Берега Любицы были непривычно высокими и крутыми. Как будто бы где-то на севере — например, в Карелии. У нас, конечно, тоже далеко не черноморский курорт, но пейзаж, раскрывшийся перед нами, внушал помимо легкого дискомфорта еще и смутную тревогу. Да, красиво, да, весьма живописно. Но при этом дико и первобытно. И вот как этого мальчишку угораздило исчезнуть именно здесь и именно в такую погоду?

— Сейчас еще пожилые грибники косяками пропадают, мы вообще зашиваемся, — словно угадав мои мысли, сказала Снежинка, потешно почесав нос огромной рацией, зажатой в руке.

— И много их бывает? — живо поинтересовался я, не забывая, что участвую во всем этом прежде всего как журналист, готовящий остросюжетный репортаж. — От чего зависит?

— Сразу видно, что ты не «тихий охотник», — рассмеялась в ответ девушка. — Давай вон туда. Если он сообразил вдоль реки идти, можем хоть какие-то следы обнаружить.

В ее голосе звучала слишком уж бодрая надежда, но я уловил, что на самом деле Снежинка уже не особо верит в успех. Пятиклассника, сбежавшего в Каликинский лес от родителей, искали уже больше суток, но пока что тщетно. А как говорил «корд» Василий с позывным Роберт, время всегда играет против людей.

«Корд» — это на поисковом жаргоне «координатор», то есть человек, который организует спасательную экспедицию. Распределяет пары, дает задания. Нам со Снежинкой, которую в обычной жизни звали Светой, доверили участок берега Любицы. Вернее, доверили ей, а меня дали в довесок. Потому что я в поисковых делах абсолютный нуль, и моя задача — узнать побольше самому, после чего рассказать аудитории нашего сайта. И печатного приложения под названием «Любгородские известия», которое в основном читают одни лишь пенсионеры. Хотя наша старая гвардия обижается, когда я так говорю. Для них все наоборот: это сайт и все ваши вконтакты с телеграм-каналами, мол, бесплатное приложение к нашей газете. Такая вот священная война в границах одной редакции.

— Так что там с охотой? — напомнил я сосредоточенно осматривавшей кусты девушке.

— А? — она обернулась, смешно прищурившись. — Тихая охота, точно… Ты ведь сам грибы никогда не собирал?

— В детстве только, — пожал я плечами, сокрушенно ловя сигнал сотовой связи. — Когда у бабушки гостил, старшие ребята с собой брали. Но я в основном только поганки находил.

— Оно и понятно, — хихикнула Света. — То есть… Извини, без обид. Так вот, количество пропавших грибников резко увеличивается в сезон. Как раз как сейчас. Бывает, что по десятку в неделю только в нашем районе. Бабушки и дедушки массово валят в лес с корзинками, некоторые потом дорогу обратно найти не могут, кому-то просто плохо становится… Жалко их очень всегда.

Жалко… Именно исчезновение очередного божьего одуванчика и сподвигло меня предложить нашему главреду репортаж о поисковом отряде «След». Его создали еще в начале две тысячи десятых по аналогии со столичными и тверскими отрядами. И вот уже больше десяти лет люди самых разных профессий вне зависимости от возраста и социального статуса в свободное время за собственный счет разыскивают других. Ищут, спасают или… приносят скорбные вести родственникам. Ох, чувствую, попал я именно в такую ситуацию — Каликинский лес не прощает ошибок, и паренька, скорее всего, уже нет в живых…

— Света, а почему ты Снежинка? — чтобы отвлечься от тягостных дум, спросил я.

— Да-а… — протянула она. — Знаешь, прилипло как-то. Пришла в отряд на один из поисков, зимой дело было. А у меня пуховик, шапочка и сапожки — все белое. Так и прозвали.

— А в обычной жизни ты кто?

— Медсестра в ЦРБ. А ты почему в журналисты подался?

Вот оно. Редко какой разговор проходит без выяснения, как я дошел до жизни такой. На дворе двадцать первый век, дети хотят стать айтишниками. Раньше в фаворе были менеджеры и юристы с банкирами. Еще раньше — бандиты. Или коммерсанты. А вот в моем детстве все мечтали стать космонавтами. То время я еще застал.

— Ты знаешь, — я сделал вид, будто задумался. — Когда был маленьким, хотел стать милиционером. Потом космонавтом, военным, врачом. Даже автогонщиком. А когда подрос, понял, что есть профессия, где можно все попробовать. И потом рассказать остальным.

— Интересно, — сказала Снежинка, посмотрев на меня уже немного другим взглядом.

Такая она, власть стереотипов. В районной журналистике чаще всего можно встретить пенсионеров, трудящихся в незабвенных «Любгородских известиях» еще с тех самых времен, когда они были «Андроповскими». Или девчонок сразу после филфака, которые не смогли укатить в Москву или Питер, да и в Твери у них зацепиться тоже не получилось. А тут целый мужчина чуть меньше сорока, не урод, не доходяга и не заучка-ботаник.

— И как? — Света неопределенно передернула плечами, однако по тону голоса было понятно, что интересуется она искренне. — Получается рассказывать?

— А вот почитаешь потом и узнаешь, — ответил я. — Главное, чтобы мальчика мы нашли.

— Найдем, — снова с преувеличенным энтузиазмом заверила девушка.

Раздался тяжелый стрекот, и я, инстинктивно завертев головой, увидел приближающийся вертолет. Ми-8, ярко-белый с сине-оранжевыми продольными полосами. Борт МЧС из Твери — в Любгороде своей авиации нет. Мама рассказывала, как они с отцом летали в областной центр на «кукурузнике» с местного аэродрома в тогда еще калининское Змеево. А потом наше местное летное поле закрыли, причем еще даже Союз не распался.

— Это по нашу душу? — уточнил я, кивнув на винтокрылую машину.

— Пока нет, насколько я знаю, — вздохнула Света. — Скорее всего, в ЦРБ полетел, кого-нибудь тяжелого в Тверь забрать.

— Снежинка! Ответь! — к голосам в рации я уже успел привыкнуть, но тут Роберт обратился напрямую к нам. — Как слышно?

— Снежинка — Роберту, слышу отлично! — доложила девушка, встав, опершись ногой в ярко-оранжевом туристическом ботинке о замшелый камень.

— Бери своего журналиста и двигайтесь вдоль реки до стрелки, — зашелестел «корд». — Пилоты Ми-8 заметили синее пятно на берегу. Проверьте, вы там ближе всех.

— Поняла! — воодушевленно закричала Света, да так, что рация даже взвизгнула. — Конец связи!

Она повернулась ко мне, ее раскрасневшееся лицо сияло. А я понял, что репортаж, кажется, удался. Потому что пятно, о котором сказали летчики…

— Мальчик был в синей курточке! — сообщила Снежинка. — Идем!

Мы заспешили по берегу, оскальзываясь на мокрой земле. Она не успела высохнуть еще с прошлого промозглого дождика, а тут еще, как назло, зарядил новый, гораздо сильнее. Фиговое у меня предчувствие, если честно.

— Свет, — позвал я. — А, Свет!

— Что? — откликнулась девушка, не оборачиваясь.

— Слушай, а ведь на стрелке там и медведей видели часто, — мне не давало покоя синее пятно, которое, судя по всему, не подавало никаких сигналов пилотам. — Да и вообще там черт ногу сломит…

Света внезапно остановилась и впервые за последние несколько минут посмотрела мне прямо в глаза.

— Пока мы не увидели труп, — тихо, но зло отчеканила она, — мальчика считаем живым. Ты понял меня?

— Извини, — я примирительно вытянул вперед руки. — Давай идти.

Девушка еще что-то неразборчиво бормотала, буквально продираясь сквозь ломкий кустарник как танк, а я понял, что все это время она убеждала сама себя. В том, что мальчишка жив, что его еще можно спасти.

— Снежинка! — вновь ожила рация. — Снежинка, внимание! На вашем участке обнаружен сход породы! Берег размыло дождями, возможны еще обвалы. Будьте поаккуратней!

— Я вижу его! — воскликнула Света. — Вон курточка!

Девушка рванулась вперед, развив приличную скорость, и я едва поспевал за ней. Река в этом месте делала крутую излучину, перепады береговой высоты напоминали пейзаж где-нибудь на Красной Поляне в Сочи. А вот и тот самый обвал, про который сказал Роберт…

— Света! — краем сознания я зацепился за земляной козырек, нависший над тропой. Высоко и опасно.

— Снежинка! — уловив что-то в моем голосе, встревоженно зашелестел Роберт. — Осторожнее! К вам идут Солдат с Темным, дождитесь! Что там у вас?

— Роберт, тут обвал! — крикнул я, надеясь, что звук догонит бегущую девушку. — Мы нашли его! Света!

Лежащее без движения тело в синей курточке и оранжевые ботинки, разбрызгивающие прибрежную грязь — яркие пятна в царящей вокруг промозглой серости. И странный гул где-то на границе слышимости.

— Назад! — заорал я, и мой вопль дополнил испуганный окрик Роберта. — Стой! Назад!

Оранжевые ботинки остановились, их обладательница растерянно посмотрела вверх, на качающийся земляной козырек, потом на меня. И тут я увидел, какая она на самом деле совсем молодая девчонка. Да, медсестра, спасатель, поисковик — но испуганная и беспомощная в данный конкретный момент времени.

— Назад! — вновь закричал я. — Давай ко мне!

Света словно не понимала, чего от нее хотят, испуганно округлив глаза. Потом взяла себя в руки, метнулась, но не в ту сторону… Я бросился к ней, с отчаянием осознав, что земляной козырек заваливается, а вместе с ним сверху на нас вот-вот полетит огромный валун. И если от этого еще можно попробовать увернуться, то следом может сойти кусок берега гораздо крупнее. Цепная реакция…

Раньше я довольно скептически относился к рассказам, когда в экстремальной ситуации человек словно бы видит все в замедленном темпе. Как будто бы само провидение или еще что-то непознанное дает время на принятие важного решения. И вот теперь я почувствовал и увидел подобное сам.

Земляной козырек с валуном медленно, словно нехотя, оторвался от высокого берега и полетел вниз. Прямо на Свету, которая еще могла отскочить, но замерла от страха при виде летящего вниз смертоносного обвала. Я догнал ее, схватил за руку, дернул и с нечеловеческой, как мне показалось, силой отшвырнул прочь. Туда, где земля и камни не причинят ей вреда.

А потом меня самого накрыло мокрой опрелой породой, приложило по голове чем-то твердым, сбило с ног, завалило, мешая пошевелиться и встать. Я уже ничего не соображал, а меня продолжало засыпать, после чего как будто уронили на голову тяжеленный шкаф, и я потерял сознание.

Очнулся я на полу в редакции, изрядно этому факту удивившись. Если меня завалило камнями, то везти мое безвольное тело нужно было в ЦРБ. Или хотя бы на станцию скорой помощи. Но зачем тащить меня на работу? Какой смысл?

Интересно, как там Света-Снежинка? Я помню, что откинул ее от летящей породы, и вроде как девушку не должно было зацепить. И еще… Там же было тело пропавшего паренька. Может, все-таки и он выжил? Не хотелось бы писать репортаж о том, как мы в итоге нашли мертвого мальчика и чуть не погибли сами…

— Он открыл глаза!

Испуганный девичий голос, в то же самое время переполненный облегчением. Кто это? Лера? Или Катя? Я повернул гудящую голову в сторону звука и попытался сфокусироваться — оказывается, в глазах у меня бешено плясали мушки. И наши столы, стоявшие в хаотичном порядке вдоль стен, я узнал чисто интуитивно. Вот только, похоже, я все-таки обознался.

На меня смотрели три пары внимательных глаз. Двое мужчин и молоденькая брюнетка. Абсолютно мне не знакомые. Один сильно располневший, настолько, что его живот бесцеремонно раздвигал в стороны подтяжки. Другой, напротив, невероятно худой и длинный, метра под два. В тонком свитере с треугольным воротом-мыском и торчащей из-под него рубашкой. На тонких ногах длинного сверкали ужасные джинсы-варенки, вроде тех, что в далекой молодости носил мой папа. А вот девушка оказалась довольно приятной. Только какой-то… старомодной, что ли.

Чересчур массивные для тоненького симпатичного личика очки, белая блузка с рукавами-фонариками и высоким тугим воротом. Черный галстук-жабо придавал ей одновременно вид строгой училки и любительницы аниме, а длинная юбка-карандаш скрывала ниже колен еще более длинные ноги. Черные лодочки на низком каблуке и стрижка а-ля семидесятые с накрученной бигуди челкой — образ ей, судя по всему, диктовала бабушка…

— Евгений Семенович, с вами все в порядке? — видимо, я слишком откровенно разглядывал девушку, и она смущенно зарделась. Только почему она меня на «вы» называет? Мы в редакции так только со старой гвардией разговариваем. Еще и отчество путает. Я ведь Сергеевич, а не Семенович.

— Ты, Женя, во время падения головой сильно приложился, — бархатным голосом сообщил толстый, а худой протянул мне руку, помогая встать. — Не болит ничего? Может быть, неотложку вызвать?

— А где я головой приложился? — чувствуя накатывающуюся тошноту, с подозрением осведомился я.

— Да вот тут прям, — худой осклабился. — Зойку бедную распекал, а потом как посинел, задыхаться начал и грохнулся затылком.

— Я?

Чувствуя себя полным идиотом, я обвел присутствующих растерянным взором. Творилась какая-то невообразимая дичь, и самое главное, что оставалось непонятным — как развивались события после того обвала на берегу Любицы. Кто эти два мужика и почему я распекал эту бедную девушку? Как там ее?.. Зойку, точно.

Пока я вертел головой, загадок добавилось еще больше. Кабинет точно был наш — в окне по-прежнему красовались здания районного архива и бывшего дома профсоюзов. Даже береза стучалась в стекло, только почему-то стала поменьше, как будто ее подстригли. Но… не было ни одного компьютера, вместо них на столах расположились допотопные печатные машинки. На стене висел огромный портрет Ленина, а рядом — поменьше — почему-то Михаила Сергеевича Горбачева. Первого и по совместительству последнего президента СССР.

— Ну да! — оживился тем временем толстый. — Ты ж ей задание выдал про молодежную культуру написать, так она вместо слета комсомольских поэтов в гаражи поперлась. Там наши местные оболтусы тяжелый рок играли. Вот об этом и понаписала.

Толстый осуждающе посмотрел на Зою, и та покраснела. Снова. Переминаясь с ноги на ногу, дрожащим голосом попыталась объясниться, глядя при этом только на меня.

— Но это ведь тоже молодежная культура! Кто-то стихи читает, а кто-то поет песни «Кино» и «Лед Цеппелин».

— «Лед Зеппелин», — машинально поправил я, потом спохватился. — А что, у нас в Любгороде разве еще комсомольцы есть? Еще и стихоплетствуют?

Зоя после моих слов почему-то принялась хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Толстый молча вытаращил глаза, тонкий же усмехнулся, со странным любопытством воззрившись на меня.

— Евгений Семенович, вы шутите? — неожиданно толстый, который называл меня Женей, перешел на официальный тон. И тоже почему-то промахнулся с моим отчеством.

— Арсений Степаныч, ему же плохо! — вдруг бросилась меня защищать девушка. — Он, похоже, головой сильно ударился.

— Да, что-то мне не очень хорошо, — признался я. — Голова болит, кружится… Но вы не беспокойтесь, коллеги, скоро все пройдет. Ничего страшного.

— В отгул, Женя, — наставительно сказал тонкий. — Если что, я приму. До выхода номера еще неделя, состряпаем.

— Какого номера? — параллельно с разговором я осматривал внезапно ставший незнакомым кабинет и с каждой секундой холодел. — Что вы там собирались состряпать? Я сплю?

Ленин с Горбачевым уже не так смущали меня, как календарь на тысячу девятьсот восемьдесят шестой год. А еще — кубки и треугольные вымпелы с ликом вождя мирового пролетариата. Что еще за филиал краеведческого музея с советским уклоном?

— Я все-таки скорую вызову! — решительно воскликнула Зоя и принялась крутить диск допотопнейшего стационарного телефона. — Алло! Скорая? Человеку плохо! Упал, потерял сознание, теперь почти ничего не помнит!

Она продолжала взволнованно тараторить, а я ее слушал и постепенно почему-то успокаивался. Все банально: я или сплю, или смотрю «мультики» в медикаментозной коме. Иначе и быть не может, потому что меня завалило землей и камнями, приложило по голове. И никак меня не могли привезти в редакцию — в таких случаях только больница, причем явно ПРИТ[1]. А все то, что сейчас вокруг меня происходит, исключительно плод моего воспаленного лекарствами воображения.

Я сплю и вижу сон, ничего страшного. Просто, как любой журналист, брежу своей работой, а вся эта советская обстановка навеяна нашими ветеранами-газетчиками, бесконечно ностальгирующими по временам юности. Кстати, та же Зоя тогда должна быть одной из этой компании. Но никакой Зои лет шестидесяти в редакции «Любгородских известий» я не припомню!

— Что за шум, а драки нет? — в кабинет весело ввалился паренек, похожий на молодого Троцкого, однако, увидев взволнованную Зою и мое растерянное лицо, быстро осекся. — Что случилось?

— Евгению Семеновичу плохо! Скорая уже выехала! — доложила девушка. — Леня, ты можешь их встретить?

— Думаешь, они редакцию не найдут? — развел руками парнишка, и я увидел, что у него на поясе висит кофр с фотоаппаратом. — То есть… конечно же, встречу, Зой.

И тут меня неожиданно осенило.

— Леня? — позвал я юного Троцкого. — Леонид Яковлевич Фельдман?

— Да, — растерянно протянул фотограф, даже забывший, что он уже рванулся встречать докторов скорой. — Евгений Семенович, вы меня не помните? Ай-яй-яй… Потерпите немного, эскулапы уже в пути.

Теперь я точно узнал его. Наш легендарный фотокорреспондент, который даже в свои семьдесят с хвостиком продолжал бегать со своим пленочным «Зенитом» и снимать не хуже мальчишек с цифровыми «Никонами» и «Кэнонами». Леонид Яковлевич Фельдман в моем сне предстал молодым, подающим надежды репортером… А я — получается, сам я вроде как Евгений Семенович Кашеваров, главный редактор «Андроповских известий» в восьмидесятые. Вот ведь занесло полетом фантазии!

С другой стороны, какой у меня сейчас выбор? Если я и впрямь лежу в нашей любгородской районной больнице под капельницей, с развлечениями у меня точно беда. А так хоть во сне хорошо время проведу. Тем более что сон уж очень реалистичный получается, красочный.

Как бы то ни было, нужно принять правила игры. Главный редактор я, говорите? Что ж, извольте! Но для начала подыграем фантазии и дождемся врачей. Леонид Яковлевич… то есть Леня уже побежал вниз, заслышав сирену подъезжающей скорой.

А у кабинета уже толпились сотрудники редакции. Едва фотограф прошмыгнул в приоткрытую дверь, как его чуть не снесло потоком взволнованных журналистов. И не только их, кстати — в высоком чернявом мужчине с восточной внешностью я опознал молодого Сергея Саныча Доброгубова, нынешнего завхоза. А тогда он кем был? Вспомнил, Сергей Саныч ведь часто рассказывал, как называлась его должность — завгар. На современном русском — заведующий гаражом. Интересно, какими автомобилями располагала редакция в восьмидесятых?

