаривать парню. — Там дорого, сьют стоит пятьсот эвро…

— Тебе все дорого, — непочтительно бормотнул он и отвернулся.

Но она резко отставила кофейную чашку — при этом перстни тяжело стукнули о фарфор, — и требовательно заглянула ему в лицо:

— В конце концов, я даю тебе достаточно денег…

— Достаточно? Ты так думаешь? — поднял брови молодой бог.

Он во время разговора кривился, как будто выполнял тяжкую повинность. А может, так и было. Раз бабушка дает деньги, надо терпеть.

— Я уж думаю, — саркастически подтвердила дама. — Я-то думаю, у меня, слава те, господи, голова есть, чтобы в казино не играть те деньги, что с неба упало.

— Ага, — мрачно хмыкнул парень в сторону, — и много же упало…

— Тебе мало?! — дама пристукнула отягощенной драгоценностями рукой по столу. — И девки… Вечные тебе девки! Я устану терпением, гляди! Зачем тебе отель, пятьсот эвро сьют, кого ты водишь на номер?! Тебе деньги дадены на студию в Ницце…

— Я не хочу студию в Ницце, — пробормотал парень, — говорил тебе уже…

— Вот грымза старая! Чего к парню прикопалась?! — прошипела Регина.

Грымза подняла брови:

— О! Ты хочешь номера снимать? Что ты хочешь?

— Не хочу в Ницце, — повторил он упрямо, — зачем мне Ницца, там старперы одни…

— А-а, — выдохнула старуха, — ты Монте-Карло хочешь?!

Мачо шумно вздохнул и отвернулся, заскользив глазами но ресторану. Задержался на сидящей вполоборота к нему Регине, но стоило той, почувствовав его взгляд, сесть ровнее, как он потерял к нашему столику всякий интерес.

— Нет, смотри в меня! — Дама снова пристукнула кольцом по столешнице. — Смотри! Что, тебе девки опять? Ты забыл уже, как я зимой унижала себя, ходатаяла…

Он дернулся. Мне показалось, что он собирался толкнуть женщину, чтобы та замолчала, но он с неожиданным смирением положил свою большую рельефную ладонь на ее полную руку в возрастных родинках.

— Ну зачем ты… — пробормотал он, опустив голову.

С трудом отведя от этой парочки глаза, я обнаружила, что мы все, как в театре, сидим с раскрытыми ртами, в полной тишине и пялимся туда, где творится этот драматический диалог. Ужас, стыдно как! Но на нас, в отличие от этой парочки, никто в ресторане не обращал внимания, все смотрели на них. Правда, остальные посетители за диалогом наблюдали как за пантомимой, поскольку русского языка, кроме нас, похоже, никто тут не знал. Я удивилась, почему внук так хорошо говорит по-русски, а вот бабушка коверкает слова; по логике вещей, все должно быть наоборот: пожилая эмигрантка еще помнит родной язык, а вот внук, выросший во франкоязычной среде, как раз и должен говорить на ломаном русском.

Ласковый жест парня, видимо, примирил их — они склонили друг к другу головы и тихо заворковали. Мы все с большим сожалением отвернулись и уткнулись в свои чашки. Тут же за нашими стульями материализовался официант печального образа, похожий на постаревшего Пьеро, и вопросительно обвел нас глазами. Горчаков, деликатный, как толстолапый щенок, радостно писающий посреди гостиной, был единственный, кто не почувствовал тонкости момента, и в связи с этим зычно ляпнул что-то, с его точки зрения, остроумное в адрес Регины, типа, как тут с кандидатами для совместного разведения кроликов? Лена пнула его ногой под столом.

— Рюс? — тихо поинтересовался официант.

Мы все, кроме Регины, дружно закивали. Регина не обратила внимания не только на официанта, но и на Горчакова с его подколкой, поскольку в это время была занята выбором позы — как лучше сесть, чтобы не выпускать из поля зрения своего героя, и в то же время не обнаруживать неприличного любопытства, чтобы не дай бог не шокировать бабушку. В этой волнующей обстановке было как-то не до еды, поэтому Сашка от нашего имени небрежно заказал всем кофе. Краем глаза я заметила, что при слове «рюс» Мачо дернулся и посмотрел в нашу сторону, но тут же отвернулся. Я очень хорошо запомнила этот его стремительно брошенный взгляд, и часто его вспоминала потом, соображая, не в этот ли момент нас потащило в водоворот международной аферы.

А за тем самым столиком стихло. Парень так и сидел, держа руку дамы в своей. Выражения его лица я не видела, он сидел спиной ко мне и ко всему остальному ресторану. Зато дама… Дама совершенно не скрывала своих чувств, и не стеснялась демонстрировать их всем присутствующим. На ее породистом лице написано было, что мальчишка, сидящий напротив, — наглец и повеса, но стоит ей щелкнуть хлыстом, как он виновато тявкнет и присядет на задние лапки или в зубах притащит тапочки хозяйке.

Парень, не оборачиваясь, выкинул вверх свободную руку — знак того, что он желает расплатиться. Сухопарая мадам, поправляя фартучек, вышла из-за стойки с кожаной папочкой, в которую был упакован счет, и осторожно пристроила ее на край столика. Не выпуская руки бабушки, молодой человек свободной рукой вытащил из кармана и сунул в папочку кредитную карту. Мадам с поклоном ретировалась. И через три минуты принесла ему карту и чек на подпись. Чтобы расписаться, ему пришлось отпустить пухлую старческую длань. Так же, не глядя на барменшу, и на папочку со счетом, он забрал кредитку, швырнул на стол какую-то евромелочь, и встал, подцепив с диванчика свой шлем. Болтнул шлемом, делая вид, что сейчас нахлобучит его прямо в ресторане, и сделал шаг к двери, но был остановлен властным окриком дамы. Что-то она такое приказала ему, на этот раз по-французски, что он торопливо отбросил шлем, наклонился к даме и на глазах у всего ресторанчика впился ей в губы страстным поцелуем.

О! Этот далеко не родственный поцелуй длился достаточно долго для того, чтобы даже такие сундуки, как Горчаков, не говоря уже про остальных членов нашей компании, дотумкали: нет, это не бабушка проводила с беспутным внуком воспитательную работу; это жиголо высокого полета отрабатывал «Хонду-Хорнет» и дорогие отели на Лазурном берегу, услаждая богатую старуху. Чтобы никто уж совсем не сомневался, старуха бесстыдным жестом потрепала своего жиголо по разглаженному джинсами паху, ничуть не беспокоясь насчет присутствующих, а он, распрямившись, провел тыльной стороной ладони по обвисшей щеке своей метрессы и ласково заправил ей волосы за ухо, а потом рука его съехала ниже, на грудь, и задержалась там.

Выполнив эту обязательную программу (10:10, и за технику, и за артистизм), он подхватил шлем и, набросив его себе на руку, как корзинку, вышел из ресторанчика. Харизматичное лицо его не выражало ничего, но заметно было, как от пылающих губ медленно отливает кровь. На Регину было жалко смотреть. Да и мне было не по себе.

Быстро расплатившись, мы тоже ушли из ресторана. Только на холодном ветру с моря у наших мужчин перестали алеть уши. Но зато Регина вспыхнула, как дебютантка, приглашенная на танец, когда увидела свое поверженное с пьедестала божество прямо возле нашей машины. Разглядывая номер «Антилопы», он тихо говорил но телефону. Когда мы подошли, Регина щелкнула брелочком, и машина отозвалась; парень бросил на нас равнодушный взгляд, опустил телефон в карман джинсов и оседлал своего огненного коня. Через три секунды в воздухе растаял последний децибел оглушительного рева, с которым отбыл противоречивый герой. Вместе с децибелом растаяли и иллюзии насчет возможности закрутить роман с таким античным красавцем, если ты молода (относительно), хороша собой и бедна (относительно).

Может быть, из-за этого убийственного разочарования крепость, где французское самодержавие сгноило несчастного узника под железной мягкой, показалась нам довольно примитивной каменной постройкой. Камера, где якобы содержался арестант, размером была, конечно, побольше, чем предлагалось современным подследственным в наших «Крестах», но удобств оказалась лишена напрочь. Каменный пол, каменные стены, крошечное окно, сквозь которое слышался монотонный шум моря. Да, отсюда не убежишь. Стены крепостные, толщиной почти в метр. Их ничем не продолбить, и уж во всяком случае не сделать этого столовыми приборами — единственными орудиями, которыми, наверное, располагал заключенный. Каменный пол тоже не пробьешь. Подкупить тюремщиков? Если только всех сразу, потому что выйти из крепости можно через единственные ворота, и на пути по всем этим извилистым коридорам и загогулистым крепостным дорожкам наверняка встретятся какие-нибудь вооруженные охранники.

Мадуева бы сюда — широко известного после фильма «Тюремный романс», с Нееловой и Абдуловым, «Червонца», который, по-моему, убежал бы откуда угодно. Еще до своего знаменитого побега, вернее, попытки побега из «Крестов» со стрельбой в конвоира, он чуть было не сбежал оттуда, подговорив всех сокамерников, всех, кто с ним содержался в одной «хате». План был дерзкий: заманить охранника в камеру, убить его, завладеть ключами; потом кто-то из заключенных должен был переодеться в форму, снятую с охранника, и вывести всех остальных. Далее планировалось добраться до ближайшего отдела милиции, захватить его, поубивать всех милиционеров, вооружиться тем, что имеется в отделе, и ни много, ни мало занять весь город. Допускаю, что этот план мог начать осуществляться, если бы не один сдрейфивший воришка. Он, видимо, представил, как побег проваливается, их всех вяжут, довешивают ему сроков до конца жизни, в то время как он ждал суда, чтобы получить но отсиженному и выйти, вот и стуканул. С тех пор все, кто когда-либо хоть полчаса находился в одной камере с Мадуевым, хоть даже в карантине или на пересылке, на веки вечные получили на свои личные карточки красную полосу — «склонен к побегу». Уже и Мадуева на свете нет, а они все под красной полосой…

Интерьером камеры навеяло, как один из моих «клиентов», вломивший своего грозного подельника — мафиозо провинциального разлива, попросил защиты, но наотрез отказался переселяться, в рамках этой самой защиты, из следственного изолятора № 4 в «Кресты». Мотивировал тем, что жить, конечно, хочется, но одно дело жить безопасно на шести метрах тесных камер Первого изолятора на Арсенальной набережной, все равно что в бесперспективной коммунальной квартире, где на «сорок восемь комнаток всего одна уборная», а совсем другое дело — хоть и стремно, но зато просторно в огромных по площади камерах «четверки». «Тут хоть дышать можно», — мотивировал он свой отказ, и после того, как сказал свое последнее слово, прожил весело, но недолго, упав ночью в своей просторной камере со шконки и получив множественные гематомы лица, передней и задней половины грудной клетки, конечностей, ссадины, переломы ребер, ушиб головного мозга, тупую травму живота и прочие многочисленные повреждения, по поводу которых начальник оперчасти грустно пошутил, что падал, небось, бедолага без парашюта. Звука падения и стонов зверски ушибленного сокамерника, естественно, никто не слышал, скорее всего — по причине огромных площадей.

Я мотнула головой, отгоняя мысли о «Крестах», камерах, погибших подследственных… Ну почему даже на Лазурном берегу, осматривая исторические места, я не могу расслабиться? Тьфу! Но образ несчастного французского заключенного, безвинно заточенного до скончания века, даже без права надеяться на освобождение, в этот каменный мешок, преследовал меня и тогда, когда мы поднялись на свежий воздух, на крепостную стену, Горчаков достал припасенную бутылку красного вина и три яблока и объявил пикник в крепости открытым. Пили грустно: Регина оплакивала утраченные иллюзии, Ленка — утреннюю размолвку у дверей кафе, я — судьбу Железной Маски. Мужчины поддались общему настроению, плюс Горчаков уселся на выступ стены, поскольку больше было некуда, и запачкал брюки.

После того как все пригубили винца, выяснилось, что пароходик, курсирующий между крепостью и Большой землей, отходит через полчаса. Горчаков в суматохе вылил на себя остатки вина, и мы понеслись на пристань.

Пока мы плыли назад, ветер усилился, небо стало пепельным, и беспокойная вода за бортом с силой толкалась в наш утлый пароходик. Немного же было желающих в этот весенний денек навестить зловещий Сент-Маргерит, только мы да какой-то тощий французик с внешностью провинциального конферансье — хищный нос, острый подбородок и тонкие усики, дремавший в уголке кают-компании, вытянув кривые ноги в драных джинсах.

Мне на крепостной стене надуло в ухо, и муж, прижав меня к себе, лечил ухо заговорами и заодно, чтоб я не очень уж убивалась по юному узнику королевской крови, рассказывал, что существует более сорока версий о личности постояльца Сент-Маргерита, так что не факт, что железную маску носил именно близнец французского короля.

Регина от нечего делать прохаживалась по салону вдоль и поперек мимо французика, с трудом удерживая равновесие и чуть было на свалившись прямо ему на колени, когда суденышко особенно сильно качнуло на волнах. А может, волны были тут ни при чем, просто моя подруга не могла не обратить на себя внимание единственного мужчины в окрестностях. Наши мальчики не в счет, равно как и капитан пароходика — он, хоть и был неотразим в капитанской фуражке да еще с шейным платком, но, к сожалению, оказался занят управлением судном и не мог в данный момент отвлечься на Регину, только поглядывал на нее с аппетитом.

Худосочный же французишка не удосужился даже глаза приоткрыть, ссаживая Регину с колен во время качки. Хотя было совершенно очевидно, что он вовсе не спит, а нагло притворяется: все время пути он из-под полуопущенных век зорко следил за всей нашей компанией.

Выгрузившись с суденышка, мы двинулись к сиротливо стоявшей у пристани «Антилопе». Французишка лениво поплелся за нами, и, пока мы загружались в свою машину, он нырнул за кусты и исчез. Но на шоссе, соединявшем Антиб с Ниццей, к нам привязался подержанный местный «ситроен» с затемненными стеклами. Он тащился за нами до самой нашей горы Монт-Борон, что было уж совсем удивительно — после универсама, расположенного у въезда на нашу горушку, движения транспорта не было практически никакого, сюда взбирались только машины резидентов, местных жителей, а проехать к другим населенным пунктам гораздо удобнее было не по извилистой горной тропинке, а по прямому и комфортабельному шоссе вдоль моря. Неужели это кто-то из наших соседей чудесным образом повстречался нам в Антибе и вместе с нами вернулся домой?

И только когда мы затормозили у вилы «Драцена», «ситроен», фыркая, все-таки проскочил вверх мимо нас, из чего следовало, что никакой он нам не сосед, а случайно забредший сюда транзитный водитель.

Пристроив «Антилопу» у калитки, мы договорились, что часик передохнем и пешком двинемся в Ниццу обедать и, может быть, позволим себе легкий шопинг — надо было как-то развеять пострадавшую Регину. Но мы так и не разошлись по комнатам, осев в гостиной и бестолково слоняясь от балкона к купидону. Естественно, не прошло и получаса, как стихийное сборище плавно перетекло в организованное потребление спиртных напитков. У запасливой, как хомячиха, Горчаковой оказались заначены коньяк (армянский не французский, что было даже пикантнее) и «несмеяна» — самодельная настойка из клюквы на спирту, говорят, по рецепту академика Несмеянова, баловавшегося изучением вкусовых эффектов. Мы, помнится, стали ее делать в смутное перестроечное время, когда алкоголь выдавали по талонам, да так пристрастились, что до сих пор ни одно семейное застолье не обходится без этой вкуснятины. Смысл в том, что давленая с сахаром клюква заливается спиртом и настаивается две недели. А потом процеживается, и на выходе получается крепкий напиток редкой прозрачности и дивного алого цвета, оторваться от которого невозможно. Ай да Ленка, молодец! Как еще через границу протащила…

Бутылку коньяка мы выдули, не прошло и часу. Но настроение никак не улучшалось, Регина сидела мрачнее тучи и заражала нас депрессией. Напрасно мужчины подливали ей горячительного и нашептывали комплименты; чело ее никак не разглаживалось. Так что застольная беседа вполне естественным образом сползла на веселенькие темы разводов и измен. Сначала стали обсуждать противоестественный союз молодого красивого парня и старой грымзы, пусть и в маккуиновской юбке, и дообсуждались до того, что в бокал Регины шлепнулась ее тяжелая блестящая слеза. Но мужики сделали вид, что ничего не заметили, и разлили по кругу «несмеяну». Горчаков стал разглагольствовать насчет падения морали (боже, кто это говорит, граф Толстой или Пушкин?!)

— Нет, я не понимаю, как можно жить с кем-то, если не любишь! — соловьем разливался он. — Хоть и за большие деньги. Это ж свихнуться можно, если каждый день прикидываться!

— Ну, а как живут вокруг, ты видишь? — вяло ответила ему жена. — У половины наших мужиков скулы сводит, так им жены обрыдли. А ведь живут, и из семьи не вытянешь.

— Ну ты сравнила, — фыркнул Горчаков. — Они же со своими женами не спят. Им в койке выделываться не надо. А я про то, что если каждый день исполнять эти самые обязанности со старой вешалкой, то крышей-то двинешься.

— Горчаков, ты по себе не суди, — заметила я. — Ты, может, и двинешься, орел наш свободолюбивый, а некоторые себя очень даже прекрасно чувствуют. Пять минут потерпеть, напрячься — а потом в казино, снимай себе стресс и недвижимость приглядывай…

Ой! Я покосилась на Регину, но она, хмуря брови, сосредоточенно взбалтывала «несмеяну» в бокале. Сашка тоже скосил глаза на нашу пострадавшую и попытался загладить мою бестактность, но сделал еще хуже.

— А есть геронтофилы, — сообщил он, — им нравятся женщины старше, некоторые вообще предпочитают старушек…

Удачно выступил, нечего сказать. Регина дернулась, остатки «несмеяны» выплеснулись на ковер. Никто не двинулся спасать имущество, даже Горчакова.

— В общем, я хотел… Так ведь и женщин от своих мужиков корежит, — плавно сменил тему Стеценко. — И они тоже никуда не уходят. В чем секрет? Они все мазохисты?

— Нет, — не согласился Горчаков. — Просто по инерции живут. Или им кажется, что так и должно быть: жена пилит, муж терпит. Они просто не знают, что бывает по-другому.

— А ты? — подала голос Лена Горчакова.

— Что — я? — не понял Горчаков.

Лена исподлобья посмотрела на него и залпом допила свою «несмеяну».

— Ты-то знаешь, что бывает по-другому. А сам живешь со мной, сколько лет уже. По инерции? Или ты мазохист?

Мы затихли от неловкости, таким тоном это было сказано. Лешка тоже опешил. Но тут же спохватился и обнял жену.

— Ты чего, Ленуська? Да если бы я тебя не любил, я бы развелся тут же.

Я крякнула про себя. Мо-ло-дец! Лена выкрутилась из его объятий.

— Ага, развелся он… Кишка тонка.

Мы все напряглись, и только Горчаков не уловил в тоне родной жены никакой угрозы.

— Да клянусь, развелся бы в ту же секунду! Уж лучше жить одному, чем…

— Вот именно, — перебила его Ленка. Она вдруг раскраснелась и сдвинула брови. — Только есть дьявольская разница между «жить одному» и «жить одной» понял?

— Не понял, — ухмыльнулся Горчаков.

— Объясню. Расскажу, почему женщины от постылых мужей не уходят. Жить одному — значит, жить в свое удовольствие. Питаться в кафе, деньги тратить на всякую фигню, девушек к себе водить, спать по выходным до вечера, в магазине бывать, только когда пиво дома кончится… — голос у нее зазвенел. — А жить одной — это значит самой забивать гвозди, чинить сантехнику, таскать тяжелые сумки, переть на помойку старый холодильник, а главное — никто тебя но голове не погладит, не скажет, отдохни, малышка, ты столько всего сделала… Я вот почему не ухожу. А ты почему — не знаю.

Горчаков со сложной гримасой на лице, в которой слились жалость, нежность, вина и раскаяние, рванулся к жене, но не успел, Ленка вскочила и убежала в сад. Хлопнула дверь, все замолчали, отводя друг от друга глаза. Горчаков растерянно плюхнулся назад и жалобно посмотрел на меня. Я разозлилась.

— Горчаков, ты понял вообще, что тебя из дому скоро выгонят?

— Почему это? — вякнул он.

— Потому что жена твоя не чувствует себя замужней женщиной. Ты давно ее по голове гладил?..

В саду было темно, только апельсины на деревьях отсвечивали желтоватыми боками, посылая привет такой же круглой и нежно-оранжевой луне. Где-то в кустах с достоинством мяукали Кус-кус и Магомет, я уже научилась различать их голоса. Лена Горчакова, сгорбившись, сидела на качелях. Я тихо подошла и сказала:

— Подвинься, — но она и не подумала подвинуться. Я все равно втиснулась.

— Вот скажи мне, Маша, — Ленка будто продолжала разговор со мной, — ты моя подруга?

— Подруга, — ответила я медленно. Не то чтобы я была и этом не уверена, просто она спросила таким тоном, каким говорят — а если подруга, тогда прыгни с восьмою этажа или отдай мне своего мужа. Это только начало. Если я отвечу «да», она сейчас скажет мне что-нибудь ужасное.

— А раз подруга… Зачем ты ему ключи давала, чтобы он любовниц к тебе водил?

О-па! На, Маша, получай. Прыгни с восьмого этажа или объясни, почему ты предательница? Мы же подруги, а ты помогала ему водить меня за нос. Ты улыбалась тем, с кем он мне изменял, поила их чаем. Может, вы даже вместе хихикали надо мной — вот, мол, дурочка, драит кастрюли, пироги печет и не знает, как мы тут весело проводим время…

— Лен…

— Давала? — повторила Лена. Не зло, не горько. Просто, спокойным голосом. Так, как она спрашивала утром: кто-нибудь еще будет круассаны, или убирать? «Зачем ты, Маша, давала ключи моему мужу, чтобы ему было где изменять мне? Я не сержусь, мне просто интересно…»

— Ну давала, — мне было так стыдно, что я забыла все правила конспирации. Вот Лешка Горчаков ни за что бы не раскололся, сколько раз он мне твердил, что нельзя признаваться. Нет, — и все, даже если к стене приперли. Подумав про Горчакова, я обозлилась. Конечно, он бы ни за что не признался, да и не признавался никогда, заваливаясь на семейное ложе в чужих духах, воркуя по телефону в ванной, под шум воды, и не особо затрудняясь изобретать отмазки по случаю глобальных опозданий на семейные праздники: выезжал на труп, вот и вся вершина его фантазии. Конечно, он бы не признался, поэтому Ленка и не задавала ему таких вопросов. А вот меня можно спросить.

— Зачем?

— Потому что он мой друг, — честно сказала я.

— А я? — настаивала Ленка.

— И ты. Вы оба мои друзья. Если бы ты у меня попросила ключи, я бы тебе дала, и ему ничего не сказала бы.

— А ты считаешь, так правильно?

Я помолчала, соображая, правильно это или нет. Наверное, неправильно.

— Не знаю, Лена. А ты бы хотела, чтобы я ключей ему не давала, и сразу к тебе, застучала бы его?

— «Застучала»… Просто сказала бы.

— Ты бы хотела?

— Хотела, — упрямо ответила она.

— Правда? И что? Ты бы его бросила? Выгнала?

— Нет, — сразу ответила она, не засомневавшись ни на секунду.

— Ну, а зачем тогда?..

— Не знаю. Только представляешь, как противно чувствовать себя дурой? Над которой все смеются? И ты в том числе…

— Да ты что, Лен? Никто не смеется. И я не смеюсь. Просто… Ну что ж его, переделывать? Бесполезно. Ты же знаешь, какой он?

В темноте я не увидела, просто поняла, что Ленка кивнула.

— Вы же столько лет вместе, и не разошлись. Значит, он тебя любит.

— Любит, — подтвердила она. — Но ты почему… Почему ты ему ключи давала?

У-у! Мы двинулись по второму кругу.

— А откуда ты знаешь?

— Знаю. Неважно.

— И много ты знаешь? — я пошла ва-банк.

— Много.

— Значит, знаешь. И ничего не изменилось, да? Ты не ушла? Его не выгнала? Так какая тебе разница, кто ему ключи давал?

— Ну, Маша! Почему ты его выбрала? Его, а не меня? Говоришь, что друг… Ему — друг, а мне?..

Мне показалось, что она сейчас заплачет.

— Леночка, я вам обоим друг. Только я не считаю себя вправе кого-то из вас судить. Ну, не дам я ему ключи…Ты что, думаешь, он не выкрутится? Найдет другие ключи… В конце концов, в гостинице номер снимет, ты же знаешь, теперь это без проблем. Может, я тебе больше друг, раз не побежала к тебе и ничего про него не сказала. Представь, я бы к тебе пришла про Горчакова сплетничать…

— Ну? — подбодрила меня Лена.

— Что «ну»? Я бы обоих друзей потеряла.

Лена молчала; мы сидели с ней на тесных качелях, прижавшись боками друг к другу. Ленкин бок был горячий, как печка.

— Мы там все уже выпили? — вдруг спросила она.

— Нет, шампанское дареное осталось.

Я подумала, что напоить ее сейчас было бы самое милое дело. Напоить — и в постель. А там уж Горчаков пусть ей доказывает, что любит только ее, несмотря на то, что путается со всем, что движется. И как он только заразу никакую в дом еще не притащил… Но Лена, оказывается, о другом думала.

— Если все выпили, тогда я пойду посуду помою, — сказала она грустно.

— Знаешь, что, Горчакова? Ты что, в уборщицы тут нанялась? Без тебя обойдутся.

— Да вы же так сарай на ночь и оставите, — проницательно заметила она.

— Ничего страшного. Завтра уберем. У меня вообще уже глаза закрываются. Спать пошли, без разговоров.

Я увела Ленку из сада прямо в спальню, через высокое французское окно, и уложила, не позволив ей даже почистить зубы. К счастью, она все-таки выпила достаточно, чтобы отключиться, как только ее голова коснулась подушки. Убедившись, что она не притворяется, я поднялась наверх, в гостиную. Там сидел один нахохлившийся Горчаков. Остальной народ, в лице Регины и доктора Стеценко, удалился спать, побросав на диванчиках и окрест фантики от сожранных конфет, апельсиновые очистки и пустые бутылки. Вперемешку с мусором валялись наши сумки, одна Регинина туфля и там же, на диване, высыпавшиеся из ее косметички помады, пилочки, пудреница и заграничный паспорт. Я наклонилась было, чтобы запихнуть все это хозяйство обратно в Регинину сумку, но передумала. Завтра, все завтра. Вытолкав взашей Горчакова в семейную постель, я пять минут полюбовалась с балкона сияющей картинкой ночной Ниццы и тоже пошла спать.

Внизу раскинулось сонное царство. Мой муж тихо посапывал в нашей крохотной комнатке, дыша клюквенно-коньячным ароматом, за стенкой храпел толстокожий Горчаков, еле слышно постанывала во сне Лена. У Регины в ее декадентской светелке горел свет, но никаких звуков оттуда не доносилось. Наверное, переживает в одиночестве, расковыривает ранки; а могла бы убраться в гостиной, помыть посуду — глядишь, и на душе полегчало бы…

На цыпочках, чтобы не разбудить товарищей клацаньем моих домашних сабо по цветному кафелю нижнего этажа, я прокралась в просторную ванную комнату, где маленькие клопы лестничного купидончика сидели по краям королевской купели; под их пристальными взглядами наскоро смыла с лица косметику и нырнула под теплый бочок доктора Стеценко. Интересно, если бы мы поехали вчетвером, без Регины, все было бы не так надрывно? Ведь знала же, что моя дорогая подружка не может существовать вне душераздирающих драм и вокруг нее перманентно царит атмосфера склоки и раздора настолько заразительная, что даже тихая как мышь Лена Горчакова взбунтовалась против своего сатрапа.

Надо же, как все быстро задрыхли! А мне, как назло, не спалось, и в голову лезли всякие неприятные мысли о моем пособничестве горчаковским адюльтерам. Нет, а что мне было делать?..

Мимо нашего окна по саду что-то стремительно прошуршало, наверное, коты играли в пятнашки. Ночь хоть и была тихая, но вокруг нашей виллы творилась какая-то жизнь: падали в траву апельсины прошлогоднего урожая, ухала птичья живность, похлопывал калиткой ветер. Что-то скрипнуло наверху; по-моему, я забыла закрыть балконную дверь. Надо бы вообще-то подняться и навести там порядок, но ураганного ветра не предвиделось, теплый ночной воздух нашептывал прямо в окно нашей спальни, что беспокоиться не о чем.

Я перевернулась на другой бок; нет, мне определенно не спалось. И никак было удобно не устроиться, я все вертелась с боку на бок, так что Саша стал недовольно хмыкать — я его все-таки разбудила. Черт! Лежать спокойно сил не было. Я вспомнила, что в гостиной валяется романчик Даниэлы Стил, привезенный Региной: села на кровати, стараясь не скрипеть, сунула было ноги в сабо, но передумала: и так мужу спать не даю, а в сабо, посреди ночи, даже на цыпочках, вообще всех перебужу. Набросила халат и пошла босиком.

На лестнице было темно, и почему-то сильно дуло. Раньше я не замечала, чтобы в доме был сквозняк. Поравнявшись с купидончиком, я выглянула в приоткрытое окно, вдохнула немного ароматной французской ночи, бесшумно ступила в гостиную — и на фоне висящей за окном гигантской луны увидела там темную фигуру.

Я в испуге застыла в арке; так страшно мне никогда не было. За ту долю секунды, что я разглядывала эту зловещую тень, мой обезумевший от страха мозг начисто отверг версии о том, что это Горчаков, которому тоже не спится, пришел почитать любовный роман, или что это хозяин виллы явился с инспекцией, все ли тут в порядке, и решил не будить постояльцев. Нет, я отчетливо поняла, что это какой-то ужасный тип, злодей из фильма ужасов, который сейчас, вот сейчас повернется ко мне, и из-под оскаленной губы блеснут свежей кровью его вампирские клыки…

Пока я стояла, оцепенев, и ждала своей участи, темная фигура медленно распрямилась, и я увидела, что в руках у вампира Регинин заграничный паспорт. Вернее, увидела что-то маленькое, темно-красное, похожее на книжечку, и вспомнила, что паспорт моей подруги валялся там на диване. Раздался тихий щелчок, и меня ослепила вспышка что-то сверкнуло белым и погасло. Он отбросил паспорт и повернулся ко мне. Меня вдруг осенило: я сплю, и мне снится кошмар. Надо напрячься и усилием воли проснуться. Точно, это сон, потому что я хочу крикнуть — и не могу. Как ни стараюсь, я не в силах издать ни звука. Господи, куда же подевался мой голос?! И почему я не могу убежать от этого злодея? Ноги примерзли к холодной кафельной плитке? Или меня парализовало? Все в порядке, так бывает во сне.

А злодей тем временем двинулся ко мне. Мне казалось, что я вижу это со стороны: как муха, обездвиженная пауком-кровопийцей, опутанная паутиной, босая и беспомощная, покорно ждет приближения паука, чтобы проститься с жизнью, a он, паук, надвигается неотвратимо… А вот дальше все случилось молниеносно. Вампир вдруг прыгнул на меня, я упала и больно ударилась головой о кафельный пол. Наверное, я что-то задела при падении, потому что меня оглушил грохот чего-то тяжелого, катящегося вниз по лестнице. Эго была точно не моя голова — она была при мне и болела. Вампир навалился на меня, прижал мое лицо к полу, так, что я чуть не задохнулась. От него чем-то пахло, грубой кожей куртки и каким-то дурацким парфюмерным запахом, который я опознать не могла. Я уже была полумертвой от страха, но ждала чего-то более изощренного: долгих и страшных пыток, или, наоборот, жестокого, но быстрого смертоубийства, как вдруг внизу, на спальном этаже зашевелились — зашаркали ноги, забормотали голоса. Вампир отпустил мою голову (я втянула в себя воздух так, будто вынырнула из Марианской впадины) и куда-то делся. А прямо по мне, чуть не наступив на мой многострадальный череп, пронеслось целое стадо вампиров, жутко топоча и изрыгая пламя. Я закрыла глаза и попыталась притвориться ковриком — может, остальные вампиры меня не обнаружат? Хотя в фильмах ужасов героям не удавалось остаться незамеченными.

Двери хлопали, вампиры топотали, орали дурными голосами… А потом все стихло, и в наступившей тишине я, не открывая глаз, слушала, как по гулкому кафельному полу ко мне приближаются шаги. Это явно был самый страшный, самый главный злодей, Фредди Крюгер собственной персоной. Оп подошел, остановился, склонился надо мной. Я не в силах была больше притворяться, отчаянно распахнула глаза — он нависал, черный и страшный. И почему-то голосом Горчакова спросил:

— Машка, ну ты чего разлеглась тут? Ну-ка, вставай.

До утра, конечно, уже никто не заснул. Меня уложили в нашей с Сашкой спальне, укрыли теплым одеялом до ушей и все набились к нам. Горчаков не поместился, и ему пришлось зайти с улицы и сесть на подоконнике, свесив ножки наружу. В который раз он живописал, как посреди ночи проснулся («меня будто что-то толкнуло, вы же знаете, как я чутко сплю, опыт не пропьешь, сказываются годы следственной практики» и т. п.), стал прислушиваться — наверху явно что-то происходило, и он отважно бросился навстречу опасности… Когда он мчался по лестнице, на него сверху покатилась, чуть не сбив с ног, тяжеленная ваза с песком: он перепрыгнул через нее и увидел бандита в кожаной мотоциклетной куртке, душившего бедную Машку в неглиже. Бандюк, будучи застуканным над моим бездыханным телом, бросил свое черное дело и рванул прочь. Горчаков кинулся за ним, но тот снес с петель входную дверь и скрылся в ночи, Горчаков отказался от мысли преследовать негодяя по ночным закоулкам Монт-Борона, но не потому, что сдрейфил (при этих словах он обвел всех присутствующих испытующим взглядом, а все присутствующие, не исключая меня, хором завопили: «Что ты! Что ты! Никто и не подумал!..»), а потому что был практически голый, а приличные люди по ночам в таком виде не разгуливают. К тому же я не подавала признаков жизни, и он плюнул на задержание преступника во имя спасения потерпевшей подруги. Тут уже наверх выползли все сонные тетери, и меня торжественно спасли всем миром. Мы воздали должное его чуткому сну и острому слуху, а также быстроте реакции и недюжинной отваге, благодаря чему я осталась в живых. Выяснилось, кстати, что орал только Горчаков, бандит же скрылся, не издав ни звука.

— А вот зачем ты посреди ночи наверх поперлась? — обратился ко мне Лешка. — Решила в одиночку заложить за воротник, пока все спят?

— У тебя одно на уме, — обиделась я. — Мне не спалось, я решила книжку почитать.

— Какую книжку? — вступил в беседу Стеценко. — Там все на французском языке.

— Там Регинин любовный роман валялся.

Стеценко насупился:

— Зачем ты это читаешь? Любовные романы всякие?

Мы в таком месте живем высокодуховном, здесь концентрации талантов зашкаливает, а она любовные романчики почитывает…

— Это главное, что тебя интересует в данный момент? — я еще больше оскорбилась. — Так вот, довожу до вашего сведения, что я за свою долгую жизнь прочитала Чехова, Куприна, Толстого, вообще всю русскую классику, а также выдающихся современных писателей, не очень выдающихся и даже Дарью Донцову. Так что теперь имею право читать все, что захочется, включая низкопробные детективчики и любовную ересь.

Сашка устыдился:

— Ну да, извини. Сам не знаю, что несу… Я так за тебя испугался… — и зачем-то схватил меня за руку, проверяя частоту пульса.

Регина торжествовала:

— Ну что?! Что я говорила? Тут очень опасное место, просто разгул преступности, может быть, самое опасное во Франции. Тебе еще повезло, Мария, что он тебя не прирезал или не пристрелил. Он наверняка был вооружен.

— Слушайте, а как он сюда проник? — вдруг спохватилась я. — Мы что, окно не закрыли?

Регина тут же взвилась:

— Блин, сколько вам можно говорить?! Тут надо запираться, проверять на ночь все засовы, а не клювом щелкать…

Горчаков с достоинством сообщил, что никто клювом не щелкал, бандит отжал створку окна. Он, Горчаков, произвел осмотр места происшествия и установил, что деревянная рама имеет следы вдавления цилиндрического предмета небольшого диаметра.

— Хорош выпендриваться, — отмахнулась Регина, — ты не зюзюкай, а пальцем покажи. Ломиком, что ли, он отжимал? Тогда странно, что он Машке этим ломиком по башке не дал.

Мой муж бросил на нее такой взгляд, что Регина поперхнулась.

— Между прочим, Регина, он в твоей сумке рылся, — вспомнила я.

Все дружно заахали: оказывается, никто не удосужился проверить, не пропало ли чего. Ну ладно я: с меня взятки гладки, я пострадала в схватке с преступником, понесла моральный и физический вред, а эти умники о чем думали? Зачем-то ведь бандит залезал на нашу виллу? Не Регинкиной же фоткой в паспорте любоваться?

— У тебя там было что-то ценное? — повернулся мой муж к Регине, не выпуская моей руки.

— Было?! Ты на что намекаешь? — занервничала Регина. — У меня там кредитки… Пара тысяч евро наличными… — она схватилась за сердце.

Мы с Горчаковой переглянулись: ни фига себе… Горчаков саркастически хихикнул:

— Неплохо поднялся местный гопник. Месяц может на дело не ходить.

— А сейчас-то окно закрыто? — спросила Лена.

Все переглянулись. Вскочили. И толкаясь в дверях, понеслись проверять, надежно ли перекрыты все щели, сквозь которые может просочиться враг. Я тоже выпуталась из-под одеяла, сунула ноги в сабо и поплелась следом. Горчаков на ступеньках затормозил и свесился ко мне:

— Але! А почему я не уловил, как ты по лестнице ковыляла, а, Машенция? — вопросил он. — У тебя такая походочка — мертвый проснется. Стены дрожат!

— Да я босиком шла, вас боялась разбудить.

— А! Вот и он тебя не услышал, — сообразил наш герой.

Отпихнув его с дороги, Регина кинулась к своей выпотрошенной сумке, сгребла ее в охапку и потрясла над диваном, оттуда ничего не вывалилось. Присев и тихо причитая, она стала собирать раскиданные с вечера по дивану косметические причиндалы, отбрасывая скомканные конфетные фантики. Найдя под диваном кошелек, она резким движением распахнула его, заглянула туда и издала победный клич:

— Хо-хо! Денежки мои тут! И кредитки все целы!

Горчаков подскочил к ней и заглянул в кошелек.

— Повезло тебе, старуха. С тебя праздничный обед на пять персон.

— С чего это? — Регина повернулась к нему, прижимая к груди кошелек.

— Если бы не Машка, плакали бы твои денежки.

— С Машкой я разберусь без тебя, а тебе жрать противопоказано, и так уже в машину не влезаешь, — огрызнулась Регина. Она подняла с дивана свой паспорт, проверила, все ли страницы там целы, и запихала в сумку.

— Интересно, почему он сумку не взял, — пробормотала она.

— Зачем ему твоя облезлая кошелка? — удивился Горчаков.

— Чтоб ты понимал! — оскорбилась Регина. — Да если бы он даже ее за полцены толкнул, то, как ты говоришь, месяц бы не работал.

Горчаков выхватил у нее из рук сумку и недоверчиво стал ощупывать.

— Говоришь, больших денег стоит? Вот уж не подумал бы, на вид дерюжка какая-то…

— Деревня! Грабли убери! — Регина отобрала сумку, шлепнула ею Горчакова и, обессилев от переживаний, опустилась на диван. Лена Горчакова тем временем методично проверяла наличие в доме дорогостоящей кухонной и телевидеотехники. К счастью, ничего не пропало. Наверное, я застукала грабителя практически сразу.

Горчаков подпрыгивал, порываясь бежать в полицию. Он практически уже собрался, вооружился мощным фонарем, найденным в кладовке, снял с гвоздика ключ от входной двери и топтался в прихожей — в семейных трусах с трогательными клубничками, в шлепанцах, когда Регина ехидно спросила:

— Ты прямо так собираешься идти в полицию?

— А что не так? — заволновался Горчаков.

— Ты в зеркало на себя посмотри, — невиннейшим голоском посоветовала Регина.

Горчаков рванулся к зеркалу, стал изучать себя в зеркале с ног до головы в поисках изъянов внешности, препятствующих прямо сейчас отправиться в полицию, и наконец-то до него дошло. По крайней мере, я ждала, что сейчас он хлопнет себя по макушке и скажет: «Черт, я забыл штаны надеть».

А он потер лапищей подбородок и смущенно пробормотал:

— Черт, я небрит…

Стеценко резонно заметил, что мы понятия не имеем, где участок, и даже не знаем, как туда позвонить. Решили подождать до утра и сообщить эмиссару владельца виллы, дядьке-шовинисту с большими усами. А пока дружно пошли осматривать следы взлома. Да, створка окна, расположенного рядом с входной дверью, была отжата, деревянная рама повреждена. Получалось, что злодей просунул руку в щель и отпер задвижку двери, так и вошел.

— Странно, — сказал Стеценко, — у Регины внизу свет горел, значит, явно кто-то есть на вилле. И машина наша прямо у калитки припаркована. Почему он именно сюда полез? Вокруг полно нежилых вилл, еще не сезон, лезь не хочу.

— Потому и полез, — откликнулся Горчаков. — Что им брать с нежилых вилл? Вы что думаете, воры телевизор потащат отсюда или посудомоечную машину? Может, ложки-вилки еще прихватят? Нет, они только деньги берут. Или уж совсем что-то ценное.

— Региночку? — сострил мой муж.

— Хотя бы.

— Ну, так ведь деньги не взяли.

Я не стала вмешиваться, но про себя порадовалась, что не стала собирать Регинины вещи в ее сумку, оставила валяться. А была бы я паинькой, как Ленка Горчакова…

— И потом, — Горчакова распирало, — здесь только гастролеры работают, не местные, а братья-славяне. Грабят с тонким знанием психологии. Вот я читал в одном журнале, как в Гетеборге почтамт обнесли.

— Гетеборг — это разве Франция? — удивилась его жена.

— Да какая Франция, Швеция. Это я к примеру, что если преступление тонко продумано, то это явно наши ребята. Русские, белорусы, хорваты, на крайний случай.

— Ну, и как грабанули почтамт в Гетеборге? — заинтересовался мой муж. — Ты там была вроде бы, помнишь, Маша?

Еще бы я не помнила: меня туда возил мой итальянский ухажер, с которым Стеценко соперничал, и поскольку Саша в итоге победил итальянца, то проявлял благородство и не ревновал к этим воспоминаниям.

— Так вот… Вы меня слушаете? — встревожился Горчаков. — Ну, так слушайте. Пару лет назад в Гетеборге был налет на почтамт, взяли больше миллиона евро.

— Там же кроны, — удивилась Регина.

— Ну, значит, сумму, эквивалентную «лимону» евро, — выкрутился Горчаков. — Это несущественно. Главное, как взяли. Налетели люди в масках, всех положили на пол. Один сотрудник успел нажать «тревожную» кнопку. И когда в полицию поступил сигнал, оказалось, что они выехать не могут.

— Как это? — не поняли мы.

— А вот так! — Лешка торжествовал. — Оказалось, что возле полицейского участка стоит бесхозная машина, в ней лежит какой-то баул, и написано «бомба». Когда машину обнаружили, полицейские вызвали саперов, оцепили свой полицейский участок и сидели ждали, пока саперы проверят «тачку». Конечно, там никакой бомбы в помине не было, мусор в бауле лежал. Представляете? Полицейские лохи сами себя оцепили и даже не дергались, пока саперы не отработают. Ну как?

— Сильно! — оценили мы. — Да, Леха, ты прав, это не шведы были, это явно наши, братья по крови.

— Ну, а я о чем? На психологии сработали. Но чтобы дотумкать, что шведы настолько дисциплинированные гаврики, что даже не рыпнутся и будут терпеливо ждать, пока им разрешат спять оцепление, то есть чтобы сыграть на особенностях их национального менталитета, надо что?

— Надо оценить этот менталитет со стороны, да? — догадалась я.

— Правильно, Машка. Именно со стороны. И должны оценивать разгильдяи, у которых в национальном менталитете дисциплинированность и не ночевала.

Раз уж мы все собрались в гостиной, напрашивалась идея отметить наше чудесное спасение. Кто их знает, сколько их было, этих грабителей? Пристукнули бы сначала меня, потом всех остальных… Вот и французское шампанское пригодилось наконец. Лена быстро состряпала какую-то легкую закуску, и понеслось, чтобы уж окрестные гопники наверняка знали: на вилле не дремлют. Между прочим, три часа ночи, самое время выпить и закусить. Горчаков разглагольствовал про то, что надо бы выставить охрану, часовых, и дежурить до утра, Регина его горячо поддержала, но дело кончилось тем, что дежурного не выбрали, а всю нашу компанию так и сморило на мягких диванах в гостиной. Лена, правда, устроилась под крылом у героического Горчакова, нежно к нему прижавшись; вот спасибо ночным грабителям за воссоединение супружеской четы.

Поутру все смущенно потягивались, разминая затекшие конечности. Горчакова, едва разлепила глаза, сразу кинулась прибирать загаженное ночными посиделками помещение. А я, нагло задвинув на трудовую повинность, открыла балконную дверь, подставила лицо ласковым пальцам юного рассветного солнышка и почувствовала себя француженкой, героиней Жапризо или Буало Нарсежака (жаль только, что все они, за редким исключением, плохо кончали). Сейчас — душ, потом кофе с круассанами, потом — навести красоту, надеть солнечные очки — и вперед, осматривать достопримечательности под заинтересованными взглядами галантных французов…

За моей спиной, сводя на нет обаяние волшебного рассвета, вяло, совершенно по-семейному, переругивались Регина и Горчаков. Наша прима, закинув ноги на спинку дивана, рассматривала в пудреницу свое лицо без косметики. Горчаков ей всячески мешал, пытаясь пристроить свои собственные конечности на оставшемся пятачке дивана и отпуская колкости насчет того, что мужья ее бросали, потому что наутро смертельно пугались ее истинного, умытого вида.

— Отвянь, — лениво отвечала Регина, — ты что думаешь, я по утрам выгляжу, как Синди Кроуфорд? По утрам никто так не выглядит.

