Какая-то парочка перешла на другую сторону дороги, подальше от меня; в чьем-то кармане звякнула мелочь.

Улица, которую видишь каждый день, выглядит незнакомой, если смотреть на нее, уткнувшись носом в тротуар. С минуту я соображал, где нахожусь. Слякоть подмерзла. Стелился густой туман, размывал очертания предметов, странным образом преображал все вокруг. Город утратил резкость, очередной пятничный вечер лишился ярких огней.

Левая рука занемела. Я перевернулся на бок и посмотрел на часы. Циферблат разбит. Скорее всего, часы остановились из-за удара при падении. Если прошло всего несколько минут, у меня еще есть время. Можно переодеться в сухое и прийти в бар задолго до передачи товара. Я поднялся, держась за стену. Физиономию перекосило от боли, мозги телепались в черепе, стирали ПИН-коды и имена друзей детства.

Парочка скрылась в тумане. Несмотря на соцсети, камеры наблюдения и бдительное государство, мы по-прежнему живем в мире, где можно исчезнуть, если захотеть. Или не захотеть. Пресса разнюхала обо всем месяц назад.

Вот уже месяц, как я исчез.

Я ощупал затылок. Били с размаху, сильно. Бумажник остался в кармане. Значит, меня не ограбили, а предупредили. Вокруг не было ни души, но я чувствовал, что за мной наблюдают.

Улица качнулась. Я ухватился за фонарный столб. Потом с закрытыми глазами побрел куда-то, ничуть не опасаясь на что-то наткнуться.

Завернув за угол, я сообразил, что попал на Бэк-Пиккадилли. Закопченные временем кирпичные дома, наружные пожарные лестницы. Здания стеной высились по обе стороны узкого проулка, создавая клаустрофобический проход. Вечерняя морось сияла в лунном свете. Ностальгия подталкивала меня дальше. В конце проулка виднелась круглосуточная кофейня. Я захаживал в нее в той, другой жизни, но уже много лет там не появлялся. Город так изменился, что знакомых я бы точно не встретил.

Я прошел несколько шагов по проулку. За спиной заурчал автомобильный мотор, будто разминаясь, прежде чем ровно зарокотать. Проулок залило светом, из-под ног скользнула кривая тень.

Она была тоньше, чем помнилось.

Я обернулся на слепящий свет фар. Машина стояла в самом начале проулка, будто проверяя, нет ли тут чего интересного. Я зашагал дальше. Дошел почти до середины, и лучи света дрогнули. Поползли вслед за мной.

Мотор взревел, машина подъехала совсем близко. Судя по звуку, между нами оставалось несколько шагов. Я вдруг понял, что для некоторых никуда не исчезал. Свет фар опалял спину. Не хотелось оборачиваться и смотреть на водителя. Я боялся его узнать.

Я вжался в нишу в стене, пропуская машину. Несколько секунд она оставалась на месте. Щурясь от света, я разглядел черный «БМВ», сверкающий хромом. Ночь заполняла легкие. Кровь пела в венах. Стекло в машине опустилось, но кто внутри, я не разглядел.

— Детектив-констебль Уэйтс? — произнес мужской голос.

— Кто спрашивает?

С пассажирского места послышался женский смех:

— Тут вопросы задаем мы, красавчик. Садись.

Капли дождя стучали по лобовому стеклу, строили мне рожицы. Я обмяк на заднем сиденье. Чувствовал, как истончаются и слабеют вены. То и дело сжимал руку в кулак, больше для развлечения. Мечтал о спидах в кармане куртки.

— Правду, значит, говорят? — спросил водитель, будто читая мои мысли.

На вид ему было около пятидесяти. Всякий раз, поворачивая руль, он поводил широкими плечами, будто штангист, берущий вес. Угольно-серый приталенный пиджак, в тон темной шевелюре. Время от времени водитель поглядывал в зеркало заднего вида, куда-то сквозь меня. У женщины были светло-русые волосы, деловито собранные в хвост.

Я ничего не ответил.

Мне стало зябко в промокшей одежде. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не стучали. Единственной вещью, которая не вязалась с новехоньким автомобилем, был полицейский сканер с выключенным звуком. Пахло дорогими духами с ноткой ванили, но какими именно, я не мог вспомнить. Они не подходили ни одному из людей, сидящих впереди. От аромата веяло деньгами, веяло молодостью.

Мы целенаправленно удалялись от того места, где я только что был. От ночной жизни, от ярких огней. Мимо пустых магазинов и местных лавчонок, то ли прогорающих, то ли прогоревших. Огромные пустующие здания. Умирающий центр города.

— Чего он хочет? — спросил я.

Водитель глянул на меня в зеркало:

— Не спрашивал.

Мы выехали на Динсгейт.

Длинная — больше мили — улица пересекает город из конца в конец. На ней есть все: от ресторанов, в которые пускают только по приглашению, до дешевых столовок и всевозможных вариантов, пролегающих между этими крайностями.

— А где он?

— В Битхэм-Тауэр.

Я невольно чертыхнулся.

— Похоже, ты там бывал, — сказала женщина.

Башня Битхэм-Тауэр, самое высокое здание за пределами столицы. Городские планировщики задумали возвести в городе комплекс высоток. По замыслу градостроителей, каждый следующий небоскреб должен был на несколько метров возвышаться над предыдущим, что создавало бы некое подобие гигантской серо-стальной диаграммы, символа нескончаемого роста. Застройщики надеялись заработать миллионы на продаже крошечных, непомерно дорогих квартир одиноким людям — нашему главному национальному достоянию. Однако архитекторы витали в облаках. Экономика обрушилась, владельцы, инвесторы и строительные компании разорились. Уровень самоубийств среди мужчин вырос, в остальном жизнь шла своим чередом.

С заброшенных строительных площадок разворовывали металлолом, недостроенные каркасы ветшали, в котлованах скапливалась дождевая вода. Ржавчина коркой запекшейся крови покрывала остовы. Битхэм-Тауэр возводили три года. Все считали, что здание не достроят. Однако, несмотря ни на что, оно высится над городом, будто показывая ему средний палец.

Мы свернули с Динсгейта и въехали в подземный гараж. В окошко заглянул приветливый парковщик, щеголеватый, как Фрэнк Синатра. Он сразу узнал водителя, перестал улыбаться и махнул, чтобы мы проезжали на нижний уровень.

В Битхэм-Тауэр разместились отель «Хилтон», роскошные апартаменты, а на самом верху — пентхаусы, построенные по индивидуальным проектам.

Сама высотка узкая и стройная, но четыре нижних этажа гораздо шире основного корпуса. Это и понятно, ведь внизу располагаются бальный зал, бассейн и улыбчивые отпрыски элиты, составляющей два процента населения. Почти все стены вестибюля и бара сделаны из зеркального стекла — посмотрев в окно, увидишь только свое отражение.

Я здесь уже бывал.

В прошлом году. Девушка вылетела сквозь оконное стекло на девятнадцатом этаже и разбилась насмерть. Даша Ружичка, несовершеннолетняя проститутка, уроженка Чехии. Когда ей исполнилось четырнадцать, отец продал ее местному торговцу людьми, и Дашу провезли через всю Европу. В тех регионах девушки очень часто пропадают. Каждое исчезновение объявляют обычным уходом из дома. Исчезновение Даши объяснялось более прозаическими причинами.

Она была красива, но не той худосочной красотой, которую сейчас насаждают повсюду. Нет, она была воплощением истинной красоты. Проститутка с таким лицом — золотое дно: несмотря на все унижения, она постоянно выглядит чистой и невинной. Главным недостатком моей работы было неотступное чувство гнетущего бессилия. Я хорошо знал, что с девушками и женщинами делают все, что угодно. Насилуют, избивают. Выбрасывают в окно. В кого мы превратились, если считаем красоту дурным качеством?

Я был уверен, что Даша не сама выбросилась из окна — у нее попросту не хватило бы сил пробить стекло своим телом. Однако гостиничный номер, в котором это случилось, был пуст. Я несколько часов допрашивал постояльцев и сотрудников гостиницы, имевших доступ на этаж. Когда задержанные толстосумы пожаловались начальству, мне на смену прислали инспектора. Я повел его в пустой номер на девятнадцатом этаже, попытался объяснить ситуацию.

Он не стал меня слушать, и тогда я решительно попятился к двери, неотрывно глядя на окно. На город внизу. Инспектор понял, что я собираюсь сделать, и заорал, приказывая остановиться. Я с разбегу бросился к окну — хотя бы для того, чтобы увидеть выражение лица инспектора, но он успел преградить мне путь, прежде чем я врезался в стекло.

Это был второй из трех проколов, которые в конце концов привели к сенсационным новостям на первых полосах газет. К моему полному позору. К тому, что никакой другой работы мне больше не светило.

Смерть Даши признали самоубийством. Расследование проводить не стали.

С тех пор я в Битхэм-Тауэр не был.

— Сержант уголовного розыска Конвей, — представилась женщина, протягивая руку для рукопожатия.

Мы ждали в вестибюле, а ее коллега разговаривал с девушкой-администратором. Вел себя слишком фамильярно для сотрудника Особого отдела. Со стороны огромной вращающейся двери донесся взрыв хохота — в вестибюль вошли какие-то типы в смокингах и принялись танцевать под люстрой размером с солидный легковой автомобиль. Я мечтал, чтобы она на них свалилась.

Конвей кивнула на своего напарника:

— Чего он с тобой так?

Тот как раз отошел от стойки администратора и направился к нам. Конвей тут же напустила на себя безразличный вид.

«Рубик» был одним из тех огромных заведений, которые к вечеру превращаются в ночные клубы. На пике своей популярности он не уступал «Гасиенде»[5]. В «Рубике» давали концерты лучшие постпанк-группы. Но те времена давно прошли. Он располагался близ Динсгейт-Локс, у канала, пересекающего весь город. Собственно пивной зал освещала лишь красноватая подсветка, прямой свет не попадал сюда даже днем. Зал, один из крупнейших в стране, вмещал несколько тысяч посетителей.

На остальных трех этажах располагались четыре бара.

Вот уже три недели я следил за одним из барменов, амбалистым типом с модной небритостью. Он всегда держался настороже и внимательно поглядывал вокруг, особенно по пятницам, когда передавал курьерам Зейна Карвера большие суммы денег — выручку от продажи наркотиков. По моим наблюдениям, партии товара доставляли сюда, а затем бармен распределял их по другим ночным клубам района.

Схема была четко отлажена.

Ширанутых проще всего спрятать в пьяной толпе. Зейн Карвер был как бы ни при чем — весь риск брал на себя бармен. У него было целое меню клубных наркотиков под соответствующими номерами. «Тройка» — кокаин, «пятерка» — экстази, «одиннадцать» — кетамины. Посетитель показывал соответствующее количество пальцев и получал требуемое без упоминания наркотика.

Секрет успеха Карвера заключался в том, что он действовал как экономический преступник, а не как уличный барыга. Он лишь отдавал распоряжения другим: в такой-то день доставить товар, а в такой-то — собрать деньги. Его знакомство с Изабель Росситер представляло любопытное исключение из правил.

Сегодня был расчетный день.

Из-за встречи с Дэвидом Росситером я пришел слишком поздно и передачу денег не застал. Но правила игры изменились. Теперь я имел право на прямой контакт.

Определить девушку-курьера не составило труда. Она выделялась на фоне остальных посетителей у стойки бара, а заказала, как обычно, тройную порцию водки. Черные леггинсы, короткие черные сапожки, ослепительная улыбка, ярко-розовая помада. Длинные каштановые волосы. Винтажная замшевая куртка, возможно старше своей хозяйки. Девушке было чуть больше двадцати. Она служила хрестоматийной иллюстрацией выражения «прятаться у всех на виду».

Когда я опрокинул ее бокал, она восприняла это спокойно. Только сердито хлопнула накрашенными ресницами, густыми, как хвоя араукарии. Заказала бармену новую порцию и снова приняла равнодушно-отстраненный вид — умение, которое наверняка входило в перечень ее должностных обязанностей.

— Виноват.

— Да ладно, забудь, — ответила она.

— Ты ведь Кэт?

Она на мгновение замешкалась, потом повернулась ко мне.

— Кажется, мы виделись на вечеринке у Зейна…

— Неужели, — сказала она без вопросительной интонации.

— Ну, мельком.

Вообще-то, я раз или два видел, как она разговаривала с Карвером, но лично не был знаком ни с ним, ни с ней. Как ее зовут, мне сказали унылые дурнушки, тусовавшиеся у стен. Они говорили о ней как о знаменитости.

«Это Кэт. Одна из его любимиц».

Сначала, мол, она тоже стояла у стены, была простой тусовщицей и никого тут не знала, но постепенно пробилась в круг избранных. Дурнушки наивно полагали, что дело было в ее упорстве, а им самим нужно поактивнее себя вести, и тогда они добьются того же, чего добилась она. Те, что поумнее, вовремя понимали, что им ничего не светит.

Бармен зыркнул на меня и принес новую порцию водки. Он мне кого-то напоминал. Кажется, я его где-то видел… Интересно, узнал ли он меня? Кэтрин взяла бокал, сразу как-то успокоилась и повернулась ко мне с очаровательной, приветливой улыбкой, совсем непохожей на недавнюю — ослепительную, но деланую. Кэтрин, как великая актриса, вживалась в каждую роль настолько, что игра казалась убедительной. А когда в ходе разговора амплуа менялось, собеседник ничего не замечал.

— Да, — сказала она. — Теперь я тебя вспомнила.

— Я угощаю.

— Прежде чем искать удобный повод угощать девушку, лучше узнай, не пьет ли она за счет заведения, а не проливай ее коктейль, — бросила она, отходя от стойки.

— Без этого ты не стала бы со мной разговаривать, — сказал я вслед.

Кэтрин обернулась:

— Может, и стала бы. Фингал у тебя классный. Лицо сразу запоминается.

— Ладно, как только этот пройдет, заработаю новый.

— Ага. Скажи-ка мне, э-э…

— Эйдан.

— Эйдан. — Она перестала улыбаться. — Тебе нужны неприятности?

Я не ответил.

— Ты их нарочно ищешь? — Она покосилась на бармена, потом перевела взгляд на меня.

Бармен наблюдал за нами, сложив руки на груди, широкой, как бочка.

— Нет, — сказал я. — Нет, что ты.

— Тогда я дам тебе совет. — Она подошла ко мне ближе. — Иди домой, пока не обзавелся еще одним фингалом.

— Сама же говоришь, что с фингалом лицо лучше запоминается.

Она снова поглядела на бармена.

— Это не всегда хорошо, детка.

— Прости, что побеспокоил.

Бармен утратил к нам интерес и начал обслуживать каких-то девушек. Кэтрин отпила большой глоток водки, поставила бокал на стойку. Незаметно сунула под него какую-то карточку.

— Угостишь меня как-нибудь в другой раз… — Она снова улыбнулась притворной улыбкой, в которой все же мелькнуло какое-то искреннее чувство.

— Постараюсь больше ничего не пролить. Доброй ночи.

Красивыми, размашистыми шагами она направилась к выходу.

Я накрыл ладонью оставленную под бокалом карточку, еще немного посидел у стойки. Потом вышел из бара и отправился домой, в квартиру, которую снял на время. Там я выбросил разбитые часы, закинулся спидами и переоделся.

Третий прокол случился по моей вине. Повезло еще, что после него мне доверили хотя бы слежку за курьерами Франшизы.

Вот уже несколько недель я всеми правдами и неправдами добывал себе ночные дежурства. Выпрашивал их, забирал при любой возможности, отдавал за них свои дневные смены. Мне нравилось, что с девяти вечера до пяти утра знакомый город становился совершенно другим. Неоновое сияние высвечивало смайлики, выведенные детворой на грязных оконных стеклах.

Мне нравились люди.

Молодые, пьяные, влюбленные. Девчонки, ослепительные, как вспышки молнии. Хвастливые бойкие парни. Ночь — время транссексуалов, готов, геев. Пестрая толпа растекалась по главной улице, хором выкрикивая слова, значения которых я не знал. Меня это развеивало. Несколько отрезвляло. Помогало не влипать в неприятности. Почти.

Единственной проблемой был мой начальник. Инспектор уголовного розыска Питер Сатклифф. Его на самом деле так звали. Наверное, его участь стала ясна, как только имя и фамилию вписали в метрику. Наверное, его дразнили в детстве и всегда связывали с предметом ненависти всей нации[6]. В общем, с именем вышла та еще подляна, но он его не гнушался. Все звали его Сатти. Прозвище не только помогало избежать неловкости, но и подшучивало над повышенной светочувствительностью Сатти[7].

Он был мертвенно-бледен и страдал аллергией на солнечный свет.

Я многому у него научился, причем не только хорошему. Ночные дежурства быстро избавили меня от романтического взгляда на ночную жизнь. Сначала я ничего не знал про «вампов» — наркодилеров, которые действовали только по ночам, и про группировки: какая чем торгует и как их различать. С ходу я мог определить только улыб-смайлеров. Их так называли из-за шрамов в уголках рта — метке, полученной за долги или за излишнюю болтливость.

Сатти же различал рашбоев и уоллисов[8] просто по свисту. С легкостью вычислял бернсайдера[9], который забрел слишком далеко на юг города. Указывал сирен — девушек-курьеров Франшизы, которые порхали из одного ночного клуба в другой. А еще он почти сверхъестественным образом замечал наркодилеров. Было воскресенье, часа два ночи. Мы патрулировали Оксфорд-роуд. Улица связывает студенческие общежития с университетом, а университет — с центром города, и на ней кого только нет: проститутки за работой и клиенты, ищущие ночных развлечений, барыги и наркоманы.

Оксфорд-роуд также ведет к городской достопримечательности — улице под названием «миля карри». Вдоль нее, насколько хватает взгляда, теснятся бесчисленные пакистанские, бангладешские, кашмирские рестораны. Процветающий, бурлящий жизнью пестрый мусульманский район. Интересен он был из-за наркоманской уловки, которую мы там подметили.

Сатти называл ее «трюк с чадрой». На этой улице в любое время дня и ночи можно встретить молодых женщин в бурках и паранджах. Так они скрывают свои перемещения. Некоторые дилерши и особо нервные наркоманки стали рядиться в такую одежду. Сатти это бесило. Мало того что темнокожая, так еще и наркоманка. Дважды враг.

Мы стояли около круглосуточного ларька, пили кофе. Сатти курил. Неожиданно он ткнул меня в бок и дернул подбородком:

— Вон наша девица.

— Которая? Где?

По тротуару напротив шла невысокая женщина в черном одеянии.

— Может, она просто домой идет.

— Ага, как же, — буркнул он и пошел через дорогу, прямо под машины, повелительным жестом останавливая водителей.

Я направился следом за ним. Он обогнал женщину и встал у нее на пути. Она попыталась вильнуть в сторону. Он предостерегающе поднял руку, перевел дух и сказал:

— Аллах акбар.

Женщина ничего не ответила.

— Ну-ка, открывай личико, — велел Сатти.

Женщина поглядела по сторонам, будто ища выход из западни. Неохотно стянула с головы черный платок. Жидкие пряди волос, светлые и ломкие, как солома. Белая кожа, почти такая же бледная, как у Сатти. Явно наркоманка. Подойдя ближе, я увидел, что она меченая — из уголков рта к щекам тянулись шрамы.

— Улыбочку убери, — хохотнул Сатти над своей же шуткой.

Выражение лица женщины не изменилось.

— А что это у тебя в руке, красавица?

Кулак правой руки был плотно прижат к боку. Женщина медленно подняла руку, разжала ладонь, показала две смятые, влажные от пота десятифунтовые купюры.

— Большое спасибо. — Сатти сгреб банкноты и ушел.

Женщина уставилась на пустую ладонь. Потом недоумевающе — на меня.

— Сэр, — негромко сказал я Сатти в спину.

Как слабак.

— Сэр… — повторил я.

Он не обернулся.

— Сатклифф! — заорал я.

Он остановился и посмотрел на меня ничего не выражающим взглядом.

— Вы не имеете права так поступать, — сказал я.

Какое-то время он стоял неподвижно, огибаемый ручейком прохожих. Наконец кивнул. Подошел к женщине, порылся у себя в карманах, вернул ей банкноты. Схватил ее за руку и подвел ко мне.

— Обыщи, — велел он.

Я продолжал смотреть на него.

— Обыщи ее, кому говорят! Исполняй приказание.

Я повернулся к женщине. Прохожие обходили нас по широкой дуге, держась подальше от Сатти. Женщина снова вытянула руки, разжала тот кулак, где были купюры. Между ними лежал пакетик нюхла, которого раньше не было. Сатти шагнул к женщине и с напускным изумлением уставился на нее.

Укоризненно поцокал языком, завел ей руки за спину, надел наручники и поволок к патрульной машине.

— Что, ловко я ей денежки вернул? — бросил он мне, гаденько ухмыляясь.

В машине женщина расплакалась. Мы составили на нее протокол, а наркотики сдали в хранилище для вещдоков. С совестью я боролся недолго. На следующий же день заглянул в Центральный парк, отметился на входе Главного полицейского управления и поднялся на лифте на пятый этаж. Ввел код на дверях в закрытую зону, где в сейфах хранились изъятые наркотики. Забрал кокаин и заменил на тальк. И все бы хорошо, да только я выбрал день, когда суперинтендант Паррс распорядился провести инспекцию вещественных доказательств. Помнится, я шел по коридору, а в ушах гудела кровь.

И тут раздался писклявый голос:

— Детектив-констебль…

Я сразу понял, что попался. Перепуганный до смерти, я два часа просидел под дверью суперинтендантского кабинета. Моя первая беседа с Паррсом началась с того, что он пригласил меня войти, велел мне сесть, а дальше избрал совершенно типичную для себя тактику.

Молчал.

Мы сидели в тишине, пока она не стала невыносимой. Я рассказал ему свою версию случившегося и признал, что, видимо, этим и закончится моя еще не начатая карьера. Он выслушал мои заверения, не стал разубеждать, а откинулся в кресле и с некоторым интересом посмотрел на меня.

И снова этот шотландский акцент.

— Думаешь, для тебя правила не писаны, Уэйтс?

— Сатклифф…

— С ним я разберусь. Я тут глянул на твое личное дело. В целом все нормально, кроме странной склонности к работе в одиночку. Возможно, ты мне и нужен.

— Сэр?

— Говоря начистоту, сынок, варианта у тебя два. Советую выбрать первый.

Я ждал.

— Я прямо сейчас отстраняю тебя от должности. Выдвигаю обвинения. Возбуждаю уголовное дело и отправляю тебя в тюрягу. Да, и сообщаю газетчикам, что ты — продажный полицейский. На службу тебя больше не возьмут.

— А второй вариант?

— Сделаешь для меня кое-какую работенку. В управлении уже всем известно, что ты натворил. К обеду слухи разлетятся по всему городу. Из этой ситуации можно извлечь пользу.

— Каким образом?

Он подался вперед:

— Мне очень нужен человек с такой репутацией.

Он обрисовал свой план.

Ни для кого не было секретом, что кто-то из полицейских продался Зейну Карверу. Уже несколько лет вещественные доказательства таинственным образом исчезали, а облавы на Карвера не приносили результатов. Мне предстояло узнать, кто из сотрудников полиции на него работает. Сделать вид, что я еще хуже, чем они. Слить Карверу ложную информацию и заманить в ловушку.

— В любом случае до суда тебя отстранят от работы. Никаких расследований. Гуляй сколько хочешь. Заводи дружбу с криминалом. — Улыбка Паррса походила на акулий оскал. — Если правильно провернешь дельце, все обвинения тут же исчезнут…

— Но вы же советуете мне выбрать первый вариант.

— Первый лишит тебя карьеры. А второй может лишить тебя жизни.

— У меня есть время на размышления?

— Знаешь, начну-ка я составлять протокол. — Он взял ручку, щелкнул колпачком. — Если не хочешь в тюрьму, так и скажи, пока я не исписал страницу.

В первом варианте не было ничего хорошего, но тюремная камера пугала больше. Я вырос в детском доме. Мне на всю жизнь хватило казенных коек, столовок, отбоя и подъема по команде. Я посмотрел на Паррса. Он писал быстро. Лист заполнялся словами — «сговор», «коррупция», — и я понял, что выбора у меня нет.

— Согласен, — произнес я.

Я думал, что ничего другого мне не оставалось. Сначала мне даже понравилась идея затеряться среди людей Франшизы. Суперинтендант Паррс панически боялся, что меня раскроют. О том, что я — подсадная утка, знали лишь трое.

Я отказался от квартиры, сдал вещи на хранение. Переехал в центр города, чтобы быть в гуще событий. Следовал из бара в бар за людьми Франшизы. Долго придумывал, что именно сказать знакомым из моей прежней жизни. Предупредил девушку, с которой спал, что, мол, на время уезжаю. Она рассмеялась и принялась собирать вещи.

— Уезжаешь? Да тебя тут на самом деле никогда и не было.

Я перестал появляться на работе. Исчез. Обо мне напечатали статьи в газетах, и все поверили тому, что было в них написано.

Коррумпированный детектив Эйдан Уэйтс.

Мой мозг лихорадочно работал, сопоставляя обрывки информации. Я покрутил в руках карточку, оставленную Кэтрин. Приглашение на закрытую вечеринку в Фэйрвью. В дом Зейна Карвера. Можно пойти туда, поискать Изабель Росситер.

Я нашел бутылку вина и надел куртку. От спидов тут же наступил приход. Я постоял у окна, глубоко дыша и глядя на бесконечные ряды зданий.

Пятьдесят этажей немигающих освещенных окон.

Я постучал в дверь.

Здание сотрясали басы, ритмичные, как биение сердца. Каждое подрагивание окон и стен словно бы понемногу накреняло дом ко мне. Грохот стереосистемы привлекал зевак, которые не решались постучать в дверь, а толпились на подступах к дому, глядя на меня как на своего предводителя.

Фэйрвью находился на границе между Уэст-Дидсбери и Уитингтоном — двумя самыми богатыми пригородами. Особняк казался отпрыском какого-то аристократического семейства зданий, взращенным на всем лучшем. Я поудобнее ухватил бутылку красного и несколько раз долбанул донышком в дверь.

Мне открыла девушка в черном вечернем платье. Больнично-бледное лицо, натуральные рыжие волосы. Она что-то сказала, но грохот музыки заглушил ее слова. Глаза, обрамленные густо накрашенными ресницами, классическое черное платье и беззвучное движение губ превратили девушку в звезду немого кино. Я обомлел и растерянно смотрел на нее. Наверное, она привыкла к такой реакции, потому что взяла у меня визитку и жестом пригласила войти.

Я шагнул за порог, в какой-то сгущенный, плотный воздух. В доме царило безумие: громкий смех, мелькание рук, ног. Всюду, куда ни глянь, танцевали и целовались разгоряченные, потные люди. Я хотел было поблагодарить рыженькую, которая меня впустила, но она уже отошла и оживленно беседовала с каким-то парнем.

Как и следовало ожидать, я, почти тридцатилетний, выделялся в толпе тех, кому было едва за двадцать.

Кэтрин нигде не было, но мое внимание привлекла другая. Она стояла справа, чуть поодаль от танцующих, и всем своим видом выбивалась из общей массы. Панковская яркая белизна, сменившая натуральный цвет волос, обрамляла знакомое привлекательное лицо. Нарочито взрослый прикид не скрывал стройной и изящной фигурки семнадцатилетней девушки. Она рассеянно смотрела вокруг, пожевывая прядь волос и привлекая к себе недвусмысленные взгляды молодчиков чуть постарше.

Изабель Росситер.

Она беспрестанно теребила легкий бахромчатый шарфик на шее, будто проверяя, на месте ли он. Ее отец сказал, что она пропорола шею ножом. Видимо, шарфик скрывал шрам.

Я отошел от двери, бормоча нечто вроде благодарности за позволение войти, и с робкой надеждой посмотрел на рыжую. Она ответила равнодушным взглядом красавицы, к ногам которой ежедневно валятся сотни парней. По-приятельски кивнув Изабель Росситер, я двинулся дальше.

Холл был набит людьми, и я проталкивался между ними, заставляя расступаться море бухих двадцатилетних юнцов с бутылками в руках. У многих глаза остекленели от «восьмерки», но главной движущей силой вечеринки был экстази. «Пятерочка», как его называли. Я был явно лишним среди танцоров в соседней комнате, слишком устал, чтобы бороться с пьяным приливом в холле, а пробиться на второй этаж было невозможно. Лестницу полностью оккупировали парочки, ждущие очереди в туалет, в душ, в спальни — к сексу.

— Дай отхлебнуть, — произнес мне на ухо девичий голос.

Промельк фарфорово-белой кожи, зубы ослепительной белизны, безумные платиново-белые волосы. Я вспомнил фотографию, которую дал Дэвид Росситер. С тех пор Изабель похудела, но здесь ее худоба не бросалась в глаза. Остальные девушки, старше Изабель лет на пять, а то и на десять, были такими же. Утонченные до полусмерти, они беспрестанно избавлялись от всего лишнего.

— Держи. — Я протянул ей бутылку.

Она глотнула вина, утерла губы и, немедленно утратив ко мне всякий интерес, стала оглядываться по сторонам, будто надеялась, что за нами кто-то наблюдает. Когда очередной людской прилив подтолкнул нас друг к другу, она смерила меня взглядом, а потом разочарованно посмотрела мне в глаза.

— Ты чего тут делаешь? — спросила она, стараясь перекричать музыку.

Резонный вопрос. Мой возраст, выражение лица и темная одежда контрастировали с царившим вокруг буйством молодости, энергии и цвета.

Она улыбнулась, сверкнув идеально-белыми зубами.

— Откуда ты знаешь Сару Джейн?

— Сару Джейн?

— Ну, рыженькую, к чьим ногам ты только что упал.

— Впервые ее вижу.

— Она впускает только тех, кого знает…

— У меня внешность типичная.

— Типичная? — Она впервые присмотрелась ко мне. — И фингал из-за этого?

— Ага, с кем-то перепутали.

— Ну-ну, — ответила она, снова отхлебывая из моей бутылки.

Из-за толкотни мы оказались еще ближе друг к другу.

— Да ты, наверное, сам себе глаз разукрасил, чтоб боялись.

— Просто я люблю ходить на тусы и задирать самого главного.

Она изогнула бровь:

— Зейна знаешь?

Мы стояли так близко, что почти соприкасались губами. Я наклонился к ее уху, чтобы она меня лучше слышала.

— А он здесь?

— Не видела.

— Но ты его знаешь?

— Ага, — равнодушно ответила она.

— Я слышал, от него можно схлопотать кое-что похуже фингала.

— Так откуда ты знаешь Сару Джейн?

— Я же сказал, что не знаю.

Она отодвинулась:

— Тогда что ты тут делаешь?

— Общаюсь с хорошими девушками.

— Зейн не имеет дела с хорошими девушками.

— А как же ты?

Она сморщила нос, мол, что за дешевая лесть.

— Когда я здесь появилась, во мне было мало хорошего, а теперь вообще ничего не осталось.

— В каком смысле?

Она отвернулась, и я забрал у нее бутылку.

— Эй, отдай, — сказала Изабель.

— Нет уж.

— Тебе что, вина жалко?

Я кивнул и отпил из бутылки.

Она наклонила голову набок и скучающим тоном заявила:

— Я тебе отсосу.

Толпа из коридора снова притиснула нас друг к другу. По-моему, Изабель чуть покраснела. Я отдал ей бутылку и отступил:

— Не надо.

Она поглядела на бутылку, смущенно улыбнулась краешком губ:

— Извини. Не знаю, что на меня нашло.

Она сделала шаг назад и исчезла в жадной колышущейся толпе.

Вечеринка носила меня из комнаты в комнату. Одна дверь была заперта. Интересно, что там? Ни рыжую Сару Джейн, ни Изабель Росситер я в тот вечер больше не видел. Карвер с Кэтрин даже не появились. У меня возникло странное ощущение, что все они собрались где-то в другом месте. И все это было подстроено. Ради меня. Во что же меня втянул Паррс?

В субботу я проснулся рано. Последний день октября. Я нашел визитку Дэвида Росситера, набрал десять цифр номера из одиннадцати, повесил трубку. Потом позвонил по другому номеру. Суперинтендант Паррс ответил после первого же гудка.

— Уэйтс… — начал он.

Паррс всегда отвечал по телефону одинаково. Будто только и делал, что смотрел на телефон, дожидаясь, когда на дисплее высветится имя звонящего. Шотландский акцент превращал голос в басовитое рычание.

— Суперинтендант.

— Как там Росситер? — спросил он.

— Отец или дочь?

— Отец.

— Мы с ним выпили. Что само по себе удивительно. А еще удивительно, что вас там не было.

— Начальство так решило, — хмыкнул он. — Министр и наша обожаемая старшая суперинтендантша.

— А что она об этом думает?

— Она посчитала, что мое присутствие придаст разговору ненужный официальный оттенок. Ей важно, чтобы мы и сохранили лицо, и не вышли за рамки законности, так что лучше, чтобы два твоих «амплуа» не пересекались.

— Разумно, — сказал я.

Он снова хмыкнул.

Всякий раз, когда Паррс упоминал старшего суперинтенданта Чейз, в его голосе звучали неуверенные нотки. Они ласкали мне слух. Во всех остальных случаях понять, что думает Паррс, было невозможно. Видимо, Чейз навязала ему дело Росситера. Для Паррса это было возмутительно. Вдвойне. Потому что приказ исходил от женщины.

Паррс прервал мои размышления:

— Ты только не забывай, на кого работаешь и что для тебя главнее. Недели через две тебе все равно пришлось бы вступить в контакт с людьми Франшизы. Поэтому я на все это и подписался.

— Ясно.

— Ты ходил к ним вчера вечером.

Не видя Паррса, я не мог понять, он спрашивает или констатирует известный факт.

— Сэр.

— И?..

— Карвера не было.

— Наркотики?

— Были, но по мелочи. Студенты развлекались.

— А Изабель Росситер?

— Была. Мистер Росситер просил меня держаться на расстоянии. Похоже, у нее все нормально.

Я вспомнил, как она забрала у меня бутылку. Порадовался, что не приходится врать в лицо Паррсу.

— Она там живет?

— Да, насколько я понял. Я думал было позвонить министру, но сначала хотел согласовать это с вами.

— Сообщай ему обо всем. То есть, о чем именно, буду решать я. Не обязательно вдаваться в подробности. Утренние газеты видел?

— Нет еще.

— Понятно. Небось ты еще до душа и до бритья не дошел. Я хотел в этом году возобновить расследование по делу Гринлоу. Ждал, когда ты обзаведешься связями во Франшизе. Но поскольку мы идем с опережением графика, я договорился с «Ивнинг ньюс»[10], чтобы объявление напечатали в сегодняшнем выпуске. В начале следующей недели его повторят.

Несмотря на название, газета выходила по утрам. Может, еще успею прикупить.

— О чем говорится в объявлении?

— Десять лет, как она исчезла.

Я слышал его дыхание в трубке. Несмотря на все заявления суперинтенданта о необходимости вести упорную борьбу с наркоторговлей, у меня возникло ощущение, что больше всего его интересовало исчезновение Джоанны Гринлоу. Громкий висяк, связанный с Франшизой.

— Родственники об этом знают?

— Нет никаких родственников. Когда ей было пятнадцать, она родила. Ребенка отдали в детдом. Я хочу знать, как Зейн Карвер отреагирует на объявление. Если никак, разговори его.

— Попытаюсь.

— Пусть он поволнуется, — настаивал Паррс.

Его не заботило, что это ставит меня под угрозу. Наверное, для него так было лучше. Он-то ничего не терял при любом раскладе.

— В остальном действуем по прежнему плану.

— Сэр.

— Еще что-нибудь?

Я вспомнил смущенную Изабель с бутылкой вина в руках. Не хотелось превращать жизнь девушки в разменную монету.

— Пожалуй, все, — ответил я.

Дело Гринлоу было Паррсовой идеей фикс. Оно не входило в наш первоначальный уговор, предполагавший, что я буду наблюдать за Франшизой как за хрупкой экосистемой. Объявление в газете стало камнем, брошенным в пруд. Операция внедрения превратилась в смертельно опасную затею.

Исчезновение Джоанны Гринлоу прочно вошло в городской фольклор.

В начале девяностых она была курьером у Зейна Карвера. Одной из первых. А когда согласилась дать показания против Зейна, полицейские превратили ее имя в нарицательное. Старые служаки употребляли его, когда раскрытие дела представлялось маловероятным: «Против него ничего не нарыть, сынок. Разве что очередная Джоанна Гринлоу объявится».

Я встал, оделся и нашел выпуск «Ивнинг ньюс». Заголовок на первой странице бросался в глаза:

Десять лет.

В статье говорилось, что двадцатишестилетняя Гринлоу была хорошо известна в определенных кругах и имела связи с преступным миром. Оборвав эти связи, она начала новую жизнь, а потом пропала без вести. На самом же деле все было несколько сложнее.

Именно она придумала организовать сбыт наркотиков через бары. До этого Карвер промышлял по мелочам: торговал легкой наркотой и прикидывал, чем бы еще заняться. Все изменилось с появлением так называемой Франшизы. Карвер обладал профессионализмом и стратегическим мышлением — качествами, которых хаотичный наркорынок города прежде не знал. К сожалению, к ним присоединялись амбиции. Карвер настаивал на расширении рынка сбыта. Полилась кровь. Джоанна обратилась в полицию, когда убили ее подругу, еще одну курьершу Карвера.

Безопасность Джоанны обеспечили «охранными мерами» — бюджетным вариантом программы защиты свидетелей. Девушку поселили в заброшенном доме на Терсфилд-стрит, улице-призраке в пригороде Солфорд, где стояли целые кварталы пустующих домов. Район был таким запущенным, что дома не отводили ни под ремонт, ни под снос. Идеальное укрытие.

Малый масштаб операции не предусматривал расходов на круглосуточную охрану. Перед концом смены в дом заглянул патрульный. На стук в дверь никто не ответил. Патрульный забеспокоился, вышиб дверь, вошел в дом и вытер ноги в прихожей, потому что крыльцо было заляпано краской — черной и белой.

Я вгляделся в фотографию на газетной странице. Темные кудрявые волосы, длинный свитер толстой вязки, черные леггинсы. Не наркокурьер, а студентка-искусствовед. Лицо насмешливое и чуть удивленное. Джоанна стояла в нише у камина, словно пыталась слиться с каменной стеной.

Десять лет назад.

Патрульный обыскал дом, но там не было ни Джоанны, ни ее чемодана, ни ее вещей.

С тех пор Джоанну Гринлоу никто не видел. И лично мне совсем не хотелось знать, какое отношение имеет к этому Зейн Карвер.

Следующую неделю, как и весь месяц до этого, я провел за рутинной слежкой. Таскался по барам, отмечая про себя, как далеко проникла Франшиза. Мне нравились одинокие блуждания, но пятничная вечеринка не давала покоя. Хотелось поближе узнать тех, с кем я познакомился, и тех, с кем еще не успел познакомиться. Двойная жизнь придавала мне определенный азарт, но дело было не только в этом. Не отпускало ощущение, что это мой шанс хотя бы частично наверстать что-то из упущенного.

В понедельник я позвонил Дэвиду Росситеру, сообщить ему новости о дочери. Он пригласил меня на кофе в пентхаус, чтобы я подробно рассказал о своих впечатлениях.

— Буду через час, — пообещал я.

— Я пришлю машину.

Уже повесив трубку, я вдруг понял, что не дал ему своего адреса. Через десять минут подъехал черный «БМВ». Детектив Керник, на этот раз один. Он молча отвез меня в Битхэм-Тауэр. Сопроводил в лифт, где нудила фоновая музыка. Еще одно посещение сорок пятого этажа странным образом волновало. Как электрошок. Детектив Керник провел меня по коридору. Завел в пентхаус и закрыл за мной дверь.

Скудный зимний свет окрасил комнату в тона сепии. На этот раз Дэвид Росситер принял меня в гостиной. Сидел в кресле, выглядел внушительно. Он молчал, пока Керник не закрыл за собой дверь.

— Уэйтс. — Министр встал и протянул мне руку.

— Мистер Росситер.

— Садитесь, пожалуйста.

Мы сели.

— На самом деле рассказывать особо нечего.

— Это уж я сам рассужу.

— После нашей с вами встречи в пятницу я пошел в бар на Динсгейте. Примерно месяц я слежу там за человеком, который предположительно работает на Франшизу.

— Название бара?

— Простите, не уполномочен.

Росситер изогнул бровь.

— Насколько я понимаю, вашу просьбу я исполняю неофициально. А поскольку идет расследование, большего я сообщить не могу.

Он нахмурился:

— Продолжайте.

— Меня интересуют пятницы, поскольку в этот день Карвер собирает деньги за товар.

— Каким образом?

— На него работают молодые женщины. Приходят в бар якобы отдохнуть, болтают и флиртуют с барменом, затем забирают деньги и на такси уезжают к Карверу.

— И что, это безопасно?

— Да, если владеешь таксофирмой. После нашего с вами разговора я связался с одной из этих девушек, и меня пригласили в дом Карвера. Там почти каждую пятницу устраивают вечеринки. Наркотики, диджеи, танцы и так далее.

— Наркотики?

— В основном экстази.

— А Изабель?

— С ней, похоже, все в порядке.

— Похоже?

— Обычная молодая девушка, которая хорошо проводит время.

Я балансировал на грани правды, но в поведении Изабель и впрямь не было ничего такого, что давало бы повод за ней следить. Или немедленно уведомить ее отца. Росситер молчал, осмысливал услышанное.

— Ваши предположения? — спросил он.

— Я не строю предположений, я знаю только то, что вижу.

— Допустим, все это правда. — Он пристально посмотрел мне в глаза. — Но так не пойдет, Уэйтс. Откуда вам знать, что важно для Изабель? Что важно для меня? Расскажите мне все, а я сам решу. Несомненно, вы знаете, что делаете, но вы слишком молоды, а потому можете не заметить чего-то важного.

— При всем уважении, сэр…

— Уважения мне хватает. Мне нужны факты.

Какое-то время мы оба молчали.

— Почему вы снимаете обручальное кольцо, мистер Росситер?

Его взгляд дрогнул.

— Простите?

— Обручальное кольцо. Зачем вы его снимаете?

Он коснулся виска:

— Не вполне понимаю…

— Кольцо было холодное, когда вы пожали мне руку при первой встрече. А ладонь — теплая. То же самое сегодня. Если уж вы снимаете кольцо, то кладите его в карман брюк. Куда-нибудь, где оно сохранит тепло. В кармане пальто, особенно на улице, да еще в такую погоду, кольцо станет слишком холодным. А это вызовет ненужные вопросы.

— К чему вы клоните?

— Просто заметил.

С минуту мы сидели в тишине. Росситер смотрел куда-то мне за спину. Я даже подумал, что в комнате есть кто-то еще, прямо за мной. Я не двигался. Наконец Росситер посмотрел мне в глаза. Холодно улыбнулся:

— На сегодня — все.

Самую интересную работу я старался распределять поровну на все дни недели. Чем ближе подходила пятница, тем медленнее тянулось время. Мне хотелось попасть на следующую вечеринку. Подобный азарт я испытывал только в клубе «Рубик» на Динсгейте.

Я наблюдал за работниками клуба. За всеми их передвижениями.

Бар был стержнем Карверова бизнеса, а бармен — неотъемлемой его частью. В один из дней я взял с собой книжку и, потягивая пиво, наблюдал за ним. Чем бы он ни занимался — смешивал коктейли или брал чаевые, — все делалось с каким-то остервенением. Вдобавок было и кое-что еще.

Где-то я его уже видел.

Вспомнив где, я тут же пошел на площадь Сент-Питерс-Сквер. Центральная городская библиотека недавно открылась после четырехлетнего ремонта. Огромное круглое здание, возведенное в духе лучших образцов классической римской архитектуры, выделялось на фоне серых офисных строений. После реставрации я тут еще не был, поэтому пришлось спрашивать, как пройти в архив.

Среди статей в «Ивнинг ньюс» наконец отыскалась нужная. На фотографии бармен — гладко выбритый, улыбающийся — стоял на лестнице у здания суда. Парился в дешевом костюме-тройке. Лицо торжествующее, будто он только что выиграл провинциальный турнир по дартс.

Глен Смитсон, бармен, был арестован по обвинению в изнасиловании Элинор Кэрролл, восемнадцатилетней первокурсницы, впервые в жизни выехавшей за пределы Ирландии. Дело против Смитсона распалось, несмотря на внушительный послужной список, в котором фигурировали кража, домашнее насилие и торговля рогипнолом. Судья обвинил следствие в фальсификации улик. Читая между строк, я понял, что девушку запугали. Она отозвала заявление о судебном преследовании, бросила университет и уехала домой.

Франшиза во всей красе.

Я долго разглядывал фотографию.

Все, связанные с Франшизой, умели расположить к себе. Людям надо с любовью исполнять свою работу, даже в теневом бизнесе. Бармен же постоянно злобился. Хорошо бы понять, почему.

Ноябрь. Фэйрвью. Вечер пятницы. Те же глухие басы, бьющие сквозь стены. Те же зеваки на тротуаре, не решающиеся войти. Первый раз мне удалось попасть внутрь и благополучно выбраться, но сейчас я нервничал. Дома я проглотил таблетку, еще одну сжевал на пороге. Колотить в дверь не пришлось. Она распахнулась передо мной. Сара Джейн — тугие рыжие локоны, белая кожа, уже другое черное платье — склонила голову набок. Взгляд ее говорил: «Я тебя помню», но не больше.

Она была красива жестокой красотой. Такой, которую вспоминают на смертном одре, жалея, что при встрече недостало смелости, хотя с другими и не там, где надо, смелости было с лихвой.

Я вошел в дом. Сара Джейн закрыла за мной дверь. Сегодня народу было больше, чем на прошлой неделе. Жизнь кипела в каждом углу так, что стены запотевали. Я обернулся поблагодарить Сару Джейн и сразу понял, в чем причина.

Зейн Карвер.

Он стоял рядом с ней, излучая притягательность и холодную, неприкрытую угрозу. Деньги и наркотики делали тридцатишестилетнего Карвера, самого старшего из присутствующих, неуязвимым для любых предрассудков. Мулат с ослепительной улыбкой, небрежно одетый в дизайнерские бренды, больше походил на хип-хоп продюсера. Высокий рост заставлял его чуть склонять голову в коридоре собственного дома. Это создавало впечатление, что Карвер подпирает потолок, но ему, похоже, это нравилось. Фэйрвью, еще кое-какая недвижимость и приличный годовой доход достались ему от родителей. У Карвера не было необходимости связываться с миром насилия и жестокости. Однако же тем, кто унаследовал фамильное состояние, свойственна жажда новых денег.

Сара Джейн полуобернулась ко мне, хотела что-то сказать, но тут вмешался Карвер.

— Так я прав, что ли? — произнес он с нарочитым «южным» акцентом человека, который никогда не жил в южных штатах США.

Она повернулась к нему, тихо и быстро заговорила. Он слушал ее вполуха, просматривая сообщения в мобильнике. Мой приход создал какое-то свое настроение. Мне захотелось смыться, но я вежливо кивнул в их сторону и с некоторой опаской прошел дальше.

Какое-то время я пил в коридоре, потом снова увидел Сару Джейн. На фоне девиц с желтушным искусственным загаром ее кожа казалась очень бледной и гладкой. Сара Джейн скользила сквозь людскую стену с отстраненной легкостью призрака.

Я окликнул ее сквозь шум. Она не обернулась. Я пошел за ней, но меня толкнули в спину и сбили с ног. Я повалился на стоящих рядом и, поднимаясь, увидел, как хозяин вечеринки, Зейн Карвер, прокладывает путь через толпу следом за Сарой Джейн.

Я потянулся к его плечу. Меня оттащили. Кто-то, похожий на гору мышц, начал громко возмущаться, что я разлил его выпивку. Карверов костолом, Дэнни Грайп. Для друзей — Зажим.

Он толкнул меня и завопил:

— Ты чё, охренел, а?

Вблизи стало заметно, что с ним не все в порядке. Выпученные глаза едва не вылезали из орбит, левая рука была тоньше правой, на голове проплешины. Он издевательски переводил взгляд с меня на опрокинутый бокал, будто сомневаясь в законе всемирного тяготения.

— Чё, охренел? — повторил он.

Я не ответил. Не знал, что ответить. Он снова меня толкнул, и я рассмеялся ему в лицо. Злоба перекосила крошечный рот, выпяченные губы сложились в куриную гузку. Драться в толпе было невозможно. Он сжал здоровую руку в кулак, но его удержали.

Надо было либо уносить ноги, либо пробиться к Саре Джейн и Карверу. Я неохотно отвернулся и стал проталкиваться сквозь толпу. По слухам, из-за Карвера пропадали женщины.

На кухне, у застекленных дверей во внутренний дворик, толпились человек десять. Музыка здесь звучала тише, люди о чем-то вполголоса переговаривались. Ссорящаяся парочка была уже во дворе. За дверью, в конце садовой дорожки, виднелись два силуэта. Сара Джейн и Карвер о чем-то горячо спорили. Изо ртов вырывались облачка пара, но слов не было слышно. Карвер угрожающе навис над Сарой Джейн. Я встревожился и рявкнул на всю кухню:

— А ну-ка все брысь отсюда! Зейну не до вас!

Его имя напугало зевак, и почти все убрались в коридор. Один, пошатываясь, попытался заглянуть мне через плечо и восхищенно пробормотал:

— Чё это он делает?

— Предложение, — ответил я. — А ты что подумал?

Парень обиженно вышел вон, будто я усомнился в его лучших чувствах.

На кухне горел свет, и Карвера с Сарой Джейн я видел через свое отражение в стекле. Сначала они стояли так близко, что напоминали двухголового монстра, но потом в ходе ссоры разделились. Я прижался к стеклу, хотел распахнуть дверь, и тут одна из темных фигур ударила другую по голове.

Они отскочили друг от друга и замерли в сумраке. Разгоряченное дыхание клубилось в подсвеченном фонарем ноябрьском воздухе, соединяло их туманным мостиком. Внезапно они успокоились, дыхание замедлилось, облачка пара постепенно редели и наконец истаяли.

Я перевел взгляд на свое отражение. Мое лицо выражало не потрясение и не тревогу, а неприкрытое любопытство.

Я отвернулся от дверей и неожиданно заметил, что из угла на меня смотрит Изабель Росситер. Она стояла у стены, держа в руках бутылку вина, и наверняка видела, как я увлеченно следил за происходящим. В свете ламп ее обесцвеченные волосы полыхали неоновой белизной.

— Привет еще раз.

— А, привет, — отозвалась она, будто только что меня увидела, подошла ко мне, рассеянно огляделась и кивнула на Карвера и Сару Джейн: — Им хорошо вместе. Иногда.

— Как это?

Она пожала плечами:

— С ним она улыбается.

— А что, это редкость?

— Ты хоть раз видел, чтобы она улыбалась?

— Я еще и твоей улыбки не видел.

— Я тоже, — сказала она. — Чем собираешься заняться?

— Зависит от обстоятельств.

— От каких?

— От даты твоего рождения.

Она изогнула бровь. Очень по-отцовски.

— Я увлекаюсь астрологией, — пояснил я.

— У нас хорошая совместимость.

— Правда? А как тебя зовут?

— Какой ты старомодный. Это так скучно, — ехидно протянула она. — Спросил бы лучше мой номер телефона. — Она пыталась шутить, и этим понравилась мне еще больше.

Я хотел уйти, но она взяла меня за руку. И перестала вести себя как роковая женщина.

— Изабель. Меня зовут Изабель.

— Целых три слога? Я столько не запомню.

Она наконец улыбнулась:

— Друзья зовут меня Иззи.

— Друзья? — Я выглянул в сад.

Карвер и Сара Джейн шли к дому. Их лица не выражали никаких эмоций. Мое отражение все еще таращилось на меня из стеклянной двери, но во взгляде больше не было любопытства. Он стал жестким.

— Это твои друзья?

Она подергала меня за руку:

— Откуда ты знаешь Сару Джейн?

— Я же говорил, что не знаю ее.

— А я говорила, что она впускает только тех, кого знает. — Изабель протянула мне свою бутылку вина. — Вот, возвращаю должок, с прошлого раза.

Я вяло улыбнулся и вышел из кухни в море двадцатилетних сосунков.

«Она впускает только тех, кого знает».

Что это? Предупреждение? Толпа лениво колыхалась в коридоре. Я почти добрался до двери, но тут плечо мне сжала большая горячая ладонь. Я обернулся. На меня смотрел Зейн Карвер с расквашенным носом. Кивнул в сторону кухни, потом сказал мне на ухо:

— На пару слов, браток.

Танцующие расступались перед Карвером — не из-за его внушительных размеров, а из-за его репутации. При взгляде на меня улыбки исчезали с лиц, сменялись тревогой. Многие видели, как Сара Джейн разбила Карверу нос. В соседней комнате по-прежнему гремела музыка, но я ее почти не слышал. Зейн прошел прямиком на кухню. Я вдохнул поглубже и последовал за ним.

Изабель там не оказалось. Нас было трое: Зейн Карвер, я и Зажим — костолом, с которым я недавно повздорил. Он был похож на оживший труп. В ярком свете ламп стало видно, что его левая рука и впрямь тоньше правой. Ладно бы только это. Вся левая сторона тела усохла и странно скукожилась. Воспаленные глаза выпучились, будто от боли.

— Ага, это он, — сказал Зажим.

— Дверь закрой, — велел Карвер, не обращаясь ни к кому конкретно.

Взявшись за дверную ручку, я почувствовал липкий пот на ладони. Я перекрывал себе возможный путь к отступлению, а какой-то глубинный инстинкт твердил мне: «Не делай этого». Я оставил его без внимания. Закрытая дверь приглушила музыку.

— Это он, — настойчиво повторил Зажим. — Еще и врезать хотел.

Карвер молча улыбнулся. Потолочные светильники были направлены в разные стороны. Карвер стоял так, что отбрасывал две четкие тени.

— Ты хотел врезать Зажиму? — переспросил он.

— Нет.

Зажим сплюнул в раковину, будто мой вид вызвал у него противный привкус во рту. Левая рука двигалась неестественно, с некоторой задержкой, как запоздалая мысль.

— Значит, он врет? — спросил Карвер.

— Ну, ошибся просто. Наверное, с ним такое часто бывает.

Зажим сделал шаг ко мне, но передумал. Взял бутылку за горлышко, разбил ее об стену, направил на меня острые края «розочки» и заявил:

— Поговори мне еще.

В луже красного вина поблескивали осколки.

Карвер посмотрел на Зажима:

— Он не нарочно. У него…

— Меня зовут Эйдан, — подсказал я.

Карвер удивленно умолк, затем продолжил:

— У Эйдана хватило ума выгнать всех из комнаты, пока я… — он ухмыльнулся, подбирая слово, — разговаривал с Сарой.

Зажим молчал, побагровев от злости. Казалось, он перебирает в уме все знакомые слова, пытаясь отыскать подходящее. Разбитое горлышко бутылки торчало в кулаке.

— А где Сара Джейн? — спросил я.

Карвер кивнул Зажиму. Тот прошагал через всю кухню, оттолкнул меня плечом и вышел в коридор. В открытую дверь ненадолго ворвалась музыка. Шум внешнего мира. Тревожная, унылая мелодия сопровождала вопли рэпера о том, как он вышел из низов.

Дверь захлопнулась.

Карвер достал телефон, оперся о столешницу и начал просматривать сообщения. Время от времени он прерывался, быстро вбивал ответы и продолжал читать. Прошло несколько минут. На меня он не смотрел.

— Какое тебе дело до Сары Джейн?

Я хотел было ответить, но он тут же спросил:

— Зачем околачиваешься в «Рубике»? Почему сказал Кэт, что был тут раньше?

— Потому что был.

— Да ла-а-адно, — ухмыльнулся он. — До прошлой пятницы тебя здесь ни разу не было. А ты ей наплел, что был.

Я не ответил.

— Тебя давно заметили, Эйдан. — Он по-прежнему просматривал сообщения. — Не только Кэт и не только в «Рубике». В «Хексе» семь раз за две недели. И в «Подвале» тоже. А еще ты засветился на камерах наблюдения в «Уистлстопе».

Мелкие бары Франшизы были разбросаны по всей территории от Динсгейта до северной окраины. Карвер глянул на меня, потом вернулся к своему занятию.

— Загадочный белый парень. Становишься моим любимым клиентом.

— Похоже на то.

— Прикидывайся своим, пока не поверят? Не прокатит, браток. Я специально велел Кэт передать тебе приглашение, если будешь напрашиваться.

— Зачем?

— Ты постоянно ошиваешься в округе. Ты слишком назойлив. — Он пожал плечами. — Вот я и подумал, может, у тебя есть что сказать? Только давай побыстрее, мне еще на кучу сообщений надо ответить.

— Да я на самом деле никто…

— В моем рейтинге копы — хуже, чем никто. Детектив Уэйтс, так ведь? — Он поглядел куда-то за мое плечо.

Я обернулся. Снаружи, у стеклянных дверей веранды, стоял Зажим и курил сигарету. Отбитое горлышко бутылки по-прежнему было у него в руке. Он мне подмигнул. Взгляд обещал боль. У меня между лопаток поползли струйки пота. Животный инстинкт шептал: «Беги». Карвер хохотнул и снова уставился в телефон.

— Да не волнуйся ты так, браток. Читал я газеты. Сюда пускают только тех, кого я знаю.

— Ты меня не знаешь.

— Кража улик? Взятки? Прекрасно знаю. Похож на моих приятелей в полиции. С одной лишь разницей. Тебя оттуда вышвырнули. «Отстранен от работы до окончания расследования», — зачитал он с телефона, прокрутил текст вниз и поморщился: — Хреново ты тут выглядишь, Эйдан. — Он прищурился. — Зато без фингала.

— Меня еще не вышвырнули.

— Вопрос времени. У меня и без тебя друзей полно. Некоторые умудряются не вылететь с работы. Так что если у тебя все…

— А что, твои друзья входят в особую группу, которая занимается тобой?

Он впервые задержал на мне взгляд.

— Кто-нибудь из твоих друзей хотя бы слышал про такую?

— Продолжай.

— Про глубоко законспирированную группу, действующую по секретному распоряжению, чтобы выявить коррумпированных сотрудников?

— Какое еще секретное распоряжение?

— Группе даны особые полномочия. Поставлена задача вывести на чистую воду полицейских, которые уничтожают улики и разглашают сведения о спецоперациях.

Карвер ничего не сказал.

— То есть таких типов, которые очень похожи на твоих друзей.

— А что мешает моим друзьям узнать об этой группе?

— Говорю же, она законспирирована. Укомплектована старыми, проверенными кадрами.

— С чего это старперы, которым поручили охотиться за продажными копами, станут интересоваться мной? — усмехнулся Карвер.

— С того, что так уж тебе повезло, Зейн. Но тебе ведь каждый день везет. Вот уже десять лет.

Карвер кивнул Зажиму. Тот повернулся и зашагал вглубь сада. Карвер отпил из бокала и подошел к стеклянным дверям.

Он внушал окружающим какой-то животный страх, и не только из-за своего роста. Он двигался, как актер на сцене, постоянно просчитывая обстановку и создаваемый эффект. Низкие потолки, лампы, светильники и телефоны становились декорациями. С их помощью он ловко добивался желаемого впечатления, подчеркивал или затушевывал свое присутствие. Даже речь его менялась в зависимости от того, с кем он говорил. Более того, в общении он неким обескураживающим образом отражал черты собеседника. Холодную немногословность Сары Джейн, сдерживаемую агрессию Зажима… Со мной он стал закрытым и непредсказуемым. Я будто разговаривал со своим отражением в кривом зеркале.

— Такой вот я счастливчик, браток. Что тут скажешь?

— Вот-вот, им тоже интересно, что скажет Зейн Карвер, когда его везению придет конец.

— И почему ты вдруг решил меня предупредить?

Мы оба заговорили вполголоса.

— Я решил тебя предупредить не потому, что я продажный коп. Я не продажный коп. Но, как ты сам сказал, выгляжу я хреново. — Я кивнул на его телефон. — Карьера закончилась громким скандалом, вот я и прикидываю, что у меня осталось из козырей. Дело важное, в нем замешаны люди с деньгами. К кому мне еще идти?

— Если эта группа такая суперсекретная, почему ты о ней знаешь?

— Потому что из-за нее все и началось.

— Ты был в ней?

Я не ответил, и он попробовал угадать снова.

— А, понял. — Он рассмеялся. — Тебя взяли с поличным?

— В том-то и дело, что нет. Хотя могли бы, чисто случайно. Как доказать, брал я что-то из улик или не брал? Да никак. А в один прекрасный день мой пропуск на пятый этаж не сработал.

— Кто-то поумнел.

— Нет. Кто-то организовал подставу. Меня отвели в кабинет, допросили. Коп был не из местных, читал по бумажке. Первое, что меня насторожило, — они не хотели, чтобы я знал, кто из наших занимается этим делом. Спрашивали, нет ли у меня денежных затруднений, с кем общаюсь, не пытались ли меня шантажировать. Тут-то и прозвучал второй тревожный звоночек: психологический портрет был составлен заранее. В общем, дело такое… То, в чем меня пытались обвинить, чревато не увольнением, а хорошим сроком. Но когда они поняли, что я не тот, кто им нужен, то по-тихому спровадили меня из управления. А в-третьих, они не хотели шумихи. Вот я и задался вопросом, кто велел меня вычислить, изъять пропуск и замять дело. И еще: зачем это вообще было нужно?

Карвер убрал телефон в карман и обратил все внимание на меня.

— Судя по всему, я угодил в ловушку, предназначенную для кого-то другого. Важнее меня. И продажнее. Мой арест в Главном управлении спугнул бы их подозреваемого. Итак, меня сплавили подальше, а через несколько дней появились наскоро состряпанные обвинения. Те, про которые ты читал в газете.

— И поэтому ты решил, что есть некая секретная группа?

— Круче: я ее обнаружил. Я знал, что инициатива исходит от кого-то сверху, именно из Главного управления. Несколько дней я наблюдал за теми, кто входит и выходит из здания. Кого-то вычеркивал из списка, кого-то брал на заметку. Потом я увидел Дерека Райта.

— А кто это?

— Раньше был старшим инспектором. Вышел на пенсию еще в марте, но уже октябрь, а он по-прежнему появляется на работе. Потом я засек Редгрейва — еще одного пенсионера. И Тиллмана. Отставные копы шастают в управление через черный ход. Поэтому твои люди ничего и не знают.

— И чем эти старперы занимаются?

— Листают архивные дела, ищут совпадения, реагируют соответственно. А в тех делах, где Зейну Карверу удалось выйти сухим из воды, фигурируют имена одних и тех же детективов. — Я многозначительно помолчал и продолжил: — Им останется только надавить на этих копов, например рассказать им, чьей подстилкой они станут в тюрьме. А потом твои так называемые друзья начнут скармливать тебе ложную информацию, и удача от тебя отвернется.

Карвер задумчиво потер челюсть костяшками пальцев. У меня была точно такая же привычка. Когда он успел перенять этот жест?

— Почему я должен всему этому верить? — спросил он. — Тебя уволили. Тебе сейчас лишь бы бабла срубить…

— Верить или нет — твое право. Но если у тебя есть приятель в полиции, все это легко проверить.

Он смерил меня взглядом:

— Ну, объясняй.