— Евгений Семенович, вы совсем себя не бережете! — властно отодвинув пишущую братию вместе с завгаром, в кабинет вошла высокая бойкая женщина в буром костюме. Совсем как у Людмилы Прокофьевны, героини советского фильма «Служебный роман».

Кстати, сама дамочка и впрямь была на нее похожа. Только уже после преображения, так что для своего возраста чуть за пятьдесят выглядела очень достойно. И последняя мысль меня, к слову, смутила, потому что голова вдруг услужливо подкинула чужие воспоминания. Звали женщину Кларой Викентьевной Громыхиной, и была она в редакции газеты парторгом. А еще, кажется, тайной поклонницей Кашеварова. То есть меня.

— Расступитесь! — тоном, не терпящим возражений, скомандовала она и подошла ко мне. — А вы — сядьте!

Я подчинился, тем более что присесть точно хотелось. Венский стул подо мной скрипнул, и я незаметно окинул себя подозрительным взглядом. Нет, до толстяка Арсения Степановича мне еще далеко, но вот спортом, пожалуй, надо бы заниматься почаще. И так постоянно тянусь к стадиону, однако что-то меня отвлекает. Работа, наверное. Кстати, это сейчас кто подумал — я сам, Евгений Сергеевич Кротов, или мое альтер эго Евгений Семенович Кашеваров? Впрочем, неважно.

— Улыбнитесь! — тем временем продолжала приказывать мне Клара Викентьевна. — Так, хорошо. Теперь расскажите скороговорку! Корабли лавировали…

— Лавировали, — подхватил я, — да не вылавировали.

— Фух! — выдохнула Громыхина. — Значит, все-таки не инсульт. И все-таки не бережете вы себя, Евгений Семенович. Шабанова, принесите воды немедленно!

Ага, это она к Зое так обратилась. Теперь будем знать, какая у нее фамилия. А то, понимаешь, главный редактор не помнит, кто у него сотрудники. Нехорошо.

Не прошло и пары минут, как девушка вернулась с граненым стаканом, наполненным слегка теплой водой. Видимо, налила из остывшего чайника. Я сделал пару глотков, с удивлением осознав, что чувствую знакомый с детства вкус воды с накипью. Это сейчас в бутылки разливают какой-то дистиллят, который пьешь и не замечаешь. А тут… Я даже зажмурился, выпив целый стакан одним махом и причмокнув в конце. За мной наблюдали с растерянным любопытством, видимо, не понимая, как можно получать такое удовольствие от простой воды. А я, между тем, не только вкус, но и аромат почуял, хотя во сне человек ничего такого различать не должен. Впрочем, после ковида я уже ничему не удивляюсь.

— Спасибо, Зоя, — я поблагодарил девушку и вернул ей стакан.

В этот момент в кабинете стало еще теснее — зашел Леня Фельдман, а за ним довольно молодая докторша в белом халате и колпаке в сопровождении лысого медбрата.

— Где больной? — деловито осведомилась она и, понимающе кивнув, направилась ко мне, цокая каблуками. — Выйдите все из кабинета!

Последнюю фразу докторша произнесла спокойным, но таким требовательным тоном, что все, даже Клара Викентьевна, убрались вон.

— Спасибо, — я улыбнулся. — А то что-то совсем шумно стало…

— Помолчите, — приказала она. — И раздевайтесь.

— Штаны тоже? — зачем-то уточнил я, чем заслужил разочарованный взгляд молодой докторши.

Нет, все же люди тогда на работе выглядели по-другому. Не помятые и не потасканные жизнью, как в наше время, а так, будто находятся на параде. В честь Первомая, к примеру. Для начала, сосредоточенно слушающая меня стетоскопом приятная женщина была в ослепительно белом халате и до хруста накрахмаленной высокой шапочке, из-под которой выбивались роскошные каштановые волосы. А еще она, работая врачом скорой помощи, умудрялась носить высокие для СССР каблуки. Да и на лицо была очень и очень приятная…

— На молоточек смотрите, — докторша отвлекла меня от нескромных мыслей. — Сюда. Теперь сюда. Так, ноги на ширине плеч, руки вперед, глаза закрыть. Правым указательным пальцем дотроньтесь до кончика носа. Теперь левым. Открывайте глаза, можете одеваться. Во время приступа что почувствовали?

— Шел, упал, закрытый перелом, очнулся — гипс… — меня снова потянуло на неудачные шутки, и я тут же поправился. — Голова закружилась, потерял сознание. Пришел в себя — и вот. В целом все отлично, чувствую себя на все сто. Процентов, если что, а не лет.

— Раньше так падали? — сосредоточенно уточнила она, пропустив мимо ушей мою очередную попытку поюморить.

— Нет, в первый раз. И, надеюсь, в последний. Хотя, конечно, если на вызов будете приезжать вы…

— Прекратите паясничать! — докторша гневно сверкнула глазами. — Бюллетень нужен?

— Что? — удивился я. — А, больничный? Нет, спасибо, я лучше поработаю.

— Хорошо, — сухо кивнула она. — Тогда наблюдаете за своим самочувствием, а послезавтра ко мне на прием. Вам бы обследоваться. Городская поликлиника, подойдете в регистратуру к восьми утра, я предупрежу. Потом сразу на прием.

— А в какую поликлинику? — спросил я, разом вспоминая все любгородские медучреждения и кабинеты врачей общей практики.

— Городская поликлиника одна, — красавица-доктор вздохнула, посмотрев на меня как на умственно отсталого. — Врач Ямпольская Аглая Тарасовна.

— Спасибо, — с чувством сказал я. — Обязательно приду. Извините.

— До свидания.

Докторша развернулась, кивнула молчаливому медбрату и покинула мой кабинет. А я, тщетно пытаясь вспомнить, как мог выглядеть главред Кашеваров, подошел к зеркалу, закрепленному на слегка приоткрытой дверце платяного шкафа.

Твою ж дивизию! А я еще думаю, почему эта красотка Ямпольская на меня так смотрела?

На меня воззрилось мое отражение. Вернее, не мое, а того, кем я был в этом странном затянувшемся сне. Еще не старый, но уже обрюзгший и начавший лысеть мужик лет сорока. Точно, Кашеварову в восемьдесят шестом было примерно столько же, сколько и мне в две тысячи двадцать четвертом. Только выгляжу я, уж простите, Евгений Семенович, намного стройнее и симпатичнее.

И если это мое сонное приключение затянется надолго, мне бы, конечно, хотелось быть… скажем так, более привлекательным. А потому прям с сегодняшнего дня — бег от инфаркта, зарядка и велосипед. Если нет своего, значит, возьму в прокате. Решено!

— Евгений Семенович, уже можно? — раздался за дверью робкий голос Зои Шабановой.

— Да-да, коллеги, войдите! — ответил я.

В кабинет тут же ввалились толстый и тонкий, фотограф Леня, Зоя и — вот ведь незадача! — Клара Викентьевна.

— Итак, — я распрямился в струнку, одновременно пытаясь втянуть животик. — Прошу меня извинить за инцидент и… Отдельно хочу поблагодарить за беспокойство относительно моего здоровья. Отставим волнения и вернемся к работе. Заранее простите за перебои в памяти. И был бы признателен, если будете помогать, напоминать… Эм-м, перед моим обмороком мы чем занимались?

— Вы меня ругали за плохую статью, — густо покраснела Зоя, у которой это, судя по всему, было особенностью организма. — Даже из своего кабинета пришли специально.

— А я разве не тут сижу? — я покрутился на месте, потом вспомнил, как наша старая гвардия с трудом принимала в свои кабинеты новых сотрудников.

Сколько стонов и причитаний выслушал тогда наш гендир Сергей Антонович Рокотов, когда реорганизовывал доставшееся ему наследство! Некоторые пожилые корреспонденты даже просто не хотели переезжать в другие кабинеты. А уж сколько наши девчонки вроде Катьки с ее разноцветными дредами выслушали нравоучений!.. Эх, видимо, все же не просто так мне этот сон снится.

— Наши с вами кабинеты напротив друг друга, — с несколько фривольной улыбкой сообщила Клара Викентьевна. — С единой приемной. Пойдемте, я вас провожу.

— Благодарю, — кивнул я. — А давайте-ка, кстати, у меня в кабинете и посидим — обсудим ближайший номер. Когда мы его сдаем?

— В следующий вторник, — удивленно ответил толстый, которого, как я теперь знал, звали Арсением Степановичем Бродовым. Фамилия именно сейчас всплыла из подсознания. — Выход в среду утром, накануне сдача в типографию.

— Ага, ага, — задумчиво произнес я. — Что ж, пойдемте, обсудим план номера.

Я решительно вышел в коридор и направился к начальственному кабинету. Куда идти, мне теперь было понятно — за четыре десятилетия план здания не изменился, так что свое место я быстро найду. Мы сейчас на четвертом, значит, всего лишь нужно повернуть налево и пройти несколько шагов.

В моей обычной реальности на стене размещались стенды с историей газеты и всего маленького холдинга. Там же висели и фотографии известных людей, имевших то или иное отношение к нашей редакции. Журналисты-фронтовики вроде Александра Христофорова и Иосифа Кантора, наш местный писатель Владимир Павлентьев, автор романа «Зори над Любгородом», и главред перестроечных времен — Евгений Кашеваров. Тот самый, роль которого я исполняю в своем горячечном сне. А я ведь еще ходил мимо и не обращал никакого внимания на его портрет.

Но здесь, в этой реальности, были просто голые стены, выкрашенные светло-коричневой краской. Как в студенческих общежитиях и больницах — когда-то давно, в моем детстве. Так, теперь направо. Действительно, все та же большая приемная и две начальственные двери напротив друг друга. Моя и Клары Викентьевны.

— Евгений Семенович, — испуганная девочка-секретарь при моем появлении подскочила, — вам звонили из райкома, настоятельно просили зайти. Это по поводу слета комсомольских поэтов…

— Кхм, — позади меня раздалось покашливание, и я каким-то шестым чувством определил, что это Клара Викентьевна.

— Я перезвоню им, — решительно сказал я и застыл, мучительно вспоминая имя секретаря. — Э-э…

— Валентина, — шепнул тонкий, поняв, что у меня снова проблемы с памятью.

— Да, Валечка, сообразите нам кофе на всех, — благодарно кивнув подчиненному, я распорядился насчет поляны.

— Извините, Евгений Семенович, — секретарша все еще стояла, а в ее голосе появились панические нотки. — Но кофе нет… Есть чай, цикорий… Может, какао? Но его ведь варить надо…

Точно! Я же совсем забыл, что это в наше время кофе хоть отбавляй. А раньше его было не так уж просто достать. Тем более на такую ораву. А ведь кстати…

— Валечка, соберите мне весь журналистский коллектив, — я вовремя сообразил, что бумажный еженедельник вряд ли делали только толстый с тонким и молоденькая корреспондентка. — Подчеркиваю, только журналистов. И… возьмите себе в помощь Зою и Клару Викентьевну.

Мое предложение было встречено неоднозначно: если Валя облегченно вздохнула, а Зоя с готовностью бросилась ей помогать, то парторг явно не рассчитывала таскать чашки с ложками и заваривать чай.

— Мне кажется, девочки управятся и вдвоем, Евгений Семенович, — тихо, но строго сказала она. — И потом… Вы уверены, что планерку нужно проводить в вашем кабинете, а не в ленинской комнате, как обычно?

— Уверен, Клара Викентьевна, — я улыбнулся. — Начальство должно быть ближе к народу, разве не так? Вот все вместе посидим, распланируем номер… Поставим на повестку другие важные вопросы. А совместный труд, как вам хорошо известно, объединяет. Так что извольте все же помочь Зое и Вале.

— Хорошо, — ледяным тоном ответила парторг, а тонкий едва слышно захихикал.

— Ну, ты даешь, Евгений Семеныч, — прошептал он. — Так ее на место поставил!

— Потому что коммунизм наступил, слуг нет, — ответил я бытовавшей в моем студенчестве шуткой. — А господ, как известно, еще в семнадцатом прогнали. Жду всех через пять минут!

Когда я открыл дверь в кабинет, на меня буквально пахнуло историей. Старая бумага, потертая кожа, мебель из ДСП. Запыленные, несмотря на регулярную уборку, вымпелы и знамена. Как будто в детство попал, когда мама и папа время от времени брали меня на работу — в сельхозтехнику и на цементный завод. И там, и там были ленинские уголки, но тут, в редакции, их организовали как минимум два. В будущем конференц-зале, откуда в девяностые вынесут бюстики вождя с кумачовыми флагами, и здесь, в кабинете Евгения Кашеварова.

Я просто стоял и вдыхал в себя эту ностальгию. Как хорошо, что в коме я вижу именно такой сон. Да еще настолько реалистичный, что я снова чувствую запахи. Теперь нет никаких сомнений, они здесь повсюду, и я действительно их ощущаю, что с легкостью можно проверить в любой момент, просто поглубже вдохнув. Может, это фантомные ароматы, которые мой мозг пытается в бессознательном состоянии компенсировать? Я ведь после самого первого ковида, перенесенного еще в две тысячи двадцатом, так и не восстановился. А впрочем…

В дальнем конце кабинета, под огромным портретом Владимира Ильича, располагалось столь же громадное кожаное кресло. Все остальное пространство занимал Т-образный стол, явно рассчитанный на высокий прием партийных делегатов. И правда, зачем собирать людей в ленинской комнате, когда главный редактор сидит в таком удобном кабинете?

— Уже можно? — в дверь робко просунулась Валя, держащая в руках поднос с дымящимся чайником и кучей чашек, за нею топталась Зоя с еще одним подносом.

— Да-да, заходите, девчонки, — я опомнился и поспешил занять свое место.

А в кабинет тем временем вошли не только девушки, но и весь остальной коллектив. В том числе красная, как вареный рак, Клара Викентьевна с третьим подносом, на котором высились горы сушек и дешевых конфеток «дунькина радость». Бабушка, помню, их очень любила…

Стол очень быстро заставили чашками с блюдцами, Валя и Зоя разливали всем чай, парторг же молча подошла ко мне, пока я устраивался на кожаном троне, и протянула чашечку с крепким кофе. Именно кофе, его аромат я узнаю даже во сне и в коме. Значит, вот как? Народ и партия едины, но, как говорится, разные магазины? Ничего, я эту Клару еще пропесочу за подобное отношение. Жаль, если реальный Кашеваров этому потакал.

Мелькнула мысль, что парторгшу надо бы отправить восвояси, потому что я четко озвучил: только журналисты. Но мне и так придется говорить с каким-то важным дядечкой из райкома по поводу проваленного Зоей задания, а ссориться вот так сразу с редакционным парторгом было бы глупо. Если что, это именно она будет нашим щитом перед бонзами из КПСС.

А народ все рассаживался и рассаживался, вгоняя меня в белую зависть. В двадцать первом веке целый информационный портал с телеграм и ютуб-каналами делают гораздо меньше сотрудников. И даже если добавить нашу старую гвардию с ее принтом[2], все равно редакция образца восьмидесятых будет гораздо многолюднее. С другой стороны, я еще не знаю, кто насколько талантлив.

Вот сейчас мы это и выясним!

— Добрый день, товарищи! — бодро начал я и обвел внимательным взором притихший коллектив. Пятнадцать человек! И это не считая меня с Кларой Викентьевной, которая вообще не журналист, а кто-то вроде замполита в армии.

— Здравствуйте! Добрый день! — нестройно ответил коллектив, явно настороженный непривычного вида планеркой с чаепитием. Кстати, об этом.

— Не стесняйтесь, коллеги, наливайте себе покрепче, берите конфетки-бараночки, — все так же бодро продолжил я. — Нам с вами предстоит мозговой штурм…

— Какой, простите? — переспросил высокий иссохший старик с набрякшими мешками под глазами.

— Мозговой, — повторил я. — Как говорят американцы и англичане, brain storm.

— Вот и пусть говорят, как им нравится, — возмутилась Клара Викентьевна. — А у нас планерка.

— Планерка, — покладисто согласился я. — Итак, сдача номера у нас с вами в следующий вторник, и к этому времени нам нужно заполнить, — я быстренько вспомнил объем нашего еженедельника, — тридцать две полосы. У кого какие предложения, товарищи?

— Все по стандартной схеме, Евгений Семенович, — толстый Арсений Степанович поднял руку. — Зачем изобретать велосипед? Четыре полосы забьем телепрограммой, так что уже двадцать восемь. Разворот на второй-третьей — новости, милицейские сводки, несколько цифр из ЗАГСа.

— Принимается, — кивнул я. — Но нам еще нужно чтиво. Аналитика, репортажи, в конце концов — интервью.

— Шабанова еще может взять интервью у поэта Василия Котикова, — тут же вмешалась Клара Викентьевна. — На слете он получил овации худсовета.

— Я бы объединил материал Зои про кавер-группы… — я принялся думать вслух и тут же осекся. Что-то меня не в ту сторону понесло, начиная с «брейнсторма». Как там рок-группы-то назывались в то время? — Ансамбли! Вокально-инструментальные ансамбли Любгорода…

— Андроповска, — поправила меня парторгша, гневно сверкая глазами.

— Сейчас Андроповска, верно, — машинально сказал я, чем вызвал изумленный ропот. — Но скоро на волне перестройки начнется масштабная кампания по возвращению исторических названий.

— Это вам в горкоме сказали? — Клара Викентьевна даже очки сняла и протерла их клетчатым платком.

— У меня свои связи в партии, — уклончиво ответил я. — Но давайте, действительно, не будем все это бередить раньше времени. Итак, Зоя, ваша задача: подготовить материал на полосу о разнообразии молодежной культуры. Поговорите с этим, как его, Котиковым, потом возьмите интервью у пары фронтменов… Прошу прощения, солистов самодеятельных ансамблей.

— Поняла! — девушка расцвела словно пышная роза, явно оценив масштаб идеи.

— И поснимать не забудьте, — добавил я. — Леню возьмите, он хорошо ловит портреты.

— Вы мне льстите, Евгений Семенович, — смущенно пробормотал Фельдман, а меня уже несло дальше.

— Так, я жду новых идей, товарищи, — я даже хлопнул кулаком по столу, напугав Зою и еще парочку неприметных девчонок. — И на чай, коллеги, налегайте на чай.

Видимо, мой тон был совсем непривычным для Кашеварова, и журналисты скорее с опаской, чем с воодушевлением, стали наливать себе чаю и передавать друг другу конфеты с сушками.

— Дальше, — во мне неожиданно вспыхнул азарт, и я даже на время забыл, что все это мне снится, а сам я на самом деле валяюсь без сознания на больничной койке. — Нужны острые материалы. Репортаж со скорой, из милицейских рейдов… Поисковые отряды надо бы потрясти.

— Но у нас нет поисковых отрядов, — робко возразила Зоя Шабанова и опять покраснела.

— Значит, появятся, — я рубанул рукой воздух. — Ну?

— Репортаж из милицейских рейдов… — длинный, которого, как я вспомнил, звали Виталий Бульбаш, с интересом прищурился. — Есть у меня в отделе хороший знакомый — капитан Величук, Платон Григорьич. Могу с ним поговорить.