— С чего ты взяла? — задирался Горчаков.

— Это не я сказала, — пояснила Регина. — Это Синди Кроуфорд. Она сама сказала: «Вы что думаете, я по утрам выгляжу как Синди Кроуфорд? По утрам никто так не выглядит».

Мой муж хихикнул. Он, как единственный джентльмен, помогал Лене наводить порядок и сервировать стол к утренней трапезе. Несознательные граждане — я, Регина и оглоед Горчаков, дождавшись, когда двое сознательных пригласят к столу, с урчанием ринулись завтракать, причем Горчаков и Регина — даже не умывшись.

За завтраком Регина непререкаемым тоном объявила: единственное, что может скрасить ее никчемную жизнь, это немедленный терапевтический шопинг. Глобальный, с ног до головы.

— Жалко, что бандюки бабки не забрали, — пробормотал Горчаков.

Но Регину неожиданно поддержала Лена Горчакова, которой тоже хотелось в магазины, хоть не купить, а просто поглазеть. Ее муж изумленно на нее уставился, открывая в родной жене неведомые доселе грани.

— Что ты пялишься? — жестко спросила его Лена. — Да, хочу. И ты мне что-нибудь купишь, ясно?

— Может, лучше дома… — жалобно проблеял Горчаков, по Лена его оборвала.

— Нет. Не лучше. В кои-то веки я в Европу вырвалась! Мне лет сколько, помнишь? Хватит уже на Троицком рынке одеваться.

— Киса, шубу мы тебе не купим, — поспешно сказал Горчаков. — Я не заработал.

Лена посмотрела на него испепеляюще.

— Да я и не надеялась, — отрезала она. — Сувенирчик какой-нибудь купи, и хватит с тебя. Помаду там или брелочек осилишь?

Регина оживилась и с наслаждением наблюдала за пикировкой Горчаковых. Она встала и приобняла Ленку за плечи.

— Леночка, купим тебе что-нибудь приличное, я одолжу. Отдашь в Питере, можно не сразу, — промурлыкала она. За удовольствие указать Горчакову его место моя подруга, наверное, готова даже приплатить.

— Спасибо, дорогая, — отозвалась Лена. Поднялась из-за стола, с грохотом отодвинув стул, и они с Региной в обнимку удалились вниз, секретничать насчет предстоящих покупок. Лена, не оборачиваясь, кинула нам всем:

— Со стола уберите.

Горчаков остался сидеть с открытым ртом, такого в его жизни еще не было. Минут через пять со стуком его захлопнул и промямлил:

— Она на мою жену плохо влияет.

— Ну, запрети Ленке с ней играть, — хмыкнул доктор Стеценко.

Горчаков, как зомби, в состоянии глубокого транса поднялся из-за стола и стал машинально собирать грязную посуду. Шок его был настолько силен, что он, — видимо, не отдавая себе отчета в своих действиях, — собственноручно помыл и вытер сковородку, на которой Лена готовила омлет.

Девушки наши появились со спального этажа приодетые к шопингу: Регина с барского плеча накинула на Ленку свой кашемировый кардиган и кожаные брюки, накрасила и причесала ее. Даже Горчаков обомлел, а про нас и говорить нечего.

— Муж, ты понял, как жена должна выглядеть? — строго спросила его Регина.

— Это мне взятки надо брать, — пробормотал ошарашенный муж.

— Да кто тебе их даст! — пренебрежительно отмахнулась от него Регина и обратилась к своей новой подружке. — Тут во всех бутиках персонал грамотный, они хоть и вышколенные, но срубят в пять секунд, за шмотками ты пришла или так, глазки попучить. Так что надо соблюдать дресс-код.

Горчакова послушно кивнула, не сводя глаз со своей леди-гуру. Оценив их внешний вид, а потом свой, я подумала, что лично я ни в какие бутики заходить не буду, просто с улицы посмотрю на витрины. Стеценко, имея большой опыт чтения по моему лицу, видимо, угадал мои комплексы и предпринял слабую попытку отменить шопинг.

— А тут, между прочим, есть городок Эз, — интимно сообщил он Горчаковой и Регине, протиснувшись между ними и обняв обеих за талии. — Полчаса езды всего. Там можно подняться в горы и насладиться чудным видом… То, что нужно после стресса.

Дамы пренебрежительно хмыкнули.

— Кофе с десертом прямо над морем… И там полно лавочек… И парфюмерная фабрика… и магазин при ней, — бросал Сашка последние козыри. — Цены смешные…

Горчакова почти дрогнула, но Регина железной рукой выдернула ее из Сашкиных объятий.

— Э, э! Сначала шопинг. В Ницце. По коням.

Но чувствовалось, что парфюмерная фабрика запала в душу обеим.

Выходя из дома, Лена кинулась закрывать окна, и мы вспомнили, что собирались вызвонить дядьку с усами, пожаловаться ему на грабителей и поехать в полицию. Вызвонили, дядька примчался через пять минут; скорбно поджав усы, осмотрел повреждение оконной рамы, поковырялся там пальцем, сводя на нет доказательственное значение оставшихся щепок, и поднял на нас глаза.

— Кто-то пострадал? — поинтересовался он на своем ломаном английском.

Мы дружно затрясли головами, и от этого шишка на моем затылке разболелась. Я вспомнила, что пострадала, но дядька смотрел так жалобно, что я не стала его расстраивать.

— Что-то пропало у вас? — продолжил он допрос.

Все развели руками. Дядька шумно вздохнул.

— Конечно, если вы непременно хотите обратиться в полицию… Если вы настаиваете…

Говорил он это тоном, подразумевающим, что если мы настаиваем, то он немедленно бросится с кручи прямо в море. Мы переглянулись, и решили, что не настаиваем. А действительно, зачем нам полиция? Если они должны принять от нас заявление и зафиксировать следы взлома, то, как и у нас в России, это займет полдня, не меньше, а то и больше, если учитывать дачу объяснений с участием переводчика (кто будет оплачивать его участие?). И зачем, спрашивается, огород городить, раз уж ничего не пропало и никто не помер?

Как только до дядьки дошло, что мы не настаиваем на вызове полиции, он чуть не заплясал прямо на крылечке. Поначалу мы не могли понять такой радости, но самая ушлая из нас, Регина, догадалась, что ему пришлось бы объяснять полиции, кто мы такие и по какому праву проживаем на вилле его хозяина, а хозяин явно не спешит докладывать во французские налоговые органы о том, что имеет неслабый доход со сдачи виллы в аренду. Вот все и разрешилось. Дядька на радостях выудил из багажника своего фургона еще одну бутылку шампанского, вручил Регине, как самой привлекательной, и бодро отрулил от виллы.

— Что и требовалось доказать, — задумчиво произнес Горчаков, глядя ему вслед. — Везде проблемы с регистрацией преступлений. А значит, и с латентной преступностью.

Конечно, он был оскорблен таким пренебрежительным отношением к ночному происшествию, а значит, и к его собственной роли в нем: гадкий дядька ничуть не восхитился его мужеством, и вообще всячески пытался внушить, что это происшествие — мелочь, не стоящая пустой бутылки из-под шампанского, из-за которой стыдно беспокоить занятых людей в местном околотке, так как Монт-Борон — спокойнейшее место на земле, а грабители — никакие не опасные преступники, здесь таких просто не может быть, а вовсе даже безвредные сявки, проходившие мимо и сдуру отжавшие окно из хулиганских побуждений. Еще немного — и он договорился бы до того, что Лешка невежливо спровадил чуть ли не мирных французских рантье, заглянувших на виллу темной французской ночью спросить дорогу в библиотеку. Таким образом, и героическое поведение Горчакова, бросившегося грудью на грабителя, оказалось мыльным пузырем. Я тихо погладила его по плечу. Он вздохнул, смиряясь с судьбой и с тем, что он больше не герой без страха и упрека. Ключи от машины Регина прицельно швырнула моему мужу, и ему пришлось сесть за руль. Значит, сегодня за обедом он не пьет.

Свои комплексы по отношению к дорогим магазинам я по пути до Ниццы не преодолела, да и не собиралась. Планируя что-нибудь купить в Европе, я рассчитывала сделать это в каких-нибудь незаметных семейных предприятиях, с товарами хоть и европейского качества, но далекими от гордых марок мирового значения, а вот Регина представляла себе шопинг в Европе совсем иначе.

В Ницце наша компания разделилась на две неравные части: Регина и Горчакова собрались заходить в бутики, примерять вещи и покупать их. Я, Сашка и Горчаков готовились короткими перебежками перемещаться от лавки к лавке за ними следом и томиться рядом с магазинами, пережидая примерки. Горчаков, правда, выразил явное намерение дезертировать и отсидеться в ближайшем кафе. Недорогом! — нервно вскрикнул он, но его жене уже было море по колено. Она в корне отвергла вариант, при котором Горчакова не будет рядом во время шопинга, причем не смогла внятно объяснить, зачем он ей сдался в модных лавках. Пусть будет! Вот мы и таскались по самым шикарным торговым улицам, от одного дорогущего салона к другому, причем в некоторые из них наши отважные дамы даже заходили и что-то там присматривали. Я убедилась, что Регина была права, — встречали там по одежке. И хотя выражение лиц персонала оставалось неизменно учтивым при взгляде на обеих девушек, но кидались продавцы конкретно к Регине, а на Ленку через три секунды переставали обращать какое-либо внимание. Проанализировав ситуацию, я пришла к выводу, что дело в Ленкиных разношенных туфлях, не гармонировавших с модным прикидом. К сожалению для Лены, у Регины размер ноги был значительно больше, а так той не жалко было бы поделиться и обувкой.

А может, дело было вовсе не в туфлях, а в выражении лица. На лице Регины была написана уверенность в том, что она достойна самого лучшего. На Ленкином лице было написано, на всех языках мира, что до сего момента она одевалась на Троицком рынке, и, как бы далеко он отсюда ни был, все продавцы, во всех бутиках, прекрасно знали, что это за рынок. И еще на Ленином лице написано было, что без Регины она бы сюда ни за что не зашла, и вообще ей тут не по карману. Но так или иначе, они уже купили Ленке какую-то юбку, и сумку — не Прада и не Версаче, конечно, попроще, но все равно с именем. Горчаков только жмурился в ужасе, следя за ними через перламутровые стекла.

Мне это быстро надоело, и я завернула в какую-то безродную лавку, где предлагаемая одежда была плотно навешана на кронштейны, никаких стеклянных стендов с подсветкой и манерных манекенов, что меня и привлекло. Там я зачем-то схватила мерить невнятный сарафан без бирок, который на мне сел сразу так, будто был сшит в надежде на мое появление в этой лавке, нигде не жал и скрывал все нажитые к данному моменту излишества фигуры. Это обстоятельство привело меня в эйфорию, за счет чего и была сделана покупка. Всего-то 19 евро, которых мне стало жалко в ту же секунду, как я получила в руки красиво упакованное приобретение.

Хозяйка лавки, высокая элегантная дама лет шестидесяти, цепким молодым глазом окинула меня с ног до головы и с ходу вычислила мое происхождение.

— Рюс? — услышала я уже привычный вопрос и обреченно кивнула.

Хозяйка улыбнулась абсолютно голливудской улыбкой. На странной смеси французского, которого я не понимала, английского, на котором я говорила значительно лучше мадам, и еще какого-то славянского наречия, она поведала, что сама из Хорватии («Кроэйша»), держит тут магазин уже десять лет и обожает русских покупательниц.

— Бывают покупательницы тяжелые, — объяснила она наполовину словами, наполовину жестами, — которым все не так. Ужас, ужас, подайте то, нет, вот это, унесите, все плохо! Леди из Европы, здешние французки, польки так себя ведут, делают вид, что одеваются тут за углом, от Шанель, а сами даже у меня ничего не купят и пойдут прямиком в секонд-хенд. А русские легкие, вот как вы, — она одобрительно коснулась моего плеча, — вам все идет, от вас поле хорошее. Такие русские приходят, смотрят на вешалки (она широким жестом обвела свои забитые кронштейны), и говорят… знаете, как? «Бе-ру!» Как я люблю это слово!

Свое любимое слово она выговорила на русском языке, по-французски грассируя, и обаятельно рассмеялась. Я помахала ей на прощание и понеслась догонять своих.

Регина, похоже, себе уже ничего не присматривала, занималась только Ленкой и тащилась от этого. Ну и слава богу, раз уж целью шопинга было развеяться.

Наконец они вышли из последнего в череде магазина, по крайней мере, на этой улице, помахивая фирменными пакетами. Но Лена не дала нам расслабиться и потащила дальше, на боковую улочку, где было попроще, вывески не кичились громкими именами, а на вещах, выставленных в витринах, значились весьма демократичные цены. Вот сюда уже могла бы и я зайти с чувством, с толком, с расстановкой, но Регина эти магазины вообще не брала в расчет и неслась дальше. Тут, говорят, есть еще и Галерея Лафайетт; мама дорогая, да мы тут дотемна будем по примерочным кочевать… Возбужденная покупками Лена свободной рукой ухватила Горчакова за локоть:

— Леша, смотри, какие клипсы! И недорого, всего семьдесят евро!

У Горчакова подкосились ноги. Я подошла поближе, заглянула в витрину через Ленкино плечо: да, действительно симпатичные, хорошая имитация жемчуга в золоте, в обрамлении крошечных якобы бриллиантиков. Качественная бижутерия. Но Регина только покосилась на витрину и презрительно фыркнула.

— Лена! Вот на такие вещи даже не смотри! И слово «бижутерия» при мне даже не произноси!

— Почему? — испугалась Горчакова. — Магазин-то приличный…

— Нет, — отрезала Регина. — Ты начинаешь новую жизнь.

За нашими спинами охнул Горчаков, но она даже головы к нему не повернула, наставляя Лену на путь истинный.

— Нет в твоем лексиконе такого слова «бижутерия». Нечего на себя напяливать всякие побрякушки, не девочка уже. Это лет в двадцать позволительно, а в твоем возрасте уже надо бриллианты носить.

— Это дорого, — в Горчаковой проснулся здравый смысл.

— Да, это дорого. И даже дороже, чем ты думаешь, — кивнула Регина.

Мы все слушали ее с раскрытыми ртами. И, по-моему, еще кое-какие прохожие, явно понимающие по-русски, замедляли шаги, чтобы послушать, или, на худой конец, полюбоваться раскрасневшейся, хорошо одетой и выразительно жестикулирующей обаятельной женщиной. Регина не обращала на зрителей никакого внимания.

— Самое пошлое, что можно сделать, это накупить бриллиантов за двадцать тысяч рублей, — слово «бриллианты» и слово «рубли» она выговорила с одинаковым неподражаемым презрением. — Все равно что на помойку деньги выкинуть.

— Они же в магазине продаются, — усомнилась Лена. — Там что, подделки?

— Нет. Не подделки. Но это и не бриллианты. Настоящие бриллианты, которые не стыдно носить, — от хороших фирм и стоят не меньше, чем полмиллиона.

— Рублей? — наивно пропищал Горчаков, и Регина наконец удостоила его своим царственным вниманием.

— Нет, — ласково сказала она. — Евро.

— А, — облегченно выдохнул Лешка. — Ленка, расслабься! Пошли тебе купим цацки за семьдесят евро.

— Не надо, — остановила его Регина. — Не надо покупать цацки. Лена, ты поняла? Или ты носишь что-то приличное, или вообще ничего не носишь. Ты же не хочешь, чтобы над тобой смеялись?

— Регина, ты чего несешь? — вмешалась я. — В каких таких кругах она вращается, чтобы над ней смеялись? Вот если она вдруг, непонятно с чего, напялит на себя что-нибудь за полмиллиона евро, вот тогда смеху будет, никто даже не поймет, сколько это стоит.

— Все правильно, — кивнула Регина. — Надо ставить перед собой реальные задачи. Так вот, если не за полмиллиона евро, то винтаж. Понятно?

— Сколько стоит? — влез Горчаков.

— Успокойся, недорого. Вот за винтаж отдать семьдесят евро — милое дело.

— А где его взять? — Горчаков решил расставить точки над «и».

— А это не винтаж? — робко кивнула Лена на вожделенную витрину.

— Нет. Это не винтаж, это фигня для студенток. И отвернись оттуда, нечего вкус портить. Я тебе покажу, где взять винтаж.

— Ну где, где? — Горчакову не терпелось.

— О господи! В маленьких городках, в старьевках, в сувенирных лавочках. Только не там, где продают мыло и китайские игрушки, а там, где настоящие вещи.

И тут все дружно вспомнили про Эз. Вот там наверняка есть лавочки, особые, со всякими старинными штучками, с винтажными украшениями. Надо срочно ехать туда, загорелся даже Горчаков. Но неожиданно пошла на попятный Лена, ей было слишком много впечатлений.

— Можно завтра? — робко попросила она. — Я уже не выдержу. И потом, мне померить хочется…

Она качнула пакетами и обвела нас всех умоляющим взглядом. Горчаков обнял ее за плечи.

— Конечно, лапа! Только сначала надо подкрепиться.

— Кто бы сомневался, — проворчала Регина и ущипнула Горчакова за крутой бок.

Мы с доктором Стеценко уже заозирались в поисках подходящего ресторанчика, но Лена схватила нас за руки.

— Домой! Я вас дома покормлю…

На самом деле я была даже рада, поскольку ножки у меня подгибались с устатку, голова гудела, и бесконечные витрины, любезные продавцы, холеные покупательницы и штабеля товаров, знаменующих принадлежность к обеспеченным и успешным слоям общества, слились в одну мельтешащую суетную карусель и надоели хуже горькой редьки. Я, в конце концов, российский следователь, и кое-что за свою жизнь сделала, принесла пользу Родине, так что не надо считать меня неполноценной, если у меня сумка без уважаемого логотипа… Ну, понятно, Регина — ей дресс-код, основанный на тупом брендопоклонничестве, диктуют сферы, в которых она вращается, но Лена-то! Однако сегодня я, похоже, осталась в меньшинстве.

Усталые, но довольные, как детсадовцы после сбора осенних листьев, мы погрузились в нашу «Антилопу» и двинулись к дому. Все притихли и ехали молча, только Лена все время шуршала пакетами — теребила их, заглядывала внутрь, украдкой совала туда пальцы, поглаживая свои покупочки. Я вспомнила, как сто лет назад пришла на работу в прокуратуру, имея одни туфли на все случаи жизни, и ездила в них и к прокурору города за отсрочкой, и на расчлененки в подвалах, а потом в тех же туфлях посещала концерты, палочкой соскоблив с них присохшую грязь. И поскольку прогулки по местам происшествий для туфель не прошли бесследно, ужасно хотелось иметь еще одни, по-настоящему нарядные, а эти перевести в разряд рабочей обуви и уже без угрызений совести гробить их, рыская в поисках доказательств по заброшенным стройплощадкам. И вот одна из наших районных адвокатесс, шикарная дама в мехах, обмолвилась, что ей привезли из-за границы босоножки, которые ей не подходят по причине чрезмерной высоты каблука, а я, как она заметила, как раз бойко бегаю на высоченных шпильках. Когда она назвала цену, я охнула — без нескольких рублей мое жалованье за месяц; но вечером спросила маму, можно ли?.. Мама тоже охнула, но, дрогнув сердцем, согласилась, я позвонила адвокатессе: «Несите босоножки!» Всю ночь они мне снились, несмотря на то, что я представления не имела, какого они цвета и фасона, и только мечтала, чтобы каблук был тонкий, по моде. Прибежав наутро в прокуратуру, я обнаружила, что у меня вызван человек на допрос, поскольку он уже ждал у кабинета. И только я занесла ручку над протоколом — открылась дверь и появилась адвокатесса с пакетом. Поняв, что допрос я прервать не смогу, она отдала мне пакет и шепнула, что за деньгами зайдет к вечеру. Я сунула пакет в ящик стола и весь допрос незаметно шарила там, пытаясь нащупать через пакет, тонкий каблук или нет. Выходило, что каблук восхитительно тонкий, и я умирала от желания не то что примерить — просто взглянуть; а свидетель, наверное, недоумевал, что я такое делаю в ящике, в результате сильно нервничал и наговорил больше, чем я рассчитывала, так что допрос все тянулся и тянулся… А босоножки подошли идеально, я их носила не снимая лет пять, в хвост и в гриву — до заморозков и как только сходил снег, пока они не развалились прямо у меня на ногах во время беготни по отделениям милиции.

Я очнулась от воспоминаний из-за того, что машина резко затормозила. И что мы тут делаем? До виллы еще метров двести, а тут как раз развилка, вверх в горушку — к нам на «Драцену», направо — вдоль берега моря к городку Вильфранш-де-мер. Но дорогу нам преграждал местный жандарм, исполненный важности, и махал палочкой, намекая на объезд. С чего бы это? Ага, развилка дороги перетянута красно-белой ленточкой. Мы в нашей лапотной России теперь тоже пользуемся ею, оцепляя место происшествия. Но тут-то что оцеплять? Место транспортной аварии? Жандарм вразвалочку подошел к нам и показал жестом, чтобы водитель опустил стекло. Сашка послушно приоткрыл окно, и французский страж порядка что-то залопотал ему. Сашка напряженно прислушивался и кивал. Полицейский палочкой указывал в сторону моря, и мы послушно повернули головы: на обочине дороги столпилась группа каких-то официальных людей, и слаженные их действия до боли напоминали знакомый алгоритм поведения следственно-оперативной группы на месте обнаружения трупа. И этого оказалось достаточно, чтобы мы с Горчаковым, словно крысы, завороженные флейтой Гаммельнского Крысолова, как в дурмане синхронно открыли дверцы машины и выползли на асфальт, и ноги сами понесли нас к той самой организованной группе местных следователей и криминалистов. Сашка из-за руля растерянно смотрел нам вслед, Регина дремала, а Лена Горчакова, похоже, даже не заметила остановки, поглощенная своими волшебными пакетами, и, сунув туда руку, медитировала совсем как я когда-то в прокуратуре над босоножками.

Мы с Лешкой подошли вплотную к полосатой ленте и остановились за спинами напряженных молодых людей в кожаных куртках, загораживавших от нас какое-то действо.

— Убойный отдел, — прошептал Горчаков, и я согласно кивнула.

За их крепкими фигурами виднелась парочка в голубой униформе — ну прямо наши фельдшера из «Скорой помощи», их согбенные спины и руки в резиновых перчатках недвусмысленно демонстрировали, что налицо мертвое тело. Устав любоваться на них в щелку между плечистыми операми и оглядевшись, я с некоторым удовлетворением отметила, что мы с Лешкой — не единственные тут праздные соглядатаи, к ленточке ограждения интимно прижимались местные домохозяйки, явно только что от плиты, и скучающие любители пива с початыми банками в руках. Надо же, оказывается, ни в одной точке земного шара, ни в дикой Азии, ни в просвещенной Европе, место происшествия не обходится без таких вот тетушек и дядюшек, слетающихся на запах смерти как мухи на мед, брезгливо трясущих головами, но не сводящих жадных глаз с кровавых останков мертвого человека, на которые и специалистам-то смотреть безрадостно. Странно было ощущать себя по другую сторону ленточки; тут мы не члены следственно-оперативной группы, а те самые любопытствующие, присутствие которых так раздражает, когда ты занят малоприятным процессом фиксации трупных явлений. И что же тут все-таки произошло?

Праздные соглядатаи, занимавшие более выгодные места в партере, вдруг оживились, и мы с Лешкой тоже завертели головами, отыскивая наиболее выгодные позиции наблюдения между локтями сотрудников Лазурнобережного убойного отдела. Согнутые спины в голубой униформе синхронно распрямились, один из медиков знакомым, совершенно российским, движением с треском сорвал резиновые перчатки и отшвырнул их назад. Оперативники подались к нему, он прожурчал что-то пренебрежительно-лаконичное, вполне в духе его коллег во всех странах мира, и подхватил стоявший на земле чемоданчик. Его ассистент сделал то же самое, оперативники расступились, пропуская их, и нашим взорам открылся предмет их интереса. Я вздрогнула, отвернулась и уткнулась Лешке в жесткий курточный рукав. Лешка подрагивал мускулами; похоже, и его слегка подташнивало. Да, не думала я, что когда смотришь из-за ленты ограждения, а не поверх бланка протокола, это выглядит так ужасно. На земле, под нежным средиземноморским небом, поверх аккуратно подстеленного черного полиэтилена, лежала и распространяла отвратительную вонь серо-зеленая груда бывшей плоти. К этой распухшей груде прицепилась липкая водоросль — а может быть, я приняла за водоросли спутанный недлинный хвостик волос. Никакой одежды не наблюдалось, и было видно, что кое-где груда поедена рыбами. Я видела такие трупы, извлеченные из воды, где они пролежали несколько месяцев. И хотя мертвое туловище раздулось, и лицо было неузнаваемо, я почти не удивилась, когда услышала повторяемое оперативниками и зеваками имя «Шарлин Фицпатрик».

Эз, как и все крохотные французские городки, которые мы проезжали, был сказочным. Одна проблема — пока взбирались на машине по завивающейся новогодним серпантином горной тропинке, у всех закружилась голова. Крутые повороты, осторожные водители, разъезжающиеся бортами в миллиметре друг от друга, — я тихо благодарила Бога, что за рулем мой муж, а не Регина и уж тем более не Горчаков. Поскольку к нашей вилле было не проехать, сама судьба распорядилась так, что мы продолжили экскурсии по Ницце и окрестностям. По дороге молчали. Сашка поинтересовался было, что за повод перегораживать дорогу, мы с Горчаковым переглянулись, и Лешка махнул рукой — так, ничего особенного. Мой муж кивнул и более не приставал с расспросами, зная, что я потом расскажу все в подробностях, просто сейчас не время. Регина так и не проснулась, а Ленка удовлетворилась следующим разъяснением: что-то случилось, дорога перегорожена, домой все равно не попасть, так что поедем в Эз, а по дороге те, кто стоптали ноги до колен в торговых точках, как раз отдохнут.

Казалось, что мы вскарабкались уже в заоблачные высоты, но за площадью, выгороженной под стоянку автомашин, начинался пеший подъем. Мы немного покрутились по стоянке, ища место. Город Эз, видимо, был очень популярен у туристов, в основном, из-за своей парфюмерной фабрики с ценами от производителя, поэтому приткнуться на стоянке было негде. Завидев было нишу, Стеценко рванулся туда, но притормозил, вчитался в объявление над свободным местом и шумно восхитился.

— Это место для инвалидов. Знаете, что написано? «Если вы заняли мое место, то займите и мою инвалидную коляску»! Вот так, просто, но доходчиво. У кого после этого хватит наглости встать на инвалидское место?

Горчакова это так впечатлило, что он решил сфотографировать объявление. И вылез с фотоаппаратом из нашей машинки как раз в тот момент, когда Саша стал сдавать задним ходом. Так, что наш фотограф чуть было не попал под колеса случившегося сзади облезлого «ситроена», оттуда высунулся взбешенный французик — нос крючком, тонкие усики, где-то я его уже видела, и, потрясая кулаком, грассирующей скороговоркой высказал недотепе все, что может высказать водитель, чуть не переехавший этого недотепу. Высказал и, дав по газам, нервно выехал со стоянки и, судя по всему, вообще с территории города Эза. Где я все-таки его видела?

Бедный Лешка, после всех унижений этих суток ему предстояло еще выдержать экскурсию по парфюмерной фабрике Фрагонара. Но он выдержал. Вместе со всеми покорно ходил по цехам, заглядывал в котлы и колбы, кивал девушке-гиду, когда она рассказывала про способы экстракции ароматов, и наконец, терпеливо ждал, пока мы все наберем вдоволь мыла, духов и цветочных саше для белья. Придержав его возле самого внушительного котла, я шепнула:

— Ну что, как насчет полного отсутствия преступности в данном регионе? Съел? За пару дней несколько тяжких преступлений!

— Был не прав, — покладисто признал Горчаков.

И испуганно оглянулся на жену. Мы с Лешкой без слов друг друга поняли: Ленке про этот труп знать не надо.

— Какие версии? — тихо поинтересовался у меня друг и коллега.

Я удивленно воззрилась на него.

— Ты что, собрался тут убийство порасследовать? По работе соскучился?

— Да ладно, старушка! Нас это напрямую касается.

— Не поняла, — я насторожилась. Что там ему еще в голову пришло?

— Чего ты не поняла? Девочка пропала в январе, в Антибе…

Та-ак! Положительно, я недооценивала Горчакова.

— Ты тоже, что ли, в аэропорту видел?..

— Видел, — с довольным видом кивнул он. — Мало что понял, правда, по причине незнания языков, но уж имя прочитал, поскольку буквы английские в школе-то выучил.

— Ну?

— Баранки гну. Понятно, что раз такие бумажки развесили, значит, девочка пропала. Сгинула.

— Ну? — повторила я, оглянувшись на Ленку. Она внимательно слушала, как гидесса расхваливала новый парфюм, буквально только что созданный специалистами фабрики, с легкими нотами магнолии и вербены на фоне доминирующей ноты белой лилии (впрочем, не уверена, что правильно запомнила все составляющие: я-то слушала не так внимательно, как Лена, и могла перепутать), и полную банную линию к нему, включая соль для ванны и туалетное мыло. Пока мы с Горчаковым вырабатывали версии, нас увели от агрегатов по переработке лепестков роз, напоминавших самогонные аппараты.

— А с чего ты решил, что ее убили? Может, несчастный случай?

— Ты ходы считай, старушка, — бубнил мне в ухо Горчаков. — Нашли труп сейчас, явно море выбросило. Одежды никакой на трупе нет, сама знаешь — если только труп, перед тем как в воду сбросить, не раздели, какая-никакая тряпка на нем обязательно зацепится, вода все не смоет, иногда обувка даже остается…

— Ты мне тут ликбез не устраивай, — прошипела я, не понимая, куда он клонит. — Давай по существу: при чем тут мы? Чем это нас касается? Мы уедем отсюда через неделю.

— Через десять дней. Ты чего, не врубаешься, какая связь? Сначала к нам на виллу залезли, тебя чуть не убили… А в двух шагах от виллы труп нашли. Доварил котелок? Это одни и те же гаврики!

— С чего ты взял?

На всякий случай оглянувшись (Лена выбирала парфюмированное мыло — с ароматами лаванды, мимозы и вербены), Горчаков прижал меня к витрине с флаконами духов и обосновал свое мощное умозаключение:

— Я уже говорил, что тут преступности нет. Местной, в смысле. Это какие-то залетные, гастролеры. Не исключено, что братья-славяне. Промышляют в районе нашей виллы, на горе Монт-Борон. Сначала девчонку кокнули, потом по виллам стали шарить.

— А ничего, что она пропала в Антибе?

— А что, Антиб так далеко отсюда? Два шага. Могли притащить ее сюда, кокнуть и сбросить в море.

Мне надо было обдумать это спорное утверждение, и я умолкла, не стала спорить. Тем более что Лешка оказался востребован женой к кассе как носитель семейных денег.

Но вот наконец экзекуция закончилась, и мы, забросив покупки в машину, отправились по крутым каменным ступеням в поднебесье, решив оставить на обратную дорогу лавки и поджидавший нас там винтаж, и не пожалели: такой вид открывался с горы на лазоревую воду внизу, на домички, лепившиеся к склону, на яхты и лодки, на все это безмятежное великолепие, которым наслаждался еще Матисс, а вот теперь и мы!

О! Винтаж и прочие материальные радости были забыты всей нашей компанией, включая меркантильную Регину, едва мы вскарабкались на верхнюю террасу Экзотического сада, полного могучих кактусов и прочих удивительных разноцветных растений. Мой энциклопедист-муж просветил уважаемое собрание, что мы находимся на высоте более четырехсот метров над уровнем моря, и в ясную погоду отсюда видно даже Корсику. Погода как раз была ясной, и мы попытались разглядеть родину скандального императора невооруженным глазом, но чуть не перессорились, потому что каждый нашел свою Корсику и настаивал на собственной версии. Пристроившись в тени раскидистой агавы, мы немножко позагорали на деревянных настилах, причем Горчаков громко сожалел об отсутствии бутылки вина (вот что за пионерская страсть к потреблению спиртного из горла в общественных местах? Недопил в школьные годы?), а потом все сразу смертельно захотели есть, но дело клонилось к пяти, кофейни позакрывались по каким-то техническим причинам, а в ресторанах как раз наступил санитарный час, рестораторы готовились открыться уже вечером, для солидных клиентов, и абсолютно не жаждали второпях накормить наше сборище голодранцев, с которых, и это было очевидно, несмотря на пакеты с логотипами, много не взять. Поскучнев, мы медленно поползли вниз, к машине — домой, домой, оцепление наверняка уже сняли.

Владельцы сувенирных лавочек, которых мы проигнорировали по пути наверх, теперь вправе были рассчитывать на наше внимание и ожидали нас у дверей своих Сезамов. Ну, нас или не нас — достоверно не знаю, но, по крайней мере, все они несли вахту на свежем воздухе, зазывая нас на разных языках поглазеть на рассыпанные внутри сокровища. Практически все лавки располагались в помещениях, вырубленных в скале, и их интерьеры затейливо обыгрывали этот факт. Русских в нас с первого взгляда определяли буквально все, и наперебой предлагали то, что, на их этот первый взгляд, могло заинтересовать граждан России. К моему удивлению, стандартных пластмассовых сувениров, сделанных в Китае, тут почти не наблюдалось, все лавочки действительно торговали эксклюзивными, аутентичными товарами авторской работы, будь то украшения или одежда, или предметы домашней утвари.

Я и мой муж послушно заглядывали в лавки и по-музейному восхищались ассортиментом. В принципе, все и стоило относительно недорого, и Саша надолго завис над прилавком с острейшими ножами. А я прилипла к украшениям из серебра, но случившаяся за моим плечом Регина только презрительно хмыкнула.

Продавщица любезно выкладывала для Саши на прилавок один кинжал за другим, Саша с видом знатока и ценителя пробовал остроту клинка и умудрился порезаться — клинки, значит, действительно были острыми. Продавщица заахала, мы все тоже сбежались, разглядывали порез, потом тот самый клинок, который его причинил, потом стирали кровь с витрины, пока продавщица искала в подсобном помещении перевязочные средства. Вернувшись с салфетками и пластырем, она промокнула выступающую кровь и ловко налепила на рану пластырь, а после так убедительно состроила Сашке глазки, что я немедля ухватилась за него и выволокла на свежий воздух, наплевав на вежливость.

Регина с Горчаковой ушли вперед. Лена под руководством Регины сосредоточилась на поисках достойного винтажа, и Горчаков с обреченным видом таскался за ними по пятам. Но достойного винтажа все не находилось, пока мы не добрались до магазинчика, на вид закрытого. Во всяком случае, я точно помнила, что, когда мы поднимались, он был закрыт: я заметила в витрине забавную серебряную лягушечку и хотела поинтересоваться, хау мач, но дернув дверь, осталась в разочаровании.

Однако сейчас двери магазинчика не просто были открыты, а распахнуты настежь, а хозяева — средних лет чета — прямо-таки стояли у дверей и напряженно высматривали покупателей. В нас они просто вцепились, причем мы, устав уже по-серьезному и мечтая об одном — побыстрее добраться до транспортного средства, хотели обойтись без посещения этой, десятой или двенадцатой по счету торговой точки в Эзе, и, вежливо улыбаясь парочке, собирались пройти мимо, ан нет! Дама решительно преградила дорогу Регине, шедшей в авангарде, а значит, и весь наш караван оказался парализованным — по этим узким тропкам идти можно было только гуськом.

Назвав Регину «мадам» и будто зная, что этим обращением можно с потрохами купить нашу звезду, хозяйка не оставила ей выбора. Регина потянулась за ней, а муженек хозяйки бдительно проследил, чтобы мы все зашли внутрь именно их заведения и никуда не свернули. Мне чуть ли не хворостина в его руке почудилась, уж так он старательно нас загонял в свою лавчонку, но улыбался при этом широко и обаятельно.

В лавочке Регина, поначалу кривившаяся от неинтеллигентной настойчивости хозяев, разгладила чело и припала к витринам. Вот он, настоящий, ничем не опороченный винтаж — раскинулся во всей красе, с достоинством предлагая себя ценителям. И самого главного ценителя хозяева определили безошибочно. Проследив взгляд Регины, хозяева уже не отвлекались на нас, а скакали вокруг нашей красавицы. Прислушиваясь к их англо-франкскому гомону, я уловила, что они сыплют комплиментами Регининой красоте и вкусу; попутно они обсудили навязшую в зубах тему «Рюс? Рюс!», «а откуда? — из Санкт- Петербурга», бурно возрадовались — с хлопаньем в ладоши и подпрыгиванием, а также возгласами «О! О!», поделились сведениями о том, что дед хозяина, хоть и был не «рюс», а армянин, но как-то в прошлом веке посетил Петербург проездом, так что мы с ними в связи с этим можем считать себя практически родственниками.

Пока они охаживали Регину, я прошлась вдоль витрин. Да, это была настоящая лавка. Вещички тут были стоящие, нестандартные, подлинно винтажные: я приглядела клипсы — тяжелые, под бронзу, с крупными матовыми камнями-кабошонами цвета красного вина, грубоватые и изысканные одновременно. И стоили они приемлемо — пятьдесят евро. Регина тоже бросила на них взгляд, но свернула к витрине с жемчугом. Мы все тут же подтянулись к этой витрине, и я про себя признала, что у Регины есть вкус. Это был не жемчужный ширпотреб, и даже не дорогое ювелирное искусство. Это были уникальные украшения, имеющие свою историю, ауру, и когда Регина приложила к себе ожерелье, бережно поданное ей хозяйкой, и заглянула в зеркало, у присутствующих вырвался общий «ах».

В мутноватом потрескавшемся зеркале на ножке, стоящем на витрине для того, чтобы потенциальные покупательницы могли полюбоваться собой, отразилась очаровательная смуглая графиня, или герцогиня, из озорства стащившая платье своей фрейлины и сбежавшая сюда, в городок Эз, из родового замка, пройтись по лавкам, потратить смешную мелочь, может быть, схватить острых впечатлений, в последний миг ускользнув от местного повесы — завсегдатая кабачка за углом, которого она решилась подразнить…

И хозяйка, и хозяин в восторге закатили глаза, и им даже не пришлось слишком притворяться. Хозяйка наклонилась и уже достала из-под прилавка красный бархатный футляр, чтобы уложить туда ожерелье, прикрыть папиросной бумагой и вручить Регине. Регина взглядом спросила — «сколько», и хозяйка небрежно черкнула на обрывке бумаги сумму. Я не увидела, сколько, поняла только, что сумма четырехзначная, а Регина издала душераздирающий вздох и медленно, с сожалением опустила жемчужную нитку на витринное стекло.

Хозяйка молниеносно зачеркнула прежнюю сумму и начертала новую, но Регина покачала головой. Взяв у хозяйки ручку, она написала свое предложение, но тут уже головой покачала хозяйка, с точно таким же выражением лица, как у Регины. Мы с замиранием сердец следили за торговой дуэлью, и все, по-моему, страстно желали, чтобы они договорились.

Но соглашение достигнуто не было. Хозяйка, разочарованно покачивая головой, перебирала выставленные в «жемчужной» витрине украшения, одно за другим предлагая их Регине, но та была безутешна, то и дело поглядывая на недоступное ей ожерелье. Хозяин в стороне следил тревожными глазами за женой и за Региной. В магазинчике царил мастерски созданный полумрак, над входом горела толстая деревенская свечка в железном подсвечнике, и блики от пламени свечи окрашивали всю мизансцену сказочным колоритом минувшего времени, в котором жили капризные красавицы, инкогнито посещавшие ювелирные лавки, и придворные поставщики дорогостоящих бирюлек, расплачиваться за которые предоставлялось мужественным покровителям обворожительных красоток.

Но среди нас такого — богатого и мужественного покровителя — не оказалось, и Регина с очередным вздохом, который мог бы растопить сердце любого самого прижимистого денежного мешка, случись он рядом, отвернулась от витрины и посмотрела в сторону выхода. Хозяин с хозяйкой залопотали между собой по-французски с темпераментом, достойным деда-армянина, после чего хозяин метнулся в закрома и вынес, трепетно держа обеими руками, синюю замшевую коробку. На вытянутых руках он протянул коробку к Регине, а хозяйка благоговейно открыла крышку футляра.

Там лежала подвеска. Фу, какая топорная, подумала я в первую секунду. И больше уже так не думала, захваченная какой-то необъяснимой прелестью украшения.

Да, грубая. Да, нелепая. Бесформенная. Корявая жемчужина, вернее — имитация жемчуга, потому что настоящий жемчуг таким огромным быть не может. Размером больше перепелиного яйца, неправильной, вернее — грушевидной, но отнюдь не идеальной формы, она была сделана так искусно, что умудрялась светиться изнутри, даже в этом мрачном помещении. У Регины явственно загорелись глаза. Хозяин аккуратно поставил футляр на витрину, хозяйка постелила на стекло квадратный бархатный лоскут, извлекла подвеску из футляра и опустила ее на бархат. Жемчужина покатилась было по бархату, но благоразумно остановилась на краю салфетки. Хозяин с хозяйкой следили за ней влюбленными глазами. По-моему, им самим так нравилось это украшение, что они в глубине души не намеревались с ним расставаться. Вот и хранили его в закромах, а не у всех на виду.

Регина склонилась над подвеской, а потом подняла на владельцев глаза. Хозяева переглянулись, хозяин еле заметно кивнул, и хозяйка написала на бумажке — «100». И всего-то?! Но Регина медленно покачала головой.

Хозяин порвал бумажку, выбросил в корзину, стоящую под прилавком, и показал Регине растопыренные пальцы: 5.

— Фифти? — равнодушно переспросила Регина.

Хозяин с хозяйкой переглянулись; по-моему, они совсем не понимали по-английски. На помощь пришел Сашка.

— Сенкант? — уточнил он, назвав сумму «50» по-французски.

Хозяева синхронно кивнули. На их лицах, даже в неверном пламени свечи, отчетливо читалось: ай, ладно, торгуем себе в убыток, но девушка уж больно хороша, и пусть носит эту красивую вещь и вспоминает нашу доброту. Регина, как во сне, достала из кошелька полтинник, положила на витрину рядом с футляром. Хозяйка в мгновение ока смела деньги с прилавка, а хозяин, прежде чем закрыть футляр, еще полюбовался на жемчужину. Потом мягко щелкнул замшевой крышкой и вручил футляр Регине. Она царственным кивком поблагодарила, хозяйка бросилась обниматься с ней, хозяин, оттолкнув свою половину, стал целовать Регине руки и жестами изображать свое восхищение ею, Россией, Санкт-Петербургом. Потом Региной снова завладела хозяйка, поглаживая футляр с подвеской в руках у Регины, она улыбалась и повторяла:

— Де Нис авек нотр амур!

— Чего? — обернулась Регина к Сашке.

— Из Ниццы с любовью, — перевел мой муж.

Мы насилу выбрались из этого гостеприимного места и поползли вниз. За углом Сашка остановился:

— Маша, а лягушка? Ты чего про лягушку не спросила?

Я отмахнулась:

— Обойдусь.

На самом деле уже смертельно не хотелось опять лезть вверх по каменным ступенькам, но Сашка развернулся и полез.

— Нет. Как же обойдешься? Мне купили ножичек, Регине — блямбу эту, даже Лене шмоток набрали… Пошли-пошли, купим тебе лягушку.

Я с трудом заставила себя занести ногу на ступеньку. Опять вверх — я не переживу… Мы вернулись к магазину. Но дверь его была наглухо закрыта. Сашка подергал за кованую ручку — заперто. Я потянула его за рукав:

— Пойдем. Это судьба.

Но он все дергал ручку, а потом стал стучать в дверь.

— Куда же они делись? Три минуты назад мы отсюда ушли!

Но магазин будто вымер. Мы еще потоптались на крылечке, заглянули в крошечное окошечко — никаких признаков жизни, будто и не покупали мы там только что подвеску для Регины, будто и не братались с хозяевами, не причмокивали они восхищенно, повторяя: «О, Санкт-Питерсберг!». Странно; я даже засомневалась, не привиделось ли нам это — магазинчик, подвеска, оживленные хозяева? Ведь когда мы шли наверх, магазин был закрыт, совершенно точно. И когда мы сюда зашли, почему-то не было других посетителей, больше никто не входил, хотя за нами спускалась довольно большая группа. Мне показалось, что хозяин чуть ли не запер двери изнутри, чтобы никто им не помешал осчастливить Регину. Неужели в капиталистическом мире имеет место такая ожесточенная борьба за клиента? Но, кроме шуток, складывалось впечатление, будто они открылись на полчаса, только ради нас.

Я удивилась таким своим мыслям. И увела мужа вниз, к машине, где остальные члены нашего коллектива уже били копытами — пора домой.

По прибытии на виллу общим решением было дано сорок минут на оправиться и покурить, а потом Ленка Горчакова постановила всем быть как штык в гостиной, одетыми к обеду и готовыми к дефиле. Дефилировать собрались сама Горчакова и Регина, надо же продемонстрировать, ради чего мы убивались целый долгий день. Все радостно рассредоточились по норам с громкими жалобами на усталость.

Как только мы с Сашкой очутились в нашей спаленке, муж плотно прикрыл дверь и, образно выражаясь, припер меня к стене: что у меня за секреты с Горчаковым — раз, и что за происшествие сегодня приключилось на нашей развилке, которое надо утаить от Лены, — два.

— Колись давай!

Я раскололась, как говорит старый опер Кораблев, от носа до позвоночника, рассказала все как на духу, не утаив про объявление в аэропорту. Выяснилось, что мой муж тоже заметил это объявление, и не обсуждал его со всеми по тем же причинам, что и я, — не хотел портить настроение Лене и Регине, которые, в отличие от нас, приличные люди и ни в чем не виноваты. А я-то гордилась своей выдержкой и скрывала свои наблюдения до последнего…

— Так, значит, это она? — спросил Сашка, имея в виду разложившийся труп, выловленный из моря в непосредственной близости от нашего временного пристанища — виллы «Драцена». — Пропавшая девочка? Шарлин Фицпатрик? Надо завтра газеты купить, там наверняка что-нибудь будет про этот труп. Эх, зря я словарь не взял французский…

— Надо было в школе лучше учиться — съязвила я. — А ты думаешь, кроме этой англичанки, здесь больше никто не пропадал? С чего это все зациклились на девочке Фицпатрик?