— Пусть понаблюдает за зданием с пяти до шести вечера. Своими глазами увидит, как Райт, Редгрейв и Тиллман выходят из восточного крыла полицейского управления.

— В любой день?

— Как правило, со вторника по пятницу. Райт и Тиллман обычно приходят между восемью и девятью утра. Редгрейв по-разному.

Карвер дал понять, что обдумывает мои слова.

— И что ты хочешь с этого поиметь?

— Где Сара Джейн? — Я подпустил в голос неуверенности. Надо было перевести разговор на личное.

Карвер нахмурился, мол, ты много о себе возомнил. Я не отвел взгляда. Какое-то время мы стояли не двигаясь. Потом он рассмеялся:

— Думаешь, ее уже в бетон закатали где-нибудь в саду?

— Я тоже читаю газеты.

Улыбка сползла с его лица. Он шагнул ко мне:

— Хочешь поговорить о Джоанне?

Я молчал.

— Ну? — Он толкнул меня, но не то чтобы сердито. Продемонстрировал, что может выйти из себя.

— Повторяю, я не из продажных копов. На бизнесмена я буду работать. А вот на убийцу… не знаю.

— Сара Джейн перебесится и вернется. — Он помолчал. — Иногда мне кажется, что Джоанна тоже вернется. Я еще не видел объявления, но рад, что его напечатали. О ней нельзя забывать. Я вот не забыл.

— Что с ней случилось?

Он снова нахмурился. Его телефон завибрировал. Карвер похлопал по карманам, нащупал мобильник.

— Райт, Редгрейв и Тиллман?

Я кивнул.

— Приходи через неделю. Если информация стоящая, я тебя отблагодарю.

Он ответил на звонок, а я направился к выходу.

Неожиданно он громким голосом произнес у меня за спиной:

— Между прочим, это все правда.

Прозвучало искренне, но я не знал, к кому обращается Карвер — к телефонному собеседнику или ко мне.

В тот вечер я больше не видел Карвера. Вскоре музыка смолкла, а народ отключился. Пол усеивали спящие. Я перевел дух и обстоятельно приложился к бутылке Изабель. Народу на лестнице поубавилось, и я решил подняться на второй этаж. С каждым шагом мне становилось спокойнее. Неуемный грохот музыки уступил место звону в ушах, живому и бодрящему.

На лестничной площадке я свернул направо, в ароматизированную туалетную комнату. В темноте вырисовался силуэт девушки, сидящей на унитазе. Точнее, на его опущенной крышке. Девушка, полностью одетая, сжимала голову руками, будто только что узнала о беременности. Я включил свет и увидел несчастную Изабель Росситер. Она была в отключке, но дышала.

Я поднял ее, легкую, почти невесомую, и бережно усадил на пол. Потом вымыл два чьих-то стакана, наполнил их водой, подсел к Изабель и стал ее поить. Она то приходила в себя, то снова проваливалась в забытье. Чуть раньше и у меня начало мутиться в глазах, и теперь все вокруг заколыхалось, нечеткое и расплывчатое, а ракурс менялся и съезжал куда-то вниз.

Вино.

«Возвращаю должок, с прошлого раза».

Похоже, какой-то седатив. Рогипнол или ГГБ[11]. Оставалось надеяться, что выпитое меня не вырубит и я отделаюсь временной расплывчатостью в глазах. Я с трудом поднялся на ноги, почему-то захохотал.

Изабель снова уронила голову в ладони. Выбеленные панковские космы, голые ноги… Она была босиком. Яркий педикюр делал ее совсем юной. Я хотел ее растолкать, но тут заметил, что у нее размотался шарф.

Я запрокинул ей голову.

Шрам на шее оказался на удивление большим. И очень заметным, хотя прошло уже больше года. Два отчетливых рубца, сверху и снизу, соединяла наискось тонкая черта. Очевидно, Изабель воткнула нож себе в шею и зигзагом прорезала ее.

Я свободной петлей подоткнул бахромчатые концы шарфа, аккуратно прикрыв шрам. Потом набросил Изабель на ноги пушистое сухое полотенце, выключил свет и вышел.

Как в тумане, открыл первую попавшуюся дверь, постоял у порога, привыкая к темноте. Большая комната, широкая кровать у дальней стены, спящие парочки на полу. Спотыкаясь, я пробрался к кровати, где кто-то храпел, столкнул его на пол и обессиленно повалился навзничь. Меня трясло. Тело вздрагивало от глубоких, басовых толчков пульса, комната кружилась.

Время металось туда-сюда. Прошел то ли час, то ли несколько минут. Дверь распахнулась. Люди на полу откатились от полосы света. Дверь закрылась, а я притворился, что сплю.

Темнота.

Легкие неуверенные шажки. К кровати шла девушка. Она легла рядом, прильнула ко мне. От нее пахло сигаретами и свежим воздухом. Сквозь юбку чувствовалось разгоряченное тело.

— Привет, — сказала мне на ухо Кэтрин.

Комната вертелась каруселью, а голос Кэтрин звучал сиреной маяка. Наши пальцы сплелись в темноте. Она медленно потянула мою ладонь по своему бедру. Ложбинка между ног была теплой, и я сообразил, что на Кэтрин нет нижнего белья.

— Опять ищешь неприятностей? — Она рассмеялась.

Ее чудесный смех и легкое прерывистое дыхание возбудили меня. Она расстегнула мне брюки, принялась ласкать. Все это казалось воспоминанием. Воспоминанием рассказа о чьей-то чужой истории. Через несколько минут я кончил, и Кэтрин осыпала мне лицо и шею быстрыми поцелуями.

Мне послышалось, что она сказала: «Зейн».

Я лежал в изнеможении, тяжело переводя дух. Попробовал дышать ртом, чтобы не сопеть, но звук не пропал. Сопел кто-то другой, в дальнем конце комнаты. Я провалился в глубокий сон без сновидений.

Потом открыл глаза и резко сел. Сквозь шторы сочился тусклый дневной свет. Комната кружилась. Опыт подсказывал, что раз она кружится по часовой стрелке, значит скоро станет лучше. Я повернулся на бок. Кровать была пуста. Кэтрин ушла. От подушек веяло ее ароматом. Я нетвердо встал на ноги и вышел из комнаты. В доме слышался какой-то шум, но ни в коридоре, ни на лестнице никого не было. В пустом холле раздался приглушенный голос из-за двери:

— Шелдон Уайт?

В девичьем голосе сквозило что-то знакомое.

Страх.

Можно было заглянуть на голоса, но я не придал значения сексу на одну ночь. Тогда не придал. Открыл входную дверь, радуясь, что никого не встретил, и шагнул в ноябрь.

Щурясь на свету, я заметил на крыльце какое-то пятно, похожее на птичий помет. Черное с белым. Еще влажное. Я переступил через него.

— Ну и видок у тебя, — сказал Паррс, указывая мне на стул.

Было утро понедельника. Кроме ярко выраженного шотландского акцента, Паррс ничем не привлекал к себе внимания. Этакий незаметный человек в сером. Волосы Паррса преждевременно поседели, а цвет одежды поблек, когда его повысили до суперинтенданта. Его внешность словно бы намекала на глубокую внутреннюю жизнь. Мы сидели в дешевой забегаловке за Оксфорд-роуд. В управление мне ходу не было.

Я подвинул к нему газету на столе.

Паррс раскрыл ее посередине и принялся читать.

Тянулись минуты, а он все сидел и хмуро читал мой рапорт.

Сильно сокращенное изложение событий.

Никаких упоминаний ни о принятых наркотиках, ни о сексе. Ничего конкретного о состоянии Изабель. Наверное, мне хотелось ее как-то защитить. Если честно, я и сам не знал, почему утаил эту информацию. Наверное, не доверял суперинтенданту Паррсу. И министру Дэвиду Росситеру.

Напряжение пятничной вечеринки не отпускало меня до самого понедельника. Гудение ламп дневного света и шум кухонной вытяжки звучали гулом синтезаторов. Паррс закончил читать и посмотрел на меня поверх газеты. Я поймал себя на том, что вот уже несколько минут стучу ботинком по ножке стула. Вжав указательный палец в страницу, Паррс перечитал что-то в отчете.

— Ну и как тебе Карвер? — недовольно спросил он, будто повторял вопрос уже не в первый раз.

— Колоритный тип. У него точно есть свои люди в полиции. Очень внимательно слушал мой рассказ про секретную операцию.

— Поведется?

— Если его человек несколько раз увидит, как Райт, Редгрейв и Тиллман выходят из управления, то да.

— Кто живет в Фэйрвью?

Я оглянулся на дверь. Мы были единственными посетителями.

— Карвер и Зажим, — ответил я. — Из девушек, похоже, Кэтрин, Сара Джейн и Изабель. Бармен — нет.

— И что там было в пятницу?

— Да все то же самое. Ничего ужасного, но в воздухе витало что-то нехорошее. Какой-то гадкий общий настрой.

— Наверное, из-за того, что в прессе вспомнили про исчезновение бывшей подружки босса. — Паррс довольно улыбнулся. — Удалось выжать из Карвера что-нибудь про Джоанну Гринлоу?

— Думаю, мы задели его за живое. Он рассердился.

— И?..

— Отреагировал не так, как ожидалось. Сказал, что объявление не читал, но рад, что пошла какая-то движуха. Что Джоанну нельзя забывать.

— И что ты об этом думаешь?

— Говорил вроде искренне, но он все время играет на публику.

— Как по-твоему, ему что-нибудь известно?

— Нет, — ответил я, подозревая, что суперинтендант что-то скрывает. — Говорит, иногда ему кажется, что она вернется в Фэйрвью. Что все десять лет ничего о ней не слышал. Так что да, за живое его задело, но… — Я замялся.

— Думаешь, есть еще что-то?

— Может быть, Карверу всегда обо всем докладывают. По-моему, я привлек к себе внимание, потому что все держатся настороже.

Паррс хмыкнул.

— А еще упомянули некоего Шелдона Уайта и…

Он уставился на меня:

— Кто упомянул?

— Кто-то из девчонок в Фэйрвью.

Паррс закрыл газету с моим рапортом. Потом заговорил, понизив голос:

— Шелдон Уайт — призрак из прошлого, сынок. Некогда главарь бернсайдеров. Только что вышел после семилетней отсидки.

— Понятно.

Его глаза сверкнули.

— Проходил подозреваемым по делу Джоанны Гринлоу. — Паррс фыркнул. — Зашевелились, значит, раз заговорили о Шелдоне Уайте.

— А почему меня о нем не предупредили?

Он словно бы забыл обо мне.

— Ты должен заниматься только Карвером.

— И как мне втереться к нему в доверие, если я не обладаю полной информацией?

Он сердито зыркнул на меня:

— А как хочешь. Иначе я с тобой сделаю все, что захочу. Если ты вдруг передумал, загребу вместе со всей шайкой. — Он снова развернул газету, глянул на рапорт. — Изабель Росситер. Рассказывай подробнее.

Я снова придержал непослушный ботинок.

— Проблемный подросток, не хуже, чем другие семнадцатилетние.

— Семнадцатилетние. — Паррс потер физиономию. — Что она там делает?

— Карвер окружает себя юными девушками. Наверное, со временем она станет курьером, будет собирать деньги в барах, как остальные. Выглядит подходяще.

— Внешность обманчива, сынок. Психически уравновешенна?

— Уравновешеннее, чем я в ее возрасте.

— Сравнение с тобой не вселяет в меня уверенности.

— Я видел шрам у нее на шее. Что бы там ни случилось, это был не просто крик о помощи.

Паррс равнодушно хмыкнул:

— Когда ты снова туда пойдешь?

Он жаждал сведений. Готов был немедленно отвезти меня в Фэйрвью.

— Карвер пригласил меня на следующую вечеринку.

— Вот как. — Паррс улыбнулся. — Дружба по пятницам, значит.

Когда он улыбался, морщины у глаз собирались акульими жабрами.

— Тогда и узнаем, что его человек выяснил про секретную операцию.

Паррс кивнул, потом многозначительно посмотрел на меня:

— Ты, главное, не увлекайся Изабель Росситер. Пусть мадам суперинтендантша тычет своими сиськами куда пожелает, но я не допущу, чтобы мое расследование сорвалось из-за какой-то шлюшки. Твое дело — Франшиза.

«Не увлекайся Изабель Росситер».

— Сэр, — ответил я.

— И скажи мне еще кое-что. Только честно.

Я посмотрел ему в глаза и кивнул.

— Наркоту употребляешь, сынок?

Я снова перестал барабанить ногой по стулу.

— Нет.

Встал и ушел, не дождавшись, когда у нас примут заказ.

Проверив, закрыта ли дверца кабинки, я выложил дорожку на тыльной стороне ладони. Был вечер среды. Как и на прошлой неделе, я обошел пабы Франшизы, отмечая про себя, кого и где видел. Потом заглянул в «Подвал» — небольшой бар с липкими полами и полным отсутствием дневного света.

Я вышел из мужского туалета. Горло жгло, вокруг резко пахло спидами. Все двигалось быстрее, а может, это я остолбенел при виде Сары Джейн. Ярко-рыжие волосы, сногсшибательное платье. Сегодня — ее смена. В «Рубике» я ее ни разу не видел. Похоже, она работала в маленьких пригородных барах.

— Привет, — поздоровался я, когда она отвернулась от бармена.

Мельком скользнув по мне взглядом, она прошествовала через зал к выходу. Она бы и так проигнорировала меня, но я надеялся по ее реакции узнать, поделился ли Карвер с ней информацией, которую я ему скормил.

О секретной группе.

Райт, Редгрейв и Тиллман исправно входили и выходили из управления. Продажному копу оставалось только наблюдать и соотнести увиденное с моим рассказом. Что ж, в пятницу станет понятно. На следующей тусовке. Если мне поверили, можно будет готовить почву для заключительного этапа операции.

Переломный момент. Я охотился за Франшизой с меньшим энтузиазмом, чем Паррс, но все-таки понимал, чем привлекательно это дело. Исчезновение Джоанны Гринлоу десять лет назад. Империя Зейна Карвера. Его бары, его девчонки. Его сирены. Изабель Росситер, соблазненная гламуром Франшизы. А теперь еще и Шелдон Уайт. Отголоски старой вражды.

Если бы все сложилось удачно, то подозреваемых арестовали бы через неделю, а я вернулся бы к прежней жизни, к запятнанному имени и всему прочему. Зейн Карвер сидел бы в тюрьме, бары позакрывали бы, а девушки рассеялись. Неизвестно, что бы сделала Изабель.

Я постоянно вспоминаю тот миг, после которого все пошло под откос. Сложись все удачнее, я бы избежал массы неприятностей и боли. Может, даже спас бы кому-нибудь жизнь.

Я выпил пива, чтобы унять боль в горле. Спиды делали меня всепроникающим и неуязвимым. Я витал повсюду, приводил в движение сотни составных частей. Люди были далекими, как немигающие освещенные окна высотки.

Я провел несколько дней без Франшизы, чувствуя себя обездоленным. Некая сила тянула меня в Фэйрвью. Наконец наступила пятница, и я снова направился к дому Карвера. Быстро и решительно прошел мимо юнцов, пытающихся попасть на вечеринку. Мимо зевак, привлеченных грохотом музыки. Я не знал, что меня ждет. Шансы на успех и на провал были одинаковыми.

Сара Джейн открыла дверь и отступила, не глядя на меня. За ее обнаженным плечом коридор полнился жаром, людьми и жизнью. Яркие вспышки мерцали в ритме басов. Я вошел в дом, и Сара Джейн захлопнула дверь перед носом парочки, которая хотела проскользнуть внутрь вместе со мной.

— Привет… — начал я, перекрикивая шум.

— Он хочет тебя видеть, — оборвала она меня.

В толпе я заметил Кэтрин. Длинные каштановые волосы на фоне ярко освещенной стены. Я вспомнил нашу ночь. Не верилось, что все случилось в действительности. Вытесненная толпой на левую сторону коридора, Кэтрин разговаривала с каким-то мужчиной. Вспышки то выхватывали ее из темноты, то скрывали во мраке. Она увидела меня и удивленно распахнула глаза.

— Эй! — Сара Джейн прищелкнула пальцами перед моим носом.

— Веди.

Я направился следом за ней, с трудом проталкиваясь сквозь толпу. Слишком много народу на таком пятачке. Перед Сарой Джейн расступались, будто перед царственной особой, и снова смыкали ряды. Вспышки света превращали все в замедленную съемку, движения выглядели серией застывших кадров. Я оглянулся, поискал глазами Кэтрин. Ее собеседник оживленно говорил, но смотрела она на меня. Будто пыталась мне что-то сказать.

— Разуй глаза, — буркнул Зажим, больно толкнув меня в плечо.

Я уставился на него. Он дал мне щелбан и ухмыльнулся. От ухмылки кожа нижней губы треснула, капля крови скатилась по подбородку. Зажим снова щелкнул меня по лбу. Боясь потерять Сару Джейн из виду, я проигнорировал его и стал протискиваться к кухне. Сара Джейн открыла дверь и вошла, не глядя, следую ли я за ней. От тепла разгоряченных тел меня бросило в пот, но на Сару Джейн, похоже, не действовали ни жар, ни духота.

У двери Изабель Росситер, все в том же бахромчатом шарфе и панковском прикиде, разглядывала свои старые обшарпанные «мартенсы». Увидев, как я иду следом за Сарой Джейн, Изабель крикнула сквозь музыку:

— Ты же говорил, что не знаешь ее.

Я прошел мимо Изабель на кухню, закрыл за собой дверь. Лампы светили приглушенным ровным светом, музыки было почти не слышно. Зейн Карвер, в той же позе, что и неделю назад, просматривал сообщения в телефоне. Рядом с ним стояла бутылка дорогого пойла и два бокала. Он дочитал сообщение и посмотрел на Сару Джейн.

— Оставь нас на минутку, солнышко. — Он снова уткнулся в телефон.

Сара окинула его презрительной улыбкой, отвернулась и вышла, хлопнув дверью.

— Жива-здорова, как видишь, — произнес Карвер.

— Она знает?

— Не от меня. А что?

— Она как-то прохладно меня встретила.

— Значит, правильно себя ведешь. Прохладно — гораздо теплее обычного. — Он принялся набирать сообщение. — «Хеннесси»? — наконец предложил он, кивая на бутылку.

— Не откажусь.

Он отложил телефон, откупорил бутылку, щедро налил коньяка в бокалы и протянул мне один. Бокал идеально лег в ладонь.

Карвер поднял бокал:

— За новых друзей.

Мы оба улыбнулись и чокнулись. Я впервые пробовал коньяк этой марки. Он был великолепен. От хорошей выпивки теплеет на душе, будто внутри вспыхивает давно угасший огонь.

Карвер посмотрел на меня:

— Райт, Редгрейв и Тиллман. На этой неделе все они побывали в управлении.

— Ну и что твой человек об этом думает?

— Поэтому я тебя и позвал, Эйдан. Мой человек аккуратно навел справки, — сказал Карвер, копируя манеру произношения своего осведомителя; я не распознал, кого именно. — Он знаком с кем-то из секретарш на шестом этаже. Этой троице выделили в постоянное пользование комнату… Комнату шестьсот двадцать один. Не известно, по чьему распоряжению. Якобы там заседает какая-то комиссия, обсуждают мемориал на Парк-роуд.

— Три солидных сотрудника из криминального отдела выбирают памятник для военного мемориала…

— Вот именно, — улыбнулся Карвер. — Для такого нужно как минимум пятеро. Своему человеку я ничего подробно не рассказывал, но он и сам сообразил, что к чему. И тоже склоняется к мысли, что это секретная группа.

— Значит, есть из-за чего волноваться?

Карвер взял телефон, который непрерывно вибрировал, и снова принялся просматривать сообщения. Давал понять, что я свое дело сделал.

— Я обещал отблагодарить, так что называй цену. Кстати, коньяк для тебя.

— Ну, тогда… — Я взял бутылку, осмотрел ее и щедро наполнил бокалы. — Десять?

— Закатай губу, дружок. Вторая попытка.

Я сделал глоток. По телу разлилось теплое сияние.

— Семь.

— Пять. — Карвер улыбнулся. — Зажиму скажи.

— Кажется, я ему не понравился.

— Ему никто не нравится. Тебе это что, мешает?

— Нет, если он не будет усложнять мне жизнь.

— Не будет, — заверил меня Карвер, просматривая сообщения. — Он в курсе.

Когда он допечатал очередной ответ, я спросил:

— И что дальше?

— Тебе лучше не знать, — поморщился Карвер.

Судя по всему, уклончивое замечание должно было подтолкнуть меня к попытке срубить еще денег за какие-нибудь новые сведения.

Мой ход.

— У меня есть еще кое-что.

— Например?

— Подробности о деятельности секретной группы. Эта информация потянет больше чем на пять кусков.

— Выкладывай.

— Знаешь, почему группа работает в Главном управлении?

Карвер пожал плечами.

— Чтобы иметь доступ к материалам дел, — сказал я.

— Сейчас ничего не хранят в бумажном виде.

— Они же не просто так сидят в управлении. И конкретно в этом кабинете, куда больше никого не пускают. Они не пользуются полицейскими базами данных или сетевыми дисками. Иначе их работу давно бы заметили.

— Ну и что?

— Скорее всего, все материалы на тебя, на меня и на твоего человека хранятся в этом кабинете. Возможно, на отдельном жестком диске.

Карвер отложил телефон и внимательно слушал.

— Информацию на диске надо стереть.

— И как это сделать?

— Прежде чем прийти к тебе, я две недели наблюдал за зданием. Райт, Редгрейв и Тиллман не приходят по понедельникам. Твой человек дежурил на прошлой неделе. Он их видел?

Подумав, Карвер ответил:

— В понедельник — нет.

— Твоему человеку нужно проникнуть в эту комнату.

— Что, вот так просто?

— Они прячутся у всех на виду. Нам известно, где именно. Известно, когда там никого не бывает. И никакой охраны, только замок на двери. Сигнализацию не поставили, чтобы не привлекать лишнего внимания. Хотя и без того никому нет дела до какой-то комиссии по утверждению Памятника. Вдобавок кабинет на шестом этаже.

Карвер явно заинтересовался.

— Твой человек мог бы наведаться туда в понедельник, — предложил я.

— Хм.

— Может, у него с ходу получится. А если нет, попробует через неделю.

Карвер посмотрел на меня:

— Возможно, это и стоит больше пяти.

Мы еще немного поболтали, допили налитый коньяк.

Карвер говорил уклончиво, но в целом оживленно. Он выпроводил меня из кухни, заставив прихватить остатки коньяка. Внезапно ко мне потянулись люди. Подковылял Зажим, весь в поту, странно напряженный, что-то буркнул и вручил пакет. Я кивнул, и Зажим прошаркал обратно в толпу. В пакете были деньги. Пять аккуратных пачек из пятидесятифунтовых банкнот. Я не без труда распихал деньги по внутренним карманам куртки.

Изабель нигде не было. Может быть, она и Сара Джейн не ладят между собой? Изабель расстроилась, увидев меня с Сарой Джейн. А еще меня настораживало безразличие суперинтенданта. «Не увлекайся Изабель Росситер». Ее отец озаботился отсутствием дочери только через месяц. Нельзя допустить, чтобы она исчезла.

— Празднуешь? — Кэтрин кивнула на бутылку.

— Каждый день. — Я отдал ей коньяк.

Кэтрин улыбнулась. Я уже забыл, как улыбаются по-настоящему. Улыбка осветила ее глаза, однако в этом доме настоящему не было места. Да и в наших отношениях тоже. Кэтрин сделала глоток, поморщилась и вернула коньяк мне.

— Шикуешь. Разбогател, что ли?

Я подумал про деньги в карманах.

— А как еще развлекаться бедному человеку?

Она снова улыбнулась:

— Мало ли…

— Могу к тебе поприставать.

— И как бы случайно пролить мою выпивку.

— Ох, прости еще раз.

— Да ладно. Зато я от Нила отделалась.

— А кто такой Нил?

— Бармен в «Рубике». Он считает меня своей собственностью. Цепляется ко всем девчонкам.

— Как это?

— Ну, липнет.

— А, такой небритый тип?

— Ага, вроде как всю ночь не спал, преступников ловил.

Я рассмеялся.

Нил.

Значит, Глен Смитсон, мерзавец, избежавший правосудия, назвался другим именем. Полезная информация.

— Обычно мужчины с нами не заговаривают, — пояснила Кэтрин. — Боятся.

— Рад это слышать.

— Правда? А признавайся, зачем ты мою выпивку пролил?

— Хотел познакомиться.

— Со мной? Не с Зейном?

— Сначала с тобой, — ответил я и понял, что говорю правду.

Она положила ладонь мне на грудь и заглянула в глаза.

— Что ж, попробуй ко мне поприставать, — с вызовом бросила она.

— Всегда готов.

Мы выпили еще. Потусили с толпой. Сами не заметили, как снова очутились наверху. Я целовал ее, и мне чудилось, что все вот-вот изменится. Моя душа, мое тело. Моя жизнь. Мы отстранились друг от друга. Я так и остался собой. Прежним. Это было терпимо. Ведь Кэтрин была со мной. Увидев, как я на нее смотрю, Кэтрин засмеялась и шутливо стукнула меня в грудь. Мы снова начали целоваться.

Ушел я примерно через час. Закрывая входную дверь, вляпался во что-то влажное. Пальцы были перемазаны чем-то черно-белым, как птичий помет. Неделей раньше такое же пятно красовалось на крыльце. Птиц поблизости не было. Я понюхал пальцы. Пахло краской. Я сорвал лист с дерева у дороги и вытер руку.

В Северный квартал я вернулся за полночь. Все вокруг приобрело приятную размытость. Я выпил воды, принял две таблетки обезболивающего и собрался поспать. На телефоне высветилось сообщение. С незнакомого номера. Всего два слова: «ЗЕЙН ЗНАЕТ».

Утром я встал рано. Стоя под душем, увидел засохшие потеки черной и белой краски на ладони. Вспомнил о птичьем помете на крыльце Карвера неделю назад. Потом об исчезновении Джоанны Гринлоу.

«Ее крыльцо было заляпано краской — черной и белой».

Я взял телефон. Надо было поговорить со знающим человеком. Из моих знакомцев в этом хорошо разбирался только один. Я со вздохом набрал номер Сатти. После ареста женщины в чадре мы с Сатти больше не виделись. Как и все остальные, он считал, что меня поймали на хищении наркотиков из хранилища для улик и отстранили от службы. Если он по-прежнему дежурил по ночам, то сейчас, наверное, отсыпался.

— Алло, — хрипло буркнул он в трубку.

— Сатти.

— Угу.

— Это Уэйтс.

— Уэйтс? — С него тут же слетел сон. — Какого хрена?

— Мне нужна помощь…

— Фиг тебе, а не помощь. Совсем обнаглел!

— Да-да, знаю.

— Мне с тобой даже разговаривать нельзя. Если дело дойдет до суда, я дам показания против тебя. С радостью.

— Слушай, я бы не стал звонить, но дело очень срочное…

— У меня денег ни фига нет и времени тоже, так что…

— Это не про деньги. Про метки преступных группировок.

Он ничего не сказал, но явно заинтересовался.

— Ты единственный, кто знает про них все.

— А зачем тебе?

— Частная работенка. В охране.

— За нее платят?

— Сотню фунтов в час.

Он презрительно фыркнул.

— Хорошо, двести. Больше дать не могу.

Он сглотнул, раздумывая.

— Где?

— В городе? В «Темпле»?

Бар «Темпл», перестроенный из подземного общественного туалета, принадлежал бывшему солисту популярной местной группы. Бар был нарочито запущенным, с приемлемыми ценами. Любимый бар Сатти.

— Бабло не забудь, — сказал Сатти и повесил трубку.

Я спустился в «Темпл». Глаза привыкали к темноте. Места в баре было мало, но зато в нем стоял лучший в городе музыкальный автомат. Сегодня он играл «Exile on Main Street»[12]. Сатти с пинтой «Гиннеса» сидел за барной стойкой. Увидев меня, он опустошил стакан и грохнул им по столешнице.

— Еще два пива, — велел он барменше. — Он платит.

Я сел, заплатил за пиво и отпил глоток.

— Привет.

— Гони бабло, — сказал Сатти, почесываясь.

Я отдал ему деньги. Четыре пятидесятифунтовые банкноты из пяти штук, полученных от Карвера.

Сатти пересчитал их дважды.

— Ну, выкладывай, что там у тебя…

— Джоанна Гринлоу, — сказал я.

— И как это связано с частной охраной?

— Да так, для общего развития. В полицейских рапортах говорится, что крыльцо ее дома было чем-то заляпано.

— Краской, черной и белой. — Он фыркнул. — Старая метка бернсайдеров.

— Значит…

— Мало ли кто пометил крыльцо! Сначала это сочли зацепкой, но по одному пятну краски дело не распутаешь.

— Что ты знаешь о бернсайдерах?

— Да все. — Он пожал плечами. — В районе Бернсайд были заводы. Пару миль на север от города, вдоль реки Эруэлл. — Он отпил пива и продолжил уже значительно добродушнее: — Промзона примыкала к реке, так что товары отправляли и доставляли по воде. Все закрылось в восьмидесятых, когда производство переместили за границу. А весь район превратился в помойку.

— Я там никогда не был.

— Ничего не потерял. Заброшенные склады. Наркоманы, шлюхи, бомжи.

— А сами бернсайдеры?

— Их мало осталось. В основном толкают чернягу.

— Чернягу?

— Угу. Гонят ее из фентанила. Действует в сотни раз сильнее морфина. Дешевое производство, доступная цена. — Он усмехнулся. — Зубодробительные приходы, но сильный риск заражения. Ампутации. И так далее.

— А краска…

— Больше не в ходу. Это так, метили территорию при разборках. А теперь никакой территории у них нет.

— Почему?

Он смерил меня взглядом:

— А тебе зачем?

— Человек, на которого я работаю, уже несколько раз видел на крыльце пятна краски. Вот я и вспомнил… — Помолчав, я продолжил: — Решил стрясти с него деньжат и тебе отдать. В качестве извинения…

Он фыркнул.

— У него на крыльце скорее дорожники «зебру» нарисуют, чем бернсайдеры метку оставят. С ними покончено. Их лавочку прикрыли и, похоже, навсегда.

— И кто же с ними так?

— Зейн Карвер. Начал играть по-крупному лет десять назад. До большой крови не дошло, но даже наркоманам стало понятно, кто здесь главный. «Восьмерка» чище черняги и по цене нормальная. К тому же за долги Карвер никого не режет. Он вроде как облагородил сбыт наркоты. Бернсайдеры — вчерашний день. И метка их тоже.

Я глотнул пива, обдумал услышанное. То, что метка устарела, не отменяло ее значения. Возможно, ее использовали, чтобы напомнить о былой славе? Однако на разборки между бандами это не похоже. Не было ни угроз, ни насилия. Это что-то личное. Связанное с исчезновением Джоанны Гринлоу.

— Ну и заодно, раз уж мы тут беседуем… — Сатти выудил из кармана конверт. — Доставили в участок, на твое имя. Пришлось вскрыть, сам понимаешь.

Я взял конверт. Достал из него листок бумаги. Он был слегка помят — письмо разворачивали, читали и передавали из рук в руки. Я посмотрел на подпись. Попытался скрыть удивление. Потом сложил письмо и убрал конверт в карман.

— Нестыковочка какая-то, — фыркнул Сатти и улыбнулся. — Ты ж рассказывал, что рос в детдоме.

— Имя Шелдон Уайт тебе что-нибудь говорит? — спросил я, меняя тему.

Он снова пристально посмотрел на меня:

— Ну да. Только… он ведь сидит.

— Недавно вышел.

— Да ну? — Сатти задумался. — Тогда забудь, что я говорил. Возможно, с бернсайдерами все не так просто.

Я пришел домой. Повесил куртку. Письмо так и осталось в кармане.

Первым моим проколом было прошлое. То, кем я был и где родился. Мне нравилось взрослеть, потому что детство с каждой секундой отдалялось. Вроде бы. Позже, когда меня заграбастал Паррс, я уяснил, что от прошлого никуда не деться. Оно — предыстория дурацкой шутки, которая становится ясна лишь в третьем акте.

Матери мы были не нужны.

Это я всегда скрывал, хотя, наверное, и не следовало. А со временем напрочь забыл. Сейчас я почти не помню детства. Некоторые способны с дотошностью следователя описать свои юные годы. Некоторые рассказывают забавные случаи о детских проказах. Для меня детство осталось в какой-то прошлой жизни. Чем дальше, тем лучше. О забытых подробностях жалеешь не только ты сам, но и другие. Больно видеть, как с лица приятеля сползает улыбка, потому что ты забыл какое-то совместное приключение.

Я начал забывать младшую сестру.

Перед глазами отчетливо встает ее образ, но я уже не уверен в том, насколько он точен. Я помню ее пухлощекой, чумазой малышкой. По вечно замаранному платью и сползшим гольфам можно было судить о ее характере. Неугомонная искательница приключений, смело глядящая на мир широко распахнутыми глазами. Очень спокойная для своего возраста. Этакий маленький мыслитель. У нее всегда был горячий лобик. Я грел об него ладони, а она, не поднимая головы, продолжала увлеченно собирать или разбирать какую-нибудь игрушку. Помню ее кудряшки, сосредоточенную гримаску.

Еще помню, как она вздрагивала, когда по детдому начинали сновать взрослые. Иногда мне это вспоминается, и я натыкаюсь на двери. Замираю посередине дороги. Или стою под душем, ни о чем не думая, а потом вдруг уже сижу, закрыв лицо руками. Я не мог смотреть на письмо. Мой первый прокол. Мое прошлое. То, кем я был и где родился.

Я позвонил суперинтенданту Паррсу:

— Сработало.

— Понедельник?

— Комната шестьсот двадцать один. Скорее всего, нужный нам субъект разведает обстановку на этой неделе и, если все будет чисто, наведается туда в следующий понедельник.

— Прослежу. Отлично, сынок. Есть еще о чем доложить?

Я вспомнил холодное пренебрежение Сары Джейн. Обиду Изабель. Ее исчезновение с вечеринки. Кровавый оскал Зажима и искреннюю улыбку Кэтрин. «Я думал, что все вот-вот изменится». Вспомнил разговор с Сатти. Краску. Деньги. Пять штук наличными. У меня никогда столько не было. Я отнес деньги в камеру хранения, к вещам из прежней жизни. Пусть там лежат, пока я исполняю задание. Сообщение с незнакомого номера. «Зейн знает».

— Нет, больше ничего, — ответил я.

Суббота. Кабинку туалета заливал ультрафиолетовый свет. Так устроено освещение во всех центральных клубах, чтобы наркоманы не видели вены на руках. «Рубик» не был исключением. Иногда торчки еще на улице наносят на кожу крестик шариковой ручкой, идут в туалет и втыкают иглу в помеченное место. Потом сидят с остекленелым взглядом, а крестики в сгибе локтя напоминают кроваво-красные поцелуйчики на поздравительной открытке.

Я запер дверцу и встал на унитаз. Принесенной с собой отверткой аккуратно скрутил болты с плафона и снял его с потолка. Я несколько недель наблюдал за барменом. В баре была целая команда уборщиц, но Смитсон всегда надолго застревал в туалете. Я просунул руку в отверстие на потолке и пошарил там.

Пакеты.

В первом был кокаин. Еще в одном — три вида таблеток, а в полиэтиленовом пакетике со струнной застежкой — крохотные, готовые к употреблению дозы «восьмерки». Я вернул почти все наркотики на место, прикрутил плафон и слез с унитаза.

Потом выложил кокаиновую дорожку на тыльной стороне ладони. Рука задрожала до кончиков пальцев. Я зажмурился, глубоко вдохнул носом и напряженно замер, пытаясь вернуть контроль над телом. Потом открыл глаза и уставился на граффити над бачком: «Забудь эту ночь»[14].

С минуту я рассматривал надпись, потом аккуратно ссыпал кокаин в пакетик.

Я спустил воду, отпер дверцу кабинки и вышел из туалета.

Бар просыпался. Унылые часы сменились счастливыми. К дневным посетителям прибавились те, кто шел с работы, встречался с друзьями. Кэтрин делала заказ в баре — как обычно, водку безо льда. Каштановые волосы рассыпались по плечам. Сердца всех мужчин в баре забились чаще.

С ней была Изабель Росситер.

Я впервые видел их вместе. Может, Кэтрин — та самая подруга, которая привела Изабель во Франшизу? Хотелось думать, что нет. Внезапно я сообразил, что из-за меня Кэтрин наверняка попадет в тюрьму. Я отодвинул бокал с пивом, чтобы не видеть в нем собственное отражение. Изабель, теребя шарф на шее, робко флиртовала с амбалистым барменом. Мне тут же вспомнился газетный заголовок:

Бармен что-то сказал. Кэтрин посмотрела на него. Они оживленно заспорили. Кэтрин заслонила собой Изабель и произнесла:

— Нет уж, хватит.

Изабель о чем-то договорилась с барменом и стала ее успокаивать. Кэтрин направилась к столику в углу. Бармен что-то сказал своей напарнице, обошел барную стойку и вышел на улицу. Немного погодя Изабель последовала за ним. Мужчины за столиками прилипали к ней взглядами так, что глаза едва не выскакивали из орбит. Я думал, что Кэтрин выйдет следом, но она осталась.

Барменша, веселая светловолосая австралийка студенческого возраста, обслуживала сразу троих.

— Четверную порцию водки, пожалуйста.

— Не положено.

— А ей положено? — Я указал на Кэтрин.

Барменша посмотрела на нее, потом улыбнулась:

— Она — особый клиент, дружок. А ты — нет.

— Тогда «Джеймсон» с содовой. — Я оставил ей чаевые за остроумие, отпил глоток и отошел от бара.

Убедился, что попал в поле зрения Кэтрин, уселся за столик неподалеку, спиной к ней, и задумался, что делать дальше. Позади скрипнул стул, по деревянному полу застучали каблучки. Левая рука у меня опять задрожала, и я пожалел, что ничем не закинулся.

— Эйдан, — сказала Кэтрин.

Я посмотрел на нее.

Черные замшевые сапожки на каблуках, кожаная юбка в обтяжку, топ с глубоким вырезом. Каштановые волосы, распущенные по плечам. Я знал эту девушку всего несколько недель. Наши взгляды встретились. Это было похоже на чудо.

— Кэт.

Она улыбнулась:

— Все еще в поисках фингала?

— С каждым днем все ближе к цели. Садись ко мне.

Она переставила свою водку на мой столик, села напротив меня и спросила:

— И от кого же ты рассчитываешь схлопотать?

— Думал, Карвер меня ударит, но нет, не обломилось.

— Случай еще подвернется, не сомневайся.

Ее явно расстроило то, что произошло между Изабель и барменом, поэтому разговор не клеился.

— Что ты вообще о нем думаешь?

— О Зейне? Он устраивает классные вечеринки.

— И все?

— Я не так долго с ним общался.

— Он с тобой поговорил. Уж поверь, такого не многие удостаиваются…

— А ты что о нем думаешь?

Она не ответила. Не позволила сменить тему.

— Почему ты все время тут ошиваешься, Эйдан?

Мы дважды переспали, и она вдруг спохватилась, что ничего обо мне не знает.

— Ищу работу. Об этом я и разговаривал с Зейном в пятницу.

— Хочешь быть одной из его девушек, что ли?

— А ты считаешь себя его девушкой?

— Нет, я не столь высокого мнения о себе. — Она помолчала. — Но я никому не позволяю собой распоряжаться.

— Даже тем, кто тебе платит?

— Даже тем, кто меня трахает.

Где-то справа барменша уронила поднос с бокалами. Раздался грохот бьющегося стекла, посетители за столиками заулюлюкали.

— Терпеть не могу, когда так делают, — сказал я.

— Роняют посуду?

— Заостряют внимание на ошибке.

— На ошибке?

— Я говорил не о…

— Ладно. — Она сжала мне пальцы. — Я дала тебе шанс объясниться, но ты сменил тему. Впрочем, уже не важно. — Она взяла свои вещи и встала. — Спокойной ночи, Эйдан.

Девушки обычно улыбаются мне скупо, будто приберегают настоящие улыбки для других, но Кэтрин была не такая.

Она всегда улыбалась искренне. А я ей всегда лгал.

Я тоже встал, но она уже шла к двери, постукивая каблуками. Потом обернулась:

— Остаешься?

— Да, пожалуй, — сказал я, надеясь, что она вернется за столик.

— Передай моей подруге, что я сегодня уже не приду.

— Молоденькой блондинке?

Она кивнула.

— Да, ей. Знаешь, лучше тебе искать работу в другом месте. Может, тогда больше повезет? — Она повернулась и ушла.

Редкий случай, когда она пыталась со мной поговорить. Надо было сказать ей что-то другое. Приятное.

Часом позже Изабель Росситер в чуть задранной юбке прошла через бар в женский туалет. Бармен вернулся пятью минутами раньше и теперь, как и остальные мужчины в зале, таращился на нее. Изабель вышла из туалета, робко огляделась и пристроилась у другой барной стойки, которую не обслуживал ее новый приятель.

Похоже, сделав свое дело, он велел ей не отсвечивать.

Барменша принимала заказы других посетителей, намеренно избегая обслуживать несовершеннолетних. Несколько минут Изабель неловко жалась на стуле, потом встала и отрешенно пошла вдоль стойки. Вытерла нос, достала телефон и сделала вид, будто читает сообщения. В зале было прохладно, но лицо Изабель блестело от пота. Она явно была под кайфом.

Завидев ее, бармен прервал оживленную беседу с посетителем, демонстративно заявил, что где-то подтекает, и ушел в подсобку. Изабель напоминала ребенка, который потерялся в супермаркете.

Собеседник бармена повернул к ней багровое, одутловатое от выпивки лицо инфарктника. Словно бы невзначай свесил левую руку с барной стойки, коснулся бедра Изабель. Она вскинула на него взгляд. Инфарктник приложил ладонь ей к уху и что-то сказал. Ей семнадцать. Ему под шестьдесят. Изабель удивленно сморщила лоб, отступила на шаг и покачала головой. Потом скупо улыбнулась, словно говоря: «Нет, спасибо».

«Ничего, перебесится», — подумал я.

В юности я тоже считал, что секс и деньги — половина успеха. Медленными скользящими шагами Изабель направилась к выходу. Краснорожий протянул руку и задрал ей подол. Посетители одобрительно загикали. Изабель одернула юбку и пошла дальше.

Я снова уставился на свое кривое отражение в бокале. Потом неторопливо встал из-за стола, нарочно медлил, надеялся, что Изабель уйдет. Но нет, она стояла на тротуаре и смотрела, как парок от ее дыхания тает в воздухе.

— Изабель! — окликнул я.

Она обернулась. Заготовленная улыбка не сходила с губ, хотя по глазам было понятно, что она меня не помнит. Рука потянулась к сумочке.

— Мы встречались у Зейна.

— А, астролог, — просияла она и шагнула ко мне. — Что ты тут делаешь?

— Да так, выпить зашел. Хорошо, что тебя застал.

Ее лицо недоуменно вытянулось.

— Кэт просила передать, что сегодня уже не придет.

— А-а, — обиженно протянула она. — А куда пошла, сказала?

— Нет. Ее что-то расстроило.

Изабель скорчила рожицу, пряча смущение. Мне не хотелось ее принуждать, но надо было поговорить.

— Мой друг тоже ушел, а я бы еще выпил. Пойдем, я угощаю…

После секундного раздумья она вошла в бар. Притворилась, что она — это кто-то другой.

Мы ушли с танцпола. Нас обоих все еще потряхивало. Я угощал. Изабель отрывисто хохотала, раскачиваясь всем телом и прикрывая рот руками. Вспышки высвечивали сколотый ярко-оранжевый лак на ногтях и помаду в тон. Изабель то и дело посматривала мне за плечо, искала кого-то взглядом.

Мы без помех заняли угловой столик, за которым чуть раньше сидела Кэтрин. Пришло время последних заказов. Почти все были на ногах: кто танцевал, кто толпился у стойки бара. Водка Кэт до сих пор стояла на столике. Многие посетители уже подыскали себе спутников на ночь. Изабель, откинувшись на спинку стула, разглядывала уходящие парочки. Одни держались за руки, другие с непроницаемыми лицами шли бок о бок.

— Интересно, кто из них только что познакомился, а кто уже давно пара? — спросила Изабель, перекрикивая музыку.

— Только что познакомились те, которые не могут оторваться друг от друга. Давно встречаются те, которые идут молча.

— Как Зейн и Сара? — нарочито небрежным тоном спросила она.

Я посмотрел на нее. Она дрожала всем телом и отчаянно пыталась это скрыть. Какую хрень она приняла? Ту, что досталась мне в Фэйрвью?

— Иззи, а где ты взяла вино, которым угощала меня в пятницу?

Она задумалась.

— Не помню. Может, Нил дал.

Бармен явно что-то подмешал ей в выпивку. Предугадав мой следующий вопрос, она решила сменить тему и демонстративно достала сигарету, будто никакого запрета на курение не существовало. Я придержал трясущееся запястье Изабель, помог ей прикурить. Она затянулась и выдохнула дым мне в лицо.

— Тебе Зейн не нравится? — спросила она.

— Не очень.

— Почему?

— Злоупотребляет.

Она удивленно наморщила лоб.

— Не наркотой, а людским доверием, — пояснил я.

— Как будто ты этого не делаешь.

Я хотел улыбнуться, но в устах юной девушки эти слова казались констатацией факта. Чем-то вроде четкого рентгеновского снимка.

— Ты прикрываешься своими недостатками, — пояснила она. — И я тоже.

— А какие у тебя недостатки?

Она закивала в такт мелодии: пронзительный визг лазеров и что-то про ночную гулянку.

— Обожаю эту песню, — сказала она.

Я ждал.

— Я не очень нравлюсь окружающим. И ты тоже. — У нее стучали зубы, и она поглубже затянулась сигаретой. — В каком-то смысле это хорошо. Это значит, что мы можем втереться к ним в доверие.

— А к кому мы втираемся в доверие? К Зейну Карверу?

Она смотрела на струйку дыма.

— К нему все это не относится…

— Что?

— Кредитные займы, долги, работа.

— Значит, ты решила годик погулять, набраться опыта, прежде чем поступать в университет?

— А что такого?

— А вдруг ты не вынесешь из этого никакой пользы?

— Никакого будущего, — протянула она, совсем как Джонни Роттен[15].

Мы оба рассмеялись.

— Ты прав. Наверное, лучше скитаться по культурной глуши в обществе дебильных сверстников.

Я чокнулся с ней.

— Ну да, торговать наркотой интереснее.

— А знаешь, ты ничего. Обычно мне советуют вернуться домой.

— Кто советует?

— Зейн, Кэт, Зажим. Да все.

— А где твой дом, Иззи?

— Не важно…

— Как ты вообще тут оказалась?

Она посмотрела на меня.

— Ты сюда не вписываешься, — продолжал я.

— Почему?

— Сразу видно, что ты из богатой семьи.

— Да пошел ты, — сказала она. — Сразу видно, что ты из бедной.

— Поэтому я здесь.

Она помолчала, дымя сигаретой.

— Дома подруги-анорексички. Парни, которые мечтают коснуться моей руки и посвящают мне дурацкие поэмы…

— Изабель легко рифмуется.

— Ага, — согласилась она.

— Они повзрослеют. Изменятся.

— А что, с возрастом люди меняются?

Я не ответил.

Она стряхнула пепел на стол, опалив мне руку, и продолжила:

— Вот вы с Зейном поговорили. И что, он злоупотребил твоим доверием?

— Нет, до этого не дошло.

— Чего он хотел?

— Совета.

— Какого?

— Он решил перекрасить дом. Спрашивал, подойдет ли светло-зеленый к его томным глазам.

— Ты только что говорил про доверие…

— Да, давай о чем-нибудь другом поболтаем.

— Нет уж, — сказала она. — Выкладывай, чьим доверием он злоупотребляет.

Я молча глядел на нее, пока она не прочла ответ в моих глазах.

— Да пошел ты, — с нажимом повторила она и затушила сигарету о стол; на окурке остались следы оранжевой помады. — Я сама решаю, как мне поступать. — Она затянула шарф потуже, и я тут же вспомнил о шраме на шее.

Отвернувшись, я окинул взглядом зал. Бармен уставился на меня. Суд его оправдал. Улики пропали. Он дал Изабель вино с наркотиком. Сегодня ему придется иметь дело со мной.

Я помахал ему.

Изабель взяла стакан Кэтрин, глотнула водки и, не моргая, смотрела на меня, пока не выпила около трети.

— Хватит. — Я потянулся через стол за бокалом.

В шумном баре, среди тысячи посетителей, мы вдвоем сидели в оглушительном молчании.

— Надо же, — вздохнула Изабель. — Мы прямо как настоящая парочка.

Занавес. Грустный конец веселого представления. Вспыхнули лампы, озарив лица посетителей безжалостным светом. Парни и девушки, такие бодрые и энергичные в сумрачной прохладе, теперь выглядели уныло и жалко. Смолкла музыка, подпиравшая своды, и оживление рассеялось. Бар словно бы опустел. Бармен бродил между столами, собирал грязную посуду и постепенно приближался к нам, не сводя с меня запавших глаз на помертвелом, напряженном лице.

— Закрываемся. — Он с грохотом опустил на наш столик пластмассовую корзину с недопитыми бокалами.

Изабель разглядывала себя в зеркальце. У нее шла кровь носом.

— Подожди меня, — велел бармен.

Она покраснела, посмотрела на него и едва заметно кивнула.

— Лучше я ее домой провожу, — сказал я.

— С чего бы это?

— Никогда не знаешь, на кого наткнешься.

— Он к тебе пристает? — спросил бармен.

Изабель посмотрела на меня долгим усталым взглядом. По глазам было заметно, что она приходит в себя, но ее поведение оставалось неестественным. Она боялась бармена.

— Да, — тихо сказала она. — Пристает.

Бармен вытер нос, набычился. Потом с ухмылкой приподнял корзину за край и одним движением опрокинул. Меня осыпало битым стеклом, окатило потоками недопитого пива и прочих помоев. Откуда-то хлынула кровь. Мерзкое жидкое месиво потекло по ногам. Изабель съежилась на стуле. Вокруг заахали. Все разговоры разом смолкли. Какие-то парни загоготали. Посетители, уныло бредущие к выходу, оборачивались на нас.

— Извиняюсь, — все с той же ухмылкой заявил бармен.

Он достал носовой платок из кармана рубашки, наклонился, якобы промокнуть мне лицо, и с силой двинул плечом мне в грудь. Бейджик с именем больно вдавился в ключицу.

Я собрался с силами и встал, опрокинув стул. Стеклянная крошка покалывала кожу щек.

— Нил! — Барменша подошла сзади, примирительно коснулась руки Смитсона.

Я качнулся вперед, но он меня оттолкнул. Зеваки у выхода с интересом наблюдали за нашими разборками. Некоторые смеялись и подбадривали нас. Под любопытными взглядами я чувствовал себя ужасно. Как последний забулдыга.

— Прости, — сказал я Изабель и, споткнувшись о стул, побрел в туалет.

— Подожди на улице, — бросил ей бармен.

Весь окровавленный, в мокрых штанах, я ввалился в туалет. От меня разило спиртным. Два каких-то типа обменялись понимающими взглядами и поспешно вышли. Я думал об Изабель, вспоминал ее жалобный голос, улыбку Смитсона у здания суда. В зеркале мелькнуло мое отражение — красная рожа, дрожащее тело…

Я прошел в ту кабинку, с посещения которой начался мой вечер, встал на унитаз, сорвал плафон с потолка. На пол посыпались куски штукатурки и свертки с наркотой. Я надрывал пластиковые пакеты, высыпал содержимое в унитаз и спускал воду до тех пор, пока на поверхности не осталось лишь несколько таблеток. Я нажал на смыв еще разок и вышел из кабинки.

Дверь туалета распахнулась. Я медленно повернулся, точно зная, кто вошел. Свет ламп колыхался призрачным шлейфом. Бармен решительно прошагал мимо кабинок и впечатал меня в стену. Ключицу прошила боль.

Бармен охватил ладонью мой подбородок так, что пальцы впились в горло.

— Она моя, — прошипел он, глядя мне в глаза.

В глазах помутилось. Он стоял совсем близко. Его дыхание пахло водкой. Он отвесил мне пощечину, потом еще одну и снова занес руку.

Я кивнул. Он отпустил меня. Потом полюбовался на себя в зеркало, картинно замахнулся. Я невольно поморщился. Он захохотал и, довольный своим отражением, зловеще прошествовал к выходу. Мол, если вдруг что, то может и убить. Как только он взялся за дверную ручку, я сказал:

— Глен.

Он резко обернулся, услышав свое настоящее имя.

— Что за фигня?

Дверь захлопнулась.

— Глен.

— Как ты меня назвал? — Он уставился на меня. — Как ты меня назвал, скотина?

— Твоим настоящим именем. Глен Смитсон.

Он в два шага подскочил ко мне и впечатал в стену.

Из легких вышибло воздух.

— Я — Нил. — Он ткнул мне под нос бейджик. — Запомни и не путай.

— Ошибочка вышла, — сказал я. — Решил, что ты — тот самый тип, про которого в газетах писали…

От удара кулаком в грудь я чуть не вырубился. Сполз по стене. Лампы в туалете замигали. Я корчился на полу, отчаянно пытаясь вдохнуть. Смитсон угрожающе засопел, потом присел на корточки и очень убедительно пообещал, что убьет, если еще раз увидит.

Я ему поверил.

— Вали отсюда, — повторил он, пинком отправив меня к выходу.

Держась за дверь, я кое-как поднялся на ноги. В мерцающем свете ламп Смитсон напоминал какого-то потустороннего монстра. Обливаясь потом, я скользнул за дверь.

Огромный зал с непривычно ярким освещением был пуст. Весь дрожа, я схватил первый попавшийся стул и поволок к туалету. Смитсон причесывался перед зеркалом.

— Чего тебе? — рявкнул он.

— Тут лампочка перегорела.

Он злобно смотрел на меня, пока до него не дошел смысл моих слов. Он медленно повернулся в сторону кабинки, над которой был тайник с наркотой. Распахнул дверцу. Задрал голову и увидел вывороченный плафон. Застыл с отвисшей челюстью.

Жаль, что я не видел его лица, когда он нашел все остальное. Пустые пакеты. Белую пыль вокруг унитаза. Таблетки среди ссак и говна. Он хорошо знал, как поступает Зейн Карвер с теми, по чьей вине пропадает товар.

Как только дверь туалета захлопнулась, я подпер стулом ручку. Смитсон попытался высадить дверь плечом. Мерные глухие удары разносились по огромному пустому залу, гулким эхом отдавались под сводами, будто стук сердца громадного чудовища, которое нас проглотило. Я вышел через пожарный выход. Холодный ноябрьский ветер тут же выстудил кожу, влажную от пота и пива.

Изабель уныло стояла под уличным фонарем. При виде меня она не поверила своим глазам. Я улыбнулся. Неверно истолковав мои намерения, она попятилась и угодила в выбоину на тротуаре.

— Чё слуши… случилось? — спросила она, с трудом выговаривая слова.

Я схватил ее за руку и поволок к стоянке такси.

— Чё ты сделал?

Изабель шаркала туфлями по тротуару, а у стоянки стала вырываться. Я разжал пальцы. Она осела на землю. Хорошо, что она не пошла домой с барменом. Я снова подхватил ее на руки, такую невесомую, усадил на заднее сиденье такси, сел рядом. Она отключилась.

— А ты парень не промах! — подмигнул мне таксист в зеркало.

После увиденного в баре я решил отвезти Изабель к родителям. Плевать мне на Росситера и его пожелания. Я начал искать в ее сумочке удостоверение личности или хоть что-то, где был бы указан домашний адрес отца. Мы как раз ехали в сторону его избирательного округа. Я рассеянно смотрел на Изабель. Иногда она шевелилась во сне, и тогда происходило невероятное: она снова превращалась в девочку с фотографии.

Ее телефон не был запаролен. Я зашел в папку с исходящими сообщениями. И сразу наткнулся на то самое, отправленное на мой номер. «Зейн знает».

Она дважды говорила мне, что меня не пустили бы в Фэйрвью, если бы не знали, кто я такой. Интересно, насколько далеко все зашло. Может быть, это сообщение — шутка, предупреждение или изощренная попытка Карвера манипулировать мной. Он как-то раздобыл мой номер? Дал его Изабель? Сам отправил сообщение с ее телефона? Я просмотрел папку с фотографиями — в основном вечеринки Франшизы. Несколько голосовых сообщений. Изабель пошевелилась, и я сунул телефон в сумку.

И похолодел, обнаружив там деньги.

Пересчитать их сразу я не мог, потому что таксист пялился на Изабель в зеркало заднего вида. Минут через десять мы застряли в пробке, и он повернул зеркало так, чтобы заглядывать ей под юбку. Как только пробка рассосалась, я по-быстрому просмотрел банкноты. Сотни фунтов, стопки десяток и двадцаток, перетянутые красными резинками. Изабель получила деньги за товар, когда выходила с барменом.

Я посмотрел в окно. Мимо проносились яркие неоновые огни, обещая все на свете. В стекле отражалась спящая Изабель.

— Притормози-ка, — попросил я водителя.

Он мигнул фарами и съехал к обочине.

— А теперь разворачиваемся.

В Фэйрвью мы приехали после полуночи. На улице было тихо. Протянув таксисту купюру, я заметил, что его засаленные джинсы оттопыривает солидный стояк. Таксист сосредоточенно рылся в кошельке и украдкой потирал пах.

— Сдачи нет, — заявил он.

Я кивнул и выволок Изабель из машины.

— Подожди минутку.

Он посмотрел на девушку, привалившуюся мне к плечу, и снова подмигнул:

— Заметано, приятель.

Я накинул на Изабель свою куртку, приобнял за плечи и повернулся к дому. Ночь казалась бесконечной. Ближайший фонарь перегорел, но даже в непроглядной темноте я чувствовал, что за нами наблюдают.

В дальнем конце подъездной дорожки тускло светили два сигаретных огонька. Я не хотел провожать Изабель до дверей, чтобы не злить Карвера, но, подойдя к дому поближе, внезапно передумал. Одну из сигарет отшвырнули и затушили под ногой. Курильщик стал совершенно невидимым.

За спиной завелся мотор. Я обернулся. Такси медленно проехало вперед, остановилось чуть поодаль. Габаритные огни осветили девушку, сидевшую на обочине. Водитель сказал что-то в раскрытое окно. Девушка вскинула голову, рассмеялась, встала и подошла к машине. Обменялась с водителем парой фраз, села на пассажирское сиденье. Мотор снова заурчал. Такси исчезло за углом, увозя с собой свет.

Чертов водила.

Я снова повернулся к дому. Вторую сигарету тоже затушили, а кто — неизвестно. Изабель обессиленно привалилась ко мне. Я завел ее на крыльцо и громко постучал в дверь.

Сегодня в доме стояла тишина. Ветер шумел в ветвях деревьев вдоль подъездной дорожки. Выброс адреналина в кровь обострил ощущения: резкую боль в ключице, невесомую тяжесть обмякшей Изабель. Я прислонился к двери и забыл о времени. Внезапно лязгнул засов. Я отпрянул.

В дверях стояла Сара Джейн. Влажные рыжие пряди рассыпались по плечам, подчеркивая бледность лица. Наверное, она приняла душ и собиралась лечь спать. Я вдруг понял, что надеялся увидеть Кэтрин. Сара Джейн покосилась на спящую Изабель, а потом посмотрела на меня как на последнюю сволочь.

— Что случилось?

— Если повезет, то она не вспомнит.

— С везением у нее напряг. Заходите.

Она посторонилась. Я внес Изабель в коридор, на ходу прикрыл дверь плечом. Дверь гулко хлопнула, звук прокатился по дому отголоском шумной вечеринки. Без гуляк дом выглядел вполне респектабельно. Картины в рамах, какие-то безделушки, белые деревянные стулья под старину.

— Сюда, — неохотно пригласила Сара Джейн, повернув ключ в дверном замке.

За распахнутой дверью оказался тщательно прибранный, тускло освещенный кабинет. На вечеринках комната была заперта. Я уложил Изабель на кожаный диван. Она пошевелилась, но не проснулась.

— Вода есть? — спросил я.

На миг Сара Джейн замерла, потом резко повернулась и вышла из кабинета. В ней что-то изменилось. Вскоре она принесла воду и обезболивающие средства.

— Лучше без таблеток. Мало ли чем она закинулась.

Сара Джейн покосилась на мою залитую пивом одежду.

— Нет-нет, я нашел Изабель в таком состоянии.

Я наконец-то сообразил, что изменилось в Саре Джейн. Без косметики она выглядела беззащитной. Длинные густые ресницы, лишенные туши, мягко оттеняли зеленый цвет глаз. Отсутствие резкой черной подводки на веках делало взгляд кротким и волнующим. Сара Джейн это прекрасно понимала.

Я приподнял голову Изабель и во второй раз за две недели дал ей воды. Потом достал деньги из сумочки и кивнул Саре Джейн. Мы вышли из комнаты и тихонько закрыли дверь.

— Где она была? В смысле, где вы с ней встретились?

— В «Рубике», рядом с Динсгейт-Локс.

— Хорошо, что вещи взял…

— Да еще такие важные, — ответил я, отдавая ей деньги.

Глядя на меня, она ощупала пачки и ахнула:

— И ты их не прикарманил?

— Чужого не беру.

— А ее почему привел?

— Говорю же, чужого не беру.

— А жаль.

— Ей здесь не рады?

— Я этого не говорила.

— Но подумала.

— Да-да, мы привечаем заблудших овечек…

Было ясно, что она имеет в виду меня, а не Изабель.

— Ладно, не буду больше надоедать.

Она посмотрела на пачки денег, потом на меня:

— Мы ведь так и не познакомились…

— Эйдан, — сказал я, протягивая руку.

Сара Джейн легонько сжала мою ладонь.

Рука у нее была холодная. Может быть, это Сара Джейн только что курила на улице? С кем?

— Сара Джейн, — представилась она, будто называя ненавистную должность.

— Слушай, может, не стоит Зейну об этом докладывать?

— А ты как думаешь?

— У нее будут неприятности.

— Она к ним привыкла.

Я молчал.

— Девочка-подросток, которая любит ошиваться со всякими странными типами.

— Со странными типами?

— Ты не первый, Эйдан. Да ты и сам вот уже несколько недель пытался к нам попасть. Тебе же лучше, если я скажу Зейну, что ты сохранил ему деньги.

— Да ладно, не стоит беспокоиться ради меня.

— Ради тебя я вообще ничего не сделаю, детектив Уэйтс.

Я посмотрел на нее.

— Не беспокойся. Кроме меня, об этом никто не знает.

Ну да. Зейн и Зажим знают. Вдобавок Зейн сказал, что Сара Джейн не знает. Может, после нашего разговора он ее предупредил. А может, она сама догадалась.

— Это ты отправила мне сообщение с телефона Изабель?

Она сложила губы в улыбку — не одобрительную, а отстраненную.

— Откуда ты знаешь мой номер?

— Тебе пора.

— Да, ты права.

Изабель заворочалась на диване в кабинете.

— Может, ее лучше отправить домой? К родителям.

— Там у нее тоже неприятности. Некоторые девчонки их просто притягивают.

— Ты такая добрая.

— Не была бы доброй, не пустила бы ее на порог. Ты вроде собирался уходить? — Она многозначительно направилась к двери.