— И давно пора! — распалился я. — Договоритесь с ним, товарищ Бульбаш, чтобы его парни взяли вас с собой покататься в патруле. Желательно в ночном.

— Легко, — с довольной улыбкой ответил длинный.

Я понял, что мне необходим план номера, порыскал в ящиках стола, достал писчую бумагу и карандаш. Задумался, вспомнил, как работали опытные журналисты, у которых я начинал еще практикантом. Так, раскидаем весь тридцатидвухполосник по блок-схеме. Первая и последняя — по одной, все остальные — в разворотах[3]. Пока что у меня распределены только четыре.

— Без спорта никак, Евгений Семенович, — подняла руку и встала крепенькая девчонка с двумя косичками крендельком. — Наши с калининской «Волгой» отыграли, я репортаж пишу. Снимки Андрей сделал.

Она указала на худого чернявого паренька, сидевшего рядом с Леней Фельдманом. Точно, фотограф же в редакции не один. Значит, Андрей… А эту спортивную деваху, по-моему, зовут Анфисой. Анфисой Николаевой! А ведь я ее знаю… У нас она лет пять назад ушла на пенсию, тоже из старой гвардии. Говорили, что она очень круто пишет, но я, к своему стыду, ни разу ее статьями не интересовался. Просто не люблю спорт, если честно. Сам на велосипеде и на лыжах катаюсь, в бассейн хожу. Но так, чтобы следить за футболом, к примеру… Нет, точно нет.

— Анфиса, это очень хорошо, — одобрил я вслух. — Только давайте мы добавим к репортажу интервью с самым результативным игроком.

— С Чеботаревым? — уточнила спортсменка. — Но другие обидятся… Все-таки командная игра, футбол.

— И пусть обижаются! — рявкнул я. — Кто газета? Мы! Кто решает, у кого интервью брать? Мы решаем! Хотят, чтобы их портреты на первой полосе красовались — пусть догоняют и перегоняют Чеботарева! Понятно?

— Так точно, Евгений Семенович! — неожиданно гаркнула Анфиса, вытянувшись в струнку, словно солдат в строю.

— Вот и отлично, — удовлетворенно кивнул я. — Еще?

— Культура, — раздался тихий вкрадчивый голос. — Я имею в виду в самом широком смысле, не как у Зои.

Я поискал глазами источник звука и остановился на тетушке лет шестидесяти в круглых очках и разноцветном шарфике. Волосы у нее были всклокочены и торчали в разные стороны, как у собачки-болонки. Но глаза тетушки светились, и ей было точно плевать на то, как на нее смотрит редактор. Главное — это ее работа, ее идеи и мысли.

— Что предлагаете? — я вежливо кивнул ей, и подсознание уже гораздо быстрее с готовностью подсказало мне имя. — Марта Рудольфовна, судьба культуры Андроповска в ваших руках.

— Вы наверняка знаете, что стартовал новый театральный сезон, — воодушевленно принялась рассказывать товарищ Мирбах, в мое время, к сожалению, уже покойная театральная журналистка, уехавшая из Любгорода в Санкт-Петербург еще в лихие девяностые. Черт, вот ведь легендарных людей подкидывает мне мое подсознание! — Так вот, в нашем районном доме культуры будут ставить Чехова. Гастроли Калининского драматического.

— С вас полоса, дорогая Марта Рудольфовна, — тепло улыбнулся я. — Формат — на ваше усмотрение.

— Благодарю, Евгений Семенович, — тетушка даже растрогалась. Неужели реальный Кашеваров и вправду такой сатрап? — Я напишу критическое эссе.

— Осмелюсь вставить свои пять копеек, — раздался бархатный голос толстого. — Вы не забыли о обязательных полосах партии и правительства? Решения городского совета, почта профсоюза, вести с полей…

— Вот вы, Арсений Степанович, этим и займитесь, — я широко улыбнулся.

— Но это ведь шесть полос! — толстый чуть не выпрыгнул из подтяжек.

— Возьмите помощников, — отмахнулся я. — Что вы, в самом деле? В первый раз, что ли?

Раздался смешок. Поначалу неуверенный, но потом, после моей еще более широкой улыбки, уже осмелевший и громкий. А когда рассмеялся сам Арсений Степанович Бродов, весь коллектив прямо-таки грохнул. Но от моего взгляда не ускользнуло странное выражение лица толстого — он хоть и улыбался, но глазами сверлил меня, будто хотел протереть дыру. Надо будет, пожалуй, к нему внимательно присмотреться.

— Так, ладно, товарищи, — я показал, что уже можно перестать смеяться. — Этому номеру не хватает сенсации. Что у нас на повестке дня? Тысяча девятьсот восемьдесят шестой год… Кто поедет в Чернобыль? Или в Афган?

В кабинете воцарилось гробовое молчание.

— Евгений Семенович, — первой нарушила тишину Клара Викентьевна. — Мы все-таки районная газета, пишем о родном крае. Это в союзном центре затрагивают такие темы, вы же понимаете…

— И что? — я не сдавался, потому что это был мой сон, и никакие парторги не должны его портить.

— А то, что наших журналистов туда просто-напросто никто не пустит, — Клара Викентьевна всплеснула руками. — В Чернобыле работают ликвидаторы, там опасно… И еще я не уверена, что нам выдадут допуск. А в Афганистане…

Она вздохнула, и я немного попридержал коней. На дворе тысяча девятьсот восемьдесят шестой, перестройка лишь недавно началась, а гласность еще не заявила о себе в полную силу. Да, именно чернобыльская катастрофа во многом станет ее катализатором, но пока… Пока парторгша Громыхина права. Информация из Афганистана и Чернобыльской зоны проходит десятки инстанций, и журналистов районки туда точно не допустят на пушечный выстрел. А ведь вторая половина восьмидесятых, время излома — это просто рай для репортера из будущего вроде меня. Непосредственные участники тех событий, которые еще молоды и полны сил, могут столько всего рассказать! Они пока еще полны энтузиазма, никто из чиновников не вытирает о них ноги, как это будет в лихие девяностые. Ни у одного облеченного властью язык не поворачивается сказать, что «лично он их туда не посылал». А ведь я знаком с несколькими такими людьми в будущем. Слышал от них самих о тех унижениях, которым их подвергали особо ретивые функционеры на местах. Помню, как им было обидно, сколько боли звучало в голосах этих потерявших здоровье людей… И все же главред я или не главред?

Да, я не доктор и не физик-ядерщик. Я не знаю, как лечить лучевую болезнь и радиационные ожоги. Не могу ускорить строительство проекта «Укрытие» и не в силах остановить мародеров. Но мы, журналисты, недаром называемся четвертой властью. И в те времена, когда печатному слову верили безоговорочно, у меня есть шанс воспользоваться гласностью. Рассказать о проблемах тех, кто вернулся из зоны отчуждения. Сделать так, чтобы о них узнали, услышали их голоса. И помогли бы гораздо раньше.

— Хорошо, — подумав, сказал я. — Наверняка в нашем городе есть вернувшиеся ликвидаторы. Они смогут нам рассказать кучу интересной фактуры, а мы осветим их подвиг. Клара Викентьевна, ваша задача найти побывавших там земляков и пробить в райкоме разрешение на материалы…

— Что сделать? — выпучила глаза Громыхина.

Тьфу ты, опять сбился на разговорный сленг двадцать первого века. Надо быть внимательнее.

— Разузнайте, пожалуйста, — поправился я. — И добейтесь разрешения на разговоры и публикации.

— Поняла, — кивнула Клара Викентьевна. — Товарищ Краюхин, хочу напомнить, ждет вас сегодня по поводу слета комсомольских поэтов. Можем пойти к нему вместе, вы доложите ему о решении вопроса со статьей о молодежной культуре, а я… Я попробую уговорить его дать нам возможность пообщаться с ликвидаторами аварии на атомной станции.

— Спасибо, — я искренне поблагодарил парторгшу. — Буду очень признателен, Клара Викентьевна. А теперь, коллеги… Я бы все-таки попросил вас подумать о сенсации в номер.

— Сектанты, — подала голос неприметная до этого девушка в темном платье, худенькая и черноволосая. — На городском кладбище начали орудовать сектанты.

— Так-так-так, — подбодрил я ее. — Напомните, пожалуйста, как вас зовут?

— Соня Кантор, — с готовностью ответила девушка. — То есть… Извините, София Адамовна Кантор. Корреспондент.

Кантор. Знакомая фамилия. Точно! Вот ведь я дурень, сам же недавно вспоминал портреты известных сотрудников, висящих в коридоре нашего холдинга. Иосиф Кантор — военный корреспондент «Любгородских известий», отец Адама Кантора, спецкора по криминальной хронике… А эта скромная девушка с типичной семитской внешностью — его внучка. Тоже, к слову, из старой гвардии, ветеранов районной журналистики. Только если Марта Мирбах потом уехала в Питер, то София Адамовна Кантор в те же приснопамятные девяностые репатриировалась в Израиль. И возрожденные «Любгородские известия», занявшие место «Андроповских», потеряли вместе с ее отъездом отличного журналиста-расследователя. Но все это в моем интересном сне пока еще не наступило, и молодая София Кантор сейчас у меня в подчинении. Эх, нам бы в две тысячи двадцать четвертый год этих фанатов своего дела! Кажется, я начинаю совсем по-другому относиться к нашим пожилым корреспондентам…

— Спасибо, София Адамовна, — все это пронеслось в моей голове за считанные секунды, и я вежливо кивнул будущей звезде журналистских расследований. — Извините мою забывчивость, скоро все придет в норму. Так что вы там говорите про сектантов на кладбище?

Вся редакция с неподдельным интересом повернулась к Соне, и та тихим, но уверенным голосом принялась рассказывать.

— Это было одиннадцатого октября, на прошлых выходных. В этот день отмечается Покровская родительская суббота, и одна семья пришла на кладбище убраться на могилах…

От меня не укрылось выражение лица Клары Викентьевны, когда она услышала о церковном празднике. Как парторг товарищ Громыхина этого, разумеется, не одобряла, однако благоразумно промолчала. И это прекрасно, потому что от истории Сони уже веяло чем-то таинственным. А еще — жареным[4].

— Так вот, — продолжала девушка, — они заметили, что могила их родителей и еще несколько соседних подкопаны. В чужие эта семья, разумеется, не полезла, но из захоронения родственников достали… кости животных, черепа. А рядом, в мусорной яме, нашли зарезанную белую козу.

— Ох-х! — по кабинету разнесся тяжелый вздох.

— А что милиция? — сосредоточенно спросил я, удивляясь, почему все остальные слышат об этом впервые.

— Насколько я знаю, они приезжали, составили протокол, — пожала плечами Соня. — Но больше мне ничего не известно… А что самое жуткое — я ведь еще не все рассказала… Рядом с могилами валялись миниатюрные гробики с фотокарточками людей.

— Так, — во мне моментально включился журналистский азарт. — Начинаем собственное расследование. Валя! Валентина! Зайдите, пожалуйста!

Только покричав на всю округу, я, к своему стыду, осознал, что на моем столе стоит коммутатор, и секретаршу можно было вызвать одним нажатием кнопочки.

— Да, Евгений Семенович? — тем не менее, никто не засмеялся, и даже сама Валентина не подала виду, что я сделал что-то не так.

— Валя, свяжитесь с Доброгубовым и скажите, чтобы готовил машину к городскому кладбищу. Если будет перечить, переключайте на меня.

— Хорошо, Евгений Семенович, — с готовностью кивнула Валя. — Я подготовлю путевой лист. На кого выписывать редакционное задание?

— На Софию Кантор, — не раздумывая, сообщил я и потом добавил: — На фотографа Леонида Фельдмана. И я тоже поеду.

— Евгений Семеныч, разреши мне? — неожиданно поднял руку худой и длинный Виталий Бульбаш.

— Едем, — согласился я. — Остальные — готовим свои материалы. По запросам обращайтесь к Вале… Впрочем, вы все знаете. Я на телефоне… — сказав так, я тут же осекся, вспомнив, что никаких мобильников тут и в помине нет. — Буду, когда приеду.

С машиной никаких проблем не возникло. Когда мы собрались и спустились к крыльцу, нас уже ожидала черная двадцать четвертая «Волга» с водителем средних лет. Я сел впереди, Соня с Леней и Бульбашом разместились сзади. А потом мы поехали по советскому Андроповску, который пока еще не успели переименовать обратно в Любгород.

Машин встречалось намного меньше, чем в наше время, зато было гораздо больше автобусов — желтые шестьсот семьдесят седьмые ЛиАЗы с «бутылочным» звуком двигателя, длинные венгерские «Икарусы» с гармошкой. Нам даже попался один шестьсот девяносто пятый ЛАЗ, который я в собственной реальной жизни видел только в старых советских фильмах и на фотографиях.

В голове промелькнула мысль: а может, все это — не сон? Слишком уж он подзатянулся, да и выглядит все как-то уж слишком реально. Но если мне ничего не чудится, то как тогда я попал в прошлое? Реинкарнация? Переселение душ? Не зря же я очнулся в теле Кашеварова…

— Приехали! — доложил водитель, отвлекая меня от нелегких раздумий.

Раньше в Любгороде было огромное старое кладбище под названием Успенское — в самом центре города, рядом с главным собором. Но в тридцатых годах прошлого века его взорвали, а вместо погоста построили парк. В свое время о нем ходили разные жуткие истории, даже люди, говорят, пропадали. Но в двадцать первом веке об этом уже просто не думали и каждый год теперь проводили день города, как в Твери. С мороженым, аттракционами и салютом.

А вот другое кладбище, которое называли просто городским или муниципальным, сохранилось, оставшись единственным действующим. Более того, остался в относительной целости и центральный вход — красивая арка из красного кирпича. Сейчас, правда, перед нами предстала довольно обшарпанная конструкция, и общее зрелище с учетом промозглой октябрьской погоды вызывало тоску.

— Соня, вы знаете, куда идти? — я повернулся к внучке знаменитого военкора, и тут же после моих слов пронзительно каркнула ворона. — А ты помолчи!

Птица возмущенно захлопала крыльями и улетела, а Леня подхватил ее на лету и сделал кадр с проводкой. Я про себя отметил, что именно сейчас, при мне, и рождается его профессиональный талант. Точнее, уже родился, а теперь только крепнет.

— От центральной входной группы по главной аллее, — ответила, провожая ворону взглядом, Соня. — Метров сто примерно, далековато довольно. Я покажу.

Соня шла первой, за нею я. Следом не отставал длинный Бульбаш, который затянул крепкую невкусную сигарету. Леня замыкал нашу небольшую процессию, периодически щелкая затвором. Лично я никогда не понимал кладбищенской эстетики, и особенно любви к ней у молодых готов, которые устраивали свидания под полной Луной у старинных могил…

Однако сейчас я во все глаза пялился на окружавший нас унылый ландшафт. Помимо советских обелисков с пятиконечными звездами здесь попадались старинные каменные надгробия времен Российской империи. Надписи поистерлись, но кое-где были видны «еры» и «яти», характерные для дореволюционной грамматики. Еще я заметил совсем уж непривычные надгробия, которые раньше мне не попадались: словно циферблаты часов на железном штыре. А внутри, под стеклом, не стрелки с числами, а фотографии покойных. Сами «циферблаты», судя по всему, были изготовлены из жести и при беглом рассмотрении казались похожими на старые тазики.

— Чтобы от дождя защищать портреты, — отметив внимательным взором мой интерес, пояснил Бульбаш. — Раньше таких много было, но ты, скорее всего, не помнишь.

Тонкий снова перешел на «ты», и мне стало интересно, какие у них с Кашеваровым отношения. Друзья-товарищи? Коллеги, которые начинали одновременно, а потом его, то есть меня повысили до главреда? Едва я об этом подумал, как память услужливо подсказала: Бульбаш был редактором, когда Кашеваров пришел в газету, учил его, правил тексты. А потом Бульбаша сместили из-за обидной, как он говорил, особенности организма — Виталий Николаевич пил. Даже бухал. По-черному. Газету сдавал без задержек и проволочек, тут к нему не было никаких претензий. Но каждую пятницу, а иногда и уже в четверг… В общем, в райкоме грохнули кулаком по столу, Бульбаша разжаловали, переведя в старшие корреспонденты. На его место поставили Бродова, но тот, тоже мужик талантливый, руководить не любил и часто брал бюллетени. Кашеваров его замещал и в итоге сам стал главредом.

— Вот она, эта могила, — Соня остановилась и указала до сих пор подкопанную плиту. — Ее не убрали, потому что милиция не разрешила.

— Бог ты мой, — пробормотал Бульбаш, быстро прикурил еще одну сигарету и достал из кармана помятый блокнот с огрызком карандаша.

— Леня, снимай! — приказал я. — Все снимай, тщательно, с разных планов. Больше фоток, потом отберем лучшие.

— Евгений Семеныч, у меня с собой только одна пленка на смену, — виновато сказал фотограф, и я опять мысленно чуть не треснул себя по лбу.

— Тогда действуй как считаешь нужным, — я повернулся к нему. — Самое главное, чтобы снимки были яркими, скандальными, чтобы бросались в глаза…

— Понял, — кивнул Фельдман и принялся за работу.

Я осмотрел место преступления — иначе и назвать такое безобразие было нельзя — и сразу отметил несколько ключевых точек. Могила и впрямь подкопана, а рядом валяются раздробленные кости. К счастью, явно животных, а не людей. Раз. К дереву, что росло рядом, туго примотан альпинистский трос. Причем не новый, только что из магазина, а старый, потертый и даже чем-то заляпанный. Два. И туша мертвой белой козы в яме, аккуратно приваленная еловыми ветками. Над трупом животного вились мухи, но запаха не было — ветер относил его в сторону.

— Какой ужас, — покачала головой Соня, но сразу же переключилась в рабочий режим и взялась за осмотр оскверненной могилы.

Бульбаш что-то строчил в блокноте, у него стерся грифель, и он расковырял карандаш ногтем. Я было удивился: почему бы не взять ручку, чтобы так не мучиться? А потом вспомнил — наша старая гвардия тоже предпочитала чернильным и гелевым навороченным ручкам простые карандаши. Как бы крута ни была канцелярия, чернила могли вытечь или, наоборот, высохнуть. Ручка могла промокнуть, сломаться, перестать писать, просто следуя закону вселенской подлости. А дешевый простой карандаш был незаменим и практически неубиваем.

— А это что такое? — размышления не мешали мне внимательно разглядывать окрестности, и я приметил у кучи веток с козой какую-то маленькую размокшую коробку.

Подошел ближе, нагнулся, раздумывая, брать ли эту дрянь в руки. Потом все же аккуратно поднял и тут же инстинктивно отбросил в сторону. Коробочка оказалась нестандартной, но очень знакомой формы: кто-то, обладающий нездоровой тягой к странным развлечениям, изготовил миниатюрный картонный гробик. Внутри него были набиты тряпки, из которых с намокшей и начавшей расползаться от сырости фотографии на меня смотрело лицо женщины. Улыбающейся и щурящейся от солнца. Но с учетом всей этой кладбищенской атмосферы улыбка виделась мне мрачным оскалом.

— Леня! — позвал я фотографа. — Иди-ка сюда! Сделай снимок и постарайся запечатлеть лицо. Нам надо будет найти эту женщину.