— Значит, есть основания так думать. Интересно, какая там причина смерти? — задумался мой муж.

— Сходи, попросись на вскрытие. Саша, какое нам дело до причины смерти? Нам что, своих смертей, питерских, не хватает? Давайте уже отдыхать полноценно, а то мы, как сумасшедшие, носимся по лавкам или пьем посреди ночи. Мы еще ни в один музей не сходили…

— А Сент-Маргерит? Железная Маска?

— Ну разве что. Вот заметь, не Шагал и Матисс, а местная тюрьма, хоть и элитная. А я-то думала, что сменю обстановку.

— Никуда Шагал с Матиссом не денутся, — успокоил Сашка. — А я бы еще в Монако прокатился. Смешно быть тут, на побережье, в двух шагах от Монте-Карло, и не сходить в казино.

— Может, ты еще и сыграть хочешь?

— Почему бы нет?

Я рассмеялась и повалила его на кровать.

— Да потому, что тем, кому в любви повезло, в карты уже не везет, понял?

Сорок минут пролетели незаметно.

Лена Горчакова, которая больше всех стонала, что устала до полусмерти и ни на что уже не способна, оказалась крепче всех. Когда мы все, не исключая и ее мужа, кряхтя и подволакивая ножки, вылезли из спален к обеденному столу, нас встретили греющие душу запахи горячей пищи (и когда она только успела накашеварить?), крахмальные салфетки, красиво расставленные тарелки, вино и музыка — Ленка включила телик с какой-то танцевальной программой.

— Ну что, сначала есть будем? Или я покажу свою юбочку?

Она обвела нас глазами. Да, счастливчик Горчаков! Что называется, дураку счастье. Лешка, словно почувствовав, что я думаю о нем, отвел глаза, потянулся к корзинке с нарезанным хлебом и затолкал в рот горбушку.

— Лапуля, а давай, мы сначала обмоем ваши шмотки, а потом вы их покажете?

И как только Ленка нехотя кивнула, ринулся за стол и стал лихорадочно открывать бутылки. Ну и мы за компанию расселись. Регина была непривычно задумчива, молча ждала, пока ей нальют, отодвинувшись от стола, и покачивала ногой в изящной домашней туфельке с помпоном.

— Ну, чтоб носилось! А чего вы купили-то? — оборотился Горчаков к жене, опрокинув бокальчик красного.

— Вот, смотри.

Оказалось, что ее обновки разложены на диване в гостиной, как на выставке. Горчаков осмотрел и пожал плечами.

— Знаете, что я вам скажу? На Троицком рынке практически тем же самым торгуют. Не отличишь. Вот я лично не отличу. Так что нечего и деньги тратить.

Регина скривилась.

— Горчаков, молчал бы уж, не позорился.

— А что? — не унимался Лешка. — Если не знать, где купили…

— Вот я и говорю, не позорься. Налей лучше девушке, — она протянула ему наполовину полный бокал.

— У тебя же там есть еще.

— Не люблю допивать до дна, мне надо, чтоб бокал все время был полный.

— Понятно, — философски заметил Лешка, наливая Регине. — Это жизненное кредо. Ты в долг, наверное, давно не жила?

Ответить Регина не успела, застыв с поднесенным ко рту бокалом: она одна сидела лицом к телевизору. Глаза у нее так округлились, что мы все, как по команде, развернулись к экрану. Музыкальная программа кончилась, показывали новости. Конечно, во первых строках фигурировал сегодняшний труп, его правда, сняли довольно деликатно, издали, чтобы телезрители не успели испугаться, и так стремительно оттараторили комментарии, что даже Сашка ничего не понял, кроме того, что диктор несколько раз отчетливо повторил: «Шарлин Фицпатрик, Антиб, Англетерр». Ага, значит, опознали, сомнений уже нет.

Картинка осмотра трупа, которую мы с Горчаковым имели счастье сегодня лицезреть воочию, сменилась видами Антиба, показали гостиницу, в которой, видимо, жила эта самая Шарлин, показали также симпатичную, довольно молодую чету — наверное, родителей Шарлин, мама плакала и ломала руки, отец, стиснув зубы, держал ее за плечо. Потом в телевизоре появился диктор, залопотал что-то с немыслимой скоростью, а потом во весь экран нам подали изображение газетной страницы с весьма удачной фотографией нашего знакомца — предмета Регининой страсти нежной, брутального самца на «Хонде Хорнет». В наступившей тишине явственно клацнули о край бокала Регинины зубы.

Вечер был испорчен, потому что Регина встала, ни на кого не глядя, отставила бокал и молча ушла к себе в спальню. Господи, каким боком этот брутальный самец оказался замешан еще и в исчезновении юной туристки? И вообще, его как-то слишком много в данной местности. Куда ни плюнь — везде этот жиголо, кофе попить нельзя без того, чтобы он не нарисовался поблизости. Телевизор не включи — сразу покажут его голливудский образ. Тоже мне, Вигго Мортенсен! Он и в самом деле чем-то напоминал актера Мортенсена — статью, мужественной небритостью, блуждающим взглядом, немного не от мира сего…

Горчаков оглянулся на мраморного купидончика — под его крылышком на лестнице еще отдавалось эхо Регининых каблуков, и оперативно разлил по бокалам остатки вина.

— Ну… желаю, чтобы все!

Мы чокнулись и послушно выпили. Горчаков оглядел оставшихся.

— Ну что, обсудим? Дела хреновые,

— В каком смысле? — испугалась Лена.

— В таком. Вы заметили, что у нас сегодня весь день местный гопник на хвосте висел? — спросил Горчаков абсолютно серьезным тоном.

Я уже собралась было посмеяться, как вдруг мой муж так же серьезно кивнул.

— Еще бы. Я его срисовал на пароходике из Сент-Маргерита. Он вчера за нами катался на «Ситроене». И сегодня проводил нас до Эза.

Черт! Так вот откуда мне знаком был сегодняшний экзальтированный французик, который обругал Горчакова за то, что тот едва не попал ему под колеса! Точно, это же ему Регина практически уселась на колени на пароходике по время морской качки.

— Я специально ему под колеса сунулся, — продолжал Лешка, — чтоб он рожу свою высунул. Точно, он.

Они с доктором Стеценко удивительно хорошо понимали друг друга.

— А может, это совпадение? — робко спросила Лена. — Зачем ему за нами следить? Может, ему просто Регина понравилась? И он хотел с ней познакомиться?

— Вот и знакомился бы на корабле, — ответил Лешка. — Только там он морду воротил, а потом вдруг привязался. Сто процентов, он и на Сент-Маргерит за нами катался, а не просто на экскурсию. Интересно, что ему надо?

— Леха, в этом контексте взлом нашей виллы приобретает новый смысл. — Александр открыл новую бутылку вина. — Что-то им действительно от нас надо. Понять бы, что?

Горчакова страшно перепугалась, вскочила и понеслась проверять, хорошо ли заперты двери и окна, а проверив, подсела поближе к мужу и прижалась к нему.

— Я спать не смогу! — заявила она. — Мне и так все время чудится, что кто-то лезет.

Я фыркнула.

— Брось, Лена, Горчаков так храпит, что мы танковой атаки не услышим.

— Я храплю? — возмутился Горчаков. — Да я сплю, как зайчик!

— Ближе к делу, зайчик, — оборвал его Стеценко. — Давайте решать, что делать. Я лично под колпаком чувствую себя неуютно. Кто их знает, что им в голову придет?

— Вообще да, он похож на мошенника, — согласился Горчаков. — Наверняка провокацию какую-то замышляет.

— Какую, Леша? — Мне в это не верилось.

— Какую? Завтра он на шоссе бочину нам подставит — и привет. До морковкиного заговенья не расплатимся.

— У нас страховка, — возразил Александр.

— Ой, я вас умоляю! У них наверняка есть схемы, как с лохов получать. Языка не знаем, запугают нас, сами с себя все снимем и им отдадим.

— Леша, — я все-таки в это не верила, — ну не похожи мы на людей, с которых можно получить приличные деньги. Не за двести же евро он такую комбинацию крутит? Следит за нами, и не один день, в дом лезет, рискует?

— Ну, Регина-то, положим, не на двести евро тянет, — не согласился Горчаков. — Вдруг они ее хотят похитить? И выкуп попросить?

— Слушайте, а может, он из полиции? — осенило меня. — Расследует исчезновение английской туристки. Уже понятно, что в деле засветились русские…

— Ты про этого красавца? — с лету подхватила Лена. — Ну да, он же по-русски говорил в кафе.

— Вот-вот, — продолжала я. — А тут мы, заселяемся на виллу «Драцена». А потом практически под нашим носом труп вылавливают. Вот он и следит за нами, вдруг мы в контакте с подозреваемым.

— Значит, и на виллу к нам он забирался? — Лена поежилась. — У них что, полиция тоже беспредельничает? Без санкций вламывается в частные дома?

— А ты что, кино французское про полицию не смотрела? — погладил ее по голове Горчаков. — Тут все, как у нас.

Стеценко вздохнул.

— Так. Вот то, что тут все, как у нас, меня устраивает меньше всего. И ладно, если этот худосочный на «Ситроене» — грабитель или мошенник, это полбеды. Меня беспокоит, не связан ли он с убийством. Это значительно хуже.

— Чем хуже? — простодушно спросила Лена.

— Чем? Тем, что убийца опаснее мошенника.

Лена изменилась в лице так, что я рванулась со своего места к ее трофеям, разложенным на диване.

— Лена! Сумку-то покажи!

Она показала — сначала нехотя, потом втянулась, мы по очереди пофорсили вдоль гостиной с новой сумкой, потом по очереди примерили новую юбку, потом Лена сбегала вниз и принесла все свои кофточки, мы и с ними юбку примерили. Мужики тем временем шептались на балконе, Вот не было печали! Кто же из нас пятерых такой везучий, накликал на нашу голову эти неприятности?

Лена же мучилась другими проблемами: ей страшно хотелось рассмотреть Регинино винтажное приобретение. Да и мне тоже, что скрывать.

— Слушай, как ты думаешь, удобно к ней заглянуть? Или не беспокоить? Конечно, она переживает, но, может, ее отвлечь? Давай ей вина отнесем? И сардин… Она же ничего не ела.

Ленка, добрая душа, не дождавшись моего согласия, уже наливала вино и фигурно раскладывала на тарелочке сардины. Мы спустились вниз, в декадентскую светелку к тоскующей красавице. Свет, на наше счастье, там горел. Лена держала поднос с угощением, я деликатно постучала.

— Ну? — донесся недовольный голос Регины, и мы вошли.

Она по обыкновению лежала по диагонали своей квадратной кованой кровати, на животе, и смотрелась в напольное зеркало, стоящее у стены. Лена поставила перед ней поднос и присела на корточки.

— Региша, ты не ела ничего…

Регина испустила томный вздох и села на кровати по-турецки.

— А вы чего себе не принесли? Тащите бутылку, выпьем между нами, девочками.

Ленка унеслась наверх и через тридцать секунд влетела обратно с бутылкой вина, двумя бокалами и коробкой печенья.

— Отлично, — покосилась на добычу Регина. — Ну, давайте, разливайте.

Разлили и выпили. Регина погрустнела еще больше.

— Да, в убивца я еще не влюблялась, — грустно заметила она.

— Да ладно, может, он еще и не убивец, — утешила ее Лена, но Регина только покачала головой.

— Нет, нюхом чую, он — криминальная личность.

— Региночка, дай посмотреть на твою подвеску, — попросила я. Не для того, чтобы отвлечь ее от дум про великолепного жиголо. Просто эта вещь почему-то меня притягивала, я все время думала про нее, представляла ее необычную форму, хотелось трогать ее, держать в руках, ощущать ее вес, гладить перламутровые изгибы.

Регина потянулась к своей сумочке, достала из нее синий замшевый футляр. Открыла его, поставила перед собой на кровати, и мы все трое одновременно протянули руки к жемчужине.

— Регина, она настоящая? — тихо, благоговейно спросила Лена.

Регина покачала головой.

— Если бы она была настоящая, на нее можно было бы пол-Ниццы купить. Она бы тогда где-нибудь в музее лежала, в Лувре, а не в этой забегаловке в Эзе. Нет, Леночка, это хорошо сделанная бижутерия, но какая она… черт ее дери…

Разглядывая подвеску, она восхищенно прикусила губу.

— Это винтаж? — продолжала Лена.

— Винтаж. В таком винтажном украшении не стыдно пойти в приличное место. — Регина ласково погладила жемчужину. — И всего за пятьдесят евро, фантастика!

— Померяй, — предложила я. — Она тяжеленная, наверное? Как ее на шее таскать?

— Ничего, сейчас и не такое таскают, — успокоила Регина.

Она вытащила жемчужину из коробки и приложила к груди. Она и жемчужина как-то очень сочетались друг с другом. Созданы были друг для друга. Дополняли одна другую.

— Жалко, у меня цепочки нет подходящей, — вздохнула Регина.

Лена восторженными глазами смотрела на нее.

— Да, эта вещь не для меня, — пробормотала она.

Регина с улыбкой приложила подвеску к ней, и мы дружно фыркнули: на цыплячьей Лениной шее подвеска сразу потеряла свою загадочность и стала смотреться грубым неопрятным куском пластика или стекла (из чего там делают искусственный жемчуг?), почти булыжником. Да, вот что значит, не ее вещь.

Именно в этот момент к нам решили присоединиться мужчины, ощутившие себя брошенными. Они пошли вниз на голоса и влились в нашу компанию. Расселись, подливали девушкам, отпускали какие-то плоские шуточки, и все расслабились. В деталях рассмотрели подвеску, обсудили ее в плане соотношения цены и качества.

— Нет, все-таки винтаж этот — надувательство, — с видом тонкого ценителя искусства изрек Горчаков. — С такой колобахой — только в воду, от несчастной любви топиться. Ко дну пойдешь без разговоров. Ой, дурят нашего брата! Полсотни евро… Это сколько будет по курсу?..

Он задумался, вертя подвеску в руке. Мне на секунду пришло в голову — а не гоняются ли наши преследователи вот за этой самой подвеской? Вдруг она действительно стоит больше, чем Регина за нее заплатила? Или просто дорога кому-то как память, или имеет какое-то сакральное значение, нам неизвестное? Например, является фетишем подпольной секты? Нет, это уж меня занесло. Кроме того, откуда они могли знать, что мы поедем в Эз и Регина купит эту штуку сегодня вечером? Следили-то за нами еще вчера, когда ни про какой винтаж речи не было. И на виллу залезли раньше. Ничего не понимаю. Ясно одно, подвеска тут ни при чем.

Регина с тревогой следила за действиями Горчакова. Он попробовал подвеску на зуб — с Региной чуть припадок не случился, а потом и с Леной заодно — она шлепнула Горчакова по руке, как маленького: «Что ты грязь всякую в рот тащишь!», и Регина обиделась уже на нее… Сашка отобрал у него подвеску и стал пристраивать ее обратно в коробку, не выпуская из руки бокал с вином; чуть не облился, дернулся и краем крышки футляра сковырнул со своей порезанной руки пластырь. Запачкал кровью синюю замшу коробки. Регина, успокоившаяся было, снова расстроилась.

— Ну вот, не понос, так судорога, как ваш Кораблев говорит.

Сашка попытался оттереть с футляра кровь, но размазал ее еще хуже, и поднял виноватые глаза на Регину:

— Ладно, не переживай. В конце концов, это просто футляр, его ты на шее носить не будешь. Приедем, я тебе кровь чем-нибудь выведу. А насчет Кораблева… Может, тебя с ним познакомить?

— Мы знакомы, ты что, забыл? — повела плечом Регина.

— Нет, я имею в виду, свести вас прицельно. Вот и встретятся два одиночества…

— Он, кстати, квартиру ремонтирует, — встрял Горчаков. — В общем, потихоньку становится положительным человеком.

— Может, составите счастье друг друга, — добавил Сашка. — А то что все мыкаетесь, оба…

Да, мужчины наши на редкость деликатны. Осталось только намекнуть на Регинин возраст, что у Горчакова и не заржавело:

— Да и вообще, тебе к старости-то лучше кого поспокойнее найти, не сопляка какого-нибудь.

Но она, видимо, деморализованная событиями последних дней, воспринимала их реплики довольно спокойно, и даже, я бы сказала, добродушно. Мальчики еще пофонтанировали в том же духе, и Регина не отпустила никаких язвительных замечаний, а наоборот, слабо улыбнулась и отпила из бокала; хорошее вино, надо будет запомнить и использовать такое в качестве антидепрессанта.

Когда спиртное кончилось, мы еще немного посидели, поболтали на отвлеченные темы, повспоминали Эз: его узкие улочки между каменными стенами крепости, потайную калитку, ведущую в приватную гостиницу, в саду которой (вход только для постояльцев, а мы смотрели сверху, с крепостной террасы) среди цветов стояли натуралистичные фигуры оленей, косуль, зайцев и медведей. Толстые, теплые кактусы, горячие шероховатые камни и прохладное синее-синее море далеко внизу.

Оно так и приснилось мне этой ночью: синее-синее, спокойное, далекое. А за ним — Корсика. Надо, кстати, действительно съездить в Монако — там музей Бонапарта.

Наутро мы наскоро позавтракали, дружно позапихали грязную посуду в посудомоечную машину и отправились в Монако, на всякий случай, ввиду возможного преступного проникновения в дом в наше отсутствие, прихватив с собой все самое ценное: деньги и документы. Регина, конечно, взяла с собой подвеску. По дороге мы остановились у крошечного ювелирного магазинчика, и всем миром выбрали к подвеске недлинную грубоватую цепочку из состаренного золота. И Регина, не утерпев, нацепила подвеску на шею.

— Надеюсь, что меня не ограбят, — пробормотала она, выходя в украшении из магазина.

Но никто из прохожих не обращал внимания на то, что болтается у нее на шее. Вернее, на саму-то Регину пялились, иногда даже отпуская явно одобрительные замечания на разных языках, но непосредственно на подвеске никто из встретившихся нам глаз специально не задерживал. Сашка добежал до магазинчика прессы и накупил свежих газет; сев в машину, мы сразу начали их листать в поисках вестей с осмотра места происшествия. И не зря: почти все газеты уже на второй странице, а некоторые сразу на первой опубликовали подробные отчеты обо всей этой истории, с картинками, естественно. В том же книжно-газетно-журнальном магазинчике Сашка разорился еще и на французско-русский словарь, и мы никуда не поехали, пока наш толмач не перевел нам газетные версии исчезновения Шарлин Фицпатрик и возможной причастности к нему того самого супермачо, предмета Регининых воздыханий. Горчаков только взмолился, чтобы публичные чтения происходили не в тесной машине, а в ближайшем кафе за чашечкой кофе. Горячо поддержав предложение, мы оперативно сделали выбор из трех ближайших кафе и удобно расположились за столиком на улице, жадно ловя каждое Сашкино слово и перелистывая газеты. Регина нашла самый большой портрет своего героя, надо признать — довольно удачный, Вигго Мортенсен отдыхает, и печально его рассматривала, пока Сашка, то и дело справляясь со словарем, пересказывал всю эту леденящую душу историю.

Шарлин Фицпатрик, школьница из города Колчестера, графство Эссекс, Великобритания, приехала во Францию па рождественские каникулы с родителями. Родители приличные, мать — педагог, отец — банковский служащий. Остановились в гостинице в Антибе, посещали музеи, окрестные достопримечательности. Уже после исчезновения Шарлин, в результате предпринятого полицией дознания, стало известно, что 28 декабря в компьютерном кафе рядом с гостиницей она познакомилась с неким Филиппом… Так, фамилия — Лимин. Не знаю, как сказать: Лиминым или Лимином. В общем, ее видели с этим Филиппом на автозаправочной станции в Каннах, она сидела вместе с ним на мотоцикле. Была оживлена, весела, смеялась, то есть не походила на жертву насилия или похищенную. Тридцатого декабря она отпросилась у родителей съездить в Канны, вот там ее и видели с этим Филиппом, он обнимал ее за плечи, и она не протестовала. Да, девочка без комплексов.

— Я бы такой девочке по заднице-то выписал бы… Чтоб протестовала в другой раз… — пробормотал отец двоих дочерей Горчаков. Его жена согласно кивнула.

Интересно, он своим много выписывал, подумала я.

— Я могу продолжать? — Сашка перевернул газетную страницу. — Первого января в три часа дня она ушла прогуляться, сказав родителям, что идет в компьютерный клуб. В гостиницу она не вернулась, мобильный телефон ее не отвечал. Утром родители сообщили в полицию, начались поиски. Мобильный телефон девочки был обнаружен путем пеленга в машине у хозяина компьютерного кафе, гражданина Франции, имеющего арабские корни, Салиха Шакура. Шакур объяснил, что обнаружил забытый кем-то телефон в кафе, взял его с собой, чтобы он не потерялся, намереваясь вернуть его владельцу, если таковой объявится. Проанализировав последние звонки с телефона, полиция установила, что одним из адресатов звонков — около десяти вызовов за три дня — был пресловутый господин Лимин, вот его и потянули на цугундер. Последний звонок с телефона девочки на телефон Филиппа имел место за час до ее ухода из гостиницы. Полиция обоснованно предположила, что она договаривалась с месье Лиминым о встрече, каковая и произошла вскоре, но месье Лимин категорически отрицал, что виделся в этот день с Шарлин, хотя под давлением улик признал факт своего знакомства с девочкой. Видимо, данные, собранные полицией, были настолько нехорошие, что месье Лимину закрутили руки и бросили в кутузку, но благодаря своим связям, которые не разглашаются, он вскоре был выпущен из тюрьмы, и все обвинения с него были сняты, тем более что тело найдено не было и факт убийства не установлен.

— Но теперь-то месье Лимин опять поедет в кутузку? — прищурился Горчаков.

Регина вздохнула так тяжко, что месье Лимину, наверное, где-то икнулось.

— Да, теперь, после обнаружения тела и судебно-медицинского исследования, когда установлен насильственный характер смерти девочки…

— А что за насильственный характер? — поинтересовалась я. — Неужели они на разложившемся трупе докажут утопление?

— Мадам, не бегите впереди паровоза, — Сашка оторвал глаза от газеты и укоризненно взглянул на меня. — Поверьте, что меня этот вопрос также чрезвычайно занимает. Сейчас…

Он снова уткнулся в газетные листы, потом полистал словарь. Мы затаили дыхание.

— Итак: как сообщил неназванный источник в полиции, причина смерти — асфиксия, и даже больше скажу удавление руками. Девственность нарушена незадолго до смерти… Да что ж они, прямо весь акт вскрытия в прессу выкладывают, никакой тайны следствия!

— Свободная пресса, — отметил Горчаков. — У них, небось, большой бюджет на неназванные источники. Надо Старосельцеву намекнуть…

— Размечтался, — хмыкнула я. — Старосельцев тебе в лучшем случае стакан нальет.

— Ну, хоть стакан. Иногда тоже неплохо.

Регина шикнула на нас и повернулась к Сашке.

— Сашенька, продолжай, пожалуйста!

— О’кей. Продолжаю: все это время полиция не прекращала поиски девочки. Родители ее вынуждены были вернуться в Англию, но все время находились на связи со следователями. Личность трупа, извлеченного из воды в Ницце, была установлена по особым приметам… Каким — не называется. Но родителям Шарлин немедленно сообщили об этом, и они срочно вылетели в Ниццу. Предстоит официальное опознание и генетическая экспертиза.

— Интересно, за что он ее грохнул? — задумался вслух Горчаков. — Не дала?

— Ты что, не слышал? Девственность нарушена незадолго до смерти, — удивилась Лена.

— Да слышал я, слышал. Сначала не дала, он ее изнасиловал или уговорил, а она собралась жаловаться. Девяносто девять из ста.

Регина повернулась к Горчакову. Зубы ее были сжаты, глаза метали молнии.

— А с чего это ты взял, что ее убил Филипп? Тут про это слова не сказано! Мало ли кто ее мог убить — хулиганы, грабители, наркоманы! Мало ли сброда в Антибе шляется?! Тоже мне, майор Пронин!

— У-у! — протянул Горчаков. — Я вот читал в газетенке у Старосельцева, что есть бабы, которые падки на маньяков. Они маньякам в застенки пишут, себя предлагают, даже замуж за них выходят. Тебе адресочек достать?

— Какой адресочек? — растерялась Регина.

— Местной кутузки. Вот и пристроим тебя, чем не жених этот могучий содержанец? Здоровье, видно, хорошее: и старушонку регулярно укладывает, и на молоденьких хватает. Значит, и тебе отломится.

— Ты!.. — задохнулась Регина.

— Ну, ты уж действительно, — укорила его и Лена. — Кто тебе дал право…

— Ой-ой-ой! — перебил Лешка. — Ты что, еще не поняла, кто он такой?

— Да тебе-то откуда знать, кто он такой?! — почти заорала Регина. — Ты его видел-то полторы минуты, как ты можешь судить?.. Может, он приличный человек!

— Да извращенец он, к гадалке не ходи! — отмахнулся Горчаков. — Ты же в кафе все видела сама.

— Мало ли что я видела! Как ты можешь судить о людях вот так, поверхностно? Да, может, ты не так понял!

Сашка сочувственно посмотрел на Регину и похлопал ее по руке, успокаивая.

— Региночка, боюсь, что прав Леша. Вот, смотри, что тут написано…

— Ну что, что? — Регина нервно стряхнула его руку со своей.

— Ну, ты на меня-то не злись, я тут ни при чем.

— Прошу заметить, — влез Горчаков, — что на трупе нет одежды. Ты, Региночка, хочешь сказать, что грабители с девочки даже трусы поснимали?

Регина так сверкнула глазами, что мой муж поторопился со следующей репликой:

— В общем, слушайте дальше: несмотря на то, что труп сразу обнаружен не был, полиция не прекращала поиски…

— Ага, — проворчал Горчаков, — не прекращали они… Все так говорят.

— …И в ходе расследования обнаружила фото Шарлин на одном из французских «грязных» сайтов, где выложено детское порно…

— Ага, — снова заворчал Горчаков, — «в ходе расследования», как же! Небось кто-то из офицеров шлялся по порносайтам от нечего делать, вот и наткнулся.

— Горчаков, — вкрадчиво спросила его жена, — а ты вообще о ком-нибудь хорошо думаешь?

— Горчакова, — ей в тон ответил Лешка, — только не о полиции с милицией, уж прости. Большой опыт.

— Саша, а там не сказано, когда эти фото попали на сайт? — я решила не дожидаться, пока Горчаковы выяснят отношения. — До исчезновения девочки или уже после?

Стеценко пошуршал газетными листами.

— Нет, нигде не сказано. Да я думаю, что это невозможно установить.

— Сайт французский, — я задумалась. — А она раньше во Франции бывала?

— А при чем тут это? — ответил Саша. — Что мешало сделать фото в Англии и пристроить на французский сайт? Гораздо логичнее, меньше шансов, что будет скандал. Родители-то приличные, девочка не бродяжка какая-нибудь.

— Ну, может быть, я в этом мало что понимаю. Дел таких у меня не было. Бог миловал.

— При чем тут мой Филипп? — нервно перебила нас Регина.

Горчаков издевательски присвистнул.

— О-о! «Мой Филипп»! А ты уже — мадам Лимин? Что-то я не заметил, свадьба была уже? Нас приглашали?

— Ладно, не цепляйся к словам, — примирительно заметил мой муж. — Поехали дальше. Региночка, специально для тебя, уж извини: вот, что касается личности месье Лимина.

Регина замерла, боясь пропустить хоть слово. Думаю, что она для себя уже решила: в чем бы ни обвиняли ее дорогого Филиппа, хоть в ритуальном поедании богатых старушек и совокуплении с педальными конями, она не выбросит его из своего сердца, пойдет за ним в Сибирь, на каторгу, и в конце концов он оценит ее преданность по достоинству. Так что жить ей еще в замке… Но то, что сказал Сашка, положило конец ее мечтам. Поскольку Регина тоже мать, и твари, торгующие детской порнографией, для нее не имеют права на жизнь.

— Так вот, дорогая моя, — Сашка вещал медовым психотерапевтическим голосом, — что касается личности господина Филиппа Лимина, русского по происхождению. Господин Филипп Лимин проживает на территории Франции с 2006 года, до этого жил в Болгарии, будучи женатым на болгарке, имя не приводится. По образованию актер, закончил театральный вуз в России…

— А лет-то ему сколько? — спохватилась Лена Горчакова.

— Сейчас поищем. — Сашка зашелестел газетами. — Так… Ага, лет ему двадцать восемь. Так, снимался в проходных ролях в малоизвестных сериалах… Французы, кстати, раскопали пару российских порнушек, в которых он успел на Родине сняться в роли главного пениса: — Ленка поморщилась, и Александр извиняющимся тоном пояснил: — Так написано: «пенис женераль». Дальше. Уехал из России в Болгарию в связи с заключением брака… В Болгарии работал в русском драматическом театре в Пловдиве… Подозревался уже не просто в изготовлении порнографии, а с участием несовершеннолетних… В связи с чем ему отказано в предоставлении гражданства…

— Его что, осудили за изготовление порнографии? — злорадно спросил Лешка, косясь на Регину.

— Погоди… Нет, не осудили, недостаточно было улик, но в гражданстве отказали.

— А здесь он как зацепился с таким анамнезом? Что, французы спокойнее относятся к детской порнографии, чем братья-славяне? — недоумевал Лешка.

— Ну, уж как он тут зацепился, я тебе не скажу, видимо, неназванный источник такими сведениями не располагает. Но французы, как бы ни относились к детской порнографии, к правам человека относятся трепетнее. Не доказано, значит, и суда нет. Хотя, думаю, на каких-нибудь секретных учетах он стоял. Так что, Региночка, он тебя не стоит. Правда?

Сашка участливо заглянул в лицо Регине. Она прикрыла глаза, потом широко распахнула их и твердо сказала:

— Да провались он.

Горчаковы дружно зааплодировали. Регина с напускной скромностью поклонилась направо и налево. Я перебирала газеты с жареными фактами (и в каждой красовался портрет Регининого принца), думая о том, что, в принципе, механизм преступления мне ясен, и наверняка он ясен так же и французской криминальной полиции. Уж если человек когда-то был вовлечен в порнографический бизнес, то он с этого бизнеса добровольно не спрыгнет, подобно тому, как невозможно взять и просто так бросить наркотики. Если он клепал детскую порнографию в Болгарии, и я не исключаю, что в России он тоже не просто перед камерой позировал, а был в доле, — то на сто процентов, как говорит Горчаков — «сто проц», он и во Франции промышлял тем же самым. Товарищ он беспринципный, это стало ясно в кафе, где мы наблюдали его свидание с богатой гранд-дамой, у которой он на содержании, и из того же свидания очевидно, что денег, отпускаемых гранд-дамой, ему явно не хватало. Малолетних француженок подписывать на съемки в порнухе — себе дороже, не дай бог настучат. А вот туристок из других стран — милое дело. Главное, успеть ее окучить за ту пару недель, что приезжая девочка проводит на Лазурном берегу, а потом она уезжает, «ах, ох, прощай навсегда», и он безбоязненно запускает в дело кадры с нею. Риск минимальный. А с Шарлин видимо, схема дала сбой. Девочка или сама дотумкала, что влипла в грязную историю, и пошла на попятный, или родители что-то почуяли, и она призналась в этом Филиппу, вот и пришлось ее устранять.

И понятно, что в доле также и тот самый владелец компьютерного кафе с арабскими корнями, как бишь его, Салих Шакур. Про него, конечно, в газетах самые крохи, только то, что в его машине найден был телефон пропавшей девочки. Я думаю, что его даже не задерживали, разве только стукнули пару раз в область печени в процессе колки, если уж во французской полиции все так же, как в нашей. Но таких совпадений не бывает: познакомилась с Филиппом девочка в компьютерном кафе, телефон ее обнаруживается у хозяина данного кафе, и плюс — хозяин компьютерного кафе по определению идеально вкладывается в схему синдиката по распространению в Интернете детской порнографии. Значит, хозяин заприметил девочку, навел на нее месье Филиппа, обеспечил знакомство, может быть, еще и технически обеспечивал съемку и пристраивал ее результаты на сайт. И фактически вышел сухим из воды. Неужели даже его кафе не прикрыли?

Муж мой тем временем думал совеем о другом.

— Как они быстро вскрытие устроили, — вслух рассуждал он. — Труп-то нашли во второй половине дня, после обеда. У нас бы только сегодня к вечеру раскачались, а они еще вчера подсуетились, вскрыли, опознали и даже успели в газеты слить. Круглосуточно они, что ли, работают?

— Дело резонансное; если бы у нас пропала иностранка несовершеннолетняя, ты бы тоже круглосуточно работал, — резонно заметил Горчаков.

— Может быть, может быть. Ну что, вопросы еще есть? Или все ясно, и поедем уже в Монако?

— Поехали, — решительно сказала Регина, помахала кредитной карточкой официанту, чтобы тот принес счет за кофе, а пока тот подсчитывал, на сколько мы напили, сгребла все изученные нами газеты, скомкала их и бросила в художественно оформленную урну.

Горчаков тихонько запел:

— «Отречемся от ста-рого ми-ира, отряхнем его прах с наших ног…»

Лена дернула его за руку, и он замолк.

А я даже рта не успела открыть, а извлекать мятые газеты из помойки на глазах у всей Ниццы было стыдно. Но мой муж все понял, и по пути к машине забежал в «газеты журналы» и во второй раз купил тот же набор сегодняшней прессы. Одни расходы. Какой все-таки дорогой город — Ницца…

Прибыв в Монако, мы узнали, что высокий уровень общественного порядка и безопасности в этом государстве во многом определяется тем, что на каждые шестьдесят жителей страны приходится один полицейский. В высокий уровень верилось, на улицах было спокойно и чисто, лица жителей Монако впечатляли гладкостью и безмятежностью.

Мы оставили машину в подземном паркинге и выбрались на улицу. Пешеходов, кроме нас, практически не было. Ветер бушевал такой, что сдувало с ног. Укладка моя кончилась в ту же минуту, как я высунула нос из паркинга. Обидно. Регина предусмотрительно взяла с собой шелковый платок и повязала голову, как крестьянка на сенокосе. Ей очень шло.

По улицам ездили такие машины, что у наших мужчин просто ум зашел за разум. Горчаков начал было считать проносившиеся мимо «феррари» и «мазерати», но на пятой минуте сбился со счета.

— Ты попробуй считать «фиаты», — негромко посоветовал ему Сашка.

— И сколько я их насчитаю? — фыркнул Лешка. — За день-то хоть один проедет?

— Вот в этом-то и будет прикол.

Регина подхватила Лену, и они умчались вперед, в какой-то бутик. Ленка сегодня вышла в свет в новой юбке, с новой сумкой и в Регинином кардигане. Характерно, что Горчаков даже не заметил, что на жене надето, и спроси его сейчас, если вдруг она, тьфу-тьфу, потеряется, он даже приблизительно описать не сможет. Медленно идя вдоль усаженных цветами поребриков, я вспомнила, что наш отрицательный герой, интернациональный жиголо с уголовным прошлым, вслух мечтал о квартире в Монако. По версии его богатой покровительницы, чтобы жить поближе к казино. Интересно, сколько же ему надо на покупку предметов первой необходимости? Не ради этого ли он, не щадя себя, карячился в порнонидустрии? Судя по тому, что мой муж двинулся к первой же увиденной им витрине агентства недвижимости, где были вывешены фотографии объектов на продажу и в аренду с краткими характеристиками, он вспомнил о том же.

— Момент, — бросил он нам. — Я только гляну, какие предложения…

Мы с Горчаковым остались на тротуаре.

— Предложения, значит, глянет… Может, я чего не знаю про вашу семью? — задумчиво проговорил Горчаков, кивая на мелкие снимки вилл и апартаментов, с крупными черными цифрами: 4 800 000, 6 500 000, 12 000 000. — Вот что это за цена — двенадцать миллионов? Это в евро, что ли?

— Ну, не в рублях же.

— Да ладно! Это за все Монако, что ли, оптом, с казино и ресторанами? — не унимался Горчаков, — Нет таких цен. И ваш интерес к недвижимости за границей меня настораживает. Колись, Швецова, может, ты взятку крупную хапнула?

— За что? Отмазала от мелкого хулиганства принца Монакского?

— Ну, или Стеценко по ночам в морге левые трупы кромсает…

— Леша, ни в морге, ни в прокуратуре на квартирку в Монако не заработаешь. Это надо не принца отмазать от уголовной ответственности, а родиться в королевской семье. На худой конец, в побочной ветви.

— А что, запросто. Может, ты у нас наследница какого-нибудь дворянского рода. Предки твои в семнадцатом рванули на Лазурный берег с мешком награбленных у народа ценностей… А?

— А я, скрывая дворянское происхождение, внедрилась в правоохранительные органы с подрывной целью? Успокойся, Леша, я из крестьян.

— Ага. Рафинированные такие крестьяне…

Подошел мой муж с горящими глазами.

— Не слабо, да? Квартира в Монако, сорок два квадратных метра. Практически хрущевка. Как вы думаете, сколько стоит?

Горчаков напрягся.

— Что, неужто двенадцать миллионов?

— Ну, не совсем. Но такого даже я не предполагал: миллион восемьсот.

— Скока-скока?! — Горчаков поперхнулся. — Это ж сколько за метр?!

— Около сорока трех тысяч евро, — любезно сообщил мой муж, но Горчаков не поверил и, подобрав прутик, на газоне произвел необходимые расчеты.

— Да, правда. Точнее — сорок две восемьсот, — он поднял глаза на Сашу. — Ну и как? Годится квартирка? Или балкон маловат?

— Балкон маловат, — согласился Стеценко, — всего два метра. Одна спальня, одна гостиная, один туалет.

— Ах, вот так? Не-ет, это нам не подходит!

Лешка бросил прутик и стал отряхивать пальцы. Мы медленно двинулись дальше, но он вдруг остановился и обернулся к витрине.

— Нет, черт побери, кто такие деньги может платить? И зачем этот курятник в сорок метров за такие деньжищи, а? На миллион восемьсот можно тут, вон, в гостинице пятизвездочной, как ее, напротив казино, зажигать до конца дней своих! Нет, Саня, ты мне скажи, что это такое?!

Сашка пожал плечами:

— В Монако места мало, жилье почти не строится, поэтому так дорого.

— У, буржуи! — ругнулся Горчаков. — Сорок два метра, да это ж курятник, право слово, за такие бабки! Совсем совесть потеряли! Да в Питере по цене здешних двух метров нормальную квартиру можно купить!

— Леша, подозреваю, что революционерами становятся после вот таких потрясений, — хихикнула я над Лешкиным обострением классовой ненависти.

— Нет, мне плевать, я тут жить не собираюсь, — не согласился он. — Но этот, артист из погорелого театра, откуда собрался надыбать пару миллионов евро, а? На детской порнушке заработать? Или теперь столько платят старушатникам их сексуально озабоченные пассии?

— А тебе не все равно?

— Нет, мне не все равно! С трудов праведных не наживешь квартирку окнами на княжеский дворец. Значит, он душегубством промышлял.

— И что? У этого зуд — повскрывать, — кивнула я на мужа, — а у тебя — порасследовать? Всех разъяснить и вывести на чистую воду? Угомонитесь уже. Пойдемте в Морской музей, там аквариум с тропическими рыбами.

— Пойдемте. И в музей Наполеона мы хотели…

Пока мы шли к Музею океанографии и Аквариуму, Лешка рассказал, что в прошлом году наш дорогой опер Кораблев был в здешних краях и, посещая Аквариум, из лифта выронил в шахту крышечку от фотоаппарата и долго убивался по поводу потери. Требовал остановить лифт и прочесать шахту, а ему с извинениями объяснили, что лифтер будет только через три дня. Кораблев со свойственной ему занудностью стал настаивать, а персонал музея вежливо заверил его, что в данный момент это невозможно, но ровно через три дня лифт остановят, крышечку найдут и пришлют ему по почте. Кораблев счел эти неискренние заверения издевательством и пытался вырвать признание в том, что от него просто хотят отделаться. Служители с поклоном тщательно записали его российский адрес, и он махнул рукой на крышечку от объектива — не драться же с ними, что с возу упало, то пропало. Каково же было его удивление, когда, не успел он приехать домой в Россию, ему пришло извещение на международную бандероль весом 9 граммов. Действительно, там, в Монако, дождались лифтера, остановили лифт и достали крышечку. Но это еще не сенсация. Сенсация в том, что ведь кто-то не поленился сходить на почту и отправить эту крышечку Кораблеву! Как и обещали… Фантастика! Никто ему не верил, и он таскал с собой это извещение и совал его под нос вместе с крышечкой самым большим скептикам.

Но, даже если абстрагироваться от фантастической истории спасения крышечки, музей оказался потрясающим. Тропические и вообще экзотические рыбы наличествовали, пугали народ, рассекая в гигантских аквариумах, фосфоресцировали в темноте. Само помещение музея, с колоннами и мраморной лестницей, тоже впечатляло. Вид музея — дворца, прилепившегося к скале, — с моря просто-напросто шокировал. Вертолетная площадка и пристань для яхт прямо за жилыми домами определяли уровень проживающих тут людей и их гостей. Горчаков тут же сообщил, что аренда парковочного места для яхты в гавани Монако стоит миллион евро в год. Если верить Горчакову (интересно, откуда он черпает эти сведения? Насколько я знаю, у него ни яхты, ни вертолета, ни знакомых в Монако), то выходит, пары миллионов господину Филиппу Лимину явно не хватило бы, с учетом стоимости жилья. А ведь еще лет пять, и он выйдет в тираж, перестанет быть привлекательным для богатых старушек, они себе помоложе найдут. А он явно хочет квартирку в Монако прикупить сейчас, пока носит гордый титул «пенис женераль», а не к старости, откладывая по вечерам в копилочку заработанный тяжким трудом центик к центику и зажевывая лекарством от простатита. Значит, ему надо провернуть какую-нибудь ударную махинацию, заработать одним махом миллионов пять-шесть и послать к черту всех дряблых прелестниц. Или он все-таки занимается этим из любви к искусству, а зарабатывать будет, клея девочек для подпольных съемок в порно?

Мы гуляли по набережной, над нашими головами с обыденностью общественного транспорта взлетали и приземлялись вертолеты, по яхтам с манящими названиями типа «Морская бестия», «Поцелуи фортуны» и «Трир» разгуливали мужчины в стилизованных капитанских костюмах с белыми фуражками — однако далеко не с капитанским, а скорее с адмиральским, выражением властных лиц. Босые, с подвернутыми брюками, они рассеянно провожали глазами рейдующих чаек, а из глубин кают-компаний доносился русалочий смех их длинноволосых спутниц. Интересно, они все богатые наследники, или заработали себе на яхты с русалками непосильным трудом? Надеюсь, не в порноиндустрии.

Месье Лимин довольно органично смотрелся бы на палубе собственной яхты — босой, в такой вот капитанской фуражке. Он, как Пэрис Хилтон, своего рода гламурный мутант, родившийся именно для такой жизни и больше ни для какой, атомы в его организме сгруппировались таким образом, что представить его в Бердянске каком-нибудь, за рулем снегоуборочной машины или в пункте приема стеклотары, с той стороны прилавка, равно как и надзирателем в тюрьме (вот заключенным — совсем другое дело, запросто), невозможно, он там не выживет, как не выживут тропические фосфоресцирующие рыбы в Северном Ледовитом океане. Лимин, расхаживающий босиком по яхте, стоящий в смокинге на красной ковровой дорожке в Каннах, пьющий дорогой виски в замке у камина — вот его природная ипостась. Я прямо так и видела эти картинки, словно авторские фото в глянцевом журнале, снабженные пояснениями «На Филиппе — пиджак Pal Zileri, ботинки Valentino, часы Uliss Nardin. Стиль — Джузеппе Харди, фото…»

Лена с Региной о чем-то щебетали (быстро же Регина утешилась), мужчины пялились на яхты, обсуждая водоизмещение и цену, а я, мысленно рассматривая порочного Филиппа в дизайнерских пиджаках и ботинках, все думала, на чем этот жиголо попытается сорвать куш, чтобы воплотить в жизнь свои мечты. Много ли он заработал в доле с Салихом Шакуром, хоть на балкон в Монако хватило? Не похоже, раз он все еще вынужден вставать на задние лапки по щелчку старческих пальцев. И не боится ли пожилая дама держать его на коротком поводке, зная, что он хладнокровно отправил на тот свет малолетнюю дурочку? Ха, а может быть, в ближайших жизненных планах этого провинциального бонвивана — пристукнуть почтенную даму, раз уж ей все равно пора к праотцам, и завладеть преступным путем несметными богатствами? Или ей это щекочет нервы и добавляет перцу в сытую курортную жизнь? Ой, что мне до этих извращенных страстей изнывающих от богатства сливок чуждого общества! Хватит уже, почитали газетки — и довольно. Но отделаться от этих мыслей я не могла, потому что все вокруг: и яхты, и первоклассные гостиницы, и дорого одетые старухи в драгоценностях, смакующие ликеры в ресторанчиках на набережной, — напоминало о том, что не все так благостно в мире чистогана.

Ветер все-таки сдул нас с набережной, и мы отправились к княжескому дворцу, надеясь увидеть смену караула. С караулом что-то не заладилось: то ли мы опоздали, то ли пришли рано, и мы заглянули скоротать время в музей Наполеона. Регина, правда, была против и настаивала на том, чтобы уже пойти обедать. Но мужчины встали насмерть, раз дело касалось великого полководца.

— Саша, это правда, что Наполеон I и Наполеон III были, а Наполеона II не было? — спросила я мужа в пустом музейном зале. Туристы, наводнявшие площадь перед дворцом, действительно предпочли истории Наполеона ресторан напротив.

— Как это возможно? — удивилась Регина. — Откуда тогда взялся третий?

— Ну, легенда гласит, что Наполеон Третий на самом деле был Вторым, просто в день коронации одна газета упомянула его имя и порядковый номер с восклицательным знаком, а другие перепечатали, приняв восклицательный знак за лишнюю палочку в римской цифре, обозначающей порядковый номер Наполеона, — разъяснил Сашка.

— Ой! — Лена Горчакова схватила Регину за руку, показывая на небольшой портрет в витрине.