— Ладно, пойду греться на улицу. У вас тут как-то зябко. Кстати, я тут поблизости приметил знакомого.

— Кого?

— Кого-то из бернсайдеров.

— Что? — Она отступила от двери.

— Кто там шныряет, Сара? Шелдон Уайт?

Мне хотелось увидеть ее реакцию на это имя.

— Кто это? — спросила она.

Не убедительно. Я открыл дверь, шагнул в темноту и обернулся. Сара Джейн торопливо отступила в дом.

— Тот, из-за кого исчезла подружка Зейна. Так что будь осторожнее.

В деревьях снова зашумел ветер, где-то далеко провыла сирена «скорой».

— Забери ее с собой, — окликнула меня Сара Джейн.

— Ты же только что сказала…

— У нее есть квартира, тут за углом. — Сара Джейн склонилась над журнальным столиком, записала адрес на листке. — Изабель тебе не пара, детектив. Слишком молода. Так что будь осторожнее.

— Спасибо. — Я взял у нее листок бумаги.

Торопливый почерк Сары Джейн был четким, изящным и аккуратным. Очень подходил ей. Я вернулся в кабинет. Изабель сменила позу. Глаза у нее были закрыты, но, наверное, она слышала наш разговор.

В конце садовой дорожки я остановился. Посмотрел на дом. В окне на втором этаже приглушенно мерцал свет. Возможно, экран мобильного телефона. Хотелось верить, что Карвер видел, как я привез его деньги.

Изабель жила в массивном железобетонном здании, которое сразу бросалось в глаза. До кризиса предполагалось, что это будет административный корпус, но на середине строительства его перепланировали в многоквартирный дом. Над дверью подъезда щетинились алые буквы граффити: «ЗАТКНИСЬ».

Из вестибюля наверх вела огромная лестница с ковровой дорожкой цвета жухлой травы. Изабель цеплялась мне за плечо и еле передвигала ноги. Из квартир изредка слышались голоса. Единственным постоянным звуком было гудение люминесцентных ламп.

Квартира Изабель напоминала тесную конуру. Я щелкнул выключателем. В центре потолка вспыхнула голая лампочка. Слишком яркая для небольшой комнаты. Перед глазами заплясали неоновые пятна. Я сморгнул и отвернулся, но ничего не помогало. Жалкая однокомнатная квартира средних размеров, с диваном-кроватью и ванной комнатой.

Уложив Изабель на диван, я ходил по квартире, чтобы хоть чем-то оправдать свое присутствие. Вдоль стен стояли одежные вешалки с яркими летними платьями, похоже неношеными. Обшарпанный стол, занавешенное окно. На полочке в ванной — немногочисленные туалетные принадлежности и полотенце с яркой желтой надписью: «Улыбнись». Как издевка.

И все.

Я нашел бутылку водки, плеснул в стакан, добавил воды из-под крана и уселся в углу, откуда было хорошо видно и Изабель, и входную дверь. В квартире был образцовый порядок, но она выглядела нежилой. Не похоже на временное пристанище семнадцатилетней девушки, которую вот уже месяц колбасит по-черному. Что-то мне это все напоминало. Внезапно меня осенило.

Пентхаус отца Изабель.

Эти жилища разительно отличались друг от друга, но их роднила намеренная безликость. Такое нарочитое отсутствие малейших намеков на принадлежность кому-либо было по-своему уникальным. Там, где живут люди, которым нечего скрывать, полным-полно всякой всячины, дающей представление о жизни хозяев. Здесь ничего подобного не было. Сквозило ощущение, что хозяин дома замешан в чем-то нехорошем.

Такое же чувство возникало в пентхаусе Дэвида Росситера.

Водка меня взбодрила, и я решил хорошенько осмотреть квартиру. Единственным предметом, представлявшим какой-то интерес, был икеевский письменный стол у дальней стены. Изначально криво собранный, он и потом испытывал недостаток хозяйской любви.

Изабель не просыпалась.

Я не обнаружил ни дневника, ни блокнота, зато нашел фотографии. Несколько пачек глянцевых черно-белых снимков, распечатанных на домашнем принтере с высоким разрешением. На фотографиях была совсем иная Изабель. Будто на каком-то этапе в ее жизни возникла развилка, и в одном измерении Изабель пошла по дороге к счастью, а в другом скатилась в пропасть.

Я оглянулся.

На фотографиях она смеялась с подругами, держалась за руки с парнями и не имела ничего общего с анорексичной девчушкой на диване. От снимков веяло счастьем. Оно когда-то присутствовало в жизни Изабель.

Куда же оно исчезло?

Я выдвинул нижний ящик стола. В нем что-то звякнуло. Он был полон битого стекла — осколков зеркала. Я начал перебирать осколки, ожидая найти следы порошка или соломинку, и с удивлением заметил на них запекшуюся кровь. Приглядевшись повнимательнее, я понял, что разбито не одно зеркало, а три или четыре, причем разной формы.

Похоже, что Изабель окончательно распрощалась с девушкой на фотографиях и решительно рассталась с прежней жизнью. Вполне сознательно. Мне впервые пришло в голову, что, возможно, Изабель донимают не обычные проблемы богатеньких отпрысков.

Я вспомнил про телефон и, затаив дыхание, подошел к Изабель. Не отрывая от нее взгляда, достал телефон из сумки и тихонько удалился в ванную. Притворил дверь и открыл голосовую почту.

«Одно новое сообщение. Получено сегодня».

Тишина, вздох и голос.

Безупречный оксбриджский акцент.

«Изабель, возьми трубку. Я знаю, ты не желаешь меня слушать, но нам очень нужно поговорить. Ко мне приезжала полиция, спрашивали о тебе. О том, где ты. Упоминали Зейна Карвера. Сказали, что он связан с наркоторговлей. Изабель, я могу тебя защитить, но, пожалуйста, позвони мне. — Пауза. — Ты же знаешь, я тебя очень люблю».

Дэвид Росситер. Лжет дочери, нагнетает ситуацию, пытается заставить ее вернуться домой. Я удивился, услышав его голос. Росситер утверждал, что не знает, как связаться с дочерью. Я выключил телефон и открыл дверь.

Изабель стояла босиком у дивана. Встрепанная панковская шевелюра, размазанная тушь под глазами. Без каблуков, хоть и не очень высоких, она казалась ужасно маленькой, эдакой босоногой крохой.

Она заметила телефон у меня в руке:

— Что ты делаешь?

— Я…

— Роешься в моих вещах?

Я положил телефон на пол:

— Я привез тебя домой, Иззи. Просто искал, чем бы себя занять.

Она сжала в кулаке ключи от квартиры, выставив вперед самый длинный, будто нож.

— Ищи в другом месте.

— Ладно. — Я по стеночке пробрался к выходу, распахнул дверь, сказал: — Прости.

— Ты работаешь на него.

Я обернулся, но промолчал. Шарф на шее Изабель размотался, обнажил шрам поперек горла. Изабель пыталась наложить на себя руки. Потом сбежала из дому. Пробовала наркотики, спала с мужчинами много старше ее. Вот о чем говорил шарф на шее. Вот о чем говорили дрожь в голосе, ужасная комната, посиневшие от холода босые ноги с облупившимся лаком на ногтях. Семнадцатилетняя девчонка, которая отчаянно сдерживала слезы.

— Иззи…

— Уходи.

— Давай поговорим, — предложил я. — Завтра.

Переминаясь с ноги на ногу, она смотрела на меня и молчала. Сквозь нейлоновые занавески в комнату сочился рассвет.

— Не рассказывай ему.

— Он не узнает, что я здесь был.

— От него ничего не скроешь. — Она всхлипнула, словно от безудержного страха. — Он платит моим бойфрендам, заставляет их рассказывать, что они со мной делают, — прошептала она. — Спаивает их и записывает на диктофон. Иногда заставляет меня слушать. — Она тяжело вздохнула. — Ему известно все.

— Он никогда не узнает, что я здесь был, — пообещал я.

Мне хотелось, чтобы она поняла, что ей ничто не угрожает, поэтому я вышел из квартиры и прикрыл за собой дверь.

— Возвращайся, — донесся до меня ее тихий голос.

Я не понял, что она имеет в виду. Вернуться сейчас или на следующий день? Я замер у двери, прислушался. Она плюхнулась на диван, с минуту дышала глубоко и шумно. Потом дыхание участилось. Она засмеялась, потом заплакала. Я отошел от двери, а мне вслед неслись рыдания вперемешку со смехом. Я так и не понял, что с ней. То ли наркотики так подействовали, то ли она испугалась, увидев в квартире постороннего. Мне не хотелось верить ее словам о том, что за ней следят. Это больше походило на паранойю или на бред.

Совершенно обессилев, я сел на ночной автобус, вернулся в съемную квартиру и лег спать. Уснуть не получалось, и я часа два пролежал, сжимая в руке визитку, прежде чем решился позвонить. Он ответил после первого же гудка.

— Уэйтс.

— Есть разговор.

— Я пришлю машину, — сказал Росситер.

Я сидел и ждал, когда в дверь постучат. Из головы никак не шла надпись в туалете.

«Забудь эту ночь».

По дороге домой я думал о семье. Об отсутствии родителей, о секретах, о лжи… Нащупал в кармане письмо, которое дал мне Сатти. Положил конверт на столешницу, но не стал читать. Похоже, у нас с Изабель Росситер много общего. Лишившись семьи, я никому не доверял.

Детский дом «Оукс» располагался в большом викторианском особняке. Его давно закрыли, заколотили окна. А потом особняк сгорел. Взрослые в детдоме остались для меня безымянными и безликими. Мы попали в детский дом, когда мне было восемь, а сестре — пять. Я был напуган до смерти. У меня все время горели щеки под взглядом Энни, которая не понимала, что происходит, а я не мог объяснить, потому что и сам ничего не знал.

В крыле для мальчиков было много таких же ребят, как я. Все новички, примерно моего возраста. Теперь я понимаю, что разные типы личности — тихони, упрямцы, шалуны и задиры — по-разному выражают страх. Я старался ничем не выделяться.

Присматривался ко всем и ко всему, но о себе говорил как можно меньше.

Нам не разрешили взять с собой вещи из дома, поэтому все, что я знал о себе, стало для меня своего рода ценностью. Единственным, что можно было утаить. Не разглашать без крайней нужды. Дурная привычка, но я до сих пор не могу от нее избавиться.

Мы с Энни спали в разных помещениях, но бо́льшую часть дня проводили вместе. Обычно я просто за ней приглядывал, хотя и притворялся, что меня не интересуют ее игры. Я боялся, что она спросит, когда мы поедем домой. Захочет узнать, где мама. Расскажет про свои сны.

Вскоре нам попытались найти приемных родителей. Конечно, так прямо нам не говорили. Совесть не позволяла детдомовским воспитателям сказать ребенку, что на него придут смотреть возможные усыновители. Нас предупредили, что мы познакомимся с милыми людьми и должны хорошо себя вести.

На самом деле дети всегда догадываются, что происходит, и прекрасно понимают, кого выбирают в первую очередь. Хотя братьев и сестер стараются не разлучать, но не у всех хватает места в доме или в сердце сразу для двоих.

Помню, как мы шли по коридору в кабинет директора. Я нервничал и огрызался на сестру. Она всегда одевалась неряшливо, не понимала, как важно выглядеть прилично. Одна из безымянных безликих женщин завела нас в кабинет. Там пахло полировочным воском, а мебель коричневато поблескивала. У одной стены стоял массивный книжный шкаф, у другой — письменный стол. Между ними было окно, выходящее на игровую площадку, а рядом с окном — кожаный диван. На диване сидела молодая парочка. Выглядели они так, будто собрались на воскресную службу.

При виде нас они встали.

Женщина так ласково улыбалась Энни, что я решил, будто они уже знакомы. Она увидела меня, и улыбка дрогнула. Мы ответили на простые вопросы: как зовут, сколько лет, что любим есть, во что играем…

Безликая женщина велела нам поиграть. Энни со вздохом направилась к коробке с игрушками и перевернула ее. Она бродила среди рассыпанных игрушек, брала и рассматривала их с таким видом, будто всегда только этим и занимается. Судя по ее сосредоточенной гримаске, она не знала и не понимала, что за ней наблюдают.

Я посмотрел на парочку.

Они сияли.

Энни делала именно то, чего от нее ожидали.

Тогда я с преувеличенным энтузиазмом присоединился к ней. Увлеченно играл, делал все для того, чтобы мы выглядели неразлучными. Когда пришло время прощаться, я только что не обнял сестру. Я не мог успокоиться несколько дней, но за нами так и не пришли.

Отсутствие родителей. Секреты, ложь…

Я не спал, когда в дверь постучали. Дождь цокал по крыше, будто каблуки по брусчатке. За дверью стоял детектив Керник. Он заглянул в комнату, мгновенно оценил обстановку и вышел, даже не посмотрев на меня.

Я последовал за ним к машине, и мы снова поехали тем же маршрутом, через Динсгейт. Этим утром Битхэм-Тауэр окутала плотная пелена дождя, на время затушевав городской пейзаж. Лифт вознесся к сорок пятому этажу. Я ощутил какую-то непонятную перемену настроения. Керник дошел со мной до пентхауса Росситера. Открыл дверь магнитной карточкой, жестом пригласил меня войти, но сам остался за порогом.

Росситер сидел в кресле и изучал какой-то документ, время от времени потирая правый висок. Я стоял. Росситер дочитал до конца страницы и приподнял листок двумя пальцами, проверяя, нет ли чего-нибудь на обратной стороне.

Облачное марево погружало комнату в полумрак. Свет шел только от лампы на журнальном столике. На обратной стороне документа ничего не было. Росситер положил листок на колени и принялся его перечитывать.

— Я приду позже.

— Садитесь, — произнес он, не поднимая головы.

Я подошел к креслу и сел. Росситер нетерпеливо поправил запонки, будто куда-то спешил.

— А вы времени зря не теряли.

Оставив его слова без внимания, я сказал:

— Дело принимает серьезный оборот.

— Вы про расследование?

— Про вашу дочь.

— Да?

— Я ведь рассказывал, как устроен бизнес Карвера?

— Да, вкратце, — равнодушно бросил он. — Наркотики в пабах и клубах, девушки-курьеры.

— Думаю, Изабель на него работает.

— Думаете?

— Знаю.

— Вы говорили, что знаете только то, что видите. Вы это видели или нет?

— Издалека.

— Издалека, — повторил он, наконец поднимая голову и глядя на меня. — Продолжайте.

— Больше рассказывать особо нечего. Остальная информация касается текущего расследования группы по борьбе с серьезными преступлениями, которое не имеет отношения к вашей дочери.

— Что ж, понятно. И теперь Изабель попала в такое щекотливое положение, что ее ни в коем случае нельзя оттуда выдергивать.

— Напротив. Ее надо тащить оттуда за руки и за ноги. Немедленно.

Он молчал.

— Если ваши с ней отношения непоправимо испорчены, неужели за ней больше некому приглядеть? Может быть, кто-то из друзей или родственников согласится…

— Это все?

— А чего еще вы ожидаете?

— Полагаю, самую эффектную часть доклада вы приберегли напоследок.

— Послушайте, я видел вашу дочь, мистер Росситер. И подумал, что вы захотите об этом знать.

— Да ладно, Уэйтс. Вы ее не просто видели.

Я ничего не сказал.

На столике между нами лежал коричневый конверт. Росситер наклонился и подвинул его ко мне по стеклянной столешнице. На конверте было написано: «И. Р. 30 октября».

— Откройте, — велел Росситер.

Я подтолкнул к нему конверт.

— Лучше вы.

Он шумно выдохнул через нос — элемент игры на публику, выражающий сдержанную ярость, излюбленная заученная привычка тех, кому приходится участвовать в парламентских дебатах. Росситер сопроводил выдох обезоруживающей улыбкой и вскрыл конверт.

Внутри были фотографии.

Он швырнул снимки на стол. Они скользнули по стеклу и остановились у моего колена. Фотографии были цветные, но не очень четкие. Скорее всего, снимали камерой телефона. Кожа Изабель блестела от испарины.

Фотографии запечатлели нас на первой вечеринке в Фэйрвью. Я обнимал Изабель в заполненном людьми коридоре. Мы смотрели друг другу в глаза, прижавшись бедрами. На втором снимке я протягивал Изабель бутылку. На третьем Изабель отпивала из бутылки. На каждой последующей фотографии мы оказывались все ближе, а на последней и вовсе прильнули друг к другу.

Почти соприкасаясь губами.

Росситер следил за мной из-под полуопущенных век. Потом откинулся на спинку кресла, будто хотел отстраниться от меня как можно дальше, и спросил:

— Не желаете объясниться?

— Это…

— Не то, чем кажется? Избавьте меня от дерьмовых оправданий, Уэйтс. — Он пошарил в карманах, достал и прикурил сигарету. — Давайте-ка еще раз, с самого начала. И на сей раз не опускайте пикантных подробностей.

Я подошел к двери и открыл ее. Детектив Керник по-прежнему стоял в коридоре. Я захлопнул дверь у него перед носом. Выждал секунду, потом подошел к Росситеру и уселся в кресло.

Когда я вышел из пентхауса, уже смеркалось. Туманное утро сменилось вечерними сумерками, как будто дня и вовсе не было. Детектив Керник куда-то ушел. Я в одиночку спустился на лифте, вышел к стоянке такси на Динсгейте и назвал водителю адрес Изабель. Втайне я считал, что во Франшизе ей лучше, чем у родителей, но оставаться у Карвера было небезопасно. Нужен был какой-то другой вариант.

Такси ехало по городу, омытому лунным светом, и я не надеялся застать Изабель дома. Входная дверь в подъезд не запиралась, охранника в вестибюле не было, и по пути на третий этаж я никого не встретил. Те же бесплотные голоса за дверями, то же гудение ламп дневного света.

Я коснулся ее двери, ощутил волокна древесины под пальцами, вспомнил горечь прошлой ночи. Заметил, что дверь чуть приоткрыта, толкнул ее.

В нос шибануло густым запахом секса.

Нагая Изабель растянулась навзничь на ковре, лицом к двери. Глаза ее были открыты, в руке торчал шприц. Обесцвеченные волосы словно бы потускнели.

Она была спокойной. Неподвижной. Мертвой.

Вся левая часть тела отливала голубизной. Под кожей кое-где проступала сеточка вен, что и создавало эффект синевы. Рука со шприцем была еще темнее, место укола казалось почти черным. Я пинком распахнул дверь и подошел к Изабель.

— Иззи…

Моя ладонь на миг зависла надо лбом Изабель, коснулась его. Влажный и холодный. Я машинально вышел в коридор и закрыл дверь. Ноги подкосились, и я бессильно сполз по стене, пытаясь собраться с мыслями.

Рассеянно вытер о брюки ладонь, липкую от пота Изабель.

От передоза умирают редко. Наркоманов губят грязные иглы, подлые наркодилеры, жизнь на улицах, но не передоз. Нужно вернуться к Изабель, похлопать ее по щекам, поставить под душ. Вызвать «скорую». Но я не двинулся с места. Время куда-то исчезло. Потом на лестнице раздались шаги.

Я в панике бросился к двери Изабель, громко выкликая ее имя и надеясь, что тот, кто поднимается по лестнице, просто пройдет мимо. Шаги приближались. Я легонько постучал в дверь и боковым зрением заметил тень — кто-то шел прямо ко мне. Я не отрывал взгляда от двери. Человек остановился совсем рядом, и я покосился на него. Точнее, на нее.

— Привет! — удивленно воскликнула Кэтрин. — Она дома?

— Не открывает, — сказал я.

Она шутливо закатила глаза и дважды стукнула по двери:

— Иззи, пора вставать!

Дверь приоткрылась.

Кэтрин со скептической ухмылкой переступила порог.

Я ее не остановил. Она ахнула, отчего все вмиг стало настоящим. Я вошел следом и захлопнул дверь.

Кэтрин прижала ладони ко рту. Обо мне она забыла, и я ощущал себя сторонним наблюдателем, свидетелем чужого горя.

Я присел на корточки рядом с Изабель, зачем-то попытался нащупать пульс на ее запястье, хотя кончики пальцев у меня онемели и совершенно лишились чувствительности. Осторожно, будто боясь разбудить Изабель, опустил ее руку на пол. В распахнутых глазах Изабель застыла предсмертная эмоция. Не кайф от героиновой дозы.

Неприкрытый ужас.

Ее зубы были стиснуты, лицо искажено судорогой. Я хотел закрыть Изабель глаза, коснулся век ладонью, и на миг мне почудилось, что в теле еще теплится жизнь. С минуту ни я, ни Кэтрин не двигались. Наконец она кашлянула, будто собиралась что-то сказать, потом поправила свой наряд и, глядя прямо перед собой, ушла в ванную. По звукам, донесшимся из-за закрытой двери, я понял, что Кэтрин тошнит.

Я смотрел на обнаженное тело Изабель. Ни гладкая кожа, ни посиневший левый бок не вызывали у меня никаких чувств. Я скользнул взглядом по шраму на шее. Изабель всегда его прикрывала. Из-под кожи выпирали ребра, будто прутья клетки. Нагота, юность, привлекательность — все это иллюстрировало некий непонятный мне посыл, бросало жизни последний злобный упрек.

«Никакого будущего».

Левая рука так потемнела, что следов инъекций я не разглядел. На правой руке их не было. Ноги, сжатые в коленях, чуть клонились набок, и я заметил на них какие-то царапины.

Послышался шум сливаемой воды. Кэтрин вернулась, утирая рот полотенцем. На ее щеках чернели дорожки слез. Она нетвердо стояла на ногах, хваталась за стены, чтобы не упасть. У нее явно был шок. Увидев меня у тела Изабель, она замерла.

— Как ты здесь оказался? — спросила она, глядя на входную дверь.

Я понял, что влип. Кэтрин наверняка решила, что я убил ее подругу, и теперь лихорадочно просчитывала, успеет ли выскочить в коридор.

— Вчера ночью я привез ее домой. Она просила зайти к ней сегодня.

Кэтрин недоверчиво покачала головой и шагнула к двери:

— Мне пора.

Я преградил ей путь:

— А ты что тут делала?

— Мы же курьеры, — ответила она. — Сегодня должны были работать в паре.

— Когда ты разговаривала с ней в последний раз?

— Прошлой ночью в «Рубике». А потом попросила тебя передать ей, что ухожу, — ответила она, стараясь говорить так, чтобы ее слова не прозвучали как обвинение.

— Из-за чего вы с барменом ругались?

Она удивленно посмотрела на меня.

— Я наблюдал за вами, ты сказала: «Нет уж, хватит». Чего хватит?

— А тебе какое дело?

— Чего хватит? — повторил я.

— Пить, наверное. Мы увлеклись.

— Кэтрин.

Она пожала плечами:

— Он к ней приставал.

— И часто с ним это?

— Понятия не имею. Нилу нравятся совсем молоденькие, но это чревато. Зейн его прибьет, если узнает.

Бармен. Я думал, что избавился от него, отправив партию товара в унитаз.

— Где она взяла дозу?

— Не знаю. Зейн запрещает нам употреблять…

— Тоже мне, святой выискался. Где она взяла дозу?

— Не знаю.

Я полез в карман за телефоном.

— Не надо полицию, — попросила Кэтрин. — Сами справимся.

— Такая девушка, как Изабель Росситер, не может просто исчезнуть.

— Но она же сбежала из дому.

Я начал набирать номер.

Кэтрин коснулась моей руки:

— Давай сообщим анонимно, когда уйдем подальше отсюда…

Я придержал ее за локоть, дожидаясь, когда меня соединят.

— Нас все равно разыщут, — сказал я ей.

Потом сообщил диспетчеру, что обнаружена девушка-подросток, которая умерла от передозировки наркотиков. Назвал адрес: Фог-лейн. Диспетчер начал задавать вопросы, и я повесил трубку. Все, что я утаивал от Паррса и от Росситера, теперь выплывет наружу.

Кэтрин мутило. Я подошел к холодильнику за водкой. Бутылка стояла там же, где и вчера. Я сделал три обжигающих глотка и протянул ее Кэтрин.

— Выпей.

— Нельзя, — сказала она.

— Станет легче.

— Нельзя.

Я заглянул ей в глаза.

— Мне теперь нельзя.

— Почему?

Она посмотрела на меня отстраненным взглядом:

— Я беременна.

В висках застучала кровь. Острая боль прошила ключицу и тупо отдалась под глазом, где уже сходил фингал. Я сжал кулаки, перебарывая приступ.

— Что?

— Ты слышал.

— Ты уверена?

Она поглядела на меня. Вытащила из сумочки палочку теста на беременность. Я поднес ее к свету. Результат положительный.

Ни слова не говоря, я вернул Кэтрин палочку.

— Наша первая ночь в Фэйрвью…

Мы оба замолчали.

— Что ты собираешься делать? — спросил я.

— Ну конечно, не мы с тобой собираемся, а я собираюсь, — вздохнула она. — Рожать в тюрьме, наверное.

С улицы донесся вой сирен. Я представил вопросы, которые зададут Кэтрин. Представил ее ответы… Разозлился на себя. И на Кэтрин тоже. Зачем я вообще с ними связался? Кэтрин высвободила локоть, обошла тело Изабель и села на диван.

— Нет. — Я потянул ее за руку. — Уходи.

— Что?

— Не хочу тебя в это впутывать. Уходи.

— Полиция уже здесь.

Я выволок ее в коридор, заглянул в колодец лестничной клетки. В вестибюле двое полицейских направлялись к лестнице. Мы с Кэтрин повернулись и помчались мимо квартиры Изабель, к пожарному выходу.

Я с силой надавил на дверную штангу.

Дверь распахнулась в непроглядную темноту лестницы. Пожарная сигнализация взвизгнула, а потом запищала на высокой, прерывистой ноте. Кэтрин повернулась ко мне, темным силуэтом на фоне сумрака пожарного выхода.

— Там в ванной… — нерешительно начала она.

— Беги к Карверу, — велел я, не давая ей продолжить. — Пусть уберет из Фэйрвью все лишнее. Будет обыск.

Она сжала мне ладонь и исчезла на лестнице. Я закрыл дверь и пошел по коридору. Из квартир испуганно выглядывали соседи.

У двери Изабель я остановился, перевел дух. Полицейские уже поднимались на этаж. Я тихонько скользнул в квартиру, надеясь, что у меня есть хотя бы минута.

Я глянул на тело Изабель, переступил через него. Дрожа от напряжения, заметался по комнате. Стер отпечатки пальцев с бутылки.

Подумал про телефон.

Про сообщение, которое послала мне Изабель.

«Зейн знает».

Я пошарил в ее сумочке. Телефона не было. Нигде не было. Я осторожно заглянул в ванную. От пронзительного верещания пожарной сигнализации раскалывалась голова.

Увидев зеркало, я вздрогнул от неожиданности. Оно было разбито сильным ударом в самый центр. Стекло пересекали слова, толсто выведенные красной помадой:

Я оцепенел. Вчера этой надписи не было. Изабель умерла. Телефон исчез. Кто-то вывел на зеркале угрожающее предостережение. Я не слышал, как вошли полицейские. Стоял, не отрывая взгляда от надписи, от своего отражения в калейдоскопе осколков, от слов, перечеркнувших мое лицо.

В дверях появился патрульный. Он что-то говорил. Завывания сигнализации все заглушали. Я безуспешно попытался прочесть его слова по губам и раздосадованно отвернулся.

Я заорал. Хотел перекричать сигнализацию. Потом рванулся к зеркалу, чтобы разбить его окончательно, сбросить со стены. Буйствовал, чтобы дать Кэтрин возможность сбежать. Патрульный двинулся ко мне. Я полез на него с кулаками, а он схватил меня за руки. В ушах визжала сигнализация. Я сопротивлялся до тех пор, пока на помощь не подоспела напарница патрульного.

Глядя мне в глаза, она начала что-то говорить. Мне показалось, что я ее знаю, но знакомым было только выражение ее лица.

Вроде бы сочувственное.

Я прекратил сопротивление. Патрульный заломил мне руки за спину. Его напарница невозмутимо подняла дубинку и продолжила что-то говорить, будто объясняя какие-то формальности. Потом ловко и точно ударила меня в лоб. Дубинка глухо стукнула по черепу. Я обмяк. Теплой волной накатило облегчение.

От второго удара потемнело в глазах.

Белый шум. Шорохи и глухое шипение полицейской рации.

— Эйдан.

Кто-то выкликал мое имя, но мне совершенно не хотелось признаваться, что это я. Меня куда-то несли. Может, Изабель чувствовала то же самое? Может, когда мы ее обнаружили, она была еще жива и постепенно перенастраивалась на другую частоту?

Гудение помех.

Оно заполняло сознание, а потом наконец превратилось в писк радиоприемника, ищущего волну. Я очнулся в суматошной белизне Королевской лечебницы.

Голова раскалывалась.

У кровати стоял суперинтендант Паррс с посеревшим лицом. Красные, воспаленные глаза уставились в стену. Он скользнул взглядом по мне, заметил, что я очнулся, отдал кому-то какой-то приказ и снова отвел глаза. В углу палаты, обхватив себя за плечи, стоял патрульный, который меня задержал. Из его ноздрей торчала вата — похоже, я разбил ему нос. По выражению лица патрульного было понятно, что он нечеловеческими усилиями сдерживает свое желание меня придушить.

Он буравил меня взглядом.

Потом, исполняя приказ Паррса, отступил от стены, повернулся и, все так же держась за бока, вышел из палаты. Больше он не появлялся.

Вскоре в палату заглянул молодой врач-азиат. Он прошествовал к моей кровати легким шагом человека, который любит свою работу и уверен в завтрашнем дне. Он лучился обаянием и улыбался, сверкая белоснежными, словно нарочно отбеленными зубами.

— Шумно тут у вас, — пожаловался я ему.

Он бесцеремонно посветил мне фонариком в глаза, показал средний палец и спросил, сколько пальцев я вижу.

— Один. Тот самый.

— Все нормально, — бодро констатировал врач, резко повернулся и ушел.

Паррс хмуро посмотрел на меня:

— Ничего рассказать не хочешь, сынок?

Я помотал головой и невольно поморщился от боли.

— Я нашел ее мертвой. Что-нибудь выяснили?

— Завтра утром первым делом — ко мне в кабинет.

Я кивнул. Кивать было больно.

Он с жалостью посмотрел на меня и ушел.

Я лежал, прислушиваясь к странным ритмам больницы, представляя людей, которым принадлежат голоса в коридоре. Меня не покидало ощущение нереальности происходящего. Кэтрин беременна. Это же всесторонний компромат, воплощение моего позора. Потрясенный этой новостью, я не знал, что думать и как действовать. Ей, наверное, очень страшно. А я тоже хорош: услышал о беременности и тут же вытолкал Кэтрин на лестницу! Меня захлестнула очередная волна отвращения к самому себе. Я с трудом повернулся на бок, спустил ноги на пол и начал собираться.

В коридоре меня ждали детектив Керник и его напарница-блондинка. Керник мрачно посмотрел на меня и хотел что-то сказать, но передумал. Он покачал головой и повел меня на улицу к машине.

Голова кружилась. Я словно бы помертвел. Растерялся как дурак. В субботу ночью Изабель была жива. В период между моим уходом и пятью часами вечера в воскресенье она с кем-то переспала. Кто-то оставил надпись на зеркале и разбил его. Ее телефон пропал. Она вколола себе дозу «восьмерки». И умерла.

Мы приехали в уродливую промзону и заселились в дешевую гостиницу. Меня ни на миг не оставляли одного.

— Чтобы ты не наделал глупостей, — мягко пояснил Керник.

Свет в номере не выключали. Подавленный случившимся, я всю ночь лежал без сна. Меня мучили усталость, голод и головная боль. Мне чудился гул магистралей. Я сел, потирая ноющую челюсть. Очевидно, я так громко скрипел зубами, что не давал спать Кернику. Он сидел на своей кровати и хмуро глядел на меня. Как только я поднялся, он отвел глаза и спросил:

— Кофе?

За завтраком я прочел утреннюю газету. Понедельник, шестнадцатое ноября. Первая страница таблоида, принесенного Керником, была посвящена Изабель.

Статья сопровождалась архивной фотографией мрачного и обеспокоенного Дэвида Росситера. Надпись под ней гласила: «Министр и его дочь: каждый несчастлив по-своему».

В продолжении статьи на четвертой странице шесть раз упоминалось, что Дэвид Росситер — министр юстиции. Все остальное повторяло общеизвестные сведения о жизни Росситеров: миллионное наследство матери, отец — известный политик международного калибра, Изабель в детстве была умницей и красавицей.

В интервью с так называемым «другом семьи» рассказывалась совсем другая история. Сквозили прозрачные намеки на психические расстройства и несчастные судьбы. Судя по общему тону статьи, Росситеры не были счастливы, несмотря на все свои деньги. Я оторвал взгляд от газеты. Керник пристально наблюдал за мной. Я встал, собрался. Пошел в душ. Стоял неподвижно под обжигающей водой, пока то ли Керник, то ли его напарница не забарабанили в дверь ванной.

Мы припарковались за квартал от управления и оставшуюся часть пути шли пешком. На подходе к зданию я понял почему. Десятки журналюг и папарацци выкрикивали вопросы и фотографировали всех, кто проходил мимо. Слышались одни и те же слова:

— Секс?

Наркотики?

Самоубийство?

Мы вошли с южного входа. Прежде я не боялся сюда заходить. Сотрудники сновали по коридорам, прижимая к уху мобильники. Повсюду трезвонили телефоны. Из каждой двери выходили люди в мундирах, метались по коридорам и этажам. Меня сопроводили в лифт и повезли на четвертый этаж. В кабинет Паррса. Никого не волновало, узнают меня или нет. Пока мы шли через приемную, задерганная секретарша ответила на три звонка. Детектив Керник подвел меня к двери кабинета и постучал.

— Входите, — ответили оттуда.

Керник открыл дверь.

— Уэйтс, — сказал он, пропуская меня вперед.

Паррс сидел за столом, спиной к окну. Казалось, он еще сильнее исхудал. Заострившийся подбородок напоминал наконечник стрелы. Два телефона перед Паррсом мигали индикаторами звонков на всех линиях.

— Спасибо, — бросил он Кернику.

Тот вышел из кабинета и закрыл за собой дверь.

Напротив Паррса сидел Дэвид Росситер. Отекшее от бессонницы лицо, мятый костюм, верхняя пуговица рубашки расстегнута. Было странно видеть его без галстука.

При виде меня Росситер ушел в дальний конец комнаты и встал в углу, спиной ко всем. Даже в скорби он как-то выделялся на фоне всех остальных. Он горбился, стараясь казаться ниже ростом. Сознательно уменьшал себя. Однако я уже знал, что он настолько сжился с образом политика, что вряд ли сейчас намеренно играл на публику.

На третьем стуле сидел незнакомый мне человек лет тридцати пяти, с официальным, невозмутимым выражением лица, характерным для первоклассных адвокатов. Он был старше меня, но почему-то выглядел моложе. Ни кругов под глазами, ни морщин. Аккуратная стрижка. Такие всю жизнь ложатся спать в девять часов вечера. Рядом с ним я чувствовал себя жалким и заморенным.

Паррс посмотрел на меня воспаленными красными глазами.

— Садись, — велел он.

Я сел. Ни Росситер, ни незнакомец даже не взглянули в мою сторону.

— Рассказывай, что произошло.

— Я обнаружил тело.

— Как ты вошел?

— Постучал, но дверь была открыта.

Незнакомец громко выдохнул.

— Детектив-констебль Уэйтс, это Кристофер Талли, — представил нас Паррс. — Адвокат мистера Росситера.

— Друг мистера Росситера, — поправил его Талли. — И по совместительству адвокат.

Я кивнул ему, но он продолжал смотреть прямо перед собой. Все говорили вполголоса из уважения к Росситеру, скорбно застывшему у стены.

— Давай-ка с самого начала, — сказал Паррс. — Что ты там делал?

— Как вам известно, мистер Росситер поручил мне присматривать за его дочерью.

Росситер безмолвно повернулся к нам.

— Мы с ней встретились накануне вечером. Она была пьяна, и я отвез ее домой.

Я понимал, какие напрашиваются выводы. Внезапно воцарилась тишина, наполнив кабинет чем-то недосказанным и неприглядным. Я поспешно нарушил молчание:

— Она попросила меня зайти на следующий день. Тогда я ее и нашел.

— Зайти зачем? — сказал Паррс.

— Хотела о чем-то поговорить.

— О чем?

Росситер сверлил меня взглядом. Нас снова захлестнула тишина.

— Не знаю.

— Не ври, — сказал Паррс.

Я молча посмотрел на него.

— Ладно, — вздохнул он. — Поговорим о том, что нам известно. — Не глядя в свои записи, он принялся излагать факты по памяти: — Вчера тело Изабель Росситер обнаружили в съемной квартире на Фог-лейн. Твой звонок поступил в семнадцать двадцать. На месте происшествия изъят шприц, предположительно с опиатом. Результаты экспертизы еще не получены, но, по всей видимости, смерть наступила от инъекции. Имеются свидетельства недавней сексуальной активности. — Он помолчал. — Итак, о чем она хотела с тобой поговорить?

Я не произнес ни слова.

— Детектив, сейчас не время проявлять излишнюю щепетильность, — внезапно обратился ко мне Талли. — Позвольте мне заверить вас, что мистер Росситер готов поступиться гордостью, репутацией и всем, что ему дорого, лишь бы вы пролили свет на случившееся.

— Я не могу.

Талли недоуменно наморщил лоб:

— Суперинтендант Паррс уведомил нас, что патологоанатомическая и криминальная экспертиза займет какое-то время. Мы это понимаем. Нам известна вероятная причина смерти Изабель — инъекция наркотического вещества. Но мы не знаем, кто дал его Изабель. И ничего не знаем о ее психическом состоянии. То есть не знаем, почему это произошло. Вы упомянули, что она употребляла спиртное. А наркотики?

— Не «восьмерку».

— «Восьмерку»? — переспросил Талли, оглядывая присутствующих.

— Героин, — мрачно пояснил Росситер.

Талли изобразил замешательство.

— Значит, героин она не употребляла. А другие наркотики?

Я посмотрел на Паррса. В непроницаемые красные глаза.

— Она пила спиртное, иногда принимала таблетки. Больше для рисовки.

— Для рисовки? — переспросил Талли.

— Вела себе как типичный подросток.

— Подросток, — повторил он. — И вам не пришло в голову, что ее нужно срочно вывести из-под влияния наркодилера вдвое старше ее?

— Я почти привез ее домой. — Я повернулся к Росситеру. — К вам домой. Предыдущей ночью.

Он растерянно посмотрел на меня. Маска профессионального политика на миг исчезла. Он стал просто отцом.

— Что вам помешало?

— Деньги в ее сумочке.

Все обескураженно умолкли, а потом заговорили разом.

— Господа! — повелительным тоном произнес Паррс. — Какие деньги, Уэйтс?

— Деньги Франшизы. Изабель собирала деньги за товар.

Росситер сдавленно простонал и снова отвернулся к стене.

— Простите, вы имеете в виду деньги за наркотики? — сказал Талли.

Я кивнул, ни на кого не глядя.

— Итак, к вам обратился министр юстиции с просьбой вызволить его семнадцатилетнюю дочь из опасной ситуации. Вы видите, что она пьет, употребляет наркотики, собирает наркоденьги, и все это, как вы только что выразились, для рисовки. А вы не делаете ровным счетом ничего, чтобы это остановить. — Он помолчал для вящего эффекта. — Вы превратили все в балаган, Уэйтс.

— Я был там не для того, чтобы ее вызволять.

— Верно, — произнес Талли с деланым воодушевлением. — Мистер Росситер просил вас не приближаться к его дочери. Верно? Но из вашего рассказа следует, что вы с ней сблизились. Весьма непрофессиональное поведение.

Я перевел взгляд на Росситера. Вспомнил о фотографиях.

— Она сама подошла ко мне…

— Она подошла, а вы и не возражали.

— Если бы я ее игнорировал, это выглядело бы хуже.

— Никто не просил вас ее игнорировать.

— Вы пытаетесь совместить несовместимое! По-вашему, я виноват и в том, что с ней общался, и в том, что не убедил ее вернуться домой.

— Уэйтс, раз уж вы вступили с ней в контакт, увидели, что она употребляет наркотики и собирает деньги за товар, то почему не увели ее оттуда? — Талли повысил голос, но потом отвел взгляд и спокойно подытожил: — Судя по всему, она явно нуждалась в вашей помощи.

— Так мы ни к чему не придем, — вмешался Паррс.

Талли посмотрел на Росситера, который по-прежнему стоял спиной к нам и дрожал всем телом.

— Возможно, вы и правы. — Талли встал и пошел утешать друга.

Как только адвокат коснулся министерского плеча, Росситер вздрогнул и сдавленно всхлипнул. В тишине рыдания звучали предсмертным хрипом исчезающего могущества.

Росситер стряхнул с плеча руку Талли, достал носовой платок из кармана пиджака и утер слезы. Какое-то время он стоял неподвижно, потом начал приводить себя в порядок. Поправил манжеты и воротничок рубашки. Выпрямился во весь рост, став на голову выше всех присутствующих, повернул ко мне окаменевшее лицо и наградил взглядом, полным ненависти.

— Вы только что упрекнули Талли в том, что он пытается совместить несовместимое, — сказал Росситер и дрогнувшим голосом продолжил: — Но я, ее отец, скажу вам вот что. Вы совершили ошибку, вступив в контакт с Изабель. И совершили ошибку, не уговорив ее вернуться. — Он направился к двери, распахнул ее, и в кабинет ворвался шум полицейского управления. — Спасать не мир, а конкретных людей? — бросил он через плечо. — Хреново у вас получается.

Росситер вышел за порог и закрыл за собой дверь.

Талли укоризненно посмотрел на меня и сказал Паррсу:

— Суперинтендант, я очень надеюсь, что на следующей встрече детектив-констебль проявит больше сочувствия к чужому горю. — Он взял свои вещи. — Знаете, Уэйтс, когда Дэвид обратился ко мне за советом по этому делу, я навел о вас справки. И предупредил его, что с вами лучше не связываться. В вашем послужном списке слишком много смертей.

Я не ответил.

Он с искренним удивлением посмотрел на меня:

— Вот только вас, похоже, это не волнует. Совсем не волнует.

Я хотел возразить.

— Не трудитесь, — заявил Талли и, держась как можно дальше от меня, направился к двери, на ходу сказав Паррсу: — Мы с вами еще побеседуем.

После его ухода в кабинете словно бы сгустились духота, запах пота и напряженность.

Мы с Паррсом молчали.

— Итак, — наконец сказал он. — В такой хреновой ситуации отсутствие новостей — это плохие новости, ждущие своего часа. — Он шумно выдохнул, ослабил воротничок рубашки и размял шею.

Я с затаенной благодарностью смотрел, как он открывает ящик стола, достает две рюмки и наливает в одну виски из графина. Я уставился на пустую рюмку.

— Даже не гляди сюда, сынок, — сказал Паррс. — Ни сейчас, ни сегодня, ни завтра, ни на следующей неделе. Не дай бог, кто учует, что от тебя разит спиртным. У тебя и так неприятностей хватает, новые не нужны. — Он одним глотком выпил виски. — Да и мне тоже.

— Сэр.

— Признавайся, что ты там делал?

— Она попросила меня прийти.

— Это я уже слышал. На фига она тебя об этом просила?

Я помолчал, размышляя, можно ли довериться Паррсу. Тогда мне казалось, что выбора у меня нет.

— Намекала, что отец склонял ее к сексуальным отношениям.

Суперинтендант медленно запрокинул голову. Потом поглядел на меня и сказал так тихо, что мне пришлось читать по губам:

— А что-нибудь в ее словах или поступках подтверждало эти намеки?

— Нет.

Он снова обратил на меня воспаленные красные глаза:

— Тогда больше никогда не говори этого вслух.

— Но я…

— Даже под душем не бормочи.

— Она же не просто так сбежала из дому.

— Она бежала от себя самой, — твердо сказал Паррс.

Он смерил меня взглядом, открыл ящик стола, достал оттуда папку с документами и подвинул ее через стол. Я раскрыл папку. Фотографии с места происшествия в квартире на Фог-лейн. В основном снимки тела Изабель.

— Начни с седьмой, — сказал Паррс.

Я перелистал фотографии. Седьмой снимок запечатлел внутреннюю сторону бедра. Крупный план. Отметины на коже, которые я принял за царапины. Оказалось, что это ряд тонких шрамов.

Следы заживших порезов. Самоповреждение.

Я просмотрел остальные фото. Глубокие порезы рассекали нежную кожу бедра. Их наносили в разное время, но, судя по ровным краям, чем-то очень острым. Я вспомнил окровавленные осколки зеркал в ящике стола.

— Зарубки на память, — сказал Паррс.

Я пригляделся и понял, что он прав. Порезы группировались по пять. Так заключенные подсчитывают годы, проведенные в камере. Большинство порезов затянулось, оставив выпуклые полоски шрамов.

— Но что они означают?

— Что она страдала расстройством психики и мало ли чем еще.

Я сосчитал порезы. Три группы по пять и одна неоконченная, из трех. Всего восемнадцать. На последней фотографии был крупным планом снят самый недавний порез. Судя по его виду, совсем свежий. Он чуть кровоточил. Я знал Изабель, она мне даже нравилась, и я не сомневался, что порезы что-то значат.

Они были ее дневником.

Я толкнул папку обратно Паррсу, и он ее закрыл, считая, что снимки доказывают его правоту.

— У девушки хроническое расстройство психики. Склонность к самоповреждению, затяжной маниакально-депрессивный психоз. Ее словам верить нельзя.

— И это все?

— Еще одна жертва засилья наркотиков в городе. Так что нет, это далеко не все. В данной ситуации нам необходимо использовать удобную возможность.

Я не верил своим ушам.

— Какую возможность?

Он улыбнулся:

— Дочь министра гибнет от рук жестокого наркодилера.

— Зейн Карвер не подсаживал ее на «восьмерку».

— Почему?

— Потому что не хочет гнить в тюрьме.

— Там ему самое место.

— Он этого не делал.

— Почему ты так уверен?

— Он не разрешает курьерам употреблять наркотики. В доме Изабель были камеры наблюдения?

— Насколько нам известно, их не подключали.

Я с облегчением перевел дух. Рассказывать о моих отношениях с Кэт было поздно.

— А ее друзья? С кем она общалась?

— Друзья — это сильно сказано. Она ходила на тусовки, ей было любопытно, как живут люди из криминального мира. Все об этом знали.

— И что?

— Насколько я понял, они о ней по-своему заботились.

— А что ты видел?

— Не так много.

— Оно и заметно, — фыркнул Паррс. — Знаешь, сынок, у меня всегда была проблема с недомолвками. Я их на дух не выношу. Талли подловил тебя на недобросовестном исполнении должностных обязанностей и неподобающем поведении. В твоих шкафах не должно быть никаких скелетов.

Я подумал о фотографиях. Вспомнил, как нас с Изабель сдавила толпа разгоряченных тел. Мы почти соприкасались губами.

— Юная девушка, еще подросток.

— Молодец, запомнил.

— А телефон нашли?

Он посмотрел на меня:

— Какой телефон?

— Ее мобильник. Когда я отвозил ее домой, он был у нее в сумочке.

— Уверен?

— Абсолютно.

— Черт, — сказал он, потирая лицо. — Нет. Телефона не было. А номер у тебя есть?

Я вспомнил сообщение с ее номера. «Зейн знает».

— Нет. И никогда не было, — с напускной искренностью сказал я.

Паррс глянул на меня так, будто читал мои мысли.

— Я проверю.

— Я могу…

— Нет, сынок.

— За пару дней я со всем разберусь.

— И как ты себе это представляешь?

— Я уже с ними сблизился и…

— Чересчур сблизился, — сказал Паррс. — Через несколько дней я представлю рапорт об исполнении. До тех пор исчезни.

У меня возникло нехорошее предчувствие. Одержимость Паррса Франшизой превращала Изабель в цифру статистической отчетности. В пешку, которой жертвуют, чтобы выиграть свою личную войну, независимо от того, виновен Карвер или нет.

— Вы же знаете, вам они ничего не скажут.

— Ты вообще понимаешь, что происходит? Не видел, что творится в коридорах? — Он махнул в сторону двери. — Сегодня мы самая дорогостоящая справочная служба в стране. Если мне удастся прищучить Зейна Карвера, ты, может быть, удержишься на рабочем месте. Если повезет, конечно. Но тебе не доверят даже столб допросить. А ты еще и пьянствуешь. Закидываешься наркотой. Если не прижмем Карвера, суперинтендантше Чейз потребуется козел отпущения.

Я посмотрел на него.

— Раз уж обделался, Эйдан, придется отвечать.

— Вот так просто?

— Так просто? — переспросил он. — Просто? Тебе велели скормить ложную информацию кучке отморозков, а ты, черт подери… — Он замолчал, подбирая слова. — Вжился в роль.

Я ничего не сказал.

— Люди из Особого отдела подобрали тебя на улице, ты явился на встречу к министру в стельку пьяным, да еще и с фингалом.

— Не был я пьяным. Меня избили в «Рубике».

— Ну конечно.

— Чистая правда. Незадолго до того, как на меня вышли люди Росситера. Я очнулся на тротуаре.

— Бухой в драбадан. Раньше ты изобретательнее врал, сынок.

Мы помолчали.

— И что нам делать дальше?

— Кому это «нам»?

— Что?

— Кому именно? Какие еще «мы»?

— Ну, мы, — сказал я, не вполне понимая, к чему он клонит.

Паррс почесал ухо, выдвинул ящик стола и достал карманный диктофон. Я сразу понял, где прокололся. Мне захотелось остановить Паррса, но я не двинулся с места. Он нажал кнопку. Пошла запись. У меня перед глазами замелькали радужные вспышки, в ушах стучала кровь, в груди гулко бухало сердце. На записи был мой голос.

«Полиция, — говорил я. — Фог-лейн, дом девятнадцать. Гроув-Плейс, третий этаж. Квартира тридцать шесть».

Мне не хотелось слушать дальше.

«Мы обнаружили тело, — продолжал я. — Молодая девушка, передозировка наркотиков».

Паррс остановил запись, красноглазо уставился на меня.

— Кто «мы»?

Я подумал о Кэтрин. Представил вопросы, которые ей зададут. Представил ее ответы.

«Она посмотрела на меня отстраненным взглядом. „Я беременна“».

Паррс не сводил с меня глаз.

— Забудь о самосохранении. Забудь о добре и зле. Погибла молодая девушка. Общественность следит за каждым нашим шагом. Кто был с тобой в квартире?

Я не ответил.

— Карвер? — спросил Паррс.

— Я был один.

— Не знаю, как тогда, но теперь ты точно один. Ты отстранен. Завтра утром представишь подробный рапорт в письменном виде. А сам явишься ко мне в понедельник утром. Ни секундой раньше. И если я узнаю, сынок, что ты соврал хоть о чем-то, например о цвете своих носков, ты вылетишь с работы прямиком в тюремную камеру. Даю тебе последний шанс рассказать, что происходит.

«Она посмотрела на меня отстраненным взглядом».

— Ничего не происходит, — сказал я, глядя в блестящие красные глаза.

Я шел по городу, сам не зная куда. Бесцельные прогулки помогали бороться с хронической бессонницей. Вот только ноги всегда приводили меня в знакомые места.

Мышечная память.

Я смотрел на неоновые вывески баров, где недавно был завсегдатаем, вспоминал тех, с кем там встречался. Всего пять лет назад, когда я еще верил, что могу достичь любых высот.

Мой ум перенастраивался. Привыкал к смерти Изабель. О чем она хотела со мной поговорить? Я думал о восемнадцати порезах на бедре. Их было больше числа прожитых лет. Думал о разбитом зеркале, о загадочной надписи, о пропавшем телефоне. О Паррсе, который пытался извлечь пользу из смерти Изабель.

Мысли об Изабель заставили меня повернуть в другую сторону. Меня заносило на дорогу, прямо под машины. Я оттеснял Изабель на задворки сознания, но тогда на первый план выступала Кэтрин. И ребенок. Я лгал ей, лгал о ней, уничтожил улики и поставил нас обоих в безвыходное положение. Где она сейчас? Наверное, ей хуже, чем мне…

Марево дождя то и дело заволакивало улицы, лужи блестели в свете фонарей, будто окна в другие измерения. Ноги привели меня домой. На съемную квартиру, которая была частью моей «легенды».

Вечно мигающая лампочка в коридоре наконец-то перегорела. В темноте было трудно идти по лестнице, но очень хотелось добраться до кровати. На площадке второго этажа я остановился. Моя дверь была приоткрыта. Я провел по ней рукой, ощупал зазубренную древесину на месте выломанного замка.

Тихонько толкнул дверь.

В тусклом уличном свете было видно, что все в квартире перевернуто вверх дном. Обивка дивана в гостиной искромсана. Журнальный столик проломлен. Книги в мягких обложках сброшены на пол и разорваны в клочья.

Я оглядел кухню. Ящики выдвинуты, шкафы пусты. Пластиковые контейнеры, стаканы и тарелки смели с полок, разбили и растоптали. Хорошо, что меня дома не было.

Вопреки моим опасениям в спальне никого не оказалось. Матрас вспороли ножом крест-накрест и перетряхнули. В ванную я заглянул в последнюю очередь. Даже в темноте было видно, что зеркало разбито. По нему тянулась надпись ярко-красной помадой: «НИКТО НИКОГДА НЕ УЗНАЕТ».

Прислонившись к стене, я задумался. Кто оставил такое же послание на зеркале Изабель? Почему его повторили в моей квартире? Что за общий враг появился у меня и у семнадцатилетней девушки? Зейну Карверу не было резона это делать. Его громилам и девушкам-курьерам тоже. Я вспомнил о Дэвиде Росситере, зажмурился от нахлынувших чувств.

Откуда-то тянуло сквозняком. Я закрыл дверь в подъезд? Вроде бы да.

Точно закрыл.

Глаза адаптировались к темноте. Я шагнул вперед. Сквозняк принес уличный шум. Я метнулся из ванной в спальню, потом в гостиную. Затаив дыхание, подкрался к двери, вышел на лестничную клетку и заглянул в пролет.

Дверь была распахнута.

В темноте лестничной клетки вырисовывался чей-то силуэт. Неизвестный, задрав голову, смотрел на меня. В его левой руке поблескивал нож. Мы оба на миг замерли, а потом разом сорвались с места.

Неизвестный выскользнул за дверь. Одним прыжком перескочив пролет, я кубарем скатился к подножью лестницы и выбежал на улицу.

Он свернул за дальний угол квартала. Я бросился следом, по проезжей части. Встречное такси вильнуло в сторону. Меня отдернули за плечо к тротуару. Я, как подкошенный, рухнул наземь и, тяжело переводя дух, уставился в ночное небо.

Темная фигура заслонила свет фонаря. Надо мной стоял Зажим. Он покосился на угол, за которым скрылся незнакомец с ножом, и шмыгнул носом. Потом перевел взгляд на меня и протянул здоровую руку:

— Вставай.

Он помог мне подняться и уверенно направился к моему подъезду. Я ничего не сказал, но решил не спускать с него глаз. Вполне возможно, что он уже бывал в моей квартире.

Я первым вошел в свое разгромленное жилище.

— Я бы предложил тебе выпить, но…

Включив свет, я направился к дивану. Под ногами хрустело битое стекло. Единственной уцелевшей частью дивана был боковой валик. Зажим стоял в дверях. Я сообразил, что не выйду отсюда, если он того не захочет.

— Не знаешь, как удалить с половиц следы ботинок?

— Потри растворителем. — Он оглядел комнату. — А лучше облей им все и чиркни спичкой.

— Возможно. Что ты здесь делаешь, Зажим?

— Успел разглядеть ублюдка?

— Нет, — ответил я.

Зажим выдохнул. Он отошел от двери, заглянул на кухню и присвистнул. Потом встал у стены и уставился на меня. Он выглядел нескладнее, чем прежде. Раньше он просто напоминал ожившего мертвеца, а теперь казалось, что его собрали вслепую, из фрагментов трех-четырех тел. Одежда разномастная. Одна рука короче другой. Ноги несуразно тонкие по сравнению с накачанным торсом. Лицо перекошенное. Больной, изнуренный, но по-своему уникальный тип.

— А ты? — спросил я.

— Чего я?

— Успел его разглядеть?

— Не-а, — хмыкнул он.

— Что ты тут делаешь? — повторил я.

— В полиции что говорят?

— Что ты тут делаешь, Зажим?

Он зыркнул на меня, и я понял, что сорвался на крик.

— Он хочет тебя видеть, — ответил он.

— Время неподходящее.

— Да у кого оно сейчас подходящее, приятель.

— А что, у тебя тоже не все в порядке?

Его лицо помрачнело. Я вспомнил, что с Зажимом шутки плохи, и отвел взгляд, будто извиняясь за свои слова.

— Изабель, — сказал он.

Было странно слышать от него это имя.

— Что произошло?

— Кэт наверняка уже все рассказала.

— Давай тебя послушаем.

— Мы нашли ее, но больше я ничего не знаю. По версии полиции, смерть наступила от передоза. Грязный товар или что-то в этом роде.

— Полиция?

— Меня весь день продержали в участке.

Он ухмыльнулся:

— А, тогда понятно.

— Что?

— Я тут давно околачиваюсь, — сказал он. — Копы приходили и не очень-то торопились уйти. Видно, знали, что ты не скоро вернешься.

Я обвел взглядом квартиру:

— Полицейские так не действуют.

— Если ты на нашей стороне, то именно так и действуют. — Он отвел взгляд. — Не забывай, на чьей ты теперь стороне.

— Пришел об этом напомнить?

— Я пришел, потому что он хочет тебя видеть. Никаких игр.

— Спасибо, что выволок меня на тротуар.

Он фыркнул.

— Нет, правда. Я же чуть под колеса не угодил. Кто все это делает, Зажим?

— До того как ты появился, ничего такого не было.

Я не воспринял это заявление всерьез.

— Ты знаешь кто, — заявил он.

— Но почему сейчас?

— Так ведь годовщина…

— Какая?

— Джоанна Гринлоу пропала без вести в ноябре. Десять лет назад.

По дороге мы оба молчали. Зажим сидел за рулем отличного спортивного автомобиля. Классический темный «форд-мустанг»-хетчбэк был мощным, крепким и компактным, давая понять, что таков и его хозяин. Даже громилам хочется походить на Джеймса Дина. С искалеченной рукой вести машину непросто. Зажим держался сосредоточенно и напряженно. Чувствовалось, что нервы у него на пределе.

— Кто ко мне приходил, Зажим?

Он не ответил.

Мы подъехали к Фэйрвью, припарковались и по подъездной дорожке направились к дому. Оттуда доносились громкие голоса. Зажим побарабанил в дверь условным стуком, и голоса стихли. Мы вошли.

На стуле в коридоре сидел Карвер, сжимал в руке мобильник, но впервые не пялился на экран.

Сара Джейн остановилась на лестнице, посмотрела, кто пришел. Под глазами у нее залегли темные круги. При виде меня она хмуро усмехнулась и ушла наверх.

Карвер поднял голову.

— Что за фигня? — сказал он.

Наверху Сара Джейн хлопнула дверью, будто поставила жирную точку в отношениях со всеми нами.

— Я у тебя то же самое могу спросить, — сказал я.

Карвер прикрыл глаза.

— Кэт говорит, что Иззи нашел ты.

— Да.

— И?..

— В чем мать родила. От нее разило сексом. В руке торчал шприц.

— И домой ее отвозил ты. — Он посмотрел на меня. — Я видел, как вы уехали.

— Когда я уходил, с ней все было нормально.

По большей части правда.

— Сара Джейн говорит, что попросила тебя увезти Иззи на квартиру.

— Ей не за что себя винить.

— Она винит тебя. Зачем ты на следующий день туда явился? К приходу Кэт?

Карвер задавал вопросы, а Зажим стоял рядом, уставившись мне в висок. У меня возникло нехорошее предчувствие. Было ясно, зачем меня сюда доставили.

— Иззи попросила, чтобы я к ней пришел. Хотела о чем-то поговорить.

— О чем?

— Не знаю, — сказал я.

— Зачем ей назначать тебе встречу, а потом вкалывать себе смертельную дозу?

— Не факт, что она вколола ее сознательно. Наркотик какой-то странный. У нее рука вся посинела. И не факт, что она ширнулась самостоятельно.

Карвер сглотнул и уставился под ноги.

— Рука посинела? — переспросил Зажим. — Значит, ты виноват. — Он наставил палец на Карвера.

— Не надо сейчас, дружище.

— А когда?

— Давай не сейчас, ладно?

— Такая молоденькая девчонка… Какого хрена она вообще здесь крутилась?

— А ты бы отправил ее домой?

Зажим шагнул к Карверу.

— Я бы избавился от дряни, которой она ширнулась! — Он злобно посмотрел на босса, отвернулся, ушел на кухню и хлопнул дверью так, что стены задрожали.

— Выпьешь? — предложил мне Карвер, встал и направился в кабинет.

Я пошел следом. В кабинете я уже был, но не успел рассмотреть его как следует. Главным предметом обстановки был письменный стол. Массивный, красного дерева, по-старинному основательный. Может, он принадлежал родителям Карвера или даже родителям его родителей.

Карвер щедро плеснул коньяка в бокалы, протянул один мне и залпом осушил свой. Налил себе еще и расслабленно опустился в ближайшее кресло. Я молча сел напротив. Даже не заметил, как выпил. Взглянул на бокал и с удивлением обнаружил, что он пуст.

— Ты молодец.

— В смысле?

— Не стал впутывать Кэт в это дело. Она вернулась сама не своя.

— А сейчас как?

Карвер посмотрел на меня.

— Не знаю… — бросил он, будто ему в голову не пришло у нее поинтересоваться. — Она очень вовремя передала твое предупреждение. Что в Фэйрвью должно быть чисто. Копы заявились сюда почти сразу после ее прихода, так что ты избавил меня от лишней головной боли.

Я и сам не знал, почему предупредил его. Да, тогда я работал под прикрытием, но была и другая причина. Со смертью Изабель закончилась бы моя двойная жизнь. А мне этого не хотелось.

— Что они сказали?

— У них был ордер на обыск. Кое-что забрали. Поспрашивали кое о чем, но так, без протокола. — Он пожал плечами. — Могло быть хуже.

— Сильно докапывались?

— Спросили, как давно Иззи с нами познакомилась. Чем занималась. Какие у меня с ней были отношения…

Я ничего не сказал, и он снова посмотрел на меня.

— Рассказывать-то особо нечего. Ее привела Сара Джейн. Там была какая-то трагедия.

Сара Джейн? Та самая подруга подруги? Или она как-то иначе связана с Изабель Росситер?

— Что за трагедия?

— Личная, — ответил он.

— Им сейчас нужно кого-то арестовать, иначе в прессе раздуют скандал. Если бы у них была хоть какая-то зацепка, тебе предъявили бы обвинения. Можно ли установить, что ты — владелец квартиры, в которой нашли Иззи?

— Не сразу, — сказал он. — В документах это не отражено.

— Еще с кем-нибудь разговаривали?

Он покачал головой:

— Сара Джейн — умница, но не по этой части. Она думает, что мы белые и пушистые.

— А разве нет?

— Таких не бывает. Слушай, раз такое дело, избавь меня еще от кое-какого геморроя, а?

— Постараюсь.