— Тьфу ты! — в сердцах выругался Фельдман, когда подошел ближе и увидел страшненькую коробочку. — Вот что в голове у того, кто так делает?

— Маргарин, Леня, — я покачал головой. — Если хотя бы он есть. Интересно, почему милиция это не забрала?

— Скорее всего, пропустили, — предположила Соня. — Тут все-таки их много валялось, могли не заметить.

— Может, и так, — Бульбаш выпустил струю дыма. — А может, просто не стали брать.

— Почему это? — изумился я.

— Так ведь преступления как такового нет, — Виталий Николаевич показательно развел руками. — Козу ведь убили, не человека. И гробы эти мелкие — скорее дурацкая шутка. Хулиганка и вандализм.

«И жестокое обращение с животными», — хотел было добавить я, но вовремя вспомнил, что в уголовном кодексе СССР такой статьи не было. А вот ненормальных, у которых в голове черт знает что, их уже хватало. И сейчас, в этом времени, в Ростовской области еще разгуливал Чикатило, а в Подмосковье — Фишер. С ними советской милиции еще предстоит схлестнуться по-настоящему, а пока в Союзе даже нет такого понятия как «серия». Серийный убийца. И кто знает, как далеко может зайти сумасшедший, который клепает миниатюрные гробики, кладет в них фотки людей и забивает животных среди могил?

— Если преступления нет, то это вовсе не значит, что оно не планируется! — я был возмущен. — Может, это угроза? Как черная метка! Вдруг эти психи от коз перейдут к человеческим жертвоприношениям?

— Семеныч, вот ты разошелся, — попытался меня успокоить Бульбаш. — Какие жертвоприношения? Здесь? В Андроповске?

— Смотрите, тут кинжал, — неожиданно воскликнул Леня, который в поисках удачных ракурсов отошел довольно-таки далеко от изначального места съемки.

Мы с Бульбашом закончили перепалку и одновременно вместе с Соней повернулись к нему. Фотограф стоял, наклонившись, над кучей прелой листвы под кладбищенской яблоней, и что-то брезгливо, но сосредоточенно рассматривал. Я с неожиданной для доставшегося мне обрюзгшего тела ловкостью подбежал к нему и посмотрел туда, куда он указал пальцем.

Среди начавшей разлагаться листвы и впрямь затерялся кинжал. Короткий и загнутый, словно звериный коготь. А вертикальная рукоятка, как у штопора для открывания бутылок, напоминала формой то ли морского конька, то ли…

— Это что, черт? — удивленно воскликнул Бульбаш, подойдя поближе и тоже наклонившись.

— Нет, — рядом встала Соня. — Это демон. Похож на те статуи, которые в детском доме…

— В поселке Лесозаготовителей? — понимающе уточнил Фельдман.

— Ага, тот самый, — кивнула девушка.

В моем времени поселок Лесозаготовителей давно расселили. А детский дом из старой усадьбы переехал в новое здание после пожара, который случился в конце восьмидесятых. В две тысячи двадцать четвертом от старого дворянского гнезда остались только стены с рухнувшими перекрытиями… Никто там ничего путного не делал, и усадьба больше тридцати лет просто гнила, разрушалась, превращаясь в очередной памятник человеческому бескультурью.

— На нем кровь, — отметил я, аккуратно раздвинув ветви подобранной поблизости палочкой.

Кривой кинжал с рукояткой в виде оскалившегося демона выглядел и впрямь мерзко. Судя по всему, именно им и убили несчастную козу, а потом выбросили в мусор немного дальше от места преступления, явно понимая, что милиция такое дело расследовать не будет. Во всяком случае сыщики вряд ли искали бы по всему кладбищу орудие убийства козы. В какой-то мере их можно было понять — выглядело все это отвратительно, но не опасно. А вот портрет человека в миниатюрном гробике — это попахивало либо чертовщиной, либо идиотизмом с бытовой магией, либо…

— Соня, позвоните в милицию, — обратился я к девушке. — Пусть выезжают и собирают улики, раз опростоволосились. Кровь точно нужно на экспертизу.

— Жень, может, я лучше сбегаю? — предложил Бульбаш. — Чего девчонку гонять? Только две копейки дай.

И снова я чуть не попал впросак. Если в редакции пусть даже образца восьмидесятых мне было все в целом знакомо, то «в поле» приходилось быть гораздо внимательнее. Как Сонька должна была позвонить? Только по таксофону, которого на кладбище явно нет. Значит, надо бежать к выходу — он либо на автобусной остановке, либо у ближайшего магазина.

Я похлопал по карманам пиджака, нащупал тугой кошелек, вытащил и раскрыл его. Несколько трешек, червонец и четвертак — бумажные двадцать пять рублей. В другом отделении как раз нашлась мелочь: гривенники, пятачки и копейки. Я отсчитал Бульбашу несколько монет на таксофон, и он резвым кабанчиком, несмотря на свой возраст, побежал к выходу с кладбища.

А мне становилось тревожно. Только бы мой ностальгический сон не превратился в кошмар.

Милиция приехала быстро. Не успел вернувшийся Бульбаш выкурить вторую сигарету, как на границе слышимости скрипнули потрепанные колодки. Захлопали тяжелые дверцы — судя по кондовому звуку, явно «козлик». А вскоре и сами гости пожаловали: грузный мужчина в милицейской форме и трое парней, одетых по-граждански. Один из них выделялся темной курчавой головой и усами, за которые в двадцать первом веке его обвинили бы в старомодности, а в этом времени такой образ считался довольно стильным.

— Здорово, Григорьич, — Бульбаш протянул ладонь милицейскому начальнику, и они обменялись крепким рукопожатием.

— Привет, Виталий Николаевич, — пропыхтел тот, и я понял, что это и есть капитан Величук, знакомый моего подчиненного.

— Евгений Семенович, рад приветствовать, — офицер поздоровался со мной за руку. — Так что у вас тут случилось? Звонит мне Бульбаш, приезжай, говорит, тут какие-то бандитские метки…

— И не только, Платон Григорьевич, — я перехватил инициативу. — Ваши молодцы не все улики собрали. А мы нашли еще один маленький гробик и кривой кинжал с фигурной рукоятью. На нем кровь, надо бы экспертизу провести…

— Да козья там кровь наверняка, — поморщился Величук. — Но ты прав, Евгений Семенович. Апшилава, почему нож пропустили?

— Виноваты, товарищ капитан! — бодро ответил усатый милиционер, судя по всему, следак. — Исправимся. Сизов с ребятами уже едут.

Словно в доказательство его слов послышался мерный гул двигателя, скрип колодок и хлопанье дверцами. Это уже какая-то другая машина, побольше. Если я правильно мыслю, и милиционеры действительно зашевелились, то на ней должны приехать криминалисты.

— А вы, значит, бдите, товарищи журналисты? — Величук упер руки в боки и с серьезным видом окинул взглядом окрестности. Как будто военачальник, приехавший на позиции.

— Бдим, — подтвердил я, — еще как бдим. А то как бы серийника не… пробдеть.

Милицейский капитан уставился на меня со смесью подозрения и недоумения. Потом на его лице отразилось понимание, и он расслабился. Капитан Величук явно был из тех советских милиционеров, кто находился на своем месте. И благодаря таким неравнодушным мужикам правоохранительные органы в то время были опорой граждан. Сейчас бы, в нашем двадцать первом веке, таких побольше.

— Леня, сделай пару кадров, только без постановки, — попросил я, и Фельдман, с готовностью кивнув, принялся настраивать фотоаппарат.

— Это зачем? — спросил Величук, но скорее с любопытством.

— Советская милиция за работой, — ответил я, и тот махнул рукой.

— Тогда лучше не меня, а вон ребят, — Величук указал на усатого курчавого Апшилаву и двух его коллег, видимо, оперативников. — И Сизова с другими экспертами.

В этот момент к могилам как раз подошел колоритный дядька в жилетке-разгрузке с многочисленными карманами. Голова его блестела тщательно выбритой лысиной, а на щеках густились моряцкие бакенбарды. Следом за ним шли менее яркие парни и одна серьезного вида женщина. Поздоровавшись со всеми, они выслушали сжатый рассказ капитана Величука с моими дополнениями, после чего рассредоточились по месту преступления.

Один из парней, высокий, с длинным костистым лицом и рыбьими глазами, расчехлил фотоаппарат, почему-то недобро глянув на Леню Фельдмана. Второй вместе с женщиной направился к яме с мертвой козой. Закипела экспертная работа, и Величук, вежливо извинившись, попросил нас покинуть кладбище. Я взял с него слово, что он будет держать нашу газету в курсе дела, и пообещал отдельно отметить профессионализм андроповской милиции. Так скажем, умолчать о том, что дополнительные улики нашли мы, журналисты.

— Леня, как вернемся в редакцию, сразу же проявляй пленку, — сказал я уже в машине. — Соня, Виталий Николаевич — вы работаете над статьей вместе. Как только будут готовы снимки, разыщите женщину с фотографии в гробике. Пообщайтесь с ней, выясните, кто и зачем мог с ней так поступить. Я так понимаю, что она не имеет никакого отношения к семье тех, кому в могилу кости подсыпали?

— Нет, — подтвердила Соня. — На фотографиях точно не их родственники.

— А это вы, позвольте уточнить, откуда узнали? — я повернулся к девушке.

— Знакомые знакомых рассказали, — улыбнулась она. — Город-то маленький.

— Отлично, — я кивнул. — Продолжайте отрабатывать контакты… То есть общайтесь со всеми, кто может сообщить массу интересного. Или даже чуть-чуть, но по делу.

— Поняла, — серьезно ответила внучка военкора.

— Интересная должна получиться история, — довольно проговорил Бульбаш.

— Вот и постарайтесь! — поддержал я. — Обнажитесь душой, нервами, чем угодно, но выдайте мне сенсационный репортаж. Если потребуется, другие материалы подвинем.

Дав напоследок ценные указания, я остался в машине и попросил Бульбаша, как своего зама, сообщить Кларе Викентьевне, чтобы спускалась. Меня ждет какой-то очень крутой товарищ Краюхин из районного комитета партии, и вызывать его раздражение мне бы не хотелось. Напротив, я бы лучше с ним задружился, чтобы он не вставлял мне палки в колеса. Главное, чтобы этот товарищ Краюхин оказался идейным порядочным мужиком, а не карьеристом-номенклатурщиком.

Громыхина собралась быстро, как будто ждала моей отмашки, и вскоре мы вновь ехали на черной «Волге», только уже немного в другом составе. Я попросил водителя включить музыку, и он, кивнув, вставил в магнитолу кассету. Боже мой, как давно я не слышал этот теплый ламповый звук! Не виниловая пластинка, конечно же, но по сравнению с холодным цифровым звучанием даже магнитная лента воспринимается по-другому. Аж чуть слеза не скатилась.

— Мой адрес — не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз[5]! — раздался знакомый с детства припев, и я, прикрыв глаза, с улыбкой откинулся на спинку сиденья. Пока едем, я как раз подготовлю свою программную речь.

Андроповский райком коммунистической партии располагался неподалеку от здания редакции и высился гранитной скалой над окружившими его хрущевками. Бетонная площадка перед ним была словно вылизана, а в щелях между плитами не было ни одной травинки. Посередине, деля площадку на две равные части, тянулась длинная клумба.

— Вы только не волнуйтесь, Евгений Семенович, — зачастила Громыхина, пока мы шли к застекленному входу. — Шабановой мы сделали строгий выговор, она все осознала и сейчас активно работает над собственным исправлением. Думаю, что дополнительная полоса о роли комсомола в жизни советской молодежи все перекроет, и мы…

— Спасибо за беспокойство, Клара Викентьевна, — я мягко, но решительно прервал парторгшу. — Но я, как главный редактор, лично несу ответственность за все, что происходит в нашей газете. Именно это я и объясню товарищу Краюхину.

Громыхина промолчала, но я заметил, что ее губы растянулись в тонкое подобие улыбки. Кажется, я сказал именно то, чего от меня и ждали. Что ж, теперь главное — не опростоволоситься перед этим Краюхиным.

Нас уже действительно ждали. Вахтер в вестибюле райкома аж выбежал из своего стеклянного «аквариума», чтобы поприветствовать и лично провести через турникет. При этом Клара Викентьевна даже не глянула в его сторону, а я, наоборот, не только поздоровался в ответ, но и поблагодарил. Седой и обильно потеющий дядечка в аккуратном сером костюме довольно заулыбался, одновременно смущенно отмахиваясь от моих слов.

Секретарша Краюхина оказалась длинноногой блондинкой с перекрученными «химий» локонами и вызывающим макияжем в стиле «смоки айз», как это называется у нас в двадцать первом веке. Едва мы вошли в приемную, как она тут же нажала кнопку на коммутаторе и холодным рыбным голосом доложила о нашем появлении.

— Заходите, Анатолий Петрович готов вас принять, — услышав в трубке ответ, сообщила она. И даже не удосужилась при этом встать, проводить в начальственный кабинет.

Я мысленно усмехнулся. Не знаю, самодеятельность ли она устраивает или Краюхин специально приказал лишний раз напомнить нам наше место, но все выглядело так: мы просители, а секретарь райкома — занятой человек, позволивший отнять у него пару минут времени. При всем при том, что это именно он вызвал меня на встречу. Но он не ждал нас и не ожидал, а был «готов принять». Тонко и показательно.

— Разрешите, Анатолий Петрович? — я пропустил вперед Громыхину, но обратился при этом к хозяину кабинета сам.

— Заходи, Кашеваров, — голос Краюхина оказался неожиданно веселым. — И ты, Клара Викентьевна. Рад наконец-то вас лицезреть, товарищи.

— Прошу прощения, Анатолий Петрович, — Громыхина, явно уверенная, что принимает на себя удар, принялась оправдываться. — Евгению Семеновичу стало плохо, ему вызывали скорую, но он мужественно отказался от бюллетеня…

— Да знаю я, что Кашеваров не из слабаков, — прервал его Краюхин и живо выскочил к нам из-за стола, встречать.

Анатолию Петровичу на вид было слегка за пятьдесят, он уже начал лысеть и не пытался скрыть это. Лицо его было чисто выбрито и излучало энергию, он улыбался, сверкая золотым зубом, который удивительным образом перекликался с блеском значка на лацкане пиджака.

— Привет, дорогой, — он крепко пожал мою руку и уверенно подтолкнул к одному из стульев. — Клара Викентьевна, прошу.

Кабинет Краюхина был точь-в-точь как мой. Только дипломов, кубков и вымпелов было гораздо больше. А еще под стеклом в шкафу я заметил фотографию в рамочке. На фоне здания с табличкой в арабской вязи стоит парень в хэбэ, то есть полевой форме, и шляпе-афганке. Вряд ли сам Краюхин, слишком большая разница в возрасте. Сын? Похоже на то.

— Ну-с, — по-прежнему улыбался Краюхин, сложив на столе вытянутые руки и переводя взгляд с меня на Громыхину и обратно.

— Анатолий Петрович, — решительно начал я. — Мною и Кларой Викентьевной была проведена воспитательная беседа с корреспондентом Шабановой. Та осознала свою оплошность и сейчас усиленно ее отрабатывает. Готовит несколько статей, в том числе по молодежной культуре.

— Это вы молодцы, — похвалил Краюхин. — А про рокеров этих гаражных, я так понимаю, в газете не будет?

— Будет, Анатолий Петрович, — ответил я, наблюдая за реакцией первого секретаря райкома. Тот слушал внимательно и явно ждал продолжения. — Я считаю, что советская молодежь должна получать всю информацию о культурном досуге. И поэтому в новой статье Шабановой будет как интервью с Василием… э-э-э…

— Котиковым, — подсказала Громыхина.

— С ним самым, да, — я кивнул. — Так вот, как с Котиковым, так и с солистами самодеятельных ансамблей.

— И зачем? — с нажимом уточнил Краюхин.

Пока что он не производил впечатление тупоголового номенклатурщика, которому лишь бы запретить. Напротив, мой собеседник задавал вполне логичные вопросы и, самое главное, давал мне высказаться. Это радует. Может, все-таки моя идея ему понравится?

— Уверен, вы со мной согласитесь, Анатолий Петрович, что наши комсомольцы — не малые дети, — Клара Викентьевна на этих моих словах испуганно вытаращила глаза, но Краюхин одобрительно кивнул. — И они понимают, что хорошо, а что плохо. Сознательные члены ВЛКСМ с легкостью отделят зерна от плевел. А партия, на мой взгляд, лишь укрепит свой авторитет, если будет еще сильней доверять своим юным членам.

По всей видимости, моя заготовленная во время пути сюда речь возымела нужный эффект. Как минимум заинтересовала первого секретаря, и он был не прочь выслушать меня дальше.

— Но ты ведь понимаешь, Евгений Семеныч, — хитро прищурившись, сказал он. — Где Вася Котиков с его стихами, и где эти отщепенцы в драных джинсах.

— Разный уровень, — вроде бы и согласился я, а на самом деле оставил широкое поле для трактовки своих слов. — Более того, мы ведь зачастую, не разобравшись, сваливаем в одну кучу горластых хулиганов с действительно талантливыми музыкантами. Разве это справедливо? Я считаю, как раз и нужно показать, что среди них есть разные люди. Те, кому лишь бы орать в микрофон и протестовать, и те, кто просто занимается творчеством.

— И как же понять, кто есть кто? — Краюхин внимательно смотрел на меня, но тему по-прежнему не закрывал.

Я отчетливо понимал, что ступаю сейчас по тонкому льду. Изначально рок в нашей стране — это музыка протеста. И всю послевоенную историю СССР самодеятельные коллективы фактически противопоставляли себя государству. И я сейчас, получается, предлагаю первому секретарю райкома Коммунистической партии разрешить этим бунтарям подняться на трибуну.

Опасно, очень опасно. Но, во-первых, это всего лишь сон, и почему бы мне в нем не поэкспериментировать. Приятно же ощутить себя эдаким прогрессором, если не делать акцент на собственном коматозном состоянии. А во-вторых, чем высшие силы не шутят — если я правильно преподнесу свои идею Краюхину, и он их примет, моя газета станет одной из первых ласточек перестройки и гласности. Только не оголтелой, срывающей всяческие покровы и поливающей грязью собственную страну, а взвешенной, работающей по стандартам качественной журналистики. Такой, которая не оценивает события и людей, а показывает, оставляя выбор за читателем.

— Для этого и нужны статьи в прессе, — ответил я на вопрос Краюхина. — Показать многогранность советской молодежи, рассказать о движениях, мыслях, настроениях.

— Но как же задача направлять? — неожиданно вклинилась в разговор Клара Викентьевна. — Вы же понимаете, что мы беседуем сейчас о неокрепших умах?

Вот ведь зараза! Я-то думал, она за меня, но Громыхина, судя по всему, что-то почувствовала в настроении первого секретаря и решила перестраховаться. Что ж, так даже лучше! Она хочет дискуссий? Их есть у меня!

— В том-то и дело, — я многозначительно поднял указательный палец. — Если неокрепшим умам запрещать, ничего не объясняя, они так и будут протестовать. И потом, Клара Викентьевна, разве комсомольца может сбить с правильного пути песня под электрогитару?