Все уставились на портрет, поначалу не понимая, что так впечатлило Горчакову. На портрете изображена была молодая темноволосая женщина в синем бархатном платье с рукавчиками-фонариками, довольно милая. «Гортензия Богарне, супруга Людовика (Луи) Бонапарта, дочь Жозефины Богарне», перевел Саша.

— Ну и что?

— Вы что, не видите? — удивилась Лена. — На ней такая же подвеска, как у Регины!

Мы наклонились к витрине, чуть не стукнувшись лбами. Да, действительно, обнаженная глубоким декольте грудь Гортензии Богарне украшала огромная грушевидная жемчужина, только не на цепочке, как у Регины, а на ленте.

— Это что, моя подвесочка сделана под Гортензию Богарне? — довольно уточнила Регина. — А кто она такая? Вернее, кто такой этот Луи Бонапарт? Это не тот Наполеон, который с нами воевал в 1812 году?

Горчаков и мой муж прыснули.

— Нет, не тот, но родственник, — пояснил Сашка.

— Ладно вам на меня так смотреть, — обиделась Регина. — Я не обязана все знать. Вот теперь, когда я купила подвесочку, как у этой Гортензии, я про нее все выучу. А заодно и про ее благоверного. Как там его? Людовик? Ну и чем он отличился?

— Сейчас посмотрим, — пробормотал Сашка и наклонился к витрине. — Так, Людовик (Луиджи, Луи) Бонапарт, родился 2 сентября 1778 года в Аяччо, на Корсике, там же, где Наполеон, а помер 25 июля 1846 года в Ливорно. Один из братьев Наполеона I, отец Наполеона III. С 5 июня 1806 по 1 июля 1810 года — король вассального по отношению к Французской империи королевства Голландия под именем Людовика I. Ну, тут я не все понимаю, в общих чертах — был достаточно популярным среди голландцев, помогал народу… во время наводнений, учил нидерландский язык, хотя говорил с забавными ошибками. В 1808 году основал Королевский институт наук, литературы и изящных искусств (ныне Королевская Нидерландская академия наук)… В 1810 году по распоряжению брата отрекся от престола в пользу малолетнего сына… Взамен получил от брата титул графа де Сен-Лё и стал правителем Великого герцогства… Господи, как же оно произносится? Так, Клеве-Юлих-Берг, главой которого формально был его сын. 4 января 1802 года женился на Гортензии Богарне, падчерице Наполеона (дочери императрицы Жозефины от первого брака). Брак был заключен по приказу императора, а сами супруги не испытывали друг к другу нежных чувств; после изгнания из Голландии они разошлись. Уф!

— Правильно, нечего жить с неудачниками, — одобрила Гортензию Регина, видимо, ощущая к ней уже почти родственное уважение. — Сколько ему лет было, когда он на ней женился?

— Посчитай, — посоветовал Горчаков, и Регина зашевелила губами.

— О, молоденький совсем, двадцать четыре года.

— Да, старушка, с историей ты не в ладах, зато считать умеешь, — поддел ее Горчаков. — Значит, все-таки в школе училась, а я-то уже думал…

Регина не обратила на этот выпад ровно никакого внимания. С того момента, как обнаружилось, что у нее с особой голубых кровей почти одинаковые украшения, она выпрямила спину, подняла голову и приобрела какую-то аристократическую величавость. Вот что делает правильный винтаж!

Она наклонилась к витрине, изучая портрет Гортензии.

— Да, жемчуга-то у нее покруче моих будут, — вынуждена была признать она.

Видимо, в этот момент Гортензия переворачивалась в гробу.

— Интересно, ей муж дарил, или любовники? Или она все это в наследство получила? — Регине нужно было знать детали.

Сашка развел руками.

— Таких подробностей здесь нет.

— А вдруг моя подвесочка тоже принадлежала этой Гортензии? — мечтательно вздохнула Регина, поглаживая свой винтаж. — Многие ведь делают копии своих драгоценностей, чтоб не потерять, или не сперли. Вдруг один и тот же ювелир ей сделал и настоящую, и копию? И она настоящую спрятала в сундук, а копию носила на балы. Может, и на этой картинке моя подвесочка нарисована?

Чувствовалось, что эта мысль завладела ею безраздельно. Она пожирала глазами портрет, а сама поглаживала свой винтаж и, наверное, уже примеряла мысленно к нему такое же, как у Гортензии, синее бархатное платье с рукавами-фонариками. Но Сашка покачал головой.

— Вряд ли. Насколько я знаю, искусственный жемчуг научились делать не так давно.

Регина скуксилась.

— Ну вот, не дал помечтать…

— Но видишь, не зря зато в музеи сходили, а ты все ныла, — похлопал ее по плечу Горчаков.

Да, Регина была полностью удовлетворена музеем. По ее лицу было видно, что жизнь потихоньку налаживается. Теперь еще пообедать с видом на княжеский дворец, и счастье будет полным. Впрочем, я ошибалась. После того как мы пообедали, и стали обсуждать, по какой дороге двигаться домой, Регина обвела нас глазами обиженного ребенка и воскликнула:

— Как — домой?! А в казино?!

И мы поехали в Монте-Карло.

Перед входом в казино стояли яркие машины явно неземного происхождения, словно игрушки на полке в магазине. Желтые «феррари», красные «ламборгини», черные «мазерати». Кабриолеты, люки, закрытые «седаны». Возле них беззастенчиво фотографировались люди всех стран мира, не имеющие к этим машинам никакого отношения. Они облокачивались на капоты, поглаживали светящиеся машинные бока, смотрелись в боковые зеркальца и, запечатлевшись на фоне бьющего в глаза богатства и запредельной роскоши, уходили пешком в свои скромные гостиницы.

Мы поднялись по ступенькам в казино. Здесь когда-то играли наши соотечественники — Шаляпин, Анна Павлова, Маяковский. Дягилев играл, и увековечен тут, его бюст стоит на одной из террас казино, но, может быть, не за деньги, проигранные тут, а за балетные спектакли, поскольку бок о бок с казино, в одном здании — оперный театр.

По-моему, Куприн тоже причастился. Точно не знаю, играл ли он тут, но про казино он писал. Например, что проигравшимся в пух и прах игрокам, которые уже больны зависимостью от рулетки, разрешено приходить сюда и играть, казино в порядке благотворительности выдает им каждый день небольшую сумму, и они делают ставки. Но выигрыш забрать не могут, что унизительно. И все равно целыми днями сидят в игровых залах, щурясь от искусственного света, поскольку там нет окон. И часов тоже, чтобы игроки не следили за временем и даже по цвету неба за пределами казино не могли догадаться, сколько провели они тут, следя за шариком рулетки или бросая фишки на зеленое сукно.

На ступеньках Лена схватила меня и Регину за руки.

— Сюда вход только в вечерних платьях!

Регина всмотрелась внутрь казино.

— Нет, смотри — вон, в джинсах пускают. Это, наверное, только вечером требуют платья.

Перед гардеробом нам указали на табличку с просьбой сдать фото- и видеотехнику, радиотелефоны и шляпы. Но возле кассы Ленка вновь затормозила:

— Десять евро?! Это значит, с двоих — двадцать?! Нет, нет и нет!

Мы попытались ее уговорить, но она уперлась как осел. Горчаков тяжко вздохнул, подхватил жену и направился к выходу из казино. Регина помедлила секунду и пошла за ними:

— Ребята, подождите меня!

Обернувшись к нам с Сашкой, она кинула:

— Мы пошли шампанское с ликером пить. Я угощаю, можете присоединиться.

— А ты что, не хочешь посмотреть казино? — удивились мы.

— А что на него смотреть? Там играть надо, а у меня настроения нет.

И Регина удалилась. А мы с Сашкой переглянулись в пошли покупать билеты. По 10 евро. По-моему, Куприн тут все-таки играл.

В кассе у нас спросили удостоверения личности, пришлось предъявить паспорта. Отныне наши имена будут занесены в компьютер. Симпатичная блондинка проверила, не запрещен ли нам, часом, вход в игорное заведение, не замечены ли мы были в чем-то неблаговидном, и убедившись, что мы чисты, улыбнулась и распечатала именные билеты, после чего переключилась на совершенно фантастического реликтового персонажа, которого к кассе сопровождали три сотрудницы заведения в бордовой униформе. Скрюченный морщинистый старикан, лет ста пятидесяти от роду, не меньше, щегольски одетый, несмотря на ранний час, в смокинг с бабочкой, ковылял по роскошному паркету, изо всех сил стуча палкой, так что эхо разносилось под расписными сводами. Девушки, поддерживавшие его под локти, смеялись и повторяли: «Антик, антик!» В другой руке старикан крепко держал портфельчик из крокодиловой кожи.

— Кошелек, — шепнул мне со смехом Саша.

Судя по его, старикана, замшелому виду, он вполне мог играть с самим Куприным.

Старикана подвели к кассе, он прислонил к стене палку (а портфель-кошелек продолжал цепко держать), свободной рукой от души шлепнул по заду сначала одну блондинку из свиты, потом другую, а третья с визгом увернулась. Ходячий анахронизм что-то гаркнул скрипучим басом, девушки с готовностью захохотали. Веселое это, оказывается, заведение!

От улыбчивой девушки в кассе старикан заполучил свой билетик, подхватил палку и уже без посторонней помощи поковылял в игровые залы. А мы отправились следом.

Я уже знала, что строил казино известный архитектор Шарль Гарнье, который построил Оперу в Париже. Играть мы с Сашкой не собирались, но посмотреть на этот храм азартной игры хотелось.

Конечно, это действительно был храм роскоши и богатства, как пишут в путеводителях. Но на всей этой роскоши словно патина лежала, и создавалось впечатление, что время остановилось в этих стенах. В холле стояли витрины с первыми картами, первыми фишками. В игровых залах окон действительно не было, неяркий свет люстр мягко стелился над карточными столами, за которыми колдовали крупье — зоркими глазами они видели все, что перед ними, сбоку и даже сзади, и на все это живо реагировали: отпускали какие-то шуточки, заставляя игроков и зевак то и дело разражаться смехом, подмигивали симпатичным дамам, гримасничали, переглядывались с крупье за другими столами. Где же их, крупье, хваленая невозмутимость? А руки их жили своей жизнью, находились в постоянном движении, мельтешили над столами.

Везде висели таблички с предупреждением: запрещается игра в долг и под честное слово (Сашка увидел их, хмыкнул и перевел мне смысл). Игроки не производили впечатления представителей высшего света, напротив, выглядели по-простецки: джинсы, майки, незатейливые лица. Постояв за их спинами, я так и не поняла принципов игры, предложила Сашке поставить какую-то мелочь и сыграть, но он отказался.

— Мне интересно, конечно, но я не настолько хорошо владею разговорным французским, чтобы сориентироваться. В другой раз. Мы сюда еще приедем когда-нибудь. И я сорву банк.

Он потянул меня дальше, в зал поскромнее, где играли в блэк-джек. Там было немноголюдно. Стол с табличкой, извещавшей, что минимальная ставка здесь — 1000 евро, пустовал. Зато за столом с минимальной ставкой в 500 евро играли три невозмутимых японца, не обращавших никакого внимания на столпившихся вокруг них зевак, а также друг на друга и на крупье. Японцы, простенько одетые и похожие друг на друга как братья, с неподвижными лицами метали на стол, словно икру, пятисотенные купюры, которые девушка-крупье с таким же невозмутимым видом сметала лопаточкой в специальную прорезь на столе. Интересно, японцы специально приезжают сюда, в Монте-Карло, играть по-крупному? Или это всего лишь эпизод в процессе осмотра достопримечательностей после Морского музея забежать в казино, проиграть не меньше десяти тысяч и уйти с сознанием выполненного туристического долга?

В следующем зале расставлены были игровые автоматы, за которыми резались в какие-то элементарные игры веселые старички и старушки буржуазного вида. Там стоял треск, гул голосов, и наличествовали окна, сквозь которые вовсю лился внутрь солнечный свет, толика его доставалась и залу, где играли в блэк-джек. Наверное, ставки тут настолько символические, что можно не заботиться, понимают ли игроки, как долго они тут находятся.

В общем, больше нам тут делать было нечего, разве что посидеть в ресторане, выпить чего-нибудь. Мы туда заглянули. Ресторан имел очень солидный вид, в нем было почти пусто, только две какие-то пары присаживались за разные столики, и величественные официанты склонялись к ним, чтобы узнать, чего желают гости. Интересно, те, кто пришел в ресторан, они выиграли или проиграли, и хотят запить изысканным вином торжество или разочарование?

Мы с Сашкой пошли к выходу, покинули игровые залы, и я обернулась, чтобы запомнить это казино, про которое столько читала у русских классиков, а теперь вот увидела воочию. Впечатление было странным: я ожидала большего блеска и современности, а не такого увядшего шика. Казино мне напомнило роскошную пышную розу редкого сорта, все еще прекрасную и дорогую, но увы — очевидно поникшую, увядающую, со сморщенными лепестками. И еще мне показалось, что странная неуловимая дымка, висящая в казино, почти невидимая глазу, — это не сигаретный дым и пыль, а прах человеческих эмоций, амбиций и рухнувших надежд, рассеянный среди этих стен за сто с лишним лет игры. Мне не хотелось тут оставаться. И мы ушли.

По пути к выходу Сашка вдруг дернул меня за руку. Я повернулась; у касс происходил какой-то скандальчик, но не такой веселый, как с реликтовым завсегдатаем, владельцем крокодилового саквояжа. Я услышала громкий голос девушки-служащей:

— Но, месье, но!

Ответом было неразборчивое мужское бормотание. Потом снова раздался протестующий голос девушки, громче, чем раньше. Понятно, кто-то хочет пройти, но путь ему закрыт, так как он скомпрометирован, а казино придирчиво относится к репутации своих гостей. Раздалось громкое мужское ругательство. Не то что бы я понимала французский жаргон, но по интонации было ясно, что благодарностью тут и не пахнет, наоборот. Девушка еще более возвысила голос, прозвучало слово «полис» — грозили позвать полицию. Человек, стоявший перед окошком касс нагнувшись, из-за своего высокого роста, распрямился и круто развернулся, оказавшись лицом к лицу с нами. И под сводами казино в Монте-Карло отчетливо прозвучало ругательство уже не на французском сленге, а на чистейшем русском языке. Куприна бы это позабавило.

Ну, понятно, почему его не торопятся пускать в казино. Сегодня на Лазурном берегу, пожалуй, нет человека, более скомпрометированного, чем он, месье Филипп Лимин, хотя Сашка, прислушивавшийся к диалогу месье Лимина с кассиршей, шепнул мне, что вроде бы Лимину запрещен вход из-за нарушения правил казино.

Мы с Филиппом некоторое время смотрели прямо в глаза друг другу. Вряд ли он меня узнал, тем более что мы не были представлены друг другу, скорее всего, глядя в мою сторону, он меня даже не видел, его красивое лицо было искажено гневом и пылало. Чувствовалось, что он задет за живое. Помнится, в ресторане «У Сезара» он вел себя гораздо спокойнее, там он был почти бесстрастен, а вот здесь вылезла наружу вся его бешеная натура. Я не могла представить убийцей того парня из ресторана, прилюдно униженного женщиной чуть не втрое старше себя, и после всего покорно целующего свою хозяйку. А вот этого разъяренного типа, беснующегося оттого, что его не пускают в казино, — запросто.

Через несколько секунд Филипп отвел глаза. Повернувшись, он кинул какую-то фразу в сторону и размашисто зашагал к выходу, опередив нас. Я посмотрела, к кому он обращался: там, в холле, прислонившись к колонне, в небрежной позе стоял тот самый худосочный французик, который шпионил за нами несколько дней. После того как Филипп нервно покинул здание, французик нехотя отлепился от колонны и вышел. Невозмутимо ожидавшие в холле охранники казино пошли за ними и тщательно проследили, чтобы Филипп действительно ушел.

— Они знакомы, значит? — задумчиво сказал мой муж, провожая их взглядом. — Так это меняет дело.

— А я не уверена. Может, это действительно сыщик. И следит за Лиминым.

Сашка пожал плечами.

— Жалко, что мы так и не узнаем, как все было и чем кончилось. Ну что, пошли пить шампанское?

Оставшиеся до отъезда дни мы провели на редкость мирно. Никто больше не вламывался к нам по ночам, никто не преследовал нас в поездках. И даже в газетах, которые мы теперь покупали исправно каждое утро, ничего больше не писали про несчастную девочку и нашего преступного соотечественника. Лимит средств на шопинг был исчерпан, так что мы чинно посещали музеи, гуляли по пестрой, как весенняя клумба, Ницце, колесили по окрестностям, пахнущим лавандой, и загорали х бассейна в очередь с Магометом и Кус-кусом.

Шезлонгов у бассейна было как раз пять, и хватало бы на всех нас, если бы коты не занимали лучшие места. Добровольно уходить они отказывались, на уговоры отвечали шипением и гнусавыми воплями, а когда Горчаков, потеряв терпение, просто стряхнул одного из них с шезлонга и разлегся в нем сам, обиженный стал ходить кругами и кусать его за ноги, а его кореш, засев в кустах, дурным голосом орал какие-то страшные оскорбления. После одного уж очень чувствительного укуса Горчаков взвыл: «Кус-кус, гоу хоум! Магомет, гоу хоум!» и попытался ухватить злобного кота за хвост, чтобы швырнуть в бассейн, но кот выкрутился из-под его руки, и Горчаков, не рассчитав, сам свалился с шезлонга прямо в бассейн, а температура воды там была не намного теплее, чем в Неве в это время года. Вытесненная падением горчаковского тела вода с ног до головы окатила дремавшего в своем шезлонге Стеценко, он открыл глаза, глянул в бассейн и заржал: «Боже правый, старина Джей все-таки решился!» На звук мощного всплеска с балкона высунулась Регина и беззастенчиво попросила: «Леша! Раз уж ты там, достань мою заколку, я вчера в воду уронила!» Коты же уселись на противоположном краю бассейна и откровенно забавлялись Лешкиными попытками выбраться, а как только он вылез, бесследно испарились. Лешка, впрочем, недолго злился, не только на Регину, а даже и на котов. Атмосфера здесь, в Ницце, была такая, что долго злиться невозможно.

А более никаких катаклизмов не случалось, к большому разочарованию Горчакова, который все рвался кого-нибудь задержать, по ночам выползал невзначай наверх попить водички, надеясь на новое вторжение. Но никто не проявлял к нам интереса — ни грабители, ни полиция.

Лена Горчакова с блеском освоила салат «Нисуаз», что означало — местный, ниццкий: зеленые листья, помидоры-огурцы, вареные яйца, тунец.

Стеценко совершенствовал свой французский. Трудно было поверить, что в первый наш вечер в Ницце он так оскандалился, что не смог разобраться в меню.

Регина медитировала над своей винтажной подвеской, практически не расставаясь с ней. Горчаков язвил, что это не украшение никакое, а тренажер, такой булыган можно нацепить на себя только с целью укрепления мышц шеи. На ночь он советовал Регине снимать подвеску, чтоб она не утянула вниз, если вдруг Регина во сне окажется на краю кровати.

Я с упорством маньяка штудировала газеты и телевизионные каналы новостей, но неназванные источники в полиции словно воды в рот набрали.

И вот настал печальный день расставания с Ниццей, Монт-Бороном и виллой «Драцена», а мы уже прижились тут и почувствовали себя совсем аборигенами. Ну да, русским всегда было хорошо на Лазурном берегу.

Собравшись, мы присели в гостиной. Чемоданы стояли у дверей. Арендованную машину мы сдали накануне. Шампанское тоже было выпито вчера — мы устроили отвальную с салатом «Нисуаз» и мясом на гриле. Ужасно не хотелось уезжать, все-таки нам было тут очень хорошо, и даже покореженная грабителями оконная рама, которую стыдливо прикрывал крылом от наших глаз купидончик над лестницей, не омрачала впечатления от наших каникул. Коты меланхолично повякивали в саду, лениво пасуя друг другу апельсины-падалицы.

— Ну что, вперед? — сказал Саша, но никто не двинулся, пока за воротами не послышался автомобильный сигнал усатого шовиниста. — Карета подана.

По дороге Лешка попытался выяснить у толстяка подробности расследования убийства английской девочки, но получил косноязычный ответ в стиле: «Понаехали тут! Рюс, гоу хоум!», и обиженно отстал.

В аэропорту уже поснимали объявления об исчезновении Шарлин Фицпатрик, и Лешка, повертев головой, прошептал мне на ухо:

— Ну что, Швецова, оскандалились мы с тобой! Убийство не раскрыли, проникновение в жилище спустили на тормозах, зря только съездили…

— Убийство без нас с тобой раскрыли, — возразила я. — А ты что, сюда ездил квалификацию повышать?

— Ну, интересно же, — хмыкнул он.

— Ничего, Лешенька, тебя, небось, дома ждут интересные дела, и в избытке. Что-то мне неспокойно — сколько там без нас кровищи налилось? Как делить будем?

Я замолчала, почувствовав на себе чей-то взгляд. Обернулась и встретилась глазами с тем самым худосочным галлом, который преследовал нас в поездках по Лазурному берегу. А здесь ему что надо?

Галл стоял с индифферентным видом, облокотившись на металлическую оградку, и без выражения пялился на нашу компанию. Я демонстративно развернулась и демонстративно уставилась на него в ответ, но это его не смутило. Он не сводил с нас глаз до того момента, как подошла наша очередь на предполетный досмотр. Когда мы прошли в зону досмотра, я обернулась. Галл лениво отделился от оградки и не торопясь направился прочь. Не знаю почему, но я вздохнула с облегчением.

Когда Регина проходила досмотр, арка металлоконтроля начала так верещать, что нашу красотку попросили сначала снять туфли, потом часы, потом все кольца, а потом, поскольку техника не успокаивалась, — и подвеску. Жемчужина брякнулась в подставленный секьюрити лоток с таким грохотом, что он уважительно крякнул и взвесил лоток в руке, изобразив лицом — мол, это вещь!

Благополучно пройдя досмотр, Регина отошла в сторону и попросила меня застегнуть цепочку, на которой болталась подвеска. Взяв ее в руки, я в который раз удивилась, какая она тяжелая.

— Кроме шуток, как ты ее на себе таскаешь? Шея не болит?

— Представь себе, я ее даже не чувствую. И пару раз было — голова с утра побаливала, а надену подвесочку, и все проходит. Ну давай уже, застегивай, хочется кофейку попить до вылета.

Она повернулась ко мне спиной и подняла волосы, облегчая мне задачу. Я взялась за концы цепочки и обнаружила, что у замочка отломился шпенек, застегнуть цепочку невозможно. Регина расстроилась чуть ли не до слез.

— Скоты! — ругалась она на секьюрити, впрочем, негромко, чтобы не нарываться на скандал. — Это же ценная вещь, с ней аккуратно надо, а не брякать с размаху! А если я им иск вчиню?

— На пятьдесят евро? — усмехнулась я. — Положи ее в коробочку, в Питере мы тебе ее починим.

— А что мне остается? — охая и ругаясь, Регина полезла в сумку, выудила оттуда синюю замшевую коробку. — О, не понос, так судорога! И коробка еще вся заляпана, — склочно заявила она, показывая на крошечное пятнышко крови, оставленное Сашкой на футляре.

— Виноваты, мадам. Давай нам все хозяйство, будем возмещать ущерб.

Я забрала у нее коробку и подвеску, упаковала драгоценный винтаж и положила к себе в сумку. Регина ревниво поглядывала то на меня, то на сумку, то и дело поправляла на мне ремень сумки и умоляла не потерять футляр с подвеской. Мне надоело, что она контролировала каждый мой шаг, — стоило мне замешкаться на секунду, как она начинала вопить: «Ты где?!»

— Не волнуйся, напоминаю, что мы летим в Питер на одном самолете. Деться мне некуда. Надеюсь, ты не думаешь, что я сбегу с твоей подвеской?

— Все может быть, — проворчала Регина.

Уже в самолете она не дала мне поставить сумку на багажную полку, забрала ее себе и держала в руках. И в родном городе, пока мы стояли в очереди на паспортный контроль, все время волновалась — а Сашка починит замок у цепочки, или надо нести в ремонт?

— Починю, починю, — успокаивал ее мой муж. — И кровь выведу, не волнуйся ты так.

— А ты откуда знаешь, как пятна крови выводить? — подозрительно прищуривалась Регина.

— Нам, серийным убийцам, по штату положено, — серьезно отвечал Стеценко.

Очередь подозрительно оглядывалась на них и подтаскивала сумки к себе поближе.

Дома нас встретил необычно тихий и грустный ребенок в вылизанной, фантастически чистой квартире, и это меня испугало. На вопросы, что случилось, он отворачивал глаза.

— Ничего. Все нормально.

— Но я же вижу, что не все нормально.

— Отстань от парня, — бросил мне муж, как только Гоша ненадолго вышел.

— А вдруг у него что-то случилось?

— С чего ты взяла?

— А это ты видишь? — я обвела рукой стерильный интерьер. — Ты же знаешь, какая для него проблема — убрать квартиру.

Это была чистая правда. Если у ребенка на душе было хорошо, он прекрасно себя чувствовал в обстановке, максимально приближенной к городской свалке. Доктор Стеценко как-то, бросив взгляд в его комнату, заметил, что в мозгу всплывают только две ассоциации: или обыск, или ограбили. Поначалу я пыталась взывать к совести, — мол, лет-то тебе уже много, когда ты научишься за собой постель убирать? Ответом обычно бывал стук захлопнутой двери. Не лезь, мол, мамочка, ко мне в комнату, а заодно и в душу… А раз он прибрался по собственной инициативе, да еще так качественно, какой-то у него в жизни раздрай.

Я пошла за ним, заглянула в его комнату. Ребенок сидел грустный.

— Ну что с тобой, цыпа? — я присела у его стола на корточки и заглянула ему в глаза.

— Ничего особенного, — вяло ответил он.

— А все же?

— Выражение «преподаватель завалил студента на экзамене» тебе знакомо? — сын упорно отводил глаза.

Я подумала, что это — закономерный результат ночных посиделок с гитарой, а потом пропусков первых пар, потому что нет сил встать вовремя после ночных посиделок, особенно когда мамочка в отсутствии и некому гонять его по утрам. Надо бы рассердиться, а мне стало его безумно жалко. Ситуацию весьма непедагогично разрядил доктор Стеценко, просунувший голову в комнату (он всегда очень чутко ловит мои интонации в разговоре с ребенком, чтобы пресечь военные действия, если что):

— Ерунда какая! Твоей маме наверняка знакомо другое выражение: «студент завалил преподавателя после экзамена». Да, Маша? Никогда на такое не выезжала?

Шутки шутками, а я вспомнила, что совсем недавно то ли в Новгороде, то ли во Пскове студент и впрямь застрелил пожилого преподавателя, отчаявшись сдать тому зачет. Надеюсь, у нас не тот случай.

— А какие такие экзамены в марте, котеночек?

Ребенок еще немного позапирался, но, в общем, умело проведенные следственные действия дали следующие результаты: ребенок признался, что еще в зимнюю сессию вступил в конфронтацию со стареньким преподавателем всемирной истории искусств. Преподаватель им рассказывал, что картина «Черный квадрат» Казимира Малевича знаменует высший и последний этап искусства, суть которого заключается в выходе за традиционные рамки. Путем выхода художника за пределы видимого, умопостигаемого мира, выхода в Ничто, в Абсолют, можно спасти мир, потерявший целостность и находящийся на грани гибели. Ребенок же мой вылез и возразил, что «Черный квадрат» — никакой не манифест супрематизма, а гениальное предвидение художником появления «Пиксела» — черного квадрата, ставшего минимальным основополагающим элементом современного виртуального мира. Это кто же такое придумал, спросил преподаватель, и мой деточка сослался на двух петербургских художников, отца и сына Григорьевых, представляющих художественное направление, которое называется «аброгативизм», то есть «отмена», «опровержение» (Гошка, рассказывая мне об этом, шпарил по памяти, конспектами не пользовался, и это привело меня в экстаз).

Профессор сказал, что не знает никаких Григорьевых, и воззвал к авторитету художника — мол, Малевич полагал, будто черный квадрат лежит в основании живой природы, а Гоша на это заявил, что Малевич сам не понимал сути своего гениального предвидения и заблуждался относительно значения «Квадрата». Это — пиксел, и никаких гвоздей.

В общем, сшиблись не на жизнь, а на смерть, и старичок закричал, что пока Гоша не поймет и не прочувствует правильно существо картины, оценки по истории искусств не получит. Гоша стоял на своем — не живая природа, а пиксел, и преподаватель констатировал, что студент не прочувствовал. А раз не прочувствовал, то и оценку не получил.

— Понимаешь, ма. у Малевича не было адекватных знаний о виртуальном мире, их тогда ни у кого не было, иначе бы он сформулировал суть «Черного квадрата» как воплощение минимального основополагающего элемента экранов телевизоров и компьютеров, короче, минимальную единицу изображения…

Доктор Стеценко в этот момент пошутил:

— Помедленнее, я записываю.

Я цыкнула на него. Лучше бы не ерничал, а послушал умные речи.

Далее: в марте профессор поинтересовался, не поумнел ли студент Швецов. Последовал новый виток дискуссии, теперь — о том, правомерно ли преподавателю требовать от учащихся не просто изложить материал, а присягать на верность частному мнению преподавателя. Вердикт преподавателя — «не поумнел» и «больно умный», а мой балбес еще усугубил ситуацию, спросив, как это возможно одновременно.

В общем, поведение моего цыпы квалифицировано не просто как отсутствие фундаментальных знаний по истории искусств, а с отягчающими обстоятельствами в виде хамства и неуважения к преподавательскому составу, со всеми вытекающими…

Слушая эту леденящую душу историю, я наполнялась гордостью за свое чадо, которое еще полгода назад требовало бросить все театры и музеи с корабля истории, а сегодня без запинки излагает фантастически умные вещи, о которых не знают даже преподаватели, и невзначай бросает фразы типа: «Вчера, когда я был в консерватории на концерте филармонической музыки и слушал «Хорошо темперированный клавир» Баха»… (когда он мне сказал такое впервые, я даже села, не удержавшись на ногах, а доктор Стеценко предложил впредь не обрушивать на меня такие вести без подготовки).

Ребенок слегка обалдел, когда я стала гладить его по голове и причитать, как я им горжусь. Он ожидал бури и натиска, трепки за несданный «хвост», а тут — восторг и дифирамбы… Эх, знал был он, дурачок… После того как мне пришлось выехать на самоубийство (мальчишка пятнадцатилетний выбросился из окна, оставив записку — «Я врал насчет учебы, а теперь боюсь»), я поклялась себе никогда не загонять моего Хрюндика в угол. Никогда и ни из-за чего. Но даже и без этой клятвы я бы не стала гнобить ребенка за свободное выражение своего мнения, и не просто мнения, а научно обоснованного. Ладно, поборемся еще. Мракобесы академические.

— Ну что? — выговаривала я мужу за чаепитием.

Пили одни, так как молодое поколение воодушевилось поддержкой поколения старшего и радостно усвистало на гулянку.

— Ну что? Стоило оставить пацана одного — и на тебе, проблемы. Нет, нельзя уезжать.

— А, ну давай-давай, к юбке только ручку пришей, чтоб ему держаться удобнее было, — вяло отбивался Сашка. — Да он мужик уже, а не пацан.

— Для меня-то все равно — маленький зайчик.

Я бы даже всплакнула от полноты чувств, но задребезжал мой мобильник.

— Вы где? — нервно спросила трубка голосом Регины. Ни «здрасьте», ни «как дела».

— Мы? Дома.

— Можно, я приеду?

Я глянула на часы. Ну, в принципе, не так еще и поздно.

— Конечно, какие разговоры. А что случилось?

— Сижу в пустой квартире.

— Кавалера с лестницы спустила? — высказала я догадку, про себя хихикнув: слава богу!

— Сам сбежал.

— Ну и хорошо. Давай, ждем тебя, отметим это радостное событие, — и, прикрыв трубку рукой, шепотом спросила у Сашки, есть ли у нас, чем отметить. Он кивнул, у него всегда все есть.

— Не такую уж радостную, — ответила Регина. — Он не один сбежал.

— Господи, а с кем?

— Не с кем. А с чем. С вещами.

— Ну и хорошо, значит, не вернется.

— Ты не врубаешься, что ли? — разозлилась Регина. — С моими вещами. Со всеми моими вещами, даже шампуни прихватил и ножницы маникюрные. И мясорубку.

После паузы я только и смогла вымолвить:

— Нет слов.

А Регина и не ждала их.

— Все, я еду, — и она отключилась.

Она появилась у нас около полуночи. Стеценко к ее приходу накрыл такой стол, что мне захотелось его сфотографировать до того, как мы разграбим все это великолепие.

— Ты же, небось, не ела? — жалостливо сказал он, и Регина кивнула, окинула глазами угощение, сама налила себе коньяку, опрокинула в себя порцию, села на стул и расплакалась злыми слезами.

Мы бросились к ней утешать, но она нервно отмахнулась. Сашка знаком показал мне, чтобы я ее не трогала, быстро налил и поднес ей еще бокальчик, потом еще…

После третьей порции слезы высохли, и даже глаза заблестели. Регина начала рассказывать подробности, в которых, в общем-то, ничего нового для нас не было, слышали уже тысячу раз. Еще никогда за всю свою богатую сексуальную жизнь ей не удавалось расстаться с возлюбленным без скандала, и хорошо если обходилось без уголовного дела. В анамнезе были сломанные челюсть и нос, наезды кредиторов, которым задолжал очередной возлюбленный, а получить они желали почему-то с Регины, а также передачи в тюрьму и наем адвокатов для кавалера, которому потом даже в голову не приходило расплатиться с благодетельницей чем-либо, кроме черной неблагодарности. Этот последний оказался изобретательнее всех — вынес все движимое имущество и был таков.

— Нет, вы только представьте, все, что нажито непосильным трудом! Все выгреб, сукин кот, все. Колготки мои выгреб…

— Грязные? — ужаснулась я.

— Почему грязные? Новые, в упаковке. Да, стиральный порошок упер! — она разразилась хохотом, слава богу уже не злым и нервным, а искренним.

— Региша, а вдруг это не он? С чего ты решила…

— Да он это! — перебила она меня. — Замки целы, и потом мне соседи доложили. А, ладно, наживу еще! Ударно поработаю, чужие рожи поразглаживаю. О! — Она кивнула в сторону телевизора, еле слышно что-то журчащего.

Там шла реклама косметики и средств по уходу за кожей. Холеная женщина на фоне апокалиптического размера чьих-то ресниц, развешанных по экрану наподобие трофейных охотничьих рогов, тоном экскурсовода в музее рассказывала: «Некоторые объемные туши оставляют комочки. Но теперь все изменилось…»

Сашка неприлично громко хрюкнул.

— Да я прямо вижу такую объемную тушу, — пояснил он в ответ на мой укоризненный взгляд, мол, не время. Пыхтит, с трудом передвигается, а за ней на земле — комочки, комочки.

— Пошляк, — жеманно махнула на него рукой Регина.

Дальше рекламные блоки пошли без перерыва, один и тот же женский голос с одинаковой степенью интима сообщал, не утруждаясь никакими паузами: «Ласка — для любимых, майонез «Ласка» — легкий, воздушный, лучшее средство для заполнения морщин от «Эйвон», и я с трудом сообразила, что это две разные рекламы, разных производителей и разных продуктов.

— Вон, морщин чужих на мой век хватит, все заполним майонезом, — хихикнула совсем развеселившаяся подруга. — Наливай! — скомандовала она расслабившемуся Сашке.

Весьма кстати позвонил ребенок с гулянки. Сообщил, что он на даче у приятеля, где намерен зависнуть до утра, а оттуда сразу в институт. Так что вопрос, где ночевать Регине, решился сам собой, тем более что сегодня в его комнате не стыдно было бы устроить и принцессу Монакскую. Полчаса понадобилось Сашке, чтобы довести Регину до кондиции, и когда коньяк кончился, мы под белы руки отвели ее в душ, а потом в постельку. Уже улегшись, Регина потребовала принести ей ее винтажную подвеску. А я-то совсем про нее забыла.

Я принесла. Она сжала ее в руке и закрыла глаза.

— Вот видишь, — сонно пробормотала моя подруга, — отдала тебе подвесочку, и невезуха сразу накрыла. Она — мой талисманчик…

— Ты думаешь, если бы подвесочка была у тебя, имущество осталось бы в целости?

Но Регина не ответила, уже уснула, положив кулачок с зажатой подвеской под голову.

Утром мы с Сашкой с интервалом в пятнадцать минут унеслись на работу, а Регина осталась понежиться в постели — у нее был свободный день. Саша забрал с собой футляр с подвеской — вывести пятнышко крови, необходимые средства были у него в бюро, и там же заодно он собирался починить замок у цепочки.

Выйдя из дома, я услышала знакомое бибиканье — напротив парадной на своей машинке притаился Горчаков.

— Здорово. Подвезти до конторы? — крикнул он.

Я села в машину.

— Боишься один появиться в конторе?

— Не то чтобы… Просто я уже соскучился.

По дороге я поведала про Регинины несчастья.

— Что она за козлов везде находит? — удивился Горчаков. Это ж надо постараться, связаться с таким уродом! И ведь не в первый раз.

— Нравятся ей такие. Этот, Лимин, ведь тоже ей сразу понравился, с первою взгляда. Помнишь? А каким козлом оказался!

— Так! Надо срочно знакомить ее с Кораблевым, пусть хоть под занавес попробует, каково жить с приличным мужиком, может, во вкус войдет.

— Они знакомы, — напомнила я.

— Я имею в виду — сводить их пора, случать, в интимной обстановке. Давай какую-нибудь собирушку забацаем, их обоих позовем. Она в милицию-то, кстати, настучала?

— Нет.

— Почему?

— Ну, понимаешь, ее в их районном отделе и так уже знают не с лучшей стороны, у нее то один хахаль в проблему впутается, то другой. Ей стыдно.

— Регине стыдно? Не смеши меня. Так, надо Кораблева к ней отправить, пусть поможет козла на место поставить. Давай, Машка, организуй.

Я вздохнула: понятно, Машка будет организовывать, кто ж еще.

— Ладно, я организую. А он хоть в городе?

— А где он может быть? Я же тебе говорил, он ремонт затеял. Стал большим профи, только и слышно — чиллеры, фанкойлы всякие, фибролитовые панели, полибутилен…

— Ой, все, хватит, хватит. Кораблев, понятно, наблатыкался, но ты-то откуда?!

— А я способный, — довольно заржал он.

Такое впечатление, что я одна тут неспособная, с горечью подумала я. Сначала ребенок демонстрирует чудеса образования, потом Горчаков козыряет знанием строительной терминологии… Сашка по-французски заговорил, вспомнил все. И только я осталась прежней, обычной.

— Вот пусть она ему поможет квартиру ремонтировать, — продолжил Горчаков. — Дизайн, то да се. Общие интересы сближают.

Я, честно говоря, с трудом представляла себе гармоничный союз между Региной и Кораблевым. Но что мы знаем о тайных движениях души? А вдруг они полюбят друг друга светлой любовью, будут жить долго и счастливо и каждый день благословлять нас с Горчаковым?

Мы еще подискутировали на эту животрепещущую тему, и сами не заметили, как доехали до работы.

— Ну что, сначала покажемся в родной конторе или к соседям заглянем? — посмотрел на меня Лешка, не делая ни малейших попыток выйти из машины.

До меня вдруг дошло, что он просто боится, вернувшись из этого нашего партизанского отпуска, услышать, что в наше отсутствие произошло что-то важное, и теперь неизвестно, что делать, и главное — не надо было нам уезжать.

— Пойдем сначала нашим покажемся, потом узнаем, что там у соседей для нас накопилось, — предложила я.

Горчаков повеселел: это я так решила, значит, если что, ответственность на мне.

В родной конторе было пусто, даже канцелярия закрыта. Горчаков подергал дверь приемной, и на его лице отразился ужас, и не надо было быть психологом, чтобы догадаться, что он там себе думает: что, пока мы развлекались в Ницце, тут упразднили прокуратуру, следствие, суд, судебную медицину, а главное, все уволенные уже нашли новую работу, а на нас мест уже не хватит.

От черных мыслей его отвлекла шумно вернувшаяся из магазина Зоя, заведующая канцелярией, что явствовало из новой таблички на дверях приемной: ее имя, отчество, фамилия и должность. Раньше ей такой чести — персональной таблички — не оказывали. Она успокоила Горчакова — ничего тут без нас не упразднили, никого не уволили, но и не назначили никого, просто все прокуроры разбежались по делам, в суде аншлаг. Кандидатур на должность руководителя нашего следственного подразделения до сих пор нет, и вообще, с учетом малочисленности этого подразделения в нашем районе ходят слухи о слиянии нашего отдела с соседями, там у них хоть начальник есть.

— А сидеть мы где будем? — заволновался Горчаков.

— А это не ко мне, — отмахнулась Зоя. — Скажите лучше, как вы съездили? Погода была нормальная? Машка, ты что-нибудь купила? Там, говорят маньяк какой-то по Ницце шарил, по телевизору передавали. Вы его видели?

Сыпя вопросами, она накидала передо мной и Лешкой по горке материалов на возбуждение, каждая величиной с Эверест, но заверила, что ничего горящего, так, ерунда всякая.

— Ах, ничего горящего? — обрадовался Горчаков.

— Кроме вот этого, — перебила его Зоя и вручила ему поручение о производстве отдельных следственных действий из Комсомольска-на-Амуре. Вручила и стала наблюдать за его реакцией.

Горчаков прочитал вслух от имени следователя из далекого города:

— «В моем производстве находится дело номер… тыры-пыры, возбужденное… тыры-пыры… по факту безвестного исчезновения боцмана Голованова с дизель-электрохода… тыры-пыры… в период следования теплохода в открытом море с 14 по 15 сентября прошлого года. Труп Голованова до настоящего времени не обнаружен, в связи с чем необходимо установить местонахождение Голованова или его трупа. Приметы без вести пропавшего Голованова… тыры-пыры… На основании… прошу: произвести комплекс оперативно-розыскных мероприятий, направленных на отработку больниц, моргов и психиатрических лечебниц, расположенных на вашей территории, на предмет получения любой информации о местонахождении Голованова либо его трупа…» Что это?

Я заглянула в бумагу.

— Интересно, он только в Санкт-Петербург прислал или по всей стране раскидал?

— Какая разница? — спросила Зоя.

— А вот у меня другой вопрос, — медленно проговорил Горчаков, вчитываясь в текст поручения, — много ли водных артерий, соединяющих открытое море… Кстати, не сказано, какое… С акваторией Невы и Финского залива?

Я ткнула пальцем в поручение.

— Ты читай внимательнее. Голованов пропал с борта в пути следования к координатах 4750 северной широты и 14038 восточной долготы Татарского пролива.

— Ах, вот так? И все равно: может, в Татарском проливе поискать? А не в психиатрических больницах Санкт-Петербурга и Ленинградской области? Какой волной его могло к нам в больницы и морги забросить из открытого моря? Не могу представить.

— А ты не представляй, — посоветовала Зоя. Она полностью удовлетворилась экспериментом, забрала у Горчакова поручение и обмахивалась им, как веером. — Просто запроси морги и психбольницы, и отправь туда, в Комсомольск-на-Амуре. Смотри, какой вежливый следователь: пишет «С уважением!», с восклицательным знаком.

Горчаков повернулся ко мне.

— Это что, политика государства или отдельно взятого прокурора — здравый смысл отменить? А ты видела, что возбудили? Убийство, совершенное организованной группой лиц. Боцмана волной смыло, а они там на мафию кивают?

— А ты не знаешь, смыло его или товарищи за борт сбросили, — возразила я. — Может, там действительно организованная группа. Убили и от трупа избавились.

— И все равно. Если судно было в открытом море, в Татарском проливе, и его за борт сбросили на таком-то градусе северной широты, ну как, как он попадет в морг Санкт-Петербурга?!

— Да тебе-то какое дело? — удивилась Зоя. — Ты, главное, в срок ответь.

— Вот именно! Вы только задумайтесь, в масштабах страны во что это выльется? Составление этих бумажек? Если мы все по каждому делу будем всю страну запрашивать? Одна бумага сколько будет стоить?

— Зато следователь все ответы в дело подошьет и покажет начальнику, очень будет солидно выглядеть. Я же тебе сказала, меньше думай о масштабах страны и больше о масштабах своего кабинета, — посоветовала Зоя.

— Да что ты взъелся-то? — удивилась я. — Откуда ты знаешь, может, там инсценировка. Где-то убили, а свалили на набежавшую волну.

— Ты божий дар-то с яичницей не путай, — огрызнулся Лешка. — Если есть данные, что убили, то не надо проверять психбольницы. А если нет данных, что убили, нечего убийство возбуждать, да еще с отягчающими обстоятельствами.

— Алексей Евгеньич, ну чего ты, в самом деле? — вступила Зоя. — Следователь молодой, видишь — юрист 2-го класса, прочитал в учебнике криминалистики, что при розыске без вести пропавших надо запрашивать психбольницы и морги, вот и запрашивает.

— Блин, Зоя, я тоже запрашиваю, но головой при этом думаю! Я же по своим потеряшкам Камчатку не беспокою! У нас в области, на Финском заливе, льдину с рыбаками унесло, так областникам что, на Дальний Восток писать — не пошукаете ли наших рыбачков в своих горячих источниках? Вдруг у вас всплывут…

— Вообще-то нет предела совершенству, — хихикнула я. — Предлагаю теперь по потеряшкам запрашивать не только Россию, но и все страны, с которыми у нас есть договоры о правовой помощи.

— С Австралией нет? — уточнил Горчаков. — Жаль.

— А вообще, Леша, может, боцман сбежал? — предположила я. — Похитили его, сам скрылся, не явился на этот дизель-электроход… Следователь проверяет возможные версии…

Горчаков от моих слов совсем озверел:

— Да не пишет он, что проверяет возможные версии! А пишет: «исчез с борта в открытом море»! Ну, есть основания полагать, что не смыло его. Так и напиши! Надо же коллег уважать…

— А вот в учебнике криминалистики не написано, что надо коллег уважать… — тихо проговорила Зоя, но Горчаков услышал.

— Нет, надо увольняться!