— Пять штук за то, чтобы вытащить Кэт из дерьма. Десять авансом, за расхлебывание последствий. Еще десять за то, о чем мы говорили раньше.

Я не сразу вспомнил про спецоперацию. Сегодня капкан должен был захлопнуться. Среди всего этого безумия я совсем забыл спросить Паррса.

— Цена меня устраивает. Но я должен знать, во что конкретно вы вляпались. О какой дряни говорил Зажим?

Карвер пригубил коньяк.

— Знаешь, что такое контроль качества?

— Проверка товара на себе, — кивнул я. — Когда снимают пробу с партии.

— Летом у нас возникла проблема. Пробную порцию нового товара проверяют мои люди. По очереди, чтоб никто не пережег вены и не подсел на наркоту.

— И сколько вкалывают?

— Стандартный пакетик, — сказал он. — Сто миллиграмм, так, пустяки. Чтобы понять, что берем. Если товар слабый, надо загустить, а если слишком крепкий — разбодяжить.

— Проконтролировать качество.

— Зажим не всегда был похож на Франкенштейна. Он вколол себе дозу…

Я ждал, что он скажет дальше.

— Ему стало хреново, — продолжил Карвер шепотом, будто Зажим подслушивал под дверью. — Вырубило напрочь. Руку разнесло нахрен. Думали, без нее останется, но пронесло. Отделался повреждением какого-то нерва.

— Повезло.

Карвер мрачно глянул на меня:

— Он несколько дней валялся в коме. И стал другим человеком.

— В каком смысле?

— Вечно скандалит. Нервничает, дергается.

— То есть…

Карвер помотал головой:

— Нет, наоборот. Он вышел из игры. Теперь и мухи не обидит.

— А ты избавился от партии грязной «восьмерки»?

Он не ответил.

— Зейн…

— Я хотел разобраться, что с ней не так. Варщик облажался или кто-то дряни подмешал.

— Кто варщик?

— А тебе-то что?

— Эта дрянь попала в вену семнадцатилетней девчонки.

После долгого молчания Карвер сказал:

— Я спрятал товар до выяснения.

— И?..

Он осушил бокал и снова налил себе коньяку.

— Сегодня проверил, а брикет исчез.

— Куда исчез? Где он лежал?

Карвер замялся, а потом кивнул на письменный стол.

Земля ушла из-под ног. Я на миг утратил дар речи.

— Я…

— Что?

— Накануне вечером я привел Изабель сюда, в кабинет, — сказал я. — Оставил ее на пять минут, пока говорил с Сарой Джейн. Я хотел отвезти Иззи к родителям, а оказалось, что у нее квартира неподалеку.

— Черт. — Карвер задумался, а потом спросил: — Его нашли?

— Что?

— Брикет. Нашли его в квартире?

— Нет. — Я наконец-то сообразил, что он имеет в виду. — Значит, он все еще там. Если она не продала или не передала его кому-нибудь.

Мы оба вскочили.

— Надо его найти. Немедленно.

— Пошли, — сказал Карвер и сгреб ключи со стола.

Мы ехали уже минут пятнадцать. Ни словом не обмолвились о том, что будет, если грязная «восьмерка» попадет на рынок. Перед отъездом Карвер коротко и настойчиво объяснил что-то Зажиму и Саре Джейн, потом вернулся ко мне в коридор.

— Аванс устраивает?

Я кивнул.

— Начинай отрабатывать.

На повышенной скорости мы въехали в город. Карвер словно бы высматривал старые притоны. Места, где в лучшие времена его друзья, любовницы и враги торговали «восьмеркой». Он так давно ушел с улиц, что там не осталось ничего знакомого — ни мест, ни людей. Всех смела волна городской регенерации.

— Есть один тип, который наверняка знает, появился ли на рынке грязный товар.

Карвер удивленно покосился на меня:

— Клоп? Ты про Клопа, что ли?

— А что?

— Издеваешься, да?

Я выждал с минуту, дав ему обдумать мои слова.

— Ну и куда мы едем?

Он молчал, будто не услышал вопроса.

— Зейн…

— В черно-белый город, — бросил он.

— В Бернсайд?

Он утвердительно хмыкнул, и дальше мы ехали в тишине. Я надеялся, что ошибаюсь насчет пятен краски в Фэйрвью. Чем дальше мы удалялись от центра, тем темнее и страшнее становились улицы, тем меньше было прохожих. Ни смеющихся девушек, ни задиристых парней. По краям дороги стояли старые букмекерские конторы, сожженные заколоченные пабы. Мы ехали по берегу Эруэлла к городской окраине, на север, в уродливую промзону.

В городе предпочитали не вспоминать о Бернсайде. Полиция обходила район стороной. Даже Франшиза туда не совалась. Я настороженно оглядывал окрестности. Свет фар выхватывал из темноты здания, дороги, бесполезные дорожные указатели: вывороченные из земли, повернутые в неправильном направлении, закрашенные. Полицейские машины заплутали бы в этом лабиринте, а в первом же тупике их забросали бы бутылками с зажигательной смесью или еще чем похуже. Краем глаза я углядел знакомые черно-белые разводы, там и сям мелькавшие на стенах.

— Хреновое место, — сказал Карвер.

— У тебя здесь есть знакомые?

— Были.

Я посмотрел на него.

— Одна из моих курьеров, — сказал он, не отрывая взгляда от дороги. — Эдди. Газетчики утверждают, что, когда производство переместили за границу, такие промзоны лишились души. На самом деле никакой души тут и не было. Без Зажима девушки сюда не ездили. Здесь в одиночку работать опасно. Бернсайдеры хоть и сдулись, но все равно тут рыскали. А торчки девчонок сразу хватают. В общем, я слишком поздно узнал, что Эдди подсела на иглу. Думала, что сможет держать себя в руках, колоться только в клубах, но наркоманы без дозы долго не выдерживают. Эдди начала воровать деньги из общака. Надо было ее приструнить. А я упустил момент. Однажды у нее вышел запас, и она приехала сюда в одиночку.

— Какой она была?

— Бойкой, веселой. С понятиями. Попалась смайлерам, один ее держал, а другой воткнул ей в ухо шприц. Впрыснул «восьмерку» прямо в мозг, глянуть, что будет.

Я посмотрел в окно.

— Тебе все это не надоело?

Он не ответил, но я и так все понял. Уход Франшизы освободил нишу для подлых, беспринципных барыг, таких как бернсайдеры, которые продавали наихудший товар из возможных.

Чернягу.

Она сжигала людей изнутри. Сатти утверждал, что видел тут наркоманов-кратерщиков. Они не дают заживать вене, в которую постоянно колются. Пробоина собирается рубцами, как растресканные, сморщенные губы. Тогда я не поверил Сатти, но сейчас это было похоже на правду.

Мы ехали по улицам, мимо серых бетонных построек, заляпанных черно-белой краской. Полуразрушенные остовы были нарочито уродливыми. Неотъемлемая деталь облика промзоны. Напоминание людям о том, что сюда приходят только работать.

— Я бы снес тут все нафиг, — сказал Карвер. — До последнего кирпичика.

Мы остановились у массивного заброшенного склада. Карвер то ли знал это здание, то ли выбрал самое жуткое. Присмотревшись повнимательнее, я заметил на стенах облупившиеся, растресканные черные и белые пятна.

Сатти был прав.

Неизвестно, орудовали ли тут бернсайдеры. Свежих меток не было. Кто же вымазал черно-белым крыльцо Фэйрвью? Карвер заглушил мотор и расслабил пальцы, сжимавшие руль. Мы вышли из машины. Она выглядела нелепо, как редкий зверь, перенесенный из экзотических красот в тоскливый монохромный плен.

Откуда-то донесся дикий, утробный вой. Я замер, прислушался и понял, что выл человек. Складской корпус был собран из листового металла. Кое-где листы отвалились или их отодрали. В прорехи пробивался мерцающий свет костров, у которых грелись наркоманы. Здесь было намного холоднее. Ноябрь глубоко вонзил когти в этот район города.

На пороге сидели беззубая пьянчужка с дружком. Она гортанно, жалобно рыдала, а он смеялся над ней. Карвер прошел мимо них внутрь, я последовал за ним.

Склад был неимоверных размеров. Огромное помещение невозможно было представить заполненным. Короткий коридор вел из подсобки в колоссальный зал.

Темноту прорезало тусклое пламя трех костров. У каждого сидели или лежали какие-то изможденные, костлявые типы. На нас не обратили внимания. Мы с Карвером подошли к ближайшей группке. Он наклонился к спящему у костра и перевернул его на спину. Смайлер. Шрамы по обеим сторонам рта. Карвер поднес его руку к свету, ища признаки пропавшей дури.

— Эй, — вяло промычал торчок и без дальнейшего сопротивления отдал Карверу смятый комочек фольги.

Карвер развернул конвертик, глянул внутрь и брезгливо отбросил.

Он не знал, как быть. И я тоже. У второго костра обнаружились только черняга и бессвязные бормотания. Мы подошли к третьему костру, как вдруг с улицы донесся какой-то шум. Кто-то заговорил с беззубой пьянчужкой у входа.

— Наконец-то, — сказал Карвер.

Он бросил свое занятие и уверенно зашагал к выходу. В дверном проеме нарисовались три фигуры. Впереди стоял лысый и жилистый тип. Светлокожий, но такой грязный, что выглядел черномазым. Во рту поблескивали золотые зубы, на лице красовались татуировки. В нескольких шагах за ним замерли два молодчика с унылыми рожами. Лысый приблизился к нам.

— Зейн Карвер собственной персоной, — сказал он. — Чем обязаны?

— Я тебя знаю?

Смех лысого напоминал хриплый свист надорванных мехов аккордеона.

— Не-а, приятель, — сказал он. — Точно не знаешь. Считай меня ночным сторожем.

— Да я про тебя забуду, как только выйду за порог.

— Ну, тогда перейдем к делу. Ты чего здесь ищешь?

— Вы уже несколько недель пытаетесь привлечь мое внимание, — сказал Карвер.

— Чем же?

— Черно-белыми метками в Фэйрвью.

— И что?

— А то, что десять лет назад пропала Джоанна Гринлоу.

Лысый улыбнулся:

— О, дела сердечные…

— Хрен ты меня заденешь. Я пришел спросить кое о чем, и разойдемся по домам.

— А тебе можно домой-то?

— В смысле?

— Говорят, ты теперь знаменитость. Прямо как Майкл Джексон в своем долбаном «Неверленде». Полиция и пресса околачиваются у тебя во дворе. Так ведь, Билли?

— Ага, знаменитость, — подтвердил кряжистый молодчик. — Про него в газетах пишут.

— В газетах пишут, — повторил лысый.

— Не верь всему, что слышишь.

— Да уж понятно. — После каждой фразы лысый загибал палец, будто подсчитывал, сколько предложений остается в его ограниченном запасе. — Шелдон как услышит, точно не поверит.

— Это почему еще? — Карвер шагнул вперед и с вызовом посмотрел на лысого.

— Ты не звонишь. Не пишешь… — Лысый облизал губы. — С тех самых пор, как у твоей девчонки ухо разболелось.

Одним резким движением Карвер схватил лысого за плечи и ударил его головой в нос. Раздался чавкающий хруст, брызнула кровь, на миг зависла в воздухе алой дымкой. Голова лысого так резко запрокинулась, будто ему сломали шею. Карвер повалил его на пол и начал душить. Я бросился к ним.

— Зейн, — окликнул я, не спуская глаз с молодчиков.

Они не двинулись с места. Билли — тот, что постарше, — не обращал внимания на происходящее. Второй со скучающим видом смотрел, как душат босса. Побелевшие большие пальцы Карвера впились в шею лысого.

— Зейн, — сказал я. — Хватит.

Он неохотно разжал пальцы и оттолкнул лысого. Громила протяжно, хрипло застонал. Нос его был расплющен, лицо залито кровью.

— Уходим, — бросил Карвер, вытирая руки о штаны.

Он поднялся с пола и направился к молодчикам. Подошел вплотную к Билли и сказал, глядя ему в глаза:

— Слыхал про девчонку? Изабель Росситер?

Билли кивнул.

— Грязный товар до сих пор не нашли.

— Чужого не держим, — заявил Билли.

Карвер хмыкнул и двинулся к выходу, бросив напоследок:

— Привет Шелдону!

На лысого смотреть не хотелось. Он сопел, с каждым вдохом втягивая раскрошенные кости поломанного носа. Бернсайдеры выскользнули со склада. Я во второй раз за два дня набрал телефон службы спасения и вызвал «скорую». Продиктовал адрес, повернул лысого на бок и пошел вслед за Карвером.

— Мы что, приехали сюда показать свою крутизну?

— Ты о чем?

— Я думал, мы ищем «восьмерку».

— А то. — Он вытер кровь со лба и сел за руль. — У тебя есть другие соображения?

Я уселся в машину.

— Только одно. Держи себя в руках. И не ломай чужих носов.

Карвер завел мотор и поставил ногу на педаль газа.

— Он сам напросился.

Он крепко сжал руль. Я посмотрел на часы. Мы выехали из Фэйрвью больше часа назад и покидали Бернсайд ни с чем.

Поразмыслив, я сказал:

— Если бернсайдеры заполучили грязную «восьмерку», то не станут сбывать ее на своей территории.

— А начнут торговать на моей, — согласился Карвер, взял мобильник и набрал номер.

В динамике раздался голос Зажима:

— Ну что?

— В Бернсайде его нет, — ответил Карвер. — Проверь все бары, начиная с «Рубика». Если нас хотят подставить, товар попытаются сбыть в городе, а не здесь.

— Никто ничего не знает. Или не говорит. Кстати, возникла еще одна проблема.

— Какая?

— Я на громкой связи?

Карвер приложил мобильник к уху.

— Удрал? — переспросил он.

Они наверняка говорили о бармене из «Рубика». Партия товара уплыла в канализацию. Судя по всему, бармен пустился в бега. И как теперь узнать, что именно связывало его с Изабель?

Карвер говорил тихо.

— Опроси всех. Ищи повсюду. Пообещай награду. Отыщи грязный брикет. — Он отключился.

Несколько минут мы ехали в тишине.

Я вдохнул поглубже.

— Клоп.

На этот раз Карвер ничего не сказал.

— Товар готовят и сбывают каждый день, — продолжил я. — «Восьмерку» рвут с руками на черном рынке.

Он по-прежнему молчал.

— Если бы кто-то предлагал целый брикет, Клоп бы знал.

— Он псих обдолбанный.

— Ну, от встречи с ним мы ничего не потеряем.

— Кроме моего терпения, — буркнул Карвер и, помолчав, добавил: — Пусть Зажим с тобой сходит.

— Мистер Спокойствие? Нет уж, обойдусь без него.

— Отправишься к Клопу в одиночку? Похоже, я чего-то о тебе не знаю.

— Тут налево, — попросил я. — Ага, мы с ним давние приятели.

Карвер больше ничего не сказал. То ли брезговал, то ли удивился.

В городе Клопа считали живой легендой. В свое время он был самым рисковым героиновым наркоманом, шакалил по-черному, подбирал такие остатки наркоты, к которым не прикасались даже самые законченные торчки. Он находил особый кайф в использовании чужих игл, смешивал коктейли из остатков в шприцах.

Своим прозвищем он обзавелся, соскочив с иглы. Он сексуально возбуждался, глядя, как ширяются другие. Когда он ушел в завязку, то стал еще больше времени проводить с наркоманами. Особенно с молодняком.

Его называли Клоп, потому что он терся среди юных торчков и, захлебываясь слюной, смотрел, как они ширяются. Пока их колбасило, он обцеловывал им руки, подбираясь к месту укола, и с утробным урчанием присасывался к пробою. Клоп реально угрожал здоровью окружающих, поскольку был ходячей заразой и мог похвастать полным набором вирусов гепатита в крови.

Клоп стал культовой фигурой среди геев. Под сценическим псевдонимом Длинноногий Дядюшка он устраивал транссексуальные и БДСМ-перформансы в нелегальных саунах и подпольных секс-клубах. Снимал экзистенциальные артхаусные порнофильмы. Публиковал сборники своих плохих, но популярных стихов и сбывал прочие художества по сотне фунтов за штуку.

Он приобрел скандальную славу в среде багчейзеров. Молодые парни, для которых заражение вирусом иммунодефицита было вопросом престижа, с пугающе самоубийственным энтузиазмом преследовали любую возможность. Клоп практиковал незащищенный секс с теми, кто считал честью подцепить от него заразу. О нем ходили самые невероятные слухи, по большей части оказывавшиеся правдой. Он разговаривал интеллигентно, носил вещи, сшитые на заказ, и чрезвычайно гордился своей противоречивой натурой.

Клоп жил за Александра-парком, в перестроенной бывшей церкви. Карвер остановил машину на противоположной стороне улицы, не глядя на дом.

— Если я через десять минут не вернусь…

— Да хоть вообще не приходи, — сказал он.

Я перешел через дорогу. Было за полночь. От десяти секунд спокойной ходьбы и холодного воздуха кружилась голова. Я нажал кнопку домофона. Здание отремонтировали и осовременили. Бернсайд словно бы остался где-то в другом мире, что не могло не радовать.

— Да-а-а, — монотонно выдохнул скучающий голос.

— Уэйтс.

Молчание, а потом:

— Входи, красавчик.

В интерьере преобладали спокойные пастельные тона, что совершенно не вязалось со скандальным имиджем Клопа. Потолок просторной гостиной пересекали массивные балки. За фортепиано сидел юнец с голым торсом и играл не самую известную сонату Бетховена.

По кровати в центре комнаты медленно елозила целующаяся парочка в трусах. Сначала я подумал, что это два парня, но потом сообразил, что один из них — девушка с короткой стрижкой, плоской грудью и андрогинным лицом с острыми скулами. Яркая люстра освещала низкую кровать в японском стиле. Парень с девушкой не обратили на меня внимания.

Изможденный тип на диване напротив лениво потягивал красное вино. Он был одет с гротескной претензией на женственность: пышный розовый парик, туго затянутый корсет и мини-юбка. Довершали образ яркий макияж, колготки с блестками и красные туфли на каблуках.

— Детектив Уэйтс, — сказал он, не отрывая взгляда от целующейся парочки. — Уж простите, вставать не буду.

— Мне надо поговорить с Клопом. — Я прислонился к стене, ощутив струйки холодного пота на спине.

— А его нет. Развлекается где-то, засранец этакий. Хочешь повеселиться?

— Нет, спасибо.

— Эйдан Уэйтс ушел в несознанку. — Он впервые за все это время посмотрел на меня. — А зря… Между прочим, очень раскрепощает.

— Угу, знаю. Как-нибудь в другой раз. А еще я знаю, что он здесь, так что давай его сюда, солнышко.

Он улыбнулся, изображая кокетливое смущение:

— А что мне за это будет?

Я столкнул с тумбочки дорогую вазу. Она упала на пол и разбилась. Фортепиано смолкло. Парочка на кровати, не разжимая объятий, уставилась на меня.

— Мне надо поговорить с Клопом, — повторил я.

— Главного извращенца тебе подавай, значит. Ладно уж, сейчас приведу. Он в последнее время такой серьезный. Даже не знаю, займется ли тобой. — Тип в парике встал, подмигнул мне и вышел из комнаты, на ходу приласкав пианиста.

Парочка на кровати следила за мной остановившимися взглядами. Мы все ждали в тишине.

Странный тип вернулся без парика, в бесформенном сером свитере поверх корсета и почти без макияжа. Лицо его было гладким и округлым, как коленка.

Он босиком прошлепал к дивану, сел и недовольно хмыкнул.

— Дик, — обратился он к юнцу за инструментом, потом к парню на кровати: — Дом. Свалите-ка ненадолго.

Те вяло послушались. Парень потянул за собой девчонку, но та была в отключке. Он пожал плечами и, оставив ее лежать среди подушек, проследовал за приятелем в соседнюю комнату.

— Не торопись, — сказал я.

— Уж извини, что не разбежался тебя встречать, но ты еще ни разу не приносил хороших новостей.

— Была бы моя воля, я бы вообще сюда не заглядывал.

— Забавно, что мы так часто видимся.

— Мне нужна кое-какая информация.

— Что на этот раз?

— Наркотики.

— Фу, как ску-учно, — протянул Клоп, вставая с дивана.

— Сиди. На днях у Зейна Карвера умыкнули брикет «восьмерки». Мне надо знать, где он.

Клоп заинтригованно подался вперед:

— А почему полиция ко мне не нагрянула?

Я не ответил.

— А, так это правда? Ты перешел на темную сторону. На этот раз окончательно.

— Ты слышал что-нибудь?

— Слышал, что ты улики крадешь. Что лопаешь спиды на завтрак, обед и ужин. Да ты с улицы гремел таблетками, как упаковка «тик-така».

Я ничего не ответил.

— Еще слышал, что Изабель Росситер вкололи грязную «восьмерку», — с улыбкой заявил он. — Ты в этом, случайно, не замешан?

— Нет.

— Жаль, — сказал он больше самому себе. — Мне мысль нравится…

Я ждал.

— Скучный ты стал. А помнишь, когда мы с тобой познакомились…

Клоп вырос в «Оуксе», как и я. В то время это был подросток с ранимой душой, на десять лет старше меня и недавно осознавший себя геем. Он давал мне книги и альбомы, ничего не прося взамен. Я думал, он пытается убедить меня, что за пределами детского дома есть жизнь и надежда. Теперь я понимаю, что он пытался убедить в этом самого себя.

Клоп улыбнулся:

— Бывало, скажу какую-нибудь гадость, а ты пошутишь в ответ. Остроумно и жестко. А теперь ты так не делаешь. Шутки закончились? — Он отпил вина. — Ты — сплошное разочарование.

— Если я тебя разочаровываю, значит все делаю правильно.

Клоп швырнул бокал через плечо, рассмеялся и захлопал в ладоши.

— Вот, теперь хоть сам на себя похож. Как ты ко мне, так и я к тебе. Знаю я одного парнишку, — сказал он, благодушно глядя на меня. — Ему восемнадцать, честное слово, начальник. Ну так вот, пацану несказанно повезло сегодня утром. Сначала побывал у твоего покорного слуги, а потом в Бернсайде ему предложили брикет «восьмерки». Вот он его и прикупил за полцены.

— Как зовут?

— Мм, Живчик или Бегунок, как-то так, сам знаешь, какие сейчас прозвища. Но из очень хорошей семьи. Живет на Сикамор-уэй.

— В Уэст-Дидсбери?

Клоп кивнул.

— Мамочка с папочкой свалили куда-то на выходные, так что у Длинноногого Дядюшки сегодня выездное мероприятие.

Он имел в виду себя.

— Номер дома?

Клоп ничего не сказал. Я подошел к следующей вазе.

— Тридцать один.

— Никуда сегодня не ходи. Я делаю тебе одолжение.

— Нет уж, не хочу быть твоим должником.

Я кивнул на спящую девушку:

— Вызови ей такси, и будем квиты.

Мы приехали на место во втором часу ночи. Вдоль улицы Сикамор-уэй росли вековые деревья. Когда-то парочки из нашей школы вырезали на огромных стволах сердечки со своими инициалами. Сам я об этом только слышал.

Ноябрь уже оборвал листву с деревьев, и в мрачном предзимье нагие кроны казались громадными костлявыми ладонями, простертыми к небу.

Широкая прямая улица наглядно свидетельствовала об успехе и благосостоянии. По обе стороны дороги стояли отреставрированные викторианские особняки.

Когда я сообщил Карверу, куда мы направляемся, он с минуту сидел за рулем и смотрел в окно. Понимал, что это означает конец всему. Одно дело, если грязная «восьмерка» всплывет где-нибудь в Бернсайде, и совсем другое — среди элитной зелени Сикамор-уэй. Карвер свернул на обочину у роскошного особняка и объявил:

— Тридцать один.

Номера на воротах было не видно, но мы считали дома с начала улицы. К нужному дому вела длинная подъездная дорожка. Сам дом скрывался за деревьями, с дороги виднелась только крыша.

— Да, — подтвердил я. — Может, тебе лучше тут подождать?

Карвер покосился на меня.

Мы вышли из машины и направились к дому. В начале подъездной дорожки высились массивные автоматические ворота, черные с позолотой. Распахнутые створки — то ли сломался механизм, то ли их забыли запереть — несколько портили общий вид, нарушая идеальную симметрию.

Мы подошли к дому. Вдоль лужайки стояли машины, совершенно не соответствующие особняку. Скорее всего, эти малолитражки принадлежали подросткам, которые недавно сели за руль. Изнутри доносился монотонный, ритмичный грохот стереосистемы.

Карвер кивнул в сторону дома.

У освещенного окна кухни стояла молоденькая девушка. Мы подошли ближе, и ее рот растянулся в идеальной белозубой улыбке. Мы с Карвером замерли, не сразу сообразив, что она нас не видит. Она улыбалась собственному отражению в стекле. Белоснежная облегающая футболка оттеняла загорелую кожу. Блондинка в интерьере роскошного особняка лучилась здоровьем и благополучием.

Карвер прошел по дорожке к двери. Монотонные басы зазвучали громче. Тяжеловесно и мрачно.

Дверь вела в просторную прихожую, где на столике громоздились завалы рекламных буклетов и счетов, а вешалка скрывалась под грудой потертых джинсовых курток. Вслед за Карвером я повернул направо, к кухне, где мы видели девушку.

Карвер остановился.

Загородил своим телом дверной проем. Поверх плеча Карвера я посмотрел в кухню. Музыка загрохотала.

Девушка стояла в луже крови. Улыбалась своему отражению, совершенно не замечая нас. Похоже, она несла куда-то поднос с бокалами, уронила его и теперь ходила по осколкам, не чувствуя боли. Кровь хлестала из израненных ступней, заливала белые плитки пола.

Девушка повернулась к нам — под босыми ногами хрустнуло стекло — и снова просияла белоснежной улыбкой. Рука со следом инъекции безжизненно обвисла, набухшие синие вены напоминали переплетение дорог на карте.

Я протиснулся на кухню мимо Карвера, прошел по стеклу и взял девушку за плечи. Она посмотрела мне в глаза и слегка кивнула, все так же лучезарно улыбаясь. Я поднял ее на руки и отнес на диван в дальнем конце кухни.

Карвер вышел в коридор и направился к двери, из-за которой доносилась музыка. Она и без того громко звучала на кухне, а через распахнутую дверь с оглушающим грохотом вырвалась в коридор.

Карвер исчез в комнате. Я вновь повернулся к девушке. Она не сводила с меня глаз. Лучезарная улыбка постепенно превращалась в вымученную.

— Все хорошо, — шепнул я.

Рядом с диваном стояла настольная лампа. В ее свете я увидел больше, чем хотелось. Тело девушки с левой стороны приобрело бледно-голубой оттенок. На ступнях влажно поблескивали кровь и осколки, впившиеся в кожу.

Я пошел на звуки музыки. К двери, за которой исчез Карвер. Окликнул его, но он не ответил. Музыка звучала еще громче, агрессивнее. В нос ударил запах рвоты. Комната была безумным средоточием боли и блестящих от пота обнаженных рук и ног. Пять девушек и три парня. Подростки. Кто-то лежал ничком в луже блевотины, чье-то посиневшее лицо исказила гримаса боли. Кто-то словно бы уснул.

Все они вкололи себе «восьмерку».

Карвер стоял посреди комнаты, спиной ко мне, низко опустив голову. Потом он расправил плечи и двинулся вперед. Прошел мимо девушки, которая билась в судорогах на полу, уставился на стереосистему. Поискал кнопку и выключил.

Музыка смолкла. Теперь были слышны лишь глухие стоны. Я не знал, что делать. Карвер достал из кармана мобильник и принялся набирать номер.

— Кому звонишь?

Он не ответил.

— Положи трубку. — Я шагнул к нему.

Он схватил меня за воротник и, чуть оттолкнув, ждал, когда ему ответят.

— В полицию звоню, — сказал он. — В «скорую» и в полицию.

Карвер нажал «отбой» на телефоне и вышел из комнаты. Обколотые подростки хрипели и стонали. Некоторые свернулись калачиком. Какой-то парень лежал на спине, подтянув колени к груди, как Изабель. Вскоре все приняли такую позу. Лица стали синеть.

Одну из девушек рвало кровью. Я повернул ее на бок, чтобы она не захлебнулась, и ушел на кухню. Медленно закрыл дверь. Тянул и тянул ее на себя, пока не услышал щелчок.

Все это время я почти не дышал. Прислонился к стене, медленно вобрал воздух в легкие. Потом подошел к окну, попытался рассмотреть двор, но увидел только собственное отражение. Наверное, девушка на кухне смотрелась в оконное стекло, проверяя, не синеет ли у нее лицо, как у других. Сейчас она корчилась на диване.

А потом я увидел огни.

Желтые лучи фар и синие вспышки мигалок слились воедино, осветили комнату. Захлопали дверцы машин. Тишину нарушили громкие голоса и топот тяжелых ботинок.

Легче воздуха, я просквозил через черный ход в непроглядную темноту сада. Сначала шел с оглядкой, потом наобум, не разбирая дороги, по кустам, по лужайкам и прудикам. Перелез через забор, пересек последний газон, оказался на параллельной улице. Сначала брел, спотыкаясь, потом ускорил шаг и побежал.

Свет дня ужасал. Он озарял безумцев и доходяг, которые хохотали, рыдали и ссали где попало, выпущенные на прогулку из местных психушек. Как яркие лампы в пабе перед закрытием, он превращал красавиц в дурнушек и выставлял мужчин в самом неприглядном виде. Делал всех одинаково безобразными.

Утро понедельника; почти неделя после случая на Сикамор-уэй. Неделя с тех пор, как я завязал со спидами. В барах поговаривали, что вышибал Франшизы разогнали. На такси Карвера напали. Собранные за товар деньги отняли. Все это обсуждали шепотом, но ни об арестах, ни об избиениях речи не было. Я думал о Кэтрин.

Я ехал по городу. В серый городской пейзаж вторглись раздражающе яркие тона. По улицам ходили полицейские патрули, почти на каждом углу отсвечивали желтые сигнальные жилеты. Усиленное присутствие полиции объясняли необходимостью задерживать и обыскивать подозрительных лиц, а также охранять спокойствие граждан и скармливать публике официальную версию событий. Чисто косметическая мера. Как бантик на питбуле.

На встречу с Паррсом я надел костюм, который еще недавно вроде был впору. Костюм висел на мне, будто снятый с чужого плеча. Я быстрым шагом прошел мимо полицейских у входа и прибыл в управление на несколько минут раньше назначенного.

Там оказалось на удивление тихо. Гудели кондиционеры. После смерти Изабель Росситер здесь стены дрожали от суматохи. А сейчас, в понедельник утром, управление будто вымерло. Ради успокоения общественности все силы бросили на патрулирование улиц.

Я предъявил дежурному удостоверение и расписался в журнале.

Подпись вышла автоматически, но почерк выглядел чужим. Я растерянно уставился на страницу. Дежурный вежливо кашлянул. Я взял временный пропуск и пошел дальше, мысленно проговаривая предстоящую беседу с Паррсом. Поднялся на лифте на четвертый этаж, отчаянно надеясь не встретить никого из знакомых. Внезапно зазвонил мой мобильник.

— Уэйтс, — сказали в трубке. — Есть разговор.

— Я иду к Паррсу…

— Знаю, — сказали на том конце. — Выгляни на лестницу.

Я промолчал.

— Благодарить потом будешь.

Я нажал «отбой», сделал несколько шагов и в нерешительности остановился. Посмотрел на часы. Повернулся и подошел к двери пожарного выхода. Вдоль стен снизу доверху тянулись трубы отопления. Из-за этого на лестничной клетке было душно и жарко. Освещение работало частично: никто не торопился менять ряды перегоревших лампочек.

Кто-то спускался с пятого этажа. Был виден только силуэт.

— Эйдан. — Детектив Керник остановился в трех ступеньках от меня.

— Привет, красавчик.

Он вышел из тени. В угольных волосах сквозила седина. Прежде я ее не замечал. Он будто постарел лет на пять.

— Рад, что вовремя тебя перехватил, — сказал Керник.

— Оно и видно.

— Ну-ну, мистер Проницательность. Идешь на доклад к Паррсу? Вам многое нужно обсудить…

— А потому, если ты не против…

— Разумеется. — Он отступил в тень и снова превратился в силуэт. — У тебя есть одно замечательное качество, Уэйтс. Ты всегда спешишь вляпаться в дерьмо.

— И во что я сейчас вляпываюсь?

Он подался вперед, в полосу света, и зыркнул на меня.

— Не любят тебя здесь, Уэйтс. Ой не любят.

— Так во что я вляпываюсь?

Он спустился на две ступеньки и прошипел мне в ухо:

— Им все известно.

Я отступил на шаг.

Теперь Керник стоял на свету.

— Про наркотики, — пояснил он. — Про пьянство. Про секс. Кем ты себя возомнил?

Я попытался обойти его, но он упер мне руку в грудь:

— Погоди-ка, малец.

Рубашка промокла под влажной от пота ладонью. Мы оба стояли на свету, и Керник смотрел мне прямо в глаза:

— Ты ее трахал?

— Кого? — сказал я, невольно выдав свои чувства.

На лице Керника мелькнула улыбка.

— Изабель.

— Нет.

— Фотографии, — помолчав, заявил он. — Те, где вы с Иззи обжимаетесь у Карвера. Считай, что их нет.

— А как же Росситер?

— Он сам просил меня их добыть. Проверить тебя. Он прекрасно понимает, какой урон они нанесут его репутации. И моей тоже. Вот я и подумал, что хорошо бы тебе об этом помнить, докладываясь суперинтенданту. — Он убрал ладонь с моей груди. — Одной темой для разговора меньше.

— Кто нас фотографировал?

Он усмехнулся:

— Так я тебе и сказал.

Я зашагал прочь.

— Ему не обязательно об этом знать, — сказал Керник мне в спину.

Я остановился у двери.

— О том, что ты проводил незаконное расследование?

— Ну, сволочь…

— Не выдавай желание спасти свою шкуру за благородные порывы, Керник. Тебе не к лицу.

— Ты бы свою шкуру поберег, сынок, — буркнул он и двинулся по лестнице вслед за мной.

Я захлопнул дверь у него перед носом.

У кабинета Паррса меня замутило. Я вдохнул поглубже и вошел в маленькую приемную. В новехоньких стенах управления я, в своем старом костюме, чувствовал себя посторонним. Будто мне вообще не стоило сюда больше приходить. Взгляд секретарши словно бы говорил: «Беги, пока не поздно».

Я вошел в кабинет, и суперинтендант Паррс поднялся из-за стола.

— Уэйтс. — Он указал мне на стул.

Я сел. Паррс переложил какие-то документы на столешнице и снова уселся в кресло. Похоже, он не спал с тех пор, как обнаружили труп Изабель. А тут еще и Сикамор-уэй. О смерти подростков заговорило центральное телевидение. Взгляд красных глаз Паррса пронзал меня насквозь, а хриплый шотландский выговор звучал жестче обычного.

— Разговор неофициальный. Доложись о проделанной работе по Франшизе, сдай дела. Надеюсь, что…

— Его взяли? — спросил я.

— Как тебе известно…

— Его взяли? — повторил я.

— Нет. — Паррс моргнул. — Как тебе известно, операция была запланирована на понедельник, шестнадцатое ноября…

— На следующий день после смерти Изабель Росситер.

— Диск потерли. Субъект определенно побывал на месте. К сожалению, в тот день, из-за загруженности личного состава, шестьсот двадцать первую комнату заняли без моего разрешения.

Это было похоже на розыгрыш.

— Не понимаю. Комната пустовала, потому что…

— Ее отвели группе сотрудников, привлеченных к расследованию смерти дочери Росситера. В тот день там побывали тридцать пять человек, из них двадцать три подпадают под описание подозреваемого. Нет, — сказал он. — Мы его не взяли.

Я не находил слов.

— Я разделяю твои чувства.

Мне хотелось встать и уйти. Мысли путались.

— Поговорим о тебе, сынок. О твоем будущем.

— У меня сложилось впечатление, что его нет.

— В какой-то степени это зависит от тебя.

Я достал запечатанный конверт из кармана пиджака.

— В таком случае позвольте сначала объясниться.

Мне совершенно не хотелось выслушивать дальнейшие угрозы. Надо было перехватить инициативу.

Он взял конверт:

— Что это?

— Вы получали мои рапорты?

— Да. Очень подробные.

— В таком случае считайте их основанием для прекращения моей работы по делу.

Паррс посмотрел на конверт в руке:

— Это что, предсмертная записка?

— Рапорт об увольнении.

Он положил конверт на стол:

— А с чего ты решил, что можешь уволиться?

— Если мне предъявят обвинения в краже улик — пойду под суд.

Паррс аккуратно сдвинул конверт в самый угол стола:

— Смелое решение. Коррупция. Кража наркотиков. С намерением сбыта. Приговор лет на пять? Три-четыре года в камере? О досрочном освобождении можешь забыть, учитывая, сколько дерьма ты взбаламутил.

— Ну и пусть. — Я встал, будто все еще надеялся сбежать.

— Сядь, — велел Паррс. — В чем дело?

Я сел.

— Исчезновение Джоанны Гринлоу. Зейн Карвер. Франшиза. Грязные наркотики. Это еще ладно. — Я посмотрел на Паррса. — Но я не стану лгать о смерти Изабель Росситер. Мне совесть не позволяет.

— Ну и как ты этого добьешься? В отсидке?

— Уеду, — ответил я, полагая, что Паррс хочет услышать от меня обдуманный ответ, но мои слова прозвучали как детские фантазии. — Уеду подальше отсюда.

— Не хочешь довести дело до конца?

— Не хочу знать, чем все закончится.

Он сощурил глаза. Паррс обычно задавал лаконичные, прямые вопросы подозреваемым, а потом выжидал. Молчал он и после того, как выслушивал ответ. Из-за этого подозреваемые чувствовали себя неловко и продолжали говорить.

Я не произнес ни слова.

— Нет уж, тебе не отвертеться. Куда бы ты ни сбежал.

— И что мне делать? — спросил я. — Чего вы от меня хотите?

Паррс пристально посмотрел на меня:

— Помнится, ты спросил про Джоанну Гринлоу, а я отослал тебя к объявлению в «Ивнинг ньюс». Прочесть-то ты прочел, но так и не понял, что кроется за сухими фактами.

— А что за ними кроется?

— Много всего. Главное — уметь смотреть и слушать. Десять лет назад Джоанна Гринлоу согласилась дать показания против Карвера и бернсайдеров. Это факт. Ее подругу убили в Бернсайде. Это тоже факт. Но в газетах не пишут, как все было на самом деле. Это я уговорил Джоанну. Это я несколько месяцев работал с ней, день за днем. Кропотливо. Мы каждые три дня меняли каналы связи и связников. Выделили особую оперативную группу. Ограничили доступ сотрудников к операции. Не распространялись о ее целях и масштабах. Так что, когда я говорю, что разделяю твои чувства…

— А зачем это все?

— Карвер так ловко уходил из-под ареста, что я еще тогда заподозрил утечку информации. Вот что скрывается за сухими фактами.

— Наверняка вы подозреваете кого-то конкретного.

— Таких подозреваемых целый список.

— И что же на самом деле случилось с Джоанной Гринлоу?

— Я, как и ты, могу только гадать. На месте преступления обнаружили черно-белые метки. И никаких следов Джоанны.

— А вы лично искали?

— К стыду своему, нет. Старший суперинтендант решил, что она испугалась и сбежала, чтобы не подставить своего босса. Меня перевели в другой отдел, без обиняков посоветовали забыть об этом деле и не тратить времени впустую. Как только шумиха поутихла, я попытался выйти на след Джоанны. Теснее всего она общалась с Зейном Карвером и Шелдоном Уайтом. А они оказались не очень-то разговорчивы. Так что если и был какой-то след, то давно остыл. — Паррс помолчал, потом тихо продолжил: — Поначалу я надеялся, что она все-таки сбежала. Но время шло, и надежда улетучивалась…

— Зажим, то есть Дэнни Грайп, думает, что Шелдон Уайт решил напомнить про исчезновение Джоанны. Она пропала десять лет тому назад…

Паррс обдумал мои слова.

— Психологическая война — это сложновато для бернсайдеров. Да, Шелдон Уайт недавно вышел на свободу, но что с того? Он не из тех, кто отмечает в календаре памятные даты.

— А кто же?

Паррс сидел неподвижно.

— По-вашему, Джоанна Гринлоу жива?

Он оставил мой вопрос без внимания.

— Иногда лучше всего подождать. Может, что-нибудь и прояснится.

Я молчал.

— Ладно, — вздохнул он. — У тебя остался почти месяц отпуска. Я хотел отправить тебя отдохнуть, но, учитывая обстоятельства, не возражаю, если ты используешь эти дни в счет срока уведомления об отставке.

— А обвинения?

— Посмотрим. Но только после обстоятельного рапорта.

— Мои рапорты…

— Как я уже сказал, очень подробные. Полны фактов. А сейчас полезнее сосредоточиться не на фактах, а на твоих впечатлениях. Ты всегда видишь в людях худшее, сынок. — Он улыбнулся акульей улыбкой. — Мне это пригодится.

— Сэр.

Паррс взял со стола листок бумаги. Страницу моего рапорта. Он не взглянул на документ и не упомянул о его содержании, однако было ясно, что он тщательно изучил написанное. Он всегда конспектировал ход совещаний, но потом украдкой выкидывал свои заметки в мусорную корзину. Паррс обладал отличной памятью, а записи делал для виду, чтобы окружающие не сомневались в том, что он серьезно воспринимает их самих и их работу. Скорее всего, мой рапорт лежал на столе по той же причине.

— Когда ты вез Изабель к Карверу, то проверил ее сумку. Зачем?

— В тот вечер в «Рубике» она пила спиртное и, возможно, употребляла наркотики. Я решил отвезти ее домой. К родителям, — сказал я. — Но не знал точно, где живут Росситеры, и подумал, что, может быть, найду адрес у нее в сумочке.

— И что ты нашел?

— Деньги. Много денег. Я догадался, что она получила деньги для Франшизы, пока находилась вне моего поля зрения. Если бы она не отдала деньги Карверу, то ей бы грозили большие неприятности.

— Что еще было в сумочке?

— Косметика, кошелек, телефон. Я привез Изабель домой, и мобильник все еще был у нее. Тот, кто забрал телефон из квартиры, последним видел ее живой.

— Особо не радуйся, но мы нашли ее мобильник.

Я постарался ничем не выдать своей реакции. Вспомнил сообщение от Изабель, оставшееся в папке «Отправленные»: «Зейн знает».

Я морально приготовился к тому, что сейчас услышу. Я заверил Паррса, что не знаю ее номера телефона. А теперь выяснится, что я солгал.

— Ее отец дал нам номер, и мы отследили местонахождение телефона, — продолжал Паррс. — Сигнал шел из ее квартиры. Мы перевернули там все вверх дном. Телефон был спрятан. Приклеен скотчем ко дну ящика стола.

Очень странно. Мне хотелось спросить, что такого было в телефоне. Кому и зачем понадобилось его прятать? Отправленное мне сообщение можно было истолковать как «Зейн знает о нас».

Паррс выдерживал мучительную паузу.

Я вспомнил о фотографиях.

— Что произошло в Фэйрвью, когда ты ее туда привез? — осведомился Паррс.

— Ничего особенного.

— Ты говорил с Карвером?

— Дверь открыла Сара Джейн.

— Его рыжая подружка?

Я кивнул.

— Она разволновалась из-за денег. Изабель ее особо не интересовала. А когда я уходил, то заметил в окне Карвера. Честно говоря, я подумал, что он все нарочно подстроил.

— В каком смысле?

— Карвер любит такие игры. Возможно, он решил меня проверить. Его люди наблюдали за мной. По его распоряжению бармен мог подмешать в выпивку Изабель какую-нибудь дрянь, а потом проследить, как я поступлю, когда найду деньги. В результате Карвер стал мне доверять.

— Говоришь, он любит игры? Почему?

— Он так развлекается. Считает себя гениальным стратегом. На первый взгляд делает что-то одно, а на самом деле — совершенно другое.

— Он же большой босс. Чаще всего такие типы уважают лишь себе подобных. Ну и что он о тебе выяснил?

— Больше, чем я ожидал.

— Продолжай.

— Ему понравилось, что я честно высказывал ему свое мнение. Часто неприятное. И что я не боюсь лезть не в свое дело. Однако он всегда ставил меня на место. По-моему, он любит поговорить, а с его амбалами особо не пофилософствуешь. Кстати, он вполне искренне сказал, что сам никому морду не бьет. Для этого у него есть специально обученные люди.

— Расскажи мне про этого Зажима.

— Живет по принципу «меньше слов, больше дела».

— Опасен?

— Готов драться с собственной тенью. При первой встрече плюнул мне в лицо.

— При встрече с тобой такое желание возникает у многих.

Я улыбнулся:

— Нет, он просто с норовом. Карвер пару раз при мне его отчитывал.

— Интересно, — произнес Паррс. — А мог бы Зажим подмешать дряни в «восьмерку»? Или продать грязный товар?

Я не сказал Паррсу, что Зажим первым пострадал от бракованного товара.

— Карвер назвал его нервным. Зажим якобы вышел из игры. У меня такое впечатление, что Зажим, как и все остальные, чего-то боится.

— Расскажи о доме.

— В нем никто долго не задерживается. Там многолюдные вечеринки. Гости там и ночуют. Я тоже однажды провел там ночь. Молодняк устраивается спать прямо на полу.

— Что за молодняк?

— Белые парни, из семей среднего класса. Студенты, может чуть постарше. Средний возраст — немного за двадцать. Все больше творческие личности. Называют себя креативщиками.

— В доме два выхода?

Я ошеломленно посмотрел на него:

— Будет облава?

Он не шевельнулся.

— На следующей вечеринке.

— Этими тусовками Франшиза прикрывает свою основную деятельность. В доме могут находиться сто, а то и двести подвыпивших юнцов.

— Ясно.

— Они могут пострадать.

— Уэйтс, для тебя приказ — понятие расплывчатое. А я подчиняюсь приказам. В данном случае — очень разумным и своевременным. Карвер совсем распоясался, причем уже давно. Дилер, сбывающий наркоту, которой травятся дети, должен понимать, что за ним обязательно придут. Все просто.

— Так отправляйтесь к нему с ордером на обыск.

— Пробовали. Этот говнюк загодя вычистил дом сверху донизу.

Это я предупредил Карвера.

— Итак, сколько выходов?

— По-моему, два. Парадная дверь и садовая веранда. Застекленная, с двойным стеклопакетом. Когда вышибут дверь, поднимется паника. Дайте людям уйти через сад и перехватывайте их у ограды.

— Ладно, подумаем.

— Еще что-нибудь?

— Слышал про нападения на такси?

— Так, разговоры в пабах. Нападения или нападение?

— Судя по всему, уже не важно, арестуют Карвера или нет. Борьбу за власть он, похоже, проиграл. На одно такси напали в пятницу вечером, на другое — в воскресенье. В полицию не сообщали, но есть свидетели. В каждом случае машину таранили грузовиком на пути в Фэйрвью. Затем пассажир грузовика подбегал к такси и отбирал наличные у девушки-курьера.

— Кто был в такси? Курьеры пострадали?

Паррс взглянул на меня.

— Отделались ссадинами и синяками.

Я надеялся, что Кэтрин там не было. Чувствовал себя распоследним негодяем, потому что целую неделю не выходил из дому.

— Деньги Франшизы. Карверу это сильно не понравится…

— Да там было не так уж и много. В «Гардиан» напечатали интервью с матерью одного из погибших на Сикамор-уэй. Теперь на «восьмерке» можно поставить крест.

— Хорошо, что мысль донесли.

— Да, вбили последний гвоздь в крышку гроба. — Заметив, что меня заинтересовала тема, Паррс поспешил ее закрыть: — На этом все.

Я поднялся, чувствуя странную легкость во всем теле. Паррс, не вставая из-за стола, коротко кивнул. Мне почему-то захотелось рассказать ему все, но я решительно открыл дверь. Тут он меня окликнул:

— Погоди, Уэйтс.

Я обернулся.

И снова эта акулья улыбочка.

— Мы кое-что забыли.

Я шагнул в кабинет, закрыл дверь и приготовился к худшему.

— Телефон Изабель, — сказал он.

Зейн знает.

— Взгляни-ка.

Зейн знает.

Я кивнул. Кровь стучала в ушах. Паррс выдвинул ящик стола. Вздохнул, закрыл его и открыл другой. Порылся в нем, потом тоже закрыл.

Он знает.

Человек, который наизусть помнит мои рапорты, не мог забыть, в каком ящике стола лежит важная улика. Паррс специально нагнетал напряжение. В конце концов он достал из ящика прозрачный пластиковый пакет с большим ярко-розовым мобильником.

— Этот?

Нет. Я впервые видел этот телефон.

— Да, сэр.

Он ничего не сказал.

— Кажется, этот.

Он хмыкнул, не сводя с меня взгляда.

— Странно. Его не включали с тех пор, как Изабель сбежала из дому. Зачем ей таскать его с собой?

— Он был у нее в сумочке, — заявил я.

— Спасибо, — с улыбкой сказал Паррс.

Я никак не мог понять, что за игру вел Паррс. Он знал или, по крайней мере, подозревал, что в сумочке Изабель не было розового мобильника. Я петлял по городу, на случай, если за мной следят. Нашел таксофон. Пролистал сообщения на своем мобильном, открыл полученное от Изабель. С телефона, пропавшего из ее квартиры. Так и не найденного полицией.

Оглядевшись по сторонам, я сунул монетку в щель телефонного аппарата и набрал номер. На третьем гудке вызов отклонили. И отправили на автоответчик.

Кто-то отреагировал на звонок.

Я вспомнил голосовое сообщение, оставленное на пропавшем телефоне за сутки до смерти Изабель.

Безупречный оксбриджский акцент.

«Изабель, возьми трубку. Я знаю, ты не желаешь меня слушать…»

Суперинтендант Паррс отыскал старый мобильник Изабель по номеру, который сообщил ее отец. Откуда у Дэвида Росситера номер второго телефона, купленного Изабель после побега из дома? Почему Росситер не известил об этом полицию? Кто похитил мобильник из квартиры?

День клонился к вечеру, но было еще светло. Я шел куда глаза глядят, пытаясь затеряться на улицах, стать бродягой, одним из тех, по которым скользят невидящие взгляды прохожих. Город чуть оттаял в слабом, бледно-сером свете догорающего дня. По улицам, будто кровь по венам, струились потоки машин.

Хотелось раствориться в этой белесой пелене. Увидеть, как искажается мое отражение в стекле бутылок за стойкой бара. Тот же ежевечерний порыв сквозил на лицах прохожих, невидимым лассо затягивал их в ближайшие пабы.

До «Рубика» я добрался в ранних сумерках. Долго стоял у входа, не решаясь войти. Что-то неуловимо изменилось. Наверное, я стал другим.

Я сделал заказ и занял любимую кабинку Кэтрин, в уголке. Нам надо было поговорить, а «Рубик» был единственным местом, куда Зейн Карвер не заглядывал. Наверное, после Сикамор-уэй он вел себя так же, как я. Залег на дно и придумывал убедительные объяснения. Я почти каждый день заходил в «Рубик», но никто пока не объявлялся.

Атмосфера бара изменилась. Вызывающее поведение не пресекали, а, наоборот, поощряли, чего раньше не бывало. Посетители открыто употребляли наркотики, изображали секс на танцполе, швырялись бутылками и стаканами. Лезли на стены непонятно от чего: то ли от ломки, то ли от употребления чего-то непривычного.

Разбираться в этом не хотелось.

Вечер только начинался. Как только я сделал второй заказ, пришла Кэтрин. Я подумал было, что она ищет встречи со мной, но ошибся. Заметив меня, она сдержанно кивнула.

Потом слегка улыбнулась, помахала мне рукой. Пока Кэтрин делала заказ, я обдумывал, что ей сказать, но все казалось неубедительным. По словам Зейна, девушки не знали, что я из полиции, но Сара Джейн как-то догадалась. Оставалось надеяться, что Кэтрин меня не раскусила. Я должен был рассказать ей все сам. Сегодня ее наряд выглядел скромнее, чем обычный «рабочий» прикид. Кожаная куртка, узкая черная юбка и туфли без каблука. Каштановые волосы не распущены, как обычно, а собраны в пучок на макушке, заколотый двумя красными палочками.

До сегодняшнего дня она существовала в моем сознании как некий образ. Искра надежды, мечта о будущем. Из-за смерти Изабель и происшествия на Сикамор-уэй я боялся думать о Кэтрин как о реальном человеке. Уязвимом, как все остальные. Она направилась ко мне, но, будто в оправдание моих страхов, ее чуть не сбил с ног какой-то тип.

— Эй! — крикнул я ему, подходя к Кэтрин.

Я никогда прежде его не встречал, но вид у него был такой же гадкий, как у громилы, которому Карвер разбил нос. Бернсайдер. Одет старомодно, выглядит старше остальных посетителей. Ему было за пятьдесят.

— Ты как?

— Нормально.

— Кто это?

— Не знаю, — ответила Кэтрин, глядя вслед незнакомцу.

Тот вышел на улицу, хлопнув дверью.

— Подожди, я сейчас…

— Эйдан, не надо. — Она взяла меня за руку. — Давай посидим.

Мы заняли угловую кабинку. Я посмотрел на полупустой бокал Кэтрин.

— «Спрайт», — пояснила она.

Я кивнул, не зная, что сказать и как подступиться к разговору. Она это поняла и поспешно продолжила:

— Это не значит, что я…

— Я понял.

— Я еще не решила, что делать…

— Как ты вообще?

— Хорошо. — Она взглянула на меня, потом снова опустила голову. — Плохо. Здорово. Ужасно.

— В общем, почти весь набор эмоций.

— Ты меня напугал тогда, у Изабель.

— Знаю. Прости. Ты меня тоже напугала.

— Да уж, я заметила. — Она шутя ткнула меня кулаком в грудь. — Что, твои случайные приятельницы от тебя никогда не залетали? — Она опустила руку на стол, и наши мизинцы соприкоснулись.

— Вообще-то, нет.

— Хорошо помогает от сонливости.

— С твоей помощью я вообще спать перестану.

Она поерзала на стуле.

— А тебе нужна помощь, Эйдан?

— Ты о чем?

— У тебя неприятности?

— С чего ты решила?

— У всех, кого я знаю, сплошные неприятности. — Она улыбнулась. — Включая меня. Ты появился из ниоткуда, с фингалом. Я ничего о тебе не знаю…

— А что ты хочешь знать?

— Я нужна тебе, чтобы подобраться к Зейну Карверу?

— Да я его и знать не хочу.

Она удивленно посмотрела мне в глаза:

— А меня?

— Надеюсь, это не последний наш разговор. У нас не с разговоров все началось. И отношения, возможно, будут не как у всех. Но давай все-таки попробуем, если ты не против.

— А тебе не хочется узнать обо мне побольше?

— Разберусь по ходу дела.

Она удивилась еще больше.

— А что ты на самом деле об этом думаешь? — Она имела в виду беременность.

— Что бы ты ни решила, я буду рядом. Я этого хочу.

— Да, такого мне еще никто не говорил. — Она чуть сдавила мизинцем мой палец.

— Я не знал, как с тобой связаться. У меня нет твоего телефона. А после Сикамор-уэй я не хотел соваться к Зейну и…

— Сикамор-уэй, — повторила она.

От этих слов в баре словно бы сгустилась тьма. В доме на Сикамор-уэй погибли семь подростков.

— Что там произошло?

— Не знаю. Я оставил Изабель в кабинете Зейна. Похоже, она украла грязный товар. Ночью я отвез ее домой, а вечером следующего дня нашел мертвой. Наверное, Изабель соскребла себе дозу, а брикет продала. Потом ширнулась. И мажоры из Уэст-Дидсбери тоже ввели себе в вены грязную наркоту.

— Зейн говорит, вы там вместе были?

Я кивнул.

— Им было так же плохо, как Изабель?

— Думаю, они не мучились, — ответил я.

Не было смысла говорить ей правду. Казалось, от моих слов ей стало легче.

— А что Зейн?

Она посмотрела на меня:

— В смысле?

— Он не выяснил, что с товаром? Почему из-за него умирают?

Она помотала головой:

— Товар привозят Зейну, и уже здесь, на месте, доводят до кондиции. Остальные брикеты были чистыми.

— Это точно?

— После Сикамор-уэй он проверил всю партию.

— Значит, разбодяжили чем-то не тем?

Она кивнула.

— А Зейн утверждает, что замес был нормальный?

— Да. Очень искренне.

— Значит, отраву подсыпали позже. — Она недоуменно наморщила лоб. — Ты же видел, что было с Изабель. Это не несчастный случай.

— Но зачем?

— У Зейна врагов хоть отбавляй. Мало ли кто хочет с ним расправиться.

Я и сам думал об этом. Чрезмерный энтузиазм Паррса. Секреты Дэвида Росситера. Месть Шелдона Уайта. Даже Зажима нельзя сбрасывать со счетов.

— И что теперь? С ним расправятся?

— Не знаю. Его давно бы арестовали, если б могли.

— Наверное, мне лучше от него уйти…

Я сжал ее палец.

— Куда?

— В Лондон? Иногда жалко, что все это… заканчивается, — вздохнула она.

Меня вдруг осенило, что Кэтрин совершенно не рассчитывала на встречу со мной и уже решила для себя, как поступить с ребенком.

— Ты как будто прощаешься.

— Знаешь, не надо обо мне ничего узнавать. — Она отвела взгляд. — Тебе так будет легче.

В ее поведении всегда был некий элемент игры на публику. Всякий раз, когда я представляю себе Кэтрин, настоящую Кэтрин, то вспоминаю ее в тот вечер. Волосы, собранные в пучок, куртка, юбка, какой-то внутренний надлом. Второй бокал наконец подействовал. Ритм музыки стал четче, краски вокруг — ярче. Я понятия не имел, о чем думала Кэтрин. Что она пыталась мне сказать. Я так никогда и не узнал ее по-настоящему.

Я сидел спиной к выходу. Заметил, что Кэтрин удивленно распахнула глаза, но не успел обернуться. Рядом с ней грузно плюхнулся какой-то тип. Тот самый, который толкнул ее у бара.

От него воняло машинным маслом.

Рядом с любой девушкой, а тем более рядом с Кэтрин, он выглядел до смешного нелепо. Нагло осклабившись, он облапил Кэтрин и поддел пальцем сползшую с ее плеча бретельку лифчика.

Однако удивленный взгляд Кэтрин предназначался не этому типу. Кто-то стоял у меня за спиной. И я догадывался кто. Кэт затравленно посмотрела мне в глаза, как неделю назад, в квартире Изабель. Бернсайдер прокашлялся и предложил:

— Садись с нами, Нил.

Я обернулся и увидел бармена. Пару недель назад он лишился работы. Из-за меня. Он все еще скрывался. Все еще жил под фальшивым именем. Я сжал стакан. Хотелось разбить его об эту чертову рожу.

Бармен был на взводе. Мощная грудь все так же выдавалась вперед, но щетина на щеках утратила модный вид. Под глазами залегли темные круги. Он уселся рядом со мной, нахально сдвинув меня к стене. Вроде бы со злостью, но, скорее всего, он просто недооценил свободное место. Он выглядел каким-то измотанным, дерганым, будто после кокаинового марафона.

На стенках моего стакана поблескивали капельки влаги, вокруг пахло спиртным, витали обрывки разговоров. «Рубик» незаметно заполнился посетителями. Бар жил обычной жизнью, никому не было до нас дела. Многие уже изрядно выпили. Наверное, я и сам в подпитии частенько не замечал, что рядом творится неладное.

— Пожалуй, мне следует представиться, — сказал бернсайдер, не убирая лапы с плеча Кэтрин.

Его злобная ухмылка была чем-то вроде маски. Такая возникает от тяжелой жизни. Сейчас, в относительно мирном расположении духа, он все равно не мог избавиться от застывшей гримасы. Она придавала его лицу глупое выражение, хотя дураком он не был.

— Шелдон Уайт, — сказал он, приветственно протягивая руку.

Ни Кэтрин, ни я ее не пожали. Нил, бывший бармен, угрюмо терзал бумажную салфетку.

— Вот и познакомились, — сказал я. — Может, дашь ему чего-нибудь успокоительного? Он меня нервирует.

Шелдон предпринял еще одну попытку улыбнуться. Похоже, настоящую улыбку он видел лишь раз в жизни, и то издалека.

— Нила ты уже знаешь.

Бармен насторожился, услышав свое фальшивое имя.

— Ага, — ответил он вместо меня.

Как все завзятые кокаинщики, он постоянно вертел головой и стрелял глазами по сторонам, будто следил за невидимой мухой.

— Так, ребятушки, давайте-ка ваши разборки отложим на потом, — заявил Шелдон Уайт.

Я ничего не сказал. Кэтрин тоже.

— Ты что будешь, приятель?

— То же, что и он, — кивнул я на дерганого бармена.

Шелдон перестал улыбаться.

— «Джеймсон» с содовой, — сказал я.

— Двойной?

— Как минимум.

— Ладно, поддержу компанию. А даме?

Кэтрин не ответила, и Шелдон дернул ее за бретельку.

— Красное, — сказала она, глядя на стену.

Шелдон тяжело поднялся. Крепко сложенный тип, старше Зейна Карвера, но какой-то ухайдаканный.

— Никуда не уходите, — предупредил он.

Посетители мельтешили по залу, загораживали обзор. Шелдон протиснулся сквозь толпу к бару. Как только он исчез, я приподнялся и кивнул Кэтрин.

Она не шевельнулась.

Дерганый бармен, не выпуская меня из-за стола, украдкой показал кулак.

С зажатым в нем ножом.

Посетители равнодушно поглядывали на нас. Среди них были два амбала, знакомые мне по недавней поездке в Бернсайд. Тут и там мелькали их приятели, такого же телосложения и с такими же ухмылками. Я снова уселся, стараясь не думать, зачем они здесь.

Я хмуро посмотрел на Глена, Нила, или как его там:

— Это ты ошивался у моего дома?

Вместо ответа он упер нож мне в живот.

— Прекрати, — сказала Кэтрин.

— А это вместо сыворотки правды. Зря ты с ним связалась.

Она мельком взглянула на меня.

— Почему?

— Эйдан, объясни ей почему.

— Ты о чем?

— Ха, он не знает, с которой лжи начать. Во-первых, расскажи, что случилось с Иззи.

— Умерла от грязной «восьмерки».

— А кто ей наркоту вколол?

— Сама. Или кто-то другой.

— Ну да. Значит, ты отвез ее домой. А где ты был, когда все это произошло?

— У себя дома. А ты где был?

Он вдавил нож мне в живот, пропорол рубашку.

— Вопросы здесь задаю я.

— Я нашел ее на следующий день. Вызвал полицию. Если бы я убил Изабель, с какой стати было возвращаться? — сказал я.

Поведение бармена доказывало, что он не имеет никакого отношения к смерти Изабель. Судя по всему, он был озадачен не меньше меня.

— А может, ты остался там на ночь? Или вернулся замести следы?

— Он был со мной, — сказала Кэтрин. — Мы нашли ее вместе. Честное слово.

Мне показалось, что она невольно прикрыла живот рукой.

— Кстати, неплохо бы узнать, где был ты, Нил, — продолжила Кэтрин.

Лезвие ножа оцарапало мне кожу.