Шпилька в адрес Громыхиной удалась — она не нашлась, чем ответить. А вот Анатолий Петрович одобрительно закивал. Мне кажется, он вполне может оказаться одним из тех, кто скоро ослабит вожжи, разрешит выступить в СССР англичанам из группы Pink Floyd, американской «Металлике», а потом и сам будет отрываться в подмосковном Тушине на «Монстрах рока».

— Значит, Евгений Семенович, думаешь, что если правильно все обставить, преподнести… — задумчиво начал Краюхин и замолчал, явно намекая, чтобы я продолжил.

— Именно, Анатолий Петрович, — подтвердил я. — С помощью публикаций в прессе мы покажем, что признаем явление, знаем о нем. И доверяем комсомольцам осознанный взрослый выбор. Плюс есть у меня еще кое-какая идея…

Теперь уже я выразительно замолчал, чтобы оба — Краюхин с Громыхиной — чуть-чуть поизнывали от любопытства. Так, вот они оба уже тепленькие, теперь можно говорить дальше.

— На мой взгляд, разумные ребята вполне могли бы объединиться, — озвучил я ту самую мысль, которой заинтриговал своих собеседников. — Вася Котиков и другие поэты будут сочинять тексты для песен рокеров, а те смогут выступать на городских площадках. Давайте признаем, положа руку на сердце, что парням в драных джинсах проще достучаться до молодежи. Так направим их кипучую деятельность на благо страны и комсомольского движения!

В кабинете воцарилось молчание. Клара Викентьевна вытянулась в струнку, не смея вымолвить ни слова — кажется, такого финта она от меня не ожидала. Краюхин жевал губу, явно обдумывая мои слова. А потом откинулся в глубокое черное кресло и, побарабанив пальцами по столу, произнес:

— Что ж, Евгений Семеныч. Твои аргументы я нахожу разумными. Но, сам понимаешь, затея смелая и рискованная. А если ты ошибаешься? Если вдруг не получится?

— Беру всю ответственность на себя, — твердо сказал я.

Ну, действительно — чего мне бояться в коме? Тем более что у меня есть знания из будущего, и мне известно, что рок в Союзе уже скоро выйдет из подполья. Так что я не просто иду ва-банк, но и понимаю, что шансы мои высоки.

— Давай попробуем, — чуть помедлив, наконец-то сказал Краюхин. — Твоему профессиональному чутью я доверяю. Но если что — голову с плеч, сам понимаешь. Мое главное требование: обставь это так, чтобы не было потакания тлетворному влиянию Запада. Мол, наши советские рокеры… все такое. С пламенными сердцами воспевают человека труда на стихи комсомольских поэтов.

— Только без перегибов, — добавил я.

— Перегибы нам не нужны, — согласился Краюхин. — Надо действовать тоньше. Ну, а на кладбище-то ты что сегодня устроил?

Наверное, этот вопрос первый секретарь готовил заранее как подвох. И задал-то его неожиданно, когда я будто бы расслабился после того, как получил зеленый свет для своей идеи. Но я подспудно ждал, что со мной на эту тему заговорят, и был начеку. Интересно, кстати, кто ему рассказал про кладбище? Величук позвонил? Или кто-то из наших?

Я украдкой посмотрел на Громыхину — она явно успокоилась, губы вновь вытянулись в тонкую струнку. Кажется, вот что за птичка принесла на хвосте Краюхину наше расследование. Что ж, я и здесь не вижу препятствий.

— А на кладбище, Анатолий Петрович, мы готовили репортаж о работе советской милиции, — не подав виду, что хоть немного волнуюсь, сказал я. — Какие-то нелюди устроили погром на могилах, зарезали несчастное животное и напугали советских граждан. Органы правопорядка отреагировали, ведется расследование, а мы в нашей газете напишем о его ходе. И результатах!

Я выделил голосом последнее слово и даже поднял указательный палец, подчеркивая значимость проделанной нами работы. Что бы ни задумала Клара Викентьевна, сообщая Краюхину о нашей вылазке, от меня первый секретарь услышал именно то, что нужно.

— А ведь ты туда сразу помчался, а не ко мне, — покачал головой Анатолий Петрович. — Думаешь, все настолько серьезно?

— Это будет решать милиция, — резонно возразил я, но все же добавил от себя: — Я считаю, что мы обязаны отреагировать как советский печатный орган. Каковы бы ни были мотивы неизвестных пока вандалов, мы расскажем о них читателям, решительно осудим и в очередной раз покажем бдительность советской милиции.

— Добро, — улыбнулся Краюхин, но по его глазам я понял, что он по-прежнему обдумывает все мои предложения. — Я тоже возьму это дело под личный контроль. А теперь давайте-ка чаю попьем. Мне тут товарищ из Индии кое-что привез. Моряк, капитан нашего торгового судна, — затем он нажал кнопку коммутатора. — Снежана, заварите нам чай! Да, на троих!

Затем первый секретарь обкома ослабил галстук, и я понял, что наша встреча из официально-рабочей плавно переходит в формальные посиделки.

Что ж, чашку хорошего индийского чая я точно сегодня заслужил.

Когда мы вышли от Краюхина, день уже подходил к концу. И не только рабочий, но и календарный. На улице заметно сгустились сумерки, вновь зарядил дождь, и я, посмотрев на свои командирские часы, принял решение поехать домой.

Пришлось, правда, сперва все равно заскочить в редакцию, запереть кабинеты — мой и Клары Викентьевны — и потом сдать ключи под роспись на вахту. Адрес, где жил Кашеваров, мне не был известен, а подсознание почему-то не спешило его подсовывать. Но, к счастью, водитель частенько возил и меня, и Громыхину после работы, так что прекрасно знал, кто где живет.

Оказалось, что мы с Кларой Викентьевной были соседями — обитали в пятиэтажке с квартирами улучшенной планировки и пенсионером-консьержем. Слава Богу, что все-таки в разных подъездах. Мы вежливо распрощались и разошлись каждый в свою сторону. Поднявшись в лифте на пятый, я на сей раз уже безошибочно нашел нужную дверь и отпер ее ключом. Видимо, Кашеваров просто не помнил номер, а ориентировался исключительно по расположению. Что ж, и такое бывает.

Войдя в прихожую, обклеенную дорогими, но на мой взгляд морально устаревшими обоями, я внезапно почувствовал, что смертельно устал. И это во сне! Или в коме… Может, все-таки со мной что-то произошло, и я, например, провалился в какой-то другой мир? В иную реальность? Или, чем черт не шутит, действительно очутился в теле Евгения Кашеварова?

Со стороны кухни, мяукая, выбежал серый в полоску кот и принялся тереться о ноги. Я машинально погладил его, наклонившись, заодно снимая ботинки. Обуви было мало — Кашеваров и, получается, я жил один. На пару с усатым-полосатым. Скинув плащ и повесив его на старый, еще заставший хрущевскую оттепель, железный крючок, я прошел в кухню. Глаза слипались, но желудок возмущенно напоминал, что сегодня я не ел минимум с обеда. Даже не перекусывал.

Кот неотступно следовал за мной и мяукал. Я словно на автомате подумал, что надо бы добежать до ближайшего супермаркета и прикупить пару пакетиков кошачьего корма. Но тут же вспомнил, что в моем сне супермаркеты еще не появились, а домашних питомцев кормят едой с собственного стола. Кстати, в то время же и наполнителей для кошачьих туалетов не было, так что надо проверить, не загажен ли еще весь песок в огромной консервной банке, заменявшей лоток. Когда в нашей семье жили коты, папа отрезал от таких крышки, и мы насыпали туда зернистый песок с любицкого пляжа. Ага, вот она, эта банка — чисто. Похоже, совсем недавно помыта, и туда засыпан свежий советский наполнитель. Теперь можно открыть холодильник.

В стареньком «ЗиЛе» было шаром покати. Еще не распечатанная бутылка кефира с зеленой крышечкой из фольги стояла в гордом одиночестве, лишь своим видом вызывая отчаянное урчание в животе. Я поднял взгляд на деревянную хлебницу, расположившуюся на холодильнике, с надеждой поднял дверцу. Половинка нарезного — негусто. Но хотя бы что-то!

Выложив небогатый ужин на стол, я достал тарелку с золотистой каймой и белую чашку с синей гребной галерой, над которой сияло такое же синее солнце. Налил непривычно густого кефиру, покромсал батон. Плеснул остатки в блюдце рядом с батареей, и кот, довольно урча, принялся лакать. Сразу видна разница — в обычной жизни, не в этом сне, у меня тоже был кот, и магазинное молоко, равно как и кефир, он игнорировал. А тут прям как будто я этому дорогущего корма насыпал и еще валерьянкой полил. Как там тебя?

— Васька, — вслух вспомнил я и усмехнулся отсутствию оригинальности в именовании питомцев. Моего реального кота звали так же.

Сел на протертый венский стул, такой же одинокий, как и стол, откусил мягкую корочку, запил. Божественно! Все как в детстве! Этот непередаваемый вкус, который ни с чем не спутаешь! Я покрутил в пальцах смятую крышечку из фольги. Вспомнилось, что раньше легко можно было определить содержимое таких бутылочек. Зеленая крышка — это кефир. Серебристая, а точнее цвета некрашеного алюминия — молоко. Золотистая — топленое. Серебристая с зелеными полосками — обезжиренный кефир. Еще, вроде, были розовые — это уже для сливок. Эх!..

«Бутылка кефира, полбатона, — всплыла в голове одна из моих любимых песен там, в будущем. — Бутылка кефира полбатона. А я сегодня дома! А я сегодня дома! А я сегодня дома один, о-хо-хо-хо-хо!»[6]

Поужинав, я отправился в комнату, обставленную столь же спартански, как и кухня. Вот только телевизор у меня здесь уже был не черно-белый, а цветная громоздкая «Радуга». Естественно, без пульта дистанционного управления, эта роскошь еще не скоро появится в СССР. Включив «ящик», я как раз попал на выпуск программы «Время». Шел репортаж из чернобыльской зоны, с экрана прямо на зрителя ехал сто тридцатый «ЗиЛ» с оранжевой цистерной и обильно поливал улицу. Только я уже знал, что из оросителей вырывалась не вода, а клеевой состав, который прибивал к поверхности радиоактивную пыль.

Люди в защитных костюмах и противогазах обрабатывали дома, при этом сияло солнце, синело чистое небо, и опустевшая Припять выглядела донельзя дико и страшно. Я вспомнил, как видел этот или другой похожий сюжет в детстве, и кто-то из родителей произнес дотоле незнакомое слово: «радиация». Потом я какое-то время рисовал на бумаге борьбу с этим невидимым злом, представляя его как легкий синий туман, с которым можно легко справиться поливалками.

В то время уже начали циркулировать жуткие рассказы о рождающихся уродах, мутантах в Рыжем лесу, взрослые боялись проникающей радиации и не могли объяснить нам, детям, что это такое и как от нее спастись. У нас в Калининской области, которая потом стала Тверской, уже была своя атомная станция — в небольшом городке под названием Удомля. И собирались строить вторую, где-то подо Ржевом. Но то ли Чернобыль всех напугал, то ли после развала Союза уже стало не до того, и она так и осталась проектом.

А в середине девяностых кто-то пустил слух, будто рвануло в Удомле. Не так сильно, как в Припяти на ЧАЭС, но все равно ощутимо. Кажется, это сообщение даже попало на телевидение или радио, однако потом никакого подтверждения не было. Как не было и возможности записать это, чтобы пересмотреть, переслушать. Из уст в уста передавались рекомендации пить йод и по возможности не выходить на улицу. Никто не знал, что было на самом деле и было ли вообще. У страха глаза велики, люди преувеличивали масштаб того, что, возможно, и вовсе не происходило. Потом все сошлись на том, будто взрыва и вправду не было, но случился небольшой аварийный выброс.

Правда или нет? И долетело ли до Андроповска, ставшего уже к тому времени Любгородом? Никто так и не узнал.

Я проснулся глубокой ночью на диване перед молчащим телевизором, транслирующим испытательную таблицу. Рядом свернулся клубочком Васька, за окном грохотал дождь. Хлопая заспанными глазами, я осматривал комнату, где находился, и с каждой секундой во мне усиливалось понимание.

Невозможно спать во сне. Так не бывает. А значит, все то, что сейчас происходит, правда. Невероятная, безумная правда, с которой мне теперь придется мириться. Или… Зачем мириться? Почему именно так? Может, наоборот, судьба мне дает дополнительный шанс? Я умер там, в две тысячи двадцать четвертом году, и очутился здесь, в одна тысяча восемьдесят шестом. Еще и в теле главного редактора «Андроповских ведомостей». Если подумать, все очень даже неплохо!

Я опытный журналист, и все мои знания остались при мне. Понемногу ко мне приходят воспоминания Кашеварова, дополняя мою личность из двадцать первого века. Да, я многого из этой эпохи не помню, а что-то и вовсе не знаю. Но я точно не пропаду, напротив, как раз именно теперь у меня на мою новую старую жизнь грандиозные планы. Наполеоновские! Или даже лучше ленинские, раз уж я в Советском Союзе. Для начала — разобраться с районной газетой. Сделать ее читаемой и всеми любимой. Как рассказывали наши ветераны, она такой и была во времена СССР, однако нет предела совершенству. Создам новые рубрики, наполню ее крутыми интервью, фоторепортажами, аналитикой. Поставлю на поток комментарии от «ЛОМов»[7], как это делается в моем времени. Того же Краюхина точно надо будет привлекать — он, как человек из политики, просто обязан этим заинтересоваться. Дальше — региональные СМИ не ограничиваются газетами. Есть радио, есть местное телевидение. Мне и без интернета работы хватит! Глядишь, создам один из первых медиахолдингов, который потом возглавлю. И ведь есть еще Калинин, Москва — я не намерен останавливаться на достигнутом!

А значит, продолжу заниматься любимым делом. Учту все ошибки прошлой жизни, воспользуюсь возможностями, если судьба и вправду дарит мне этот шанс. А еще… Только ли в профессии я должен вырасти? Может, мне нужно еще и собственную судьбу поменять? Там, в двадцать первом веке, я до без малого сорока лет так и не встретил ту, единственную, с которой связал бы жизнь. А человек не должен быть один. Пусть настоящий Кашеваров и жил как сыч в компании кота, я лично собираюсь это менять. Не было любви в будущем, значит, она где-то в прошлом!

С этими мыслями я вновь погрузился в сон, и проснулся уже засветло, когда нужно было собираться на работу. Я вскочил, скорее инстинктивно, нежели осознанно, включил проводной приемник и принялся под бодрый голос диктора и удары фортепианных клавиш делать утреннюю зарядку. Вот это было уже от меня — Евгения Кротова из будущего, который решил довести свое новое тело если не до идеального состояния, то хотя бы до такого, за что бы не было стыдно.

В животе вновь заурчало, но я помнил, что в холодильнике сложились идеальные условия для мышиного суицида. Хорошо хоть, что Ваське оставил немного кефиру, а то бы бедному животному пришлось голодать до вечера.

Что ж, сам я позавтракаю в какой-нибудь пирожковой по пути на работу, но это только сегодня. Исключительно по причине пустоты в холодильнике. А обед меня будет ждать в редакционной столовой, и там я как раз начну правильное питаться. Сегодня, кстати, четверг — рыбный день.

А завтра… До завтра еще далеко, но я улыбнулся, вспомнив, что к восьми часам утра меня будет ждать красивая докторша Аглая Ямпольская. Пока еще в роли строгого врача. Но какие наши годы?

С этой мыслью я уверенно запахнул плащ и отправился в путь, под все еще громыхающий дождь.

В реальности, а может, и в моей теперь уже прошлой жизни, я с этим пока еще так и не разобрался, меня не страшили природные явления. Дожди, снегопады, морозы или, напротив, жара — ничто из этого не было для меня препятствием. А потому сквозь октябрьский ливень на улицах советского Любгорода я планировал пробраться быстро и без потерь. Вот только я переоценил местный общественный транспорт.

Мое детство как раз пришлось на восьмидесятые и немного на начало девяностых, так что в памяти прочно застряли городские автобусы с кассами самообслуживания. Это когда заходишь в салон, опускаешь в специальный ящичек три копейки и отрываешь билет. Работало это все на принципе доверия, но «зайцы» почти не встречались. Во-первых, благодаря самосознанию большинства граждан. А во-вторых, потому что визит контролера не был чем-то из ряда вон выходящим. Не помню, какого размера был штраф, потому что мои родители билеты всегда брали, но сама даже мысль не платить за проезд казалась крамольной. Вот и сейчас я заранее приготовил трехкопеечную монету, чтобы не рыскать в кошельке в набитом автобусе.

В набитом… Ха! Сказать, что первый же «ЛиАЗ» был похож на бочку с селедкой, это прослыть неоригинальным и бедным на образные сравнения. Скорее он был похож на переполненную коробку, в которую ребенок набил всех своих оловянных и деревянных солдатиков, навалил сверху кучу других игрушек, а потом придавил. Из раскрывшихся с шипением дверей буквально вывалились пассажиры, и «ЛиАЗ» освободился чуть ли не на половину, однако стоящие на остановке тут же их заменили. И качающийся от натуги автобус сразу отчалил дальше по маршруту. А я и еще человек десять остались ждать следующего.

И как я забыл, что общественный транспорт в СССР был единственным способом перемещения по городу? Ведь личный автомобиль, как бы о нем ни говорили, все же являлся роскошью, а не средством доставки тела из пункта А в пункт Б. И сейчас, в начале девятого утра, большинство жителей нашего города выдвинулись на службу, штурмуя автобусы, которых пусть и было много, но все-таки недостаточно для того, чтобы передвигаться на них с комфортом.

Но были и плюсы даже в таких спартанских условиях — люди на остановке чинно стояли в очереди, и никто не ломился вперед всех остальных. Так что не на втором, но на третьем автобусе я все же уехал, все же промокнув до нитки. К счастью, перед этим я сообразил уточнить, на каком номере мне добираться до Дома печати, а то в будущем маршруты сильно изменились.

— Мужчина, вам не дотянуться, давайте я вам билетик пробью, — обратилась ко мне миловидная девушка с рыжими волосами, уложенными в тугую украинскую косу вокруг головы.

Я удивился непривычной доброжелательности, протянул попутчице три копейки и спустя несколько секунд получил оторванный бумажный билетик. Поблагодарив девушку, я нашел максимально устойчивое положение в забитом автобусе и так доехал до следующей остановки.

— Вы сходите? — поинтересовался у меня пенсионер с авоськой и в продавленной шляпе.

— Выпущу, — улыбнулся я, вспомнив простой автобусный этикет.

Так я и добрался в итоге до работы, с удовольствием размявшись на остановке сразу после выхода. Дождь все еще хлестал не переставая, но я уже был на месте и мысленно махнул рукой на помокшую насквозь одежду.

— Здравствуйте, Евгений Семенович! — секретарша Валя по своему обыкновению вскочила, завидев меня. — Ой, вас же хоть выжимай! Снимайте плащ, я просушу!

— Спасибо, — кивнул я девушке, заботливо стягивающей с меня бесформенный кусок ткани, в который превратилась одежда.

— В шкафу сменная обувь, — подсказала мне Валя, когда я со вздохом посмотрел на свои хлюпающие ботинки.