— Не надо увольняться, — успокоила Зоя. — Ты только сейчас догадался о том, что здравый смысл отменили? Вот, поучись, — она достала из ящика стола бумагу. Калининская прокуратура пишет на жалобу ответ, мне Лариска наша принесла, она для всех отксерила. Адвокат жалуется — дело заволокитили, вы, уважаемый прокурор, в пределах предоставленных вам законом полномочий истребуйте дело и внесите требование об устранении нарушений закона. Прокурор отвечает: вы, уважаемый адвокат, обратились семнадцатого числа с жалобой об истребовании дела и внесении требования об устранении нарушений закона; мы двадцать четвертого числа, через неделю то есть, дело истребовали, изучили и внесли требование об устранении нарушений закона…

— Ну и что? — не поняли мы с Лешкой.

— «…Поэтому, уважаемый адвокат, в удовлетворении жалобы вам отказано в полном объеме», — торжествующе процитировала Зоя и помахала бумажкой.

Мы уставились на нее.

— «Поскольку в настоящее время отсутствует предмет обжалования». Ну, что непонятно? Раз дело истребовали и нарушения нашли, то предмет обжалования отсутствует.

— Но так ведь истребовали дело по жалобе адвоката?

— Маша, не тупи. Ты же знаешь, удовлетворенная жалоба — это брак в работе. Надо отказывать под любым предлогом.

— Все, хватит! Маша, уйдем отсюда!

— Куда? Везде одно и то же.

Но Горчаков не дал мне поделиться с Зоей впечатлениями и уволок меня к соседям.

Соседи тихо злорадствовали по кабинетам, ожидая нашего с ними слияния. Назначенный к ним руководитель следственного отдела большим человеколюбом не слыл, и они потирали ручки в предвкушении того, что мы разделим с ними их участь. Как ни странно, у них никаких злободневных материалов по нашему району не накопилось. За время нашего отсутствия по нашему району не совершено было ни одного убийства, и даже ни одного какого-нибудь менее тяжкого преступления. Мы не верили своим ушам. Такого не случалось на нашей памяти ни разу: чтобы за две недели да никто никого не грохнул? Не изнасиловал, не хапнул взятки, не побил задержанных? Фантастика, да и только!

Вернувшись в свои (пока еще) кабинеты в районной прокуратуре, мы с Горчаковым еще пару часов слонялись друг к другу за разнообразными мелочами, художественно расставляли на столах стаканчики для ручек и магниты со скрепками и в конце концов обалдели от безделья. Горчаков, изнывая, даже протер подоконники и пересадил цветы. Еще немного, и он, возможно, приступил бы к поклейке обоев, но позвонил дежурный из РУВД с сообщением, что обнаружен труп. Это спасло Горчакова для общества как следственную единицу.

Практически одновременно со звонком дежурного в дверях горчаковского кабинета нарисовалась Зоя с предсказуемым вопросом, кто из нас поедет на труп. Мы с Лешкой, посовещавшись, решили съездить вместе, благо у нас нет пока начальника, который мог бы пресечь это разбазаривание рабочего времени. Просто пока неясно, у кого из нас будет дело, если там придется возбуждать убийство, и лучше нам обоим иметь представление о месте происшествия.

Зоя на это сказала, что умывает руки, а нам предоставляет делать, что нам в голову взбредет, и если хватятся, а нас обоих нету, — она ни за что не отвечает.

— Больно ты раньше отвечала… — проворчал Горчаков.

И мы пошли вниз, к машине. По дороге обсудили, что за труп нас ждет: в квартире, в своей постели — пожилой дядечка. Личность установлена, скорее всего — естественная смерть, от старости.

— Ну хоть что-то, — грустно сказал Лешка. — Не английская туристка, конечно, не мафия порнографическая, не высший свет, но хоть что-то, чтоб только квалификацию не утратить.

— Знаешь что, Леша, — покосилась я на него, — человек помер, а тебе лишь бы квалификацию оттачивать. На всех, знаешь ли, высшего света не хватит, не барин.

— А что делать? — возразил он. — Хочется уже не просто трупов, а таких, знаешь, с перчиком, поинтереснее. Знаешь, как у меня в Ницце руки чесались?

— Маньяк, — пробормотала я. Слышал бы нас кто-нибудь! Трупов ему подавай, да не простых, а с перчиком…

Да, труп, который нас ожидал, показался нам самым что ни на есть заурядным. Еще когда мы шли по мрачному петербургскому двору мимо облупившихся стен домов, исписанных старыми как мир афоризмами на тему любви и дружбы, а потом поднимались по темной лестнице, распугивая бродячих кошек, я стала склоняться к мысли, что два высококвалифицированных следователя, выехавших сюда, — это и впрямь непозволительное расточительство рабочего времени. Высшим светом здесь и не пахло, пахло болотом, потому что в подвале стояла вода, испарения поднимались вверх и пропитывали весь дом затхлостью. На влажных стенах сидели комары размером с колибри.

В квартире нас ожидала представительная компания в составе апатичного местного участкового и томящегося судебного медика, нам незнакомого. Делегаты от криминалистической лаборатории — ни эксперт, ни даже техник — нас не почтили присутствием. На лице участкового читалось: вот это да! За что такая честь — целая следственная бригада на этого прозаического покойника; они что, теперь всегда будут толпами выезжать?

— Где криминалист? — наехал Лешка на участкового.

Тот пожал плечами.

— Зачем?

Горчаков кивнул на труп, притулившийся в углу комнаты на кровати.

— Вы, может, не в курсе: я приехал труп осматривать. И хочу иметь фототаблицу.

— Давайте, я вам на телефон сниму, — дипломатично предложил участковый.

Медик тяжко вздохнул:

— Ждем криминалистов?

— А вы еще не смотрели труп? — поинтересовалась я. — Что там по причине смерти?

Медик дико взглянул на меня.

— Я без следователя никогда не смотрю.

— А вы? — повернулась я к участковому.

Оп поднял брови.

— Что — я?

— Вы труп смотрели?

— Ну вот же я сижу напротив. И вижу его, — участковый разговаривал со мной терпеливо, как с больной.

— На нем раны есть? Повреждения? Следы насильственной смерти?

— Да какая там насильственная смерть, — пожал он плечами. — Дедку сто лет в обед. Прилег и не проснулся.

— А в квартире все в порядке? Ничего не пропало? — приставала я к нему, пока Горчаков скандалил по телефону с дежурной частью насчет криминалиста.

— Да вы сами посмотрите, что тут брать? — участковый плавным жестом обвел интерьер.

Резон в его словах, конечно, был. Интерьер представлял собой крошечную однокомнатную квартирку, в которой мы и в этом составе с трудом умещались, а что будет, когда еще криминалист приедет? Я прошлась по квартире, огибая присутствующих, чтобы не наступить им на ноги. Да, эрмитажных сокровищ тут явно не хранилось, обстановка несла на себе явственные черты бедности, если не сказать — аскетизма. Меблировка времен Очакова и покоренья Крыма; никаких излишеств, только самое необходимое: узкая кровать, продавленное кресло, некогда бывший полированным сервант с несколькими хрустальными бокалами за стеклом, два разваливающихся советских стула и стол-книжка, непременный атрибут интеллигентных домов в застойные годы. Думаю, его сняли с производства уж лет двадцать как. На окнах — тюлевые занавески, серые оттого, что никогда не знали стирки. Подоконники украшены старорежимными горшками со столетником и геранью, а рядом — трогательная пластмассовая леечка из детского набора. Не хватает помидорной рассады в коробках из-под йогурта, она бы сюда вписалась. На кухне шумно трясся холодильник «Бирюса» с облупившейся эмалью, вот он был единственной вещью в квартире, претендующей на звание антиквариата.

Зря мы с Лешкой приперлись сюда вдвоем. Если уж он желает экзотических выездов, я, так и быть, окажу ему услугу, поработаю над рутиной. Я остановилась у кровати, на которой лежал покойник. Он лежал на спине, вытянувшись по струночке, укрытый потертым байковым одеялом но самую шею. На вид — лет семьдесят, бескровное восковое лицо с обострившимися чертами запрокинуто к потолку, глаза закрыты, редкие волосы откинуты со лба. Наверное, умер во сне. Я уже собралась предложить медику взглянуть на труп попристальнее и определиться, напрасно мы тут время теряем или все же есть над чем поработать, но Горчаков тем временем успешно доругался с дежурной частью и вцепился в участкового:

— Кто труп обнаружил?

— Участковый врач, — нехотя ответил милиционер, обоснованно подозревая, что сейчас его погонят в поликлинику за врачом, опрашивать или вести сюда для снятия показаний. — Он врача вызывал утром…

— Зачем? — быстро спросил Горчаков. — На что жаловался?

— Да я почем знаю? — удивился участковый. — В общем, врач пришла, дверь открыта, ну и…

Дальше он рассказывать не стал, и так все было понятно. А на что покойный жаловался, следователь сам выяснит, запросив поликлинику. Если, конечно, в этом будет необходимость. А скорее всего, такой необходимости не будет, потому что труп некриминальный. На самом деле такие трупы — умерших в преклонном возрасте, в собственной постели, без внешних признаков насильственной смерти, да еще и обнаруженных врачом из районной поликлиники, испокон веку оформляли участковые, не тревожа понапрасну специалистов, которые могли бы принести пользу обществу на других происшествиях, но в последнее время ситуация изменилась, наше начальство стало гонять следователей на все трупы без исключения. Может, и правильно.

— Личность его установлена? — склочничал, тем не менее, Горчаков. — Документы дайте.

Участковый, кряхтя, поднялся с кресла, обнажив дыру, протершуюся на обивке спинки, сделал два шага к серванту, достал оттуда паспорт и протянул Горчакову, тот открыл документ и прочитал вслух:

— Горохов Петр Наумович, 1939 года рождения…

— Ну, вот видите, — развел руками участковый, что, очевидно, означало: не майтесь дурью, человеку было семьдесят лет, самое время помереть, так что идите себе обратно в Следственный комитет и не морочьте людям головы.

В паспорт была вложена какая-то бумажка, на первый взгляд — лист формата А4, сложенный вчетверо, но пока это не имело никакого значения.

— А кто он такой был? — допытывался Лешка.

— Да я откуда знаю, — бесхитростно ответил участковый. — Пенсионер…

Мы с Лешкой переглянулись. Долгие годы работы бок о бок не прошли даром, и я без труда могу истолковать этот его взгляд: ну что, старушка, зря прокатились? Поехали на базу? Или сыграем до конца в принципиальных следователей?

Сыграем до конца, решила я, и Горчаков это понял и согласно кивнул, без энтузиазма, впрочем. Очень кстати прибыл криминалист. Оценил обстановку и скорчил обиженную гримасу: наверняка его дожидались серьезные происшествия — квартирные кражи, например, где без него не обойдутся. А вот мы бы запросто обошлись, говорил нам его укоризненный взгляд.

Но делать нечего; пока криминалист фотографировал, нам всем пришлось выместись на лестницу и подышать ядовитыми испарениями подвальных вод. Каждый раз я диву даюсь, как это в нашем славном городе, почти европейской столице, еще остались такие дворы, такие парадные и такие подвалы, словно дыры во времени: выезжаешь на происшествие — и проваливаешься лет на двадцать назад, а то и больше. Жизнь за прошедшие годы изменилась очень сильно, и изменилась везде, кроме таких домов. Я не уверена даже, что в этих домах знают о смерти Брежнева.

Пока стояли на лестнице, участковый порывался сбежать, но Горчаков его придерживал. Наконец мы вернулись в квартиру, и судебный медик, выдвинувшись в авангард, торжественно поднял одеяло, прикрывавшее мертвое тело.

Мне почему-то сразу не понравилось то обстоятельство что труп лежал под одеялом в костюме, рубашке и галстуке. Чуть позже я заметила, что не только в костюме, но и в ботинках тоже, то есть при полном параде. У участкового же при виде этого облачения мускул не дрогнул.

Дальше стало еще интереснее. Судебный медик расстегнул пиджак на покойном, оживился и показал нам пятнышко крови на рубашке, аккурат соответствующее области сердца. Да, и под рубашкой на груди оказалась рана, колотая, нанесенная острым тонким орудием: шилом, гвоздем, заточкой.

— Ну что, работаем по полной программе! — обратился Леша к медику.

Тот сосредоточенно кивнул. Теперь это само собой разумелось. Каким-то таинственным образом на месте происшествия тут же материализовался начальник убойного отдела Костя Мигулько, такое впечатление, что он ждал под дверью.

Мы с Горчаковым быстро поделили сектора осмотра. Ему достался труп и комната, мне — прихожая и кухня. Не так уж мало, если открыть кухонные шкафчики и начать подсчитывать запасы круп, сахарного песка, консервов мясных и овощных и, что меня больше всего поразило, — запасы спиртного, специфического, явно полученного по талонам в смутное перестроечное время: батареи бутылок рябины на коньяке, водки «Столичной» с пробочкой из фольги. Обалдеть, неужели у кого-то эти запасы еще сохранились? Хозяин квартиры в случае нужды мог бы пересидеть с этими запасами третью мировую воину или всемирный ледник. Я невольно оглянулась на подоконник, где стояла аккуратно накрытая марлей трехлитровая стеклянная банка с чайным грибом. Зато в холодильнике — я это уже проверила и даже записала в протокол — продовольственного изобилия не наблюдалось, в основном там хранились лекарства. Хозяин явно предпочитал сухой паек свежим продуктам.

Я расположилась со своей частью протокола на полу, глядя в разверстые дверцы нижнего кухонного шкафчика, — мне гак удобнее было пересчитывать пакеты, банки и бутылки. Понятые, соседи, лишь мельком заглянули на кухню н отпросились к телевизорам: начиналась передача в жанре «Суд идет», и наблюдать уголовный процесс по телевизору куда как интереснее, чем живьем.

— Ни фига себе, какое богатство! — присвистнул Мигулько, склонившись надо мной и заглядывая в продуктовые ряды. — А нельзя нам из этих закромов в отдел чуть-чуть своровать? Мы бы долго на этом протянули. Имущество-то выморочное…

Я даже не стала отвечать, понимая, что Мигулько так шутит. Они у нас не мародеры.

— Доставать? — спросил он, кивая на штабеля продуктов, теряющиеся в недрах кухонной мебели.

Я покачала головой:

— Не надо, так посчитаю. А ты ведро мусорное посмотри.

— Думаешь, стоит? — поскучнел Мигулько.

На долю оперов и следователей частенько выпадают такие приятные обязанности, как-то: осмотр мусорного ведра, и хорошо, если там сухой и невонючий мусор, а бывает и наоборот. Вариант — осмотр содержимого унитаза, на предмет обнаружения в сливе орудий убийства или презервативов. Неприятность состоит в том, что в слив иначе, как рукой, не залезешь, и повезет, если твоя рука будет при этом в резиновой перчатке.

— Работаем по полной программе, — напомнила я ему установку, данную Горчаковым.

— Ох-хо-хонюшки! — расстроился он, но послушно полез за мусорным ведром под раковину.

Мусор в ведре оказался сухой и невонючий, одна беда — его там было много, хозяин явно выносил на помойку мусор не чаще чем раз в неделю. Хозяин курил, это, в принципе, было понятно по запаху, въевшемуся во все предметы обстановки его квартиры, и почти половину содержимого ведра составляли окурки и сгоревшие спички. Рассыпав все это богатство на расстеленной бесплатной газете, которую он нашел в прихожей, Костя методично ковырялся в нем вилкой из кухонного шкафчика, рассудив, что хозяину она уже не понадобится. Раскидав сильно пахнувшие «бычки» от каких-то самых простецких папирос с душераздирающим табаком, Мигулько вдруг присвистнул:

— Посмотри-ка.

Я обернулась.

В центре газеты, обсыпанная табачными крошками и пеплом, лежала целая кучка надорванных банковских бандеролей, которыми скрепляют пачки денег. Судя по их количеству, деньги, с которых они были сорваны, едва влезли бы в портфель или чемодан. Было такое впечатление, что хозяин притащил в свою убогую каморку мешок денежных знаков (интересно, откуда притащил? Ограбил местное отделение Сбербанка или снял со своего счета в «Креди Сюисс»? Или наконец сдал бутылки?), долгими весенними вечерами освобождал пачки денег от бандеролей и наконец освободил все, и куда-то вложил свою наличность. Что ж, если в банковских пачках была валюта, то наш потерпевший запросто мог бы купить вместо своей каморки приличные апартаменты в Монако.

Мы с Мигулько пошли к Горчакову, трудившемуся над описанием трупа в поте лица, похвастались своими достижениями.

Горчаков внимательно выслушал и заявил:

— Ага, вот и мотивчик нарисовался.

— Не поняла, — удивилась я. — Тебе вот так, с ходу все ясно? Откуда у старика такие деньги? В казино выиграл, в Монте-Карло?

— Это второй вопрос, — отмахнулся Горчаков. — А то, что убили его из-за этих денег, — сто проц, к гадалке не ходи.

— Ну, согласна, деньги его. Вряд ли кто-то арендовал его мусорное ведро и набросал туда обрывков банковских упаковок.

— А те, кто денежки попятил, в ведре не рылись, не доперли, — поддержал Мигулько. — В отличие от нас. Потому что если б доперли, то все ведро с собой унесли бы.

— Молодец, — похвалил его Горчаков. — А теперь поработай над вопросом, откуда у него такие бабки.

— Ну ты сказал! — хмыкнул Мигулько. — А я-то собирался в районную поликлинику, врачиху колоть. Доктор Айболит, — обратился он к судебно-медицинскому эксперту, — что там у нас с давностью смерти?

— Давность — пять-шесть часов, — доктор разогнулся и тыльной стороной запястья утер вспотевший лоб. — Я бы сказал, он вызвал врача из поликлиники, а потом, еще двенадцати не было, пришли убийцы.

— Которые не знали, что он врача вызвал, а то не стали бы рисковать, — задумчиво отметил Горчаков. — Доктор, не отвлекайтесь, давайте уже закончим с наружным осмотром.

Доктор пискнул «извините», и снова согнулся над трупом.

— Но мысль-то дельная, — продолжал Горчаков. — Я бы даже ее развил. И потерпевший людишек этих не ждал, а то врача бы не вызвал. С такими деньжищами в квартире ему посторонние тут ни к чему.

— Ты под посторонними кого имеешь в виду? — спросила я. — Врача или убийц?

— Ну… Врача.

— А почему вы все думаете, что убийца унес деньги?

— А кто унес? — уставился на меня Горчаков. — Врач из поликлиники? Или участковый инспектор?

— Ну, я бы обе эти версии совсем-то исключать не стала. Но и соединять во времени и пространстве эти два события, убийство и похищение денег, пока тоже не стала бы.

— Хм, но ты согласна, что убили старика из-за этих денег? — спросил Лешка.

— Конечно. Только не понимаю пока, деньги его, или не его. Те, кто деньги унес из этой квартиры, взяли чужое или свое, например?

— Стоп, стоп! — заорал Мигулько. — У меня уже голова пухнет! Вы всерьез считаете, что у этого убогого дедули запросто на кухне образовался миллион долларов, или сколько их там было?

— Согласен, — после паузы вымолвил Лешка. — Денег мы не видели и достоверно про них не знаем. Достоверные для нас пока только шкурки от денег. Мигулько, вот ты и займись делом. Давай уже, работай. Вообще, пошарь тут, поищи какие-нибудь документы. Может, дедок вчера толкнул виллу в Марбелье, а? И у него договор купли-продажи в ящике лежит. Где, кстати, криминалист? — вдруг озаботился он и завертел головой.

Подошел участковый.

— Криминалист на кражу уехал, — пояснил он с довольным видом.

— А чего ты сияешь? — прицепился к нему Лешка.

— А я слышал, что вы меня подозревали в том, что я миллион долларов спер.

— Ну и?.. Это не ты?

— Нет. Не я. Но за комплимент спасибо.

— Тогда свободен, — грустно сказал Горчаков. — А как это криминалист свалил без разрешения, и на пальцы хату не обработал?

— Он еще вернется, — сообщил участковый. — Просто там срочно.

— А здесь у нас не срочно?

— А куда торопиться? — удивился он. — Труп лежит уже, так что срочности никакой. По убою — это надолго.

— Он зарплату поехал получать, — посплетничал Айболит.

— А-а, это действительно срочно. Ладно, фиг с ним, но вы тогда не лапайте тут сильно ничего, — обратился к присутствующим на осмотре Горчаков.

— Может, нам еще летать прикажешь по квартире? — окрысился начальник убойною отдела. — Он ведь и следы обуви еще не смотрел, не только пальцы. А мы тут топчемся. Он замки хоть посмотрел? Целые они, не вскрытые? Чем открыты были?

— Слушайте, вот я сто лет работаю на следствии, и все сто лет чего-то не хватает: то эксперта, то машины, то бензина, то мозгов. Когда-нибудь уже будет порядок?! — возопил Горчаков, и все заржали почему-то. Он махнул рукой и уткнулся в протокол.

Мигулько стоял над трупом, уже раздетым ловкими руками судебного медика, и вертел головой, выбирая наилучший ракурс.

— А почему он их принял так странно, при полном параде улегся к постельку? — задался он вопросом.

— Ну что, Лешенька, хотел экзотики? Волнующего трупа? На, кушай его ложками, миллионом баксов только не подавись, — злорадно сказала я на ухо Горчакову. Он поморщился.

— Ты хочешь дело себе? — спросил он.

Я замотала головой. Ни за что. В деле — немыслимая сумма денег. А это значит — мафия. Не хо-чу. Ничего не желаю иметь общего с мафией, даже уголовного дела. Но чем же все-таки занимался при жизни наш потерпевши и, словно вынырнувший из шестидесятых годов, в костюме хоть и хорошо сохранившемся, но вид имеющем архаичный, в нитяных носках и форменных офицерских ботинках, притом что военного билета мы не нашли в квартире.

Судебный медик распрямился и попросил помочь переложить тело на пол с кровати. Они с Мигулько осуществили эту операцию довольно легко, так как дедушка, видимо, питался скромно и весил, соответственно, немного.

И при взгляде на пустую кровать Горчакова осенило. Он пошарил под подушкой, приподнял матрас и обнаружил там, под матрасом, целый архив. Толстую потрепанную записную книжку, какие-то карточки россыпью, похожие на библиотечные, заполненные еще чернильной ручкой совершенно неразборчивым почерком. Наконец, копию приговора от 1978 года, напечатанную под копирку на папиросной бумаге. Приговором осужден был Горохов Петр Наумович по ст. 88 Уголовного кодекса РСФСР за сделки с валютными ценностями. Ладно, почитаем, разберемся. Но приговор — это уже интересно. Это может значить, что есть какие-то связи, тянувшиеся из тех лет, из зоны. Кстати, заточка — любимое оружие для разборок на зоне. Надо же, как стремительно закручивается пружина, подумала я. Приехали практически на некриминальный труп, типа — пожилой человек врача не дождался. А тут на тебе — удар заточкой в сердце, фантастические деньги, неизвестно куда канувшие, плюс связь с преступной средой. Редко кто из валютчиков, отсидев, завязывал с прошлым. Разве что те, кто случайно попался на какой-то мелочи. А вот те, для кого это был промысел, из него не уходили.

Конечно, с осмотром мы провозились допоздна. Битых два часа переписывали и складывали разорванные банковские бандерольки. Но оказалось, что это была еще не самая волнующая находка.

Настал момент, наиболее приятный в осмотре трупа: заполнение сопроводительных документов в морг. Этот момент означает, что протокол осмотра написан и вскоре можно расслабиться.

— Машенция, не в службу, а в дружбу, нарисуй сопроводиловку, — попросил меня упарившийся Лешка.

Я послушно взяла паспорт старого валютчика Горохова Петра Наумовича, переписала его данные в бланк и выронила из паспорта сложенный листок бумаги. Упрекая себя, что не посмотрела раньше, что это такое вложено в главный личный документ, подняла его, развернула и остолбенела.

Это была ксерокопия заграничного паспорта моей подруги Регины. Фотография, данные о личности — все честь по чести. Очень хорошего качества копия, ошибиться было невозможно.

Каюсь, я совершила должностной проступок: никому не сказала про эту бумажку и спрятала ее к себе в сумку. Отчасти (но только отчасти) меня извиняло то, что в предполагаемый час смерти П.Н. Горохова Регина нежилась в постельке в моей квартире и по крайней мере исполнительницей убийства быть не могла, я это точно знала. И лучше уж я сама ее допрошу с пристрастием, чем кто-нибудь бездушный. Или тенденциозный, как, например, Горчаков. Но от него у меня скрыть ничего не получилось.

Выйдя с места происшествия, опасливо пробежав по неуютному двору и топчась у арки в ожидании машины из РУВД, мы молчали. А когда машина наконец подъехала, Горчаков неожиданно сказал:

— Я все понял, старушка. Преступность там, где мы с тобой. В Ницце все уже наверняка спокойно, зато в Питере начался беспредел.

И я, сама не понимаю, почему, достала из сумки ксерокопию Регининого паспорта и протянула ему. Он опешил.

То, что этот документ я стянула с места происшествия, он понял сразу.

— Ну и что это такое? — задал он риторический вопрос, тряся бумажкой.

Мы мерзли на ветру, не садясь в машину, и водитель даже сердито бибикнул нам, мол, долго еще будете рассусоливать. Мы послушно уселись в уазик, ксерокопию Лешка забрал себе.

— Куда везти-то, в прокуратуру или к нам, в управление? — спросил недовольный водитель.

Мы с Горчаковым переглянулись. Допрашивать пока все равно было некого, убойный отдел искал женщину-врача из поликлиники, оперативники должны поговорить с ней, и если она не скажет ничего для нас нового, они обяжут ее явкой в Следственный комитет на утро завтрашнего дня; а если вдруг случится что-то непредвиденное, и ее показания будут сенсацией, то нас вызвонят для срочных следственных действий.

— Маша, давай к тебе. И подружку свою высвистывай. Заодно Кораблева подтянем.

Водитель завистливо покосился на нас в зеркало заднего вида. Сто проц, как выражается мой друг и коллега Горчаков, у него в голове сложилась логичная картинка: желая расслабиться после трудного рабочего дня, следователь Горчаков склоняет следователя Швецову к совместному распитию спиртных напитков у нее на хате с последующей оргией, а попросту — групповухой, вот только неизвестно, будет Алексей Евгеньевич Горчаков сам развратничать с Марией Сергеевной, а подружку ее предназначает оперу Кораблеву, или наоборот. Представляю, как завтра будут смаковать эту новость в РУВД. Эх!..

Дома я на скорую руку сделала Горчакову яичницу из пяти яиц (он хотел больше, но в холодильнике оказалось только пять), и пока он набивал брюхо, позвонила Кораблеву. Тот откликнулся сразу и был необычно приветлив.

— О, Мария Сергеевна! А я про вас тут вспоминал… Вы невесту-то мне нашли? А то я ремонт делаю, мне хозяйка нужна. Только не такая, как вы, а помягче, поженственней. Ну, и что скрывать, покрасивше.

— Леня, ты нам очень нужен, — сказала я в трубку, игнорируя его нетактичную болтовню. — Как тебе удобнее, ты ко мне приедешь, или нам подъехать, куда скажешь?

— Вам — это кому? С невестой, надеюсь, подъедете?

— С Горчаковым.

— А Горчаков-то мне зачем сдался? — спросил Кораблев наглым тоном.

— Дело серьезное. Может, и невеста у тебя образуется.

— Ах, вот так? Тогда, конечно, я к вам. Заодно и поем. Ждите.

И он отключился.

— Звони, давай, подозреваемой, — скомандовал Лешка с набитым ртом.

Я набрала Регину, но трубка молчала, а потом мне сообщили, что абонент, к сожалению, находится вне пределов действия сети.

— Надеюсь, она не в бега подалась, — хмыкнул Лешка.

Я регулярно повторяла звонок, но с тем же успехом, и во мне зашевелилось смутное опасение, что моя подружка лежит где-нибудь с колотой раной в области сердца, Тьфу-тьфу-тьфу! На что бездушный Горчаков заявил, что Регину колом не убьешь, и что скорее он поверит, что это она кого-нибудь пырнула, а не ее пырнули. Тем более что подходящий труп уже есть на повестке дня.

— Пока едет Кораблев, дай посмотреть, что мы там еще наизымали, — попросила я Горчакова.

Оп любезно отдал мне папку с материалом, я стала рыться в бумажках, извлеченных из-под матраса покойника. Меня интересовали карточки, похожие на библиотечные. Какую П. Н. Горохов, пенсионер в армейских ботинках, мог вести картотеку? Книги? Видеокассеты? Диски? В квартире не было не то что телевизора или компьютера, но даже и радиоточки. На каждой карточке сверху было написано какое-то слово, но почерк разобрать было невозможно, зато под словом написаны были цифры, гораздо более разборчиво, и иногда указан год — 1937, например, или 1970. Цифры под словом выстраивались в длинный ряд, в основном — шестизначный, редко пятизначный, четырехзначных не было. И с учетом валявшихся в мусорном ведре бандеролек от денежных пачек я готова была допустить, что цифры означают суммы, цену чего-то. Интересно, чего? Что может стоить так дорого, пусть даже и в рублях?

Задумавшись, я вертела в руках одну из карточек. Она лежала не под матрасом, а отдельно, медик выудил ее из кармана пиджака, надетого на покойном. И надпись на ней сделана была не перьевой, а шариковой ручкой. Вернее, последняя надпись, датированная 2008 годом, других столь же свежих карточек не было, даты на остальных заканчивались 1999 годом. Очень хотелось верить, что эта странная карточка имеет отношение к убийству. Только понять бы еще, что за информацию она содержит.

Вверху карточки написано было латинскими буквами слово, которое можно было прочитать как «Peregrina», вот оно написано было пером, фиолетовыми чернилами, и рядом со словом четыре цифры: 1579. Непонятно, что это значит. Ниже, такими же чернилами, была сделана запись: 1813, не сопровождавшаяся никакими цифрами. Еще ниже — 1969, и напротив этой даты сумма — 39 миллионов. Ниже стоял год 1977, и напротив — сумма: 1000000. Еще ниже — написанная шариковой ручкой дата 2008 г., сумма 2000000.

— Леша, что такое «Перегрина»? — спросила я Горчакова.

— А я откуда знаю? — удивился он. — По-каковски это?

— А я откуда знаю? — передразнила я его.

Приехал Кораблев в самом что ни на есть благостном расположении духа. По привычке прошелся по всей квартире, ища изъяны в моем ведении хозяйства. Может, действительно, сосватать ему Регину, она его отучит хозяйкам морали читать. Если только с ней, тьфу-тьфу-тьфу, ничего не случилось.

— Мария Сергеевна, — начал он, и я, тоже по привычке, приготовилась к выволочке: потолки, небось, пора белить, стены красить, полы перестилать, и вообще в доме бардак. Тем более он теперь дока по части ремонтных работ, уест квалифицированно, со знанием дела. Но он думал о другом.

— Мария Сергеевна, купите у меня комплект дверей для трехкомнатной квартиры. Двери супер, включая балконную. Лет пять у меня стоят, как новые. Только вам уступлю.

— Леня! Ты мне их предлагал уже, как раз пять лет назад. И я тебе ответила. Мне двери не нужны.

— Это вы так думаете. И зря.

— А ты не заметил, что у меня квартира далеко не трехкомнатная? И балкона нет.

— Это отговорки.

Нет, с Кораблевым спокойно говорить невозможно. Я снова набрала номер Регины. Черт, это уже становилось серьезным.

— Кому звоните? — Кораблев выхватил у меня телефон.

— Кораблев, ты что себе позволяешь?!

— Да ладно! Где тут номер моей невесты?

Он бесцеремонно стал просматривать записную книжку моего мобильника. Я махнула рукой на его дурные манеры, в таком возрасте человека уже не перевоспитаешь, а опера и подавно.

— Смотри Регину.

Оп нашел ее номер и разочарованно отвернулся, демонстративно вернув мне мобильник.

— Вы с ума сошли, Мария Сергеевна? Вы кого мне предлагаете?

— А в чем дело, Леня? Ты же ее знаешь, она помягче, поженственнее, да и что скрывать — покрасивше, чем я.

— Да я не об этом! Как вы могли мне всерьез предлагать женщину, у которой номер телефона кончается на три шестерки?

Она! Это что-то новенькое! Ну да, последние цифры телефонного номера Регины 36–66. Ну и что из этого?!

— Ладно. Не хочешь невесту, получай свидетельницу. У нас сегодня занятный «глухарь»…

— А то я не знаю! — перебил Кораблев.

Он сел за стол рядом с Горчаковым и, потянувшись, заглянул в холодильник.

— Есть-то дайте! Соловья баснями не кормят.

Я заметалась, пытаясь соответствовать высоким запросам этого придирчивого мужчины, наметала на стол из мужниных заготовок. Хоть этим задобрить Кораблева…

— Ну, вы рассказывайте, рассказывайте, пока я дегустирую, — подбодрил он меня, приступая к трапезе.

— А что ты знаешь про это происшествие, интересно? — задала я ему вопрос. — Мы сами поняли, что это убийство, не так давно, вызывали-то нас на некриминальную смерть.

— Я знаю, что там убой, дядька в своей постели, с колотой раной груди. Но у вас же там какие-то сладкие подробности?

Мы с Горчаковым наперебой рассказали ему подробности, и я не стала утаивать факт обнаружения мной в паспорте потерпевшего ксерокопии паспорта Регины.

— Так, — не преминул вставить Кораблев, — вы мне еще и криминальный элемент в невесты подсовываете! Регина-то ваша при делах, небось. Не ожидал…

— Леня, ты помоги лучше, — попросила я, уже не имея сил пикироваться с Кораблевым. — Разберись как-нибудь с ее кавалером, который ее обнес. И поработай с нами по убийству этого валютчика. Лучше ты, старый друг, надежный человек, а не кто-нибудь с улицы.

— Задачу понял, — кивнул Кораблев. — Наберите уже этот сатанинский телефон на три шестерки, пусть моя суженая сюда едет.

Я набрала Регинин номер, ответа по прежнему не было, и я послала ей SMS-ку, мол, сразу, как сможешь, выйди на связь.

— И еще, — продолжил Кораблев, — с чего вы взяли, что потерпевший ваш был именно валютчиком? Забыли уже молодость, да? Забыли, что статья восемьдесят восьмая старого кодекса не только за валюту карала?

— Помню, — живо отозвался Горчаков. — Что-то там было еще про драгметаллы и камешки, да? Елки, можно же в приговоре посмотреть, у меня же все с собой.

Пока он доставал приговор, я не поленилась, вытащила старый кодекс 1960 г. и вслух прочитала статью 88: «Нарушение правил о валютных операциях, а также спекуляция валютными ценностями или ценными бумагами, наказывается лишением свободы от трех до восьми лет с конфискацией имущества, со ссылкой на срок от двух до пяти лет или без таковой». А по второй части вообще смертная казнь! Ничего себе!

— А вы как думали! — подтвердил Кораблев. — Это вам не хухры, а, между прочим, государственное преступление.

— Вот, я еще тут нашла, в старом кодексе: по Указу Президиума Верховного Совета СССР, валютными ценностями являются иностранная валюта и платежные документы, а также драгоценные металлы — золото, серебро, платина и металлы платиновой группы (палладий, иридий, родий, рутений и осмий), природные драгоценные камни в сыром и обработанном виде (алмазы, бриллианты, рубины, изумруды, сапфиры, а также жемчуг).

Горчаков тем временем развернул приговор:

— Ни фига себе, старичок корки мочил! У него семнадцать эпизодов преступной деятельности.

— Так чем он спекулировал-то, Леша? — спросили мы с Кораблевым хором.

— Камешками. Бриллиантиками. Систематически, на протяжении трех лет до вынесения приговора.

— А также и после… — пробормотал Кораблев.

— За что и получил приличный срок, восемь лет, правда, без ссылки. О, смотрите, что тут написано!

Мы с Кораблевым навалились с двух сторон на плечи Лешке, стараясь заглянуть в мутную копию приговора, еле читаемую на прозрачной папиросной бумаге.

— Что?

— Машка, это удача! Шеф наш любимый, Владимир Иванович, обвинение по этому делу поддерживал. Может, он нам что-нибудь подсветит по личности малоуважаемого Пэ Эн Горохова? Ну там, кто в зале присутствовал, кто адвоката ему нанимал, кто платком махал, когда его из зала суда уводили…

Кораблев удивился.

— Вы что думаете, он помнит?

А мы с Лешкой не сомневались — шеф помнит все. Много раз я его пытала на предмет каких-то заросших плесенью дел, и он всегда давал исчерпывающий ответ.

Затрезвонили сразу два мобильных телефона — мой и горчаковский. Я посмотрела на свой дисплей — звонил начальник убойного отдела Костя Мигулько. По времени уже должны были найти докторшу из поликлиники, которая обнаружила труп; эх, значит, она что-то такое рассказала сногсшибательное, придется ехать допрашивать. Иначе они бы обошлись своими силами. Но я ошиблась, докторша была ни при чем. Костя в трубке то ли рыдал, то ли задыхался, так что я даже испугалась. Ответив на звонок, я некоторое время слушала, как он тяжело дышит, а потом он закричал в трубку:

— Маша, Маша, ты где?! У нас тут такое!..

— Костя, что случилось?!

— Это но трупу сегодняшнему! Маша, не могу по телефону! Приезжай немедленно! Горчаков с тобой? Все приезжайте! Не знаю, что и думать! Ух, е-мое!

И он бросил трубку, а на мои повторные звонки уже не отвечал. Мне это страшно не понравилось. Надо было ехать, и хорошо, что Лешка тут, и Кораблев. Я только открыла рот, чтобы сообщить, что в убойном отделе какое-то ЧП и надо мчаться туда, как обратила внимание, что Горчаков все еще говорит по своему телефону. Я прислушалась.

— Региночка, все, успокойся! Мы сейчас приедем! Иди в свою машину и жди нас около дома… Все, целую, не дергайся!

Закончив разговор, он заметил мой недоуменный взгляд и окрысился.

— Ну что, что?! Подружка — твоя, а я тут ее проблемы разруливаю…

— А почему она мне не позвонила?

— Так у тебя телефон занят.

— И что у нее на этот раз?

— Она в истерике. Ее только что пытались обокрасть. Залезли в квартиру.

— Да ее же вчера уже!.. Она сказала, что стены голые! Брать уже нечего. Сколько можно?

— Ну, не знаю! За что купил, за то и продаю, — разозлился Горчаков.

— И что делать будем? У Мигулько тоже пожар… Соломоново решение — отправить Кораблева спасать Регину, пришло не сразу, и еще пришлось поуговаривать Кораблева, который вел себя возмутительно, капризничал и язвил. Но нам было не разорваться. Господи, на что я трачу время! На лесть и посулы, чтобы взрослый мужик не выпендривался, а сделал то, что ему говорят…

Вырвав у Кораблева обещание держать нас в курсе насчет Регины, мы с Горчаковым бросились в РУВД. Горчаковская-то машинка стыла у прокуратуры, ее там оставил хозяин не без умысла — нас ведь довез ко мне милицейский водитель, потому что Горчаков рассчитывал у меня выпить и отбыть на такси. Пришлось ловить машину, так как Кораблев вдруг страшно заволновался за Регину и бросился сломя голову ее спасать, а о том, чтобы сделать небольшой крюк и забросить нас в РУВД, не могло быть и речи. Я на него смотрела и вспоминала старый анекдот про тетю Фиру из Одессы, приехавшую навестить родственников в Питер; они ей показывают город: вот, тетя Фира, Эрмитаж, а вот Дворцовый мост, а вот, тетя Фира, Нева… Реплика тети Фиры, неподражаемо, по-одесски грассирующей: «Нева? Что вдруг?» Я довольно часто ощущаю себя персонажем этой истории. Спасать Регину? Что вдруг?

В РУВД все было как обычно в это время суток, ничто не указывало, что в убойном отделе — ЧП. Мы с Лешкой поднялись на этаж мигульковского отдела, набрали на двери код доступа, вошли и попали в дурдом.

По коридору носились возбужденные оперативники, не весь личный состав, человека три, но ажиотажу создавали на дюжину. Из кабинета Мигулько то и дело раздавались какие-то возгласы, и я никак не могла их квалифицировать: потрясение и шок, понятно, но вот с каким знаком — положительным или отрицательным? Наконец оттуда вышел невозмутимый эксперт-криминалист Геночка Федорчук, и я с облегчением вздохнула. Вот он-то умудрялся сохранять вменяемость при любых обстоятельствах, никакие экстраординарные события не могли лишить его здравого смысла, сейчас он меня введет в курс дела. Но посмотрев ему в глаза, я только и смогла вымолвить: «У-у!», а он глупо хихикнул и развел руками. Мы зашли к Мигулько.

Он встречал нас у дверей, почему-то закрывая от нас своим телом стол и то, что на нем. Подпрыгивая, чтобы мы не увидели лежащего на столе, он потребовал, чтобы я и Горчаков его простили, не злились, он не корысти ради, а токмо потому что жрать хотелось… И вообще, у него на шее десять оперов, лбов здоровых, все есть хотят, а у них усиление за усилением, так что он не корысти ради… И все пошло по второму кругу.

В конце концов мне надоело. Я изловчилась, отпихнула его и проскочила к столу. На нем лежал разорванный пакет с сахаром и еще одни пакет с гречневой крупой. Сахар и гречка смешались, образуя причудливый узор. Я подумала — неужели Мигулько практикует для своих провинившихся подчиненных испытания в стиле Золушкиной мачехи: перебрать килограмм гречки от килограмма сахарного песка, как вдруг в глаза мне ударило радужное сияние. Посреди перемешанных крупинок и песчинок сверкали бриллианты, целая горсть, если не больше. Я наклонилась рассмотреть их и неожиданно так же глупо хихикнула, как только что эксперт Федорчук. Да тут же целое состояние, причем камешки не с булавочную головку, а вполне приличного размера, сколько в каратах — не знаю, но впечатляет. Они так по-солидному сверкали, что я ни на секунду не рассматривала вариант «стразы» или «кристаллы Сваровски». По ним за версту видно было — настоящие. Да, понятно, что от такой неожиданности Косте Мигулько голову-то снесло.

Сам Костя что-то причитал у нас за спинами, но я даже не особо прислушивалась, и так понятно было, откуда на столе начальника убойного отдела взялись эти сокровища Голконды. Имущество покойного господина Горохова действительно было выморочным, наследники, по крайней мере, в обозримом пространстве, отсутствовали, а припасы, сделанные еще в годы перестройки, мозолили глаза. По неистребимой милицейской привычке Костя втихаря от меня и Горчакова прихватил, не удержавшись, в отдел пару пакетов сахара — чаи гонять во время бесконечных усилений, пару килограммов гречки — на дежурстве под утро как желудок сведет с голодухи, так диетическое питание очень даже не помешает, кипятком залил и ешь: ну и святое — пару-тройку бутылок водки и рябины на коньяке, сколько в руках унес. Как честный мент, он притащил все это хозяйство в отдел, составил на столе, стал освобождать для припасов место в сейфе и уронил на пакеты хранившийся в сейфе с какою-то незапамятного убийства топор. Пакеты порвались, и из сахарного песка и гречки посыпались на заскорузлый оперской стол несметные богатства… Киса Воробьянинов кусает локти в туалете.

Да, я должна была признать, что осмотр места происшествия мы провалили. Интересно, сколько там еще, в квартирке покойного пенсионера, осталось драгоценных каменьев? Не может же так быть, что Костя Мигулько одним движением руки выцепил из штабелей муки-крупы именно те пакеты, в которых содержимое было разбавлено алмазами чистой воды!

Я посмотрела на часы. В принципе, не такой уж поздний час для бывшего прокурора, вряд ли он теперь ложится в постельку сразу после «Спокойной ночи, малыши». Набрав знакомый телефонный номер, я задержала дыхание: — Владимир Иванович? Это Швецова, извините за поздний звонок. Мы с Лешей хотим в гости напроситься… Хотим завтра. Сейчас? Прямо сейчас?..

Уходя, и посоветовала Косте поставить пост у квартиры убитого Горохова. Кто его знает, сколько там еще сокровищ, на какую сумму в миллионах долларов…

— Это ты права, Маша, — с готовностью сказал Мигулько, чувствовавший одновременно и свою вину и свою удачу, ведь если бы он не спер продукты с места происшествия, фиг бы мы узнали, чем нафаршированы пакеты с гречкой. — Там милиционер ждет труповозов, так пусть не уходит, когда труп сдаст, я его там до утра оставлю. А утром сам встану, в конце концов. Сахарку-то к рукам прибрали, надо отрабатывать.

Но прежде чем мы с Лешкой попали в гости к дорогому шефу, надо было решить вопрос с Региной. Позвонил Кораблев, радостно сообщил, что невеста его невменяема, рыдает и трясется, дома спать боится, а у Кораблева негде по причине ремонта (думаю, что Регина даже в состоянии истерики не согласилась поехать к нему, но Кораблев был бы не Кораблев, если бы не представил дело так, что роскошная фемина его на коленях умоляла предоставить ей ночлег, а он, как джентльмен, не мог допустить, чтобы дама в его квартире, без компаньонки, на ночь… и так далее). В общем, Регина отказывается ночевать где-либо, кроме как у меня, так что Кораблев везет ее ко мне.

Дело хорошее, но мы с Горчаковым, забрав от прокуратуры его машинку, были уже на полпути к шефу, а у меня дома не было никого, кто мог бы принять и разместить страдалицу: муж сегодня дежурит в ночь, сын изучает всемирную историю искусств на даче у приятеля, подозреваю, что для большей наглядности — в обществе гетер. Пришлось встречаться с Кораблевым, чтобы передать ключи. Заодно мы послушали из уст самой пострадавшей душераздирающий рассказ о ее злоключениях, привожу его в адаптированном виде, мы-то получили от деморализованной Регины гораздо более сумбурную информацию

Днем, выспавшись, она поехала от нас к себе — переодеться. накраситься и т. п. Зашла в свою элитную, охраняемую, чистую и красивую парадную, подошла к двери собственной квартиры, рассеянно вставила ключ в замочную скважину и не смогла отпереть дверь. Долго возилась, пока дверь не распахнулась сильным толчком изнутри, и прямо на нее из квартиры вылетел парень в кожаной мотоциклетной куртке. Она упала; грабитель навалился на нее, одной рукой закрыл ей глаза, а другой быстро и умело обшарил ее, все тело — шею, грудь, даже между ног прошелся, потом отпустил ее и был таков.