— Ага, неплохо, — хохотнул он. — Я был с Мэл.

— Мэл?

Он кивнул на барменшу-австралийку.

— Эйдан спустил в унитаз кокаина на несколько тысяч фунтов. Подставил меня, — злобно процедил он. — Домой мне ходу не было, вот она и пустила меня к себе.

— Зачем Эйдану…

— Он правду говорит, — сказал я.

— Что?!

— Я хотел обезопасить Изабель…

— Чушь собачья, — заявил бармен. — Ты себя хотел обезопасить. Ваши всегда так делают.

— Что еще за «ваши»? — спросила Кэтрин.

— Объясни ей, Эйдан.

Нож впился в кожу.

— Я детектив, — сказал я.

Она посмотрела на меня, потом снова уставилась в стену и побледнела, будто ее вот-вот стошнит. Бармен не сводил с нее глаз.

— Такой вот сюрприз. А ты не знала? Эйдан подставил меня, увез Иззи домой. На следующий день она умерла. Потом откинулся молодняк на Сикамор-уэй. Зейн в полном дерьме. Вот и подумай, связана вся эта хрень между собой или нет.

Кэтрин перевела взгляд на меня, кивнула на пустое место рядом с собой:

— А это кто?

— Шелдон Уайт, — сказал бармен. — Бернсайдер. Старой закалки.

Она закрыла глаза.

— У меня же выбора не было, — продолжал он. — И с тобой, скотина, надо было счеты свести. — Он еще сильнее вдавил нож мне под ребра. Сквозь рубашку проступила кровь. — Ну я и впарил бернсайдерам, что, пока Зейн не у дел, здесь можно разгуляться. Заморочил им голову… — Его руки затряслись мелкой дрожью, и он удивленно уставился на них.

Не было смысла объяснять бармену, что это ему заморочили голову. Из его рассказа и так все было понятно. Наверное, его накачали не только кокаином, но и еще какой-то дрянью. Перепуганный недоумок, желая спасти свою шкуру, решил искать защиты у бернсайдеров. На время, пока он не придумает, как избавиться от неприятностей. А бернсайдеры подсадили его на наркоту, и он слил им всю информацию о деятельности Франшизы.

Зря я спустил товар в канализацию. Вместо того чтобы взять бармена под арест, я сдуру предпочел насладиться местью.

— Такие вот дела, — туманно произнес бармен. — Зейн понимает.

Мы сидели в тишине, пока не вернулся Шелдон с выпивкой. Огромные татуированные руки сжимали четыре стакана сразу.

— Не отвлекайтесь, не отвлекайтесь, ребятушки. — Он опустил свою ношу на стол и грузно уселся рядом с Кэтрин. Одной рукой он снова приобнял ее за плечи, другой схватил стакан. — Тебя Кэт зовут?

Она кивнула. И вдруг показалась очень юной.

Шелдон перевел взгляд на меня:

— А ты кто?

— Эйдан, — ответил я.

— Точно, точно. Эйдан Уэйтс. С Ньютон-стрит.

Я недобро покосился на бармена.

— Я этого и не скрывал. Мы что, соседи?

— Не-а, хотя жаль. Я подальше живу. В Бернсайде.

— Неплохое местечко.

— Ага. Вы с Зейном на прошлой неделе приходили к нам в гости.

— Нам столько хорошего про вас рассказывали.

Уродливые глубокие морщины прорезали его лоб тектоническим разломом.

— С ним так базарить будешь. — Шелдон кивнул на бармена. — Или с Карвером. Или вот с этой сучкой. А со мной не смей. Ясно?

Я кивнул.

— Да, Бернсайд — хорошее место, — произнес он. — Нетронутое. Вот как здесь.

Мы молчали.

— Все эти люди, — продолжил он, оглядывая бар, — все эти денежные мешки, все эти потаскухи только и мечтают поймать кайф… — Он шумно вздохнул. — А тут кайфом никто не торгует. Да это просто преступление!

— Зейн торгует, — возразила Кэтрин.

— Торговал, детка, — поправил ее Шелдон. — Был Зейн, да сплыл.

Бармен согласно закивал, будто только об этом и думал. Похоже, до него постепенно доходило, что он наделал.

— А цыпочки ему все такие же нравятся, да, детка?

Кэтрин молчала.

— Но ты, конечно, самая классная.

— Я на него работаю.

Он рассмеялся, глядя на меня.

— С этого обычно и начинается, да, Эйдан? Та шлюшка тоже на него работала.

Кэтрин ничего не сказала, и он продолжил:

— Как там ее звали?

— Джоанна, — ответила Кэтрин. Голос ее дрогнул, то ли от избытка чувств, то ли от страха.

— Джоанна, — протянул Уайт. — Да, точняк. Ну, дело давнее.

— Я никогда ее не видела, — тихо сказала Кэтрин.

Уайт перевел взгляд на меня.

— Шалаву небось в бетон закатали. Вряд ли она мечтала о такой пенсии.

— Иди нахер, — вдруг сказала Кэтрин.

— Что-что, детка?

Она глянула ему в глаза и повторила свои слова.

Я сжал стакан. Испугался, что Уайт ее ударит. Судя по взгляду Кэтрин, она тоже испугалась. На нас таращились любопытные. Похоже, в беседе наступил переломный момент.

— Так что там у тебя за разговор? — напомнил я. — Вряд ли о прошлом.

— Ага, Эйдану надоел обмен любезностями, — ухмыльнулся Шелдон. — Сразу к делу, значит. Молодец.

— Я, вообще-то, сюда отдохнуть пришел.

— Еще успеешь, приятель. Вот только сначала кое-что для меня сделаешь.

— Что?

— Займешься миротворческой деятельностью.

Я ждал, что он скажет дальше.

— Прежде чем нам сюда соваться, надо предупредить Карвера. Это все-таки его территория. Так вот, передай ему кое-что от меня. Назовем это предложением. Нил говорит, что все дела Франшизы ведутся в «Рубике». Сюда поступает товар, здесь же его и сбывают, а партии развозят по другим точкам. Так ведь?

Бармен кивнул, глядя на стол.

— Но репутация у Зейна теперь дерьмовая, а Нил в бегах, так что дело застопорилось.

— А ты можешь его сдвинуть с места.

Пальцы Шелдона впились в плечо Кэтрин.

— Ну да, раскачаю, чтобы не зависало.

Я помотал головой.

— Я же не задаром предлагаю, — осклабился Шелдон. — Готов заплатить. — Над верхней губой поблескивали бисеринки пота. — Один процент с выручки.

— Я примерно представляю, как он отнесется к этому предложению.

— Прогнется как миленький, — фыркнул Шелдон. — Он в полной жопе. У него нет выбора.

— Но есть гордость. То, что ты займешь его точку, он воспримет как личное оскорбление. А если ты еще и предложишь отстегивать ему один процент, то он будет вынужден объявить тебе войну.

Шелдон напустил на себя скучающий вид.

— Ему почти нечего терять, — продолжал я. — Дай десять процентов, тогда это будет деловое предложение. И он проглотит его вместе со своей гордостью.

Шелдон со свистом втянул воздух сквозь зубы, делая вид, что размышляет.

— А в этом что-то есть, Эйдан. — Он оценивающе поглядел на меня. — Сойдемся на пяти.

— Ты ради этого все затеял?

— Что «все»?

— Черно-белые метки на крыльце Карвера.

Шелдон недоуменно поморщился.

— Не, с метками это не ко мне, приятель. — Он хохотнул. — Видно, Зейн обзавелся новыми врагами. Это радует. Подражание — высшая форма лести.

Я попытался отыграть назад:

— А с чего бы мне быть у тебя в посыльных?

В разговор вмешался бармен.

— Ты же хотел, чтобы я Карверу все передал… — сказал он Шелдону.

— Ну, тогда мы с Эйданом еще не были знакомы. Теперь я импровизирую.

Бармен недовольно засопел. Его план оправдаться перед Карвером с треском провалился.

— Ты меня с мысли сбил, Эйдан, — продолжил Шелдон. — Я говорил о том, как Джоанне не подфартило. А ты решил, что я о прошлом толкую. И ошибся. — Он облапил грудь Кэтрин, потискал.

Кэтрин закрыла глаза.

— Так вот, пока ты с Карвером будешь толковать, мы с Кэт здесь помилуемся.

Она промолчала.

Он ущипнул ей сосок сквозь блузку.

— Правда, Кэт?

— Да, — сказала она, открывая глаза.

Я старался запомнить все. Поблескивающие капли влаги на столе, запах спиртного, обрывки разговоров. Выражение лица Кэтрин. Она снова уставилась на стену; в глазах стояли слезы. Мне хотелось, чтобы она посмотрела на меня, чтобы снова мне поверила, но я знал, что этого не будет.

— Телефон гони, — велел Шелдон.

Я выудил телефон из кармана. Шелдон кивнул бармену, тот неуклюже ощупал мою куртку, проверяя, нет ли еще одного телефона. На рубашке, там, где нож процарапал кожу, алело кровавое пятно. Бармен удовлетворенно кивнул. Шелдон протянул мне дешевый мобильник.

— С него можно позвонить на единственный номер — мой. От Карвера я должен услышать всего одно слово: да или нет. — Он отхлебнул из бокала и причмокнул. — А если он упрется, не согласится на пять процентов и не даст ответа до десяти вечера, то Кэт исчезнет. — На его лице выступили мелкие капли пота. — Ты меня опять с мысли сбил, Эйдан. Короче, не думай, что тебе нечего терять. Она исчезнет, будто ее и не было.

Кэтрин по-прежнему не глядела на меня. Спустя десять секунд я проталкивался через толпу к выходу. Мой разум был совершенно спокоен. Абсолютно ясен. Все мысли были только о Шелдоне Уайте и бармене. «Убью сволочей, — думал я. — При первой же возможности».

Из духоты бара я вышел на зябкий воздух. На улицах прохожие в зимних пальто спешили домой, к семьям и теплым постелям. Следом за мной вышли два каких-то типа. Я двинулся дальше, на ходу достал телефон Шелдона и позвонил в полицию.

— Девушка в заложниках. Первый этаж ночного клуба «Рубик», рядом с Динсгейт-Локс. Шатенка, чуть за двадцать. Двое мужчин северноевропейской наружности. Возможно, есть сообщники. Один — Шелдон Уайт, примерно пятидесяти лет, ранее судим за нанесение тяжких телесных повреждений и торговлю наркотиками. Второй — Глен Смитсон, за тридцать, ранее судим за изнасилование и торговлю наркотиками. Оба вооружены и опасны. Вооружены и опасны. — Убедившись, что диспетчер не дремлет, я нажал «отбой».

Я отправился в центр, то и дело набирая номер Паррса, но звонок не проходил.

Все такси были заняты или ехали в противоположном направлении. Я пытался остановить каждое. До дома Карвера в пригороде — час ходьбы, на машине — минут пятнадцать. Я посмотрел на дисплей мобильника.

Шелдон, мерзавец, не выставил время.

Я окликнул двух девушек, спросил, который час. Они посмотрели на меня, как на забулдыгу.

— Опаздываю, — тяжело дыша, пояснил я.

Часов у них не было. Одна неохотно полезла в сумочку за телефоном. Я отступил подальше, чтобы она не подумала, что я хочу его своровать.

— Без пятнадцати, — сказала она.

— Десять?

Она кивнула.

Я быстро зашагал прочь.

С площади Сент-Энн-Сквер доносился шум рождественской ярмарки. Над сотнями деревянных ларьков, передвижных торговых точек и сувенирных лавок сияли яркие огни гирлянд и переливались елочные украшения. Повсюду витал густой запах пива, глинтвейна и хот-догов.

Играла музыка. Мельтешили люди. Семьи с усталыми детьми, объевшимися сладостей, работники офисов по соседству, влюбленные парочки на первом свидании. Я изо всех сил продирался сквозь многотысячную бурлящую толпу.

Шелдон решил отобрать Франшизу у Карвера. А после недавних событий бармен на редкость своевременно переметнулся к бернсайдерам.

Смерть Изабель.

Сикамор-уэй.

Во всем обвиняют Карвера.

«Связана вся эта хрень между собой или нет?»

Трудно было представить, что все эти события могли привести к какому-то иному результату. Да, «Рубик» был далеко не единственным ночным клубом в городе и во Франшизе, но он был главным. А бармен сдал точку бернсайдерам — не важно, по своей воле или под давлением. Безусловно, Карвер наотрез откажется от предложенных ему пяти процентов. Это предложение было сделано с одной-единственной целью.

Оскорбить и унизить.

Придется рассказать все Карверу. Все или почти все. Сыграть на его чувствах, упомянуть его незабвенную Джоанну. Сыграть на его озлобленности, ведь в Бернсайде он до полусмерти избил какого-то громилу за издевательское замечание об одной из девушек Франшизы. Нельзя допустить, чтобы Кэтрин пострадала.

К стоянке направлялось такси с желтым огоньком «Свободно». Я выскочил на дорогу, в поток встречных машин, и замахал водителю. Он остановился, я назвал адрес Зейна Карвера.

— Пятьдесят, если довезешь за десять минут.

— Повезло тебе машину поймать, приятель.

— Это почему?

— Пожар на Ярвилл-стрит. Двадцать тачек подожгли.

— Когда?

— Час назад.

На Ярвилл-стрит находился таксомоторный парк Франшизы. Следующая цель Шелдона Уайта. Может быть, Карвер об этом еще не знает.

— Приятель, дай позвонить с твоего телефона? Десятка за один звонок. — Таксист внимательно посмотрел на меня в зеркало заднего вида. — Очень срочное дело, — пояснил я и сунул ему деньги.

Он вручил мне телефон. Я позвонил суперинтенданту Паррсу.

Вызов переключился на автоответчик.

— Меня раскрыли. Девушка в опасности. Кэт. Первый этаж «Рубика». Шелдон Уайт взял ее в заложницы. — Не зная, что еще сказать, я добавил: — Помогите ей.

Я нажал «отбой» и вернул телефон водителю. Таксист отвел глаза и прибавил скорости, чтобы поскорее от меня избавиться.

У Фэйрвью такси свернуло на обочину. Часы на приборной доске показывали 21:56. Я сунул деньги в окошко в пластиковой перегородке и помчался к дому. Пробежал по садовой дорожке и всем телом ударил в дверь.

Никто не открыл. Я начал пинать дверь, колотил в нее, орал, нажимал кнопку звонка. Наконец в коридоре загорелся свет.

Я отступил, чтобы меня было видно в глазок. Дверь открылась. Я ворвался за порог, но меня грубо удержал Зажим. У него за спиной стояла Сара Джейн, обняв себя за плечи. Ярко-рыжие волосы подчеркивали болезненную бледность осунувшегося лица.

— Мне нужен Зейн. Немедленно.

Зажим перегородил дверной проем.

— Что за фигня?

— Бернсайдеры схватили Кэтрин.

Он отступил, посмотрел на Сару.

— Если Зейн не свяжется с ними до десяти вечера, она исчезнет. — Я протянул им мобильник. — Здесь только один номер. Карвер должен позвонить и дать согласие.

— На что? — спросил Зажим.

— Они знают, что он в безвыходном положении. Хотят сбывать товар в «Рубике», пока все не устаканится.

— Они подожгли его таксофирму. Он не согласится.

— Эйдан… — начала Сара Джейн.

— Пусть согласится для виду, а потом откажется.

Зажим подступил ко мне:

— Он этого не сделает.

— Эйдан! — Сара Джейн встала между нами. — Его здесь нет.

Несколько мгновений слышалось лишь мое прерывистое дыхание.

— Который час?

Сара Джейн посмотрела на свои часы:

— Две минуты одиннадцатого…

— Где она? — спросил Зажим.

Я выскочил за порог. Телефон скользил в руке. Я думал о Кэтрин. О том, что она не смотрела на меня. Перестала мне доверять. Я разблокировал экран и открыл «Контакты».

Только один номер.

Я отошел в темную глубь сада, подальше от фонаря перед домом, чувствуя себя невидимым. Занес палец над кнопкой вызова.

Вокруг все замерло.

Деревья шелестели под ветром. Я нажал «вызов». Слушал гудки, долго, больше минуты. Наконец трубку взяли.

— Ты опоздал, — сказал Шелдон.

— Я приехал вовремя. Карвера нет.

— Отлично.

— Я его отыщу. Дай мне час…

Меня уже никто не слушал.

Я уставился на телефон. Руки тряслись. Каждый вздох обжигал легкие. Я сидел на дорожке, тупо смотрел на деревья. Мне чудилось, что в кронах прячутся какие-то люди, льнут к ветвям, перешептываются, наблюдают за мной.

Я позвонил снова, но в трубке звучали только долгие гудки. Набрал номер еще раз. Включился автоответчик. Я прослушал сообщение — механический женский голос — и дождался сигнала. Не знал, что сказать.

— Он согласен на один процент. Перезвони.

Я нажал «отбой» и уставился на телефон. Всем своим существом ощущал каждую секунду. Старался не думать о том, каково сейчас Кэтрин. Возвращаться в «Рубик» не хотелось. Шелдон мог перезвонить. Надо найти Карвера. За спиной хлопнула дверь, и я вскочил. Из дома больше не сочился свет. Сад погрузился в темноту. Я различил два силуэта. Ко мне шли Сара Джейн и Зажим.

— Что ты им сказал? — спросила Сара Джейн.

— Объяснил, что Зейна нет. Они повесили трубку.

— Перезвони.

— Срабатывает автоответчик. Где Зейн?

— Уехал. — Она помедлила. — А где Кэт?

— Была в «Рубике». А где теперь — неизвестно.

— Попробуем узнать.

Она достала телефон из кармана куртки и набрала номер Кэтрин. Все замерли в ожидании.

— Гудки, — сказала Сара Джейн.

Я подошел поближе и услышал, как звонок сбросили на автоответчик.

— Я в «Рубик», — сказал Зажим, обходя меня на аллее.

— Я с тобой.

— Нет, приятель. Отыщи нашего великого стратега и объясни ему расклад. А что вы там с ней делали?

— Разговаривали.

— Ты только на разговоры и годишься.

— Кто ее сцапал? — спросила Сара Джейн.

— Шелдон Уайт. Велел мне напомнить Зейну про Джоанну Гринлоу.

Какое-то время все молчали. Почти неразличимые в темноте, Сара Джейн и Зажим переглянулись.

— Кто ошивался у моего дома, Зажим?

Он не ответил, но тяжело задышал.

— О чем он? — спросила его Сара Джейн.

— У меня разгромили квартиру, — пояснил я. — В ночь Сикамор-уэй. Зажим видел, кто там был.

— Я же сказал, полиция.

— А тип с ножом?

Зажим промолчал.

— Значит, там был Глен, он же Нил, или как там зовут вашего бывшего бармена. В «Рубик» он сегодня явился с Шелдоном. Похоже, с недавних пор примазался к бернсайдерам. Знай мы раньше, всего этого не случилось бы.

Зажим вздохнул. Даже в сумраке было заметно, как поникли его плечи.

— Найди Зейна, — велел он и растворился в ночи.

Я посмотрел на Сару Джейн. Выражения ее лица было не разобрать. Рыжие волосы блестели в лунном свете. Внезапно зазвонил телефон у меня в руке. Мы с Сарой вздрогнули. На экране высветилась надпись: «БОСС».

Я нажал «ответить», вытянул руку с телефоном. Сара подошла ко мне.

— Один процент, — заявил Шелдон и захохотал.

— Хорошо.

— К половине одиннадцатого.

— Дай ей трубку.

Связь оборвалась.

Я посмотрел на Сару Джейн:

— Который час?

Она посмотрела на свой телефон:

— Десять минут одиннадцатого. — Она взяла меня под руку. — Пойдем, я знаю, где он.

Мы вышли к дороге, где свет фонарей хотя бы немного разгонял темноту, и я впервые за вечер отчетливо разглядел Сару Джейн. На ней были черные джинсы и жилет из лисьего меха. Ноябрь уже перевалил за середину, так что, может быть, Сара Джейн взяла меня под руку, потому что замерзла. А еще она прихрамывала. Несколько дней назад бернсайдеры напали на такси, в котором она везла деньги. Наверное, нападение поколебало свойственную ей уверенность в себе. Мы шли быстро, опустив головы и пряча лица от холодного ветра.

— Я вот думаю, может хоть одно серьезное происшествие обойтись без тебя?

— У вас случилось серьезное происшествие в пятницу вечером, но я и близко к тому месту не подходил.

Она замолчала. Ускорила шаг, пытаясь скрыть хромоту. Мы дошли до конца дороги и свернули к уродливому кварталу новой застройки. Я сообразил, куда мы идем. Редкие прохожие пялились на Сару Джейн. Она этого либо не замечала, либо не удостаивала их вниманием.

— Такси попало в аварию.

— Нифига себе авария. Что происходит?

Она не ответила.

— Когда я во второй раз пришел на вечеринку в Фэйрвью, вы с Зейном поругались. Из-за чего? Уже тогда что-то пошло не так?

— Мы не ругались.

— Ты его ударила. На тебя не похоже.

Она высвободила руку.

— Не тебе судить, что на меня похоже, а что нет.

— Ты обычно спокойная. Что изменилось? Почему ты хромаешь?

Она остановилась, посмотрела на меня:

— На той вечеринке мы говорили о тебе.

— Польщен.

— Зря.

— Уже тогда в доме была напряженная атмосфера.

— Ничего про это не знаю. — Она зашагала дальше.

— А потом кто-то подмешал дряни в товар, — напомнил я ей. — Полный дом жертв на Сикамор-уэй. Смерть Изабель. Есть догадки?

— Пришли, — сказала Сара Джейн.

Вездесущий ноябрь окутал уродливое серое здание пеленой тумана. Как полузабытое воспоминание. Стены, покрытые штукатуркой с каменной крошкой, напоминали кожу со следами юношеских угрей, безликие окна струили резкое сияние ламп дневного света. Бывшее офисное здание, а теперь многоквартирный дом, в котором умерла Изабель Росситер.

Сара Джейн шла впереди, по пустому вестибюлю. Потом взбежала по ступенькам, колыхая знаменем рыжих волос. Запах ее духов пробудил во мне смутное тоскливое воспоминание. Так посреди улицы ощущаешь какой-то аромат и переносишься в давно забытые дни. Только я не мог сообразить, откуда он мне знаком.

Даже сейчас, когда мы шли рядом, Сара Джейн держалась отстраненно. Будто мы совершенно посторонние люди. Ее поведение не было пренебрежительным или высокомерным. Просто отчужденным. Я понял, что совсем ее не знаю. И никогда не узнаю.

Что Карвер тут делает? Отсиживается в какой-нибудь квартире, отгородившись от всего мира? Мы поднялись на первый этаж, потом на второй, и до меня дошло, что мы идем в квартиру Изабель.

Сара Джейн шагнула на лестничную клетку. Чем дальше мы шли, тем хуже мне становилось. На полу валялась сорванная полицейская лента с надписью «Не входить».

Сара Джейн постучала в дверь, потом повернулась ко мне. Я стоял слишком близко. Она прижалась спиной к двери, посмотрела мне в глаза. Легонько коснулась ладонью моей груди. Я отступил, и она достала ключ из кармана. Дверь распахнулась, и мне почудилось, что Изабель все еще лежит на полу.

Повеяло теплом и резким запахом пота. Комнату озарял тусклый свет настольной лампы. Аккуратная безликость квартиры уступила место беспорядку. Повсюду были разбросаны газеты — центральные и несколько местных. Все раскрыты на страницах с очерками об Изабель и Дэвиде Росситер, Зейне Карвере и трагедии на Сикамор-уэй. На почетном месте, посередине комнаты, лежала газета с объявлением о поиске свидетелей по делу Джоанны Гринлоу. На многих страницах виднелись пометки и подчеркнутые абзацы.

Зейн Карвер, гений криминального мира, спал в рабочем кресле у стола, обхватив себя за плечи и подтянув колени к груди. Он был похож на вампира, который сутки не пил крови. Мне хотелось встряхнуть его, разбудить.

Сара Джейн повернулась ко мне:

— Подожди.

— У нас нет времени…

— Есть. — Она вошла в прихожую и закрыла за собой дверь.

Я не мог стоять спокойно. От бездействия под кожей зудели кости. Из-за двери донесся приглушенный разговор. Время от времени Сара Джейн повышала голос.

Прошла минута.

Я глянул на телефон.

Ничего.

Я посмотрел на соседние двери в коридоре. За ними тоже утекали минуты чьей-то жизни. Прошла еще одна минута. И еще.

Я хотел было войти в квартиру и заорать, но тут на порог вышла Сара Джейн. Она прикрыла за собой дверь и тихо произнесла:

— Он проверяет оставшийся товар. — Ее голос дрогнул. — Похоже, решил себя доконать… — Она отвела взгляд и впустила меня в квартиру.

Карвер уже не спал, смотрел куда-то сквозь меня.

— Телефон, — пробормотал он.

Я протянул ему мобильник. Карвер взял его холодной липкой рукой. Он выглядел очень странно. Я в нем разочаровался. Он задумчиво поглядел на телефон, указательным пальцем ткнул в «Контакты». Удивленно моргнул, когда на звонок сразу ответили. В трубке что-то говорили. Карвер сидел и слушал.

Голос в телефоне смолк.

Тянулись секунды. Сара Джейн посмотрела на меня. Мы молчали, не решаясь ни о чем спросить.

— Да, — сказал Карвер.

Он уронил телефон на пол. Сара Джейн шагнула к Карверу, а я попятился в коридор. На меня не обращали внимания. Над головой гудели безжалостно яркие лампы. Хватаясь за перила, я сбежал по лестнице. Промчался через вестибюль, грохнул дверью и выскочил на улицу.

Ночь превратилась во вспышки кадров.

События происходили беспорядочно. Позднее я не мог вспомнить их последовательность. Я находился в двадцати пяти местах одновременно. Ловил машину на дороге. Сидел в такси. Стоял у входа в «Рубик». Минула полночь. Двери были закрыты. Я говорил с кем-то на улице. Останавливал прохожих, спрашивал, не видели ли они Кэт. Бежал на задворки, проверял пожарные выходы.

Я шел от Динсгейт-Локс в центр города. В ночных клубах вовсю кипела жизнь. У входов змеились шумные очереди.

Руки, лица, смех, аромат духов.

Я наблюдал за девушками Франшизы, собирающими деньги в клубах, разговаривал с людьми в очередях. С вышибалами на входе.

— Не, приятель, не знаю такой.

— Не, приятель, я его не знаю.

— Нет, приятель.

Я ехал в такси домой. Рылся в ящиках стола, швырял вещи на пол, что-то искал.

Нашел. Служебное удостоверение.

Закинулся горстью спидов.

Ушел.

Вернулся в центр города. Снова подходил к людям в очередях, спрашивал про Кэт, Шелдона, Зажима, бармена.

Искал хоть кого-нибудь.

Стоял в переулке, поправлял одежду, восстанавливал дыхание. Репетировал улыбку. Я забыл, какие бары уже проверил, пошел по второму кругу. Предъявлял удостоверение охранникам. Настаивал, чтобы они запомнили мое имя.

Меня впускали. Гул басов, голоса, смех. Я пытался вспомнить любимое место Кэт в каждом из баров. Рыскал по углам. Перекрикивал музыку. Подходил к танцующим парочкам, описывал им, как выглядит Кэт. Заглядывал в какие-то крохотные клубы и пабы. После часа ночи на меня смотрели иначе. С опасливыми улыбками.

Недоумевали, кто я такой.

Я шел по улице. Сидел в такси. Стоял у дома Карвера, колотил в дверь. Бродил по городу. Смотрел на тающие очереди. Снова ходил по клубам. Охранник с гарнитурой в ухе обратился ко мне, перекрикивая музыку:

— Помощь нужна?

Я предъявил ему удостоверение.

— Я ищу девушку.

Он кивнул на стулья у барной стойки, где было тише. Мы сели поговорить.

— Ту же, что и раньше?

— Раньше?

— Кто-то из ваших здесь уже был. Искал молоденькую шатенку в кожаной куртке и двоих мужчин постарше.

— Как он выглядел?

— Сам я его не видел, приятель.

— А кто видел?

— Мой напарник, Пэт. У него сейчас перерыв.

— Позови его, пожалуйста. — Я резко встал.

— Сейчас гляну. — Охранник ушел в толпу, а я огляделся.

Диджей заканчивал выступление, крутил медляки. Все танцевали, целовались, обнимались. В воздухе пахло спиртным и энерготониками. Духами и сексом.

— Вы как? — спросила барменша.

— Двойную водку с «ред буллом», пожалуйста.

Она удивленно уставилась на меня, и я сообразил, что ее вопрос совсем не о том. Она отвернулась и принялась смешивать коктейль. Я проглотил еще таблетку. Ко мне через толпу шли охранник с напарником.

— Кто сегодня спрашивал про девушку? Как он выглядел?

Напарник растерянно посмотрел на приятеля.

— Как он выглядел? — повторил я.

— Да ты сам и заходил.

В кромешной тьме я стоял у Фэйрвью. На улице было тихо, будто в комнатах большого дома. Или на сцене громадного зала. Я был на улице, я был в такси, я был в городе, я был в клубах, я был возле клубов.

Я шел в Бернсайд. Таксист отказался туда ехать. Я ходил у склада, рыскал по складу. Разговаривал с торчками, тряс их, будил, расспрашивал про красивую девушку с каштановыми волосами.

Блеклый серый английский рассвет. Я добрался до Фэйрвью час назад, но решил дождаться восьми утра, прежде чем стучать в дверь. Иногда спиды на меня странно действуют. Заставляют соблюдать правила приличия. Я несколько раз обошел квартал. Слушал утренний птичий хор.

Дождь моросил уже несколько часов, одежда промокла. Две девушки шли на работу, смеялись, прикрывали головы газетами. Скользнули по мне взглядами, как по пустому месту.

Я трижды стукнул в дверь. Негромко. Решил подождать минутку, потом постучать снова. Еще через минуту выбил бы окно на задворках и забрался бы в дом. Дверь почти сразу же открыла Сара Джейн. Утренний свет играл в рыжих волосах, лицо казалось бледнее обычного. На белом стуле в холле лежали одеяло и подушка. Неужели Сара Джейн так и просидела тут до утра?

— Ни Кэтрин, ни Зажим не вернулись, — сказала она.

Я настоял, чтобы Сара Джейн позвонила в полицию. Карвер спал наверху. Телефон Зажима был отключен. Самого Зажима никто не видел. Я велел Саре Джейн заявить об исчезновении его и Кэтрин.

— Давай я с тобой подожду.

Она с вымученной ненавистью посмотрела на меня:

— Нет уж, лучше не надо.

Я ушел. Она стояла в дверях. Я ступил на тротуар, и она что-то крикнула мне вслед, но я не обернулся. Надоело выслушивать, что обо мне думают. Я взял такси до города, до «Рубика». У клуба отыскал телефонную будку, снова позвонил Паррсу. Он не снял трубку даже после третьего гудка, и я сообразил, что дело швах. Вызов переключился на автоответчик. Опять. Я выждал несколько минут и перезвонил. На этот раз оставил сообщение.

— Пропала девушка.

В десять утра в «Рубике» уже сидели редкие посетители. Пили молча. В зале было тихо.

Веселая барменша-австралийка встретила меня вопросом:

— А чего это ты встал спозаранку?

— Еще не ложился.

— Долгий день?

Я кивнул.

— Что будешь?

Я предъявил ей удостоверение.

— Есть разговор.

— Ой. — Она сделала вид, что чем-то занята. — Не знала, что ты полицейский.

— Формально. Ты работала прошлой ночью?

Она принялась вытирать безукоризненно чистую стойку бара.

Тянула время.

— Мне наплевать на «восьмерку». У меня пропала подруга. Кэт, Кэтрин. Она была здесь около десяти вечера. Работает на Зейна Карвера. Ты ее знаешь.

Барменша отложила тряпку.

— Да, знаю. Обслуживала ее вчера вечером, а потом больше не видела. Как она?

— А ночь как прошла? Ты не заметила чего-нибудь необычного? Или кого-нибудь?

— Я…

— Это очень важно. Дальше меня не пойдет. Мне нужно ее найти.

Она пожала плечами:

— Кэт пила лимонад. Это необычно.

— И все?

— Нил заявился.

— А, бывший бармен.

Она кивнула:

— Выглядел ужасно.

— Ты с ним говорила?

— Ты знаешь Нила?

— Да, тот еще придурок.

— Вот-вот. С ним не говоришь, а только слушаешь.

— Тебя ведь зовут Мэл?

Она кивнула.

— Слышала про Изабель Росситер?

— Про дочку министра? — Она прижала руку к груди. — Ужасно.

— Нил утверждает, что провел ту ночь у тебя. Воскресенье, пятнадцатое число.

Она покраснела, кивнула:

— Он был какой-то взвинченный. Спал на диване.

— Всю ночь?

— С закрытия и до десяти-одиннадцати утра. — До нее вдруг дошло, о чем именно я спрашиваю. — Погоди, он ведь тут ни при чем…

— Верно, ни при чем, — протянул я, не скрывая разочарования.

Очевидно, бармен не спал с Изабель накануне ее смерти. И телефон ее не брал.

— А вчера еще что-нибудь случилось?

— Приходила полиция. Им сообщили про какие-то беспорядки. Ничего подозрительного не обнаружили и ушли. А, на улице была драка, как обычно. «Скорая» приехала, когда мы уже закрывались.

Значит, была машина «скорой помощи».

— И последнее: никто не забывал тут телефон? Вчера вечером или сегодня утром?

— Подожди минутку. — Она неуверенно улыбнулась и исчезла в подсобке.

Я разглядывал стариков, задумчиво сидящих над кружками пива, и вспоминал, что делал вчера утром. Будильник, душ, бритье, кофе. Встреча с суперинтендантом Паррсом.

Словно бы месяц назад.

Барменша вернулась с тремя телефонами. Один был моим. Я забрал его, включил экран. Ни сообщений, ни звонков.

— У тебя найдется чем писать?

Мэл отыскала ручку, и я накорябал на салфетке свой номер телефона.

— Если увидишь Нила или Кэтрин или если что-то случится, обязательно позвони мне. Все останется между нами.

— Хорошо, — тихо сказала она.

Я начал обзванивать больницы. Представлялся сотрудником полиции, просил соединить меня с отделением неотложной помощи. Сначала спрашивал о неопознанных телах. Ночь прошла спокойно, только какие-то старые бомжи умерли от переохлаждения.

Под мое описание подходили два безымянных пациента.

В больницу Северного Манчестера незадолго до полуночи доставили молодую женщину. Ножевые ранения в живот. Оборонительные порезы на руках.

Сердце сжалось.

А в Королевскую лечебницу привезли избитого мужчину.

Зажим и Кэтрин вполне могли оказаться в разных больницах. Королевская лечебница была ближе, но я поехал в больницу Северного Манчестера. Девушка находилась в стабильном состоянии. Она спала, инстинктивно прикрывая руками перевязанный живот. Неизвестно, почему она не назвала своего имени и почему к ней никто не приехал.

Это была не Кэтрин. Я не стал ее беспокоить.

Королевская лечебница находится в самом центре города. В отделении неотложной помощи толпились пациенты с простудами, гриппом и кишечными расстройствами. А еще те, кто нарвался на неприятности по своей вине. Упились в драбадан или наговорили лишнего.

Я знал, как оно бывает.

Именно в эту больницу меня привезли после смерти Изабель. Это навеяло бы дурные воспоминания, но они покамест и не собирались развеиваться. Я подошел к регистратуре и предъявил удостоверение.

— Полиция? — переспросил администратор. — У вас такой вид, будто вам самому доктор нужен.

Я попытался улыбнуться.

Мне не хотелось встречаться со своими бывшими коллегами, особенно с теми, кто меня узнал бы, поэтому я сказал администратору, что провожать меня не нужно. Я прошел в отделение. Медсестра, у которой заканчивалась смена, показала мне пустую койку и устало ответила на вопросы.

— С нами разговаривать отказался, с полицией тоже. Ушел недавно, с переломанной ногой. Сам себе худший враг.

Я описал ей Зажима, и она покачала головой:

— Нет, этот был такой здоровенный. Похоже, на игле сидит. Вроде как ломка у него. Темные круги под глазами, щетина на щеках.

Глен Смитсон. Нил. Бармен. Шелдон Уайт его кинул. Мы с ним разминулись на какой-то час. Хотелось выть.

Медсестра встревоженно посмотрела на меня:

— С вами все в порядке?

Я начал было отвечать, но потом просто кивнул. Поблагодарил ее и ушел.

Шелдон Уайт сдержал свое слово. Кэтрин исчезла без следа. Он выжал всю информацию из бармена и отделался от него. У дома меня ждала машина. Темно-синий «форд» стоял на обочине под знаком «Не парковаться». Заметив меня, из машины вышли два человека в штатском и встали рядом.

— Эйдан Уэйтс? — спросил один.

— Нет, его домработница. А что?

— Нам надо задать вам несколько вопросов, сэр, — ухмыльнулся он. — Пройдемте в дом.

— Предъявите документы, — потребовал я.

Оба полезли в карманы. Один, тощий и долговязый, с трудом скрывал неприязнь. В его глазах читался фанатизм новообращенного трезвенника. Он походил на евангелического проповедника, не хватало только белого костюма. Он сразу же протянул мне удостоверение, но я демонстративно отвел взгляд.

Лицо его напарника, толстяка с воспаленными глазами, было каким-то пристыженным. Будто он сам себе придумал прозвище. Он выронил из кармана пиджака пухлую записную книжку. Из нее свадебными конфетти вылетели смятые чеки. Он неуклюже подобрал бумажки с земли, а потом собрался показать мне удостоверение, но я отвернулся.

— Да ладно, не обязательно, — бросил я, чувствуя, как его взгляд буравит мне затылок. — Входите.

Я распахнул дверь в коридор, к узкой лестничной клетке.

— Плохая из тебя домработница, — сказал толстяк, оглядывая квартиру.

Вообще-то, я привел ее в порядок. Поменял замок на двери, подмел осколки, выбросил сломанные вещи.

Однако распоротый диван бросался в глаза.

Тощий закрыл за собой дверь и прошел мимо меня в комнату, перешагивая через всякую всячину на полу. Прошлой ночью я лихорадочно перерыл все ящики в поисках своего удостоверения. Он намеренно не упоминал о беспорядке, словно бы подчеркивая его важность.

— Детектив-сержант Лэски, — наконец представился он.

— Детектив-констебль Риггс, — сказал толстяк.

Их визит преследовал двоякую цель: продемонстрировать, что меня лишили прямого контакта с суперинтендантом и что у полиции есть дела поважнее, чем разыскивать Кэтрин. В общем, поставить меня на место.

— Вас послал Паррс?

Они обменялись удивленными взглядами.

— По поводу девушки?

— Какой еще девушки? — спросил Лэски, складывая руки на груди.

Риггс выудил блокнот из кармана и принялся лениво перелистывать страницы.

— Которая пропала, — ответил я.

Риггс послюнявил палец, нашел нужную запись и зачитал:

— Шатенка, чуть за двадцать, одета в кожаную куртку и прямую юбку. В сопровождении двух мужчин постарше. — Он посмотрел на меня. — Эта девушка?

Лэски перебил его:

— Ничего страшного, Уэйтс, если тебя память подводит. У нас есть показания охранников пяти или шести ночных клубов на Динсгейте и в центре города. Ты вчера козырял служебным удостоверением. Один вышибала даже припомнил, что тебя выгнали из полиции за кражу наркотиков.

Похоже, им ничего не известно об истинном положении дел.

— Еще не выгнали.

— Недолго ждать осталось.

— Выпьете что-нибудь? — предложил я.

— Для меня рановато, спасибо. Так вот, охраннику стало любопытно, зачем полицейскому, отстраненному от службы, наматывать круги по городу в поисках какой-то девицы. Вопрос, конечно, интересный.

Риггсу я выпивки не предложил и взял из холодильника бутылку пива. Еще не было одиннадцати. Лэски укоризненно поморщился. Я откупорил бутылку так, чтобы пиво вспенилось, и демонстративно сделал большой глоток. Пусть Риггс обзавидуется.

— Итак, вы сказали… — Я посмотрел на Лэски и Риггса.

— Нет, лучше ты скажи. Зачем отстраненному от службы полицейскому, которого собираются судить по обвинению в коррупции, козырять служебным удостоверением для розыска пропавшей девушки?

— Для розыска пропавшей девушки, — ответил я. — Вы сюда пришли на свои же вопросы отвечать?

— Почему ты не заявил о ее исчезновении?

— Тут дело сложное.

— Ну так проясни, — сказал Риггс.

— Сегодня утром об исчезновении девушки заявила ее подруга. С пропавшей я связан чисто символически.

— Как это?

— Символически — значит условно или относительно.

Риггс несколько раз медленно хлопнул в ладоши, изображая аплодисменты.

— И откуда ты ее знаешь?

— Она проходила по одному старому делу. — Я посмотрел на него. — Дело — это происшествие, которое тебе поручают расследовать.

Он вытаращился на меня, потом отошел в другой конец комнаты, сунул руки в карманы и встал, подпирая стену.

Я обратился к Лэски, такому тощему, что он наверняка пропускал дневной свет.

— Дело вел суперинтендант Паррс, поэтому я доложил ему о случившемся. Вчера ночью.

— И что он сказал?

— Не перезвонил. Я подумал, что вы и есть его ответ.

— Мы пришли за твоим удостоверением, приятель.

Неожиданно для себя самого я рассмеялся.

— Ну так что, разберемся по-хорошему или…

— Да ради бога.

Я присел на корточки среди разбросанных вещей и, порывшись в бумагах, нашел уведомление о временном отстранении от службы. Его выдал мне Паррс перед началом секретной операции. К уведомлению был прикреплен список служебного имущества, изъятого на срок отстранения. Удостоверение числилось в списке, хотя на самом деле я его не возвращал. Чтобы позлить Лэски, я отдал документ его напарнику. Ничего умнее я тогда не придумал. Риггс ознакомился со списком и передал его коллеге. Лэски прочитал бумагу и перевел взгляд на меня:

— И когда суд?

— Я думал, уже идет…

— Знаешь, все могло быть гораздо хуже. Мы бы пришли, намяли бы тебе бока. Ну, это еще успеется. С удостоверением или без, но ты явно что-то замутил. Что это за девушка?

— Фамилию не спрашивал.

— Адрес?

Я назвал адрес. Они переглянулись.

— Это же дом Зейна Карвера!

— Ага, — подтвердил я, усаживаясь на выпотрошенный диван.

— Об исчезновении действительно заявили в полицию?

— Сегодня утром. Ее подруга, проживающая по тому же адресу. Она должна была заявить еще и об исчезновении мужчины. Вчера ночью он отправился на поиски девушки и пропал.

— А он кто?

— Дэнни Грайп, — сказал я. — Для друзей Зажим. Вышибала Франшизы. Ищите «мустанг»-хетчбэк, четвертой или пятой серии. Черный с тонкими красными полосами.

— Номерной знак?

— Она должна была сообщить.

— Есть еще информация, которая может помочь установить местонахождение этих двоих?

— Кэтрин в последний раз видели в «Рубике», с Шелдоном Уайтом.

— С Шелдоном Уайтом? — переспросил Лэски, услышав знакомое имя. — Но «Рубик» же принадлежит Франшизе.

— Вчера бар сменил хозяина.

Оба удивленно наморщили лбы.

— Да уж, веселая у тебя была ночка, — сказал Лэски. — Девушке грозит опасность?

— Поговорите с Паррсом, — предложил я.

— А что у тебя за дела с Зейном Карвером? И с Шелдоном Уайтом? Тебя из-за них сцапали с поличным?

— Ха, надо же, вы меня раскусили. Как я уже говорил, было одно старое дело. Сами знаете, Франшиза разваливается, ситуация меняется на глазах. На вашем месте я бы сообщил все это Паррсу и подчеркнул бы, что события непосредственно связаны между собой.

Они с минуту помолчали.

— Точно, — сказал наконец Риггс, одарив меня широкой улыбкой лжеца. — Так и сделаем.

Оба вышли из квартиры.

Я смотрел из окна, как они садятся в машину. Лэски сказал что-то напарнику. Риггс расхохотался так, что вислые брыли затряслись. Машина уехала, и на улице стало тихо. В квартире тоже. Я снова набрал номер Паррса, но теперь в трубке даже гудков не было.

На следующий день я прочел в газете, что Зейна Карвера арестовали. С его именем связали и смерть Изабель, и трагедию на Сикамор-уэй. Я старался не думать о том, кого следовало арестовать вместо него. Хорошо, что случилось это в будний день, а не на вечеринке. Наверное, мне удалось кое-что втолковать Паррсу.

Надо было поговорить с барменом. Он был с Кэтрин перед ее исчезновением. Шелдон Уайт его отпустил. Я отправился по последнему известному адресу бармена, в уродливую многоэтажку, с помпой заложенную в центре города в период строительного бума. В доме обещали пентхаусы по доступным ценам, но финансирование не обеспечили, и на несколько лет проект пришлось заморозить. Когда же его возобновили, то размах строительства, его бюджет и сами квартиры стали гораздо меньше.

Я не надеялся застать бармена дома. Он жил один, где-то на средних этажах. Я предъявил служебное удостоверение скучающему охраннику.

В квартире стоял затхлый запах скудного холостяцкого существования. Очень похоже на мое собственное жилище. Видно было, что хозяин спешно уносил ноги. В шкафах осталась одежда и другие личные вещи. Я выудил пару смятых чеков из кармана забытых брюк и обнаружил, что на днях бармен выпивал в клубе «Люфт».

На выходе меня окликнул охранник:

— Ну что, в этот раз что-нибудь нашлось?

— В этот раз?

— Ваши сюда уже приходили.

Ему было до смерти скучно и хотелось с кем-нибудь поговорить.

— Когда?

Он потер подбородок:

— А с неделю назад.

Я насторожился. Об исчезновении бармена никто официально не сообщал. По крайней мере, в полицию. А потом вспомнил, как мы с Карвером ездили на Сикамор-уэй. Карвер велел Зажиму направить всех на поиски Глена Смитсона. Интересно, распространялось ли это распоряжение на человека Карвера в полиции?

— Полицейский был в форме или в штатском?

— В штатском, — ответил охранник. — И ужасно грубый. Пришел поздно вечером. Рявкнул, чтобы я открыл ему квартиру. Пробыл там минут пять.

— Он представился?

— Нет вроде.

— А как выглядел?

— Ну, обычный такой. Белый. Среднего роста. Ничего особенного.

Да уж, попробуй найди.

— А камеры видеонаблюдения есть?

— Да, но… — Он задумался. — Это было в прошлый понедельник. Сейчас поверх пошла новая запись. А что такого?

— Похоже, в диспетчерской программа глючит, — соврал я. — Постоянно отправляет людей на одно и то же задание. Если мой коллега здесь уже побывал, то хорошо бы мне заняться чем-то другим. Для рационального использования кадров, — добавил я, надеясь, что он вспомнит разгромную статью в «Дейли мейл» о неэффективной работе полиции.

— Понятно, — сказал охранник. — Кажется, он оставлял свой телефон…

Среди бумаг на столе нашелся листок с номером мобильника. Я вбил его себе в телефон, поблагодарил охранника и ушел. На улице я сохранил номер в контактах: «Человек Франшизы». Потом нашел телефонную будку и позвонил.

Номер был действующим.

Время поджимало. Я поехал на север, в Бернсайд. Добрался туда уже затемно, но без труда нашел склад. Внутри ничего не изменилось. Обходя огромное помещение, я услышал какие-то глухие удары у входа. Какой-то бернсайдер, из тех, с кем мы с Карвером познакомились в прошлый раз, бил кирпичом по крыше моей машины. Он не обращал на меня ни малейшего внимания и методично оставлял вмятины в металле, будто работал на конвейере. Не остановило его даже то, что я сел в машину, завел мотор и тронулся с места. У меня оставалась последняя надежда.

Дом Гринлоу стоял в покинутом квартале на заброшенной улице в старой части Солфорда. Десять лет назад Джоанна Гринлоу вышла из дому и исчезла. С тех пор дом пустовал.

Серые прямоугольники стальных листов закрывали оконные проемы. В пустыре за домом с трудом угадывался бывший сад. Сорняки почернели от сырости и копоти, ржавые пивные банки срослись с травой.

Дождь лил весь день. Кирпичи, доски и сорняки тонули в воде. То, что я принял за граффити на листах железа, оказалось аэрозольными надписями: «Вход воспрещен».

Я прихватил с собой монтировку, чтобы взломать дверь, но в этом не было надобности. Меня опередили. Тяжелый замок сбили с двери, а дужки скрепили проволокой. На других домах замки висели нетронутыми. Я разогнул проволоку и толкнул дверь. Она приоткрылась наполовину, будто что-то мешало ей изнутри. Ковролин под дверью пропитался влагой и вздулся.

Я провел лучом фонарика по темному коридору. Увидел лестницу и две двери в комнаты. Обои отстали от стен, потолок покрылся плесенью и пятнами гнили. Я притворил дверь и шагнул в коридор.

Джоанна жила здесь недолго, но ее образ был неразрывно связан с этим заброшенным домом. Она пропала, когда ей было двадцать шесть — чуть больше, чем Кэтрин. Я искал здесь не что-то конкретное, а эхо какого-то чувства. И нашел его, хотя дом пустовал вот уже десять лет.

Сгустившийся страх.

Я посветил фонариком в бывшую кухню. Кухонные окна были заколочены. Мебель вывезли. Там, где когда-то стояли плита и холодильник, остались пустые места. Закрытая дверь слева, наверное, вела в кладовую. Затаив дыхание, я подошел к ней. За дверью оказались пустые полки.

Из кухни я направился в единственную комнату на первом этаже. Окна небольшой гостиной тоже были заколочены. Луч фонарика освещал только узкую полосу. Мне почудилось, что по обе стороны от нее стоят люди и наблюдают за мной, а как только луч сдвигается, бесшумно отступают в темноту.

Я не сразу вспомнил, где видел эту комнату.

В «Ивнинг ньюс».

Я шумно перевел дух. На газетном снимке Джоанна Гринлоу стояла у камина в этой самой гостиной. Кто же ее сфотографировал? Может, суперинтендант Паррс? Его рассказ о сотрудничестве с Джоанной не объяснял ни его зацикленности на этом деле, ни настойчивого желания добиться от Зейна Карвера реакции на объявление. Может, между Паррсом и Джоанной что-то было?

Я вернулся в коридор и стал подниматься по лестнице. Отсыревшие ступеньки не скрипели, а беззвучно проминались под ногами. Окна второго этажа тоже были закрыты листовым железом. Освещал помещение только луч моего фонарика. Здесь находилась грязная ванная комната со сломанной сантехникой. Коридор вел в две спальни — крошечные клетушки размером с тюремную камеру.

Одна была пуста.

Во второй лежал спальный мешок и валялись свечные огарки, книги в бумажных обложках и какие-то объедки. Я ни на секунду не отрывал взгляда от двери.

Я спустился на первый этаж, к выходу, и резко обернулся, лихорадочно поводя фонариком, чтобы застать невидимого наблюдателя врасплох. Потом поспешно вышел из дома к машине. Меня не покидало ощущение, что я не один.

Паррс окружил себя непроницаемой стеной. Изабель умерла. Кэтрин и Зажим пропали. Зейн Карвер под арестом. Мир неожиданно сузился. Опустел. Дни тянулись бесконечной чередой. Я попытался резко завязать со спидами, но ничего не вышло. Тогда я решил ограничиться одной таблеткой в день, надеясь бросить постепенно. Но где одна, там и две, и три, и четыре. Потом я потерял им счет, границы дней снова размылись. Мысли перескакивали с одного на другое, ум тщетно искал связи между событиями.

«Вот и подумай», — сказал бармен.

Джоанна Гринлоу. Франшиза. Дочь министра. Ее убила отравленная наркота. Грязный товар, украденный у Карвера, попал на Сикамор-уэй. Шелдон Уайт захватил «Рубик». Исчезла Кэт. Исчез Зажим. А еще — черно-белые метки.

Связана вся эта хрень между собой или нет?

Я погрузился в какую-то другую жизнь. Шесть вечера. Точка невозврата. Если я оставался в «Рубике» после шести, то уходил последним. Все знали, что в клубе торгуют наркотой. Тут можно было легко достать и стимуляторы, чтобы день прошел легче, и транки, чтобы ночь была спокойней. Иногда я их путал, а потом забывал о времени суток. Все смешивалось и расплывалось. Я надеялся, что вот-вот откроется дверь, войдет Кэтрин и все будет как раньше.

Но Кэтрин не приходила.

Я сидел на своем обычном месте, откуда просматривались и улица, и бар. Мэл, барменша-австралийка, заступая на смену, принесла букетик цветов. Мы с ней подошли к стойке бара одновременно, с разных сторон. Мэл налила в пивную кружку воды из-под крана и поставила в нее цветы.

— Как неожиданно, красавица, — сказал посетитель у стойки бара.

Он был завсегдатаем заведения. Именно он подкатывал к Изабель в ночь накануне ее гибели. Он приходил сюда каждый день. Я это знал, потому что теперь и сам так делал. Однажды я слышал, как он рассуждает об Изабель Росситер и Сикамор-уэй. Он, как и все, качал головой и приговаривал, что страна катится к чертям.

— Это мне, что ли? — Он кивнул на цветы.

Барменша улыбнулась:

— Боюсь, что нет. Просто захотелось оживить обстановку.

— Такой красотке, как ты, не дело самой цветы себе покупать, — заявил он. — И оживлять обстановку.

— Ничего страшного, мне не трудно. — Барменша повернулась ко мне, вопросительно распахнула глаза: — Что будете?

— «Джеймсон» с содовой, пожалуйста, — попросил я.

Он тут же посмотрел на меня:

— А ты как думаешь, сынок?

— Я стараюсь вообще не думать.

— Вот, девушка сама покупает себе цветы. А все потому, что у нее нет нормального мужика.

Я заплатил за виски и удалился на свое место.

— Вот болван, — сказал он мне вслед.

Я опустошил бокал наполовину. Мимо прошла барменша, собирая пустые стаканы. Улыбнулась мне. Она еще ни разу не упомянула Кэтрин или мои недавние расспросы. Похоже, поняла, что мне просто некуда идти.

Назойливый тип не спускал глаз с барменши и, как только она ушла вглубь зала, перегнулся через барную стойку и вытащил букет из кружки. От неловкого движения цветочные стебли переломились. Он распрямил их, стряхнул воду и спрятал цветы под стойку.

Барменша вернулась с полной корзиной порожних бокалов, кружек и бутылок, поставила ее на стойку. Назойливый тип молча смотрел, как Мэл сгружает грязные стаканы в посудомойку. Немного погодя, ненадолго оторвавшись от посуды и приготовления заказов, барменша заметила, что цветы исчезли. Она недоуменно поглядела вокруг и повернулась к посетителям у стойки.

Мужчина вытащил букет.

Протянул его барменше, будто подарок.

Она не взяла цветы. Он призывно помахал букетом. Она потянулась за цветами, но он их не выпускал. Сидел и ухмылялся. Потом все-таки отдал букет. Барменша подошла к раковине, наполнила новую кружку, опустила в нее измочаленные цветы и замерла, не оборачиваясь.

У бара несколько человек ждали своей очереди. Кто-то окликнул барменшу, чтобы она приняла заказ. Она с напряженной улыбкой повернулась к посетителям. Тип у барной стойки заметил перемену в ее настроении и принял такой вид, будто просит прощения. Он заказал еще пива. Барменша сухо и сдержанно обслужила его, а он демонстративно дал ей чаевые.

— Спасибо, — сказала она.

Он опустошил свою пинту за пару глотков, встал с барного стула и направился в туалет. Вернулся, взял куртку и ушел.

Проснулся я, как ни странно, в своей постели. Лежал ничком. Голова превратилась в матрешку. Будто у меня было сразу шесть черепов, один в другом, и они оглушительно тарахтели, стоило чуть пошевелиться или о чем-то подумать. Я долго не мог перевернуться на спину и открыть глаза.

Наконец открыл. И вздрогнул. Надо мной склонились двое. Лэски и Риггс. Лэски выглядел прозрачным даже в полутемной комнате. Риггс маялся похмельем. Я боялся представить, что они думают обо мне. Оба ухмылялись. Лэски швырнул мне рубашку:

— Проснись и пой, красавчик!

Голос не спешил ко мне возвращаться.

— Вы не имеете права… — просипел я.

— У тебя дверь нараспашку.

Вполне возможно. Я не помнил, как добрался до дома.

— Мы подождем в гостиной.

Они вышли из спальни.

Я медленно встал с кровати, оделся и присоединился к ним. Они расхаживали по квартире, изучали все, что лежало на виду, тыкали во вспоротый диван. Повернулись ко мне с ехидными улыбками на лицах. Молчали.

— Кэт, — начал я. Голос дрожал. Не с похмелья. От страха. — Вы что-то нашли…

— Там нечего находить, — сказал Лэски. — А ты заставляешь полицейских тратить время понапрасну.

— То есть?

— Ты ее в «Рубике» в последний раз видел? — спросил он.

— Да.

— С Шелдоном Уайтом?

— Да…

— Ну так она и ушла с ним. Добровольно.

— Что?

Он подавил зевок.

— Ее видели.

— Кто? Что говорит Паррс?

— А то и говорит, — вмешался Риггс. — Мы же здесь, видишь?

— А вот ты завелся так, что едва не угодил в тюрягу, — сказал Лэски. — С чего бы это?

— Она связана с Зейном Карвером.

— Рассказывай.

— Я не так много знаю.

— А мы другое слышали.

— Скажите, что с Кэтрин, — попросил я.

— С чего ты взял, что мы из-за нее пришли?

Я не ответил.

— Где ты был в пятницу вечером?

Теперь они стояли по бокам от меня. Лэски отступил на шаг, чтобы свет попадал мне в глаза.

— Какой сегодня день?

Оба рассмеялись. Риггс покачал головой:

— А правда, какой сегодня день?

— Да нас тут всех отстранять надо, — сказал Лэски. — Воскресенье, приятель. Двадцать девятое ноября. Где ты был в пятницу вечером?

— В «Рубике». И вчера тоже.

— Угу. — Лэски кивнул напарнику. — Значит, это не он.

— Что-то теряешь, что-то находишь, — сказал Риггс. — Уж извини, что отняли у тебя время.

Оба направились к двери.

— Кто-нибудь может это подтвердить? — бросил Лэски через плечо.

— Обслуга в баре. Десяток посетителей…

— Дело в том, — сказал он, оборачиваясь, — что один из этих посетителей пил себе спокойно свою пинту в «Рубике» в пятницу.

— И?..

— Ушел после шести, а какой-то ублюдок его избил, — продолжил за него Риггс.

Лэски улыбнулся.

— А человек просто шел на трамвайную остановку.

— Говорю же, я был в «Рубике».

— Допустим, не в «Рубике», а рядом с «Рубиком». Свидетели утверждают, что ты вышел почти сразу за ним.

— А, типа дело ясное?

— Не ясное, а темное, — сказал Риггс, делая шаг ко мне.

— Но бывает, что мы можем его прояснить, — сказал Лэски. — Закон — еще не самое страшное, Уэйтс.

Я посмотрел на него:

— А что страшнее?

Он не ответил.

— Приходите, как отыщете доказательства. Где дверь — знаете. У меня открыто.

Я вернулся в спальню. Сел на кровать. Меня мутило. В коридоре послышались затихающие шаги. Звяканье мелочи в карманах.

— Мы тут ничего не трогали, — заявил Риггс и нарочно пнул дверь.

Я подошел к окну, поглядел, как они садятся в машину. Потом направился к двери, закрыл и запер ее на замок. Вернулся в постель и попытался обо всем забыть.

Не получилось.

Джоанна Гринлоу. Изабель Росситер. Кэтрин, Сара Джейн. Они не шли у меня из головы. Я представлял, как они смеются, хмурятся, умирают. Встал, пошел в ванную, достал пакетик спидов. Смыл их в унитаз и вернулся в комнату. Сел на вспоротый диван. И заставил себя думать.

Я завел будильник на семь, но проснулся раньше и лежал, дожидаясь, когда он зазвонит. Понедельник. Последний день ноября. Я встал, побрился, принял душ и оделся. Достал черный костюм и отгладил белую рубашку. Нашел узкий черный галстук, завязал его и впервые за много дней посмотрел на себя в зеркало.

Жаль, что нельзя отгладить лицо.

Недели недосыпа и нездорового образа жизни придали коже землистый цвет, глаза ввалились, взгляд стал жестче. Я начистил ботинки, глубоко вдохнул и вышел на улицу. Погода была зябкой до дрожи, будто планете хотелось стряхнуть нас всех с себя.

На противоположной стороне улицы стояла машина. Все тот же «БМВ», сияющий черной краской и хромом. Я пошел в другую сторону. Мотор завелся. Под колесами зашуршал гравий. Машина медленно ехала по дороге, не обгоняя меня.

Я остановился.

Водитель встал на обочине, но двигатель не заглушил. Водительское стекло опустилось, детектив Керник положил на него руку. Он тоже был в черном костюме. Не знаю, что было тому причиной: дневной свет или стресс последних недель, но его угольно-черная шевелюра заметно посветлела.

— Не делай этого, сынок, — произнес он.

Его дыхание расплылось белым облачком пара.

— Чего не делать?

— Не ходи туда.

Я молчал.

— Ясно, что ты действуешь из лучших побуждений. Знаю, это нелегко. Но мне приходится думать о Росситерах. Тебя не хотят там видеть. Им и так тяжело…

Я пошел дальше.

Керник снова завел мотор и с минуту ехал рядом со мной.

— У тебя ужасный вид. — Он вздохнул. — Не ломай себе жизнь.

Я шел не оборачиваясь. Услышал, как стекло поползло вверх. Машина доехала до угла, мигнула поворотником. Я дождался, пока она свернет, потом пошел дальше.

Про похороны Изабель я прочел еще несколько дней назад в газете, оставленной кем-то в «Рубике». Панихиду служили в церкви Святого Франциска гортонского монастыря, строго для узкого круга родственников и друзей. Сочувствующим предлагалось посетить кладбище и возложить цветы на могилу. Да, было бы интересно посмотреть, кто придет, но я туда не собирался. Похороны давали возможность что-нибудь разузнать.

Я шел размеренным шагом, прокручивая в уме факты. Надо выяснить, кто унес телефон Изабель из квартиры. Ее отец дал полиции номер старого мобильника, спрятанного в ящике письменного стола. Если Дэвид Росситер знал новый телефон дочери, то почему не сообщил его полиции? Откуда у него этот номер? И главный вопрос: не он ли забрал телефон из квартиры после смерти Изабель? Почему вообще телефон пропал? Что такого в нем было?

До Битхэм-Тауэр я добрался около девяти. В двери ввалилась помятого вида компания в смокингах — очевидно, после гулянки в городе. Панихида начиналась через полчаса, так что Росситер с Керником уже уехали в церковь. Я направился к телефонным будкам через дорогу. Выбрал ту, что почище, и набрал номер службы спасения.

— Полиция? — сказал я. — Я хочу сообщить о незаконном проникновении в квартиру.

В вестибюле я направился к стойке администратора. К счастью, сегодня работала та же девушка, что и во время моих предыдущих визитов сюда с Керником.

— Доброе утро, сэр. — Она одарила меня белоснежной улыбкой. — Чем могу помочь?