Промокшая продукция кимрской обувной фабрики отправилась вместе с носками на батарею, а я, потягивая крепкий сладкий чай, который заранее заварила девушка, прошелся босиком в кабинет. Там я и впрямь обнаружил хорошие югославские туфли, которые пришлось со скрипом натягивать на босу ногу. Ужасное ощущение, но лучше уж так. А потом загорелся огонек вызова на коммутаторе.

— Евгений Семенович, на проводе капитан Величук из милиции, — заговорила Валя. — Соединить?

— Да, — лаконично ответил я, и в следующую секунду в трубке раздалось пыхтение.

— Але! — чуть не оглушил меня Величук. — Але! Евгений Семеныч? Слышно меня?

— Слышу, Платон Григорьевич. Доброе утро.

— И вам не хворать. В общем, мои ребята подсуетились…

— Так-так, — я даже подался вперед, чуть не расплескав на себя чай.

— Нашли они хулиганов, — обрадовал меня Величук. — Весь оставшийся день вчера бегали, с ног сбились. Отыскали в итоге знакомых людей с фотографий… Ну, этих — которые в гробиках. И вышли в итоге на старика со старухой, которые все это сотворили. Сидят у меня в отделении, чистосердечное пишут. Такое плетут!.. Я и подумал, что вам интересно будет. Тем более что вы просили…

— Спасибо, Платон Григорьевич! — радостно крикнул я в трубку и бросил ее на рычаг.

Вот что значит — правильно выстроенные отношения с органами внутренних дел. Объяснил, что приятное о них напишем, и их заинтересовало. В своей прошлой жизни я напрямую с девчонками из пресс-служб общался, с одной, из СК[8], даже какое-то время встречался. Потом, правда, из-за нашего разрыва она меня информацией обделяла, и я с тех пор зарекся гадить там, где пасусь. Зато со всеми другими у меня были прекраснейшие приятельские отношения. Мне даже стали сливать эксклюзив. Всего-то на пять-десять минут раньше, чем остальным, но в век информационных технологий это почти что вечность. Особенно если твои конкуренты менее расторопны.

Здесь, если уж я застрял в этом времени, тоже потребуется обрастать связями. Без них журналисту, в особенности главреду, просто никак. Так что, пока мои газетчики трудятся над наполнением очередного выпуска тридцатидвухполосника, я буду нарабатывать базу. Но перед этим — пара ценных указаний.

— Валечка, вызовите ко мне, пожалуйста, Софию Кантор, Леонида Фельдмана и Виталия Бульбаша, — попросил я секретаршу и откинулся на спинку кресла.

Сейчас я отправлю этих троих к Величуку, они там опросят подозреваемых, Леня сделает эффектные кадры — и сенсационная полоса, считай, готова. Нет, пожалуй, я вместе с ними поеду. С «желтушкой» в этом времени еще не знакомы, правильные вопросы вряд ли сумеют задать. Так что стану им на первое время прикрытием, а там уже сами. Главное, чтобы потом, на волне гласности, газета не дала крен в сторону скандальности, как это сделали некоторые столичные коллеги. Да и регионалы, кстати, тоже.

Я ведь хорошо помню эту трансформацию, когда уже в девяностых крупные СМИ, сохранив старые советские названия, принялись копаться в грязном белье политиков и артистов. По факту из аналитических изданий они превратились в развлекательные таблоиды, где ту же голую женскую грудь печатали к месту и не к месту. Даже на первых полосах, где еще недавно публиковали, скажем, фотографии героев труда или ветеранов Великой Отечественной. Я уж молчу про издания новой формации, среди которых одни специализировались на звездных свадьбах, разводах и внебрачных детях, а другие — на мистике и конспирологии.

Однако тут, в моей газете, я планирую тщательно за этим следить, и «желтизна» будет использоваться исключительно как прием в комбинации с другими, а ни в коем случае не как идейное наполнение.

— Евгений Семенович, София с Леонидом скоро подойдут, а Виталия Николаевича еще нет на рабочем месте, — тем временем виновато, словно это ее самой не было, доложила Валя.

— Как так? — воскликнул я, посмотрев на часы и увидев, что стрелки показывали четверть девятого. Нехорошо. — Соедините меня с ним по домашнему номеру.

В двадцатых годах двадцать первого века журналиста редко застанешь в кабинете. Особенно журналиста сетевого издания и особенно после пандемии ковида, когда все резко ушли на удаленку. Ведь зачем ехать в офис через весь город, когда можно позавтракать и спокойно сесть с ноутбуком у себя в комнате? Был бы интернет, и работа всегда с тобой. Но тут, в СССР образца тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, не было такой роскоши как удаленка. Журналисты собирались в редакции к девяти утра, после чего рассасывались по кабинетам или заданиям «в поле».

— Евгений Семенович, — прервала мои размышления секретарша. — Старший корреспондент Бульбаш на проводе.

— Виталий Николаевич, — укоризненно заговорил я в трубку, услышав невнятное бурчание. — Ты что, даже еще из дому не вышел? Что молчишь? Стыдно? Бери ноги в руки, вызывай такси и дуй в редакцию! Или, погоди, давай я за тобой машину пришлю!

Предложив это Бульбашу, я мысленно плюнул сам себе в лицо. За каким Энгельсом я мок под дождем и трясся в автобусе, если мог накануне договориться с завгаром о служебной машине? Судя по тому, что Валя ничего мне не сказала, по умолчанию за моей персоной не приезжают. Значит, или Кашеваров был в этом плане демократичным, или существовал какой-то определенный порядок действий. Впрочем, это я выясню позже.

— Жень… — голос на другом конце провода звучал странно, но при этом смутно знакомо. — Ты это… Прости меня. Не выдержал я. Уволишь?

«Да он пьян!» — неожиданно осенило меня.

— Сильно поддал? — тихо спросил я вслух. — Только честно!

— Не повторится, — принялся бормотать Бульбаш. — Ты же знаешь, я не подведу… Текстик сдам вовремя… Если что — ночью, ты же знаешь.

И вот тут я не выдержал. Этот длинный старший корреспондент, чтоб его мухи съели, нажрался, тормозит мне эксклюзив с кладбищенскими вандалами и еще бормочет про «текстик ночью»!

— Послушай, Виталий Николаевич, — тихо, но зло начал я. — Мне только что звонил капитан Величук, сказал, что его парни схватили подозреваемых! Соня с Леней уже здесь, — я действительно слышал их голоса за дверью, но они, явно смутившись моего тона, не торопились входить. — Ты мне нужен для гребаной сенсационной статьи! Для бомбы! Для пушки, если хочешь! А ты что? А ты жрешь посреди недели!

— Прости, Жень… — стыдливо бормотал он. — Я возьмусь за себя, возьмусь… Хочешь, я пешком до милиции дойду?

— Вот еще не хватало! — выпалил я. — Сегодня сидишь дома и приводишь себя в порядок. А завтра — слышишь? — в половину девятого у меня в кабинете как штык!

Тут я вспомнил, что в восемь меня ждет у себя красивая докторша Аглая Ямпольская. Нет, к восьми тридцати я вряд ли освобожусь, надо это учитывать.

— Впрочем, ладно, — я сделал вид, что сменил гнев на милость. — С утра у меня дела, так что приходишь утром, регистрируешься у Валентины и чешешь в свой кабинет, начинаешь скрипеть пером. Понял меня?

— Так точно, — на эту короткую фразу Бульбаш собрал, наверное, все свои оставшиеся силы.

— Отбой, — сказал я и бросил трубку. — Соня, Леонид! Зайдите!

В милицию я, как и планировал, отправился вместе с журналистами. Дождь по-прежнему лил как из бочки, но в черной «Волге» было тепло и сухо.

— Не зная горя, горя, горя, в краю магнолий плещет море… — словно издеваясь, пела магнитола голосами ВИА «Ариэль». — Сидят мальчишки на заборе…[9]

— Эх, сейчас бы и нам в край магнолий, — мечтательно протянул фотограф Леня.

— А я бы съездила в Норильск, — неожиданно выдала Соня.

— Да ну? — я даже повернулся к ней, изогнувшись йогом.

— У меня мама там была у подруги в гостях, — улыбнулась девушка. — Фотографии привезла, нам с отцом показывала. Представляете, там прямо посреди города оленьи упряжки, люди в тулупах. А на заднем фоне — красивые здания. И снег идет.

— Красиво, — согласился я.

— Евгений Семенович, — неожиданно серьезно сказала Соня. — Не увольняйте, пожалуйста, Виталия Николаевича. Он ведь хороший журналист…

— И что мне толку? — возразил я. — Вот где он сейчас, когда так нужен?

— Мы его на поруки возьмем, перевоспитаем, — мягко, но при этом настойчиво продолжала меня уговаривать девушка. — Дайте ему шанс.

— Давал уже, — я вздохнул. — Много раз.

— Пожалуйста…

— Хорошо, — я согласно кивнул, потому что сам не хотел увольнять Бульбаша. Особенно с его милицейскими знакомствами. — Попробуем вытянуть товарища из объятий зеленого змия…

На этой моей фразе «Волга» как раз подкатила к зданию отделения милиции, стандартной советской коробке с откатными воротами, как на предприятиях. Во дворе стояли потертый уазик в желто-синей расцветке и бежевая «шестерка», возле которой смолил папиросу колоритный водитель лет семидесяти. На черную «Волгу» с хромированными бамперами и молдингами он посмотрел с философским спокойствием.

Мы вышли из машины практически одновременно, но я, взяв на себя инициативу, как и положено главреду, уверенно направился первым ко входу. Внутри нас встретил зычный голос дежурного милиционера, который переписал наши удостоверения и затем указал направление, куда идти.

— О! — по пути нам попался стиляга Апшилава. — Товарищи журналисты, приветствую! Вы к моим архаровцам?

— К ним самым, — подтвердил я. — Как они там?

— Просто песня, — ухмыльнулся следак. — Знаете, что говорят? У них там просто целый заговор против сыночки. Мы-то сначала по одной из фотокарточек на его зазнобу вышли, которая из него кровь будто бы пьет. Потянули за ниточки, выяснили, что там затяжной семейный конфликт… Приехали к ним домой, а они даже свои приспособления не убрали. И веревки, похожие на те, которые к дереву были примотаны. И гробики, только пустые, без фотокарточек. А потом, как мы все это описывать начали, из них обоих как полилось! Там и соседка по коммуналке, которая на его комнату претендует, и начальница в горстате.

— И что? — удивился я. — Они их так припугнуть, что ли, решили?

— От ребенка отвадить, — снова осклабился Апшилава. — А ребенку, на минуточку, сорок лет! выпускник Калининского института, матфак. Вернулся в родной Андроповск статистику поднимать и ведьму встретил, — следак хохотнул. — Так они будущую невестку называют, не любят ее, страсть как.

— А начальница — тоже из ведьм? — я улыбнулся, настолько эта история была смешной и дикой одновременно.

— Вот у них и спросите, — Апшилава развернулся и махнул рукой в приглашающем жесте. — Я за чаем шел, но раз такое дело… Посижу с вами.

Мы прошли вместе с ним по коридору к одной из похожих друг на друга дверей. Рядом с ней стоял рослый милиционер, который откровенно скучал. Думаю, и сам наш провожатый понимал, что вряд ли парочка пенсионеров, даже устроивших такую бучу на кладбище, совершат попытку побега. Но советская милиция на то и советская, чтобы был порядок.

Апшилава открыл дверь, вошел сам и кивнул, чтобы мы не стеснялись.

— Полюбуйтесь, товарищи журналисты, — нарочито громко сказал я. — Вот они, эти субчики.

На двух поставленных у стены стульях сидели типичные пенсионеры шестьдесят плюс. Дедок в белой тканевой кепке, застиранной рубашке и аккуратно выглаженных штанах со стрелками. И бабулька в цветастом платке, сразу глянувшая на нас исподлобья.

— Здравствуйте, — поздоровался я, и Леня с Соней последовали моему примеру.

Самое главное, не показывать свое превосходство и не осуждать стариков. Войдешь им в доверие, и они, почувствовав если не союзника, то хотя бы понимающего, сами выложат тебе все и еще немного сверху.

— Доброго дня, — отозвался дед, а его жена по-прежнему сверлила нас молчаливым взглядом.

— Вы не возражаете, если мы немного побеседуем? — спросил я, устраиваясь на стул за следовательским столом, на который указал сам Апшилава. Мои сотрудники уселись на короткую скамейку у противоположной стены. Леня держал руку на кофре с камерой, но не доставал ее. Ждал моего разрешения.

— А о чем беседовать-то? — неожиданно вопросила бабка. — Мы вон с вашим уже пообщались.

Она указала на опершегося о подоконник следователя. Я понимающе улыбнулся.

— Представлюсь. Меня зовут Евгений Семенович Кашеваров, я главный редактор «Андроповских известий». А это, — я кивнул на ребят, — мои коллеги, отличные журналисты.

— Вот вы и напишите в своей газете, как ведьмы всякие советских людей изводят, — ухватилась за мою должность старушка, неожиданно трансформировавшаяся из сварливой бабки.

— Вот и я о чем, — вздохнул Апшилава.

— Подождите, пожалуйста, — попросил я его и вновь повернулся к старикам. — Мне было бы проще, если вы объясните: откуда в Советском Союзе ведьмы?

— Да мы тоже думали, что она просто стерва, — неожиданно подал голос старик. — А оказалось, что она нашего Геночку приворожила. Позарилась на перспективного специалиста, которому уже должность завотдела легкой промышленности светит… Начальница только тормозит его продвижение.

— Так-так-так, — с интересом отреагировал я, грозно посмотрев на хмыкнувшего Апшилаву.

Краем глаза я наблюдал за ребятами: Соня что-то строчила в блокноте, а Леня по-прежнему пребывал в состоянии повышенной готовности. Это он правильно делает, мы потом стариков со спины сфоткаем, без лиц.

— Нам сказали, что она любку по ночам собирала, а потом зелье варила и как чай его Геночке подавала! — возмущению бабульки не было предела.

— Любку? — эхом переспросил я.

— Любка двулистная, — подсказала Соня. — Ее еще ночной фиалкой называют.

— Правильно девочка говорит! — обрадовалась пенсионерка.

— И что? — я по-прежнему не понимал, в чем преступление неизвестной пока «ведьмы».

— Так ведь это ж трава приворотная, — вступил в разговор дед.

— А вы разбираетесь? — не моргнув, будто бы заинтересовался я. — А то есть у меня ощущение, что меня тоже кто-то таким зельем опоил…

— Ох, не завидую я тебе, мил мой, — покачала головой старушка. — Силища в этой траве скрыта — будь здоров!

— К Евдокии ему надо, — неуверенно проговорил дед и осекся, посмотрев сперва на меня, потом на следователя.

— Молчи, старый! — шикнула на него супруга.

— Отчего же, — я притворился, будто расстроен. — Если товарищ сыщик позволит…

Я состроил настолько выразительную гримасу, что Апшилава меня моментально понял. С самым серьезным видом кивнул и даже поддакнул.

— Евдокия, соседка наша, — осмелев, принялся рассказывать дед, — разбирается в этом. Ее бабка ведьмой слыла, только об этом говорить раньше было не принято… В общем, просветила она нас. Можем похлопотать, ежели обвинения тяжкие с нас поможете снять.

От такой наглости у Апшилавы полезли глаза на лоб, но я еле заметным жестом попросил, чтобы он подыграл. К счастью, следователь оказался внимательным — видимо, сказывался опыт, хоть и было этому парню не больше тридцати. А то и меньше.

— Я не могу повлиять на милицию, — строго ответил я старику. — Но обещаю во всем разобраться, и если обнаружится несправедливость, я буду обеими руками за то, чтобы правда восторжествовала. Вы мне только скажите честно: вы нож тот фигурный откуда взяли и почему с собой потом не забрали?

— Так это… — пробормотал пенсионер. — Нам Евдокия его дала, а где она сама этого чертика нашла, нам не сказала.

— Нельзя вещи от ритуала с собой забирать, — добавила его супруга. — Все, чем воспользовался, на месте должон оставить. Вот мы нож там и бросили.

— Понятно, — кивнул я. — Дело ясное, что дело темное. Хорошо, что вы все так подробно рассказываете и не скрываете. Думаю, это пойдет вам на пользу — милиция все учтет. Кстати, товарищ следователь, можно вас на пару минут? Соня, а вы пообщайтесь, пожалуйста, с потерпевшими. Вы же не против? Это моя коллега, ей можно доверять.

Старики согласились — видимо, знания девушки о какой-то «ночной любке» пришлись им по нраву. Она пересела за стол Апшилавы, где я уступил ей место, а сам вместе с ним вышел в коридор.

— Как это понимать, товарищ главный редактор? — он сразу набросился на меня, но я его успокоил.

— Считайте это военной хитростью…

— Эдик, — подсказал он.

— Очень приятно. Так вот, Эдик, считайте это военной хитростью. Они, я так понял, просто темные люди, которые по-своему желают сыну счастья… Мешают, правда, тем самым, но вряд ли это понимают. А вот загадочная Евдокия — вот она, как мне кажется, здесь и есть самый опасный человек. Я бы на вашем месте ею занялся. Кто знает, скольких еще она так обдурила. Народ у нас, сами знаете, доверчивый.

— А ведь и правда, — согласился Апшилава. — Стариков, конечно, все равно подтянуть придется за хулиганку и вандализм. Но источник этой заразы, соглашусь с вами, нужно прихлопнуть. Тем более что она пенсионеров ножами в виде чертей снабжает, а тут уже дело посерьезней будет. Спасибо вам, Евгений Семенович.

— С огромным удовольствием помогаю органам, — искренне ответил я. — И вы мне, будьте добры, помогите. Историю эту нужно предать огласке, чтобы жители города знали: суеверия и прочее мракобесие очень опасны.

— Что я могу сделать? — с готовностью спросил Эдик.

— Помогите нам с материалом, когда ее схватите, — я не стал бродить вокруг да около. — И я бы хотел от нее тоже комментарии получить, чтобы, так сказать, объемную картину обрисовать.

— А нужно ли? — с сомнением уточнил Апшилава. — Если в газете всякую дурь печатать, люди еще сильнее запутаются.

— Вот тут с вами не соглашусь, — возразил я. — Идеологическому противнику тоже нужно дать право голоса. Народ у нас доверчивый, но не глупый. Когда две точки зрения покажешь, он правильный выбор сам сделает.

— Что ж, давайте попробуем, — все еще недоверчиво согласился Эдик, но в его голосе я все же почувствовал интерес.

— Спасибо, — отреагировал я. — И вот еще. Не давите на этих стариков. Притворитесь, будто всерьез обеспокоены давлением на их Геночку. Они вам все и выложат.

— Хорошо, Евгений Семенович.

Мы вернулись в его кабинет, а там Соня едва успевала записывать за пенсионерами, которые говорили без умолку и теперь не стеснялись строгого следователя Апшилавы. Я прислушался, и мои уши чуть не свернулись в трубочку: оказывается, невестка такую сеть сплела вокруг несчастного Геночки, что и все остальные злопыхатели, в том числе соседка по коммуналке и начальница в горстате, тоже вдруг оказались чуть ли не жертвами. Прямо мистический роман какой-то!