Регина настаивала на том, что он маньяк, а нам казалось, что это — типичный грабитель, и раз уж он не стремился продлить удовольствие от контакта с Регининым телом, а проделал все молниеносно и сбежал, наша версия была более близка к истине. Поскольку брать в квартире оказалось нечего, «все уже украдено до вас», он, видимо, быстро сориентировался и рассчитал, что на хозяйке такого дорогого жилья могут быть надеты украшения, компенсирующие ему порожний рейс.

Но Горчаков вдруг («что вдруг?») заинтересовался приметами грабителя, которых Регина, к нашему сожалению, назвать не могла.

— Ты что, с ума сошел? Какие приметы? — сказала она слабым голосом. — Я, знаешь, как испугалась? У меня до сих пор коленки дрожат.

— Ну хоть росту он какого?

— Откуда я знаю? Он дверь изнутри вышиб, на меня бросился, и я упала. Так что с ростом, весом и прочими параметрами — ничем помочь не могу. Вон, спроси у Машки, много она помнит про того урода, который к нам забрался в Ницце?

— Но ты же куртку запомнила? Кожаную куртку…

— Ну вот разве что. И запах.

— Какой запах? — мгновенно насторожился Горчаков. 

— Вербены. Пахло от этого гада не скажу что противно. Вербеной.

— А это что такое?

— Деревня ты, Горчаков, — едва улыбнулась Регина. Это трава такая, используется в косметической промышленности. Твоя жена, между прочим, мыло такое купила, с ароматом вербены. Сходи домой, понюхай.

Меня окатило волной жара. Так вот что это за запах был там, на вилле «Драцена», когда громила в кожаной куртке набросился на меня! Конечно, вербена! Просто я тогда не знала, как пахнет вербена, узнала только на парфюмерной фабрике Фрагонара в Эзе на следующий день. Молодец, Регина, вот что значит стилист-визажист плюс косметолог. Стоп. А не много ли совпадений: кожаная куртка, запах вербены, грабеж со взломом… Нет! Я даже потрясла головой, отгоняя соблазнительную версию о маньяке, который колесит за нами по свету и вламывается в наши временные и постоянные жилища, где бы они ни находились. Горчаков как-то странно смотрел на меня.

— Это, значит, вербена так пахнет… — сказал он сдавленным голосом. — Когда я тебя в Ницце спасал…

— И ты туда же? — удивилась я. — Леша, не увлекайся. Где Ницца, и где мы! Надеюсь, ты всерьез не думаешь, что к Регине в квартиру вломился тот же самый тип, который в Ницце влез на виллу?

— Именно так я и думаю, — подтвердил Горчаков. — И не вижу в этой версии ничего сверхъестественного. Что-то ему надо…

— От меня? — удивилась Регина.

— Или от тебя, или от Машки. Там не вышло, так он сюда приперся. Братья-славяне, сто проц!

Я покрутила пальцем у виска.

— Ты бредишь?

Горчаков не обиделся.

— Как говорил Шерлок Холмс, если после проверки всех версий остается одна, самая невероятная, значит, она истинна, — важно проговорил он. — Кстати, Региночка, ты свой паспорт заграничный ксерить никому не давала?

Регина с недоумением уставилась на него и, справившись с удивлением, покачала головой.

— А фамилия Горохов, имя Петр Наумыч тебе ничего не говорит? — продолжал он.

Мы стояли у поребрика на жестком весеннем ветру, возле Лешкиной и кораблевской машин, смотрящих друг на друга. Это вам не Ницца, наш весенний ветерок пронизывал до косточек. Регина ежилась, Кораблев заботливо прикрывал ее от ветра полой куртки.

— Какой еще Горохов? — сердито отмахнулась она.

— Бриллиантики у него не покупала?

— Горчаков, ты бредишь? Какие бриллиантики?

— Ладно, верю. На, посмотри, кому давала ксерокопию ксивы своей?

Он достал из кармана бумагу, украденную мной с места происшествия, и сунул прямо в лицо Регине. Но ее выхватил Кораблев, по своей дурной привычке влезать в чужие беседы и всюду совать нос. Внимательно провел по ней глазами и сказал:

— Ну, во-первых, хочу вам сообщить, что это никакой не ксерокс. Это распечатка цифровой фотографии.

И тут у меня в голове щелкнуло.

— Да, Лешка, — сказала я Горчакову, — теперь я верю, что к Регине влез тот самый бандит из Ниццы.

У меня перед глазами встала ночная сцена на вилле «Драцена»: темная фигура грабителя держит в руках Регинин паспорт, меня ослепляет белая вспышка… Он сделал снимок ее паспорта. Зачем? Чтобы узнать ее адрес в России. Конечно, штамп о регистрации в заграничный паспорт не ставится, но, зная данные человека, выяснить, где он живет, не фокус. Особенно теперь, когда базу данных на всех жителей города можно купить на любом углу за триста рублей. А вот зачем знать ее адрес в России? Если бы бандит забрался на виллу после того, как Регина купила в Эзе свою знаменитую подвеску, скопированную с коронационного украшения Гортензии Богарне, тут можно было бы допустить, что кому-то нужно завладеть подвеской. Но на виллу то влезли еще до того, как мы узнали о существовании подвески. Никакой логики…

Но ведь есть фотография паспорта Регины, и нашлась она не где-нибудь, а на месте убийства.

Я отвела Кораблева в сторону.

— Значит, так, Леня: вези Регину к нам, возьми ключи. И не спускай с нее глаз…

— Все-таки при делах моя суженая? — перебил он меня.

— Нет. Боюсь, что она в опасности, они от нее не отстанут. Ты за нее отвечаешь.

— Мне что, жить у вас придется? — буркнул он.

— Не исключено.

— Тогда надо вооружиться…

— Было бы неплохо.

— А вы? — обеспокоился вдруг Леня. Как трогательно…

— А за мной Горчаков пока присмотрит.

— Ага, присмотрит он, — с сомнением покачал головой Кораблев, — я бы на него не рассчитывал.

— Придется рискнуть.

Горчаков не слышал, что Кораблев сомневается в его возможностях, и слава богу. Мы разъехались; Кораблев, помимо ключей от квартиры, стряс с меня еще и некоторую сумму на успокоительный ужин.

Пока мы с Лешкой ехали к нашему отставному шефу во Всеволожск, куда он переселился после выхода на пенсию, мне позвонил муж.

— Я слышал, ты уже труп организовала? — весело спросил он. — Не сидится на месте-то?

— Допустим, — осторожно сказала я. Понятно, эксперт, который с нами осматривал труп Горохова, уже поделился, что работал с женой Стеценко. Надо не забыть предупредить мужа, что у нас гости, на случай, если они еще не выметутся к тому моменту, когда он вернется с дежурства. — А ты чем занят?

— Я? Сижу на работе, дежурю, ползаю по Интернету, — начал он загадочным голосом. — Вот, нашел сплетни кое-какие. Насчет девочки по фамилии Фицпатрик. Интересует?

— Если бы ты знал, как, — искренне заверила я, все больше склоняясь к мысли, что если уж не убийство девочки и налеты на жилища связаны между собой, то уж, по крайней мере, фигуранты этих дел — Филипп Лимин и некто в кожане, предпочитающий парфюмерию с ароматом вербены.

— Тогда слушай. Ты вообще можешь со мной сейчас потрепаться?

— Запросто. Я в машине. Мы с Лешкой едем к шефу.

— Владимиру Ивановичу? На ночь глядя?

— Лучше поздно, чем никогда.

— И то верно. Тогда слушай, и раз там Горчаков под боком, можешь включить на телефоне громкоговоритель, ему тоже интересно будет.

Я так и сделала, и муж продолжал:

— Залез я на один сайт зарубежный, и наткнулся на информацию о деле Фицпатрик…

Я хмыкнула.

— Ну да, — легко колонулся Сашка. — Что скрывать — искал целенаправленно…

Понятно, и этот туда же, подумала я. Своих покойничков, начальством расписанных на вскрытие, ему мало, надо еще зарубежных поискать.

— Так вот, пресса нас надурила. На самом деле причина смерти девочки — вовсе не асфиксия. Это они так специально делают, в газеты прогоняют дезинформацию о результатах вскрытия, чтобы отсечь ненормальных, которые тут же бегут в полицию с чистосердечным признанием. А сведения о том, как кого-то пришили, черпают из газет.

— А какая причина смерти? — спросила я, похолодев. Вообще-то я догадывалась, какая, и Сашка тут же подтвердил мои догадки.

— Не буду вам весь диагноз зачитывать. В двух словах, никакой асфиксии у нее нет, а есть проникающее колотое ранение грудной клетки с повреждением сердца. Как бы связаться с французами? Посмотреть раневой канальчик… Я бы сравнил с вашим сегодняшним жмуриком.

— И я бы тоже, — крикнул Лешка в трубку. — Спасибо, дружище. Может, еще и сравним.

Когда Сашка отключился, я повернулась к Горчакову.

— Так не бывает, — сказала я.

— Почему? Все бывает. Сейчас нам шеф еще горяченького подольет.

— Ты думаешь?

— Наверняка.

— Вообще неудобно. Давно надо было старика навестить, а мы все тянули, а как только жареный петух клюнул, сразу примчались. И с пустыми руками…

— Да ладно тебе, Маша, комплексовать. Шеф только рад будет хлебом-солью нас встретить, ему же скучно на пенсии.

— Горчаков, вот я, когда выйду на пенсию, буду небо благословлять, что не вижу твоей рожи каждый божий день.

— Так мы вместе выйдем, ты забыла? В компании пришли, в компании и уйдем. И куда ты денешься от моей рожи? Еще за счастье сочтешь мне хлеб-соль поднести, все развлечение.

— Горчаков, у тебя опасная мания: тебе кажется, что для всех огромное счастье тебя накормить.

— Что есть, то есть, — легко согласился Горчаков. — С этой манией мне легче жить.

Шеф действительно встретил нас хлебом-солью, то есть бутербродами с колбасой, пирожными (интересно, для себя купил или специально к нашему приходу?), чаем, кофе, даже шампанским, «Советским», полусухим, как я люблю (откуда знает?). Но я отказалась. Конца рабочим суткам не предвиделось, а стоит мне выпить, и я клюю носом. Потом отметим, настоящим шампанским, французским.

После дежурных приветствий и обменов протокольными новостями — кто из горпрокуратуры ушел на пенсию, кто помер, а кто сбежал на гражданку, мы приступили к делу. Горчаков вытащил копию гороховского приговора, шеф нацепил очки и мечтательно улыбнулся.

— Конечно, помню это дело. И Горохова хорошо помню. Я ведь с ним знаком был еще до процесса…

— Как это? — я не поверила своим ушам. Шеф знал подсудимого, в отношении которого должен был поддерживать обвинение, и не заявил самоотвод?

— Не пугайтесь, Мария Сергеевна, знал я его шапочно, даже знакомством это назвать нельзя, это я погорячился. Был я тогда молодым следователем, семьей не обремененным, свободное время, если оно выдавалось, проводил весело. И забурился как-то к одному своему приятелю, тот к юриспруденции отношения не имел, был приличным человеком, искусствоведом, преподавал в институте культуры и отдыха имени вдовы вождя…

— Чего? — переспросил Горчаков.

— А, вы не знаете… Так раньше подшучивали над институтом культуры имени Крупской. По-моему, он и сейчас там преподает, хотя мы давно не виделись.

— А что преподает? — уточнила я на всякий случай, и шеф ответил именно так, как я и предполагала.

— Всемирную историю искусств. Он уж старенький совсем, вредный стал.

Я не стала вслух комментировать эту характеристику, но про себя горячо с ней согласилась.

— Так вот, проснулись мы с ним воскресным утром у него дома, я сбегал в гастроном, купил котлет магазинных, по семь копеек. Отрава страшная, но желудки были луженые, и, главное, под водку-то не все равно?

Горчаков во все глаза смотрел на шефа. Наверное, он и не подозревал, что наш Владимир Иванович когда-то тоже был молодым, употреблял спиртное, может даже, иногда и сверх меры, и тоже любил поесть. Или Горчаков думает, что у него монополия?

— На разносолы денег не было, — пояснил шеф. — И только мы стол накрыли — звонок в дверь. Юрка говорит — это сосед пришел. Впустил этого соседа. Мужчина еще не старый, и даже симпатичный, но какой-то не от мира сего. Костюм чистенький, глаженый, но такой заношенный, что кое-где аж до прорех протерся. Ботинки форменные офицерские, явно на помойке подобрал, потому что тоже заношены до неприличия, нормальные люди такую обувь уже выбрасывают. Ну, такой бедностью от него повеяло, у меня аж сердце зашлось. А когда он на столе увидел эти жуткие котлеты магазинные, они ведь твердые были, как мыло, и на вкус такие же, мясом там и не пахло, булка да субпродукты… Так вот, как увидел он эти котлеты, так аж в лице переменился. Наверняка голодал. Мы с Юркой его к столу пригласили, налили, но пить он не стал. Можно, говорит, я котлетку съем? И не успели мы опомниться, как он руками, без хлеба, в рот отправил три котлеты подряд и, прямо не жуя, проглотил. Ну, или, может, мне так показалось. Потом отрезал кусок от бруска масла сливочного и тоже в рот отправил. Спасибо, говорит, ребята, хорошо. Посидел еще немного и ушел. Я Юрку спрашиваю, что за чудик. Он мне и рассказал, что это — Петр Горохов, самый крупный в городе торговец бриллиантами, самый богатый человек в ту пору в Ленинграде, местный наш миллионер Корейко, а к нему, к Юрке, заходит иногда, потому что Юрка его жалеет, подкармливает.

Мы с Лешкой слушали, раскрыв рот, и на этих словах прыснули. Шеф продолжал:

— Это сейчас в ювелирных что угодно к вашим услугам. А тогда ничего не было, мастера покупали камни на черном рынке, и этот Горохов самым крупным дилером был, как сейчас сказали бы. У меня в голове не укладывалось, как, будучи самым богатым человеком, можно жрать соседские деревянные котлеты. Ведь явно с голоду помирал, когда к Юрке заглянул. Я Юрку спрашиваю: это он что, маскируется? От ОБХСС прячется, нищего изображает? Юрка мне отвечает: ничего он не маскируется, никого не изображает, он всегда такой. И дома у него мышь повесится, живет как бомж, лампочку лишний раз не включит, электричество экономит, свечки жжет. Я тогда, признаться, решил, что Юрка привирает. Ну, захотелось ему зачем-то странноватого соседа представить подпольным богатеем. Но лет через восемь-десять, уже будучи прокурором, сел я в дело Горохова. Расследовал Комитет госбезопасности, рассматривал горсуд, меня туда отправили от городской прокуратуры обвинение поддерживать. Дело я читал, как роман. Оказалось, что Юрка ничего не приврал. У Горохова изъяли драгоценных камней на сумму более трехсот тысяч рублей, да тут же написано, — он потряс приговором.

А если учесть, что хорошая машина стоила тогда три тысячи, то, сами понимаете. Горохов мог дворец себе построить и черную икру ложками есть. А ел магазинные котлеты по семь копеек, и то чужие…

Шеф замолчал, вспоминая молодость, котлеты по семь копеек, чудака Горохова… Мы не мешали.

— Значит, он так от дел и не отошел, — заметил чуть позже шеф.

— Да, у него в крупу с мукой бриллианты заныканы, — рассказал Лешка.

— Да, очень похоже. В семьдесят восьмом он бриллианты в мыло хозяйственное прятал, утапливал камешек в мыло и сверху заваривал. Он почему так жил? Боялся воров. А воры, уж какие бы они неразборчивые ни были, вряд ли позарились бы на кусок вонючего хозяйственного мыла. Знаете, какое раньше мыло хозяйственное было? Жуть! Да нет, откуда вам знать?

— Владимир Иванович, — спросила я, — ну ладно раньше, вы говорите, ювелиры у него камни покупали, был спрос. А теперь-то кому он камни продавал?

— Думаю, что он сменил немного профиль, — после короткого раздумья ответил шеф. — Думаю, что он переквалифицировался на спекуляцию редкими камнями, и клиентами его стали не ювелиры, а коллекционеры. Теперь обычными камнями никого не удивишь, вон, иди в любой ювелирный и покупай, хоть бриллианты, хоть сапфиры. А вот камни с именем, с историей, фамильные драгоценности русских аристократов — тема интересная.

Он пошуршал листочками приговора.

— Вы, ребятки, посмотрите, тут свидетелями допрашивали нескольких любопытных личностей. Потомков столбовых дворян. И между прочим, одного из потомков князей Юсуповых. Вернее, одну из потомиц.

— Юсупов, который Распутина убил? — проявил Горчаков эрудицию.

— Именно. Феликс-то Юсупов с женой, как известно, эмигрировали, во Францию, жили в Париже. Там распродавали свои фамильные драгоценности, потому что жить было не на что. А вещи были не просто дорогие, а с историей. Одна Перегрина чего стоит…

— Кто? Что? — заорали мы с Лешкой, напугав шефа.

— Тьфу, ребята, отвык я уже на пенсии от ваших дурных манер, — вздохнул он, протирая очки. — Чего орете, как на Привозе? «Перегрина», жемчужина, самая знаменитая фамильная драгоценность Юсуповых, а до них ею владели короли и королевы, а потом даже Элизабет Тейлор. Я тогда заинтересовался, что за жемчужина такая…

Он встал, ушел в другую комнату и вернулся с толстой книгой в руках, с закладкой посреди тома, открыл и прочитал:

— В 1579 году негр-невольник извлек из вод близ острова Маргарита (что по-испански и означает «жемчужина») совершенную по форме грушевидную жемчужину, величиной с голубиное яйцо. Испанский король Филипп II приобрел ее за сто тысяч франков, однако вскоре она досталась конкистадору Наньесу. Тот преподнес жемчужину в дар английской королеве Марии Тюдор, после смерти которой она вновь вернулась в Испанию. Жозеф Бонапарт вывез ее в 1813-м во Францию, затем она досталась королю Голландии Луи Бонапарту, потом ее купил лорд Гамильтон и подарил своей красавице-жене, знаменитой леди Гамильтон. Потом жемчужина на какое-то время вернулась в Испанию, пока, наконец, не была куплена за 39 миллионов Ричардом Бертоном в подарок Элизабет Тейлор на День (липок» Валентина.

Выслушав все это, я протянула к Лешке дрожащую руку. Он понял все без слов, рывком раскрыл папку с материалом по убийству, вытащил нужную карточку и протянул ее мне. Перегрина, уникальная грушевидная жемчужина. 1579 — дата, когда ее нашли. 1813 год — ее вывезли во Францию, подарили Луи Бонапарту, чьей женой была Гортензия Богарне, и значит, спокойно могла носить «Перегрину» на шее, а придворный художник имел возможность запечатлеть ее с этой жемчужиной, в синем бархатном платье с рукавами-фонариками. 1969 год — 39 миллионов, которые Бертон заплатил, чтобы подарить ее Элизабет Тейлор. В 1977 года, по оценке Петра Наумовича Горохова, она стоила один миллион. Чего? Рублей? Или долларов? Почему Горохов оценил ее в 39 раз меньше, чем за нее заплатил Бертон? Потому что краденое всегда продается дешевле?

Шеф взглянул на меня поверх очков.

— Мария Сергеевна, прошу вас иметь в виду: в мире есть не одна Перегрина. Во всяком случае, в семьдесят восьмом, уже после того, как одну «Перегрину» подарили Элизабет Тейлор, в суде мы допрашивали свидетельницу, которая утверждала, что «Перегрина» Юсуповых находится у нее.

— Ей тогда было сорок три года, — тихо рассказывал Владимир Иванович. — Когда в горсуде слушали комитетские дела, публики в зале обычно не бывало. А если кто-то очень рвался послушать, зал наполняли высокие красавцы в одинаковых костюмах, а судья говорил: извините, но все места заняты, а стоять в зале суда слушателям нельзя. Так и тут было, «дети лейтенанта Шмидта» с Литейного заняли все скамейки в зале, посторонних не было вообще. Так вот, даже они не сдержались. Когда вошла Брасова, мужики разом выдохнули. Порода… Я тогда впервые увидел аристократку, да еще жившую за границей. Одета она была во что-то очень простое, но сидевшее на ней великолепно. Мне она показалась похожей на Жаклин Кеннеди. Хотя, как выяснилось, ее аристократическое происхождение под вопросом, она происходила, оказывается, из побочной ветви Юсуповых. Была, как она утверждала, незаконнорожденной дочерью Феликса Юсупова и вдовы Георгия Брасова, сына Михаила Романова…

— Брата царя-батюшки, что ли? Михаил Романов был братом Николая Второго? — опять проявил эрудицию Лешка.

— Именно так. Михаил Романов вступил в морганатический брак с Натальей Вульферт. Романовы не разрешали Михаилу жениться, долго не признавали этот брак, строили всякие козни, чтобы их разлучить, и только после рождения сына Георгия царь дал ему фамилию Брасов и графский титул. О, это такая романтическая история! Побег, тайное венчание, разлука… Но сейчас не об этом. Михаила Романова расстреляли большевики, а графиня Брасова с детьми эмигрировала, осела во Франции. Георгий, ее сын, погиб в 1928 году — лихачил на спортивном автомобиле, подаренном матерью, и врезался в дерево под Парижем. Считалось, что он был холост, но после его смерти к графине Брасовой пришла молодая женщина, назвавшаяся тайной женой Георгия. По слухам, Брасова ей не поверила, так как свидетельства о браке та не смогла представить и только намекала на собственную судьбу графини: мол, та тоже замуж вышла с большими сложностями, и должна войти в положение. Эта самозваная вдова носила, однако, фамилию Брасова. Графиня предположила, что девушка за взятку выправила себе паспорт на фамилию «Брасова» и, воспользовавшись смертью Георгия, решила претендовать на средства семьи. Так это было или нет, неизвестно, но вдову не признал никто. А спустя семь лет эта авантюристка объявилась в Париже с ребенком якобы от Феликса Юсупова, который в то время был еще мужчина хоть куда. Юсупов, тем не менее, все отрицал, и девочку зарегистрировали как Брасову Анну Феликсовну. Она-то и произвела фурор на Фонтанке, 16 в семьдесят восьмом году.

— А что с «Перегриной»?

— Да, с «Перегриной»… Знаете, как переводится это слово? По-испански — странница, паломница. Но жемчужину так назвали не потому, что она скиталась из Испании во Францию, а из-за ее формы. Положишь, а она покатится, и не прямо, а по кривой, неизвестно куда. Так вот, эта мадам Брасова… Вернее, мадемуазель. Замужем-то она не была… Уж не знаю, как тогда на нее комитетчики вышли, но она дала показания, что Горохов присылал к ней человека в Ниццу, где она жила, и уговаривал ее продать «Перегрину».

— А у нее-то как оказалась «Перегрина»? — не понял Лешка.

— Она утверждала, что в 1967 году, когда ей было тридцать два года, ее нашел в Ницце Феликс Юсупов. Встретился с ней, объявил, что раскаивается в том, что не признавал дочь, и подарил ей «Перегрину». А через два месяца умер. — Он помолчал. — Да, подарил «Перегрину», одну из немногих уцелевших фамильных драгоценностей. Он когда-то в Париже пытался продать ее ювелиру Картье, тот обомлел, ее увидев, и отказался приобретать, объяснил, что у него не хватит средств.

Шеф справился со своей книжкой:

— 203 карата, длина 51 миллиметр, наибольшая окружность 114 миллиметров, меньшая — 83 миллиметра.

Я перевернула карточку, изъятую из квартиры Горохова. На обороте карандашом нацарапаны были несколько цифр: 203, 51,114, 83.

— Якобы у Тейлор была другая «Перегрина», их несколько, а юсуповская так и оставалась в семье, а потом подарена была Анне Брасовой князем. А в 1977 году на нее вышел Горохов — сам он, естественно, выехать за границу не мог, от его имени к Брасовой обращался сотрудник нашего посольства, некий Лимин.

— Как?! — это мы с Лешкой опять крикнули хором.

— Лимин. А что вы орете? Неужели и его след в деле?

Мы синхронно кивнули.

— Ладно, потом расскажете. В общем, Брасовой сказали, что есть покупатель на жемчужину, он готов выложить миллион долларов. Брасова подняла их на смех, заявила, что у нее все лучшие ювелирные дома мира готовы купить «Перегрину» за сумму в сто раз большую, но Лимин ей пригрозил, что у него есть якобы документы, уличающие ее, Брасову, в краже этой драгоценности из дома князей Юсуповых. И если она попытается продать жемчужину официально, выплывет на свет история с кражей, а заодно она будет ославлена на всю Европу как дочь авантюристки.

— И она испугалась? — удивилась я.

— Во всяком случае, прикусила язык. Уж не знаю, на что она там, во Франции, существовала, но репутацией, видимо, дорожила. Допускаю, что какой-то компромат на нее существовал, все-таки кровь матери-авантюристки в ее жилах текла. И допускаю, что таким же компроматом ее прижали наши кагэбэшники, заставили дать показания. Процесс-то был громкий. А в случае огласки ее бы перестали принимать в аристократических домах, и средства бы иссякли. А может, и не было реального компромата, но если бы в газетах появились какие-то сплетни, ей бы было не отмыться.

— И что? — мне не терпелось.

— А что? Показания она дала, вернулась во Францию, жемчужину продавать не стала. Сейчас ей сколько уже? Если жива, конечно. Семьдесят два. Посмотреть бы на нее, хоть глазком одним… Как она выглядит? Тогда уж так была хороша, просто наповал разила… И на меня так кокетливо поглядывала… «Месье прокурор, месье прокурор…»

Шеф смущенно улыбнулся.

Горчаков некоторое время молчал, потом полез в карман и достал мобильный телефон.

— А узнаете ее, Владимир Иванович? — спросил он.

Я непонимающе смотрела на Лешку.

— У тебя что, есть ее фотография? Откуда?

— Да пока вы там сопли размазывали над бедной Региной, я ту тетку, которая парня своего, Лимина, в кафе строила, щелкнул на телефон, — пробормотал он, выводя нужное фото на дисплей. — Ну как, Владимир Иванович, она?

Шеф близоруко склонился к экрану телефончика, долго рассматривал изображение, потом вздохнул:

— Вот, значит, какая она стала… Да, время никого не щадит…

— Ничего, Владимир Иванович, — успокоила я его — зато у нее молодой любовник.

— Ну, молодой — это как? — усмехнулся шеф. Помладше меня?

— Немного, Владимир Иванович. Лет на…

— Ладно, неважно, — великодушно перебил меня Лешка. — Вы лучше скажите, что с Лиминым сталось? С дипломатом?

— С дипломатом? — рассеянно переспросил шеф. Слушай, а ты можешь мне эту фотографию напечатать? Покрупнее?

— Сделаем. Владимир Иванович. Так что с Лиминым?

— Из посольства его, конечно, уволили, отозвали. К уголовной ответственности привлекли, но не в семьдесят восьмом, а позднее. Почему-то тогда на него дело выделили в отдельное производство и приостановили. Не хотели судить вместе с Гороховым. Что-то знал он, видимо, и поторговался с Комитетом.

— А сейчас он где?

— Да кто ж его знает? Вышел он давно. И дали-то ему не так много. С учетом смягчающих обстоятельств. Его судили в восемьдесят первом, — задумался шеф, — да. В восемьдесят первом, у него ребенок был маленький, годика еще не исполнилось, когда папа по этапу поехал. Филипп Лимин мальчика звали, сейчас ему… Сколько, значит? Уже двадцать восемь, да? Так, говорите, уже и он засветился? Знаете что, ребята, идите-ка вы в ФСБ. Может, у них еще и материалы кое-какие сохранились на всех этих фигурантов… Только, Леша, фотографию мне пришли, не забудь. А? Очень тебя прошу. Если бы вы ее видели тогда…

Я успела еще запросить банк, которому принадлежали бандерольки. Очень удобно: на каждой ленте ставится штамп банка и личный штамп кассира, который упаковывает эти пачки. У Петра Наумовича Горохова был счет в этом банке практически опустошенный за неделю до убийства.

До двух миллионов долларов эта сумма не дотягивала, но все равно была впечатляющей. Представляю, как выглядел старик в поношенных армейских ботинках и лоснящемся от ветхости костюме, уносящий из банка чемодан денег!

Дело об убийстве Петра Горохова у нас забрали следователи ФСБ. Регина требовала, чтобы я придумала, как можно изловчиться и не отдавать «Перегрину». При этом она плакала и угрожала самоубийством. Если бы жемчужина была у нее, Анна Брасова свою фамильную драгоценность больше не увидела бы, Регина даже в тюрьму пошла бы за эту подвесочку, я в этом не сомневаюсь. К счастью, подвеска вместе с футляром лежала в сейфе у моего мужа, и по первому требованию выдана была следователям Федеральной службы безопасности. Регине предложили попытаться взыскать ущерб с продавцов, но где ж теперь найдешь этих мошенников? А операцию они провернули красивую.

Все дело было в том, что мы перепутали причину и следствие, почему и забуксовали. Как только я поняла, что сначала мошенники должны были узнать адрес кого-нибудь из нас, а потом уже продавать нам «Перегрину», все встало на свои места.

Уж откуда младший Лимин узнал о существовании Анны Брасовой, «Перегрины», Петра Горохова и таинственного коллекционера, потенциального покупателя жемчужины, можно только гадать. Старший Лимин к тому моменту уже несколько лет почивал на кладбище, но, может, когда-то и рассказывал сынку историю своего несостоявшегося обогащения вместо сказки на ночь.

Молодой Лимин, страстно мечтавший разбогатеть н не страдавший излишней щепетильностью, переехав во Францию, нашел Брасову и стал ее любовником. И стал уговаривать продать «Перегрину». Дальше показания расходятся: Лимин уверял следователей, что уговорил ее. Брасова отрицала и обвиняла Филиппа в краже.

Но как бы там ни было, для того чтобы продать «Перегрину», надо было ввезти ее в Россию. Все уже было готово, но тут Лимин засветился в деле об убийстве девочки. Кстати, и Шарлин Фицпатрик, и наш Горохов действительно были убиты одним и тем же орудием — тонкой и острой пешней для колки льда. Основной инстинкт по-русски. У Филиппа на посылках был болгарин — его любовник, которого Филипп привез с собой из Болгарии. С ним Филипп наверняка спал с большим удовольствием, чем с госпожой Брасовой. Это он следил за нами, и мы ошибочно квалифицировали брата-славянина как французика.

Шарлин действительно угрожала Филиппу рассказать родителям о том, к чему он ее принуждал, устроила ему безобразную сцену в номере гостиницы, который снимал для него Салих Шакур, так сказать, для работы. Филипп смертельно испугался, вызвал своего болгарина, и они убили девочку прямо в постели. Филипп держал, а болгарин нанес смертельный удар. Потом раздетый труп вынесли в большой сумке и сбросили в море. Забытый в номере телефон девочки нашла горничная, и его передали Шакуру — номер-то оплачивал он. По понятным причинам, Салих Шакур, допрошенный в полиции, придумал другое объяснение тому, откуда телефон в его машине.

Болгарин признался в убийстве, а Филипп отпирался до последнего. Эту пешню болгарин после убийства Шарлин почему-то не выбросил; подозреваю, что жертв у этого невинного предмета гораздо больше, чем знает следствие. С ним он и в Россию приехал, по нашим следам, но об этом чуть ниже.

Итак, все готово: есть договоренность с Гороховым, который накануне снимает в банке все свои авуары. Он должен отдать их Филиппу в качестве аванса, получить жемчужину, передать ее покупателю и после этого обеспечить окончательный расчет с Филиппом. Но в самый неподходящий момент находят труп Шарлин, и Лимин опять попадает в поле зрения французского правосудия. Его уже задерживали зимой, и Брасова, задействовав все свои связи в лучших домах Европы, вытащила-таки его из кутузки. Теперь ситуация намного сложнее, а главное, за ним, не скрываясь, следит полиция, ему не сделать ни одного шага, чтобы об этом не стало известно сыщикам. И все его окружение под колпаком. И если он, или кто-то из его знакомых решит отбыть за границу, уж будьте спокойны, досмотрят их на совесть. Попытка провезти через границу контрабандой антикварную драгоценность сумасшедшей стоимости им очков не добавит, а вот полиции — как раз. Но Филипп придумывает комбинацию: надо найти русских, которых в Ницце много — рядовых туристов, выяснить их данные, чтобы знать потом, где искать, подсунуть им в багаж жемчужину и ждать, пока они перевезут «Перегрину» через границу. Если они обычные граждане, их досматривать особо не будут. Забрать ее потом труда не составит.

Я долго пыталась понять, в какой момент им подвернулись мы. В парижском аэропорту? Или в кафе «У Сезара»? Или в Сент-Маргерите? Этого мы никогда не узнаем. Наши кандидатуры подошли еще и потому, что мы были из Санкт-Петербурга, из того же города, где жемчужину ждал покупатель. А потом Регина просто преподнесла жуликам подарок судьбы: заинтересовалась винтажными украшениями, да еще громко говорила об этом посреди улицы в Ницце.

Надо было как-то впарить ей «Перегрину» под видом дешевой безделушки, и это блестяще удалось парочке французских жуликов с армянскими корнями, хозяевам антикварной лавки. Эта парочка была связью болгарина — он работал в Эзе на парфюмерной фабрике, там и пропах вербеной с ног до головы. Через лавку он сбывал краденые вещички, хозяева были в доле и согласились подыграть в спектакле с продажей жемчужины, за немаленький гонорар. Артисту Лимину в Пловдивском театре такие гонорары и не снились…

Убедившись, что «Перегрина» благополучно перешла французскую границу, болгарин тоже вылетел в Питер и явился к Горохову Отдал ему фотографию Регининого паспорта и попросил узнать адрес. Горохов узнал, сообщил его болгарину, но, как ни осторожничал, допустил прокол — болгарин как-то понял, что часть денег в квартире у старика, и тот даже назвал ему покупателя. Почему бы не взять больше, подумал болгарин. Убив старика, забрать деньги, потом выйти уже без посредника на покупателя и получить от него деньги за жемчужину. В тот момент, когда в дело пошла пешня, в дверь позвонили — доктор из поликлиники. Болгарин выглянул в глазок, увидел женщину в белом халате и, метнувшись в комнату, уложил бесчувственное тело в постель под одеяло — раздевать труп было некогда. Легенда была такая: он знакомый, зашел к старику проведать, дверь была открыта, а хозяин спал. Мало ли, у врача есть ключ, и его застукают над трупом. Но врач, не дождавшись, пока ей откроют, ушла. А придя позже, увидела приоткрытую дверь — болгарин уже не трудился заметать следы.

А потом болгарин явился к Регине. Должно быть, очень удивился, увидев голые стены. А тут еще и сама Регина не вовремя появилась дома, пришлось принимать непопулярные меры.

Их всех, конечно, арестовали. Болгарина — здесь, Лимина и хозяев магазина — во Франции.

Брасова снова приедет в Россию давать показания. Кто знает, может быть, они опять увидятся с нашим прокурором. Вдруг он тогда, в семьдесят восьмом, на Фонтанке, 16 тоже произвел на нее неизгладимое впечатление? И Регина с Кораблевым будут гостить у них на Лазурном берегу. Или она переедет к Владимиру Ивановичу во Всеволожск. А почему бы нет? Она нуждается в том, чтобы рядом был надежный человек. Ведь «Перегрина» снова у нее, а таинственный коллекционер, готовый ради этой жемчужины на все, ждет почти сорок лет…

Когда я начинала работать в прокуратуре, до демократических преобразований уголовного судопроизводства было еще далеко. Адвокат в те времена допускался только по окончании следствия, чтобы вместе с обвиняемым прочитать материалы дела. На протяжении всего предварительного расследования обвиняемый и следователь оставались один на один. И если следователю удавалось установить человеческий контакт, он, бывало, узнавал удивительные вещи. Разумеется, все это обвиняемый скорее бы рассказал своему адвокату, а не следователю. Но в ситуации, когда следователь — единственная связь с волей (ведь адвокат появится еще не скоро, а свидания с родственниками во время следствия тогда были запрещены) — очень хочется поговорить, особенно о личном. Причем не только самим обвиняемым, но и их близким.

Однажды прокурор района поручил мне дело, недавно переданное из милиции. Я приступила к расследованию, когда обвиняемый просидел в СИЗО уже три месяца. Честно говоря, он мне не понравился. Мало того, что внешне он симпатий не внушал — нагло обритый шишковатый череп, близко посаженные крошечные глазки, сутулая фигура, напоминающая гориллу, — он еще, на мой взгляд, был очень неприятным в общении человеком. Разговаривал свысока и с видом оракула изрекал какие-то избитые истины. К тому же тогда я была секретарем комсомольской организации прокуратуры, а этот тип все время срывался на антисоветчину выражая недовольство главным образом тем, что в нашей стране не дают свободно менять валюту.

Но это все была лирика, а мне предстояло определить, правильно ли квалифицировали его действия, и вообще — обоснованно ли его привлекли к уголовной ответственности. Ситуация была на грани с необходимой обороной. На него напали несколько человек, вооруженных металлическими палками, и он, защищаясь, причинил одному из нападавших тяжкие телесные повреждения. Остальные разбежались, а наш «герой» был арестован вместе с нападавшим, из-за увечья не сумевшим скрыться. На того возбудили дело о разбое, а на моего подследственного Харламова — дело о причинении тяжких телесных повреждений. И оба сидели. Причем мера пресечения Харламову — заключение под стражу — была избрана по указанию прокурора, а это означало, что без согласия прокурора изменить ее и освободить обвиняемого я не могла.

Как-то я отправилась в тюрьму, чтобы тщательно передопросить фигуранта. К концу допроса моя неприязнь к нему резко возросла. Я с трудом сдерживалась, успокаивая себя тем, что поскольку он не чувствует себя виновным, он вправе так вести себя со следователем. Я объяснила Харламову, что склонна расценивать его действия как необходимую оборону, а значит, освободить его от уголовной ответственности. Но для этого мне надо провести еще ряд следственных действий, в том числе очные ставки и сложную ситуационную экспертизу. Харламов обдал меня непередаваемым взглядом, полным презрения, в котором читалось, что такая пигалица, как я, на сложные следственные действия не способна. Стиснув зубы, я терпела. Скверный характер подследственного — еще не повод для привлечения к уголовной ответственности, твердила я про себя.

Конечно, мне гораздо проще было бы направить дело в суд, и я вполне могла ожидать, что в те застойные годы Харламова осудили бы, как миленького, просто по инерции — раз человек просидел столько, не выпускать же его подчистую. А для того чтобы его освободить, мне нужно было сделать в три раза больше, чем для направления дела в суд, и еще, что немаловажно, выдержать войну с прокурором. В те годы прекращение дела в отношении лица, заключенного под стражу, автоматически означало выговор, если не больше, и мне, и шефу: необоснованное привлечение к уголовной ответственности, скандал. К тому же то, что прокурор дал указание об аресте Харламова, усугубляло лично его вину…

Когда я вернулась в прокуратуру, у дверей своего кабинета я увидела шикарную женщину. Ее духами пахло уже на лестнице. Казалось, ее, как Элли в волшебную страну, занесло сюда помимо ее воли — настолько ее утонченная внешность не гармонировала с казенной обстановкой прокуратуры.

Она поднялась мне навстречу, и я лихорадочно стала соображать, по какому же она делу; вроде бы ничего, связанного с миром моды, театра, кино, я в тот период времен не расследовала. Женщина, тем не менее, зашла за мной в кабинет и представилась женой Харламова. Я была потрясена: что общего может быть у этого неприятного «огрызка», как я окрестила про себя своего подследственного, и этой роскошной дамы. Женщина была невероятно хороша. У нее была нежная атласная кожа, пышная грива белокурых волос, огромные глаза в обрамлении длиннющих, густых ресниц. Необыкновенно мелодичным голосом она рассказала мне, что завтра — десять лет со дня ее свадьбы с Харламовым; что она любит его больше жизни, что на все ради него готова. Голос ее дрожал и прерывался, чувствовалось, что она едва сдерживает слезы.

Вот это странности любви, думала я, слушая ее откровения. Их даже трудно было представить рядом, они были просто существами из разных миров. Он — хитрый, конечно, но примитивный, как валенок. Она — тонкая, начитанная, интеллигентная…

«Спасите его!» — умоляла меня жена моего подследственного, и чуть не встала передо мной на колени. Я стала успокаивать ее, объяснила, что не вижу в его действиях состава преступления, считаю, что он вел себя правомерно, но чтобы это доказать, мне понадобится время. Она чуть не разрыдалась: «Боже, и все это время он будет сидеть! Ему там плохо, я чувствую! Его могут убить, искалечить!» Я сказала, что этим поинтересовалась у подследственного в первую очередь, и он заверил меня в том, что камера у него приличная, и оснований опасаться за его жизнь и здоровье — нет.

Жена Харламова стала приходить ко мне каждый день. Она жадно выспрашивала про мужа: как он выглядит, что ест, в каком он был настроении на допросе. Поначалу я даже заподозрила ее в какой-то игре, но потом поняла, что она вела себя абсолютно искренне и действительно без памяти любила мужа.

Она униженно просила меня передать мужу записки, полные признаний в любви (по долгу службы я вынуждена была их прочесть, перед тем как показать подследственному). Она рисовала ему открытки с цветами, радугами и голубками. Она ходила кричать под окна тюрьмы, и мне было трудно представить ее, холеную и нежную, рядом с неопрятными малолетками на набережной напротив «Крестов» и в очереди на передачу.

Каждый день она клялась, что на все готова, только бы мужа освободили.

Справедливости ради надо сказать, что Харламов, хоть и благодарил меня за записки от жены и передавал ей приветы, сбросив свое обычное высокомерие, но, тем не менее, был не столь экзальтирован в выражении своих чувств. Но все равно — их любовь меня потрясала.

Наконец я поставила все точки над «i». Выдержав кровопролитный бой с районным прокурором и с зональным, я доказала, что Харламова надо освобождать, а дело в отношении него прекращать.

Написав постановление об освобождении Харламова и получив на нем визу прокурора, я вызвала жену своего подследственного и объявила ей радостную новость. Она, и без того красивая, в эту минуту стала еще краше, прямо засветилась и стала горячо, от души, благодарить меня. Я предупредила ее, что на оформление документов в тюрьме уйдет довольно длительный срок, и его освободят, скорее всего, поздно вечером. Но это ее не испугало, она сказала, что хоть всю ночь простоит под воротами тюрьмы, но встретит своего ненаглядного.

Я ушла в следственный изолятор, отдала документы на освобождение и вызвала других своих подследственных на допросы. Поздно вечером, выходя из тюрьмы на набережную, я увидела жену Харламова, терпеливо дожидающуюся освобождения мужа. Дул ледяной ветер, на набережной просто сдувало с ног, но она, закутавшись в удивительно шедшую ей чернобурку, стояла, впившись глазами в ворота тюрьмы, как декабристка.

Придя на следующий день на работу, я очень удивилась, снова увидев жену Харламова под дверями своего кабинета. Она совсем не была похожа на счастливую женщину, дождавшуюся мужа из узилища. Подняв на меня заплаканное лицо, она сказала стальным голосом: «Этот ублюдок, придя домой, избил меня, обозвал старым мясом и вызвонил себе молодую девку. Привел ее прямо домой, и они трахались в моем присутствии, за стенкой, вопя на всю квартиру. Елена Валентиновна, нельзя ли посадить его снова? Туда же, я все отдам, только бы вернуть его в ту же камеру! И нельзя ли сделать так, чтобы его там избили? А еще лучше — грохнули…»

Представьте себя в чужой стране, но не в качестве туриста, внимающего гиду, а в качестве иностранца, пытающегося объяснить что-то представителю власти. Хорошо, если вы знаете иностранный язык, но и в этом случае понять все досконально в терминах официальных протоколов будет затруднительно. А каково иностранцам, которых судят в чужой стране? Именно поэтому в законодательстве всех развитых стран закреплено право участников уголовного процесса пользоваться услугами переводчика, если они не владеют языком, на котором ведется судопроизводство.

И российское уголовно-процессуальное законодательство требует от следователя и суда предоставлять переводчика лицам, для которых язык судопроизводства не является родным. Но в нашей родной стране, которую сатирики ласково называют «страной вечнозеленых помидоров», не обходится без казусов.

Например, следственное начальство дает указание — строго соблюдать вышеуказанное право, и следователи начинают перестраховываться, навязывая переводчика человеку, у которого в паспорте записано «еврей» или «украинец», несмотря на то, что эти люди всю жизнь прожили в России и никакого другого языка не знают, а по-русски изъясняются гораздо грамотнее следователя.

Потом проходит время, и следователи расслабляются, и машут рукой на необходимость предоставления переводчика, если подследственный понимает по-русски хотя бы простейшие слова. Сколько раз я видела такие записи в протоколах: «Русску язик владео свобыднэ в перовочек не нужаюс», сделанные под диктовку следователя.

Хотя надо признать, что иногда подследственные, используя свое право, издеваются над следователем, требуя переводчика только для того, чтобы осложнить следствие. И еще хорошо, если надо переводить с достаточно распространенного языка, а если задержанный уверяет, что разговаривает только на суахили? Поди найди лингвиста, владеющею экзотическим языком, который придет и за пять рублей в час будет просиживать в следственном изоляторе? Это в эпоху застоя находились энтузиасты, которые рады были хоть за такие копейки подзаработать. Поскольку зарплата филологов была всем известна, а сейчас — пожалте в фирму «Интерлингва» или что-нибудь в этом роде, и приготовьте кругленькую сумму, желательно в валюте. А то, что следователя суммой в валюте никто не обеспечивает, и вообще спасение утопающих следственное начальство испокон веку считало проблемой самих утопающих, никого не интересует.

Вот, например, городской суд дважды возвращал на дополнительное расследование уголовное дело по обвинению одного известного питерского скандалиста в оскорблении судьи. По какой причине? Скандалист заявлял, что нуждается в услугах переводчика, который не был предоставлен ему на следствии. Суд проигнорировал тот факт, что обвиняемый, хоть и являлся армянином по рождению, но с шестилетнего возраста жил в России. Окончил русскоязычную школу и институт, и даже более того — в течение последних пяти лет был зарегистрирован как издатель и главный редактор (!) газеты, выходящей на русском языке. Пришлось следователю извернуться и найти переводчика с того редкого диалекта, на котором так долго настаивал обвиняемый. Пришел переводчик с восточного факультета Санкт-Петербургского университета, заговорил с обвиняемым на этом самом редком диалекте, и быстро выяснилось, что подследственный не понимает не только этого диалекта, но и вообще армянского языка, и не владеет никаким языком, кроме русского.