— Доброе утро. — Я протянул ей служебное удостоверение. — Детектив-констебль Уэйтс. Мы с вами, кажется, уже виделись.

— Да-да, — ответила девушка. — Вы приходили с мистером… С детективом Керником, — снова улыбнулась она.

— Совершенно верно. Я работаю в охране мистера Росситера.

Она посмотрела на удостоверение, потом вернула его мне.

— У него такое горе… Дочь…

— К сожалению, пресса не столь участлива. Вы знаете, конечно же, что похороны сегодня утром?

Она кивнула.

— Если не ошибаюсь, мистер Росситер провел всю неделю в семейной резиденции…

— Да, я только что оттуда. Нас беспокоит, что сюда могут пробраться журналисты. Будут приставать с расспросами к постояльцам гостиницы, к сотрудникам, к жильцам. Мне даны указания дежурить в вестибюле и вежливо выпроваживать непрошеных гостей.

— Понимаю, — сказала она. — Позвольте мне связать вас с начальником охраны.

— Я как раз хотел вас об этом попросить, поскольку не знаком с мистером…

— Ридом.

— Буду очень признателен, если вы ему позвоните.

Я отошел, чтобы не мешать ей разговаривать. Через несколько минут к нам вышел человек. Судя по всему, бывший сотрудник полиции. Грузный, с решительной походкой и внимательным, оценивающий взглядом. Он сразу же вычислил меня среди людей в вестибюле.

— Мистер Рид, — поздоровался я, будто уже слышал о нем от Керника. — Детектив-констебль Уэйтс.

Мы пожали друг другу руки.

— У вас найдется минутка?

— Конечно. — Он кивнул на два кресла справа. — Вы из охраны мистера Росситера?

Я протянул ему удостоверение.

— Да, приписан к охране на период расследования обстоятельств смерти его дочери.

— Хм. — Он взглянул на удостоверение. — Ужасное дело.

— Ваша коллега сказала вам, зачем я здесь?

— Из-за репортеров, — ответил он. — Редкие сволочи.

— Вы ведь служили в полиции, верно?

Он расправил плечи:

— Десять лет.

— Значит, немало этих упырей повидали.

— Честно говоря, сынок, их здесь больше, чем на местах преступлений.

— Вот она, цена успеха. — Я многозначительно кивнул на великолепный интерьер. — Мы надеялись, что журналисты хотя бы сегодня с пониманием отнесутся к чужому горю. Но у церкви такое столпотворение, что решили поставить человека и здесь.

— И прислали стажера?

Я улыбнулся.

— Да, на время освободили меня от тяжелой обязанности разносить чай. Итак, если вы не против, я посижу тут, журнальчик полистаю, присмотрю за дверью, пока похороны не завершатся.

Он вернул мне удостоверение:

— Разумно, сынок. У меня есть кое-какие дела, но, если понадобится помощь, пусть администратор со мной свяжется.

Мы поднялись и пожали друг другу руки.

— Еще раз благодарю, мистер Рид.

Он подошел к девушке-администратору, поговорил с ней и кивнул мне. Потом ушел заниматься своими делами. Я сел, открыл рекламный журнальчик и стал наблюдать за входом.

Чуть раньше, позвонив в полицию, я заявил, что в квартире на сорок пятом этаже Битхэм-Тауэр слышен подозрительный шум. Фамилию Росситер называть не стал, чтобы наряд не прислали немедленно, а просто сказал, что сосед в отъезде и в квартире никого быть не должно.

Примерно через час двое патрульных в ярких сигнальных куртках и с фуражками под мышкой прошли по вестибюлю к стойке администратора. Девушка бросила взгляд на меня, но я решил немного подождать. Полицейские негромко заговорили с ней, намекая на щекотливую ситуацию. Администратор вышла из-за стойки и жестом пригласила патрульных следовать за ней. Я встал с кресла и направился к ним.

— Что случилось?

— А вы кто? — обратился ко мне патрульный.

— Уэйтс.

— Детектив Уэйтс из охраны мистера Росситера, — пояснила администратор.

Я предъявил им удостоверение:

— В чем проблема, констебли…

— Тернер и Барнс. Поступило заявление о подозрительном шуме в пентхаусе на сорок пятом этаже. Очевидно, речь идет о квартире мистера Росситера?

— Верно. Но сегодня там никого не должно быть.

— Не мешало бы проверить.

— Ммм… Пожалуй, не стоит.

— Если поступил сигнал в полицию, сэр, мы обязаны разобраться, — сказал Барнс.

— Ваше усердие похвально, но я уверен, что в квартире никого нет.

— А вы там сегодня были, сэр?

— Нет, не был.

— У вас есть доступ в пентхаус?

— Нет, — ответил я и обратился к администратору: — Может быть, туда лучше позвонить? Дабы избежать неловких ситуаций…

— Разумеется. — Девушка вернулась за стойку, набрала номер и попросила переключить вызов на пентхаус мистера Росситера.

С минуту мы слушали длинные гудки.

— Похоже, никого нет.

Один из патрульных посмотрел на администратора:

— Вы можете провести нас в апартаменты?

— Пентхаус мистера Росситера открывается только магнитной ключ-картой.

— Погодите, — возразил я. — Посторонних туда пускать не положено.

Патрульные ошарашенно уставились на меня.

— Минуточку. — Я достал из кармана мобильник и набрал несуществующий номер. — Керник… Да-да, я подожду. — Я выдержал долгую паузу.

Все трое не сводили с меня глаз, в полной мере ощущая неловкость сложившейся ситуации.

— Сэр, — наконец сказал я. — В полицию поступил сигнал о подозрительном шуме в квартире мистера Росситера в Битхэм-Тауэр… — Я сделал вид, что человек в трубке меня перебил. — Конечно, сэр. — Я понизил голос. — Да, сэр. Спасибо, сэр. — Я нажал «отбой» и обратился к администратору: — Выдайте нам ключ, пожалуйста.

— Сейчас попробую, — ответила она, возвращаясь к стойке.

— Прошу прощения, — сказал я констеблям. — Сами понимаете, сегодня такой день…

— Конечно, — ответили они хором, избегая моего взгляда.

По моему настоянию магнитную карточку взял один из констеблей. Пока лифт поднимался на сорок пятый этаж, все молчали. Не помню, играла ли музыка. Из лифта я вышел первым и торопливо зашагал прямиком к двери Росситера, чтобы ни у кого не возникло сомнений, что я здесь частый гость.

Констебли медленно шли за мной, глазея по сторонам и обсуждая интерьер и планировку этажа. Тернер вставил ключ-карту в замок, взялся за ручку двери.

— После вас, — сказал он.

— Вы пока осмотрите квартиру, а я побеседую с соседями.

— Как пожелаете. — Тернер открыл дверь и вошел внутрь.

Я отступил, пропуская вперед его напарника. Оба замерли в прихожей, разминая шеи. Дверь захлопнулась. Слышно было, как один из патрульных присвистнул. Я прошел по коридору к соседней квартире, постоял там немного. Потом услышал, что дверь пентхауса снова открывается, и повернул обратно.

— Все в порядке?

— Ага, — сказал Тернер. — Министрам неплохо живется.

— Так все в порядке? — переспросил я.

— Ничего подозрительного не обнаружено, сэр.

— Соседка заперлась на все замки, — сказал я. — Уж не знаю, чего она себе там навоображала. Требует, чтобы вы арестовали ее уборщицу, потому что та крадет посуду. Собирается сделать официальное заявление, только сначала хочет переодеться.

Патрульные понимающе усмехнулись.

— Поговорить с ней?

— Нет, я сам разберусь. Спасибо.

Они прошли по коридору, нажали кнопку лифта. Дождавшись, когда откроются двери, я окликнул:

— Констебль!

Оба разом обернулись.

— Ключ.

Тернер шагнул ко мне, а его напарник придержал дверь лифта.

— Спасибо.

Я взял ключ и пошел обратно по коридору.

Двери лифта закрылись.

Я направился к пентхаусу Росситера.

Открыл дверь. Вошел.

Проверил время: 9:57.

Запер дверь, закрыл глаза, прислонился к притолоке, перевел дух. Интересно, закончились ли похороны? В 10:30 я должен спуститься в лифте на первый этаж.

Промедление будет равно самоубийству.

Я бросился в гостиную — большое безликое помещение, в котором я встречался с Росситером. За огромными стеклянными панелями открывалась панорама города.

Я разделил квартиру на зоны и стал их осматривать.

Методично обходя комнату, я искал второй телефон Изабель. В неприступном пентхаусе на сорок пятом этаже очень удобно хранить секреты. У меня был единственный шанс их отыскать. Дело шло быстро, безликость пространства играла мне на руку. Несмотря на размеры гостиной, укромных мест было не так уж и много. Я осмотрел бутылку коньяка, которым Росситер меня угощал почти месяц назад. «Хеннесси».

Любимый коньяк Зейна Карвера.

Больше в гостиной ничего не обнаружилось, и я перешел в кухню громадных размеров. Судя по всему, ею не пользовались. В холодильнике был лишь пакет обезжиренного молока.

Я вернулся в гостиную и подошел к широкой лестнице. Она вела в спальни второго этажа, но сначала я осмотрел кабинет рядом с ней. Оттуда открывался самый красивый вид на город, однако кресло за письменным столом было повернуто спинкой к окну.

Словно бы в знак того, что помещение предназначается исключительно для работы.

На столе лежал закрытый ноутбук. Не было ни книг, ни блокнотов, ни папок с документами. Два нижних ящика стола были пусты. В верхнем обнаружился коричневый конверт — тот самый, который Росситер две недели назад швырнул мне через стол. Я высыпал фотографии на столешницу.

Цветные снимки со слегка размытым фоном. Сделаны с необычных ракурсов, явно на камеру телефона. Хорошо видна испарина на коже Изабель. На всех фотографиях мы вдвоем, на самой первой вечеринке в Фэйрвью.

Мне хотелось забрать снимки. Может, я за этим и пришел? Чтобы уничтожить улики против себя и спасти свою шкуру? Устыдившись своего порыва, я сложил фотографии в конверт, убрал его в ящик стола и вышел из кабинета.

Подошел к лестнице, остановился.

Вернулся в кабинет, снова открыл ящик. Конверт в руки брать не стал. Просто посмотрел на почерк.

«И. Р. 30 октября».

Я поднялся по ступенькам и свернул в темный коридор, ведущий к хозяйским спальням. Каждая из них была больше моей квартиры. Одна явно принадлежала Росситеру — в примыкающей к ней ванной комнате на полочке лежала зубная щетка и принадлежности для бритья. За спальней располагались две небольшие гостевые комнаты. Первая была безликой, как и вся остальная квартира.

А вот вторая — нет.

Время вмиг перескочило с 10:25 на 10:30.

Ярко-розовые обои. Односпальная кровать с розовым постельным бельем, розовые наволочки на подушках. На кровати куклы и мягкие игрушки. Плюшевые мишки и куклы Барби. Изабель сбежала из дома в семнадцать лет. Ее старшей сестре двадцать с небольшим. Чья это комната?

Я подошел к шкафу, открыл дверцу.

Несколько одинаковых черных платьев.

Пара голубых джинсовых комбинезонов.

Я закрыл шкаф и перешел к комоду. Веселенькое нижнее белье. С забавными надписями и диснеевскими персонажами. Размер Изабель, но стиль совсем не ее. Даже близко не похож.

10:34. Я вспомнил о спрятанном телефоне в квартире Изабель. Часто ли она проделывала такой трюк? Я полностью выдвинул ящики комода. К донышку одного был прилеплен скотчем листок бумаги. Я проверил время.

10:36.

Я аккуратно открепил листок с деревянного донышка. Записка. На часах 10:38. Я задвинул ящики. Сбежал по лестнице в гостиную. Решил вернуться за фотографиями.

Тишину комнаты пронзил резкий писк домофона. Я замер. Звук повторился. Звонили в дверь. Затаив дыхание, я медленно вышел в прихожую.

За дверью стоял мистер Рид, начальник охраны здания. Багровый и запыхавшийся.

— Какого черта мне ничего не сообщили? Что происходит?

— Простите, мистер Рид. Я подозревал, что дело пустяковое, вот и решил вас не беспокоить.

— А меня очень беспокоит, что два кос… — Он запнулся. — Кост… — Он взял себя в руки и чуть ли не по слогам произнес: — Два констебля шастают по зданию, а меня не уведомили.

Он прерывисто втянул в себя воздух.

— Пожалуйста, осмотрите квартиру сами. Ложная тревога.

Он смерил меня взглядом:

— Я вас откуда-то знаю.

— Вряд ли, — решительно заявил я. — Мне только что позвонили. Похороны закончились, меня вызывают в резиденцию Росситеров. — Я зашагал по коридору, чувствуя, как взгляд Рида буравит мне затылок. Подошел к лифту, раз семь нажал кнопку вызова.

И стал ждать.

В окошке над кнопкой медленно сменяли друг друга цифры этажей. Я не оборачивался. Когда лифт достиг сорок третьего этажа, меня охватило предчувствие, что в кабине кто-то будет. Керник, Росситер, два констебля…

Я ждал.

Двери лифта открылись.

Пусто.

Я вошел в кабину и нажал кнопку вестибюля.

— Стойте! — Мистер Рид почти бежал ко мне. — Погодите!

Я возненавидел себя, но придержал дверь.

Рид подбежал к лифту, тяжело дыша и обливаясь потом.

— Ключ!

— Разумеется. — Я достал карточку и вручил ему.

Он отступил. Двери закрылись. На тридцать пятом этаже я сообразил, что не дышу, и попытался втянуть в себя воздух. Получилось. Пока лифт спускался, я теребил записку, найденную в пентхаусе. Двери открылись. Быстрым шагом я пересек вестибюль, через главный вход выбежал на Динсгейт. Записка прожигала дыру в кармане.

На улице стояли полицейские машины. Мне почудилось, что я узнаю лица патрульных.

Я отошел подальше от высотки, свернул в узенький переулок. Посмотрел, не идет ли кто за мной, прислонился к стене.

Продышался.

Достал листок из кармана, развернул его дрожащими пальцами. Увидел надпись ярко-красными чернилами: «НИКТО НИКОГДА НЕ УЗНАЕТ».

В восемь лет я начал отвоевывать свою свободу. Начал лгать, преследуя собственные цели. Я ловко обвел всех вокруг пальца. И в последний раз виделся с сестрой.

Ей больше не мерещились зловещие тени в ночи. Тени стали человеком, который тянулся погладить Энни по голове. Она считала, что ее фантазии вдохнули в него жизнь. Однажды она испуганно, настойчиво прошептала мне на ухо: «А когда мне что-то снится, оно потом сбывается?»

Трудно подыскать слова, чтобы объяснить, какими беспомощными чувствуют себя воспитанники детского дома. Все подвержено внезапным переменам, от режима дня до спального корпуса, в который тебя направляют. Неизменными остаются только имена, хотя даже они кажутся не совсем впору, как ветхие обноски с чужого плеча — не признак индивидуальности, а клеймо на всю жизнь. Прощальная издевка тех, кому мы были не нужны. Когда мы с Энни простились с прежней жизнью, стали еще беззащитнее, я понял, что забота о нашем благополучии — всего-навсего иллюзия.

Невысказанная ложь, в которой нам приходилось жить.

На встрече с очередной парой приемных родителей я держался строптиво и неприветливо. Мне задавали вопросы, а я пожимал плечами, угрюмо сопел и бормотал себе под нос. Отошел подальше от сестры и не смотрел на нее. Чувствовал на себе ее взгляд. Она повернула ко мне лобастую умную головку. Решила, что я сержусь за вечно сползающие гольфы, стала их подтягивать. Нам велели поиграть вместе. Мы подошли к коробке с игрушками. Энни заглянула внутрь.

Как только она собралась высыпать игрушки на ковер, я ее оттолкнул. Она шлепнулась на пол и удивленно раскрыла глаза. Потом опустила голову и тихонько заплакала, прикрывая лицо руками, как учила нас мать. Я швырнул в сестру игрушкой и обругал словом, услышанным от старших мальчиков. Потом отвернулся и стал играть один. Так сильно сжал пластмассовую фигурку в кулаке, что раздавил ее. Мужчина поднялся с дивана, подошел к Энни, взял ее на руки и стал утешать:

— Ну-ну, все хорошо.

Процесс удочерения начали в тот же день. Новые родители Энни не жалели, что разлучают ее с братом, драчуном и задирой. Вскоре ее образ поблек в памяти. После того как сестру забрали из «Оукс», она много лет мерещилась мне повсюду. На улицах, в проезжающих автобусах, в барах. Я присматривался ко всем девушкам ее возраста, да и сейчас часто замечаю ее черты во всех. Она — Джоанна Гринлоу и Изабель Росситер. Она — Кэтрин и Сара Джейн. Я решил стать детективом, чтобы разыскать ее и объяснить свое поведение. Потом выяснил, что она живет где-то в окрестностях Манчестера, и на этом прекратил поиски.

К сожалению, она нашла меня.

Я нащупал в кармане письмо, которое передал мне Сатти. Письмо прислали в управление после того, как меня отстранили от работы. Письмо от сестры. Я развернул его, но читать опять не смог. К глазам подступали горячие слезы стыда. Я заглянул в конец. «Энн» — так она подписалась — увидела мое фото в газете.

«Коррумпированный детектив Эйдан Уэйтс».

Она сразу же меня узнала.

«Ты мой брат, я тебе помогу», — писала она.

Я сложил письмо, зная, что не стану отвечать.

Я вышел из переулка и поглядел по сторонам, пытаясь прогнать мрачные мысли. О девушках в детдоме, которые резали и калечили себя. Иногда сбегали. Спустя несколько дней, недель или месяцев они возвращались, пристыженные и опозоренные. Некоторых мы больше не видели.

Мрачное серое утро превратилось в мрачный серый день. Тротуары заледенели, сквозь подошвы ботинок тянуло холодом. Я думал о прошлом. О радужных вспышках перед глазами. О детстве и юности. О жутких провалах в памяти. О том, что никогда не увижусь с сестрой. Вспоминал Изабель. Ей было страшно. И одиноко. А потом она умерла.

Панихида наверняка закончилась. Неосознанно я поехал к монастырской церкви. Она находилась примерно в четырех милях от города. Я думал об Изабель и сам не заметил, как туда добрался. Меня не оставляли мысли о записке, найденной в пентхаусе Росситера, о сообщениях, впечатанных в разбитые зеркала. Я постоянно задавался вопросом: «О чем никто никогда не узнает?»

Наверное, поначалу кварталы дешевой застройки близ монастыря смотрелись неуместно. Теперь же неуместным выглядел сам монастырь. Архаичная демонстрация величия и могущества Всевышнего, которого мир в одночасье объявил несуществующим. Не так давно монастырский комплекс отреставрировали, но миллионные средства на реставрацию предоставила не Церковь, а фонды по охране культурного наследия. Теперь здесь проводили конференции, а сегодняшняя панихида была гражданской.

У церкви еще стояли люди. Среди них выделялась группа сверстниц Изабель. Элегантные черные платья, ярко-красная помада, черные вуалетки. Какими подругами были эти девушки? Какими они вырастут? Почему они не уходят? Привлекают внимание фотографов? Тут я заметил, что одна из девушек утешает плачущую подругу, и устыдился собственных мыслей.

Два патрульных не подпускали к церкви репортеров. Смутно знакомый мне журналюга с лицом пронырливой ищейки сидел в машине, что-то говорил в телефон — наверное, надиктовывал материал в номер — и с любопытством косился в мою сторону, пытаясь сообразить, кто я такой.

Я для них — вчерашний день.

В газетах не сообщалось, где именно похоронят Изабель, но догадаться было несложно. Гортонское кладбище находилось в нескольких минутах езды от монастыря. Катафалк еще стоял рядом с черными автомобилями, на которых прибыли родственники и друзья. Я припарковался на обочине, как можно дальше от главного входа. В душе закипал гнев. Какой-то фотограф, вооружившись камерой с длиннофокусным объективом, вылавливал из толпы известные лица.

На кладбище оказалась еще одна похоронная процессия. Погода вполне соответствовала траурному настроению, и я присоединился к скромному кортежу скорбящих. Их было человек пять, не больше, но я опустил голову пониже, сделал несчастное лицо, и никто не обратил на меня внимания.

Футах в ста от нас гроб Изабель уже опустили в могилу. Люди собирались небольшими группами, разговаривали, обнимались. Некоторые стояли в одиночестве. Многие направились к черным автомобилям. Распорядительница похорон пожимала руки родственникам и выражала соболезнования.

Я вспоминал Изабель. Как она сидела в беспамятстве, сжимая голову руками. Как теребила шарф на шее. Как толкала меня локтем и смеялась резким, отрывистым смехом. Вспоминал застывшее в смерти выражение ее лица и широко раскрытых глаз. Вспоминал неестественно-темные вены под белой кожей. Наполовину почерневшее тело, полное боли. Запах секса, глубокие надрезы на внутренней стороне бедер. С болью вспоминал фотографии, обнаруженные в ящике ее письменного стола. Веселую семнадцатилетнюю девушку в компании хохочущих друзей.

Среди тех, кто еще стоял у могилы, я с удивлением узнал детектива Керника. Вместо того чтобы стоять у входа на кладбище, в темных очках и с гарнитурой в ухе, он присутствовал на похоронах как друг семьи. Темноволосая женщина и юная девушка рядом с ним, скорее всего, его жена и дочь. Он много лет работал на Росситера, но я и не подозревал, что они такие близкие друзья. Его дочь, сверстница Изабель, не скрывала своего горя. Может, они дружили?

Керник обнял ее за плечи, и меня кольнула совесть. Когда он придирчиво расспрашивал меня на лестнице в управлении, пытаясь понять, спал ли я с Изабель, то проявил больше отеческой заботы, чем Росситер. А утром он просил меня не приходить сюда, потому что не хотел сегодня исполнять служебные обязанности. Он ласково отвел девушку от могилы и кивнул темноволосой женщине. Жене? Все вместе они пошли к выходу.

Мой взгляд скользнул по одинокой девушке в черной шляпке и темно-сером пальто. Она стояла у могилы, обняв себя за плечи, источая скорбь. На нее покосилась какая-то парочка, и оба тут же заволновались, будто увидели какую-то знаменитость. Девушка не поднимала головы и не замечала ничего вокруг. У нее были такие же заостренные черты лица, как у Изабель, и светлые волосы, только на тон темнее.

Старшая сестра, вернувшаяся беглянка.

С глубоким вздохом она отошла от могилы и направилась к выходу, но тут появился Дэвид Росситер. Ее отец. Я не сразу его узнал. Волосы встрепаны, будто он их беспрестанно ерошил, усталое лицо осунулось и опухло.

От слез.

Росситер и девушка посмотрели друг на друга. Их разделяло несколько шагов, но казалось, что на самом деле — гораздо больше. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но не смог найти слов. Девушка помрачнела. Едва заметно тряхнула головой и прошла мимо отца. Росситер не оглянулся ей вслед. Его колени дрогнули, и я испугался, что он не устоит на ногах. Он расправил плечи, неряшливо утер лицо рукавом и оглядел присутствующих.

Высокая женщина лет сорока пяти привлекала к себе внимание. Седина лишь оттеняла светлые волосы, вуаль не скрывала красивого лица. Я узнал ее по фотографиям, появившимся в газетах после смерти Изабель. Алекса Росситер, мать Изабель. Даже в скорби она оставалась горделивой и сохраняла классическую элегантность. Невозмутимое лицо не отражало никаких эмоций, но чуть сощуренные глаза намекали на глубину ее чувств.

Она и ее муж пристально посмотрели друг на друга.

Его лицо, губы, глаза выражали нечто вроде извинения. Лицо миссис Росситер не дрогнуло. Она смотрела на мужа, пока тот не отвел взгляд, а потом повернулся и побрел к выходу. Она не торопилась двигаться следом, выжидая, когда он отойдет подальше.

Закончилась церемония похорон, к которым присоединился я. Люди обменивались рукопожатиями и расходились. Я пошел к выходу, стараясь не попадаться на глаза тем, кто может меня узнать.

Пройдя мимо мужа, миссис Росситер села на заднее сиденье черного автомобиля, захлопнула дверцу и сказала что-то водителю. Он включил поворотник, показывая, что выезжает. Росситер растерянно огляделся. Керник взял его под руку и повел к другому автомобилю.

Я вызвал в памяти первую встречу с Дэвидом Росситером. Обручальное кольцо — холодное, только что надетое. Рассказы о депрессии дочери. О попытке суицида. О том, что он вызвал «скорую». О том, как старался, чтобы информация не просочилась в газеты. Как лично упрашивал главных редакторов. Как уверял меня, что Алекса — больной человек.

Я вспомнил, как она только что посмотрела на него. С какой уверенностью держалась. Как гордо прошествовала к машине. Без него.

Он мне солгал.

На обратном пути в город я заехал в паб, согреться. В телевизоре с выключенным звуком шел репортаж с похорон Изабель. Бегущая строка напоминала зрителям, что Изабель с юного возраста вела активную половую жизнь и умерла от передозировки наркотиков.

Крупным планом показали людей у могилы. Я неторопливо выпил пару кружек пива, закусывая орешками, и ушел.

Я припарковался на соседней улице и понуро побрел пешком. В темноте нависшие громады домов были мрачными, будто мои неотвязные мысли. Я смотрел под ноги. Тротуары заиндевели. Я представил, будто весь город покрылся льдом. Будто все в нем оцепенело, дожидаясь, когда зло рассеется и можно будет свободно вздохнуть.

Под ногами похрустывал ледок. Я с удивлением обнаружил, что свернул к своему дому, хотя шел куда глаза глядят.

Я поднял голову.

И замер.

У обочины, прямо напротив окон моей квартиры, стояла машина. «Форд-мустанг» четвертой или пятой серии. Черный, с тонкими красными полосами. Мотор работал, в свете фонарей клубились облачка выхлопного газа. Машина Зажима.

Зажим!

Я встал под козырек соседского крыльца, оглядел улицу. Там и тут виднелись силуэты прохожих, но я не заметил характерной неуклюжей походки Зажима. Посмотрел на свой дом, на подъезд. Дверь закрыта, внутри темно. Перевел взгляд на окна своей квартиры. Света не было, но я не помнил, выключал его или нет.

— Вы кого-то ищете?

Я вздрогнул. Голос шел из домофона. Наверное, я случайно прислонился к кнопке вызова. Я оглядел дом, у которого стоял. В окне несколькими этажами выше появилось удивленное лицо молодой женщины. Ей явно не нравилось, что я стою на ее крыльце. Я смущенно помахал рукой и вышел из-под козырька.

Я пересек улицу и медленно двинулся к «мустангу». Еще не поздно было пройти мимо. Мотор мерно рокотал. Я поравнялся с машиной, искоса взглянул на нее. Остановился, посмотрел внимательнее. Водительское место пустовало. Я поглядел по сторонам, будто снова хотел перейти дорогу.

Искал Зажима взглядом.

В салоне «мустанга» было пусто. В замке зажигания торчали ключи. Что-то случилось. Машина была визитной карточкой Зажима. Если бы он вошел в дом, то непременно взял бы с собой ключи.

И запер бы «мустанг».

Я вдохнул поглубже, открыл водительскую дверцу. Воздух в салоне успел выстыть, почти сравнялся с температурой на улице. Обогреватель был выключен. Значит, кто-то припарковал машину, но не остался в ней ждать.

Я снова оглядел улицу.

Просунул руку внутрь, повернул ключ зажигания. Рокот мотора смолк. Я вынул ключ, захлопнул дверцу. Подошел к багажнику.

Снова огляделся.

Темнота, вокруг ни души.

Я повернул ключ, слегка приоткрыл багажник. Внутри вспыхнул свет, и я мельком заметил, что там.

Судорожно выдохнул, прочищая ноздри.

Руки затряслись. Я оперся ладонями о крышку багажника. С трудом устоял на ногах.

На улице послышался шум. Я обернулся. Ко мне приближались какие-то подвыпившие гуляки, распевая песни. Парочки, рука об руку.

Силуэты в дверях.

Девушка в окне.

Она по-прежнему смотрела на меня. Говорила с кем-то по телефону. Я обошел машину, сел за руль, повернул ключ зажигания и выехал на дорогу.

Двигатель «мустанга» издавал специфический звук даже на обычной скорости. Беспрестанное низкое рычание стало голосом у меня в голове. Мерещились стуки и шорохи в багажнике.

Хотя я знал, что это невозможно.

В Фэйрвью я приехал уже после пяти. Оставил «мустанг» на параллельной улице. Постоял, вдыхая холодный воздух. Потом приблизился к дому и постучал.

За дверью послышались шаги.

Резко стихли. Кто-то посмотрел в глазок. Мне открыла Сара Джейн. При виде меня выражение ее лица смягчилось. Такого раньше не было. Я решил, что ей, наверное, одиноко. Изабель умерла. Зейна арестовали. Зажим пропал. Кэтрин тоже. Сара Джейн нервно улыбнулась, и я вдруг ясно увидел, какая она молоденькая.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответил я.

Мы обменялись долгим взглядом, потом заговорили разом.

— Заходи…

— Я нашел Зажима, — сказал я.

Она заглянула мне за спину.

— Не здесь.

— С ним все хорошо?

— Я отведу тебя к нему.

Она на лету схватывала намеки и сейчас лихорадочно соображала, почему я так выразился, почему явился без предупреждения и почему предлагаю ее куда-то отвести.

— Нет, — выдохнула она, невольно пытаясь отгородиться от дурных вестей.

Ее лицо бледнело с невероятной быстротой.

Она отшатнулась.

Начала закрывать дверь.

Я ступил на порог. Вошел в дом. Захлопнул дверь.

— Я знаю, Сара.

Она не шелохнулась. Глаза смотрели куда-то сквозь меня. Ошеломленно, будто я дал ей пощечину. Я отыскал меховой жилет, накинул ей на плечи. Она машинально продела руки в проймы. Я слегка подтолкнул ее к выходу, и она послушно шагнула вперед.

Дверь открывать не стала. Просто стояла, уперев ладони в деревянные плашки, будто снаружи бушевал пожар и открывать было опасно. Потом она обернулась. Глаза были полны слез.

— Что ты знаешь? — спросила она.

— Почти все.

— А…

Я щелкнул дверным замком. Под руку вывел Сару Джейн из дома, закрыл дверь. Мы дошли до ворот, и Сара Джейн обессиленно привалилась ко мне. У машины Зажима закрыла рот рукой. Попыталась вырваться. Я усадил ее на переднее сиденье. Обошел машину, сел за руль и завел двигатель.

Надо было отыскать какой-нибудь укромный уголок. Мы проехали городские окраины, предместья и наконец покинули город. Сара Джейн теребила ремень безопасности.

У заброшенных строительных площадок я снижал скорость. Сара Джейн выглядывала из окна, прикладывала ладонь к стеклу. Гадала, не там ли Зажим. Представляла, какая участь уготована ей самой.

За чертой города уличных фонарей стало меньше. Боковым зрением я заметил, что Сара Джейн косится на меня. Свет встречных фар выхватывал из темноты ее глаза. Я невозмутимо сидел за рулем.

Больница Барнса, построенная в девятнадцатом веке, представляла собой внушительный кирпичный особняк в готическом стиле, с часовой башней. Часы остановились в конце девяностых годов прошлого века, когда бюджет местного филиала Национальной службы здравоохранения сократили на миллионы фунтов. Больницу закрыли и объявили объектом культурного наследия. Ее приобрело агентство по недвижимости, но реставрационных работ проводить не стали, и здание совершенно обветшало.

Мы свернули с шоссе на дорогу к больничному комплексу. На въезде стоял красный рекламный щит — объявление о продаже. В нем трижды упоминалось слово «потенциал». Заинтересованных лиц приглашали звонить по указанному номеру. Территорию комплекса обнесли проволочной сеткой, но с подъездной дорожки убрали заградительные столбики. Мы подъехали ближе. Свет фар выхватил из темноты огромное заброшенное здание, каменные ступеньки крыльца и чугунные решетки. Рука Сары Джейн потянулась к дверце.

Я остановился и заглушил мотор.

На территории не было фонарей. Тишину нарушал лишь гул машин на шоссе. Спустя минуту послышалось напряженное дыхание Сары Джейн.

— Изабель сегодня похоронили, — сказала она, глядя перед собой.

Запоздалая попытка завязать разговор, преодолеть отчуждение между нами.

— Знаю. Я там был, — ответил я.

Она повернулась ко мне, но ничего не сказала.

— А ты бы пришла, Сара?

— Конечно.

— Почему же не пришла?

— Зачем ты так?

Я не ответил.

— Где он? Где Зажим?

— Здесь, не волнуйся.

— Отведи меня к нему. — Она коснулась моей руки.

Даже сквозь рукав я ощутил холод ее пальцев.

— Сначала я задам тебе несколько вопросов. А что будет дальше, зависит от твоих ответов.

Она отдернула руку:

— Ты знаешь, почему я не могла пойти. Она умерла из-за нас.

— Из-за нас?

Она снова смотрела прямо перед собой:

— Из-за меня.

— Ты поэтому не пошла?

Она ничего не сказала.

— Интересно, откуда Дэвид Росситер так много знал про Изабель? Даже после того, как она сбежала из дому.

Сара Джейн выпрямилась на сиденье.

— Ей было семнадцать. — В ее голосе звучала прежняя жесткость. — Я за ней приглядывала.

— Ты то утверждаешь, что приглядывала за ней, то винишь себя в ее смерти.

Она молчала.

— Так где же правда?

Она что-то пробормотала.

— Громче.

— Да, я приглядывала за ней. Это не извинение.

— Мне не нужны извинения. Мне нужны ответы. Ты не ответила на мой вопрос.

— Какой вопрос?

— Откуда Дэвид Росситер так много знал о жизни дочери после того, как она сбежала из дому?

— Я ему рассказывала, — ответила она.

Какое-то время мы оба молчали. В машине было тепло. Стекла запотели.

— Ты докладывала ему про Изабель. Про меня.

Она ничего не сказала.

— Сфотографировала нас вместе. Отдала ему фотографии.

Она молчала.

— Ты дала ему ее новый номер телефона.

— И что?

— Ты рассказала ему, где она живет. И когда она там бывает.

— И что? — повторила она, на этот раз еле слышно.

— Как по-твоему, почему она сбежала из дому?

— Из-за проблем разбалованной девчонки.

— Ответ неверный.

— Из-за проблем разбалованной девушки.

— Ответ неверный.

— Да перестань, Эйдан. Ты и сам все знаешь. Вот и скажи почему.

— Потому что ее трахал твой бойфренд.

— Что?

— Поначалу я тоже этому не верил.

Она ничего не сказала.

— Когда мы нашли ее, она была голая. Будто только что с кем-то переспала.

— И какое это имеет отношение к…

— Твоему бойфренду? У нее были шрамы на внутренней стороне бедра. Так она подсчитывала, сколько раз они трахались. Один порез был свежий — за последний раз.

— Зейн был со мной, когда Изабель умерла.

— А при чем тут Зейн?

Она не шелохнулась.

— Я говорил о другом твоем дружке. Надеюсь, их всего два.

Сара Джейн открыла дверцу, высунула ногу из машины.

В салоне вспыхнул свет. От неожиданности она замерла. Только сейчас я заметил, что она плачет. Тушь растеклась по щекам. Волосы, подхваченные порывом ветра, взметнулись к лицу. Ярко-рыжие пряди на бледной коже. Смазанная подводка для глаз.

— Не понимаю, о чем ты. — Сара Джейн вышла из машины, хлопнула дверцей.

Свет в салоне погас. Я приоткрыл водительскую дверцу, и он снова зажегся. Я увидел, как Сара Джейн шагает к шоссе. Побежал за ней, схватил за руку, привел к машине.

— Не понимаю, о чем ты, — без особого нажима повторила она.

Я ничего не сказал. Мне надоело стучаться в закрытые двери. Я подвел Сару Джейн к водительскому сиденью, вынул ключ из замка зажигания. Все вокруг погрузилось в темноту.

Гул шоссе.

Дыхание.

Прикосновение ледяных пальцев к моей руке.

Мы подошли к багажнику. Я с трудом вставил ключ в замок. Сара Джейн запаниковала, попыталась вырваться. Я схватил ее за шиворот, повернул к машине. Открыл багажник. Вспыхнул свет.

Сара Джейн зажмурилась.

— Прошу тебя, не…

— Смотри, — велел я.

Она вдохнула поглубже, глянула вниз и обессиленно привалилась ко мне. На нас уставились широко раскрытые глаза Зажима. Выпученные больше обычного. Ему сломали ноги и вывернули колени, чтобы уместить тело в тесное пространство. По застывшей гримасе боли было ясно, что его втиснули в багажник живым. Руки связали кабельной стяжкой.

Он пытался ее разорвать. На запястьях виднелись глубокие порезы.

Руки связали впереди, чтобы убийцам было проще совершить свое черное дело. Зажим видел все, что происходило.

В сгибе левой руки торчала игла. Место укола почернело.

Вся левая сторона тела покрылась синевой того же жуткого оттенка, что и у Изабель. И у подростков на Сикамор-уэй.

Сара Джейн ошеломленно разглядывала искалеченное тело, а потом посмотрела на лицо Зажима и заплакала, прильнув ко мне. Перед смертью Зажима стошнило. Его напоили литрами краски. Засохшая черно-белая корка облепила ему рот, лицо и грудь.

Я взял Сару Джейн под руку и подвел ее к пассажирскому месту. Открыл дверцу, усадил в салон, а сам обошел машину и сел за руль.

— Что с ним случилось? — спросила она уже ровным голосом.

— Он пошел искать Кэтрин.

Она закуталась в жилет.

— А что с ней…

— «Мустанг» припарковали у моего дома. Кэтрин там не было.

Я вспомнил слова Шелдона: «Исчезнет, будто ее и не было».

— Почему у твоего дома?

— В качестве предупреждения. Чтобы тело наверняка обнаружили. — Я потянулся к приборной доске. — Знаешь, тебе придется ответить на несколько вопросов.

— Не включай свет. Спрашивай о чем хочешь, только не включай свет.

Я понял, что другого шанса поговорить у нас не будет. Мне почему-то хотелось видеть ее лицо. Я откинулся на спинку сиденья, и мы продолжили разговор в темноте.

— Когда ты стала любовницей Дэвида Росситера?

— Примерно год назад. Как ты догадался?

— Он знал то, чего не должен был знать. Правда, эти сведения он мог получить от кого угодно. Тебя выдали снимки. Тот, кто фотографировал меня с Изабель, прекрасно разбирался в отношениях между полами. Мужчина вряд ли так тонко уловил бы сексуальный подтекст.

— Значит, я хорошо сработала.

— Не совсем. Когда я привез Изабель к Зейну, ты велела мне проводить ее домой. Написала адрес. Тем же почерком был надписан конверт с фотографиями.

Она фыркнула.

— Карвер и Росситер пили коньяк одной и той же марки. Наверное, ты подарила.

Она вздохнула:

— Прости меня. Я тебя подставила.

— Кому?

— Дэвиду. Зейну. Полиции. — Она пожала плечами. — Всем.

— Я больше не работаю в полиции.

Она снова посмотрела на меня, но ничего не сказала.

— Где ты познакомилась с Росситером?

— Это не имеет отношения к…

— Если мне придется повторить вопрос, запихну тебя в багажник к Зажиму и уйду домой пешком, — сказал я.

И почти не шутил.

— Ты же знаешь, где такие девушки, как я, знакомятся с такими мужчинами, как он.

Меня кольнула обида.

— И где же? — Как я ни старался, голос меня подвел.

Сара Джейн это уловила и, пользуясь возможностью меня задеть, быстро ответила:

— В «Облаке».

Бар на двадцать третьем этаже Битхэм-Тауэр. Заоблачная панорама города. Выпивка по заоблачным ценам, как при сухом законе. Выступающая веранда четырехметровой ширины со стеклянным полом, откуда просматривается все до самого низа. Бар облюбовали заезжие бизнесмены, приглашали туда своих юных спутниц. Для многих визит в «Облако» означал стремительное повышение социального статуса.

А вот Дэвид Росситер до бара снисходил. В буквальном смысле. Спускался из своего пентхауса на двадцать два этажа. Мне хотелось сказать Саре Джейн, что она тоже выше всего этого, но мы оба знали, как прозвучит мое заявление. Я не хотел продолжать разговор в таком тоне.

— Ты работала.

— Я шалавила. Это не работа.

— А он тебе платил?

— Это не отражено в ведомости его парламентских расходов.

— Платил или нет?

Помолчав, она кивнула:

— Иногда.

— Рассказывай.

— Хочешь, я тебе его стоп-слово сдам?

Я промолчал.

— Мое, например, «жестче».

— Давай начнем с «Облака».

— Я ходила туда выпить и расслабиться. Мне тошно от подвальных баров, в которых Зейн сбывает товар. А в «Облаке» такая панорама… Отвлекает от дурных мыслей. Я надевала стильный прикид, что-нибудь черное, если настроения не было, или красное — если было. Ну, чего не сделаешь по молодости. Там я за час зарабатывала больше, чем мать — за месяц.

— Ты и сейчас молода, — сказал я. — Росситер первым с тобой заговорил?

— С Дэвидом у нас все было по взаимной любви. К деньгам. А вообще-то, я точно не помню. Зацепились взглядами, выпили вместе.

— А потом что?

— Потом поехали наверх.

— В пентхаус? Росситер не боялся, что его жена вас застанет?

— Он утверждает, что она там ни разу не была.

— Ты этому веришь?

— Похоже, так оно и есть. У нее хроническая боязнь высоты, а денег больше, чем ума. Она купила квартиру в самом высоком небоскребе Англии, чтобы перебороть свой страх.

— Каким образом?

— Сняла номер на первом этаже «Хилтона» на полтора месяца, чтобы каждый день переселяться в номер этажом выше, пока не доберется до самого верха. На пятнадцатом этаже с ней случился приступ панического расстройства, и она больше не появлялась в высотке.

— А пентхаус оказался в полном распоряжении Дэвида.

— Он утверждал, что дома все плохо. Что они женаты только формально.

Я представил, как Росситер после ухода Сары Джейн надевает обручальное кольцо.

Она сама поняла, что это звучит глупо, и тихо добавила:

— Ага, все они так говорят.

— А Изабель не боялась высоты.

— Нет.

— Ты встречала ее в пентхаусе?

— Она иногда заходила, когда знала, что Дэвида не будет. Мы часто натыкались друг на друга.

— Нелепая ситуация.

— Поначалу я очень стеснялась. Как-то утром он ушел на работу, а я ждала лифта. И тут приехала Изабель с каким-то парнем. Они решили прогулять школу. Изабель ужасно перепугалась.

— Она знала о ваших отношениях?

— Да, наверное. Постепенно вычислила график наших встреч. Дэвид предпочитает… — Она осеклась и поправила себя: — Предпочитал выходить из дома первым. Я спускалась минут на двадцать позже. Мы с Изабель то и дело встречались у лифта. На сорок пятом этаже Битхэм-Тауэр людей немного.

— Ты сказала Росситеру?

Она не ответила.

— Сара…

— Нет. Он и так знал. Иногда она приезжала буквально через несколько минут после его ухода. Наверное, встречалась с отцом в вестибюле…

— Как получилось, что вы с Изабель начали общаться?

— Мы с Дэвидом провели ночь вместе. Я быстро освоилась в пентхаусе, но в тот раз мне было не по себе. Утром Дэвид ушел, и я собралась следом. У лифта Изабель не было. Я заподозрила неладное. Подождала несколько минут, но она так и не появилась. Я вдруг поняла, что она спряталась в пентхаусе. Всю ночь подглядывала за нами. Подслушивала. Я вернулась и постучала в дверь. Изабель открыла.

— А потом?

— Она объяснила, что просто хотела проверить. Что не держит зла на меня. Мы с ней сходили в бар. Мне было ее очень жаль. Родители совершенно не обращали на нее внимания. Отец думал, что она с матерью, а мать — что с отцом.

— Поэтому они так поздно сообразили, что она сбежала?

— Они не знали? — удивилась она и, помолчав, добавила: — Да, наверное.

— Она рассказывала об отце?

— Нет, не особо…

— Хоть что-нибудь. Или вообще ничего?

— Я бы запомнила.

— А он о ней говорил?

— Что?

— Ну, что угодно.

— По-твоему, шлюхам платят за разговоры?

— Прекрати. Я все понял. А зачем ты привела Изабель к Зейну?

— Я ее не приводила. И не стала бы. Она сама за мной увязалась.

— И ты, снежная королева, не смогла ее отшить?

— Ее сестра уехала… У нее никого не было…

— Ее внимание тебе льстило.

— Ну, может быть. Ко мне так никто не относился. Она начала так же, как и ты. Ходила по барам, несколько недель мозолила глаза. Потом заявилась на вечеринку к Зейну.

— И он ее пустил?

— Я же тебе говорила, мы привечаем заблудших овечек.

— Почему вы с Зейном поругались, когда я пришел во второй раз?

— Сначала из-за тебя. Я сказала, что впускать тебя глупо.

— Откуда ты узнала, кто я?

— Дэвид предупредил, что полиция начнет вынюхивать. Ему пришлось рассказать тебе про Иззи, чтобы не возникли излишние подозрения. Он так долго скрывал, что дочь сбежала из дому…

Я ждал.

— Будто не хотел, чтобы она вернулась.

Если Росситеру стало известно про секретную операцию, в ходе которой могло выясниться, что он не заявил в полицию об исчезновении дочери, то понятно, почему он обратился ко мне неофициально. Он хотел помешать нашему общению. Хотел следить за Изабель, не раскрывая своих секретов. А меня можно было припугнуть компрометирующими фотографиями.

— А Зейн знал, кто я такой?

— Он всегда выясняет, что за люди отираются вокруг. А ты был частым гостем в наших барах.

— И кто именно меня вычислил?

Она нервно сглотнула:

— У Зейна есть свой человек в полиции. Он и вычислил…

— По фотографии или лично?

Она ничего не сказала.

— Сара, это важно.

— Лично. До того, как ты появился в Фэйрвью.

— В ту ночь меня избили. Я очнулся в переулке за «Рубиком».

Сара Джейн села поудобнее, уставилась на меня в темноте.

— Ты как-то связана с этим?

Она кивнула.

— Продолжай.

— Зейн называл этого человека ищейкой. Сказал, что ищейка подкараулит тебя в «Рубике», опознает и отзвонится. Я знала, что ты как-то связан с Изабель. И с Дэвидом. И посоветовала Зейну тебя припугнуть. — Она внезапно разрыдалась, но жалела не меня, а себя. Ту, какой она была раньше. — А потом ты появился у двери с фингалом и так смотрел на меня…

— Как?

— Как будто во мне есть что-то хорошее. — Она вытерла нос.

— Как зовут эту ищейку?

Она покачала головой.

— Кстати, это мужчина? Или женщина?

— Не знаю. Это большой секрет.

— Ты сказала, что сначала вы поругались из-за меня. А потом?

— Из-за Изабель.

— Ты хотела от нее избавиться?

— Я ее выгнала. Сначала она жила в Фэйрвью. Я уговорила Зейна переселить ее в то, другое место.

— Зачем?

— Боялась, что она проболтается. Про нас с ее отцом.

— Квартира, в которой жила Изабель, принадлежит Зейну?

Она кивнула.

— Это ведь неправда? Про Дэвида и Изабель?

Я задумался.

— Когда я подобрался ближе к Изабель, она быстро меня раскусила. Спросила, не работаю ли я на ее отца. У нее начался приступ паники.

— И что это значит?

— По ее словам, отец от нее не отставал. Расспрашивал ее бойфрендов, спаивал их, выуживал подробности ее интимной жизни. Иногда заставлял ее слушать записи этих разговоров.

Сара Джейн тяжело вздохнула.

— Мне нужно задать тебе еще несколько вопросов.

Она кивнула.

— Про твою интимную жизнь с Дэвидом Росситером. Было ли в ней что-нибудь необычное?

В темноте я чувствовал на себе ее взгляд.

— Мне нужно знать.

Видно было, что она старается дышать ровно и глубоко. Немного погодя она успокоилась и сказала:

— Ролевые игры.

— Связанные с возрастом?

Она снова кивнула.

— Школьная форма. Голос. Я не знала…

— В пентхаусе есть комната. Оформлена как спальня девочки.

— Мы обычно туда уходили. Он просил называть его папочкой. — Она отвернулась. — Это он убил Изабель?

— Ты говорила ему, что я проводил ее домой?

— Да, — негромко сказала она.

— Значит, он знал, где она и в каком состоянии. Я видел его на следующий день, и он предъявил мне фотографии. Боялся, что мы с Изабель сблизимся.

— Тогда почему он не убил тебя? В смысле…

— Она могла рассказать об этом не только мне. Он добился, чтобы меня отстранили от расследования. Велел своему охраннику напомнить мне про фотографии.

Сара Джейн сидела, бессильно привалившись к дверце.

— И вот еще что. Когда я нашел Изабель, на зеркале в ванной было написано «Никто ничего не узнает».

Я надеялся, что Сара Джейн объяснит смысл этих слов, но она лишь вздохнула.

— Когда я ушел в управление на доклад начальству, мою квартиру перевернули вверх дном. Все было изорвано и сломано. Те же самые слова написали на моем зеркале, а потом разбили его…

— Ясно…

— А в пентхаусе Росситера, в той спальне, где вы с ним развлекались, я нашел вот это.

Я вытащил из кармана записку и передал Саре Джейн.

Она достала мобильник, включила экран и направила свет на записку.

«Никто ничего не узнает».

— Знакомый почерк?

Она убрала телефон и помотала головой.

— Ты узнала бы почерк Росситера?

— Думаю, да.

— У тебя есть что-нибудь, написанное его рукой? Письмо? Еще что-нибудь?

— Он был осторожен.

— Как вы обычно связывались друг с другом?

— У нас с ним специальные телефоны. Мы обмениваемся сообщениями. Никаких звонков.

— И когда вы последний раз общались?

— В ночь перед смертью Изабель. Ты…

— Продолжай.

— От тебя разило спиртным. Она была без сознания. Я испугалась за нее.

— Телефон у тебя с собой?

Она порылась в кармане и с готовностью протянула мне телефон.

— Погоди, — сказал я. — Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала.

Я верил Саре Джейн, но мне нужны были неопровержимые доказательства. Я продиктовал сообщение, она его отправила, и мы молча поехали в Фэйрвью.

Между мной и Сарой Джейн что-то изменилось. Мы будто стали посторонними людьми. Сара Джейн всю дорогу ерзала, теребила одежду, ощупывала тело, царапала кожу, будто медленно разбирала себя на части.

В Фэйрвью мы приехали поздно вечером. Я объяснил Саре Джейн, что перед ней стоит выбор: либо идти в полицию, либо уехать. Одно из двух. Она решила уехать. Заночевать в доме, а утром собрать вещи. Я запер дом изнутри, попросил ее отдать мне все сотовые телефоны и отключил городской.

— Только на ночь, — сказал я.

Она пожала плечами и пошла спать. Я чистил зубы, вспоминал Изабель на полу в ванной. Сплюнув зубную пасту, заметил кровь в слюне.

Среди ночи меня разбудил скрип половиц. Тусклое сияние уличного фонаря озарило силуэт Сары Джейн в дверном проеме. Она шагнула ко мне. Одной рукой она придерживала простыню на плечах, другой сжимала острый металлический предмет. Она сделала еще шаг. Тонкий луч света скользнул по ее лицу. На миг она замерла, присмотрелась, сплю я или нет. Во взгляде сквозила нерешительность. Потом Сара Джейн повернулась и тихонько вышла из комнаты.

Утром мы встали рано. Сара Джейн собрала вещи. Росситер еще ночью прислал лаконичное сообщение: «Графтон-стрит. 11». Сара Джейн объяснила, что там, на многоэтажной парковке, они с Росситером обычно встречались подальше от любопытных глаз, если хотели съездить за город. Она взглянула на сообщение и пожала плечами.

— Даже поцелуй не поставил.

Я вынес ее чемодан на улицу. Сара Джейн куталась в жилет и выглядела совершенно беззащитной. Ветерок растрепал ей волосы, рыжие пряди взметнулись в разные стороны. Я смотрел на нее. Она обернулась, кивнула на машину Зажима. Со вчерашнего дня мы не упоминали труп в багажнике.

— Что с ним будет?

— Как только ты уедешь, я сообщу в полицию. Его похоронят.

— Он предпочел бы кремацию, — сказала она, потом тихо добавила: — Не любил свое тело. — Она подошла к машине, положила руку в перчатке на багажник. — А эти сволочи? Бернсайдеры? Шелдон Уайт?

— Не думай о них.

— Мне ненавистна… — Ее голос дрогнул. — Ненавистна сама мысль о том, что я его больше не увижу. — Она оглянулась на дом. — Я ведь никого из них больше не увижу? Как будто ты меня убил.

Я не двинулся с места, и она грустно улыбнулась:

— Ну, не убил, конечно.

Я кивнул.

Мы погрузили чемодан в машину и поехали в город.

До парковки мы добрались в начале одиннадцатого. Заехали на третий этаж, где Сара Джейн обычно встречалась с Росситером. Уровень был заполнен меньше чем наполовину. Я поставил машину там, откуда хорошо просматривался въезд. Сара Джейн пригладила мех на жилете и тихо спросила:

— Что ему сказать?

— Что угодно. Я просто хочу увидеть его своими глазами. Скажи, что расстроена смертью Изабель. Что соскучилась по нему.

— Я расстроена смертью Изабель, — сказала она. — А если он предложит прокатиться?

— Откажись.

— Мне страшно.

— Если он тебя тронет, я его убью.

Она ошеломленно посмотрела на меня.

Ближе к половине одиннадцатого на парковку въехал знакомый «БМВ». Яркие фары осветили стены еще до того, как машина свернула направо, в противоположный конец парковки. Мы оба сползли на сиденьях. Сара Джейн взволнованно дышала.

Мой телефон завибрировал.

Входящий звонок с незнакомого номера. Я сбросил его и сказал:

— Встань в центре, чтобы он тебя сразу увидел. К нему не подходи. Пусть сам подойдет.

Она кивнула и вышла из машины. Дошла до середины парковки и огляделась, будто ища Росситера. На ней были меховой жилет, юбка до колен и черные сапожки на каблуках. Саму машину я не видел, заметил только, как мигнули фары. Сара Джейн прищурилась, заслонила глаза рукой в перчатке и повернулась к свету. Лицо ее приняло то неопределенное выражение, в которое мужчины неизменно вкладывают желаемый смысл.

Хлопнула дверца машины. Сара Джейн отступила на шаг. Навстречу ей шел человек в длинном темном пальто и сером костюме.

Человек что-то говорил. Сара Джейн слушала его, удивленно приподняв брови. Он протянул ей скромный подарочный пакет и направился к своей машине. Включилось зажигание, снова мигнули фары. Сара Джейн отошла в сторону и невольно покосилась на меня. «БМВ» проехал мимо нее, потом мимо «мустанга», спустился по выезду с третьего этажа и исчез внизу. В машине был только один человек.

Детектив Керник.

Я открыл дверцу и подошел к Саре Джейн.

— Что он сказал?

Она ошарашенно произнесла:

— Дэвид не придет. Между нами все кончено.

Я посмотрел на пакет:

— Можно?

Она вручила мне пакет. Внутри оказались пачки хрустящих купюр. Я пошарил среди них, ища письмо или записку, чтобы сравнить почерк с запиской из пентхауса. Ничего не было. Сара Джейн смотрела, как я роюсь в деньгах. Я вернул ей пакет:

— Поехали на вокзал.

Мы стояли в пробке на повороте в Северный квартал. Всю дорогу Сара Джейн молчала, нервно перебирая вещи в сумочке.

— В чем дело? — спросил я.

— Когда Зейна выпустят, ты все ему расскажешь? Ну, обо мне и Дэвиде?

— Да. Чтобы ты не вздумала возвращаться.

— А, да. — Она кивнула и уставилась в окно.

Интересно, по кому она будет скучать?

— А что такого страшного случится, если я вернусь? — Она посмотрела на меня. — Если никуда не поеду?

— Сама посуди. Изабель, Кэтрин, Зажим, даже Зейн… Происходит что-то непонятное, и если ты останешься… Все может закончиться ужасно.

Она снова отвернулась к окну.

— А ты? — тихо спросила она.

Скучающий мальчик на заднем сиденье машины перед нами сложил пальцы пистолетиком. Я поднял руки, мол, сдаюсь, но он все равно меня убил.

Я припарковался за углом от вокзала Пиккадилли, там, где не было камер наблюдения. Ездить на «мустанге» Зажима было опасно. Не хотелось, чтобы нас засекли выходящими из машины, объявленной в розыск. Полиция ее вот-вот отыщет.

На вокзале Пиккадилли четырнадцать платформ. Можно сесть на первый попавшийся поезд и скрыться без следа. Сара Джейн изучала табло отправления. У меня снова завибрировал телефон в кармане. Незнакомый номер. Я не стал отвечать. Через несколько минут Сара Джейн решительно кивнула, не мне, а себе самой, и зашагала по перрону. Я дошел за ней до платформы номер пять, поставил чемодан. Пакет, полученный у Керника, держала Сара Джейн.

— Вот и все. — Она окинула взглядом вокзал.

— Чем займешься?

— Не знаю… — Она замолчала. В глазах стояли слезы. — Прости меня, пожалуйста.

Я кивнул:

— И ты меня прости.

По перрону сновали люди. Мы подошли к поезду, Сара Джейн поднялась в вагон, и я поставил чемодан с ней рядом. Станционный работник дал сигнал к отправлению. В эти минуты нас с Сарой Джейн связывала общность чувств.

— Если ты не скажешь Зейну обо мне и Дэвиде, я могла бы остаться. Или уехала бы, а потом вернулась…

— Недели через две будет некуда возвращаться. И незачем.

— Почему?

Вагонная дверь пискнула и начала закрываться. Я отступил назад. Поезд тронулся не сразу. Я пошел вдоль платформы, чувствуя, как Сара Джейн смотрит мне в спину. Обернулся, надеясь увидеть ее в окне, но ее там не было.

В «Рубике» было тихо. У барной стойки толпились люди. Я протолкался поближе. Мэл не было. Посетителей никто не обслуживал.

— Где барменша?

— Ушла куда-то, — сказал какой-то тип с пустым стаканом в руке.

Я достал мобильник, набрал номер, с которого пришло сообщение. Где-то за стойкой зазвонил телефон. Я пошел на звук.

— Эй, сделай мне шенди, дружище!

— Отвали, — бросил я. — Полиция.

Люди у стойки недоуменно переглянулись и отошли. Телефон со светящимся экраном лежал на полу. Я нажал «отбой». Боковая дверь вела в подсобку. Я подергал за ручку, но дверь не открылась.

Я постучал.

— Мэл, ты здесь? Это Эйдан.

За дверью послышался шорох.

— А с тобой кто?

— Я один.

Лязгнул замок, и я отступил от двери. Мэл выглянула в щелку.

— Никого нет, все чисто.

— У него был нож… — всхлипнула она.

— Так, тебе полагается перерыв. Давай-ка мы с тобой побеседуем.

Я вывел ее из-за стойки бара. Мы сели на мое обычное место. Оттуда просматривались и зал, и улица за окном. Мэл рассказала, что примерно час назад в «Рубик» приковылял на костылях бывший бармен Нил, он же Глен. Выглядел он ужасно: грязный и вонючий, как бомж. Оно и понятно. Ему, со сломанной ногой, приходилось скрываться не только от людей Франшизы, но и от бернсайдеров.

— Правильно сделала, что позвонила.

Она поежилась:

— Он меня заставил.

— Что?

— А тебя полиция ищет. Сюда приходили.

— Когда?

— Ты избил кого-то из наших посетителей?

Я не ответил.

— Говорят, что ты уволен. За кражу наркотиков из следственного хранилища…

— Когда за мной приходили?

— Два раза. Сначала искали свидетелей избиения, и сегодня с утра.

— Опять про избиение расспрашивали?

— Нет, про какое-то убийство, — прошептала Мэл.

Я отвернулся к окну. Интересно, нашли ли «мустанг» Зажима.

— Что ты им сказала?

— Что тебя не видела. А это правда?

— Что? Нет, не правда. Спасибо.

— Ты всегда хорошо ко мне относился, но в следующий раз я врать не стану.

Я оглядел зал.

— Все нормально. Я сам поговорю с полицейскими, когда во всем разберусь. А зачем я понадобился Нилу?

— Он хотел тебе кое-что передать. — Она выложила на столешницу замызганный конверт и придвинула его ко мне.

— А больше Нил ничего не говорил?

— Нет. Зашел за стойку, будто он тут хозяин. Открыл кассу, рассовал деньги по карманам. Я пыталась его остановить, а он меня оттолкнул. Ну, я заперлась в подсобке, а там есть сейф. Нил стал ломиться в дверь. Потом кто-то спросил, что происходит, и все стихло. — Она нервно отпила из бокала и кивнула на конверт: — Что это?

От замызганного конверта, сложенного пополам, несло по́том. Похоже, конверт долго лежал у Нила в кармане. Ненадписанный, незапечатанный. Я вытащил из него знакомую газетную вырезку.

Объявление о поиске свидетелей по делу Джоанны Гринлоу. Некоторые слова вымарали черным маркером, будто секретную информацию в архивном деле Министерства обороны. Фотографию Джоанны несколько раз с силой обвели шариковой ручкой. На бумаге остались блестящие синие дорожки. Я перевернул заметку, но на обороте не было никаких надписей. Что бы это значило? Зачем бармену эта заметка? Почему он хотел передать ее именно мне?

— Что это? — повторила Мэл.

Я снова посмотрел в окно:

— Ты собираешься сменить место работы?

— Ага. С пятницы перехожу в «Пятую авеню».

Я оглядел зал:

— Это хорошо. Не возвращайся сюда.

Я снова посмотрел на газетную вырезку, соображая, что в ней такого. Та же фотография Джоанны. То же отсутствующее выражение лица. В нем было что-то знакомое.

Когда я поднял голову, Мэл уже ушла.

Почему Джоанна сбежала? Чтобы не давать показаний против Карвера и Шелдона? Или потому, что знала больше? Обведенная фотография на что-то намекала. На изображении не было ни подозрительных теней, ни чьих-то силуэтов. Вот если бы в глазах Джоанны отразился убийца…

Обычный снимок. Девушка в комнате.

Я посмотрел на людей в зале. Вгляделся в текст объявления. Черным маркером замазали не все буквы в словах. Из тех, что остались, складывалась фраза: «И Д И В А Н Н У».

Я снова оглядел зал. Посмотрел в окно. Лэски и Риггс выходили из машины. Я сунул заметку в карман, спустился по лестнице на один пролет, с грохотом распахнул дверь пожарного выхода и выскочил на улицу.

До Терсфилд-стрит я добрался в сумерках. Свет фар озарил оконные проемы, наглухо заколоченные листами железа, тускло отразился от них. Я сидел в машине, выключив фары и привыкая к темноте. Что-то выделяло дом Гринлоу среди таких же заброшенных развалюх.

Я оглянулся. Чудилось, что сбоку мелькают какие-то тени. Я пошел по дорожке, сжимая в руках фонарик и монтировку.

Включил фонарик.

С двери исчезла проволочная скрепа. Я посветил себе под ноги. На земле валялись обрезки проволоки.

Приоткрытая дверь шире не открывалась — мешал отсыревший ковролин. Он вздулся и отстал от пола. Я протиснулся внутрь и осветил фонариком коридор. Все выглядело так же, как и в прошлый раз. Надо было проверить, нет ли тут кого. Я прошел прямиком в кухню.