Поняв, что Соня прекрасно справляется, я отрешился от происходящего и принялся с разрешения Апшилавы просматривать материалы дела, лишь время от времени вылавливая из спутанной речи стариков слова-триггеры вроде «ведьма», «приворот», «ритуал» и тому подобные. Я листал папку, дошел до снимков, вернее копий, сделанных милицейским фотографом, внимательно их рассмотрел. Не знаю, как сыщики все это провернули за вечер без интернета, но каждый портрет был снабжен подробным описанием — кто, как зовут, где работает.

Вот Галина Никифоровна Артемова, 48 лет, член партии, руководитель андроповского районного отделения госстата. Та самая начальница, что не давала возможности раскрыться «перспективному сотруднику». Дальше — Наталья Викторовна Судакова, 27 лет, беспартийная, медсестра городской поликлиники. Собственно, та самая «ведьма». И, наконец, Матрена Парамоновна Песошникова, 67 лет, пенсионерка. Это уже, как говорилось в описании, соседка сорокалетнего Геночки по коммунальной квартире. Быстро переписав необходимые данные в блокнот, я удовлетворенно улыбнулся и кивнул сам себе. А тут как раз и Соня закончила это странное интервью, повернулась ко мне и тоже довольно кивнула.

— Что ж, спасибо за сотрудничество, — сразу засобирался я. — И до свидания!

Пенсионеры переключились на Апшилаву, а мы вышли из кабинета. Попрощались с караульным, отметились у дежурного, и уже на крыльце отделения Соня гордо протянула мне аккуратно вырванный листок из блокнота.

— Что это? — спросил я, вглядываясь в мелкий убористый почерк с адресами и номерами телефонов.

— Контакты Евдокии, — довольно ответила девушка. — И Наташки-стервозины, — тут будущая звезда расследований хихикнула. — Я им сказала, что мы ее в отдельную разработку возьмем. Вдруг и правда ведьма она.

Я хмыкнул, с гордостью посмотрев на своих ребят. Пусть номер Натальи у меня и так был благодаря Апшилаве, но Соня вытащила его самостоятельно, войдя в доверие к старикам. За одно это девушке огромный респект. А уж за контакты загадочной Евдокии ей и вовсе почетную грамоту можно дать.

Кажется, номер у нас и впрямь выйдет бомбический.

Уже в машине у меня созрел план. История с бытовой магией складывалась интересная, и я бы с большим удовольствием ее раскрутил еще в той, обычной жизни. Но здесь я главред, а потому нужно как можно больше нагружать сотрудников. Не для того, чтобы самому посиживать в кожаном кресле и попивать дефицитный кофе, а чтобы не мешать журналистам набираться опыта.

В нашем маленьком холдинге работали разные люди, и нынешний главный редактор сайта Игорь Бахвалов был далеко не первым, кто с надрывом нерва пытался держать планку достойного местечкового интернет-СМИ. И если он не стеснялся наваливать на своих подчиненных, в том числе на меня, кучу заданий, то его предшественница Вера многое брала на себя. Не только из-за своей любви к профессии, а по причине заведомо ложной стратегии: хочешь, чтобы было хорошо, сделай это сам. В итоге бедная девушка тонула в задачах, а сотрудники, всего лишь заполняя новостную ленту, большую часть времени ковыряли в носу. Сложные тексты она доверяла лишь мне и иногда старой гвардии, когда те не скрипели от того, что им помимо газеты приходится заниматься «лишней нагрузкой». Результат оказался предсказуем: сайт серьезно просел в рейтингах, и Сергей Антонович Веру разжаловал. Вместо нее у руля встал Игорь, с которым она не сработалась и ушла к конкурентам.

Так что, держа в голове историю Веры, я не собирался работать за подчиненных. Пусть набираются опыта и делают мне крутую газету. А уж я их направлю туда, куда нужно.

— Делаем так, — мы ехали в сторону редакции, и я по пути распределял задачи. — Вам обоим я отдаю псевдо-колдунью… Как ее там? Наталью. Уверен, она обычная адекватная женщина, с ней и поговорите. А к этой Евдокии, которая вызывает у меня максимум подозрений, поедет наш Виталий Николаевич. Его же я отправлю и к несчастному Генке, жертве родительской гиперопеки.

— Но… Евгений Семенович, — набравшись смелости, ко мне обратилась Соня. — О чем говорить с Евдокией? Она ведь людей на преступления толкает, пусть милиция ею занимается.

— Мне интересно знать, что ею движет, — пояснил я. — Но даже не это самое главное. Понимаете, коллеги, у каждого в этой истории своя правда. А мы с вами должны донести до читателей все имеющиеся точки зрения. Родителей, связавшихся с черт знает кем. Евдокии, у которой во всем этом свой цимес. Забитого рохли Геннадия. И Натальи, которую оговорили, назначив виновной. Я бы, конечно, поговорил и с начальницей, да еще бы соседку по коммуналке притянул. Но и так уже действующих лиц много, с фактурой проблем не будет.

— То есть мы не направляем читателя в нужную сторону, а выносим саму историю на суд общественности? — с интересом проговорила Соня.

— Вроде того, — подтвердил я. — Именно как на суде мы даем возможность высказаться каждому, а читатель решает, кому симпатизировать.

— Но ведь найдется тот, кто будет на стороне родителей или Евдокии, — Леня попробовал меня спровоцировать. Однако именно этого я и ждал.

— Обязательно, — я не удержался от довольной улыбки. — Статья вызовет полемику, люди начнут спорить. А это — гарантия успеха. Кстати, нам к Бульбашу ведь надо. Знаете, где он живет?

— Как раз на следующем повороте, — ответил водитель. — Вовремя вспомнили.

И ведь правда — пока я разглагольствовал о стандартах журналистики, совсем вылетело из головы, что нужно забрать из дома Виталия Николаевича. Главное, чтобы он окончательно не скис, а то я чересчур опрометчиво выдал ему отгул.

— Квартира двенадцать! — подсказала мне Соня, когда наша «Волга» притормозила у неприметной хрущевки.

Я поблагодарил девушку и зашел в первый подъезд. Никаких домофонов и кодовых замков — благодать. Эпоха всеобщего огораживания еще впереди, и на окнах квартир еще даже нет решеток. Это потом, уже в конце десятилетия, распоясавшиеся мелкие воришки начнут залезать в чужое жилище среди бела дня. А пока многие даже двери не запирают, уходя в магазин. Или просто кладут ключи под коврик.

В хрущевках, которых еще полно и в двадцать первом веке, четыре квартиры на этаже. Поэтому я смело направился сразу на третий, нашел обитую дерматином дверь и требовательно нажал на кнопку звонка. Раздалось чириканье, знакомое с детства — у нас тоже такое было. Раздалось шарканье разбитых шлепанцев, кто-то кашлянул и открыл дверь.

В образовавшуюся щель просунулась небритая голова с набрякшими веками, и на меня пахнуло винными парами. Виталий Николаевич в домашней пижаме силился выглядеть трезвее, чем был на самом деле, и я решил прийти к нему на помощь.

— Можешь не притворяться, — я махнул рукой. — И так знаю, что ты пил как черт. Собирайся, я придумал, как тебе реабилитироваться — будешь разводить на разговор народную целительницу Евдокию. Вот адрес. Как раз скажешь, что хочешь завязать, поэтому к ней и обратился. Про то, что ты из газеты, не говори. И как-нибудь сам выведи ее на откровенный разговор о приворотах, сглазах и прочем.

— Женя! — воскликнул Бульбаш. — Евгений Семенович! Я все сделаю, я не подведу!

— Давай, собирайся быстрей! — я прервал его излияния. — Ждем тебя внизу в машине. Зубы почисть, а то твой французский одеколон «Пьер Ригар» не все оценят.

Виталий Николаевич, продолжая бормотать благодарности и торжественные клятвы, исчез в недрах квартиры. А я пошел вниз, размышляя, что моя новая жизнь не так уж плоха. Напротив, так интересно мне еще никогда не было.

Когда я вновь уселся на своем месте в «Волге», меня поджидал сюрприз. Леня с Соней внимательно пересматривали снимки, которые наш фотограф уже успел распечатать. Точно, я ведь его просил сделать это поскорее, и он все выполнил. А я об этом благополучно забыл, потому что в моем обычном мире фотографии в электронном виде выкладываются на файлообменник, и их автор скидывает в рабочий чат ссылку на нужную папку. Вот еще один важный нюанс, над которым мне требуется поработать — избавиться от привычек двадцать первого века. Во всяком случае там, где они мешают, как в случае с фотографиями.

— Что у вас там интересного? — спросил я ребят, пока в моей голове ураганом проносились все эти мысли.

— Вот эта женщина, — Леня протянул мне фотокарточку, с которой, прищурившись, смотрела одна из потенциальных жертв сглаза, порчи и прочих астральных ударов. — Помните? Ее портрет был в том гробике, который вы нашли.

— Ну, — подтвердил я, все еще не понимая, чем это может быть интересно.

— Кто она такая? — подтолкнула меня к выводу Соня. И тут меня осенило.

— Точно! — я треснул себя ладонью по лбу. — Это не соседка по коммуналке и не начальница госстата! И уж тем более не Наташка-стервозина! Ей лет шестьдесят, не меньше.

— Старики о ней почему-то ничего не сказали, — добавила внучка военкора. — Всех перебрали, и не по одному разу, а эта как будто бы выбивается из общего ряда.

— И милиция гробик с ее фотокарточкой не нашла, — закивал я. — Видимо, потому что он отдельно от остальных валялся. Значит, кому-то из всей этой странной компании есть что скрывать…

Дверца машины в этот момент открылась, и на заднее сиденье к ребятам сел благоухающий «Шипром» Виталий Николаевич. Он был гладко расчесан, на щеках виднелись кровоподтеки от неловкого торопливого бритья, а ворот рубашки, торчащий из-под кофты, чуть ли не хрустел от свежести.

Я еще раз объяснил ему задачу, выдал нужные контакты и отправил на автобусную остановку. А то слишком подозрительно будет выглядеть пьяница, который приехал к народной целительнице на черном «членовозе», как называли такие машины, как наша. Бульбаш, улыбаясь, покинул салон и выдвинулся к остановке, к которой как раз подкатывал, звеня двигателем, «ЛиАЗ».

— Так-так-так, — я задумался, снова пожалев, что в этом времени нет мобильников. — Есть у меня одна мысль… Подождите, я скоро!

Проклиная про себя фигуру, которая мне досталась, я выкарабкался из машины и побежал к ближайшему телефону-автомату. Ну, как побежал… Скорее поковылял. Опустил три копейки в специальную щель и набрал номер следователя Апшилавы.

— Эдик? — услышав подтверждение, я принялся говорить дальше. — Слушай, мне бы с этими архаровцами поговорить с каждым наедине. Они еще у тебя?

— Отпустил я их под подписку о невыезде, — ответил следак. — Дома уже, наверное. Адрес дать?

— Да, было бы волшебно.

— Записывай, — сказал Эдик. — Улица Веры Бонч-Бруевич, дом 5. Это частный сектор. Они раньше все вместе в коммуналке жили, а этот домик старикам достался от родителей деда.

Выслушав эту запутанную, на первый взгляд, тираду, я понял, что меня все это время смущало. Как этот Генка ухитрился жить в коммуналке отдельно от родителей. Теперь все встало на свои места — его пожилые родители съехали в старый домик, освободив сыну жилплощадь. А соседка в коммуналке, похоже, на это и напирает — мол, зрелый юноша и так квадратными метрами не обделен. Как сказал классик, квартирный вопрос испортил москвичей. И любгородцев тоже.

— Спасибо, Эдик! — с чувством поблагодарив следака, я повесил трубку и побежал… посеменил обратно к машине.

— Отвезите меня на Бонч-Бруевич, дом пять, — попросил я водителя, — а потом ребят по тем адресам, которые они назовут. Забирать меня не нужно, я вернусь в редакцию на автобусе.

Очень, кстати, неудобно, что я не знаю, как его зовут. Невежливо. Надо будет потом потихоньку выведать, чтобы не быть типичным начальником-козлом. Но это позже, сейчас у меня есть важное дело. Мысль, которая пришла в мою голову спонтанно и которую нужно проверить.

— Леня, дай мне, пожалуйста, фотокарточку женщины, — попросил я.

Мы как раз подъезжали к нужному мне адресу.

Улица Бонч-Бруевич напомнила мне о детстве. Андроповск, он же в моем времени снова Любгород, сильно изменился с восьмидесятых. Деревянных кварталов стало гораздо меньше, их вытесняли новостройки-высотки и коттеджи «новых русских». В девяностые так стали называть резко разбогатевших коммерсантов, а потом это выражение сошло на нет. Как и те старые домики, на месте которых велось активное строительство.

Я стоял возле нужного дома и вертел головой. В две тысячи двадцать четвертом это была Крещенская, которой вернули прежнее дореволюционное название, и застроена она была таунхаусами. А здесь передо мной открылась настоящая деревня в городе — ровные ряды домиков с палисадниками, пара двухэтажных с резными наличниками и еще один настоящий деревянный «небоскреб», возвышавшийся над всеми остальными своими тремя уровнями.

Меня сжала тоска, замешанная на любопытстве — в восемьдесят шестом мне было меньше двух лет, но я уже коптил этот свет. Получается, где-то на Шушенской, названной в честь одного из мест ссылок Ильича, сейчас бегает маленький Женька Кротов. А за ним присматривает либо мама, либо бабушка. Или, как вариант, старшая сестра Тайка.

Зубы скрипнули от напряжения. Я уже почти не сомневался в том, что все-таки умер там, в две тысячи двадцать четвертом. А значит, сейчас я на самом деле Евгений Семенович Кашеваров. Правда, с памятью Евгения Сергеевича Кротова, который бы очень хотел взглянуть на себя маленького. И на молодых родителей. Что ж, это замечательная возможность, которую мне подарила судьба, и я буду идиотом, если ею не воспользуюсь. Но только потом.

Решительно отворив калитку, я зашел на участок. Дед граблями убирал опавшие листья и сгребал их в пока еще только начатую кучу — Апшилава их отпустил недавно, и они максимум приехали домой минут пять-десять назад. И вот на тебе — уже приступили к работе. Неплохие ведь люди, и зачем только этой дурью решили заняться на старости лет?

— Снова здравствуйте! — поприветствовал я деда. — Ваша супруга дома?

— На кухне хлопочет, — кивнул старик. — Вы проходите, она вас чаем напоит.

И тут же вернулся к своим граблям с листьями. Я поднялся на скрипнувшее крыльцо, открыл дверку, зашел на мост, как в нашем регионе называли сени. Помню, когда я гостил в деревне у бабушки по папиной линии, меня первое время это сбивало с толку. «Ты где сегодня спал?» — спрашивала она у дяди Фимы. «На мосту, — улыбался он. — Там хорошо, прохладно». И я еще думал: неужели он и вправду ходил на мост через Любицу и там спал? Прямо на траве? Или на асфальте? И только потом, смеясь, мне объяснили, что это часть дома, и ни на какой берег Любицы дядя Фима спать не ходил.

— Бог в помощь, — разувшись, я прошел на кухню и увидел там сосредоточенно нарезающую грибы старушку.

— Забыли чего? — не особо вежливо уточнила она.

— Именно, — я улыбнулся во все свои тридцать два зуба. — Вы же мне, помнится, обещали помочь… Телефон Евдокии у меня есть, коллега от вас передала. Я вот только, знаете, задумался…

— О чем же? — пенсионерка внимательно наблюдала за мной, словно пыталась найти подвох, но я твердо придерживался линии, будто тоже верю во все это мракобесие. В прошлый раз мне это помогло, должно помочь и сейчас.

— Как-то не по себе мне, — я изобразил вымученное признание. — Людям же после этих ритуалов плохо становится?

— Плохо, — подтвердила старушка. — Даже заболеть могут. Всерьез и надолго…

Она вдруг осеклась, и на морщинистом лице отразилось сомнение. Не в моих словах, нет. В собственных действиях. Словно до этого она так глубоко не задумывалась о последствиях, а мои слова ее подтолкнули.

— Евдокия говорила… — ее голос дрогнул, но она, поджав губы, справилась с нахлынувшими эмоциями. — Евдокия говорила, что если козу зарезать, то ритуал мощным получится. Сначала-то петуха нам советовала, но он хорош против одного человека…

— А вы не только Наташку хотели извести, но и начальницу сына, — подсказал я. — Соседку по коммуналке и еще кое-кого…

Старушка вдруг дернулась, отвела взгляд, и я понял, что попал в яблочко. Она тяжело вздохнула, из глаз потекли слезы.

— Какая же я дура, — покачала головой пенсионерка, вытирая глаза платочком. — Глупая старая дура. Сколько лет прошло, уж простить можно было.

— Кого? — мягко уточнил я.

— Ираиду, — всхлипнула старушка и мотнула головой в сторону, где теоретически сейчас находился дед. — Гулял он с ней, еще до пенсии, когда работал. Бухгалтершей она была у них на МТС[10].

— Это она? — я вытащил из кармана фотографию неизвестной и протянул бабульке. Она кивнула и вновь заплакала.

Моя гипотеза подтвердилась. То, что ни сама пенсионерка, ни ее муж не говорили ничего про эту незнакомку, и привело меня к мысли о какой-то семейной тайне. А то, что гробик с фоткой этой бухгалтерши, дедовой зазнобы, лежал в отдалении от всех остальных, заставило вспомнить разные истории адюльтеров, с которыми я сталкивался в своей работе. Внебрачные связи мешали полиции искать пропавших, всплывали мошеннические схемы, при переливании крови разбившемуся мотоциклисту вдруг выяснялось, что отец ему не родной, а мать по молодости загуляла с коллегой, принеся в итоге мужу в подоле. Все это и много чего еще пронеслось в моей голове, и я в итоге сложил два и два. А сейчас эта еще больше постаревшая женщина все подтвердила. Даже с дедом теперь говорить не нужно.

— И вы, планируя ритуал, решили заодно и ей отомстить, — скорее утвердил, чем уточнил я. — И не сказали об этом мужу, поэтому гробик с фотокарточкой Ираиды валялся отдельно от всех остальных.

— Твоя правда, милок, — со вздохом ответила старушка.

— Думаю, вам нужно поговорить с мужем, — твердо сказал я. — Разумеется, эта история не будет предана огласке. Это дело ваше, семейное. Но я вас очень прошу: не связывайтесь с шарлатанами. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

— Евдокию посадят? — просто спросила она, уже не обращая внимание на то, что я раскрылся и напрямую назвал «народную целительницу» обманщицей.

— Не знаю, — я покачал головой. — Будет решать милиция. Но если что, я не буду никак препятствовать этому. И вам не советую. А лучше вообще напишите с супругом чистосердечное со всеми подробностями. Уже по-настоящему, а не так, как вы это сделали сегодня.

Я уходил от натворивших дел стариков с тяжелым сердцем. Эту историю мы обязательно напечатаем. Просто не будет имен и лиц.

Кто-то, возможно, сказал бы, что это сделка с совестью. Но я так не считаю. Это профессиональный компромисс — люди разберутся между собой сами, подарив нам сенсационную для советской прессы статью, а мы в ответную благодарность сохраним их инкогнито.

Но такие, как «целительница» Евдокия, не должны бередить умы и разрушать семьи. Тут я сделаю все, что в моих силах, как главред советской районной газеты.