Правда, следственный фольклор полон баек, утешающих оперов и следователей, что и на таких зарвавшихся негодяев находится управа. Например, в УБОПе очень любят вспоминать про то, как окорачивают уроженцев Чечни и Кавказа, прекрасно понимающих по-русски, но из вредности требующих переводчика. Когда напряжение достигает апогея, дежурный опер успокаивает задержанных, мол, сию минуту будет переводчик.

— А с какого диалекта? — ревниво спрашивают задержанные. — Мы вот понимаем только диалект правой стороны Западной улицы села Сунжа-Юрт.

— Вы хочете песен — их есть у меня, — весело говорит дежурный, и распахивает дверь, — вот и переводчик.

В кабинет входит самый здоровенный боец СОБРа в маске с прорезями и, помахивая дубинкой, спрашивает:

— Ну, кто тут по-русски не понимает? А то я объясню…

Вопрос исчерпан: с этого момента по-русски понимают все. А еще мне рассказывали про один случай, имевший место в стенах Федеральной службы безопасности, тогда еще называвшейся КГБ. Следователи и оперативники допрашивали русского эмигранта, а ныне гражданина Финляндии, по подозрению в крупной контрабанде. Подозреваемый валял ваньку и на ломаном английском языке заявлял, что ничего не понимает по-русски, ну ни единого слова. Тогда один оперативник пошутил; наклонился к нему и интимно спросил:

— А слово «расстрелять» ты понимаешь?

Хоть это и было, по словам рассказчика, даже не в 1937 году, а гораздо позднее, но задержанный на всякий случай испугался — мало ли чего можно ждать от Комитета… И сразу же стал прекрасно понимать по-русски, а главное — давать показания.

Но это все байки. А я хочу рассказать правдивую историю. В 1984 году я расследовала дело по обвинению молодого парня-молдаванина в покушении на изнасилование собственной племянницы. Негодяй только что освободился из колонии после отбытия срока за хулиганство и слонялся по городу, ища приключений. Когда кончились деньги, он зашел к своей сестре в надежде чем-нибудь разжиться, но той не оказалось дома. В квартире была только ее дочь, двенадцатилетняя девочка, племянница этого урода. Она дядю практически не помнила, поскольку была совсем крохой, когда тот сел. Родственничек быстро очаровал девчонку, поболтал с ней, потом уложил на кровать и сказал, что сейчас будет очень интересная игра. И попытался совершить с ней половой акт.

Несмотря на то, что уголовный закон тогда считал, что дети до четырнадцати лет могут не понимать характер и значение совершаемых с ними действий, девочка довольно быстро поняла, что происходит, и стала отбиваться и так истошно кричать, что ее услышала соседка за стенкой кирпичного дома. Женщина вышла на лестничную площадку и стала звонить и стучать в дверь, спрашивая, что там происходит. Насильник не давал девочке открыть дверь, фальшиво заверяя соседку, что все хорошо, но ребенок продолжал кричать. Наконец вернулись ее родители и взломали дверь собственной квартиры, откуда выбежал негодяй и скрылся с места происшествия. Уголовному розыску даже не пришлось трудиться: дружные молдаване вышли на охоту всем кланом и через сутки доставили педофила в отделение. С этого момента он попал в мои руки, но виновным себя не признал и стал издеваться надо мной, как только мог.

Лицо молдаванина украшали царапины от ногтей потерпевшей, которые он объяснил тем, что возился с племянницей, и она нечаянно поцарапала его. Соседка категорически заявила, что борьба в квартире, которую она слушала через дверь, выйдя на крики, была нешуточной, девочка кричала, что ее насилуют. Но подследственный ссылался на неприязнь к нему соседки, вызванную якобы тем, что она подбивала к нему, молодому и красивому клинья, а он не откликнулся на ее зов.

Через несколько дней в камере педофилу подсказали, что он может потребовать переводчика. Что подследственный и сделал незамедлительно, заявляя мне, что отныне будет общаться со мной только по-молдавски. Я заинтересовалась и попросила его сказать что-нибудь на молдавском языке. Оп замялся и после долгой паузы что-то пролепетал.

— Зачем вам переводчик? — насмешливо спросила я его. — Ведь вы плохо говорите по-молдавски, гораздо лучше — по-русски.

В его глазах засветился мистический ужас. Он решил, что я сама говорю по-молдавски и уличила его в незнании языка. Но он довольно быстро справился с замешательством и объяснил, что да, русским языком он владеет хорошо, но переводчик ему нужен в связи с тем, что он не понимает юридических терминов, в изобилии содержащихся в процессуальных документах. Делать нечего, раз имело место такое заявление подследственного, мне пришлось искать переводчика.

Не так это было просто — его найти. Те люди, которые владели молдавским языком, либо были родственниками обвиняемого, либо отказывались идти со мной в следственный изолятор, либо не считали эквивалентной затраченным усилиям ту оплату их труда, которую я могла предложить в соответствии с расценками бухгалтерии прокуратуры: тридцать копеек в час, как сейчас помню. Один из тех, кого я как-то безуспешно пыталась привлечь к участию в расследовании в качестве переводчика, язвительно напомнил мне, что в прошлый раз, приведя его в следственный изолятор, я строго предупредила: за правильный перевод вам — тридцать копеек, а за неправильный — до пяти лет.

Наконец я раскопала женщину — лейтенанта милиции, которая взялась за это трудное дело просто из чувства долга. Вместе с ней я пришла в следственный изолятор. Привели подследственного, он заметно испугался переводчицы, с грехом пополам объяснился с ней на молдавском языке и замолк.

— Он просит, чтобы я ему перевела постановление о привлечении в качестве обвиняемого, — пояснила переводчица и, вздохнув, начала рассказывать ему постановление на молдавском языке.

Я сначала отвлеклась, а потом прислушалась — и с изумлением услышала молдавскую речь, перемежаемую знакомыми словами «постановление», «преступление, предусмотренное», «статьи Уголовного кодекса», «обвиняется» и т д. Отозвав в сторону переводчицу, я тихо спросила ее, почему она говорит эти слова по-русски, а не переводит, ведь обвиняемый просил переводчика именно из-за того, что не понимает юридических терминов. Переводчица устало вздохнула.

— Дело в том, — объяснила она, — что в молдавском языке нет таких слов, мы пользуемся русскими терминами. И это всем прекрасно известно.

«Ах ты, скот!» — подумала я.

Обвинительное заключение я составила с душой, отправила ему в тюрьму перевод, написанный на молдавском, с русскими терминами, объясняющими, в чем он обвиняется и чем это доказывается. Негодяй получил десять лет, при этом в суде даже и не заикался про переводчика. Приговор он понял и так.

В 1994 году Санкт-Петербург готовился к очередным демократическим выборам. В числе прочих кандидатов на посты в главном городском законодательном органе числился молодой политик фашистского толка, лидер Петербургского отделения националистической партии по имени, скажем, Николай Комаров. Он выступал с лозунгами типа «Родина! Они тебя предали!», «нация превыше всего» и т. и., но в силу странного, если не сказать — преступного менталитета некоторой части нашего населения находил кое у кого поддержку. И даже пару раз умудрился крикнуть «Хайль Гитлер!» с телеэкрана.

Комаров был партийным лидером новой формации: не престарелый гуру, еле таскающий ноги, а физически крепкий молодец, закалявший свою партию не только в идеологических баталиях, но и в спортивном зале, где он с соратниками по партии регулярно практиковался в восточных единоборствах (наверное, распаляя себя мечтами о погромах, где точные удары ногами были бы главным идеологическим аргументом).

Кроме спортзала, партийный лидер так же регулярно появлялся у местной «стены плача», как прозвали хронический строительный забор у Гостиного двора, оклеенный листовками всяких сомнительных политических компаний. Возле него собирались желающие обменяться мнениями о внутренней и внешней политике, собрать и сдать пожертвования на политическую борьбу, поискать себе политическое движение по вкусу. Комаров стоял там с кружкой для пожертвований то в пользу братьев-сербов, гибнущих в этнических войнах, то узников совести, осужденных за разжигание межнациональной вражды… Пенсионеры, традиционно являющиеся у нас наиболее политизированной частью населения, несли к «стене плача» и бросали в комаровскую кружку свои скудные стариковские сбережения. А во время следствия партийцы рассказали мне, что когда кружка наполнялась звонкой монетой, они весело пропивали пожертвования в ближайшей пивнушке за углом.

Выборы должны были состояться в мае. А в феврале коллеги из ФСБ сообщили в уголовный розыск, что им стало известно об убийстве, совершенном кандидатом в депутаты Комаровым год назад. Естественно, что органы федеральной безопасности присматривали за националистическим движением, разворачивающимся в Питере под руководством Комарова; бог знает как им удалось найти подход к одному из ближайших соратников Комарова — Александру Филиппову. Молодой парень поначалу увлекся революционной борьбой, ушел в подполье, активно занимался восточными единоборствами, горя желанием громить врагов партии. Но вскоре стиль партийного руководства Комарова стал вызывать сомнения у молодого революционера Филиппова. Ему странно было пропивать медяки, которые деды бросали трясущимися руками в комаровскую кружку для пожертвований; непонятно было происхождение благосостояния партийного босса — новые машины, дорогие костюмы, он удивлялся, почему Комаров, яро призывающий воевать в горячих точках, сам так ни разу и не воевал.

В результате филигранной работы оперативников Филиппов пришел в ФСБ с официальным заявлением о том, что в феврале 1993 года в спортзале, во время тренировки, членами националистической партии под руководством Комарова был убит человек, объявленный Комаровым провокатором.

На основании заявления Филиппова было возбуждено уголовное дело, и я приступила к расследованию.

В ходе расследования выяснилось, что в начале 1993 года к членам партии, во время какого-то митинга, прибился странный человечек, назвавшийся Виктором. Других данных о нем не знал никто из членов партии. Виктор пообещал новым знакомцам выгодно пристроить их ваучеры, но все допрошенные говорили, что ваучеры явно были для него не главной темой, тем более что с ваучерами он их просто «кинул». На самом деле Виктор интересовался деятельностью партии. Он выспрашивал, чем ребята занимаются, какие акции планируют, кто входит в партию, какие функции выполняет… При этом Виктор изо всех сил пытался сблизиться с Комаровым, но тот допускал к себе только наиболее проверенных партийцев. В конце концов среди проверенных партийцев поползли разговоры о том, что Виктор неспроста интересуется лидером — не выполняет ли он некое задание неких органов? Виктор ненадолго затаился, а потом вдруг опрометчиво пришел на тренировку. И тут же был схвачен.

Партийцы позвонили Комарову и сообщили о задержании «засланного казачка». Комаров, которому уже давно не нравилась суета Виктора вокруг его персоны, немедленно примчался в спортзал вместе со своим ближайшим соратником, верным партийцем Сорокиным, непримиримым борцом за чистоту расы. И прямо у входа, на сказавши даже «здрасьте», несколькими точными ударами свалил Виктора с ног. По распоряжению Комарова партийцы перенесли бесчувственного Виктора от дверей в зал. Там связали. И предъявили Комарову истрепанную записную книжку, в которую рукой Виктора были аккуратно занесены имена, клички и адреса членов партии. Эту книжку рьяные соратники Комарова выудили из карманов потрепанного спортивного костюма Виктора.

«Провокатор! — воскликнул Комаров, — ату его!». И связанного Виктора стали жестоко избивать, с применением навыков восточных единоборств, радуясь, что наконец-то началась настоящая партийная борьба. Опомнились только тогда, когда пол спортзала оказался залит кровью. Партийный лидер распорядился перенести бесчувственное тело в душевую, где кровь смыли. Но Виктор уже не смог ответить на вопросы, кто его подослал, — он был мертв. Тело, ставшее мешком с костями (у потерпевшего были сломаны все ребра, грудина, подъязычные кости, повреждены внутренние органы), по указанию Комарова вывезли в Красносельский район на служебной машине одного из членов партии, а там выбросили в мелкую речку, закидав для надежности сверху старыми автомобильными покрышками.

Кроме Филиппова, в ходе следствия показания дали практически все, кто принимал участие в убийстве. Я только успевала записывать, кто какие удары и куда Виктору наносил. Хваленые члены революционной партии оказались сопливыми мальчишками, еле достигшими совершеннолетия, на допросах я в буквальном смысле слова утирала им платком хлюпающие носы, а они спрашивали со слезой в голосе: «Скажите, а мама не узнает?»

С тремя обвиняемыми я поочередно выехала в Красносельский район, на берега речки, куда был сброшен труп. Речка протекала по территории совхоза и была полна отходов сельскохозяйственного производства. Все трое убивцев, вытирая кулаком глаза, указали место, где все еще плавала автомобильная покрышка. Выяснилось, что труп убитого был найден еще в прошлом году, и по факту обнаружения трупа в Красносельской прокуратуре имелся стопроцентный «глухарь».

После окончания осмотра меня деликатно отозвал в сторону сотрудник ФСБ, намекнув, что во время обыска у правой руки партийного лидера — Сорокина нашли схему именно этого участка Красносельского района, на которой крестиком было помечено именно это место — где был обнаружен труп. Я кивнула, а сотрудник ФСБ продолжил: «На схеме, если помните, стоит еще один крестик…» И предложил быстренько осмотреть участок, помеченный вторым крестиком. И я поддалась на провокацию. И поехала осматривать. А там, как раз в точке, помеченной на изъятом плане крестиком, из воды виднелось какое-то полуразложившееся тело. И даже сверху было видно, что тело расчленено и перевязано веревками. Я не буду описывать выражения, которыми меня встретил начальник уголовного розыска Красносельского РУВД. Смысл его речи сводился к тому, что если бы он знал, что я собираюсь искать на его территории «глухие» трупы, он бы устроил автокатастрофу, но не пустил бы меня в свой район. Под его гневные тирады я, чувствуя себя безусловно виноватой, потащилась с замиранием сердца извлекать связанную расчлененку из полузамерзшей речки. Опер из главка, рискуя здоровьем, закатал брюки по колено и полез в ледяную воду. Добравшись до тела, он палкой перевернул его — и по берегу пронесся вздох облегчения: из воды показалось копыто. Мы вспомнили, что речка все-таки течет по угодьям совхоза…

Теперь предстояла работа на месте происшествия — в спортзале.

Все-таки с момента убийства прошел год: что я рассчитывала найти на месте убийства, я и сама не очень хорошо представляла. Мы с экспертами прибыли в спортзал, и я возликовала: пол в зале был дощатый. Члены партии с готовностью указали, где именно лежал окровавленный потерпевший, и даже очертили на полу его силуэт. И мы с экспертом-медиком приступили к самому интересному: выковыриванию грязи из щелей между паркетинами. Мы исползали на коленках пять квадратных метров. Грязь из каждой щели аккуратно упаковывалась в отдельный конвертик с соответствующей маркировкой; эксперт орал, чтобы не дай бог, не перепутали конвертики…

Брюки, надетые на осмотр, мне пришлось выбросить. Но зато сбор грязи дал результат: в соскобах была обнаружена кровь человека, мужчины, определенной группы. Группа совпала с группой крови трупа из речки.

Но ключевым моментом расследования оставалась личность убитого. По каким только учетам мы его не проверяли! Виктор был не судим, никто не разыскивал человека с такими данными, никаких его связей нам выявить не удалось.

Кто-то упомянул, что он по описанию похож на одного из сотрудников печально известного Рижского ОМОНа, разлетевшегося по всей стране. И мы запросили сведения о списочном составе Рижского ОМОНа и проверили каждого; но эта версия не подтвердилась. И только сотрудники ФСБ, наряду с уголовным розыском обеспечивавшие оперативное сопровождение дела, на фоне нашей суеты сохраняли ледяное спокойствие. Дело пришлось отправить в суд, так и не установив личности потерпевшего. Но до сих пор у всех, кто работал но делу, осталось стойкое убеждение, что не было дыма без огня. И «Виктор» действительно был «засланным казачком», агентом ФСБ, внедренным в националистическую партию. И распрощался с жизнью, не сдав тех, на кого работал. Что ж, такова судьба разведчика: он похоронен, как неизвестный, за государственный счет. Может быть, другие разведчики приносят цветы на его могилу… А может, и нет, может, просто в день его смерти поднимают в его память стопки с водкой.

А после направления в суд дела Комарова и компании возле «стены плача» был убит Филиппов. Его зарезал огромным ножом старик-пенсионер, поддерживавший националистическую партию; зарезал за то, что Филиппов предал своего партийного лидера. Так убийца и сказал при задержании.

Перед Новым годом все стараются закончить начатые дела, подводя итог «отчетному периоду», и вступить в очередной год без долгов. Ведь лучше, чем первое января, дня для начала новой жизни не придумаешь. Да кроме того, есть такая противная примета: если что-то не закончил перед Новым годом, значит, будешь заниматься этим весь следующий год. Лично я никогда не успевала закончить все дела до боя курантов, вот потому, наверное, и занимаюсь всю жизнь уголовными делами.

Но ладно — дела уже возбужденные, их еще можно привести в порядок, чтобы со спокойной совестью отметить волшебный праздник. Хуже, если очередное «глухое» преступление случается в самом конце декабря: работать надо по горячим следам, а если дело начнет раскрываться, то — прощай, новогоднее застолье. А у нас в районе еще имелся молодой следователь с «черным глазом»: стоило ему упомянуть про то, что у нас давно не было происшествия, как дежурные телефоны тут же начинали разрываться от сообщений о злодеяниях, требующих немедленного выезда. Как-то раз, двадцать девятого декабря, когда я, заместитель прокурора, тихо-спокойно составляла статистический отчет о следственной работе района, он зашел ко мне в кабинет попить чаю, заглянул в полотнище сводки и мимоходом заметил, что хороший год выдался, всего девять убийств. «Лучше бы он этого не говорил! За три дня до Нового года район выполнил почти годовую норму — шесть убийств, три из них «глухие». Возбужденные коллеги чуть не убили самого этого следователя…

На последнее же преступление уходящего года я злорадно послала этого самого предсказателя. И то сказать, ему еще повезло: труп находился в приличной квартире, так что болтун с «черным глазом» даже сумел чокнуться с операми шампанским (мне-то на новогодних происшествиях приходилось в лучшем случае чокаться бумажными кулечками с газировкой, и не в теплой квартирке, а в вонючем подвале или даже в чистом поле на леденящем ветру, а один раз, за неимением вообще никакой посуды, мы, прервав осмотр, пили за Новый год из большого шприца, любезно предоставленного судебным медиком).

Убит был пожилой ученый, в своей собственной квартире, и мы сломали голову, пытаясь выдвинуть хоть какие-то версии. Дело в том, что ученый был вдовцом, бездетным, жил одиноко, в долг не давал и сам не брал, и вообще никому дорогу не переходил: не уводил ничьих женщин, не присваивал чужих научных открытий. Со студентками не спал и на экзаменах не зверствовал.

Он был задушен шнуром от удлинителя. Двери с затейливым замком следов взлома не имели, значит, пустил убийцу сам. Преступник или преступники поковырялись в доме — обшарили шкафы и ящик письменного стола, но взяли какую-то ерунду. Да и брать у пожилого ученого было практически нечего. Разве что он хранил в старом чулке алмаз «Третий глаз Шивы», но вряд ли…

Единственной зацепкой, которую дал осмотр места происшествия, были пригодные для идентификации отпечатки пальцев на орудии убийства — толстом шнуре в гладком пластиковом кожухе. Но эти отпечатки надо было еще придумать, к кому примерить. На всякий случай получили отпечатки у соседей, те позволили их взять без звука, поскольку жалели старого профессора и были уверены в собственной непричастности к убийству. Проверка отпечатков пальцев сослуживцев тоже результата не дала.

Пришлось заняться утомительной, нудной работой, что, кстати, в следственной практике бывает значительно чаще, чем яркие озарения и громкие задержания. Опера со следователем вытащили на свет божий записные книжки профессора, а также весь его архив, и стали устанавливать всех знакомых потерпевшего, даже самых давних, не появлявшихся в его жизни много лет. Установив, спрашивали, когда те в последний раз видели профессора. Чем черт не шутит под Новый год…

Когда опера перешерстили всю записную книжку, в ход пошли старые открытки, написанные еще перьевыми ручками, — эти открытки профессор хранил в аккуратно перевязанных пачках, разложенными по годам. Если их авторы все еще проживали по указанным обратным адресам, им звонили, поздравляли с наступившим Новым годом и спрашивали, давно ли они виделись с профессором. Но и тут было пусто. Выяснилось, что практически все отправители открыток не виделись с потерпевшим уже много лет, да если бы даже и виделись, это ничего не меняло бы. Все они были дряхлыми старичками и старушками, приятелями еще покойных родителей ученого, и было невозможно допустить, чтобы такие божьи одуванчики, даже группой, могли справиться с крупным и еще вполне крепким мужчиной. Однако, перебирая древние поздравления с Новым годом, следователь зацепился за, казалось бы, ничего не значащую фразу о том, что ученому кланяется племянник отправительницы открытки — Петенька, у которого не все хорошо в жизни, единственный сын Пети, еще подросток, попал в тюрьму. Поскольку на безрыбье и рак — рыба, начали искать Петю и его непутевого сына. Все-таки это было единственное упоминание о ком-либо из уголовного мира в окружении старого ученого.

Старушки, пославшей три года назад эту открытку профессору, уже не было в живых. Оперативники подняли архивы паспортного стола, нашли упоминание про двоюродную сестру старушки, тоже покойницу, и стали копаться уже в ее личных данных. Сын Петр там присутствовал. А у сына Петра тоже был сын, Роман. Три года назад он, тогда еще несовершеннолетний, был осужден за участие в разбое к трем годам условно. Скрупулезные опера запросили копию приговора и получили из информационного центра ГУВД дактилокарты не только на него, но и на всех его подельников. И — о радость! — отпечатки с места убийства чудесным образом совпали с пальчиками этого, теперь уже совершеннолетнего, разбойника. Пора было вызывать его с папой и задавать неприятные вопросы.

Сначала решено было пригласить в прокуратуру папу, не выпуская, однако, из поля зрения и Рому. Папа, ничего плохого не подозревая, сразу рассказал, что был у профессора буквально за две недели до его смерти. Зачем? Приходили вместе с сыном, просить денег на адвоката. Дело в том, что сын Рома в очередной раз попал в кутузку, пока, правда, был отпущен на подписку о невыезде, но ему снова собирались предъявить обвинение в разбое, а это означало, что условным сроком он уже не отделается, более того, те условные три года ему «довесят» к новому приговору, и уже совсем реально. А хороший адвокат стоит дорого. Все родные и знакомые в деньгах отказали, вот и вспомнил Петр про друга своей тетушки, решил, что это их последняя надежда, но надежда эта не оправдалась, профессор отказал в деньгах. Вот и все.

Вот теперь пришло время побеседовать с самим Ромой, решили опера и следователь. Рома, симпатичный на первый взгляд парень с голубыми глазками, ничем не обнаружил испуга. Что вы, сказал он, я же не убийца. Да, был вместе с папой у старого хрыча, тот денег не дал, пожадничал. Вот его бог, который, как известно, не фраер и правду видит, покарал.

Прочитав заключение криминалистической экспертизы о полном совпадении следов рук, оставленных на орудии убийства, с его собственной дактилокартой, Рома погрустнел, но ненадолго. Взгляд его просветлел, как у Штирлица, который придумал убедительную версию про свои пальцы на чемодане радистки.

— На шнуре, значит? — задумчиво спросил голубоглазый Рома. — Был какой-то удлинитель. Мы когда с папаней в гости заходили к старому хрычу, он сказал, что у меня руки грязные, и послал в ванную, мыться. Я там руки помыл, а когда брал полотенце, из него что-то выпало. Вроде бы удлинитель. Я его поднял, в руках повертел и обратно положил.

Опера и следователь приуныли. Эту версию крыть было нечем. Он ведь действительно с папой вместе был у профессора в гостях, и опровергнуть его заявление о том, что шнур он брал в руки именно во время того визита, а не при убийстве, было невозможно. Веское доказательство вины превратилось в ничего не значащий факт. Да, на шнуре не было больше ничьих отпечатков, но если убийца был в перчатках, то такое вполне могло случиться. Так что отправлять такое дело в суд нечего было и думать.

Ситуацию мы активно обсуждали в прокуратуре, и одна из молодых следователей вдруг попросила передать дело ей.

— Я консультировалась с криминалистами, — сказала она. — Давайте я назначу экспертизу по давности образования следов.

— Как это? — спросил ее уязвленный коллега.

— Он ведь говорит, что оставил следы за две недели до убийства, так? Эксперты могут определить, так ли это.

Шнур на новую экспертизу они повезли вдвоем. Через неделю получили заключение о том, что отпечатки такой степени четкости, которая была зафиксирована при осмотре, на гладкой поверхности шнура могли сохраниться в течение гораздо более короткого срока — не больше, чем два дня. О двух неделях не могло быть и речи. Так что Рома получил срок еще и за убийство старого профессора, к которому наведался уже без папы, в надежде поживиться чем-нибудь и заодно отомстить «старому хрычу» за его грубый отказ дать на адвоката.

К старому Новому году наш следователь с «черным глазом» опять зашел ко мне попить чайку и задумчиво сказал:

— Как спокойно год начался. Что-то у нас убоев давно не было…

Каждый следователь районной прокуратуры, помимо того, что он практически каждую неделю дежурит по району, раз в месяц должен выйти на дежурство по городу и выезжать в разные районы на происшествия, случившиеся в нерабочее время — после окончания рабочего дня и по выходным. Каждый будний день к шести вечера, а по выходным — к девяти утра следователи из районов приходят в ГУВД, там комната дежурного следователя, а за стенкой живет судебный медик.

Проработав несколько лет следователем прокуратуры и приобретя некоторый опыт, я полюбила дежурить по выходным. Конечно, следователю после ночной вахты положен отгул, да только в мое время редкие работники прокуратуры пользовались этими отгулами: некогда было, день из рабочей недели вычеркнуть без ущерба для сроков следствия невозможно. Поэтому, если тебя поставили в график на будний день, приходилось с утра сидеть на работе, к шести вечера сломя голову нестись в главк на общественном транспорте, ночь мотаться по городу, оформляя убийства и изнасилования, а утром, сдав дежурство и наскоро сполоснув физиономию, снова открывать двери родной прокуратуры, потому что к одиннадцати вызваны свидетели… И хотя по молодости лет сил было немерено, и после такого марафона мы еще умудрялись вечером закатить вечеринку, довольно скоро мне надоело по трое суток не появляться дома. Зато, если встать в график днем в субботу и дежурить по городу с девяти утра до девяти вечера, то ночевать удается по-человечески, в воскресенье можно отоспаться и в понедельник уже топать на работу, не теряя ни единого рабочего дня. Все равно в жизни следователя прокуратуры, кроме работы, ничего нету.

В то сентябрьское воскресное утро я заступила на дежурство в компании своего стажера. Поскольку и он, и оба судебных медика, с которыми нам предстояло выезжать, являлись людьми в высшей степени приятными, а погода сулила нежаркое солнышко, воскресенье обещало быть просто замечательным. Я взяла с собой книжку, стажер — кипу кроссвордов, судебные медики — игральные карты. И не успели мы со вкусом расположиться возле чайного столика, как затрезвонил прямой телефон, соединяющий нас с дежурной частью ГУВД. Оперативный дежурный сообщил, что в тихом переулке в центре города, аккурат напротив городской бани, найден труп мужчины с проломленным черепом. И мы поехали работать.

Узкий переулок был практически перегорожен распростертым поперек телом, еще не остывшим — значит, с момента смерти прошло совсем немного времени. Ногами тело располагалось в направлении дверей бани, разбитая голова лежала почти у входа в парадную напротив.

Никаких документов при теле не оказалось. Единственной особой приметой потерпевшего было прямо-таки великанское, устрашающее телосложение.

Местные оперативники отправились на поквартирный обход близлежащей парадной, в надежде, что кто-то из жителей дома хоть что-то видел или слышал. Надежды не оправдались, зато под лестницей мы нашли полиэтиленовый пакет с мокрой мочалкой, куском хозяйственного мыла и стареньким полотенцем. С какой стати этот пакет валяется под лестницей? Явно он принадлежал либо убитому, либо убийце. Мокрая мочалка недвусмысленно указывала на ее недавнее использование по назначению, а значит, с большой долей вероятности имела отношение к кому-либо из участников происшествия, а не была, скажем, забита на той неделе случайными посетителями бани, зашедшими сюда выпить после парной. Учитывая это обстоятельство, привели банщика и предъявили ему труп. Банщик не опознал в нем ни завсегдатая, ни разовою посетителя бани — просто не помнил такого человека, но узнал… полиэтиленовый пакет с банными принадлежностями. С этим пакетом кто-то рано утром в баню приходил, сказал он, но вот кто? Убивец или, наоборот, потерпевший?

Стажер усердно описывал в протоколе местоположение трупа и трупные явления, а мы с операми все бродили по парадной. Дому стукнул почти век, лестница полуразвалилась, окна парадной были заколочены досками, и света в парадной последние лет пятьдесят не было. То есть очень удобно было окрестным пьяницам устроить там импровизированную распивочную. Чего там только не было набросано! Пустые бутылки, банки, огрызки, окурки, рваные газеты и журналы, отходы жизнедеятельности… Мы с операми перепрыгивали через смердящие кучи, в бледном свете фонариков всматриваясь в мусор, покрывавший провалившийся местами пол, и мое внимание привлекла лежащая особняком скомканная бумажка. Мы подняли ее и рассмотрели. Это был рецепт, выписанный на имя Степанова Николая, проживавшего по адресу: Гороховая, 42, на лекарство, как нам пояснил судебный медик, от панкреатита, и текст его более никакой ценной информации не содержал. Зато сам бланк содержал, так как был закапан кровью. И улица Гороховая была за углом.

Дружной компанией — я, стажер, криминалист и судебный медик — мы отправились домой к Степанову Николаю. Дверь коммунальной квартиры нам открыла приветливая бабушка, которая охотно сообщила, что Коля рано утром ушел в баню, с полиэтиленовым пакетом, потом прибежал как сумасшедший, переоделся и убежал.

Раз уж в Колиной жизни в это утро фигурировала баня, я вынесла постановление о неотложном обыске, который можно было в экстренных случаях проводить без санкции прокурора, и мы, в присутствии словоохотливой бабушки и еще одной соседки, беспрепятственно вошли в Колину комнату; беспрепятственно — по причине полного отсутствия замков.

Первое, что мы там увидели, — это брошенная поперек кровати старая нейлоновая куртка, залитая кровью. Становилось все теплее: сначала рецепт на его имя, потом утренний поход в баню, теперь — следы крови на одежде… Мы осмотрели Колин шкаф. Гардероб его изобилием не потрясал; но странно: одежда, которая там висела, на первый взгляд была на несколько размеров меньше, чем валявшаяся на кровати куртка. Если Коле впору одежда из его шкафа, то в куртке, найденной нами на кровати, он просто утонет. Окровавленную куртку мы изъяли, и в тот момент, когда стали ее упаковывать, открылась дверь комнаты и вошел сам Коля собственной персоной.

Вид у него был помятый, руки тряслись, и, по-моему, тряслась даже голова. Тут я горько пожалела, что обыск мы провели в его отсутствие: сейчас он заявит, что ничего не знает про куртку и кто ее подкинул ему в комнату, одному богу известно; комната не запирается, и сделать это теоретически мог кто угодно.

Однако я напрасно боялась. Ничего такого Коля Степанов не сказал, потому что говорить не мог вовсе. Он весьма нечленораздельно промычал про жесточайшее похмелье, взгляд его с каждой минутой делался все мутнее и мутнее, и вызванные нами оперативники повезли его в отдел. Мы поехали следом.

В отделе я безуспешно пыталась начать допрос гражданина Степанова Н. в качестве подозреваемого, но подозреваемый был абсолютно неконтактен. Судебный медик со знанием дела объяснил нам, что Степанова мучает похмелье, что алкоголизм, которым он страдает, находится в стадии, когда некоторая доза спиртного может оказать терапевтический эффект, но ненадолго. Иным словами, чтобы общаться с подозреваемым, можно было избрать один из двух путей. Первый — отправить Колю в вытрезвитель и ждать его полного вытрезвления, после чего допрашивать. Путь второй — немедленно дать ему чего-нибудь выпить и рассчитывать на адекватную реакцию Коли в течение получаса, не более.

Поскольку вытрезвление грозило затянуться, а раскрыть убийство хотелось прямо сейчас, я выбрала второй путь, небезупречный с точки зрения закона. И спросила оперов, есть ли у них в отделе что-нибудь выпить. В принципе, не существует в природе такого отдела милиции, где нету выпить, но разве они могли признаться в этом заезжему следователю, да еще из прокуратуры?

Не дождавшись ответа, я пошарила в кошельке. Там нашлось денег на бутылку какого-нибудь немудреного напитка, и, отдав свою наличность заму по уголовному розыску, я послала его за бутылкой. Он вернулся через пять минут, бережно неся «фугас». На лице его ясно читалось, что это — самое странное отдельное поручение, какое он когда-либо получал от прокуратуры.

— Ну, а теперь дайте выпить подозреваемому, — предложила я, и опера в ужасе переглянулись. На такое беззаконие они пойти не могли. Все пришлось делать мне самой. Они отказались даже бутылку открывать, мне пришлось лично, ломая маникюр, возиться с пластмассовой пробкой. Откупорив бутылку, я потребовала стакан и налила спиртного до краев. Когда Коля Степанов увидел этот стакан, полный «бормотухи», на лице его отразилась такая гамма чувств, что его без экзаменов приняли бы в любой театральный вуз страны.

Самое смешное, что и подозреваемый мне не поверил, когда я радушно предложила ему выпить. Я же его еще и уламывала битый час.

Наконец он решился, зажмурил глаза и одним махом опрокинул стакан. Ровно полминуты прошло, и подозреваемый изменился на глазах: лицо порозовело, очи заблестели, руки перестали трястись. За полчаса он твердым голосом рассказал мне все: как он со случайным знакомым после бани пошел в парадную напротив, выпить, как случайный знакомый нехорошо пошутил насчет его, Колиного, невысокого роста. Как между ними завязалась драка, и Коля, повиснув на обидчике, саданул того головой о выступ лестницы. Тот упал и перестал подавать признаки жизни. Испугавшись, Коля замотал его голову его же курткой, вытащил его труп из парадной и бросился бежать. Домчавшись до дома, он обнаружил, что в руках тащит куртку случайною знакомого. Бросив ее на кровать, он побежал искать выпить, но никто не проявил к нему сочувствия и не налил целительного снадобья в столь ранний час. Оставался один вариант — продать чужую куртку и выручить деньги на выпивку. Только ради куртки он вернулся. Самое занятное в истории этого раскрытия — то, что рецепт Коля потерял в парадной вовсе не в момент происшествия, а еще неделю назад, в прошлый свой банный день.

Все рассказав, Коля твердой рукой расписался в протоколе и стал на глазах обмякать — опьянение брало свое. Через минуту он уже спал на столе.

Выйдя к оперативникам, я поздравила их с раскрытием и сказала, что остатки спиртного в бутылке, с помощью которой это раскрытие получено, надо уничтожить. Задание было выполнено с молниеносной быстротой, и с гораздо большей охотой, чем предыдущее. С начала дежурства прошло около двух часов, так что, вернувшись в главк, мы успели почитать, разгадать все кроссворды и перекинуться в карты.

Когда меня спрашивают, что главное для следователя, какими качествами должен обладать человек, расследующий преступления, я теряюсь. Что поставить на первое место? Порядочность? Острый ум, проницательность? Сострадание и умение поставить себя на место другого? Дипломатические или артистические способности, без которых не проникнешь в душу другому человеку и не получишь нужных показаний?

Безусловно, все это важно, как и эрудиция, быстрая реакция, решительность, смелость… Но есть качество, без которого не получится следователя из самого образованного, порядочного и решительного человека. Это способность взглянуть на вещи нетривиально, под нетрадиционным углом.

История криминалистики знает случаи, когда преступления долгое время числились нераскрытыми только потому, что следователи, занимавшиеся ими, находились в шорах предвзятого отношения к делу и не обладали достаточной фантазией для того, чтобы дать иное толкование событиям, которые все вокруг воспринимают однозначно, и связать воедино, казалось бы, ничего общего между собой не имеющие факты. Поэтому специалисты, способные проникать разумом вглубь вещей, должны цениться на вес золота, и о них следует помнить. И я с удовольствием расскажу об одном из таких специалистов.

Более тридцати лет назад Алма-Ата — достаточно спокойный и благополучный город советского Казахстана окунулся в перманентный ужас: за два месяца на его тихих улицах было совершено почти двадцать нападений на женщин. Преступления совершались в разных районах города, потерпевшие принадлежали к разным возрастным категориям, среди них были даже несовершеннолетние. Три женщины оказались задушенными, остальным были причинены повреждения разной степени тяжести.

Практически в каждой районной прокуратуре имелись уголовные дела о таких нападениях. Преступные действия носили однотипный характер: насильник нападал на жертву в позднее время, в малоосвещенных местах, руками сдавливал горло женщины, приводя ее в бессознательное состояние, переносил в укромное место и там насиловал. Однако в прокуратуре не торопились объединять эти дела. Потому что потерпевшие, оставшиеся в живых, описывали в своих показаниях абсолютно разных людей. В описаниях преступника фигурировали в одном случае рыжие длинные волосы, в другом — черные кудрявые, в третьем — русые короткие. Один из насильников, по словам потерпевшей, обладал атлетической фигурой, другой был худощав и жилист, третий — упитан. Все они были одеты абсолютно по-разному: то в пальто, то в куртку, то вообще без верхней одежды. Дошло до того, что по городу стали ходить слухи о целой банде потрошителей, причем — неуловимых.

Рыжих, русых и темноволосых насильников, худощавых и крепко сложенных, искали с утроенной силой. Милиция была приведена в состояние боевой готовности, народные дружинники патрулировали в парках и на темных улицах, приметы насильников были сообщены водителям таксомоторных парков, но все безрезультатно. Нападения на женщин продолжались.

Наконец все дела об изнасилованиях затребовали в прокуратуру республики и поручили изучить и обобщить их опытному следователю но особо важным делам при прокуроре Казахской ССР Г. Степанову. Дали ему неделю на ознакомление с делами, и вскоре он уже докладывал прокурору свои выводы.

Обобщив материалы дел, он выделил двадцать случаев нападений на женщин, совершавшихся, когда они, выходя из городского транспорта, подходили к своему дому. При этом потерпевшие говорили, что насильника они видели ранее в транспорте — в трамвае или автобусе; скорее всего, он заранее, присматривал тем себе жертву.

В каждом из выбранных Степановым случаев насильник обращался к женщине с каким-то вопросом: как пройти в магазин, на такую-то улицу, сколько времени. После этого сдавливал шею женщины руками, отчего женщины обычно теряли сознание или просто не могли оказать сопротивление, и преступник, пользуясь беспомощным состоянием жертвы, затаскивал ее в укромное место, где насиловал. Степанов без сожаления отбросил те дела, в материалах которых говорилось о примененном преступником орудии, будь то нож или камень. Заинтересовавший Степанова насильник никогда никакого орудия не использовал.

Еще одна интереснейшая деталь всех отобранных Степановым дел заключалась в необычном поведении преступника после совершения преступления. Он… старался успокоить потерпевшую, помогал поправить одежду, разыскать и надеть упавшие туфли. Более того, Степанов обнаружил два случая, когда, по показаниям потерпевших, туфли найти так и не удалось, и тогда преступник надевал на них свою обувь, а сам шел следом босой. Он назначал потерпевшим свидания; но никогда на них не приходил.

Имевшиеся у потерпевших ценности и деньги, иногда очень крупные суммы, он никогда не брал.

Если в материалах дела содержались сведения о том, что преступник применял какое-либо оружие, избивал женщин, а не душил их, отбирал ценности — Степанов такие дела откладывал в сторону.

В общем, все эти детали свидетельствовали о том, что отобранные Степановым преступления совершены одним и тем же лицом. Но сильным аргументом против объединения дел была разница в описании преступника. Почему при полном совпадении почерка так различалась внешность? Возможно ли, чтобы разные преступники до мелочей соблюдали одну и ту же канву поведения? И как объяснить, что потерпевшие, единодушно указывавшие на абсолютно идентичные поступки насильника, так расходились в оценке его внешнего вида?

Степанов предположил, что решений этой загадки может быть по крайней мере два. При вдумчивой оценке показаний потерпевших противоречия в их словах находили некоторое объяснение. Так, изменившаяся погода могла вызвать изменение прически. Волосы, обычно волнистые, под дождем могли распрямиться: различное освещение (а одно из преступлений было совершено в грозу, и потерпевшая оценивала цвет волос, виденных ею при свете молнии) повлияло на разницу в показаниях о «масти» преступника. Разная одежда, в которой преступник совершал свои злодеяния, и собственные габариты потерпевшей могли повлиять на восприятие телосложения нападавшего.

И кроме того, преступник, совершивший не одно преступление, скорее всего заботился об изменении своей внешности.

Обобщив показания о том, как выглядел преступник, следователь обратился к художнику, и тот, несмотря на противоречивые показания, смог вычленить из них что-то общее и нарисовал портрет насильника — своего рода «фоторобот».

Результатом проделанной Степановым работы стало объединение указанных им дел в одно производство и… поручение ему расследования.

Это решение совпало с задержанием в одном из районов Алма-Аты некоего Девятьярова за хулиганские действия: он погнался за девушкой, но догнать ее не смог, она успела добежать до своего дома, на ее крик выбежали родители и схватили преследователя. Узнав об этом задержании, Степанов загорелся проверить Девятьярова на причастность к серии изнасилований. Но его охладили тем, что Девятьяров ранее уже задерживался за мелкие правонарушения, и его уже успели предъявить на опознание шести потерпевшим. Ни одна из них его не опознала.

Степанова, однако, это не смутило. Он помнил, что одна из потерпевших (по делу об изнасиловании, совершенном за две недели до задержания Девятьярова) говорила о том, что ударила насильника два раза металлическим каблуком своей туфли по голове, отчего у него из раны пошла кровь, попавшая и на ее кофточку. Степанов осмотрел голову задержанного н обнаружил два довольно свежих рубца.

Дальнейшее, что называется, было делом техники, хотя техника, примененная следователем Степановым, тоже была весьма интересной. Он тщательно изучил личность Девятьярова и, разговаривая на темы, лежавшие в кругу его интересов, сумел установить с ним необходимый контакт. И понял, что на него можно воздействовать с помощью логики. И строя работу с Девятьяровым по каждому эпизоду изнасилований, расставлял ловушки, в которые тот в конце концов попался.

Так, у следователя в сейфе лежали вещдоки по другим делам, прикрытые газетой, и Девятьяров видел эту упаковку, когда следователь при нем открывал сейф. В один прекрасный день следователь записал в протокол очередные клятвы подследственного об отсутствии у него такого пальто и предложил ему снять бумагу с упаковки в сейфе. Девятьяров, к своему ужасу, обнаружил там свое пальто и понял, что в то время как он изворачивался, следователь тщательно заносил в протокол все его увертки, чтобы вот так изобличить его во вранье, раз пальто все эти дни уже лежало в сейфе. А на самом деле пальто было найдено не сразу, следователь просто поменял содержимое упаковки и использовал это обстоятельство в нужный момент. Девятьяров был сломлен и рассказал обо всех преступлениях, не забыв упомянуть, какие меры он принимал к изменению внешности. Оказывается, он действительно старался каждый раз выглядеть по-разному, менял не только предметы одежды, но и стиль, носил парики… В общем, доказательств, собранных следствием, хватило с избытком.

А если бы не нашлось следователя, обладавшего ценным свойством по-новому взглянуть на, казалось бы, совершенно очевидные факты? Разрозненные дела об изнасилованиях до сих пор пылились бы в архивах районных прокуратур.

В этой истории, согласно классической схеме раскрытия преступлений, было почти все, что нужно для сценария крепко сколоченного триллера: жестокая, кровавая расправа из-за жирного куска собственности, кропотливая работа уголовного розыска и следователей, внедрение сыщика, с риском для жизни, в преступную группировку, громкое задержание, громкий судебный процесс, полное оправдание подсудимых… Отмена оправдательного приговора и новый приговор — обвинительный, с большими сроками лишения свободы для виновных. Только, к сожалению, этот триллер происходил не на экране, а в реальной жизни.

Итак, несколько лет назад, в разгар дележа собственности промышленных предприятий, был убит председатель совета директоров крупного питерского завода, его машину расстреляли на железнодорожном переезде, сам он и его сын погибли сразу, а находившиеся в машине жена предпринимателя и ее подруга получили тяжелые ранения. Преступление было хорошо подготовлено: в точно рассчитанное время, прямо перед железнодорожными путями машину потерпевшего обогнал грузовик ЗИЛ и встал впереди него у закрывшегося шлагбаума. Пока автомобили, скопившиеся у переезда, пережидали поезд, из кузова грузовика, через специально проделанное отверстие, была выпущена прицельная автоматная очередь по машине председателя совета директоров.

Заказной характер этого преступления был очевиден. Поскольку в нем пострадала вся семья предпринимателя, версию о заказе мужа женой или жены мужем отвергли сразу. Заказчика следовало искать в бизнес-окружении потерпевшего. Предприятие, которым он руководил, раздираемо было на куски двумя противоборствующими «бизнес-группами», как с легкой руки кого-то из журналистов принято стало называть мафиози, прибиравших к рукам отечественную промышленность. События на предприятии развивались по обычной схеме: два совета директоров, судебные споры о том, какой совет законный, а какой — нет, визиты приставов с поддержкой ОМОНа, захваты власти с битьем стекол и крушением мебели… Судебные процессы с последующей кассационной отменой решений могли продолжаться вечно, поэтому, видимо, сторонники другого совета директоров здраво рассудили, что выгоднее один раз заплатить киллерам, нежели все время платить адвокатам.

Спустя несколько дней в пригородных полях был обнаружен брошенный грузовичок ЗИЛ с выпиленным в кузове отверстием — явно тот самый, из которого велась стрельба на переезде. Оперативники 10-го отдела Управления уголовного розыска быстро установили человека, за кем числился этот грузовичок, и узнали от него, что грузовичок был им продан незадолго до убийства предпринимателя.