Те же заколоченные окна.

Та же пустая комната.

Те же светлые участки на полу, где раньше стояли холодильник и плита. Я проверил кладовку, потом вернулся в гостиную. В ней ничего не изменилось. Унылая комната, примерно три на четыре метра, окутанная тьмой. Ковролин давно содрали, обнажив рассохшиеся кривые половицы.

Заколоченные окна не пропускали света с улицы.

Я поднялся по лестнице. Ступеньки проминались под ногой. Прошел мимо ванной, заглянул в спальню. Пусто, как и в прошлый раз. А вот из второй комнаты исчезли спальный мешок и объедки.

Все будто смели подчистую.

Я заглянул в ванную. Там было так холодно, что дыхание клубилось облачками пара. Я достал из кармана газетную вырезку, посветил на нее фонариком.

Я положил фонарик на пол, чтобы луч света падал на ванну. Взял монтировку и опустился на колени. Попытался поддеть угол боковой панели в нижней части ванны. Хорошо заделанные швы, покрытые коркой многолетней грязи, мешали подцепить панель за край. Мне надоело их расковыривать. Я размахнулся и ударил монтировкой по панели. Несколько раз. Пробил дыру. Потом еще одну.

Я засунул монтировку в дыру. Зацепил панель изнутри и резко рванул. Панель хрустнула. Я замер. Мне померещился какой-то шорох за спиной. Подождал чуть-чуть и продолжил.

Я проделал очередную дыру. Потянул панель на себя. Выломал кусок побольше. Снова замахнулся. Наконец образовался большой проем. Оттуда тянуло гнилью. Я прислушался к своему дыханию. Переборол параноидальный страх. Отбросил монтировку, взял фонарик и посветил в дыру.

В тесном пространстве между панелью и дном ванны лежало скрюченное тело молодой женщины. Изъеденное смертью, временем и сыростью. Я отпрянул, попытался вздохнуть. Выскочил на лестницу. Меня замутило.

Джоанна Гринлоу не покидала этого дома.

Зейн Карвер и Шелдон Уайт… Одного она предала. Собиралась дать показания на обоих. Черно-белая метка указывала на Шелдона, но это было косвенной уликой. Еще я подумал о суперинтенданте Паррсе. О его рвении. О его близких отношениях с Джоанной Гринлоу. Кто-то из этих троих точно знал, где Джоанна была все эти десять лет.

Входная дверь затрещала. Ее выбили. Послышались шаги, в дверном проеме мелькнул луч фонарика. Потом еще один.

Громкие голоса, ругань.

Надо мной навис темный силуэт. Меня ударили фонариком под дых. Потом повернули, впечатали в стену. Зубы клацнули о кирпичную кладку. Руки заломили за спину, защелкнули наручники. В комнате раздавалось прерывистое дыхание нескольких человек.

— Повернись! — рявкнул знакомый голос.

— Повернись, кому говорят! — завопил второй.

Я повернулся. Яркий свет слепил глаза. Меня ударили фонариком в лицо. Хрустнуло разбитое стекло. Меня выволокли из комнаты. Рот был полон крови, кирпичной пыли и выбитых зубов. Меня подвели к лестнице.

— Руки, — с трудом выговорил я.

Руки были скованы сзади.

Меня толкнули в спину. Я кубарем скатился по ступенькам до самого низа.

— Как тебе известно, я — детектив-сержант Лэски, — сказал тощий полицейский.

Он дважды приходил ко мне домой. С напарником. Мы были в допросной, в подвале Главного управления. В душной бетонной коробке без окон.

Я не знал, который час. Не знал, какой сегодня день. Мои руки теперь были скованы наручниками впереди. Я сидел у стола, на котором был магнитофон и какие-то папки.

Хреново.

Детектив-сержант Лэски, закатав рукава рубашки, стоял у дальней стены и позвякивал мелочью в карманах. Бледный. Тощий. На шее вздулась тугая проволока жил. Челюсти непрестанно двигалась, будто он что-то жевал.

Серый искусственный свет струился из пластмассового плафона на потолке. Я поднял голову, разминая шею. Внутри плафона скопилась пыль и дохлые мухи.

— Детектива-констебля Риггса ты помнишь, — сказал Лэски.

Я кивнул его напарнику.

Толстяк выдвинул стул из-за стола и уселся спиной к двери. Обычный задержанный думает, что так делают, чтобы никто не вышел. Я же прекрасно понимал, что это для того, чтобы никто не вошел. Испитое лицо Риггса побагровело, будто кожа обгорела под солнцем, на носу и щеках четко проступала сетка алых капилляров. Риггс подмигнул мне. Затылок прошила тупая боль.

Я хорошо помнил толстяка.

Наверное, жар и запах немытого тела исходили от Риггса. А может быть, и от меня. Пахло стрессом. Страхом. Я попробовал пригладить волосы. Обнаружил, что на них запеклась корка крови.

— Вы забыли зачитать мне права, — сказал я.

Лэски разжал челюсти. Улыбнулся:

— Мы просто беседуем, Эйдан. Зачем зачитывать права для обычного разговора?

Риггс прокашлялся:

— Когда именно ты затащил Изабель Росситер в койку?

Из-за пьяного румянца на щеках казалось, что толстяку стыдно об этом спрашивать, но сальная ухмылка портила впечатление.

— Он не помнит, — сказал Лэски, снова разжимая челюсти. — Отмотаем чуть дальше. Как ты вообще с ней познакомился?

Я ничего не ответил.

Риггс вздохнул. От него несло перегаром и куревом.

— Приехали, Уэйтс. Все, игра окончена. Подростки мрут как мухи. Женские трупы под ваннами. Ты нам не нужен. Мы тратим на тебя драгоценное время, вместо того чтобы ловить настоящего убийцу. Помоги себе сам.

Все шло наперекосяк.

Я обнаружил труп женщины, которая пропала десять лет назад, а меня спрашивают про Изабель Росситер. Я ничего не понимал. Почему я в наручниках, но не под арестом? Что происходит?

— Я познакомился с Изабель Росситер в доме Карвера, — ответил я.

— Странное место для наследницы водочной империи.

Пожимать плечами было больно.

— И как она туда попала? — спросил Лэски.

— Говорят, туда требуется особое приглашение, — добавил Риггс.

— Не знаю. Она связалась с ними задолго до меня.

— Задолго — это сколько?

— Несколько месяцев.

— Больше одного месяца, но меньше двух, — сказал Лэски. — Если верить ее папаше.

Риггс оперся локтями о колени, подался вперед:

— Получается, она там околачивалась примерно в то же время, когда тебя поймали на краже наркотиков из следственного хранилища…

Значит, им неизвестно, что я работал под прикрытием.

— Без комментариев.

— Интересно, есть ли какая-то связь между этими событиями? Изабель Росситер тоже любила наркотики…

— Я познакомился с ней уже после того, как меня отстранили.

— Но ты же крал наркотики, так?

— Без комментариев.

— У тебя проблема с наркотиками?

— Да. Когда их не хватает.

— Ты их крал для себя?

— Без комментариев.

— Знаешь, ее папаша утверждает, что она употребляла наркоту и раньше, до того, как сбежать из дому. Кто-то подсадил ее на наркоту, вот она и пошла ее добывать.

Ее папаша. Росситер утверждал, что Изабель не употребляет наркотики. Либо он солгал этой парочке, либо они лгали мне.

— Это одна версия.

— Предложи другую, — сказал Риггс.

— Может, ей было от чего бежать.

— Например?

В тишине гудели лампы дневного света.

— Да, логично. — Лэски оттолкнулся от стены. — Ты наркоман, тебя отстранили. У тебя кончились запасы. Ну и кто первым решил пойти к Зейну за наркотой? Ты или Изабель?

— Не смеши меня, — сказал я. — Говорю же, мы с ней познакомились, когда я первый раз пришел в Фэйрвью.

— Ой, ошибочка вышла, — скупо улыбнулся Лэски.

— С кем ты познакомился раньше? — встрял Риггс. — С Зейном Карвером или с Изабель Росситер?

— С Изабель. Она была в его доме, когда я появился там первый раз.

— И что ты там делал?

— Тусил.

Он вопросительно изогнул бровь.

— Хотел закинуться, — пояснил я. — Девушек не снимал.

— Изабель Росситер тоже хотела закинуться?

— Она была трезвая.

— Значит, ты весь такой, тусишь себе…

— Ищешь чем закинуться, — встрял Лэски. — Девушек не снимаешь.

— Верно. Ходишь, значит, ищешь, чем закинуться, девушек не снимаешь, и вдруг тебе обламывается сразу и то и другое. Классно работаешь, сынок.

— Мы просто разговаривали.

— Да уж, не сомневаюсь.

— Похоже, Изабель Росситер любила поговорить, — сказал Лэски. — Может, поэтому она и сбежала.

— Ну, ей было от чего бежать. — Риггс выпрямился на стуле. — Уж очень она любила это дело. В смысле, поговорить. С парнями из школы. И с девушками тоже. Знакомилась с бомжами на улице и болтала с ними ночи напролет. А еще снимала номер в гостинице и там вела беседы сразу с двумя, а то и с тремя.

Я посмотрел на него.

Понял, что стою.

Отвел взгляд и сел на стул.

Риггс захохотал:

— Да ты давай не стесняйся.

— Продолжай, Уэйтс. — Лэски ухмыльнулся напарнику. — Итак, вы с ней разговаривали…

— Мы столкнулись в коридоре. Обменялись буквально несколькими словами.

— Иногда больше и не нужно.

— Для чего?

Он пожал плечами:

— Давай так: ты отвечаешь на мой вопрос, а я — на твой.

Я ничего не сказал.

— Ладно, спрошу что-нибудь полегче. Когда именно ты затащил Изабель Росситер в койку?

— Я к ней не прикасался.

Лэски посмотрел на меня, потом подался вперед. Открыл папку, придвинул ее ко мне:

— А это что?

Я даже не взглянул на папку.

Я знал, что там. Голова кружилась. Перед глазами плясали радужные пятна. Риггс грузно поднялся со стула и встал у меня за спиной. Заглянул мне через плечо, сощурился, всмотрелся в фотографию. Яркие цвета. Размытый фон. Испарина на коже Изабель.

— А вот тут ты к ней очень даже прикасаешься, приятель…

— Ну, что теперь скажешь? — спросил Лэски.

— В коридоре толпа. Мы с Изабель разговариваем.

Риггс наклонился и разложил фотографии на столе. Изо рта так несло перегаром, что можно было определить марку спиртного.

— Да уж, девчонка не дура поговорить.

Сара Джейн постаралась, фотографии вышли отличные. Каждый кадр был скомпонован так, что окружающая обстановка в него не попадала. На каждом последующем снимке мы с Изабель оказывались чуть ближе друг к другу. Риггс навалился мне на плечо:

— Это ваша первая встреча?

Я кивнул.

— Да ты времени не терял…

— Откуда у вас фотографии?

Мне не хотелось его об этом спрашивать. Не хотелось, чтобы он догадался, что поймал меня врасплох.

— Анонимный доброжелатель, — сказал Лэски. — Кому-то очень хочется смешать тебя с дерьмом, Уэйтс. Интересно кому?

Как раз об этом я и думал. Фотографии могли прислать Росситер или Сара Джейн. Скорее всего, Росситер. Жаль, что я не уничтожил конверт.

— Сколько раз вы с Изабель Росситер встречались? — спросил Лэски.

Риггс по-прежнему давил мне на плечо. Расспросы про Изабель Росситер и про фотографии мучили хуже головной боли. У меня возникло дурное предчувствие.

— Не помню.

— А если подумать?

Я сделал вид, что пытаюсь вспомнить.

— Два или три раза в Фэйрвью. Один раз в «Рубике». Один раз я отвез ее домой. А в чем дело?

— Расскажи про вечер в «Рубике». — Риггс убрал руку с моего плеча и обошел стол.

Полиэстеровые брюки так лоснились, что от их блеска было больно глазам.

— Мы случайно встретились перед самым закрытием. Она была в сильном подпитии, и я решил проводить ее домой. Беспокоился, как бы с ней чего не случилось.

— С чего бы вдруг?

— К ней подкатывал бармен. Мерзкий тип.

— Вот как? — сказал Лэски. — А как его зовут?

— Не знаю, — соврал я.

Лэски странно на меня посмотрел.

— Значит, ты отвез ее домой? — спросил он.

— Ага.

— А таксист говорит, что сначала вы заехали в Фэйрвью.

Я с трудом сдержался и как можно равнодушнее ответил:

— Верно.

— За «восьмеркой»?

— Нет.

— А зачем тогда?

— Изабель была в подпитии…

— Упилась так, что вырубилась в такси, — сказал Лэски. — Водитель забеспокоился, как бы с ней чего не случилось.

Сволочь.

— С ней все было нормально. Я отвез ее в Фэйрвью. Я же не знал, что она живет в квартире по соседству. Мы были едва знакомы.

Лэски посмотрел на меня, будто говоря: «Ну надо же».

— Значит, отвез ты ее домой. А дальше что?

— Я ушел. Она просила зайти к ней на следующий день.

— Зачем?

— Хотела что-то рассказать.

— Что?

— Не знаю.

— И не спросил?

— В следующий раз я увидел ее уже мертвой.

— Да неужели? — сказал Риггс.

Лэски уселся напротив меня, двигая костлявыми челюстями.

— Может, она сказала тебе то, чего ты не желал слышать?

— Например?

— Например, что она хочет вернуться к родителям?

— Это было бы ее решение. Я бы его поддержал.

— Интересно получается. Когда вы с ней сели в такси у «Рубика», ты как раз и собирался везти ее к родителям…

— А вот когда она вырубилась, ты велел таксисту развернуться, и вы поехали совсем не туда, — продолжил за него Риггс.

Когда я обнаружил деньги в сумке Изабель.

— Мое слово против слова таксиста?

— Маршрут сохранился у него в навигаторе, — сказал Лэски. — Почему ты передумал?

Они явно выуживали из меня информацию.

— Без комментариев.

Они переглянулись.

— Может, она тебя бортанула? — продолжал Лэски.

— Без комментариев.

— А может, рассказала, как поговорила с безымянным барменом? — осклабился Лэски, мол, ну надо же.

Чем его так заинтересовал бармен?

— Она же любила поговорить, — сказал Риггс.

— Без комментариев.

— Без комментариев, — передразнил меня Лэски, обращаясь к Риггсу. — Что ж, никто ничего не узнает…

Я посмотрел на него.

— О, смотри-ка, среагировал.

— На месте преступления он тоже среагировал, — подтвердил Риггс. — Нос констеблю сломал.

— Почему ты взбесился, когда увидел надпись на зеркале, а, Уэйтс? Никто ничего не узнает. О чем не узнает?

— Без комментариев.

— А почему на твоем зеркале было написано то же самое?

— Это вы разгромили мою квартиру?

— Мы обыскали твою квартиру. Дверь была открыта. Кто-то намалевал на зеркале «Никто ничего не узнает» и расколотил его. Наверное, ты сам.

— Без комментариев.

— А когда тебя сегодня задержали, в твоем кармане обнаружилась записка с теми же словами. Почему?

— Без комментариев.

— Написанная не твоим почерком, — продолжил Риггс. — У тебя каракули как у психа. Может, это писала Изабель?

— Она отправляет тебе послание: «Никто ничего не узнает». А потом находят ее труп. Ты видишь те же слова на зеркале у нее в ванной и набрасываешься на полицейского.

— Без комментариев.

— Ты пишешь эту фразу на своем зеркале и громишь квартиру.

— Да вы даже близко не…

— Кто был с тобой в квартире, когда ты обнаружил труп Изабель?

— Никого.

— «Мы обнаружили тело». Именно так ты выразился, когда звонил в полицию. Я прослушал запись.

— Я оговорился.

— О чем никто никогда не узнает? — спросил Риггс.

Я посмотрел на него:

— Понятия не имею.

— Напоминаю: ты отвечаешь на мой вопрос, я — на твой.

— Обязательно продолжать в таком духе?

— Когда именно ты затащил Изабель Росситер в койку?

— Этого не было.

Риггс поднял бровь и покосился на Лэски. Тот снова ухмыльнулся и придвинул ко мне вторую папку.

— Открой.

Заключение патологоанатомической экспертизы. Я сразу это понял. Сверху было написано «Изабель Росситер». Формат документа был мне знаком. Я быстро проглядел текст. В висках стучало. Кровь гудела в венах. Сердце гулко билось.

Я снова посмотрел на заключение.

В крови Изабель обнаружили героин. Как и следовало ожидать. А еще определили срок беременности. Несколько недель. Я оцепенел. Сидел неподвижно, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Лэски хлопнул меня по плечу. Костлявые пальцы впились в кожу. Свободной рукой он придвинул ко мне пакет для вещдоков.

Фотография Изабель, которую мне дал ее отец. Та, что была у меня в кармане.

Бледная симпатичная девушка с пепельно-русыми волосами и умными голубыми глазами. Смотрит чуть выше линзы объектива. На человека, который ее фотографирует. Снимок казался очень личным. Лэски с ухмылкой склонился ко мне и снова сжал мое плечо:

— Значит, ты к ней не прикасался, приятель? Тогда тебе не о чем волноваться.

Разговор пошел по кругу. Когда духота в комнате стала невыносимой, Лэски с Риггсом решили пойти перекусить. Я окончательно потерял счет времени. Голова пухла от лжи и недосказанностей.

Лэски с Риггсом вернулись. От них пахло уличной свежестью, табаком и чем-то жареным. Свободой. Поначалу я не мог ни сосредоточиться, ни отвечать на вопросы. Слышал удары сердца. Шум в соседних кабинетах. Духота сгустилась, воздух стал неподвижным. Наверное, у меня было сотрясение мозга.

Лэски с Риггсом обливались потом. Я обливался потом. Даже стены запотели. Лэски уставился на меня. Его губы шевелились. Я напряженно вслушался.

— Поговорим о Франшизе, — сказал он.

— Дайте попить. Воды или еще чего-нибудь.

— Сначала поговорим о Франшизе.

Язык не ворочался.

— Что вы хотите знать?

— Для начала, как ты на них вышел?

Я не доверял им обоим, поэтому решил придерживаться версии своего публичного позора. Пришлось импровизировать.

— Все началось, когда меня отстранили. Я искал, чем бы закинуться…

— Но ты же бывший коп. Как тебя пригласили в Фэйрвью?

— Я познакомился с девушкой в «Рубике». С Кэтрин.

— С той самой, которая через несколько недель бесследно исчезла?

Я кивнул. Голова чуть не раскололась на части.

— Она якобы проходила по какому-то старому делу…

— Да. А в «Рубике» мы с ней снова встретились.

Лэски и Риггс переглянулись.

— Продолжай, — велел Лэски. — Значит, вы с этой Кэтрин встретились…

— Я намекнул ей, что хочу закинуться, а она подсказала, где достать наркоту.

— И как только ты явился в Фэйрвью, твоей первой и единственной собеседницей оказалась Изабель Росситер?

— Да.

— И тогда же были сделаны эти фотографии?

— Да. Слушайте, дайте воды.

— Потерпи, — сказал Лэски. — Ты был под кайфом, когда повез Изабель домой из «Рубика»?

— Нет.

— Выпивал?

Да.

— Нет.

— Суббота, четырнадцатое ноября. Ты подрался с барменом, имени которого не помнишь.

— Он мне не представлялся, — уточнил я.

Лэски. Снова этот бармен. То же выражение лица, мол, ну надо же. Похоже, не мне одному есть что скрывать.

— А свидетели утверждают, что ты был пьян. Пролил на себя пиво. Изабель Росситер нашли мертвой на следующий день…

Я ничего не сказал.

Риггс щелкнул меня по макушке.

— Ты напился в стельку. Ввязался в драку с барменом и ушел с Изабель. Повез ее к родителям. Возможно, она сама тебя об этом попросила. А как только вырубилась, ты заставил таксиста развернуться и ехать в Фэйрвью.

— Нет.

— За наркотой, — добавил Риггс.

— Нет.

— После этого ты повез Изабель на квартиру, — сказал Лэски.

— И там вы поругались.

Я покачал головой. Схватился за стол, чтобы не упасть.

— Она пришла в себя, поняла, что находится совсем не там, где надо. И не с тем, с кем надо.

— С тобой.

— Ну и понеслось. Сначала разговоры по пьяни, а потом она пошла вразнос.

— Как все богатенькие стервы.

— Ты ее успокаивал.

— Утихомиривал. Ни фига не вышло.

— И тут она выложила последнюю карту.

— Главный козырь, — осклабился Риггс. — Мол, я беременна.

Какое-то время они оба молчали, потом Риггс склонился ко мне вплотную.

— Она полгода под всех стелилась. Хрен знает, чей ребенок.

— Никто ничего не узнает, — подытожил Лэски. — Вот это имелось в виду? Да тут любой сорвется.

— Итак, давай начистоту, приятель. Когда именно ты затащил Изабель Росситер в койку?

— Я думал, мы про Франшизу говорим, — сказал я.

Я не отрывал взгляда от стола, но чувствовал, что они оба уставились на меня. Я слышал свое дыхание. Видел, как с лица капает пот.

— Что ж, давай поговорим про Франшизу, — сказал Лэски. — Похоже, она сдулась. Почему?

— Шелдон Уайт вышел из тюрьмы, и все завертелось. Черно-белая метка стала появляться в самых неожиданных местах. Потом грязная «восьмерка», смерть Изабель, Сикамор-уэй, нападение на курьеров Франшизы.

— Нападения на такси, что ли? — спросил Лэски.

— Ага.

— И пожар на Ярвилл-стрит?

Я кивнул.

— Ты был на Сикамор-уэй? — спросил Риггс.

Да.

Я ответил не сразу:

— Нет.

— Там был какой-то тип, похожий на тебя, — сказал Лэски. — Может, у тебя завелся двойник?

— Нет, Бог милосерден, двоих отморозков такой рожей не наградит, — пошутил Риггс.

Я промолчал.

Он снова щелкнул меня по макушке.

Лэски встал.

Теперь оба стояли лицом ко мне.

— А потом, в «Рубике», ты снова встретил свою подругу Кэт…

— Там был Уайт. Он ей угрожал. — Мой голос звучал как чужой. Устало. Умоляюще. — Сказал, что если я не передам Карверу сообщение, то Кэтрин исчезнет, как Джоанна Гринлоу.

— Какое сообщение?

— Что «Рубик» теперь принадлежит бернсайдерам.

— Тогда он и сказал тебе, где труп Гринлоу?

Я покачал головой и тут же пожалел об этом. Комната завертелась.

— Нет, он просто упомянул ее имя.

— А на следующий день мы с тобой встретились, — сказал Риггс. — Похоже, ты был под кайфом…

Я ничего не сказал.

Он щелкнул меня по лбу.

— Ты всю ночь бродил по барам, надирался вусмерть.

— Нет.

— Козырял удостоверением, чтобы тебя пропускали без очереди.

— Нет.

— А когда мы взяли тебя за жабры, выдумал историю про бандитские разборки и пропавшую девушку.

— Нет. — Подумав, я добавил: — Это же не я заявил об исчезновении Кэт и Зажима.

— Заявление сделала некая Сара Джейн Локк. Еще одна твоя знакомая, которая тоже бесследно исчезла. Одна пропавшая девушка — это случайность, Уэйтс. Две — закономерность.

— Я обзванивал больницы на следующий день, искал Кэт. Проверьте.

— Уже проверили.

— И как?

— Ну да, обзванивал.

— И что?

— И выдавал себя за сотрудника полиции. Поздравляю.

Какое-то время все молчали. Потом Риггс наклонился через стол и в упор посмотрел на меня.

— Ты заявил, что не прикасался к Изабель Росситер. Ложь. Заявил, что хотел отвезти ее домой к родителям. Ложь. Что ты был один, когда нашел ее труп. Ложь. — От него тянуло жаром. — Что Кэтрин проходила по какому-то старому делу. Ложь. Что в последний раз ее видели с Шелдоном Уайтом. Ложь. Заявил, что сдал удостоверение… — Он швырнул на стол еще один пакет для вещдоков.

Мое удостоверение. Из моего кармана.

— Ложь.

— Я же просил вас. Поговорите с Паррсом.

— Уже поговорили. Девушку он не помнит. Да и тебя едва вспомнил. Ты тот еще фантазер.

Комната резко перестала кружиться.

Я откинулся на спинку стула. Грудь сдавило. Я едва дышал.

— Послушайте, я все расскажу, только дайте воды.

Лэски и Риггс переглянулись. Оба запыхались, на рубашках проступили пятна пота. Лэски кивнул напарнику.

— Никуда не уходи, — гаденько осклабился Риггс.

Он ногой отпихнул стул от двери и открыл ее. Вышел и запер комнату снаружи. Холодный воздух из коридора ворвался в духоту. Глаза защипало.

Лэски снова встал у дальней стены. Сунул руки в карманы, зазвенел мелочью. Пристально посмотрел на меня. Я с трудом поднял руку в наручниках, утер лицо. Посмотрел на ладонь. Она взмокла от пота. Ощупал голову. Волосы слиплись от запекшейся крови. Там, куда пришелся удар Риггса, взбухла шишка.

Я размышлял о Лэски. О его вопросах. О его странном интересе к бармену. О выражении его лица, мол, ну надо же. Если он что-то скрывает, то бармен — его слабое место. Я попытался собраться с мыслями.

Лэски стоял и смотрел на меня.

Звенел мелочью в кармане.

Я снова ощупал шишку. Вспомнил тот вечер, когда впервые встретился с Дэвидом Росситером. Когда познакомился с Кэтрин. Когда в первый раз пришел в Фэйрвью и увидел Изабель. Когда меня избили на выходе из «Рубика».

Сара Джейн упомянула «ищейку Зейна».

Я тогда очнулся, уткнувшись носом в тротуар. Какая-то парочка перешла на другую сторону дороги, подальше от меня; в чьем-то кармане звякнула мелочь.

Я поднял голову и посмотрел на Лэски:

— Это ты меня избил возле «Рубика».

Выражение его лица не изменилось.

— Ты подтасовал улики, когда Глена Смитсона, бармена Франшизы, обвинили в изнасиловании.

Он снова звякнул мелочью в кармане и ухмыльнулся.

Выражение лица Лэски изменилось, лишь когда за дверью послышались шаги. Вошел Риггс с тремя бутылками воды. Мне перепал глоток свежего воздуха из коридора. Дверь закрылась, снова завоняло потным Риггсом.

Лэски сорвал крышечку с бутылки и высосал воду одним глотком, сминая прозрачный пластик. Риггс приложился ко второй бутылке и, отнимая ее от губ, залил водой рубашку, и без того мокрую от пота.

У меня пересохло во рту. На зубах скрипела кирпичная пыль из дома Гринлоу. Я посмотрел на бутылку передо мной. Крышечка откручена. Старый трюк, дешевая уловка, чтобы я хорошенько подумал, стоит ли пить. Я оставил бутылку на столе.

Моя жизнь зависела от того, выберусь ли я из этой комнаты.

— Риггс, можно тебя кое о чем спросить?

Он недоверчиво посмотрел на меня, покосился на Лэски и сел напротив. Вытер нос рукавом, кивнул:

— Конечно, Эйдан.

— Где ты был тридцатого октября?

— Не помню, приятель. А ты где был?

— В баре. В «Рубике». Кстати, это была пятница. Я слишком много пью, ты тоже. Поэтому ты все записываешь в блокнот. Тот, что у тебя в кармане. Чтобы ничего не забыть.

Он оглянулся на Лэски.

Тот неподвижно стоял у стены. Риггс не понимал, к чему я клоню, но пожал плечами и потянулся за пиджаком. Пошарил в карманах, нашел мои бумажник и телефон, бросил их на стол. Потом вытащил свой блокнот.

Я торопливо сказал:

— Обрати внимание, если около шести вечера ты дежурил с ним вместе, — я кивнул на Лэски, — то он либо вышел под каким-то предлогом, либо просто ненадолго исчез.

Риггс замялся, явно что-то вспомнил. Пролистал страницы и снова пожал плечами:

— Ну и что? Сколько раз вы с Изабель Росситер трахались?

— Где ты был в понедельник, шестнадцатого ноября?

— А это тебе зачем?

Лэски подвигал челюстями и невозмутимо сказал:

— Ответь ему. — Он пристально смотрел на меня, не меняя выражения лица. — Времени у нас хватает.

Риггс перелистнул страницы и нашел нужную дату.

— Твой напарник из кожи вон лез, добивался, чтобы расследование смерти Изабель Росситер поручили именно вам, — сказал я Риггсу.

— И что? — нахмурился Риггс. — Объясни.

— Пятница, тридцатое октября. Зейн Карвер попросил своего человека в полиции припугнуть меня. Детектив Лэски сказал, что ему нужно ненадолго отлучиться, и ушел от тебя примерно в шесть вечера. На меня напали в семь.

Риггс поерзал на стуле.

— Человек Зейна Карвера знал, что кабинет шестьсот двадцать один отдали в распоряжение тем, кто занимается делом Изабель. Туда можно было свободно зайти, не привлекая к себе внимания. Он проник в кабинет и стер информацию с жесткого диска, на котором якобы хранились улики против него.

Риггс пожал плечами:

— Ерунда какая-то.

Я посмотрел на Лэски:

— Я работал под прикрытием. Моей задачей было установить, кто этот человек. Свяжись с суперинтендантом Паррсом. Немедленно.

Риггс улыбнулся:

— Паррс считает, что ты говнюк…

— Кто тебе это сказал? Сам Паррс или Лэски?

Риггс не шелохнулся. Лэски тоже.

— Теперь вспомни день, когда вы в первый раз пришли ко мне домой.

— А что такого?

— Вышибалы Франшизы ни за что на свете не стали бы разговаривать с полицией. Если бы какой-то псих ломанулся в клубы Франшизы, размахивая полицейским удостоверением, об этом сообщили бы Зейну Карверу. А тот велел бы своему человеку в полиции навести справки.

— У тебя совсем крышу снесло…

— А еще есть некий Глен Смитсон.

— Я его знаю?

— Это бармен Франшизы, о котором Лэски постоянно меня спрашивает. Несколько лет назад Смитсона обвинили в изнасиловании, но дело закрыли из-за пропажи улик.

— И что?

— Вот уже пару недель никто не знает, где он. А в полицию об этом никто не заявлял.

— И какое это имеет отношение к Джиму?

— Я пошел к Смитсону домой. Охранник на входе сказал, что до меня его навестил еще один коп. Пришел в ночь трагедии на Сикамор-уэй, по-быстрому оглядел квартиру и ушел. В ту же ночь я узнал, что Зейн Карвер отправил всю Франшизу на поиски Глена Смитсона.

— По-твоему, это был Джим? — Риггс погрузился в размышления. — Докажи.

— Этот коп оставил охраннику номер своего мобильника, на случай, если Смитсон объявится. Я сохранил его у себя в телефоне.

Лэски шагнул вперед, но Риггс схватил мой телефон со стола.

— Под каким именем?

— Человек Франшизы.

Риггс обошел стол и встал справа от меня. Теперь они с Лэски стояли по обе стороны от меня и глядели друг на друга. Риггс сосредоточенно искал нужный номер в контактах. Потом посмотрел на нас и нажал «вызов».

Мобильник Лэски пронзительно зазвенел. Лэски спокойно достал его из кармана пиджака и сбросил вызов. Скривился в ухмылке.

— Иди уже, разбуди суперинтенданта, — сказал он напарнику, не сводя с меня глаз.

Риггс растерялся.

— Если ты оставишь нас наедине, произойдет несчастный случай, — пояснил я. — А Лэски потом будет говорить, что я хотел сбежать и…

Риггс посмотрел на меня:

— Ты что, совсем спятил?

— Иди за Паррсом, — велел ему Лэски, по-прежнему не отрывая от меня взгляда.

— …а кого-нибудь из младших чинов ты сюда не пришлешь, потому что вы не оформили мое задержание. С вас потребуют объяснений.

— Иди за Паррсом, — повторил Лэски.

— Ага, разбежался, — сказал Риггс, думая, что напарник его разыгрывает.

Лэски сорвался на крик:

— Да пошел уже отсюда!

Жилы у него на шее вздулись.

Риггс вытаращился на напарника.

— Это приказ!

Риггс положил телефон и отошел от стола. Нерешительно открыл дверь, вышел и запер ее за собой. Лэски неотрывно глядел на меня. Мы оба прислушивались к шагам в коридоре.

Риггс сначала шел. Потом бросился бегом.

Лэски еще раз звякнул мелочью и вынул руки из карманов. Подступил ко мне.

Я встал и брякнул первое, что пришло в голову:

— Там кругом охрана. Камеры наблюдения с фиксацией времени и даты…

— Не понимаю, о чем ты.

— Охранник опознал тебя по фотографии, — соврал я.

— Ш-ш-ш.

Он лихорадочно соображал, что делать. Придумывал план на ходу. Смахнул со стола мой мобильник, разбил его каблуком. Сорвал с шеи ленту с пропуском, швырнул на стол.

Я покосился на пропуск.

Лэски отступил к стене и лопатками вдавил ярко-зеленую кнопку тревоги. Сработала сигнализация, но я не сдвинулся с места. Он пожал плечами, схватил магнитофон и с силой ударил себя по лицу. Потом снова прислонился к стене и посмотрел на меня. Кровь из разбитого носа заливала губы и подбородок, стекала на рубашку. Я мгновенно принял решение. Сгреб свой бумажник и пропуск со стола, распахнул дверь и помчался по коридору. Прошел одну дверь, потом другую и повернул налево, к пожарному выходу.

Выход с цокольного этажа вел на закрытую стоянку полицейских машин. Я грохнул дверью, чтобы решили, что я побежал в ту сторону, а сам поднялся на первый этаж. Перевел дух. Позади раздался какой-то шум, и я снова бросился бежать. Проследовал вдоль труб на стене в южное крыло здания. Спустился на этаж ниже и через пожарный выход выскочил в Центральный парк. В голове была только одна мысль: «Хреново».

Я сел в такси, еще не зная, куда поеду.

— Вези в «Люфт», — сказал я водителю.

Таксист недовольно поморщился. «Люфт», полулегальный ночной клуб близ Сэквилл-стрит, находился в пяти минутах ходьбы от гей-квартала, где кипела яркая бурная жизнь. «Люфт» был ее изнанкой. Днем вход в клуб скрывали афиши БДСМ-перформансов и транс-квирного кабаре. Хотелось верить, что адрес, названный водителю, хотя бы отчасти объяснял мой внешний вид. От наручников я не избавился, и страшно было представить, что обо мне подумают окружающие.

Скабрезный смех людей в очереди у входа смешивался с хохотом, доносящимся изнутри. Я заплатил водителю и выбрался из машины.

Вход охраняли два высоченных дородных трансвестита в ярких боа из перьев и туфлях на платформе из прозрачной пластмассы с кирпич толщиной. В платформах плескалась вода с живыми золотыми рыбками. Зрелище было намеренно комичным и гротескным. Рассудок сначала вбирал все целиком — очередь, кожаный прикид, яркий макияж, — а потом ошеломленно отказывался воспринимать окружающее.

Неужели это известный ведущий теленовостей? Тот, что во все горло распевает версию «Candle in the Wind»[19], посвященную принцессе Диане?

Сама очередь была разношерстной.

Тут были и те, кто забрел в гей-квартал из чистого любопытства, чтобы увидеть все своими глазами, и ярые фанаты БДСМ в тесных латексных корсетах, и странные типы с отрешенными лицами, смущенно отводящие глаза в надежде, что их никто не узнает. Ежемесячно, первого числа, здесь давали премьеру, которая неизменно сопровождалась ажиотажем, поскольку в шоу участвовала общепризнанная звезда.

Длинноногий Дядюшка.

Сценическое имя Клопа было не просто его вторым «я». В гриме он преображался, становился совершенно другим. Требовал, чтобы к его ипостасям относились как к двум абсолютно разным личностям, у которых нет ничего общего. Главным отличием Клопа от Длинноногого Дядюшки было здравомыслие. Строго говоря, уже наступило второе декабря, но ночь была в разгаре, и шоу продолжалось.

Я встал в очередь за дрожащим от холода типом средних лет в туфлях на шпильке и мини-юбке. Очередь двигалась быстро. Странные типы с отрешенными лицами внезапно вспомнили, что их ждут где-то еще, и растворились в темноте.

В двери я мельком заметил свое отражение. Всклокоченные, слипшиеся от пота волосы покрывала корка запекшейся крови. Наручники помогали вписаться в компанию. Я вручил пятифунтовую купюру одному/одной из дрэг-амбалов на входе, и меня пропустили почти не глядя. У меня кружилась голова, нервы были на взводе. Напряжение не отпускало, я дрожал, как под током. Злобный сморщенный старикан в деловом пинстрайп-костюме поставил мне на руку печать. Разряд молнии.

В квартире Глена Смитсона я нашел чеки из «Люфта». Мне надо было во что бы то ни стало поговорить с барменом. Ведь это он передал мне письмо с указанием, где искать труп Джоанны Гринлоу. А еще он был как-то связан с Лэски. Вопросы множились.

Мне нужны были ответы.

В тускло освещенном коридоре влажно чавкала под ногами ковровая дорожка. К раздевалке тянулась еще одна разномастная очередь. Провожаемый враждебными взглядами, я поднялся на второй этаж, в главный зал. Город относился к местной публике как к изгоям, а здесь они нашли себе приют. Для них я был то ли любопытствующим туристом, то ли источником неприятностей. Я толкнул двойные двери в конце лестничного пролета.

Резкий, застоявшийся запах дешевого пойла и хлорки щипал глаза. Люди в зале дергались в ярких всполохах света. Несколько сотен человек столпились в помещении, рассчитанном на половину этого числа. Все двигались в такт музыке.

Жаркая духота стояла стеной.

С потолка капало. Трудно было судить о гендерном составе присутствующих. Здесь были и мужчины, и женщины, и бесчисленные вариации между двумя полами. Целующиеся парочки и тройки во всевозможных комбинациях. Примерно треть посетителей щеголяли в костюмах из «Шоу ужасов Рокки Хоррора», большинство же явились в своих обычных прикидах. Здесь они жили настоящей жизнью.

Разгоряченная, шумная толпа волной приливала к сцене, где красовалась растяжка с надписью: «Длинноногий Дядюшка и Сладкие Крошки».

Я протиснулся к барной стойке. Сделал заказ бармену, молодому красавчику-транссексуалу: три порции бурбона — две неразбавленные, одну со льдом. Неразбавленные я выпил прямо у стойки. Девушка укоризненно посмотрела на меня и ласково коснулась моей руки:

— Не торопись.

Я кивнул и повернулся к сцене, сжимая бокал бурбона со льдом.

Длинноногий Дядюшка подвывал в микрофон и призывно вращал бедрами. Трое массивных негров-трансвеститов — Сладкие Крошки — изображали бэк-вокал. На Дядюшке были черные кожаные перчатки до локтя и бурлескный наряд, стилизованный под эсэсовский мундир. Когда я наконец пробрался в первые ряды, Длинноногий Дядюшка уже перешел к заключительному номеру программы, наклонившись к публике и имитируя половой акт при помощи дилдо размером с пожарный рукав.

Звучала клубная версия «The Moon River»[20].

Песня закончилась. Толпа безумствовала, на сцене взрывались хлопушки, Дядюшку и его бэк-вокалисток дождем осыпали розовые блестки конфетти. На сцену полетел букет черных цветов, перехваченный колючей проволокой. Дядюшка поднял цветы и прижал их к груди. Потом отвесил прощальный поклон и подхватил со сцены полупустую бутылку шампанского. Запрокинув голову, он сделал большой глоток, а оставшимся шампанским окропил зрителей в первом ряду. Снова поклонился и покинул сцену под руки с бэк-вокалистками. Зрители сразу же начали расходиться, торопясь продолжить вечер в других клубах.

Я прошел по прогнившему ковролину коридора за кулисы и спустился в гримерку. На двери была нарисована звезда.

С надписью «ДЯДЮШКА».

За дверью слышались голоса. Я постучал, и разговор оборвался. Раздались шаги, дверь приоткрылась.

— Привет, — сказал в щелку один из Сладких Крошек.

Он уже переоделся и едва вписывался в дверной проем.

— Мне надо с ним поговорить.

— Дядюшка смывает грим, — проникновенно пробасил Крошка. — Просит не беспокоить.

— Скажи ему, что у Уэйтса есть новости.

— Хорошие? — уточнил он.

— Нет, у него только дурные, — донеслось из комнаты. — Заходи, Эйдан.

Амбал отступил от двери. Я вошел в аккуратную гримерку, где перед классическим трельяжем с лампочками по периметру Длинноногий Дядюшка снимал макияж.

— Тебе автограф или обойдешься поцелуйчиком на воротник? — спросил он, не оборачиваясь.

Я вытянул руки перед собой. Наручники звякнули.

— Ты у нас специалист.

Он посмотрел на меня в зеркало, потом повернулся. Похоже, я его по-настоящему удивил.

— Сделай одолжение, — попросил я.

— Льюис, оставь нас на минуточку, — сказал Длинноногий Дядюшка, не сводя с меня взгляда.

Я все ему рассказал. Все, что сам понял.

Макияж Дядюшка снял, но еще не переоделся. Он сидел в кресле напротив, скрестив ноги по-турецки, и крутил наручники на пальце. В сумочке Дядюшки обнаружился подходящий ключ.

Я умолк. Дядюшка продолжал теребить наручники, потом присмотрелся к ним и печально покачал головой:

— «Хайат»…[21] — прочитал он, прищурившись. — Модель двадцать один ноль три. И где тут хваленое качество?

— Ты меня вообще слушаешь?

Он злобно глянул на меня. То ли притворялся, то ли разозлился по-настоящему.

— А с какой стати я должен тебе помогать, Эйдан?

— Я тебе денег раздобуду.

— Денег я и сам раздобуду. С какой стати я должен тебе помогать?

— Но ведь на Сикамор-уэй был твой приятель.

— Да, был, — улыбнулся он, но улыбка тут же исчезла. — Меня к нему не пустили, и он…

— Сочувствую.

— Ага, сочувствуешь. Твое фальшивое сочувствие вместе с тобой родилось. Оно у тебя как заводская настройка. Чтоб ее изменить, в тебе кто-нибудь должен поковыряться. С хорошим прибором.

— В другой раз.

— Ну так почему именно я должен тебе помогать?

— Мне больше некого просить, — признался я. — Не верю я твоему эпатажу. Когда-то ты меня защищал.

Он не произнес ни слова.

— Хочешь, позвони в полицию и заложи меня. Но можно поступить иначе.

— И как же?

— В деле замешаны наркоторговцы. Полицейские чины. Политики. — Я закрыл глаза. — Если ты мне поможешь, мы многим подпортим жизнь.

Я открыл глаза. Он смотрел на меня ничего не выражающим взглядом. Потом улыбнулся краешком губ.

Еще раз.

И вдруг разразился радостным хохотом. Потянулся ко мне, потрепал меня по колену и одарил ласковой улыбкой. Тряхнул головой, склонил ее набок и снова откинулся на спинку кресла.

— Вот умеешь ты верные слова найти.

Вел машину Клоп. Он сменил костюм Длинноногого Дядюшки на обычную одежду. Я вжался в пассажирское сиденье. Задворками и переулками мы выехали к камерам хранения, где я оставил свою прошлую жизнь. И пять тысяч, полученные от Карвера. Я пытался убедить себя, что правильно поступил, обратившись к Клопу. Что это очень ловкий и неожиданный ход с моей стороны. Неизвестно, что бы я делал, если бы не Клоп. В моей прежней жизни было так же мало друзей, как и в новой.

Я не знал, ищут ли меня. Объявлен ли я в розыск. Лэски хотел, чтобы я держался подальше от управления, пока он будет выкручиваться, лгать и объяснять случившееся. В допросную меня притащили уже после окончания смены. Официального задержания не оформляли. По закону я мог уйти когда захочу.

Нападение на полицейского — тяжкое преступление. Неизвестно, как Лэски объяснит, что именно произошло. И главное, кому он будет это объяснять. Скорее всего, он уговорит Риггса молчать. По крайней мере, до тех пор, пока не уничтожит все следы своей связи с Карвером или пока Риггс не расколется.

Я надеялся, что у меня есть хотя бы день.

— Долго еще? — капризно спросил Клоп.

— Сейчас налево.

Медлительную темную малолитражку Клоп одолжил у Льюиса — Сладкой Крошки. У самого Клопа был белый кадиллак, но мы решили, что на нем лучше не светиться. Самым заметным внешним отличием истинного Клопа от его сценического образа были нервный тик и непрерывные подергивания, будто у него чесалось все тело. А еще он безостановочно курил, потому что Длинноногий Дядюшка якобы «не выносил табачного дыма».

Едва Клоп переоделся из кожаного прикида в элегантную, но мятую черную пиджачную пару, как начал брюзжать, что я, мол, его напрягаю. Я напомнил ему про деньги. Ситуация зашла слишком далеко, приходилось идти на любые компромиссы. Я гадал, каким будет следующий.

— Расскажи про бармена, — попросил я из вежливости.

— Про кого? И про что? — переспросил Клоп, не снижая скорости.

— Про Нила. Ну, про бармена из «Рубика».

— Я в «Рубик» ни ногой. И не пошел бы, даже если бы там угощали кровью Зейна Карвера.

— Нил был частым гостем в «Люфте».

— Гм. Во Франшизе иногда попадаются люди с хорошим вкусом.

— У Нила он полностью отсутствует.

— Уверяю тебя, я не знаком с Нилом из Франшизы.

— Раньше он называл себя Глен…

— Так бы сразу и сказал, — усмехнулся он, обрадованный возможностью посплетничать. — Мы с Гленом давние приятели. У нас много общих интересов.

Я невольно поморщился, вспомнив, что бармен избежал наказания за изнасилование.

— Фу, у тебя одни гадости на уме, — сказал Клоп. — Он таскал мне товар из Франшизы.

— Погоди-ка, — рассмеялся я. — Ты воровал у Зейна Карвера?

— Классно, правда?

— Да уж. И как же вы это дело проворачивали?

— Все шло через Глена, то есть Нила или как его там. Когда «восьмерка» поступала в «Рубик», он стриг брикеты и продавал мне стружку с внушительной скидкой.

Глен. Нил. Бармен.

Я вспомнил его оценивающий взгляд. Этот тип засветился во многом. Лэски вызволил его из-под суда. Что-то связывало его с Изабель Росситер. Возможно, он снабжал ее наркотиками. А еще он был в центре операций Франшизы. Он сдал Зейна Карвера бернсайдерам, а потом его самого бортанули. Он знал, где спрятали труп Джоанны Гринлоу. А вдобавок по-тихому продавал «восьмерку» Клопу.

Я смыл его запас наркотиков в канализацию.

Вынудил залечь на дно.

Мне вспомнилось, как он с ножом в руке поджидал меня у дома. А потом тем же ножом грозил вспороть мне живот. В ту самую ночь, когда пропала Кэт. Почему он вернулся? Как узнал о трупе Джоанны Гринлоу под ванной? Почему сообщил об этом мне?

— Когда ты в последний раз его видел?

— Он заходил в «Люфт»…

— Вы разговаривали?

— Да, пообщались. Без энтузиазма.

— Он просил денег?

— Не денег, а то, что на них можно купить…

— «Восьмерку»? — Я посмотрел на Клопа.

Он невозмутимо сидел за рулем, подергивался, курил. Кивнул мне.

— А ты что?

— Он же сам поставлял «восьмерку» мне. Я ему об этом напомнил и сказал, что у него, как обычно, все через жопу. Сам понимаешь, лично я не имею ничего против, когда через жопу, но бизнес — это другое.

— А как это — без энтузиазма?

— Он нервничал, все время оглядывался… Опять же, лично я люблю, когда мальчики оглядываются. Но бизнес — это другое.

— И как он вообще выглядел?

— Будто ему в рот нассали, — усмехнулся Клоп. — Лично я не…

— Замнем для ясности.

— Под глазами мешки, щеки в щетине. Я уж было подумал, ему «восьмерка» нужна, чтобы подняться прямо к духу в небесах.

— И когда это было?

— Спустя неделю после Сикамор-уэй.

Это совпадало с датами на чеках, обнаруженных в квартире бармена.

— А потом ты его видел?

— Только один раз…

— В «Люфте»?

Клоп поерзал на сиденье.

— Нет, он мне позвонил.

— И ты к нему пошел?

— Ага. В больницу. Он попросил меня его забрать.

В ту самую ночь пропала Кэт. А ему сломали ногу.

— Куда ты его отвез?

— Я тебе потом покажу.

— Лучше сейчас.

— Нет, сначала… — Он что-то пробормотал.

— Что?

— Покажи мне деньги! — выкрикнул он, запрокинув голову.

Потом выпустил руль, торжествующе заулюлюкал и вдавил педаль газа. Машина дернулась влево, я схватился за руль, выровнял ее. Немного погодя Клоп кашлянул и снова взялся за руль.

— Прости, старина.

Когда мы добрались до камер хранения, я попросил его подождать снаружи. В темной сырой клетушке было всего несколько коробок, поставленных друг на друга. Я начал их сдвигать. Клоп вошел следом и остановился в дверях.

— Ты здесь свои пожитки хранишь? — спросил он.

— Ага.

Он удивленно наморщил лоб, с непонятной жалостью поглядел на меня:

— И это все?

Не отвечая, я достал сумку с деньгами Зейна Карвера. Вручил ее Клопу. Он пересчитал деньги, успокоился, повесил сумку на плечо и кивнул.

— Так куда ты отвез бармена?

— Ох, та еще поездочка, — сказал Клоп. — Так уж и быть, сейчас покажу.

Утром мы встали рано. Отоспавшийся Клоп меньше чесался и подергивался. Мне тоже стало лучше. Я принял душ, смыл пот и запекшуюся кровь. Следы от наручников побледнели. Я смотрел на себя в зеркало и не верил во все случившееся.

Мы снова поехали на Фог-лейн. Я ожидал очередного подвоха, но с облегчением заметил, что полицейских машин у дома больше нет. Впрочем, с утра пораньше они могли дежурить где-нибудь неподалеку.

— Подожди, — сказал я Клопу, вылезая из машины.

Он вздохнул и отвесил мне трагический поклон.

Я направился к серому зданию через дорогу. Вошел в подъезд, над которым было написано: «ЗАТКНИСЬ».

Три этажа голосов за закрытыми дверями. Гул тусклых ламп. Я остановился на лестничной клетке. Прислушался. На меня накатил страх. Там ли бармен? Из квартиры не доносилось ни звука. Может, он умер? Я неуверенно взялся за ручку двери, не зная, стучать или нет. Вспомнил ночь, когда умерла Изабель.

Отступил на шаг и с размаху пнул дверь поближе к замку. Дешевая фанера легко проломилась. Я вошел и закрыл за собой дверь.

Полутемная комната. Сквозь занавески сочились робкие лучи зимнего солнца. Я включил свет — яркую лампочку в центре потолка — и убедился, что в сумраке глаза меня не подвели.

Глен Смитсон. Нил. Бармен.

Он в беспамятстве растянулся на диване. Отросшая щетина покрывала пол-лица и всю шею. Брови почти срослись на переносице. Грязная гипсовая повязка на правой ноге как будто заплесневела. К беспорядку, оставленному Зейном Карвером, добавились новые штрихи.

Газеты, оберточная бумага и картонные коробки от фастфуда, листки с заметками.

Я подошел к бармену. Он не шелохнулся. Рядом с ним валялись деревянная шкатулка Карвера и пустой шприц. Похоже, «восьмерка» была чистая. Бармен выглядел не так, как Изабель и подростки на Сикамор-уэй.

Я потряс его за плечо — ноль реакции. Похлопал его по щекам. Он что-то забормотал. Я приподнял его и оттащил в ванную. Засунул под душ, включил воду.

Ледяную.

Он тут же сел и резко вдохнул, будто вернулся к жизни. Я выждал несколько секунд и выключил воду. Он окинул цепким взглядом ванную, потом со страхом уставился на меня.

— Какого хрена?

— Мне надо задать тебе несколько вопросов.

— Где я?

— В квартире Зейна Карвера, на Фог-лейн.

Услышав это, бармен еще больше перепугался. Хотел сесть, но соскользнул по мокрой плитке.

— Карвера здесь нет. Он под арестом. Ты вырубился, вот я и включил тебе душ.

Он попытался заглянуть мне за спину.

— Я один.

— Тогда вали отсюда.

— Не уйду, пока не получу от тебя ответов.

— А на хрена мне отвечать?

Я опустился на корточки, чтобы не зависать над ним.

— Ты ширяешься всякой хренью, друзья у тебя хреновые, и в голове тоже хрень. Но ты можешь от нее избавиться.

— Да катись ты со своими душеспасительными речугами! Ты мне жизнь порушил нафиг. — Он всхлипнул и задрожал. — Мне ногу сломали…

— Сочувствую, — сказал я, поднимаясь.

Ему и впрямь можно было только посочувствовать.

Я решил, что ему нужно выплакаться в одиночестве, и ушел в соседнюю комнату за полотенцем.

— Держи.

Он недоверчиво покосился на полотенце, потом взял его и начал вытираться. Я присмотрелся к гипсу. Он был какого-то невообразимого бурого цвета. От него воняло. Бармен проследил за моим взглядом и прикрыл ногу полотенцем.

— Тебе надо к врачу.

— Мне нельзя на улицу.

— Почему?

— Уайт меня убьет.

— Захотел бы, давно бы убил.

Он удивленно взглянул на меня.

— Ты — мелкая сошка. — Я сел на пол. — Уж не обижайся. Я, кстати, тоже. Только мы с тобой остались в живых, Глен. Изабель умерла. Карвер в тюрьме. Сара Джейн уехала из города. Кэт пропала.

— А Зажим?

— Убит. Уайт прикончил его в ту же ночь, когда сломал тебе ногу. Если бы он и тебя хотел убить, то…

Лицо Глена покрылось смертельной бледностью. Он кивнул.

— Сколько… — Он наморщил лоб. — Сколько времени прошло с тех пор, как мы с тобой виделись?

— Несколько недель.

— У тебя такой вид, будто несколько лет, — недоверчиво заметил он, словно пытался поймать меня на лжи.

Я кивнул. Я и сам чувствовал, что постарел.

— У меня к тебе предложение. Ответь на несколько вопросов, неофициально, помоги мне разобраться во всем. Большего от тебя не требуется. Потом найдем тебе что-нибудь поесть. Поедем в больницу. Ногу тебе подлечат. Помогут соскочить с иглы. Ну, это если ты не против.

Он зажмурился. Непрошеная доброта гораздо действеннее криков и угроз. Она с легкостью сносит защитные барьеры того, кто слишком долго оборонялся от насилия и жестокости. Бармен снова зарыдал, прижав полотенце к лицу, потом испуганно покосился на меня:

— Это ты убил Изабель?

— Нет. А ты в ту ночь был у Мэл. — Я встал и протянул ему руку. — Давай-ка найдем настоящего убийцу.

Я усадил бармена на диван в захламленной комнате.

Попросил рассказать о его отношениях с Изабель Росситер. Он объяснил, что познакомился с ней в «Рубике» несколько месяцев назад. Это подтверждало слова Сары Джейн. Очевидно, прежде чем сбежать из дому, Изабель часто ходила по клубам. Глен догадывался, что она несовершеннолетняя, поэтому не продавал ей спиртного, но из бара не выгонял.

— Ей было некуда пойти. — Он шмыгнул носом и вытер лицо рукавом, скрывая волнение.

Похоже, ситуация была ему хорошо знакома.

— Ты с ней спал?

Он отвел взгляд.

— Я не собираюсь тебя осуждать, Глен. Просто это очень важно.

— Зачем? Зачем это тебе?

— Кто-то систематически принуждал ее к сексу. Если она спала с тобой, ты мог что-то заметить, сам того не подозревая.

— Например?

Я пожал плечами.

— Какие у нее были предпочтения, сексуальный опыт или…

— Ты под меня копаешь?

— Нет.

— Хочешь свалить все на меня?

— Ничего подобного. Это был кто-то из ее родственников. Если у вас с Изабель были близкие отношения, тебе может быть что-то известно.

— Кто-то из родственников? — Он привалился к спинке дивана, провел рукой по лицу. — Надо же. Слушай, она мне нравилась. И не только из-за внешности. С ней было интересно. Она умела шутить. Мы всего один раз поцеловались. Она…

— Она что?

— Начала задыхаться. Разрыдалась.

— Приступ паники?

— Наверное, — неуверенно сказал он.

— Она тебе что-нибудь объяснила?

— Я не спрашивал. Думал, из-за меня. А кто из родственников?

Я не ответил.

— Отец?

— Она о нем рассказывала?

— Не-а, — протянул он, думая о чем-то другом. — Однажды я ее спросил, почему она сбежала из дому.

— И?..

— Она сказала, что никуда не сбегала.

— То есть?

— Вот прямо так и сказала: «Он прекрасно знает, где я».

Я спросил о его сделке с Клопом, и он подтвердил то, что я уже знал. Он продавал товар на сторону. А когда увидел нас с Изабель в баре, решил, что я задумал ее подпоить. В ту ночь, когда она умерла. В ту ночь, когда он швырнул в меня корзину со стаканами, а я смыл в унитаз его товар.

После этого он пустился в бега.

Сначала жил у Мэл, потом у бернсайдеров, а когда Шелдон Уайт сломал ему ногу, заночевал у Клопа.

— Расскажи про ту ночь, — попросил я. — Что случилось после того, как я ушел из «Рубика»?

— Поначалу Уайт ко мне хорошо относился. Все было нормально. Потом начал выспрашивать про Франшизу. Как в ней все устроено. Нет, я знал, конечно, что придется слить бернсайдерам кое-какую информацию, но от меня требовали все больше и больше. Потом завезли в Бернсайд, несколько дней не давали спать, накачивали выпивкой и коксом. — Он помолчал, нервно сглотнул. — Ну, я им и рассказал все, что знал. В последний день меня запихнули в фургон. Куда-то повезли. Я перепугался. Сообразил, что я им больше нафиг не нужен, раз пользы от меня никакой. А как приехали в «Рубик», я расслабился. Уайт хотел, чтобы я наглядно объяснил, как все работает. В общем, я поводил его по клубу, потом увидел вас с Кэт, на ее обычном месте. Тут я Шелдону про тебя и рассказал. Ну, что знал. — Он посмотрел на меня. — Я тебя ненавидел, Уэйтс. Шелдон заказал нам выпить, мы сели в другом конце бара и оттуда следили за вами. Потом он предложил тебя припугнуть. Я и подумать не мог, что он Кэт чего-нибудь сделает…

— А что было потом? После того, как я ушел?

— Я был пьян. И под кайфом. Не очень хорошо помню, — негромко продолжал он. — Они ругались.

Я вспомнил, как Кэтрин бережно прикрыла живот. Как выгораживала меня перед Шелдоном Уайтом.

— Что он с ней сделал, Глен?

Бармен сосредоточился, попытался что-то вспомнить.

— Они говорили про Джоанну Гринлоу. Бывшую подружку Зейна.

— Что именно?

Он покачал головой.

— Не помню. Просто упоминали имя. А потом Кэт согласилась уйти с ним. Не знаю куда. Я к тому времени туго соображал. Вышел вслед за ними. А Уайт такой поворачивается ко мне и говорит: «Пока, Глен». А я к нему со всем уважением. Как дурак. Вежливо так напомнил, что с него причитается за помощь. Ну и огреб по полной. — Глен дотронулся до сломанной ноги.

Шелдон Уайт избил Глена и сломал ему ногу, раздробив коленную чашечку.

— Он сдавил мне шею, у меня в глазах все поплыло, а Кэт… — Он задрожал, вспоминая страшные минуты. — Там кто-то есть? — вдруг спросил он, покосившись мне за спину.

Я оглянулся.

— Никого нет. Честное слово.

— Там какой-то шум.

— Нет там никого. Продолжай.

— Так вот, Кэт его успокоила. Приласкала. Что-то прошептала на ухо. Типа заигрывала с ним. И он от меня отвязался.

Заигрывала.

— Куда она пошла?

— С ним. Сразу же.

— Они не говорили, куда идут?

— Нет.

— В какую сторону?

— Не видел…

Бесполезно. Все было без толку. Я напряженно размышлял.

— Гринлоу… — сказал я. — Как ты вычислил, где она?

— Кто?

— Джоанна Гринлоу, бывшая подружка Зейна. Ты передал Мэл из «Рубика» записку…

— Это Кэт передала.

— Что?

— Она оттащила от меня Уайта и вложила мне в руку конверт с запиской. Велела отдать тебе. А я записку заныкал, не понял, что в ней такого. Когда узнал, что Кэт пропала, мне стало не по себе. Вот и решил хоть чем-то помочь. — Он поднял на меня умоляющий взгляд, надеясь, что поступил правильно. — Помог?

— Типа того, — сказал я. — А все-таки, Глен, куда они ушли?

— Куда-то в Бернсайд, не знаю. Меня же в фургоне возили. Слушай, а ее…

— Кэт больше никаких мест не называла?

— Например?

— Да что угодно. Рассказывала что-нибудь? Про друзей? Родственников?

— Мне — нет.

— А у Карвера есть еще квартиры?

— Что?

— Ну, ему принадлежит вот эта квартира. И Фэйрвью. Наверняка у него есть еще какая-то недвижимость.

— Я ничего об этом не знаю.

Я пристально смотрел на него.

За дверью кашлянули. Глен вскочил, но нога в гипсе подвернулась, и он повалился на диван, морщась от боли. В комнату вошел Клоп. Тики и подергивания куда-то исчезли.

— А мне ты другое рассказывал, Глен, — ровным голосом произнес он.

Бармен в панике уставился на меня:

— Ты же сказал, что один пришел.

— Глен, о чем это он?

Бармен зарыдал. Клоп шагнул к нему, прижал к себе его голову.

— Ш-ш-ш, ну, поплачь, тебе легче станет. Расскажи все Эйдану.

Смитсон шмыгнул носом. Вытер лицо.

— Кэт дала мне ключ и все такое…

— Какой ключ?

Он не ответил.

— Что еще за ключ?

— От какой-то лондонской квартиры Карвера, — пояснил Клоп. — Тайной, на случай облавы. Кэт назвала адрес и велела передать его тебе.

— Почему ты мне не сказал?

— Я…

— Надеялся на этом бабла срубить, — пояснил Клоп.

Я даже не разозлился на Глена. Появилась новая зацепка. Это внушало надежду.

— Ключ и адрес, — потребовал я. — Немедленно.

Мы помогли Смитсону встать, спуститься по лестнице и дойти до машины. До Королевской лечебницы мы доехали в молчании. Клоп припарковался как можно ближе ко входу и повернулся к Глену:

— Все будет хорошо.

Глен успокоенно кивнул.

— Надеюсь, вы ее найдете. — Он выбрался из машины и заковылял к дверям больницы.

Клоп откинулся на сиденье и вздохнул. Достал из кармана листок с адресом, поднес его к свету.

— А что это за Кэтрин? — спросил он.

Я молчал.

Он спрятал записку в карман, улыбнулся и завел машину.