— Я дал объявление в газету о продаже машины, — рассказывал бывший хозяин ЗИЛа, — мне позвонил парень, мы с ним встретились, он посмотрел грузовик и купил его. Больше я ничего не знаю…

Рассудив, что хозяин грузовика непричастен к убийству, поскольку глупо совершать такое дерзкое преступление, используя свою собственную машину, оперативники запросили сведения о звонках, поступивших на его мобильный телефон в день, когда, по его словам, ему позвонил покупатель. Похоже, что тот самый звонок, больше всего интересовавший сотрудников десятого отдела УУР, был сделан с уличного таксофона. Но это в застойные годы никакие дедуктивные методы не помогли бы установить, кто бросил конкретную «двушку» в телефонный монетоприемник. А научно-технический прогресс сделал возможным ответ на вопрос, кто же звонил фигуранту.

Звонок осуществлен был при помощи таксофонной карты. Карта на минимальное количество звонков куплена была, по всей вероятности, только для этой цели — обзвона продавцов машин, давших объявления в газету. Но сыщикам улыбнулась удача: один раз с этой карты позвонили на некий мобильный телефон, не принадлежавший продавцу ЗИЛа. Вот в этот мобильник и вцепились мертвой хваткой оперативники.

Это только в кино сыщики бы бросились заламывать руки владельцу телефона, а он бы с перепугу тут же начал давать показания. В жизни оперативники сначала запросили распечатку всех звонков с этого номера и на этот номер. Потом установили тех, кто пользовался телефонами с «засветившимися» номерами. Потом негласно сделали фотографии всех этих людей, а их набралось около двадцати. Надо сказать, что получить качественные, пригодные для опознания снимки людей без их ведома, да еще в таком количестве, чрезвычайно сложно. Но опера с этой задачей справились.

Потом предъявили все эти фотографии хозяину грузовика ЗИЛ. И вот — еще одна, закономерная удача: он ткнул пальцем в одну из фотографий, узнав на ней парня, купившего грузовик.

Опознанного свидетелем фигуранта взяли в плотное кольцо. Парень работал охранником на одной из автостоянок в центре города, и некоторое время за ним круглосуточно наблюдали, в надежде, что обнаружится контакт с теми, кто как-то связан с советом директоров. Задерживать и «колоть» его было преждевременно, уверенности в том, что он член преступной группы, не было. Его могли использовать и для разового поручения, подыскать и купить машину, не ставя в известность, зачем это надо, что называется, «втемную». А вызовы в уголовный розыск или, тем паче, задержание могло спугнуть реальных преступников. Но наблюдение ничего не дало. Мало того, что никакой связи с советом директоров не выявлялось, так еще и объект наблюдения вел исключительно добропорядочный образ жизни — с работы домой, после душа, приема пищи и здорового сна опять на работу, и так каждый день.

Бесконечно осуществлять наружное наблюдение и контроль телефонных переговоров объекта было невозможно, и, пользуясь мудрым тезисом сыщика Гурова — любимого персонажа писателя Николая Леонова, о том, что если доказательств не хватает, их надо создать (не в том смысле, что сфальсифицировать, а в том смысле, что нужно подтолкнуть фигуранта к активным действиям, чтобы он сам дал сыщикам в руки какие-то факты), решено было провести оперативное внедрение.

На стоянку к охраннику отправился сотрудник уголовного розыска. Поднявшись к тому в будочку, он с порога начал скандал. Мол, он брат хозяина грузовика, который охранник не так давно покупал. Оказывается, грузовик был использован киллерами, об этом уже все газеты протрубили, не говоря уже про телевидение и радио, и брата арестовали, и теперь нужны деньги на адвоката, очень крупная сумма. «А поскольку выходит, что это ты моего брата подставил, то деньги с тебя! А адвокаты нынче оч-чень дорого стоят…»

Как только разгневанный брат «арестованного» хозяина грузовика покинул стоянку (никто, конечно, того не арестовывал, его просто надежно спрятали на время проведения операции), охранник бросился звонить по телефону, не догадываясь, что этот разговор слушают сотрудники уголовного розыска. Он возбужденно кричал в трубку, что его подставили, что он так не договаривался, что его просили только грузовик купить, а теперь к нему с разборками приходят, денег требуют…

А собеседник отвечал ему — не волнуйся, ты только встречу назначь с этим вымогателем, а дальше уже наши заботы…

На встречу «вымогатель» отправился хоть и под наблюдением коллег, но холодок «под ложечкой» ощущал — а вдруг не успеют, такие случаи бывали. Но коллеги успели.

Задержаны были несколько человек, один из которых оказался стрелком, выпустившим в машину предпринимателя автоматную очередь. Вот теперь оперативники смогли очертить весь круг причастных к подготовке и совершению преступления, тем более что среди знакомых одного из них нашелся сын члена конкурирующего совета директоров.

Следствие достаточно быстро было завершено, и дело направлено в суд. Но судебный процесс окончился совсем не так, как ожидали сотрудники уголовного розыска и прокуратуры. Все подсудимые были оправданы, несмотря на веские улики. Это произошло из-за юридической ошибки при предъявлении им обвинения. Формула обвинения была сконструирована таким образом, что преступление вменялось всем участникам преступной группы без конкретизации вины каждого. Это ситуация, достаточно распространенная в следственной практике: попробуй установи, кто в драке нанес какие удары, их точную локализацию и количество. Или докажи, от чьих действий погиб потерпевший, если двое или трое беспорядочно наносили ему удары ножами. Чей-то удар оказался смертельным, но если не доказать, кто именно его нанес, так что же, никого из этих милых людей не привлекать за убийство?!

В общем, все фигуранты, которых с таким трудом, с опасностью для жизни искал и ловил уголовный розыск, вышли на свободу. Некоторые сыщики из тех, кто принимал участие в раскрытии этого преступления, в день приговора напились, а у начальника отдела прихватило сердце.

Но история имеет счастливый конец: по кассационному представлению прокуратуры Верховный суд отменил оправдательный приговор, при новом рассмотрении дела все подсудимые были признаны виновными и осуждены к длительным срокам лишения свободы. Если, конечно, конец истории о погибшей семье и сломанных судьбах может быть счастливым.

Мое знакомство с военными экспертами-медиками состоялось в те далекие времена, когда наша страна переживала эпоху накопления первоначального капитала. Традиционно во всех странах этот процесс сопровождается кровавыми разборками, и Россия не стала исключением. А как только сформировался легальный капитал, тут же сформировались и организованные преступные группировки, этот капитал доившие, которые стали называться мафией. Тогда люди, сумевшие накопить или отобрать у другого мало-мальски жирный кусок, как правило, долго не жили. В них стреляли и убивали.

А поскольку для нашей криминалистики и судебной медицины огнестрельные ранения долгое время были экзотикой, бывали случаи, что эксперты путали их с ножевыми или причиненными другими орудиями. Чего нельзя было сказать о военных медиках, они-то знали назубок все про огнестрельное оружие и его поражающие способности.

Впервые я пришла на кафедру судебной медицины Военно-медицинской академии Санкт-Петербурга проконсультироваться по поводу странного ранения одного мафиозо, застреленного конкурентами. Помимо множественных огнестрельных ран на его лице в городском морге обнаружили еще какие-то рваные раны, которые эксперт затруднялся идентифицировать с каким-либо оружием. Военные же медики расщелкали эту задачку, как пустой орех: оказалось, что мафиозо, раненный автоматной очередью, упал на асфальт: в него продолжали стрелять, и частицы асфальтового покрытия, взрытого пулями, вонзились в его лицо, сильно его травмировав. При транспортировке трупа крупные частицы асфальта выпали из ран, поэтому судебный медик городского морга и затруднился установить орудие, которым эти раны были причинены. Следственный эксперимент эту версию блестяще подтвердил.

Мне понравилось, и я стала бегать к военным медикам чуть ли не по каждому делу об убийстве. Был случай, когда гражданские эксперты встали перед проблемой идентификации мелкокалиберного оружия: в ране были обнаружены фрагменты мелкокалиберной пули, «привязать» которую к конкретному оружию не смогли. А военные медики разработали методику идентификации мелкокалиберного оружия специально для этого случая, и мы с их помощью доказали вину злодея.

Однако самый интересный случай моего сотрудничества с военной медициной никоим образом не был связан с мафией и огнестрельным оружием.

Мне было поручено дело об убийстве на почве любовных переживаний. Мужчина средних лет зарезал молодую женщину, которую долго и отчаянно домогался, а она ему отказывала. Придя к ней в последний раз и услышав решительное «нет», он вытащил заранее приготовленный нож и несколько раз ударил ее в грудь и живот. Убедившись, что его возлюбленная мертва, он отправился прямиком в милицию и рассказал о том, что сотворил. Вроде бы ничего особенного, да только у меня возникли проблемы с привлечением его к уголовной ответственности. Дело в том, что вскоре после явки с повинной убивец остыл и, видимо, горько пожалел — не о том, что убил любимую женщину, а о том, что признался в этом. У него появились два энергичных адвоката, которые потребовали назначения психиатрической экспертизы, ссылаясь на застарелую травму головы их подзащитного и странности в его поведении, о которых рассказывали приглашенные защитой свидетели.

Конечно, я назначила судебно-психиатрическую экспертизу. Обвиняемого положили в стационар и месяц обследовали, после чего эксперты выдали заключение о том, что он невменяем, у него органическое поражение головного мозга и он не в состоянии отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими.

Что ж, надо было направлять дело в суд для применения к убийце не уголовного наказания, а медицинских мер. Но родственники потерпевшей не захотели соглашаться с выводами психиатров и потребовали назначения другой экспертизы. Честно говоря, я тоже сомневалась в том, что мой подследственный — псих. Некоторые следственные данные указывали на то, что он довольно убедительно симулирует симптомы душевного заболевания. Обосновав свои сомнения, я назначила повторную экспертизу в другом экспертном учреждении, и врачи дали заключение о том, что на самом деле убийца вполне вменяем.

Сидя над двумя прямо противоположными заключениями экспертиз, я ломала голову, что делать. Неустранимые противоречия следовало толковать в пользу обвиняемого, а значит, убийца и, как я считала, симулянт должен был быть освобожден от уголовной ответственности. Можно было провести ему еще одну экспертизу, поручив ее институту им. Сербского в Москве, но если я и оттуда получу заключение о его невменяемости? Тогда уже апеллировать будет некуда.

Случайно я упомянула об этой проблеме в разговоре с одним из моих знакомых военных медиков, посетовав, что вроде бы я уже собрала максимально полные данные о личности и медицинском анамнезе моего обвиняемого, но ничего нового, опровергающего поставленный ему диагноз, там не обнаружилось. И вдруг мой собеседник спросил, исследовала ли я почерк злодея.

Я удивилась. Интересно, при чем тут почерк, если речь идет об убийстве. И как можно опровергнуть диагноз психического заболевания, связанного с органическим поражением головного мозга, посмотрев на почерк пациента? И эксперт, снисходительно на меня поглядывая, объяснил, что органическое поражение головного мозга влияет на любые функции организма, в том числе и на почерк. В том, как человек пишет, могут проявляться симптомы того или иного диагноза. Например, при рассеянном склерозе дрожат руки, и в написанных буквах появляются дополнительные штрихи. А дистрофические изменения в нервных тканях приводят к тому, что человек начинает слабее держать в руке пишущий прибор, ему становится труднее писать, и он стремится к упрощению процесса письма: некоторые буквы упускает вообще, другие пишет менее затейливо, чем до болезни. При некоторых органических поражениях мозга человек забывает, как пишутся некоторые буквы, и либо вообще пропускает их в словах, либо вместо них пишет другие.

В общем, эксперт посоветовал мне собрать образцы почерка моего обвиняемого за несколько лет и сравнить их с его сегодняшним почерком, предложив ему написать экспериментальные образцы.

Все еще не веря в успех, я начала искать свободные образцы почерка своего подследственного — то есть любые записи, сделанные его рукой и не имеющие отношения к уголовному делу: письма, написанные до преступления, открытки, может быть, дневники. Это оказалось не так просто. Подумайте сами, если вы не профессиональный писатель, не журналист и не доктор, заполняющий истории болезни, много ли вы пишете в обычной жизни? Сейчас редкие консерваторы пишут друзьям и близким письма и открытки, а уж личные дневники в тетрадках ведут и вообще единицы. Поэтому мне пришлось искать те документы, которые человек вынужден заполнять. Я изъяла в отделе кадров по месту его работы все заявления на отпуск за много лет, в жилконторе отыскала написанную его рукой заявку на ремонт сантехники. Эти эпистолярные образцы мне предстояло сравнить с его сегодняшней манерой письма. В следственном изоляторе, где содержался мой подследственный, я предложила ему написать определенный текст, и, положив перед собой свободные и экспериментальные образцы его почерка, тяжело вздохнула: почерк изменился. Налицо было и дрожание руки, и упущенные буквы… Значит, все-таки он болен?

Но, подумав как следует, я решила перепроверить саму себя. Если он такой продвинутый симулянт, то он мог предусмотреть и то, что почерк у него должен измениться. Можно ведь сымитировать и дрожание руки, и неправильное или упрощенное написание букв. А вот как доказать, что все это — имитация?

Пришлось снова ехать в изолятор, но не к подследственному, с ним я встречаться не собиралась, а к оперативникам. Придя в оперчасть, я попросила оперов выяснить, как заключенный проводит время в камере. С робкой надеждой я ждала результата, и мои робкие надежды оправдались. Сокамерники, вызванные в оперчасть, рассказали, что мой подследственный, будучи человеком образованным, страсть как любит разгадывать кроссворды. Воодушевленная, я тут же настрочила постановление о выемке журналов с разгаданными кроссвордами, клетки в которых были заполнены рукой моего подследственного, и о радость! — там рука его не дрожала, и буквочки все были выписаны как надо.

Так что судебные психиатры в институте им. Сербского оценивали психическое состояние злодея уже в комплексе, имея перед глазами образцы его почерка, свидетельствующие об отсутствии органического поражения головного мозга. И о талантливой симуляции. Итог — тринадцать лет лишения свободы. Хотя на самом деле, неизвестно, где хуже провести эти годы: в тюрьме или психбольнице.

В январе статистика убийств начинается в милицейских отчетах с нуля, и опера некоторое время дышат спокойно; вот к концу года «убойные» отделы начинает лихорадить, начальники сравнивают показатели с предыдущим периодом, районы соревнуются — у кого больше, переживая, как бы не оказаться в лидерах. Но в январе обычно бывает затишье. Почти всегда: если только год не начинается с серии преступлений.

В тот январский вечер накануне старого Нового года в «убойный» отдел Фрунзенского РУВД из дежурной части сообщили об обнаружении трупа.

Тело пожилого мужчины лежало в комнате на диване; обнаружил его взрослый сын. Повреждений на трупе не было, и у оперов затеплилась было надежда на естественную смерть и, соответственно, на отказной материал. Но выяснилось, что из квартиры пропали наградной пистолет хозяина, воевавшего еще в Отечественную, икона и некоторая сумма денег. А на руке старика виднелся след от шприца; но сын клялся, что отец его, несмотря на преклонный возраст, был здоровым человеком и врача в тот день не вызывал.

Делать нечего, вместо празднования старого Нового года оперативникам пришлось обходить квартиры, спрашивая соседей, не видели ли они чего-нибудь подозрительного. Подозрительного никто не видел, только врач, похоже, действительно приходил: на лестнице заметили мужчину в белом халате, торчавшем из-под верхней одежды.

На следующий день в том же микрорайоне был обнаружен труп женщины. Пожилая дама в ночной сорочке сидела в кресле, из груди торчала отвертка, а на локтевом сгибе имелся след укола. Все в квартире было перевернуто, пропали ценности. Вот тогда из уст оперативников впервые прозвучала грустная версия о серийном убийце.

То, что убийцей был мужчина, подтверждала такая пикантная подробность: на зеркале помадой, взятой там же. была нарисована стрелка в сторону удачной цветной фотографии дочери покойной и сделана надпись о том, что если бы эта женщина была дома, он бы ее, мягко выражаясь, полюбил.

Но и на этом новогодние сюрпризы не кончились. В тот же день на территории того же микрорайона пожилая женщина открыла дверь врачу, хотя она никого не вызывала. Однако врач не возбудил у нее никаких подозрений — он был в белом халате, обходителен, назвал ее по фамилии, уточнил, в какой поликлинике она наблюдается, и предложил померить давление. Кто же из пожилых людей откажется от бесплатной помощи врача? И женщина, впустив его в квартиру, разрешила померить давление, а потом сделать ей укол, якобы это давление стабилизирующий. А после укола впала в забытье, однако ненадолго. Очнувшись она некоторое время лежала с тяжелой головой, а потом с трудом приоткрыла глаза и увидела, как добрый доктор расхаживает по квартире и роется в вещах. Ей удалось встать; она, как сомнамбула, не вполне координируя движения, направилась к мужчине, и тот дважды ударил ее по голове топориком для разделки мяса. К счастью, удары пришлись по касательной, жертва только потеряла сознание, но осталась жива и смогла описать преступника.

У оперативников не оставалось сомнений в том, что и предыдущие случаи — его рук дело. Но им тогда и в голову не могло прийти, что их фигурант — настоящий медработник. В тот момент оперов больше всего занимал вопрос, как преступник вычисляет адреса, куда приходит и откуда узнает фамилии жертв. Раз он упомянул номер определенной поликлиники, оперативники отправились туда.

Прямо в холле их внимание привлекла груда бланков, на которых указывались результаты флюорографического обследования. Бланки с ответами были свалены на подоконнике рядом с гардеробом, среди них пациенты поликлиники отыскивали и забирали свои. На этих бланках писались и фамилии, и адреса пациентов, и даже возраст. Тут как раз выяснилось, что убитая женщина незадолго до происшествия ходила делать флюорографию, но бумажка с результатами обследования куда-то пропала.

Делать было нечего, сотрудники отдела по раскрытию умышленных убийств занялись нудной бюрократической работой: взяли книгу учета пациентов из кабинета флюорографии и стали методично проверять адреса тех, кто проходил это обследование в декабре. Пока — в декабре.

Таких людей набралось ни много ни мало шесть тысяч. Их координаты раздали всем операм, и те без всяких перерывов на обед и ночной отдых стали обзванивать квартиры по списку. Судьба сработала на руку уголовному розыску: народ, праздновавший старый Новый год, ночью не спал, что существенно ускорило работу. Если в квартиру было не дозвониться, оперативники бросали все и ехали в адрес. Их задачей было выявить людей, которые не получали своего ответа из кабинета флюорографии — не ходили за ним, или ходили в поликлинику, но не нашли его, или забыли, брали ли бланк с ответом. Все это были потенциальные жертвы.

Со стороны преступника это была красивая идея: заходи в поликлинику кто хочешь, ройся в бланках с адресами и фамилиями, выбирай пожилых людей и уверенно иди к ним на квартиры: обычно бдительные и подозрительные старики беспрекословно впускали к себе домой человека в белом халате, да еще называющего их по имени.

На это ушло три дня. А тем временем было совершено еще одно убийство — женщине был сделан укол, после чего она была задушена. Получалось, что таинственный злодей за три дня посетил четыре адреса и останавливаться не собирался.

Это было в пятницу, а в субботу с утра в 40-й отдел милиции прибыли «приданные силы»: сто офицеров милиции с оружием. Все они были расставлены по адресам возможных визитов преступника, причем если жильцы квартиры не пускали работников милиции в жилище, беднягам ничего не оставалось, как дежурить под дверями квартиры на лестнице.

И настал момент, когда ловушка захлопнулась. Он пришел. Двое оперативников, дежуривших на лестнице около одной из квартир, около часу дня увидели молодого человека в белом халате, с докторским чемоданчиком в руках. Он поднялся к квартире и начал звонить в дверь. Тут-то его и скрутили, хоть он и оказал сопротивление.

В чемоданчике у него оказалась масса интересных предметов, имеющих доказательственное значение: чулок (видимо, для маскировки, чтобы в случае чего можно было надеть на голову и скрыть лицо), веревка, шприцы, уже заряженные сильнодействующим лекарством прямо-таки в лошадиных дозах, а главное — кипа бланков с ответами из кабинета флюорографии, похищенных из той самой поликлиники.

Оказалось, что злодей действительно работал на одной из подстанций скорой помощи, и первые преступления — кражи у пациентов — стал совершать в районе, где эта подстанция была расположена. В вину ему вменили около пятидесяти краж, хотя у оперативников сложилось впечатление, что не обо всех эпизодах его преступной деятельности стало известно следствию.

«Медбрат» (руки не поднимаются написать его должность без кавычек) поначалу вкалывал пожилым людям, к которым выезжала скорая помощь, лекарства, а когда они засыпали, брал, что плохо лежало. Потом, зная принципы работы поликлиник, решил воспользоваться своими знаниями и стал ходить по выбранным им квартирам в разных районах. Совершил несколько краж, но вдруг начались проблемы — трудно стало доставать сильнодействующие лекарства, обладавшие усыпляющим действием. Он выкручивался как мог, размешивал в воде таблетки и вводил потерпевшим эти препараты, но жертвы через некоторое время приходили в себя и неожиданно для него поднимались, мешая довести преступление до конца. И тогда он стал убивать. В одном из районов он совершил двойное убийство с поджогом: ввел пожилой женщине, находившейся в квартире, как он думал, одной, препарат и стал искать ценности, как вдруг появилась дочь хозяйки. Пришлось, как он выразился, убить их обеих и с целью сокрытия следов поджечь квартиру.

Убийств на его совести оказалось больше десяти, суд по всем эпизодам вынес обвинительный приговор.

Начальник отдела по раскрытию умышленных убийств Фрунзенского РУВД, мой старый знакомый Анатолий Кисмерешкин, под руководством которого злодей был пойман, по секрету мне признался, что когда «медбрата» взяли, ему, Кисмерешкину, от стресса стало плохо, прихватило сердце, пришлось отлеживаться. Все-таки они, как в старых анекдотах про милицию, почти не ели и не спали несколько дней, выслеживая негодяя.

Это дело вошло в историю уголовного розыска под названием «Операция «Медбрат»». Я сказала Кисмерешкину, что они раскрыли эту серию преступлений по классическим канонам виктимологической профилактики, — то есть для поимки преступника вычислив его потенциальных жертв. «Ну, я таких слов не знаю, — отшутился Толя, — поймали, потому что мозгами правильно раскинули».

Дождливой осенней ночью пару лет назад сотрудников «убойного» отдела одного из районов Санкт-Петербурга вызвали на происшествие. В хорошо отремонтированной парадной па кафельном полу лежал труп дорого одетого мужчины средних лет, с пробитой головой. Узнав, что погибший был руководителем крупной фирмы, опера тяжело вздохнули: «заказник», на сто процентов — бизнес-разборки.

По всему выходило, что потерпевшего, подзадержавшегося в офисе после удачно подписанного договора, караулили возле парадной; а когда он вошел в подъезд, утратив бдительность от коньяка, которым обмывали сделку, его чем-то ударили по голове. Документы его, нетронутые, лежали в кармане пиджака, из кармана модного пальто торчали смятые купюры, запястье украшали солидные часы. Правда, пропала борсетка, но ни вдова потерпевшего, ни его сослуживцы толком не могли сказать, что в ней было такого ценного. В общем, понятно было одно, что это не местная шпана подкараулила дяденьку в поисках мелочи на очередную дозу, иначе почистили бы все, вплоть до ботинок, оставили бы голое и босое тело.

Оперативники стали добросовестно отрабатывать версию «заказного» убийства. Дело это муторное, потому что в таких случаях существуют две крайности: либо все заинтересованные лица молчат, словно воды в рот набравши, и выяснить правду о том, кому была выгодна эта смерть, не представляется возможным, получается, что покойный был светлым ангелом н его любили все поголовно. Либо сразу всплывает столько грязи, что сам черт ногу сломит в потоке негативной информации.

Мало утешало оперативников, что у соседей, в пограничном с ними районе, тоже есть парочка подобных случаев: хорошо одетые богатые люди с проломленными в подъездах головами. Там тоже уголовный розыск ковырялся в мотивах, по которым кто-то мог желать смерти погибшим, один из коих был местным фармацевтическим «королем», второй — директором крупной коммерческой организации. Дорогие часы и документы оставались при них, поэтому основной версией считалось сведение счетов в бизнесе. Правда, и тут отсутствовали борсетки, но уж больно обстановка, а также личности потерпевших не тянули на банальные ограбления. Кроме того, оперативники всегда держали в уме, что борсетки могли похитить и не те, кто убивал, а мимо шедшие граждане, даже те, кто вызывал милицию, совместили, так сказать, приятное с полезным.

Следующим потерпевшим стал известный кинорежиссер. Тут опера серьезно призадумались: заказное убийство человека искусства теоретически возможно, но на практике встречается редко.

На заслушивании в главке кто-то из оперативников вспомнил, что в городе есть еще одно аналогичное убийство, стоявшее на контроле в Москве: убийство сотрудника ФСБ. Он тоже был убит в парадной ударом по голове тяжелым предметом, и по времени это убийство было самым первым. Естественно, эту смерть напрямую связывали со служебной деятельностью потерпевшего, но тут решили посмотреть на дело под другим углом, поискать сходство с убийствами предпринимателей и режиссера, поскольку характер причинения смертельных повреждений был очень схож, если не считать наличия на трупе сотрудника ФСБ следов борьбы, которые отсутствовали на других трупах.

Пока в главке проводили аналитическую работу, пытаясь выявить сходные элементы криминалистической характеристики всех этих преступлений, в больницу с черепно-мозговой травмой загремел руководитель одного из следственных изоляторов нашего города. Он, слава богу, остался жив, и даже запомнил приметы одного из напавших на него в парадной. Он рассказал, что поздно вечером подъехал к дому, поставил машину на стоянку и направился в парадную, там на него напали, чем-то оглушили и забрали борсетку. Он еще посмеялся, что разбойники решили, видимо, что сумочка набита деньгами, а на самом деле она раздулась от обилия ключей от служебных кабинетов. Конечно, и в этом случае основной стала версия о совершении преступления на почве служебной деятельности потерпевшего, но сам потерпевший, старый оперативник с огромным стажем, был твердо уверен: это разбой, и ничего больше.

Уголовный розыск поднял все дела о разбоях в городе. Среди нераскрытых преступлений выделили именно такие нападения, выяснилось, что хоть убийств всего четыре, но преступлений, совершенных при аналогичных обстоятельствах, намного больше. И объединяет их всех одно: все потерпевшие приезжали на машинах и ставили машины на охраняемые стоянки, после чего беспечно шли к дому. Причем нападения совершались «кучно»: видимо, преступники «отрабатывали» одну стоянку, день за днем выслеживая людей на дорогих машинах, а потом переходили к другой стоянке.

И как только появилась версия о том, что разбойники отслеживают потерпевших от стоянок, грянуло новое преступление в другом районе. Учитывая опыт изучения предыдущих разбоев, оперативники предположили, что и здесь будет серия, что разбойники не успокоятся, пока не «отработают» стоянку.

Надо было как-то выявлять преступников, чтобы не подвергать опасности автовладельцев, пользующихся услугами этой стоянки. Но и спугнуть злодеев было нельзя — снимутся и уйдут на другую стоянку, вот и ищи их потом, а пока ищут, люди, не дай бог, будут гибнуть. Так что действовать следовало с величайшей осторожностью. Патрулировать вокруг стоянки категорически было нельзя, и обращаться за помощью к персоналу стоянки — тоже: кто знает, вдруг охранники в сговоре с разбойниками, да если даже и нет, то через охранников могла просто утечь информация, и операция сорвалась бы. И вообще, чтобы быть уверенными в том, что преступники не сорвутся, их надо было брать с поличным.

Что делать? — ломали голову опера. И остановились на старом добром оперативном методе — ловле на «живца».

Живцом, естественно, стал сотрудник уголовного розыска. Его приодели в шикарное пальто, снабдили дорогой борсеткой, и на хорошей машине он стал приезжать вечерами на стоянку. Ставил машину и неторопливо направлялся в парадную. Входил туда — и шел… на чердак. Где отсиживался до того момента, как ему сигнализировала группа наружного наблюдения: все болтающиеся вокруг стоянки снялись, можно спускаться. (А иногда приходилось сидеть по нескольку часов.)

«Живец» в своем дорогом пальто, помахивая толстенькой борсеткой, вылезал с чердака и осторожно выбирался из парадной. А на следующий вечер снова безмятежно входил в парадную, каждую секунду ожидая удара в затылок.

К счастью, оперативник не пострадал: преступников успели взять хоть и с дубинкой в руках, но еще до того, как эта дубинка опустилась на голову добровольца.

Доказательств оказалось достаточно: дубинка, которой, по заключению судебных медиков, пользовались во всех случаях причинения черепно-мозговых травм; опознания оставшихся в живых жертв разбоев; результаты оперативных мероприятий по наблюдению за их манипуляциями вокруг платных стоянок.

Разбойники, которых поначалу представляли как опытных киллеров, оказались молодыми ребятами, вчерашними пэтэушниками. Один из них недолгое время проработал на платной стоянке и, наблюдая за паркующимися владельцами иномарок, слепил в своих преступных мозгах план разбойных нападений. Просто торчать в парадных, ожидая появления кого-нибудь из жильцов дома, было опасно, их могли узнать, так что мозолить глаза проходящим не следовало. Да и не каждого припозднившегося стоило грабить, не у всех было что взять. Надо было действовать наверняка: отследить тех, кто приезжает на машине, кто хорошо одет и кто уходит с борсеткой, наверняка полной денег. Вот уж этих, по их разумению, стоило потрясти.

Члены преступной группы готовились к преступлениям основательно, бывало, что следили за потенциальными потерпевшими несколько дней, не привлекая к себе внимания, выяснили, в какую парадную человек направляется. А подготовившись, следовали за жертвой от стоянки, залетали в парадную, наносили удар по голове, выхватывали борсетку и исчезали.

Сначала они совершали только разбойные нападения. Но когда попытались вырвать борсетку у потерпевшего, оказавшегося сотрудником ФСБ, тот, тренированный офицер, неожиданно оказал им сопротивление. И был безжалостно убит. И после этого негодяи уже не церемонились, убивали. Эта закономерность известна любому криминологу, с каждым новым преступлением общественная опасность злодея возрастает, и новые преступления могут стать только более тяжкими. Наоборот не бывает.

Придя работать в прокуратуру, я очень хотела стать хорошим следователем. А поскольку Конан Дойль устами Шерлока Холмса говорил, что все преступления повторяются, я активно изучала опыт предыдущих поколений, выспрашивала опытных следователей, читала в архиве уголовные дела прошлых лет, и однажды набрела на целую стопку пыльных журналов «Следственная практика» тридцатых, сороковых и пятидесятых годов, валявшихся в старом канцелярском шкафу, задвинутом в угол. Это было настоящее сокровище: там я вычитала про дело, которое послужило основой для криминальной интриги в «Эре милосердия» (а потом и в фильме «Место встречи изменить нельзя), и еще про убийство, по которому следователи впервые применили уникальный метод профессора Герасимова — восстановления лица по черепу, и еще много чего интересного! А эти журналы, оказывается, собирались выкидывать!

А одна история произвела на меня уж очень сильное впечатление, и я помню ее до сих пор, тем более что по странному совпадению я узнала об этом случае одновременно из двух источников: прочитала в журнале, а потом поехала в командировку в небольшой город — место действия этой трагедии.

В местной прокуратуре пожилой прокурор, угощая меня чаем с бутербродами, упомянул про эту историю, и я вцепилась в него, как бульдог, пока он не рассказал мне все что знал — но не от первого лица, расследовал дело другой человек, к тому времени уже покойный, а он просто надзирал за расследованием.

В этом небольшом и спокойном, в криминальном смысле, городе много лет назад, сразу после войны, вдруг стали происходить ужасные преступления — нападения на маленьких девочек. Неизвестный преступник совершал и отношении них сексуальные преступления, но не убивал, поэтому в милиции были известны приметы негодяя: молодой, высокий, темноволосый, сутулый, с тихим голосом, с большим родимым пятном на щеке. Тогда еще не применяли методику составления психологических портретов преступников, и следователь просто на основании своего многолетнего опыта сделал вывод о том, что преступник (слова «маньяк» тогда тоже не употребляли) ранее не судим, неженат, возможно, живет с властными, давящими родителями и слаб здоровьем, почему и не имеет успеха у девушек.

Милиция и дружинники круглосуточно патрулировали город, все правоохранительные органы были начеку, отрабатывались многочисленные подозреваемые, но безрезультатно. Установить и поймать преступника не удавалось, и чуть ли не каждый день в милицию приходили новые потерпевшие. Следователь, которому поручали все новые и новые дела из этой серии, перестал спать ночами и ни о чем больше думать не мог, кроме как о том, как поймать злодея.

Однажды, находясь на дежурстве, следователь получил вызов на труп, доложили ему как о самоубийстве: молодой человек перерезал себе вены.

Следователь приехал в тесную квартирку, где на кровати в крохотной, бедно обставленной комнате лежал труп молодого мужчины. Постельное белье под ним промокло от крови, вены на левой руке были перерезаны, в скрюченных, уже окоченевших, пальцах правой руки зажата была опасная бритва. Тут же в квартире находилась мать погибшего, худощавая, прямая и на вид очень суровая женщина, типичная учительница, каковой она и оказалась. Спокойным тоном, с совершенно сухими глазами она рассказала, что жили они вдвоем с сыном, ее муж был арестован еще до войны но обвинению в том, что критиковал советскую власть, осужден к десяти годам, и больше она о нем ничего не слышала. Сын болел, из-за болезни его не призвали в армию, после чего он долго был в депрессии и, видимо, из-за этого решил покончить с собой.

Рядом с кроватью на столике лежало письмо — предсмертное письмо самоубийцы. Следователь разорвал конверт, достал листок бумаги, исписанный неровным, нервным почерком, — и обомлел: в письме было написано, что автор его виновен в преступлениях в отношении маленьких девочек, его замучила совесть, и он не может больше жить с этой тяжестью на сердце. Ниже были приведены адреса, где совершались нападения на девочек, и краткий рассказ об обстоятельствах преступлений. По приметам покойный идеально подходил под описания, данные потерпевшими, вплоть до родимого пятна на щеке. Адреса и обстоятельства происшествий полностью совпали с данными, имевшимися в распоряжении следствия, по фотографиям труп опознали потерпевшие, и пока следователь проверял то, что было написано в предсмертном письме, стало ясно, что нападения на девочек прекратились.

Лезвие, зажатое в руке трупа, следователь с помощью судебно-медицинского эксперта осторожно извлек и упаковал в конверт, который приобщил к делу. После проверки фактов, изложенных в предсмертном письме, оставалось только дождаться результатов вскрытия самоубийцы — и прекращать дела о нападениях на девочек за смертью виновного.

Но вот прошло время, необходимое для составления акта исследования трупа, и следователю позвонили из морга, чтобы он приезжал забирать готовый документ.

Приехав к эксперту, вскрывавшему труп, следователь получил акт исследования, пробежал его глазами и задержался на описании резаных ран. Перечитал снова — и понял, что следствие еще не закончено, а наоборот, только начинается.

В разделе, посвященном исследованию имевшихся на трупе повреждений, эксперт писал, что в резаных ранах обнаружены фрагменты бритвенного лезвия. Так бывает, что при нанесении ранений хрупким бритвенным лезвием оно крошится от ударов, и осколки его остаются в ранах. Эксперт все эти осколочки аккуратно извлек из ран и сложил, как мозаику, они составили практически целое лезвие.

Но ведь правая рука самоубийцы сжимала абсолютное целое лезвие! Следователь прекрасно это помнил…

Озадаченный, он вернулся в прокуратуру, осторожно достал из конверта изъятое с места происшествия лезвие и осмотрел его: лезвие было целехоньким. Достав бланки следственных действий, он написал постановление о назначении дактилоскопической экспертизы, отправил лезвие в криминалистическую лабораторию и стал с нетерпением ждать результата.

Криминалисты нашли на лезвии вполне пригодные отпечатки пальцев, но эти следы не были оставлены самоубийцей. Вот с этой минуты слово «самоубийца» следователь стал употреблять в кавычках.

Пришлось взять отпечатки пальцев у матери покойного. И заключение экспертов гласило: следы на бритве оставлены ею. Следователь взялся за пожилую женщину. Запросил характеристики на нее со всех мест работы, поговорил с ее знакомыми — и получил довольно подробный психологический портрет. Ее описывали как жесткую, властную женщину, для которой долг превыше любых родственных связей. Кое-кто из знакомых даже подозревал, что это она сама донесла на мужа, который ругал советскую власть. И сына она воспитывала в строгости, вечно была им недовольна, затуркала парня так, что он явно заработал комплекс неполноценности.

Теперь следователь представлял, как нужно говорить с ней. Вызвав пожилую женщину в прокуратуру, он объяснил ей, что долг советского человека — быть откровенным со следствием и, умалчивая об истинном характере происшествия, она совершает преступление против правосудия.

И она все ему рассказала.

Ее беспокоило, что у взрослого сына нет девушки и жениться он не собирается. Но она знала, что сын уходит куда-го вечерами; однажды нашла на его одежде следы крови. А потом в школу пришли работники милиции, рассказали, что в городе совершаются нападения на девочек, и попросили педагогов быть бдительными.

Услышав от работников милиции приметы насильника, она сопоставила все, что знала, и поняла, что ее сын — преступник. Она пришла домой, вызвала сына на откровенный разговор, и он не смог уйти от этого разговора, признался ей во всем.

Получив признание, мать сказала ему, что отрекается от него, он ей больше не сын, и потребовала сдаться в милицию. Он ответил, что не может сделать этого, боится. Она готова была сама вызвать милицию, но сын бросился ей в ноги, умолял не делать этого, бился в истерике. Она дала ему водки и потребовала, чтобы он написал признание на бумаге. Он выпил и согласился. Написал письмо, а потом уснул, бросившись на кровать, как был, в одежде.

Дождавшись, когда сон его станет крепким, женщина взяла лезвие бритвы, завернула рукав рубашки на его левой руке и перерезала вены родному сыну. Резала она с остервенением, бритва буквально раскрошилась в ее пальцах, осколки остались в ране, но она этого не заметила. Сын так и не проснулся — алкоголь обладает анестезирующим действием, кровь текла из раны, пропитав постель, а она терпеливо ждала, когда наступит смерть…

Уже вызвав милицию, женщина спохватилась: а как они поймут, что это самоубийство? Ведь лезвия в руке у покойного нет… И она вложила в коченеющие пальцы сына другое лезвие.

Ее осудили на небольшой срок лишения свободы: учли положительные характеристики и социально положительные мотивы ее поступка. Председательствовала в процессе женщина-судья, для которой, наверное, чувство долга тоже было выше родственных связей.

Благодаря средствам массовой информации, а также детективной литературе любой современный человек, услышав словосочетание «заказное убийство», представляет себе заказчика — мафиозо, исполнителя — профессионального киллера, и жертву — несговорчивого коммерсанта (вариант: заказчик — супруг, жаждущий избавиться от законной половины, не дающей развода, или супруга, которой не терпится стать единоличной обладательницей заводов, газет, пароходов).

Если преступление совершается по этой схеме, то сбой происходит редко; как правило, киллер-профессионал, получив заказ, исполняет его, а дальше все стандартно: осмотр трупа, возбуждение уголовного дела, следствие, суд — это в случае удачи следствия.

Но беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги начнет тачать пирожник, как говаривал классик. Если заказчик, посредник и исполнитель не принадлежат к представителям организованной преступности, то возможны самые неожиданные повороты в развитии событий. Да и жертвой непрофессиональной «заказухи» может стать не только богатый предприниматель, не желающий делиться, или лидер организованного преступного сообщества, которому, по мнению молодых членов сообщества, давно пора подвинуться; что называется, от сумы, тюрьмы и заказного убийства не надо зарекаться.

Думал ли спокойный, положительный, непьющий представитель рабочего класса, назовем его Иванов, смотря по телевизору у себя в коммуналке какой-нибудь зубодробительный сериал из жизни мафии, что и он уже находится под прицелом киллера? И в кошмарном сне такое не могло ему присниться, а вот поди ж ты! Как-то ему позвонил незнакомец и предложил встретиться в укромном месте, в обстановке строгой секретности. Работяга пошел на встречу, к нему, поминутно оглядываясь, подошел некий мужчина в пальто с поднятым воротником и будничным голосом сообщил, что его, рабочего Иванова, не судимого, разведенного, малообеспеченного, счастливого обладателя комнаты в коммуналке, заказали. А мужчина, вызвавший Иванова на встречу, и есть киллер, который должен исполнить заказ.

— За что? — только и смог выдавить из себя Иванов.

— Вот уж этого я не знаю, — спокойно ответил его собеседник. — Но убивать тебя я не хочу, поэтому давай договоримся: ты куда-нибудь прячешься на время, я сообщаю заказчику, через посредника, что заказ я выполнил, получаю деньги, сматываюсь, а дальше разбирайтесь как хотите.

— Мне нужно подумать, — сказал Иванов.

Прямо со встречи (киллер любезно разрешил подумать, но недолго) Иванов побежал в милицию. А куда еще бежать человеку, не имеющему связей в среде организованной преступности?

В милиции над ним сначала посмеялись, но потом прониклись серьезностью вопроса — а вдруг и вправду есть шанс предотвратить насильственную смерть и взять на деле заказного убийцу? Иванову выдали диктофон и отправили на следующую встречу с киллером. Иванов послушно запихал диктофон в карман и добросовестно записал разговор с человеком, который объяснял, как он собирается снять с посредника деньги за совершение убийства. Как только Иванов выключил диктофон, на его собеседника сзади прыгнули сотрудники отдела по раскрытию умышленных убийств ГУВД.

Проверив его личность, опера установили, что никогда ранее он не светился в историях с заказными убийствами, а также не замечен был в связях с организованной преступностью; иными словами — любитель. Прослушав в кабинете убойного отдела главка запись собственного разговора с предполагаемой жертвой, этот дилетант еще повыпендривался для приличия, но, видимо, рассудил, что надо соглашаться на условия оперов: рассказать все, подробно и честно.

Он клялся, что про заказчика — ни сном ни духом, что общался только с посредником. Обдумав ситуацию, оперативники пришли к выводу, что несостоявшийся киллер не врет, и сделали ему предложение, от которого тот не смог отказаться: если он сдает заказчика, то сам остается в деле свидетелем, так как его освобождает от уголовной ответственности факт добровольного отказа от совершения преступления.

Справедливо решив, что быть свидетелем лучше, чем обвиняемым, киллер согласился сотрудничать со следствием. И сообщил операм все, что знал про того, кто заказал ему убийство рабочего Иванова. Киллер был уверен, что этот человек — не заказчик, а всего лишь посредник, потому что тот несколько раз повторял, что заказчик — большой человек, не чета ему. И хотя это могло быть всего лишь уловкой лица, заказавшего убийство, но не желающего, чтобы именно его считали заказчиком, все-таки оперативники склонялись к мысли о том, что этим человеком дело не ограничится, впереди — поиск настоящего заказчика.

Посредником между киллером и неизвестным лицом, желавшим смерти рабочему Иванову, оказался… прораб самого Иванова. Это весьма озадачило сотрудников убойного отдела: прораб солидной строительной организации — в роли организатора заказного убийства? Но самому прорабу вопросы задавать было преждевременно, нужно было сначала попытаться выяснить, по чьей просьбе он подыскивал исполнителя, и только потом начинать активные действия. Параллельно опера работали с потерпевшим: его дотошно выспрашивали, кому он мог по жизни перейти дорогу, и цеплялись за любую мелочь, могущую стать причиной чьей-то неприязни к нему.

Однако Иванов был на редкость бесконфликтным человеком. Даже с бывшей женой он умудрился расстаться достаточно спокойно, продолжал видеться с подрастающим сыном, принимал посильное участие в его воспитании. В общем, проверив всю подноготную потерпевшего, оперативники так и не пришли к выводу, за что же кто-то желал ему смерти, и пошли другим путем. Этот другой путь был весьма трудоемким и долгим, но заниматься этой работой пришлось. Опера стали детально очерчивать круг общения прораба и самого рабочего Иванова, в надежде найти хоть какие-то, хоть косвенные, хоть опосредованные пересечения. Искали — и торопились: заставлять заказчика ждать слишком долго не могли, не было гарантий, что тот не обратится к другому исполнителю.

Единственное, что смогли раскопать оперативники, работая в этом направлении, был факт ремонта здания районной администрации строительной бригадой под руководством прораба-посредника. Какая связь имелась между работягой Ивановым и ремонтом в районной администрации? Достаточно призрачная: бывшая жена Иванова после расставания с ним снова вышла замуж. За главу районной администрации.

Поначалу версия о том, что глава районной администрации заказал прорабу, производящему ремонт в их здании, убийство бывшего мужа собственной жены, не вызывала ничего, кроме смеха. Но время шло, а ничего более подходящего отыскать не могли. А у следователей и оперов есть правило: во-первых, если речь идет о преступлении, надо ориентироваться на реальных людей и реальные факты, а не на то, что прилетели марсиане и убили потерпевшего; а во-вторых, если установлен какой-то факт и альтернативы ему нет, то надо принимать его в расчет, каким бы фантастическим он ни казался.

Поэтому в качестве рабочей версии приняли возможность заказа убийства Иванова главой районной администрации по каким-то личным мотивам, тем более что это совпадало с намеками посредника на то, что заказчик — большой человек. И операция началась.

Рабочего Иванова спрятали в надежное место, завербованного уголовным розыском киллера подослали к прорабу с отчетом о якобы исполненном убийстве и требованием денег. Под жестким контролем оперативных служб прораб действительно кинулся к главе районной администрации сообщать, что заказ выполнен. Результаты технического контроля переговоров между «киллером» и посредником, а также между посредником и заказчиком легли в основу доказательственной базы.

Правда, на следствии глава администрации так ни в чем и не признался. А вот в суде вдруг изъявил желание дать показания и поведал, что решил избавиться от Иванова, так как его жена (то есть бывшая жена Иванова) расстраивалась, когда сын общался с папой; вот для того, чтобы жена не расстраивалась и чтобы прекратить встречи сына-подростка с отцом-рабочим, подсудимый и решился этого отца-рабочего устранить физически.

Признание подсудимого было по достоинству оценено судом, который признал главу районной администрации виновным в организации заказного убийства и приговорил его к девяти годам лишения свободы. Условно.