— Забавно было тебя слушать. Можно подумать, ты к этой девчонке неровно дышишь…

Не говоря ни слова, Клоп выехал на магистраль М56, потом на М6[22]. Стоук. Бирмингем. Милтон-Кинс. Сотни каких-то деревушек. Клоп ехал с постоянным превышением скорости на пять-десять миль, и я был ему за это благодарен. Совершенно обессиленный, я мысленно подгонял машину сквозь серый день, по серым улицам, мимо серых людей. До Лондона было четыре часа езды, и весь первый час мы молчали. Я вдруг понял, что рад своему исступлению. Если бы не оно, воспоминания заполнили бы всю душу без остатка, стали бы такими же болезненными и отчетливыми, как синяки на коже. Я уставился в окно.

Безликая Британия.

Что или кого я увижу в лондонской квартире Карвера? Втайне я не хотел, чтобы там оказалась Кэтрин. Из малодушия я представлял ее счастливой где-нибудь на краю света. Вспоминал Зажима, искалеченного, испуганного, убитого. Из малодушия я надеялся, что никогда больше не увижу Кэтрин.

— Что у тебя с этой девушкой? — поинтересовался Клоп.

Мелькнул указатель придорожного сервиса.

— Заедем?

— Хм, как скажешь, — хмыкнул Клоп. — Ты у нас за главного. — Он включил поворотник.

Нужно было связаться с суперинтендантом Паррсом. Звонить с мобильного глупо. Отследить звонок с городского телефона тоже очень легко. А вот с автозаправки на шоссе — гораздо сложнее.

Утро четверга, начало одиннадцатого. Клоп нашарил на заднем сиденье парик вырвиглазного розового цвета и направился в сторону кафе.

— Пойду натуралов попугаю. — Он невинно пожал плечами.

Я посмотрел ему вслед, подошел к таксофонам у входа и набрал номер. После первого же гудка в трубке щелкнуло.

— Суперинтендант Паррс слушает.

— Это я.

— Уэйтс, — сказал он. — Где ты?

— Нужный нам субъект — Лэски.

Паррс шумно вздохнул:

— Приезжай немедленно.

— Не могу.

— Ты работаешь на два фронта. Прошлой ночью тебя взяли в доме Гринлоу. Ты напал на Лэски. И сбежал.

— Все было не так.

— А мадам суперинтендантша Чейз считает, что именно так. — Голос Паррса дрогнул. — Тебе повезло, что ты до меня дозвонился. Я освобождаю кабинет.

Я отвел трубку от уха. Мне хотелось ее бросить.

— Риггс подтвердит мою версию, если на него надавить, — наконец сказал я. — Лэски убедил его, что они действуют по вашему распоряжению. Полагаю, это ложь. Ее легко доказать.

Паррс ничего не ответил.

— Вчера после полуночи они приволокли меня в управление. Устроили допрос с пристрастием.

— Тебя привели в Центральный парк? На камерах наверняка осталась запись.

— Задержание не оформляли, а если Лэски еще не добрался до записей, то обнаружится много интересного.

— Допустим, я тебе верю. Чего он хотел?

— Проверял, много ли мне известно. И как это можно обратить в свою пользу.

— А что тебе известно?

— Глен Смитсон, — ответил я. — Сегодня утром поступил в Королевскую больницу с переломом ноги. Найдите его.

— Знакомое имя.

— Его должны были судить за изнасилование, но дело закрыли, потому что улики исчезли. Лэски постарался.

— С чего вдруг?

— Смитсон был барменом Франшизы. Недавно предал своих. И не своих тоже. Он всех сдаст, если гарантировать ему безопасность.

Паррс опять промолчал.

— Немедленно возьмите Лэски под стражу. Пока мы с вами разговариваем, он подчищает за собой следы.

Паррс молчал. Секунд пять. Я весь издергался.

— Нет, сынок. Я ухожу домой, а ты явишься с повинной.

Я собрался с духом. Оглядел стоянку.

— В каких отношениях вы состояли с Джоанной Гринлоу?

— Что-что? — тихо переспросил он.

— Я обнаружил ее труп под ванной. Отвечайте!

Спокойно.

— Это не то, что ты думаешь.

— А что я думаю?

— Вот я думаю, что у тебя была трудная ночь.

— В объявлении о содействии была фотография… Это вы фотографировали Джоанну.

— С чего ты взял?

— Снимок сделан в доме, где она скрывалась. Так что фотографировали либо вы, либо кто-то из полицейских. Видно, что она доверяла человеку с фотоаппаратом. Лицо у нее насмешливое и чуть удивленное.

— Эйдан Уэйтс заделался психологом.

Я ждал.

— Да, фотографировал я.

— Вы с ней спали?

— «Вы с ней спали», — передразнил меня он. — С чего это вдруг ты стесняешься в выражениях, сынок?

— Это вы ее убили?

— Нет.

— Это вы сообщили людям Франшизы или бернсайдерам, где ее искать?

В трубке слышалось тяжелое дыхание.

— Она согласилась дать показания против Карвера. Несколько лет собирала компромат на Шелдона Уайта. У вас с ней были секреты…

— Я ее оберегал, — сказал Паррс со странным волнением в голосе.

— Как получилось, что вы не нашли труп под ванной?

— А ты как его нашел?

— Речь не обо мне.

— Да уж, о тебе никогда речи нет.

— Вы как-то замешаны в исчезновении Джоанны Гринлоу? — напряженно спросил я.

— Нет.

— Просмотрите записи с камер наблюдения в Центральном парке. Допросите Глена Смитсона.

— Мы еще не закончили, Уэйтс. Где ты?

— Я вам не доверяю.

— А кому доверяешь?

Из магазинчика на заправке вышел Клоп, с розовым париком в одной руке и пакетом в другой. Какое-то семейство — отец, мать и двое ребятишек — изумленно вытаращило глаза. Младший ребенок спрятался за мать.

Клоп прошел мимо, обернулся и крикнул:

— Бу-у-у!

Они испуганно вздрогнули.

Посмеиваясь, он гордо прошествовал к машине.

— Мне пора, — сказал я и повесил трубку.

Западный Кенсингтон. Мы приехали около двух часов дня. Попали в другой мир. Чистенькие, сияющие белизной фасады, стройные загорелые люди. Счастливые. Мы съехали с Норт-Энд-роуд. Адрес на записке привел нас на улицу под названием Фицджеральд-авеню, застроенную огороженными викторианскими домами. Клоп остановился на обочине, взглянул на записку. За высокими воротами с домофоном виднелся роскошный особняк. За оградой раскинулся ухоженный сад. Подъездная дорожка была размером с теннисный корт.

Смитсон отдал мне ключи с контактным брелоком для домофона.

— Пойдешь со мной? — спросил я Клопа.

Он дернулся.

— Эйдан, я очень люблю портить жизнь другим, но свою портить не хочется.

— Не глуши мотор.

Я перешел дорогу, приложил брелок к панели домофона. Ворота открылись. Я направился к дому. Ключом побольше открыл дверь в пустынный аккуратный вестибюль.

Я поднялся по лестнице на второй этаж, нашел квартиру 1С, указанную в адресе. Вздохнул и отпер дверь. Внутри царила тишина. Я переступил через порог, огляделся. Небольшая прихожая вела в просторную гостиную. За распахнутыми дверями виднелись две спальни. Никого не было. Похоже, в квартиру давно никто не заходил. Предмет на журнальном столике в гостиной выглядел неуместно.

Мобильник.

Телефон Изабель Росситер.

Не веря своим глазам, я взял его и замер.

Под ним лежала записка. Одно слово, выведенное четким округлым почерком.

«Прости».

Я оцепенел. Потом вышел из квартиры и тихо закрыл за собой дверь.

Клоп завел мотор и плавно выехал на дорогу. Он лавировал по кварталам, а потом наконец припарковался среди семейных автомобилей, неотличимых друг от друга. Заглушил мотор.

— Как там?

Я ошеломленно показал ему мобильник.

— Что это?

— Телефон Изабель Росситер. Пропал из квартиры в ночь ее смерти.

Если бы у Клопа были брови, они бы удивленно поползли вверх.

Дрожащими руками я включил телефон. Он завибрировал. На экране высветились пропущенные звонки, эсэмэски, голосовые сообщения. Первым делом я открыл папку с эсэмэсками, выбрал «отправленные». Нашел сообщение, посланное на мой номер среди ночи, после нашей первой встречи.

«Зейн знает».

Я его удалил.

Вернулся в «отправленные» и начал просматривать сообщения, начиная с самых старых. В первых назывались место и время встреч.

А вот сообщения, отправленные после моего ухода, в ночь смерти Изабель, представляли собой оживленный диалог. Они кое-что прояснили. Я пролистал их, прочел и перечел. Разволновался. Закрыл папку с сообщениями.

Перешел в папку с фотографиями. Я уже видел эти снимки. Обычные кадры с вечеринок. Все фотографии Глена, Кэтрин, Сары Джейн, Зейна и Зажима были удалены. Осталась лишь одна видеозапись. Сделанная после моего ухода из квартиры. В воскресенье, пятнадцатого ноября.

В день смерти Изабель.

Я открыл видео. Продолжительность — двадцать три минуты. Смазанная, дрожащая картинка. Интерьер квартиры.

Потом — сама Изабель.

Она прерывисто дышала. Пристроила куда-то мобильник. Наверное, на диван. Направила камеру на другую сторону комнаты.

К письменному столу.

Лязгнул засов. Изабель открыла дверь. Потом подошла к столу. Она была в том же наряде, что и в предыдущую ночь. Дрожала. То ли от холода, то ли от страха, то ли от того и другого.

Ждала кого-то.

Прошло две минуты записи. Телефон трижды пикнул и вырубился. Кончилась зарядка. Рядом со мной засопел Клоп.

— И что теперь делать?

Я не ответил.

— Надо зарядник и…

— По пути найдем.

— Где? Куда мы теперь поедем?

— Обратно, — сказал я.

Север.

Милтон-Кинс. Бирмингем. Стоук. На въезде в город мы попали в пробку. Люди возвращались с работы. Вялые, уставшие за четыре рабочих дня. Изнуренные мучительной необходимостью ежедневных поездок. Подточенные медлительными транспортными потоками, как камни водой. Меня не угнетала возможность сидеть и ждать. Впервые за долгое время я смог собраться с мыслями.

Я смотрел по сторонам, наблюдал за происходящим, отвлекся, забылся.

Уже часа два, как стемнело. Свет наших фар озарял сумрачные салоны машин по соседству, стоп-кадрами выхватывал из темноты силуэты пассажиров. Некоторые окидывали нас равнодушными взглядами. Мы с Клопом были странной парочкой. Другие сидели, уставившись в никуда. Машины двинулись с места, и во мне что-то дрогнуло. Хотелось вечно торчать в пробке. Конец всему, подумал я. Просто конец.

Мы въехали в город, сделали первую остановку. Я купил зарядник для телефона, отыскал нужный адрес и снова сел в машину.

Со второй остановкой было сложнее. Клоп скривился, когда я назвал ему адрес. Мы приехали в непотревоженную, застывшую безмятежность пригорода. На подъездной дорожке у дома стояла одна машина.

— Что бы ни случилось, не входи в дом. Без шуток, — предупредил я Клопа.

Он кивнул, не вполне понимая, что происходит.

Я невозмутимо подошел к дому, поднялся на крыльцо, нажал кнопку звонка. Меня окутала тихая ночь. Дверь открыла девушка. Хорошенькая. Юная. Чем-то похожая на Изабель. Мне очень хотелось узнать, не знакомы ли они. Но я молчал. Девушка вопросительно склонила голову набок. Робко улыбнулась. Я был ей безразличен. Она чуть нервничала. Я спросил, можно ли поговорить с ее матерью.

— О чем?

— К сожалению, у меня плохие новости.

Она нерешительно отступила от двери, позвала мать.

Пригласила меня войти.

Я переступил порог и закрыл за собой дверь.

Час спустя я брел обратно к машине. Медленно и тяжело. Горло сдавил ком, будто огромная опухоль.

Я сел в машину и захлопнул дверцу.

— Все нормально? — спросил Клоп, окинув меня взглядом.

— В Битхэм-Тауэр, — сказал я.

Он кивнул и завел мотор.

Я приложил руку к груди, ощутил биение сердца, прямоугольник телефона Изабель. Ощупал карман, нашел то, что искал. Четкий кружок обручального кольца.

Детектив Алан Керник сделал карьеру в полиции. Начинал патрульным, переходил из одного подразделения в другое. Отдел по расследованию особо тяжких преступлений. Убойный отдел. Отдел по борьбе с проституцией и наркоманией. Потом осел в группе личной охраны при Особом отделе, именуемом сейчас Антитеррористической службой. Его обязанности включали в себя элементы охранной и полицейской деятельности. Сотрудники этого отдела не имеют отношения к Управлению уголовного розыска, но их именуют детективами. Мало кто возражает.

Наверняка коллеги его уважали. Прекрасный сотрудник, умный и напористый. По долгу службы он знакомился с высокопоставленными лицами, с членами парламента, с министрами, с их семьями и окружением.

В том числе с Дэвидом Росситером.

Именно его связь с Керником интересовала меня больше всего. Для того чтобы ее расследовать, необходимо было попасть в пентхаус Росситера на сорок пятом этаже.

Детектив Керник быстрым шагом направлялся к «БМВ», сияющему черной краской и хромом. На этой машине месяц назад Керник подобрал меня на улице и привез в Битхэм-Тауэр.

Сейчас его ждал неприятный сюрприз.

Керник нажал кнопку на автомобильном ключе, открыл водительскую дверцу. Удовлетворенно выдохнул и сел за руль. Я резко занес руки у него над головой и накинул ему на шею бечевку.

Потянул на себя.

Он дернулся всем телом. Попытался высвободиться, в панике замолотил по приборной панели.

— Прекрати. — Я слегка ослабил бечевку.

Он обеими руками вцепился в нее, стараясь просунуть пальцы под петлю.

— Прекрати, — повторил я. — Руки на руль.

Он убрал руки. Поднял их вверх.

— На руль.

Обе руки крепко сжали руль.

Я чуть ослабил хватку. Дал ему вдохнуть.

— Че-чего ты хочешь? — запинаясь, пролепетал он.

— Встретиться с Дэвидом Росситером.

— Уэйтс? — Он тяжело задышал. — Хрен тебе…

Я откинулся на сиденье, натянул веревку потуже, сосчитал до пяти.

Он снова схватился за шею, потом умоляюще замахал руками. Стоп.

Я ослабил бечевку.

— В следующий раз добавлю еще пять секунд. И так далее.

— Да пошел… — Я натянул бечевку и сосчитал до десяти.

Из его горла вырвался отчаянный хрип. Керник обмяк. Я ослабил бечевку, и он зашелся в приступе кашля. Я дал ему время прийти в себя.

— Мне нужно встретиться с Дэвидом Росситером, — повторил я.

— Я же не могу…

— Подыши, Алан. — Я откинулся на сиденье, натянул бечевку.

Секунд через пять он начал задыхаться и судорожно хватать ртом воздух. Мол, хватит.

Я сосчитал до пятнадцати. Ослабил бечевку. Керник грузно обвис. Потом глубоко вдохнул, раз, другой. Его затошнило. Запахло блевотиной. Я еще чуть ослабил бечевку, чтобы он не захлебнулся рвотными массами.

— Мне нужно встретиться с Дэвидом Росситером, — повторил я и негромко добавил: — В следующий раз будет двадцать секунд, Алан.

Он молчал.

Тянул время. Хотел отдышаться. Лихорадочно соображал, что делать. Вариантов у него не было. Не осталось сил сопротивляться. А если бы он и вырвался, я бы его удержал. Он прокашлялся. Наверное, было больно говорить.

— Хорошо, — наконец сказал он и с минуту переводил дух. — Давай обсудим…

Я откинулся назад, натянул бечевку. Сосчитал до двадцати.

Он отчаянно заколотил по приборной доске, по боковому стеклу. Обеими руками нажал кнопку клаксона на руле.

Отлично.

До него наконец-то дошло, как поднять тревогу. Оглушительный звук разнесся по огромной подземной стоянке. Очевидно, Керник осознал всю безвыходность своего положения.

Сколько веревочке ни виться…

Я изо всех сил натянул бечевку. Она глубоко врезалась ему в шею. Его руки упали с руля, из горла вырвался жуткий булькающий хрип.

Керник обмяк на сиденье. Я закончил счет и ослабил бечевку. Керник снова зашелся безудержным кашлем, задрожал всем телом. Беззвучно зарыдал.

— Мне нужно встретиться с Дэвидом Росситером.

Он ничего не сказал. Прерывисто всхлипнул. Едва заметно кивнул. Руки у него тряслись. Салон пропах мочой, блевотиной и страхом. Самое оно.

Входить в башню через вестибюль не хотелось, поэтому с парковки мы поднялись по темной служебной лестнице на четвертый этаж и подошли к лифту. Я взял у Керника магнитную карту. Он еле плелся за мной, тяжело переводя дух. В глазах стояли слезы.

— Вылетишь с работы, — прохрипел он.

— С какой именно?

Он не ответил.

— Слушай, не хочешь — не поднимайся. Хотя тебе будет интересно выслушать мой рассказ.

— О чем?

— О ком. Об Изабель.

— Ее же только что похоронили. Поимей совесть!

— Зейн Карвер, — произнес я.

Керник удивленно наморщил лоб.

— У меня проблемы. Я смываюсь. Если все повесить на Карвера, все вздохнут спокойно. Но сначала мне нужно встретиться с Росситером. Объяснить, что я выхожу из игры.

Он злобно посмотрел на меня:

— Ну так попросил бы…

— Ты бы не согласился. Если через час у тебя останутся ко мне претензии, поступай как хочешь. Мне терять нечего.

Я вызвал лифт. Мы молча ждали, когда он приедет.

В лифте было пусто. Мы вошли. Я нажал кнопку сорок пятого этажа. Керник привалился к поручню и глядел на меня. Расширенные зрачки почти полностью скрывали радужку, из-за чего глаза казались черными, настороженными. Я смотрел на его отражение в зеркальной панели и в полированной стали. Лифт поднимался целую вечность.

Наконец кабина остановилась на сорок пятом этаже.

— Вперед, — сказал я.

Керник вышел из лифта, двинулся по коридору. Стукнул в дверь квартиры по соседству с пентхаусом, пытаясь поднять тревогу.

Я впечатал его мордой в стену.

Из разбитого носа хлынула кровь.

Керник безумным взглядом оглядел коридор. Глаза наполнились слезами. Я отхлестал его по щекам, подтолкнул к пентхаусу. Внезапно Керник расправил плечи. Я сделал шаг назад.

— Не смей, — сказал я. — У меня сегодня такой хреновый день, что нет сил сдерживаться.

Он вытер нос рукавом и снова обмяк. Я подступил к пентхаусу, вставил магнитную карточку в замок и распахнул дверь. Керник вошел первым. Дэвид Росситер сидел в кресле, освещенный неяркой настольной лампой. Панорама городских огней создавала впечатление, что мы парим в воздухе.

— Что-то забыл?.. — начал Росситер и тут заметил меня.

— Налейте-ка нам выпить, Дэвид. Есть разговор.

— Что все это значит?

— Наливайте, — с нажимом произнес я и повторил: — Есть разговор.

Росситер мельком взглянул на Керника, оценил его состояние и сказал:

— Похоже на то.

Он подошел к бару и налил три бокала чего-то крепкого.

Потом, желая показать, что полностью контролирует ситуацию, уверенным шагом направился к нам, протянул бокалы мне и Кернику. Уселся в кресло, под лампу. Свет падал ему на лицо, делал его зрительным центром полутемной комнаты.

— Садитесь, — с заученной невозмутимостью предложил Росситер.

— Тебя это тоже касается. — Я подтолкнул Керника в спину.

Он сел спиной ко мне, лицом к боссу. Росситер окинул приятеля внимательным взглядом и посмотрел на меня:

— Вы совсем рассудок потеряли?

Я кивнул.

— Зато нашел кое-какую информацию о вашей дочери.

— Слишком поздно, — бросил он ледяным тоном, стараясь не выказать своего интереса. — Что ж, выкладывайте.

Керник кашлянул, желая хотя бы отчасти вернуть себе утраченные позиции.

— Уэйтс утверждает, что это дело рук Карвера. Якобы есть доказательства.

Росситер мельком взглянул на меня:

— Правда?

— Нет.

Керник обернулся ко мне:

— Ты же говорил…

— Я помню, — сказал я, не сводя глаз с Росситера. — А теперь говорю нечто другое.

Росситер смотрел на меня. Самолюбие его было задето, губы невольно сложились в циничную улыбку. Не в силах перебороть себя, он презрительно хмыкнул.

— Ты понял, Алан? — обратился он к Кернику. — Нам намекают, что во всем виноват отец. Так, Уэйтс?

— Как скажете, мистер Росситер.

— Я скажу тебе две вещи, Эйдан. А поскольку у тебя в одно ухо влетает, а из другого тут же вылетает, на этот раз сделай над собой усилие. Во-первых, я не имею никакого отношения к смерти моей дочери. Во-вторых, послушай моего совета.

Я молчал.

— Убирайся с глаз долой. Из этой комнаты. Из этого дома. — Он постепенно повышал голос, уже не скрывая злости. — Из этого города. Катись из страны и не вздумай возвращаться. С тобой покончено.

— Ничего подобного, — сказал я.

— Кем ты себя возомнил? Избиваешь людей, врываешься в мой дом. Обвиняешь меня… Ты обвиняешь меня в том, что я причинил вред собственной дочери?! — Он встал. — Вон отсюда! Сейчас же. Повторять не буду.

— Здесь нет камер, мистер Росситер. Давайте обойдемся без драмы.

— Уверяю тебя…

— Сядьте, выслушайте меня, а потом разойдемся восвояси. Если хотите решать вопрос силой, пожалуйста, мне плевать, выйдет отсюда кто-нибудь вообще или нет.

Он посмотрел на меня так, будто впервые видит. Задумчиво насупился, подошел к бару и плеснул в свой бокал коньяка. Того самого, который подарила Сара Джейн. Росситер отсалютовал мне бокалом и снова сел в кресло.

— После того как Изабель сбежала из дому, вы целый месяц не заявляли в полицию. Почему?

— Ты вряд ли поймешь.

— Попробуйте объяснить.

— Как я уже упоминал, это очень щекотливая ситуация. Моя жена тяжело больна. Психически неуравновешенна. Мы не сразу заметили, что Изабель пропала.

— Ваша жена выглядит вполне здоровой.

— Когда вы ее…

— На похоронах Изабель. Из вас двоих только один производил впечатление психически неуравновешенного человека.

— И что с того?

— Керник, — сказал я в спину детектива. — Тебе по долгу службы положено обеспечивать безопасность босса. И, соответственно, его семьи. А ты за месяц ничего не заметил?

— Тебе же сказали, что Алекса поздно спохватилась.

— И это никак не связано с Сарой Джейн?

Лицо Росситера окаменело. Он украдкой взглянул на Керника, будто пытался телепатически внушить ему, какой версии придерживаться. После нескольких секунд молчания они заговорили разом.

— Это не…

— Вряд ли…

— Давайте по порядку. Начнем с той ночи, когда мы встретились в первый раз…

Керник размял шею и расправил плечи.

— Когда я подобрал тебя на улице, мертвецки пьяного?

— В машине пахло ванилью. Каким-то дорогим парфюмом. Вряд ли твоим или твоей напарницы.

Он ничего не сказал.

— Позже я встретил хозяйку этих духов. Только не сразу сообразил, что это она. Любовница Зейна Карвера. — Я посмотрел на Росситера. — Я и не предполагал, что между вами может быть какая-то связь.

— Духи, — сказал Росситер. — Не смешите меня.

— При встрече вы пожали мне руку. Ладонь у вас была теплая, а обручальное кольцо — холодное. Потому что вы его недавно надели.

— Я не желаю выслушивать ваши домыслы.

— Нет уж, выслушайте.

Он неохотно умолк.

— В первый раз я пришел в Фэйрвью, выполняя ваши указания, — продолжил я. — Однако вы связались со мной по неофициальным каналам, чтобы не оставлять следов. Интересно почему?

Росситер не шелохнулся.

— В Фэйрвью меня сфотографировали в якобы компрометирующей ситуации.

Он по-прежнему сидел неподвижно.

— Знаете, я ведь думал, что вас беспокоит судьба дочери…

— На что вы намекаете?

— На самом деле вас беспокоила только ваша репутация. Вы понимали, что дальше тянуть нельзя. Надо срочно было заявить в полицию об исчезновении Изабель. Вы знали, что пресса поднимет шум. В ходе полицейского расследования наверняка разразился бы скандал. Поэтому вы отправили в Фэйрвью меня. А фотографии давали возможность надавить на меня, если бы мы с Изабель чересчур сблизились. Если бы она сболтнула лишнего. Перед моей встречей с Паррсом ты, Керник, заявил: «Ему не обязательно об этом знать». Любопытная фраза. Я тогда объяснил ее вполне оправданным беспокойством о законности моих действий. Потому что расследование было несанкционированным. А ты просто не знал, что именно мне известно. Что именно я сообщу Паррсу.

— Я хотел, как лучше, сынок, — вставил Керник.

— Что она могла мне сболтнуть?

Оба молчали.

— Что член парламента тайно встречается с девушкой по вызову? Что играет с ней в ролевые секс-игры? И что сотрудник Особого отдела у них вместо таксиста?

Ни Росситер, ни Керник не произнесли ни слова.

— Вы заставили Сару Джейн сфотографировать нас с Изабель. Шантажировали меня снимками. А потом заплатили за ее услуги, — сказал я, глядя на Росситера.

Он отпил коньяка, кашлянул:

— Ничего подобного.

— Да, не вы лично, а ваш человек. Под камерой наблюдения на многоэтажной парковке. Я там был, Дэвид. Отнекиваться бесполезно.

Росситер злобно посмотрел на меня.

— Вы с Сарой Джейн были любовниками.

Он потупился. Качнул бокалом, вслушался в звяканье кубиков льда.

— Вы платили ей за секс.

Росситер уставился на меня.

— Вы знали, что они с Изабель знакомы. — Я шагнул вперед. — Вы целый месяц не заявляли об исчезновении собственной дочери, потому что она общалась с элитной проституткой, с которой вы спали. Вы боялись, что об этом узнают.

Росситер поморщился, устремил взгляд в пустоту. Потом кивнул.

— Давайте поговорим о последствиях вашего решения, — продолжил я.

Он поерзал в кресле, но возражать не стал.

— Из-за того, что вы не заявили об исчезновении Изабель и отказывались силой вернуть ее домой, она познакомилась с Гленом Смитсоном.

— С кем?

— С наркодилером Франшизы. В начале своей карьеры он приторговывал рогипнолом в клубах.

Росситер нервно сглотнул. Затем встал, плеснул себе еще коньяка. Снова уселся в кресло.

— Вы с самого начала знали, что Сара Джейн — любовница Зейна Карвера?

Росситер перевел взгляд на Керника.

— Знали? — повторил я, обращаясь к затылку телохранителя.

Керник резко обернулся.

— Да, я следил за ней. Знал, что она тусуется с преступным элементом. Ну и что?

— Вы поставили под угрозу ее жизнь, — сказал я Росситеру. — И свою тоже. И жизнь дочери.

— Да ладно вам…

— Что делают такие типы, как Зейн Карвер, когда узнают об измене любовницы?

Росситера волновала только судьба Изабель. Сара Джейн ничего для него не значила. Он обрел былую уверенность.

— Устраивают суке выволочку. Наверное.

— Ладно бы только это. Слышали о Джоанне Гринлоу?

Он напрягся.

— Вы про недавнее объявление в газете? Пропавшая женщина…

— Два дня назад я нашел ее труп в заброшенном доме. Под ванной. Бывшая любовница Карвера посмела его бросить.

Росситер обомлел. Только сейчас до него дошло, в какую компанию попала его дочь.

— Сара Джейн — вполне самостоятельная особа. Она сама решала, как ей поступать.

— То же самое говорила о себе Изабель.

— Их нельзя сравнивать.

— Почему?

— У Изабель была чудесная жизнь. Блестящее будущее. А Сара Джейн…

— Никто?

— Я этого не говорил.

Я пристально посмотрел на него.

— Да-да, она прекрасная девушка, а я монстр и все такое. — В глазах Росситера стояли слезы. — Я не верю во всеобщее равенство. Это философия слабаков. К чему вы, вообще, клоните?

— Вы знали, что ваша дочь калечила себя?

Он неохотно кивнул.

— Она наносила себе глубокие порезы на внутреннюю сторону бедра.

Ему претила мысль о том, что мне это известно. Впервые за весь вечер он проявил отцовские чувства.

— Как будто подсчитывала, — подтвердил он. — Это началось несколько лет назад. В период полового созревания. Врач предположил, что так она отмечает болезненные месячные.

— А я предполагаю, что она резала себя каждый раз, когда ее принуждали к сексу. Ко времени ее смерти набралось восемнадцать или девятнадцать таких порезов.

— Убирайтесь, — процедил Росситер.

Керник встал и молча повернулся ко мне. Лицо его вытянулось и помрачнело. Оно выглядело бы безжизненным, если бы не окровавленный нос.

Я оставил Керника без внимания.

— Мне нужна еще минута вашего времени. В ночь накануне смерти Изабель запаниковала. Ей стало дурно от предположения, что я работаю на вас. Она сказала, что вы за ней следите. Расспрашиваете ее парней. Заставляете ее прослушивать записи этих разговоров. Запугиваете. Всячески притесняете.

Росситер морщился, обливался по́том, мотал головой.

— Неправда…

Керник подтолкнул меня к двери.

— У тебя все, Уэйтс?

— Нет, — ответил я и обратился к Росситеру: — Откуда у вас ее номер телефона, Дэвид?

— Сара Джейн дала… — рассеянно произнес он, осекся и добавил: — Я выпытал его у Сары Джейн.

— Почему вы не сообщили его полиции после смерти Изабель?

— Чтобы никто не узнал обо мне и Саре Джейн.

— Вы бы избавили нас всех от лишних хлопот.

Керник снова подтолкнул меня к двери:

— Хватит болтать.

— Я нашел телефон Изабель, — сказал я.

Все замерло.

Сияние города обволокло и поглотило нас. Керник сделал шаг назад. Росситер вскочил. Уставился на меня невидящим взглядом.

— Мысли об этом телефоне не давали мне покоя. Он был у нее в ночь накануне смерти. Но когда я нашел тело в квартире, телефон исчез. — Я достал мобильник из кармана. — Я считал, что его унес убийца. Чтобы скрыть нечто компрометирующее. На самом деле это сделал человек из Франшизы, который не хотел, чтобы его имя всплыло в связи с наркотиками.

— Что там? — спросил Росситер.

— Сейчас увидите.

— Не слушайте его, — сказал Керник. — Он все выдумывает.

— Что там? — повторил Росситер.

Я уставился на Керника. Он отступил в сторону. Я подошел к Росситеру, который по-прежнему источал властную уверенность в себе. Нашел видеозапись, включил просмотр.

Вручил мобильник Росситеру.

Смазанная, дрожащая картинка. Интерьер квартиры. Потом — сама Изабель. Она прерывисто дышала. Пристроила куда-то мобильник. Наверное, на диван. Направила камеру на другую сторону комнаты. К письменному столу. Лязгнул засов. Изабель открыла дверь. Потом подошла к столу. Она была в том же наряде, что и в предыдущую ночь. Дрожала. То ли от холода, то ли от страха, то ли от того и другого.

Ждала кого-то.

Немного погодя послышался какой-то звук. Изабель вздрогнула. Дверь распахнулась. Захлопнулась. Изабель отвела глаза, уставилась на стену. Раздались шаги. В кадре появился мужчина. Подошел к ней. Коснулся волос. Изабель напряглась всем телом. Он начал ее целовать. Покрыл поцелуями шею, потом лицо. Целовал ее сжатые губы, пока она не ответила на поцелуй. Я стоял рядом с Росситером, но дальше смотреть не стал. Затем отвернулся и он.

— Промотайте до тринадцатой минуты.

Росситер ошеломленно промотал запись. Изабель подошла к столу. Отнесла телефон в ванную. Направила на зеркало. На надпись, выведенную губной помадой.

Картинка расплылась. Телефон упал. Изабель на что-то наткнулась. Послышался звук разбитого стекла, потом ее дрожащий голос:

— Мне было пятнадцать, когда это случилось в первый раз…

Росситер опустил телефон.

Уставился на Керника.

Тот застыл на месте.

— Ты.

Керник не шевелился.

Росситер рванулся к нему. Керник среагировал мгновенно и одним ударом отбросил Росситера к стене. Пошатываясь, министр поднялся.

— Не надо, — сказал Керник.

Росситер с размаху влепил ему пощечину. Керник не шелохнулся.

— Прекратите, — сказал я.

Они стояли, обливаясь потом и дрожа от ярости. Не смели взглянуть друг другу в глаза. Телефон лежал на полу между ними. Керник утер глаза и отшвырнул Росситера к стене. Ловким движением схватил телефон, перешагнул через босса и метнулся к двери. Росситер сидел на полу, тяжело дыша. Керник распахнул дверь и оглянулся. Вид у него был жалкий.

Росситер закрыл лицо руками и зарыдал.

— Куда собрался? — сказал я Кернику.

Он посмотрел на меня, будто впервые увидел.

— Все было не так.

— Она ясно выразилась на видео, Алан. Куда ты собрался?

Он тяжело дышал, вертел в руках телефон.

— Домой.

— Боюсь, что…

— Что? — Он торжествующе помахал телефоном. — У тебя ничего нет.

— У тебя тоже.

Он недоуменно склонил голову набок.

— Три часа назад я показал это видео твоей жене и дочери.

Ноги у него подкосились, он едва не упал.

— Они не хотят тебя больше видеть.

— Ты… — Он усмехнулся, покачал головой, потом захохотал. — Херня все это! Выдумки.

— Ты не догадываешься, как я оказался в твоей машине? Крис дала мне запасной ключ.

Он зажмурился.

Я запустил руку в карман.

— Она попросила передать тебе вот это.

Он взглянул на меня:

— Что?

— Вот это. — Я протянул к нему руку.

— Нет уж. — Он помотал головой.

— Не бойся, посмотри.

В нем уже чувствовался внутренний надлом. Напряжение спадало.

— Чтоб уж наверняка.

Он шагнул через порог в гостиную. Не спускал с меня глаз. Черных, блестящих.

Я разжал ладонь. Показал ему обручальное кольцо его жены.

— Ей не терпелось от него избавиться.

Он взял кольцо, осмотрел его и весь обмяк.

— Скорее всего, ты их больше не увидишь.

— Это еще почему?

— Сдохнешь в тюрьме, Алан. Сам понимаешь. Полиция перекрыла все выходы. Захочешь сбежать — сдохнешь раньше.

Он стоял, низко опустив голову. Я отобрал у него телефон и подошел к Росситеру. Помог ему подняться. Он посмотрел на Керника, потом на меня.

— А зачем ты так с его семьей? — спросил он.

— Ну, как вам сказать… просто иногда люди воображают себе всякое. А как придешь к ним домой, все и прояснится.

Росситер ошеломленно отшатнулся.

— Так что, Дэвид, вашего домашнего адреса я никогда не забуду.

Я подтолкнул Керника к дверям. Мы с ним вышли из пентхауса. Оглядываться было незачем. Я взял его за локоть и повел по коридору к лифту. Двери лифта открылись, Керник покорно вошел в кабину. Я нажал кнопку первого этажа. Двери закрылись. Правая рука Керника была сжата в кулак. Наконец он раскрыл ладонь, уставился на обручальное кольцо жены. Обо мне он вспомнил, когда лифт спустился до середины высотки. Керник сообразил, что его ждет, и вздрогнул. Вытер лицо рукавом, попытался улыбнуться.

— Слушай… у меня есть деньги…

Я смотрел на него, до боли сжимая поручень. Керник отвернулся к стене. В полированной стали виднелось его отражение. Он зажмурился. На первом этаже он выпрямился, расправил плечи. Встал перед дверью. Приготовился бежать. Я не сводил с него взгляда. Молчал. Сжимал поручень. У лифта нас уже ждали с десяток полицейских. Керник отступил от двери.

Я снова взял его за локоть, подвел к полицейскому.

Тот шагнул вперед.

— Детектив Алан Керник, вы арестованы за изнасилование Изабель Росситер. Вы можете ничего не говорить. Однако же, если на допросе вы не скажете того, что впоследствии будет использовано вами в качестве аргумента на суде, это может повлиять на ход вашей защиты. Все сказанное вами может быть представлено в качестве свидетельства.

Керник рассеянно кивнул.

— Уведите его, — сказал я.

Полицейский вывел Керника из вестибюля. Ухоженные, элегантные люди у гостиничной стойки замерли и проводили его взглядами. Как только последний полицейский покинул вестибюль, все вернулись к своим занятиям и тут же забыли об увиденном. Суперинтендант Паррс неторопливо пересек вестибюль и скользнул ко мне, будто облако дыма.

Я отдал ему телефон Изабель:

— Все здесь.

Паррс окинул меня внимательным взглядом, потом посмотрел на телефон.

— Хорошо сработано с Лэски. В итоге.

Он наградил меня акульей улыбкой, кивнул и зашагал к выходу.

Спустя несколько недель я снова увидел ту девушку. Это было около полудня, в будний день. Не помню, когда именно. Я бродил по улицам. Пытался избавиться от мыслей. После визита в Битхэм-Тауэр я плохо спал. Мне снились одни и те же тягостные, мучительные сны.

Я обитал в них один. С теми, кто умер. Потом приспособился засыпать со включенным радио, под какую-нибудь монотонную, но крайне познавательную и серьезную передачу. Постепенно я научился видеть сны о новостях.

О войне. О голоде. О политике.

О чем угодно, только не о девушках.

Дни были особым испытанием. Сначала я просто уезжал подальше за город и возвращался в час пик. Сидел в пробках, смотрел по сторонам. Но это больше не приносило успокоения. Потом я снова стал бродить по улицам. В тот день я по рассеянности раз десять свернул не там, где надо, и пришел на Маркет-стрит, куда лучше не соваться в конце декабря.

Я всерьез подумывал о том, чтобы уехать вслед за Сарой Джейн. Нет, не к ней. Да я и не знал, где она сейчас. Просто гадал, не проще ли поступить как она.

Собрать чемодан, сесть в какой-нибудь поезд и уехать навсегда.

Людской поток увлекал меня за собой. Я сопротивлялся. Но всякий раз, когда хотел повернуть, толпа несла меня вперед. В конце концов я смирился и поплыл по течению.

Я не сразу ее узнал. Одно из сотен лиц в толпе. Смутно знакомое. Она очень изменилась. Шла в противоположную сторону. Болезненно бледная, худенькая.

Совсем другая.

Разминувшись, мы едва заметили друг друга. Я уловил лишь мимолетный взгляд. Лицо мелькнуло рядом — и вот ее уже нет. Я оглянулся. Потерял ее из виду.

Остановился.

Она сделала то же самое, но толпа относила нас все дальше друг от друга. Не без труда я устоял на месте. Увидел, что она тоже высматривает меня, сопротивляясь людскому приливу. Вокруг стоял шум, докричаться было невозможно, так что она просто неотрывно смотрела на меня.

Пыталась вспомнить, откуда меня знает.

Мимо нее протиснулся какой-то человек. Я заметил пустой рукав пальто, подколотый кверху. Лидия Харгривз. Девушка из дома на Сикамор-уэй. Та, что разглядывала свое отражение в окне и ходила по битому стеклу. Ей ампутировали руку. Лидия выжила. Одна из всех.

Вот что у нас было общего.

Ошеломленное выражение на лицах. Ни радости, ни грусти, только изумление. Людской поток увлек ее чуть дальше. Я хотел подобраться к ней, но потерял ее из виду и в конце концов перестал сопротивляться движению толпы. Стал ее частью. Судя по удивленно распахнутым глазам Лидии, она меня узнала. Хорошо, что я ее заметил.

Толпа вокруг бурлила, поэтому я не сразу их увидел. Меня то и дело толкали в разные стороны. Я даже не почувствовал, как меня схватили за локоть, как вцепились в плечо. Только когда толпа немного поредела, я поднял голову.

Рядом со мной стоял Билли.

С другой стороны — его приятель.

Двое бернсайдеров. Я отпрянул, но меня держали крепко. Подтолкнули к фургону у обочины. Я пытался вырваться. Мне заломили руку за спину. Дверца фургона отъехала в сторону. Кто-то задрал мне правую ногу.

— Не надо! — заорал я.

Дверь с размаху ударила по ноге.

Влажно хрустнула кость. Раздался крик. Я ничего не соображал от боли. Меня зашвырнули в фургон. Забрались следом, захлопнули дверь.

Было темно. Я очутился на грязном полу, воняющем машинным маслом, в окружении трех, нет, четырех человек. Мужские силуэты. Мужские запахи. Все замедлилось. Стало нереальным. Ногу свою я не видел. Ее будто обрубили ниже колена. Я лежал в какой-то теплой луже. Пахло мочой.

Я сжал зубы, сглотнул желчь. Запаниковал. Кто-то шевельнулся, перелез на водительское сиденье.

Завелся мотор. Фургон поехал.

Он петлял по улицам, резко поворачивал, меня швыряло из стороны в сторону, любое движение отдавалось мучительной болью. Наконец в фургоне вспыхнула лампочка.

— Привет, Эйдан.

— Зейн…

— Что, удивлен, браток?

Я промолчал.

Мы снова резко повернули; я уперся рукой в стену.

— Ты уже знаком с Билли и Алексом…

Я кивнул.

— И давно они работают на тебя?

— Не очень. Нет-нет, до нашей с тобой поездки в Бернсайд мы с ними были не знакомы. — Зейн ухмыльнулся. — Честное слово.

— А Шелдон Уайт?

— А что он? Его твои загребли. Они ведь твои, Эйдан?

Отпираться не было смысла.

— Были, — сказал я. — Когда я пришел к тебе в первый раз.

— Втирал про секретную операцию…

— Так это она и была. — Я остро сознавал безвыходность ситуации. — Чтобы вывести Лэски на чистую воду.

А ведь сработало.

После моего звонка Паррс вызвал к себе Риггса. Убедил его сдать напарника. Когда они явились к Лэски, тот собирал вещи. У него нашли деньги, происхождение которых он не смог объяснить. Паспорт с его фотографией и фальшивым именем. Смитсон забил последний гвоздь в крышку его гроба.

С Лэски было покончено.

— Интересно, что он расскажет. — Я старался не елозить по полу. Как мог, оберегал ногу.

Карвер пожал плечами.

— Интересно, сколько он протянет в тюрьме, — улыбнулся он и серьезным тоном продолжил: — Лучше расскажи про Изабель.

Все вокруг кружилось, перед глазами замелькали яркие радужные пятна.

— Ее насиловали, — сказал я. — Телохранитель отца, из Особого отдела. Сначала она пыталась покончить с собой. А потом сбежала. Но он ее нашел. Следил за ней. Приходил, когда она была одна…

— Так это он вколол ей грязную «восьмерку»?

— Не знаю. Скорее, она сама решила ширнуться. А брикет украла, чтобы загнать его и сбежать подальше.

— Почему?

— Из-за меня. — Я судорожно сглотнул и с опаской посмотрел на свою окровавленную ногу. — Вечером я отвез ее домой. Она потребовала объяснений. Решила, что я работаю на Керника. Я ее не разубедил. Наверное, она отскребла себе чуть-чуть наркоты, а остальное продала в Бернсайде. На следующий день к ней явился Керник. Вот она и решила, что ее все предали. Не выдержала. С отчаяния вколола себе дозу, чтобы расслабиться. — Я умолк и, подумав, добавил: — Ей было так невтерпеж, что она даже одеваться не стала.

Фургон продолжал куда-то ехать, сзади покачивало. Я старался предугадать каждый толчок. Не заваливаться на бок.

— А я тут при чем? Почему она именно ко мне заявилась? — спросил Карвер.

Из-за Сары Джейн. Из-за ее связи с Росситером. Чтобы Сара Джейн не возвращалась в город, я предупредил ее, что сообщу обо всем Карверу. Надеялся, что это ее остановит. На самом деле я не хотел подставлять ее жизнь под угрозу. Может, Карвер сам обо всем догадается, а может, так ничего и не узнает.

— Изабель верно рассудила, что Фэйрвью — единственное место, куда Керник не сунется. И все шло хорошо, пока ты не переселил ее в квартиру.

— А при чем тут Кэт? И Сара Джейн?

— Не знаю. Уайт велел мне до десяти вечера убедить тебя, что ты должен согласиться на его условия. И пригрозил, что в противном случае Кэт исчезнет бесследно. А я к тебе опоздал. Вот им, — кивнул я на бернсайдеров, — наверняка известно, что случилось с Кэтрин.

Бернсайдеры отрешенно смотрели в пустоту.

Карвер перевел мне их молчание:

— Они утверждают, что Уайт ее отпустил.

Я сглотнул:

— Хорошо, если так.

Фургон тряхнуло на ухабе. Ногу пронзила невыносимая боль. Я вспомнил труп Джоанны Гринлоу, десять лет пролежавший в сыром закутке под ванной.

Мне нужно было во что бы то ни стало разговорить Карвера.

— А за что арестовали Уайта?

— За убийство Зажима, — ответил Карвер. — Труп был весь в черно-белой жиже. Вдобавок повсюду обнаружили отпечатки пальцев Уайта и его ДНК.

— Удачно вышло.

— Ну да, — улыбнулся Карвер.

— И труп подкинули к моему дому, чтобы полиция наверняка нашла…

— Серьезно? А я и не знаю, где твой дом.

— Как ты раздобыл ДНК Уайта? — Я посмотрел на двух бывших бернсайдеров. — Ладно, не буду задавать глупых вопросов…

Карвер не шевельнулся.

— А еще удачно вышло, что в то время ты был под арестом и не совершал никаких преступных деяний. Кстати, кто тебя арестовывал?

— Некий детектив Лэски, — сказал Карвер. — Ага, очень удачно. Ты же знаешь, я не имею никакого отношения к убийству Зажима. Он был моим лучшим другом.

Зажим вышел из игры примерно к тому времени, как Шелдона Уайта выпустили из тюрьмы. Карвер решил одну проблему с помощью другой. Обставил все так, будто Зажима убил Уайт.

— Я знаю, что это твоих рук дело.

Фургон резко остановился. Мотор заглушили.

Я приготовился к смерти, поэтому сказал то, что думаю:

— С Джоанной Гринлоу случилось то же самое?

— Понятия не имею.

Дверь отъехала в сторону. Бернсайдеры вытолкнули меня на асфальт. По мне волной прокатилась невероятная боль. От изувеченной ноги. Карвер вышел из фургона, навис надо мной.

— Ладно, в расчете. Она спасла тебе жизнь.

— Что? — переспросил я, обливаясь жгучим потом. — Кто спас?

— Кэт. — Карвер кивнул в сторону фургона. — Вот, ребята говорят, что Уайту не терпелось тебя прикончить. А Кэт вызвалась их всех обслужить, лишь бы тебя не тронули.

За плечом Карвера осклабился Билли.

Я попытался встать.

Повалился на тротуар.

Карвер захохотал.

— До встречи, Эйдан.

Он забрался в фургон. Дверца закрылась, заработал мотор. Когда фургон отъехал, я наконец открыл глаза.

Улица была знакомой.

На ней я жил последние несколько месяцев. Я лежал на тротуаре и смотрел в небо. Оно кружилось. По часовой стрелке. Замедлило ход. Остановилось. Завертелось в обратную сторону. Все быстрее и быстрее. Я зажмурился и закрыл лицо руками. Разрыдался так, что заныло все тело.

Потом я снова стал дежурить по ночам. При свете дня мне веры больше не было. Я выезжал на вызовы в четыре утра, ходил вверх-вниз по замершим эскалаторам и старался не думать. Когда-то у меня это хорошо получалось. Спустя несколько месяцев я ошеломленно заметил, что дыхание вырывается изо рта облачками пара. Вернулся ноябрь.

Суперинтендант Паррс удержался на посту благодаря арестам Лэски и Керника. Мое имя решили нигде не упоминать. Мне снова дали ночные смены и еще один, самый последний, шанс. Прикрепили к прежнему напарнику, детективу-инспектору Питеру Сатклиффу. Он получал садистское удовольствие оттого, что я у него в подчинении. Даже заулыбался, показав мне газетную заметку о том, что обнаружен труп девушки.

Время шло. Сначала медленно, потом все быстрее. Пролетали недели, месяцы. Я перестал ощущать реальность случившегося. Надолго застрял в центре реабилитации. Перелом был тяжелым. «Ломали с особым цинизмом», как выразился мой первый физиотерапевт. Полностью восстановить подвижность ноги не обещали.

Я пил, но до чертиков больше не напивался. Спасибо Карверу, это он невольно поспособствовал. Ему не было резона врать. Благодаря Кэтрин я остался жив. Это придавало моей жизни особую ценность. Не хотелось снова пускать ее под откос. Кэтрин этого не заслуживала. В общем, я почти год вел себя паинькой, никуда особо не высовывался, а тут вдруг телефонный звонок.

— Хорошо, — удивленно сказал я в трубку. — Через час буду.

Клоп утверждал, что дело срочное, а сам опоздал на двадцать пять минут. Он остановился у входа в кафе, докурил сигарету до фильтра. Я увидел его из окна. Облаченный в костюм-тройку, он выглядел бы в точности как натурал, если бы не парик. Налаченный, зачесанный на пробор. Ярко-бирюзовый.

— Мой натуральный цвет, — пояснил Клоп, садясь за столик и заказывая невообразимую комбинацию двух экстравагантных кофейных рецептур.

Я рассмеялся, а он спросил, как мои дела.

— Да как всегда, — ответил я.

— Смотри у меня.

— Ох, мне раньше надо было смотреть.

— В бар входят полицейский, отец семейства и насильник. Бармен говорит: «Привет, Алан». — Клоп уставился на столешницу. — Если б только все было так просто.

— Вот и я все время об этом думаю.

Клоп фыркнул. Я посмотрел на него и пояснил:

— Не в каждом могут уживаться две личности.

Он с насмешливым удивлением заглянул мне в глаза:

— Еще как могут.

Клоп подвинул ко мне какой-то листок, подмигнул и встал из-за стола.

— Что это?

Он пожал плечами.

— Пять штук — многовато за поездку в Лондон и обратно. По-моему, тебе стоит ее повторить.

Он вышел из кафе. Через минуту принесли заказанный им кофе, приготовленный по особому рецепту.

— Спасибо, — сказал я баристе и отпил немного, чтобы он не думал, что зря трудился.

На листке был записан адрес: «28B, Уэст-сквер, Лондон». Я погуглил. Квартира на втором этаже георгианского таунхауса. Первый же результат поиска выдал, что она выставлена на продажу. Я неохотно позвонил риелтору, договорился о встрече в тот же вечер. Предстояла долгая поездка туда и обратно, но времени у меня было навалом. Если повезет, опоздаю на ночное дежурство с Сатти.

Я приехал раньше назначенного, припарковался за углом и прошелся пешочком до нужной площади. Георгианские таунхаусы с четырех сторон огораживали буколическую зелень сквера. На лужайке кружком сидели школьники, изучали естествознание на природе. Непонятно, зачем я здесь. Я обошел сквер по периметру и медленно приблизился к дому номер двадцать восемь.

У входа меня ждал риелтор, как водится — в деловом костюме, при невзрачном розовом галстуке и с аккуратно уложенной пышной прической. Мы обменялись рукопожатием. Он представился Маркусом. Судя по всему, свою работу он знал и опытным взглядом профессионала оценил мой внешний вид. Черный, видавший виды костюм. Соответствующая рубашка. Темные круги под глазами — мне все никак не удавалось отоспаться. Смешно было предполагать, что я способен купить квартиру на этой улице и вообще в этом городе.

По каменным ступеням мы поднялись на крыльцо. На ходу Маркус рассказывал о соседях, об истории площади, об архитектурных особенностях. Я его почти не слушал. Мой взгляд притягивало имя напротив звонка в квартиру. «Кэт Г».

Я замешкался у входа. Риелтор ободряюще похлопал меня по плечу и нажал кнопку звонка.

— Предупреждаю, что мы пришли, — пояснил он и полез в карман пиджака за ключом.

За дверью был просторный, хорошо освещенный вестибюль. На полках стенных шкафов красовались стройные ряды юридических справочников. Подобный интерьер приличествовал не многоквартирному дому, а особняку, охраняемому Обществом исторических памятников.

— Это Маркус с Харви-стрит! — громко объявил риелтор.

Наверху послышались шаги.

— Сейчас спущусь, — напевно произнес мелодичный голос.

И появилась она.

Живая. Здоровая. Ослепительная. Сандалии с ремешками, голые ноги, светлое платье… Наконец наши взгляды встретились. Это было похоже на чудо. Она остановилась на ступеньке, отступила на полшага. Мое присутствие подействовало на нее, как удар.

Маркус внимательно посмотрел на нее, потом покосился на часы:

— Мы слишком рано?

— Нет-нет, все нормально, — заверила она его, не сводя с меня глаз.

Он взглянул на меня:

— Вы знакомы?

— Было дело, — ответил я. — Кэтрин Гринлоу?

В ее глазах мелькнуло затравленное выражение. Именно так она смотрела на меня в квартире Изабель. И потом, в «Рубике».

— Верно, — произнесла она.

Я много раз представлял себе нашу встречу, а сейчас не знал, что сказать. Чем заполнить неловкую паузу. Тишину нарушил Маркус:

— А это Эйдан, э-э-э…

— Уэйтс, — подсказала она. — Да, я помню.

— Ах вот как, — сказал Маркус. — Покажете нам квартиру?

— У меня тут кое-какие дела, — бросила она, начиная подниматься по ступеням. — Если понадоблюсь, зовите.

— Спасибо, Кэт, — сказал Маркус.

Осмотр не занял много времени. В доме было четыре этажа, не считая цокольного. Квартира 28B располагалась на втором. Две спальни, минималистский интерьер, приглушенные тона. Неброско, но со вкусом.

Мы вошли в кухню. Кэтрин подняла на нас взгляд. До этого она рассеянно смотрела в окно. На маленький садик за домом.

— Есть где детишкам играть, — сказал Маркус.

Я посмотрел на Кэтрин:

— У вас есть дети, мисс…

Кэтрин отвела взгляд от окна.

— Гринлоу, — повторила она с вызовом, как тогда, в разговоре с Шелдоном Уайтом.

В окно сочился тусклый зимний свет, озарял ее лицо. Не наркокурьер, а студентка-искусствовед. Как же я раньше этого не заметил?!

— Зовите меня Кэт, — попросила она.

Я ждал. Она молчала.

— У вас есть дети, Кэт?

В наступившей тишине с лица Маркуса потихоньку сползала приклеенная улыбка.

— Нет, — вздохнула она.

Потом слегка улыбнулась нам обоим и вышла из комнаты.

Мы с Маркусом продолжили экскурсию. Кэт больше не показывалась. Вскоре мы снова подошли к входной двери. Риелтор что-то крикнул Кэт с порога. А потом мы стояли на улице, будто никуда и не заходили. Маркус что-то говорил, а я неопределенно кивал, чтобы поскорее от него отвязаться.

— Мистер Уэйтс, — наконец кивнул он и пожал мне руку.

Я направился к скверу, а риелтор — к своей машине. Я дошел до угла и услышал шум мотора. Дорога была с односторонним движением. Маркус обогнул сквер и выехал с другой стороны.

На тихой улице слышались детские голоса. Я вернулся к дому, поднялся на крыльцо, протянул руку к кнопке домофона. Не успел позвонить. Дверь приоткрылась. Кэтрин выглянула в щелку:

— Входи.

Она пересекла вестибюль, поднялась по лестничному пролету. Я следовал за ней. Сначала я думал, что она тянет время. Решает, какую версию событий мне рассказать. Но в ее движениях чувствовался автоматизм, как у тех, кого извещают о смерти близких. У Кэтрин был шок.

Мы поднялись на второй этаж, и она скользнула в квартиру. У двери стоял чемодан. Раньше его там не было. Все так же на автопилоте она прошла на кухню и растерянно предложила то же самое, что предлагают те, кто только что услышал трагическое известие.

— Может быть, сделать чаю… Или кофе…

— Я думал, что тебя убили, — сказал я, глядя ей в спину.

Кэтрин обернулась:

— Я хотела, чтобы ты так думал.

— Почему?

Она пожала плечами:

— Мне хотелось умереть.

— Но что случилось?

Она напряженно подбирала слова. Пыталась сказать что-нибудь нейтральное.

— Когда ты ушел из «Рубика»…

— Что с ребенком? — спросил я.

— А… — Она повернулась к чайнику, занялась чашками. — Никакого ребенка не было.

Да, она, как великая актриса, вживалась в каждую роль настолько, что игра казалась убедительной. А когда в ходе разговора амплуа менялось, собеседник ничего не замечал.

Она обернулась ко мне. Посмотрела мне в глаза:

— Я испугалась. К нам ехала полиция. Мне хотелось сбежать оттуда. А тест на беременность я нашла у Изабель. Она была…

Я закрыл глаза. Кивнул.

— А от кого ребенок?

— Не знаю, — сказал я. — Нил утверждает, что до койки у них не дошло. Скорее всего, Керник.

Кэтрин недоуменно наморщила лоб. Имя было ей незнакомо.

— Телохранитель ее отца.

— Человек с видео?

Я снова кивнул.

Она нервно обрывала засохшие листья с комнатного цветка.

— Поэтому она сбежала из дому?

— И поэтому тоже. Где ты нашла телефон?

— В квартире. Меня затошнило, и я пошла в ванную. — Она помолчала. — Вспомнила, что Изабель прятала наркоту в бачке унитаза.

— Наркоту?

— Травку, нюхло. Так, по мелочи. Я хотела смыть все в унитаз, чтобы полиция не обнаружила.

— И что ты нашла в бачке?

— Деньги. Много денег. Чуть-чуть наркоты. И телефон в полиэтиленовом пакете. Я знала, что там будут мои сообщения и фотографии, поэтому взяла его с собой. Тест на беременность тоже был там. — Кэтрин замолчала. Вздохнула. — Я выбралась из дома, включила телефон, увидела видеозапись. Хотела рассказать тебе, объяснить все. Ну, тогда, в «Рубике». Но появился Шелдон Уайт. Пришлось импровизировать. Тебе это хоть как-то помогло?

Я оставил вопрос без ответа.

— Джоанна Гринлоу — твоя мать.

Она тряхнула головой.

— Типа того. Я была совсем маленькой, когда она от меня отказалась. Сдала в детдом. — Невидящим взглядом Кэтрин смотрела сквозь меня. — Ты не представляешь, каково это, особенно для девочки. Приходится быть хорошей актрисой. Притворяться. А потом так привыкаешь жить во лжи, что сама начинаешь в нее верить.

— Сочувствую, — сказал я.

— Когда законодательство изменили, у меня появилось право найти мать. Я никогда особо о ней не думала. А потом газеты написали о ее исчезновении. Во мне словно бы что-то надломилась. С Зейном я связалась не потому, что хотела отомстить. Были другие причины. Я ему нравилась. — Она рассмеялась. — Он меня ценил. Я хорошо работала на Франшизу. Может, я напоминала ему маму. — Она замолчала. — Я понимала, что ее нет в живых, но очень хотела выяснить, где она. В смысле, где тело…

Я ждал.

Не оборачиваясь, Кэтрин продолжила:

— Я хотела его подставить. Предать. Хотела притвориться, что сдам его в полицию, и посмотреть, как он отреагирует. Чтобы узнать, что он сделал с мамой. Во сне мне иногда чудилось, что он меня душит, и я просыпалась счастливой. Потому что узнала.

— А потом ты передумала?

— Зря, конечно. Зейн с Зажимом всегда проверяли товар. Пробовали каждую партию, на крепость.

— И ты решила подмешать к наркоте какой-нибудь дряни.

— В интернете все можно найти, — произнесла она. — Цианид, стрихнин, запрещенные пестициды…

Я подумал о несчастной Изабель.

— И что ты туда добавила?

— Всего понемножку. Что удалось раздобыть, — равнодушно сказала она, но в глазах что-то мелькнуло. — Потом жалела. Ну, когда увидела, что стало с Зажимом. А Зейн к наркоте вообще не притрагивался. Я не знала, что он сделал с той партией. Изабель украла брикет, отскребла себе дозу. Остальное продала. — Кэтрин вздохнула. — Подросткам на Сикамор-уэй…

— Ну кто же мог знать, что так получится. Это ты оставляла черно-белые метки в Фэйрвью?

— Я хотела, чтобы эти сволочи о ней не забывали.

— Как ты узнала, где Джоанна?

— Зажим случайно обмолвился. Через день после того, как вышел из комы. Зейн ее выследил, когда узнал, что она собирается дать показания.

— А после того вечера в «Рубике» ты уехала из города?

Она кивнула, отвела глаза. Что там говорил Зейн?

«Она спасла тебе жизнь».

— Я тебя искал, — сказал я.

— Напрасно ты это. — Она снова посмотрела на меня. — Нет, правда. Я же тебя просила. Говорила, что не надо обо мне ничего узнавать. В общем-то, ты и не узнал. А за дверью полиция ждет? Да, Эйдан?

— Нет, что ты. Но тебе лучше уехать. Немедленно. Как можно дальше. Если я смог тебя найти, то и он отыщет.

— Я… — Она посмотрела на меня. — Я не понимаю.

— Уезжай. Сейчас же. Не говори куда. А если квартира твоя, то продать ее можно откуда угодно. Для этого личного присутствия не требуется.

Она склонила голову набок, замерла. Сделала шаг ко мне, заглянула мне в глаза. Ждала подвоха. Лжи.

— Почему ты не хочешь узнать, куда я поеду?

— Мало ли кто меня об этом спросит, — вздохнул я. Нога заныла. — И как именно.

Кэтрин, как слепая, приложила ладонь мне к лицу. Мне почудилось, что вся моя жизнь вот-вот изменится. Кэтрин подошла ближе, коснулась губами моей щеки. Я чуть наклонился, чтобы наши глаза были на одном уровне. На миг мы застыли, не решаясь на большее. Потом она отстранилась. Направилась к выходу. Хлопнула дверь. Повеяло ароматом духов. Я подошел к окну. Смеркалось. День соскальзывал в ночь.

Как и предсказывал Карвер, Лэски не дожил до суда. Детектива Алана Керника осудили за изнасилование несовершеннолетней и еще по нескольким статьям. Он отправился в тюрьму на всю оставшуюся жизнь — тоже недолгую. Вскрытие показало, что Зажим — Дэнни Грайп — захлебнулся краской прежде, чем подействовала грязная «восьмерка». Неизвестно, было ли ему от этого легче. На кремации присутствовал только я. В убийстве Зажима обвинили Шелдона Уайта. Зейн Карвер вновь вышел сухим из воды.

Сара Джейн снова начала шалавить.

Спустя год после того, как я посадил ее на поезд, Сатти показал мне заметку в криминальной хронике. Сару Джейн задушили, а труп втиснули в чемодан, брошенный в унылой промзоне ее родного городка. Красавица-девчонка, моя знакомая.

Прижав ладонь к оконному стеклу, я смотрел, как уходит Кэтрин. Должно же быть какое-то название этому чувству. Фантомная боль в груди, нежелание расставаться с тем, чего не было и никогда не будет. Кэтрин шла красивыми, размашистыми шагами. Мне до сих пор хочется узнать куда. Луч заходящего солнца скользнул по каштановым прядям как раз в тот миг, когда она шагнула за угол. Что-то начиналось, а что-то заканчивалось. Как сумерки. Больше я ее не видел.