До улицы Шушенской я добрался пешком — она располагалась совсем рядом. Шансы на то, что я увижу себя и родителей в середине рабочего дня, были небольшими, но я все равно решил хотя бы пройти мимо. Тем более что и до редакции потом идти оставалось всего ничего. Заодно аппетит нагуляю перед обедом.

Наш двор был точно таким же, как в моих воспоминаниях, и меня накрыло ностальгией. Два соседних дома еще не были построены, и нашу пятиэтажку окружали частные «деревяшки». На месте была ранетка, где мы с друзьями устраивали штаб, и на ее ветвях еще краснели последние мелкие яблочки. Из огорода, который располагался прямо перед нашими окнами, тянулась вверх елка — лесная красавица, непонятно как заблудившаяся в частном секторе Андроповска-Любгорода. Я улыбнулся: потом, когда частные территории начнут ровнять бульдозерами для очередного большого строительства, покинутый огород станет одним из наших любимейших мест. Яблоки, сливы, вишни — все это было на зарастающем сорняками участке, который мы, дети, искренне считали оазисом. Единственное, что омрачало светлые воспоминания, была гибель моей кошки Симки — собаки разорвали ее именно здесь, на старом заброшенном огороде.

Я посмотрел по сторонам. Если в двадцать первом веке на месте огорода была автопарковка, и машин порой было не сосчитать, то в восьмидесятые здесь стояли максимум три автомобиля. Ушастый «Запорожец» деда Олега, «горбатый» семьи Сорокиных и роскошный «Москвич-2140» моряка дяди Юры. Все они сейчас были на месте — такой вот парадокс. На работу их владельцы ездили на автобусе, а личные автомобили использовались как средство доставки семей в деревни и на дачи. Или на озеро Селигер, например, куда мы с родителями и Таей ездили каждое лето. Правда, своей машины у нас как раз не было, и мы ездили на электричке.

А еще, помню, по Любице ходили рейсовые теплоходы. Как правило, это были речные трамвайчики Р-51 «Москва», которые в Твери в двадцать первом веке используются как прогулочные. Но порой можно было встретить и «Метеоры» с «Ракетами», суда на подводных крыльях. На одном из таких скоростных кораблей мы с родителями добирались до пионерского лагеря «Юность Чайки», где отдыхала Тайка. Потом, к сожалению, речное судоходство прикрыли, как и местные авиалинии, и в мое время по Любице пыхтит только одинокий «Москвич», катающий вверх и вниз по течению гостей Любгорода. Особенно он становится популярным в день города.

Зайдя за дом, я увидел полупустую детскую площадку. Какая-то бабушка в деревенском платочке выгуливала совсем маленькую девочку, которая таскала за собой на веревочке игрушечную собаку на колесиках. Собака была коричневая и страшненькая по меркам будущего, но лично мне тоже такие нравились. Только мне почему-то ее так и не купили, зато подарили крутой металлический самосвал.

Солнце светило ярко, и если бы не рабочий день, здесь было бы не протолкнуться — у каждой семьи в нашем доме были дети. Чаще двое, иногда трое и почти никогда один. Почти все стремились воспитывать маленькие коллективы, и потому эгоизма было гораздо меньше. А может, я просто идеализирую свое детство?

Улыбнувшись, я решительно покачал головой. Нет, время определенно было другое. И как же я сейчас завидую маленькому Женьке Кротову!

Однако пора возвращаться в редакцию и вершить дела.

Вернулся я аккурат к обеду и направился сразу в столовую. Туда уже потянулись остальные сотрудники, моментально образовав очередь на раздачу. Я встал за Мартой Рудольфовной, за мной тут же пристроился Арсений Степаныч. Он улыбался и даже довольно насвистывал. Это меня почему-то насторожило, и я словно невзначай осведомился о ходе подготовки обязательных полос. Бродов заверил меня, что все по плану и что ему помогает Шикин, который писал скучные длинные обзоры производства, а еще он подтянул пару девчонок, которые пришли к нам в этом году после калининского филфака.

За рабочей беседой очередь продвинулась довольно быстро, и уже скоро я стоял у кассы с подносом, на котором дымился благоухающий «рыбкин суп» и пюре с селедкой. Толстая важная тетка в белом халате и чепчике внимательно осмотрела мой обед, потом начала набирать на громоздком кассовом аппарате стоимость блюд.

— И компот, — спохватился я, добавив граненый стакан с тягучей коричневой жидкостью.

Тетка, неожиданно улыбнувшись, кивнула, и принялась пробивать обновленный заказ. Касса печатала чек с таким звуком, который напоминал пулеметную очередь, и я сразу вспомнил, как мама брала меня с собой в магазин, где грохот кассовых аппаратов не прекращался.

— Спасибо, — поблагодарил я и направился к одному из пока еще свободных столиков.

Он располагался весьма удачно и позволял обозреть все помещение столовой. Это было мне на руку, потому что я собирался украдкой понаблюдать за коллективом, который на самом деле не ограничивался пятнадцатью журналистами и фотографами. Парторг Клара Викентьевна, секретарша Валечка, завгар Сергей Саныч Доброгубов, несколько водителей, корректоры, бухгалтерия, наборщики и печатники. Типография располагалась в пристройке, и это являлось стратегическим преимуществом «Андроповских известий». В особенности это было хорошо для меня, потому что сдача газеты в восемьдесят шестом году, когда не было никаких PDF, оставалась для меня чем-то сродни полету в космос. Но ничего, у меня есть Бродов и Бульбаш, которые на выпуске печатной продукции собаку съели, так что не пропаду. Единственное, на что мне после обеда нужно будет потратить максимум внимания, это готовящийся макет номера.

Моя первая планерка в шкуре Кашеварова прошла вполне достойно, но я был просто уверен в наличии подводных камней. Во-первых, даже будущие «Любгородские известия» представляли собой лоскутное одеяло блоков с подверстками, цифрами и цитатами. И все это великолепие должно было четко «биться» с объемом, что для меня всегда было головной болью во время практики в «печатке». Напишешь статью, а она вместо требуемых семи с половиной тысяч знаков выходит на девять. И приходится резать по живому, укладывая свое детище в прокрустово ложе «принта». Во-вторых, оставались нюансы с иллюстративной частью, потому что значительная доля материалов представляла собой информационный мусор, который в здравом уме никто не читает, особенно если они размещены текстовыми «кирпичами» без фотографий или, к примеру, карикатур.

Во мне зрели опять же настоящие ленинские планы по реформации газеты. Чтобы она оставалась не просто единственным СМИ в городе и районе, а единственным адекватным СМИ, которое хотелось читать. И чтобы меньше всего оно использовалось вместо закончившегося пипифакса или в качестве упаковки для рыбы и семечек. А для этого мне предстояло превратить неплохое, но все же официозное советское издание в приличную читабельную газету.

В нормальных СМИ двадцать первого века всегда есть банк изображений, которые рассортированы по тематикам. Например, город, строительство, спецслужбы, семья и дети, витрины, автобусы и так далее. К большим журналистским текстам фото, как правило, всегда готовятся отдельно, особенно если это, например, интервью. Но для небольших колонок и уж тем более для новостной ленты сайта достаточно обобщенных изображений. Не предоставила, скажем, пресс-служба СК нормальные снимки, ты просто берешь из банка фото машины с надписью «Следственный комитет» или человека в форме со спины. Нужно опубликовать релиз районного суда, и в ход идет заготовленный кадр с молоточком. Пишешь про строительство — вот тебе серия снимков с кранами, рабочими в оранжевых касках, бетономешалками и рядами кирпичей. Нужно проиллюстрировать пожар, а девочки из МЧС приложили к релизу убогие кадры, снятые на телефон, у тебя уже есть парочка снимков с огнеборцами и пенными рукавами. Ну, и так далее. А еще более крутые издания и вовсе содержат в штате дизайнеров художников-карикатуристов. Но это, как правило, федеральный уровень.

Как бы то ни было, я знал, как организовать работу электронного СМИ в двадцать первом веке. А тут мне нужно было сделать что-то подобное с техническим оснащением уровня восьмидесятых в СССР. И как это сделать? Правильно, тоже создать банк стоковых изображений. Только, получается, в бумажном виде и в виде проявленных пленок. То есть классический архив, просто немного модернизированный, с учетом самых частых запросов. Значит, придется мне погонять Леню и еще этого второго фотографа, Андрея, по городу, составив для них список тем. И потом постепенно наполнять наш газетный банк.

— Приятного аппетита, Евгений Семенович, — раздался знакомый голос, и мое раздумчивое одиночество нарушила Клара Викентьевна.

К новому Кашеварову, по всей видимости, люди еще не успели привыкнуть, и никто ко мне не подсаживался. Стеснялись или даже боялись. А может, и вовсе не хотели иметь никаких дел, кроме работы. Это было немного обидно, но еще с прошлой жизни я понял, что авторитет нужно зарабатывать. Никто его на блюдечке не принесет. А вот товарищ парторгша, похоже, была единственной, кому даже не требовалось спрашивать разрешения подсесть рядом.

— Спасибо, Клара Викентьевна, и вам, — я кивнул, уплетая вкуснейший суп.

Громыхина взяла себе только салат, рыбный пирожок и чай — видно, блюла фигуру. И это, надо отметить, у нее получалось. Солдатом в юбке парторгшу назвать было трудно, и для мужчин постарше она наверняка была лакомым кусочком. Но мне была симпатична докторша Аглая Тарасовна. И по внешности, и по возрасту.

— Помните, мы с вами беседовали с Анатолием Петровичем про Афганистан и Чернобыль? — спросила Громыхина.

— Конечно, — я кивнул. — Хотите порадовать?

— Пока предварительно, — Клара Викентьевна склонила голову набок. — Товарищ Краюхин перезвонил мне и сказал, что он будет говорить на эту тему на очередном партийном собрании в Калинине. Говорит, что идея хорошая, и скорее всего он нам поможет. Правда, на командировки пока лучше не рассчитывать.

— У него вроде сын служит? — я вспомнил фотографию парня в «хэбэ».

— Верно, — кивнула Клара Викентьевна. — Поэтому-то он и заинтересовался вашим предложением. Так сказать, донести до широких масс… И с ликвидаторами обещал посодействовать.

— Отлично, — я управился с супом и перешел к пюре с селедкой. — Значит, будем ждать.

Товарищ Краюхин мне нравился. Не тупой и упертый бонза, а человек с весьма живым интеллектом. Плюс сына своего не отмазал, тот как раз в Афганистан и попал. За это отдельный респект первому секретарю райкома.

— И еще, — Громыхина поправила волосы. — Я еще раз просмотрела список материалов номера… Полосы партии и правительства мне Арсений Степанович уже предоставил, там только осталось кое-что доработать и поставить непосредственно перед сдачей в печать еще несколько материалов.

«Быстрый, однако, Бродов, — мысленно удивился я. — Надо бы его еще подгрузить, чтобы жизнь медом не казалось».

— Так?.. — я вопросительно посмотрел на Клару Викентьевну, понимая, что она явно к чему-то клонит.

— Я думаю, в номере все-таки не хватает идеологической составляющей, — припечатала парторгша. — Я, конечно, согласна с этой вашей идеей о комсомольских рокерах… Да и работа советской милиции тоже мне кажется нужной темой. Особенно в свете этого религиозно-мистического мракобесия. И все же этого недостаточно.

— Почему? — просто спросил я.

— Сами посудите, — Клара Викентьевна даже руками развела. — Что у нас с вами еще есть? Театральный сезон от Мирбах? Спорт от Анфисы? Это тоже все хорошо. Но где же пролетарская сермяжная правда? Где интервью с передовиками? Где социалистические соревнования?

— А ведь вы правы, Клара Викентьевна, — мое согласие заставило Громыхину довольно улыбнуться. — Нам не хватает правды от человека труда…

— Именно! — воскликнула парторгша, но я ее уже не особо слушал.

В свое время (как это странно звучит о будущем!) мы всем холдингом отрабатывали тему рабочих профессий. Все настолько устали от менеджеров и банкиров, что Сергей Антонович предложил копнуть, так сказать, в народ. То есть написать о слесарях, водителей автобусов, машинистов и многих других трудовых делах. И получилось круто, потому что читатели словно бы заново открывали для себя профессии, которые всегда на виду. Мы, черт возьми, даже о дворниках рассказали так, что нам, как в старые времена, письма с благодарностями повалили. И не только, надо сказать, электронные. Люди звонили по телефону, комментировали публикации в «Телеграме» и «ВК», некоторые вообще просто в редакцию приходили. А тут эта тема мало того, что важна в идеологическом плане, так еще и рассказать можно так, что все ахнут!

— Вы как раз предвосхитили новый цикл статей, — я перешел к компоту и, сделав глоток, принялся рассказывать Громыхиной свою идею. — Называться будет «Человек труда»…

— Евгений Семенович, ну что вы такое говорите? — перебила меня парторгша. — Вы как будто с Луны свалились после своего обморока. Забыли? Мы ведь и так регулярно публикуем биографии сталеваров, монтажников-высотников и представителей других рабочих профессий. А недавно у нас даже было интервью с дояркой-рекордсменкой из колхоза «Светлый путь».

— Нет-нет-нет, Клара Викентьевна! — я даже шутливо погрозил Громыхиной пальцем. — Я совсем не о том. В новой рубрике мы не просто будем рассказывать о сталеварах и плотниках. Мы сами испробуем на своих шкурах непростой пролетарский труд!

— То есть… Как это? — Клара Викентьевна была сбита с толку.

— А вот так! — улыбнулся я. — Помните, я предлагал Виталию Николаевичу покататься с милицейским патрулем? Так вот, это что-то вроде того, даже круче… То есть интереснее. Берем, например, нашу Зою Шабанову… и отправляем ее доить коров на ферму!.. То есть, прошу прощения, в колхоз. Бродова сажаем на трактор или комбайн. Бульбаша — за баранку автобуса. И вот каждый потом напишет статью в стиле «испытано на себе». Как вам?

Громыхина хлопала ресницами и шевелила губами, будто рыба, выброшенная на сушу. Я уж было решил, будто она настолько сильно поражена, но тут Клара Викентьевна выдала свой вердикт:

— Бесперспективно.

У меня внутри все тут же упало, а парторгша, видимо, решила меня добить.

— Рабочие и так знают, что они делают и как им выполнять собственные обязанности, — наставительно сказала она. — Незачем переливать из пустого в порожнее, тратя на это время корреспондентов и газетную площадь. Признаться, я ждала от вас большего, Евгений Семенович.

И Громыхина, довольно улыбаясь, откинулась на спинку стула, надменно поглядывая на меня поверх очков. Но это она зря. Я-то знаю, что читателям нравятся статьи с погружением, так что правда на моей стороне. И скоро парторгша об этом тоже узнает.

— Я все же настаиваю на этой рубрике, — главное, вежливо улыбаться и смотреть прямо в глаза.

— Вам виднее, — пожала плечами Клара Викентьевна. — Вы же главред. Но не говорите потом, что я вас не предупреждала.

— Договорились, — вроде бы покладисто ответил я.

А теперь посмотрим!

Остаток дня пролетел как пуля, так как после обеда у меня не было возможности даже выдохнуть. Для начала я составил список профессий, которые требовалось освоить нашим журналистам. Водитель автобуса, машинист-тракторист, помощник аптекаря, продавец в магазине, санитар скорой помощи… Потом пришла Клара Викентьевна, сунула мне под нос список предприятий, которые набирали сотрудников, в том числе выпускников ПТУ и техникумов с минимальным опытом. Некоторые и вовсе искали учеников на места без особой квалификации, гарантируя специальность с последующим трудоустройством.

Я посмотрел на парторгшу и, одобрительно кивнув, поблагодарил ее. Она действительно облегчила задачу — мы хоть и собирались прославлять человека труда, нельзя было полностью исключить недоверие со стороны опытных работников и руководителей. А то сунет молодой журналист руку не туда, отвечай потом за него. И тут можно было как раз начать с простых вариантов вроде ученика прессовщика. Потом, имея на руках готовый материал, гораздо легче убедить ответственных лиц на других местах. И не только руководителей предприятий, к слову, но и ту же Громыхину, разбившую мою идею, как ей самой показалось, в пух и прах. Так что перед собой я поставил важную цель: не ударить в грязь лицом и доказать, что рубрику ждет успех.

Вариант со звонком из райкома я решил приберечь на самый крайний случай. Не сомневаюсь, что личная просьба товарища Краюхина откроет передо мной и моими сотрудниками все проходные, но я хотел сам. Я должен продемонстрировать прежде всего собственный профессионализм без протекции партийных начальников. Об этом я, кстати, и сообщил Громыхиной, которая сразу мне предложила набрать Анатолию Петровичу — по-прежнему сомневалась в успехе моей затеи. Выслушав со скептической улыбкой мои доводы, она навешала мне дежурных комплиментов и удалилась. Зато буквально сразу же в кабинет, предварительно вежливо постучав, ввалились Соня и Леонид.

— Евгений Семенович, это просто песня! — воскликнула внучка прославленного военкора, которую прямо-таки распирало от нетерпения. — Мы поговорили с соседкой и с «ведьмой»! Ну, той самой Наташкой-стервозиной!

— И как? — я оценил пыл молодежи. — Не придется мне вызывать из Москвы экстрасенсов, чтобы снять с вас заклятие порчи?

— Нет, этого не понадобится, — засмеялась Соня. — Как вы думаете, зачем невеста этого Геночки поила его отваром любки?

— Явно приворожила? — я улыбался, и ребята быстро уловили мою иронию.

— Нет, конечно, — засмеялась девушка. — Наталья эта — очень приятная молодая женщина, работает медсестрой в городской поликлинике. И хорошо разбирается в фармации, даже хочет поступать в Калинин или Иваново.

— Та-ак, — заинтересованно протянул я, еще не понимая, к чему ведет Соня.

— У Геночки желудочные боли частые, это и соседка по коммуналке нам подтвердила, — продолжила, между тем, девушка. — А любку двулистную как раз используют как лекарственное растение, она помогает при желудочных расстройствах. Наталья, кстати, сразу нам это рассказала — что лично собирала любку, готовила отвар и поила своего жениха. При его родителях в том числе. Помочь хотела, а они ее в ведьмы по необразованности записали. Вот ведь темные люди!

— Тьма — это всего лишь отсутствие света, — наставительно произнес я. — И наша задача, будучи советскими журналистами, нести этот свет знаний гражданам СССР, жителям будущего коммунистического государства.

«ССКР, — вспомнил я уже про себя ранние произведения братьев Стругацких, где и вычитал эту аббревиатуру. — Союз Советских Коммунистических Республик. Как жаль, что он так и не появился на карте мира…»

— Точно подмечено, Евгений Семенович, — Соня даже порозовела от удовольствия.

— О’кей, — резюмировал я и снова осекся. — То есть отлично! Ждем Бульбаша и готовим расследование на разворот. Обсудите с Виталием Николаевичем, как будет строиться материал. А пока подготовьте подверстку — всякие справочные данные по мистике, гаданиям, приворотам и так далее. И…

Едва не ляпнул «Гугл вам в помощь». Или «Яндекс». Но вовремя поймал себя на этой мысли и после небольшой паузы закончил:

— Большая советская энциклопедия вам в помощь. Леонид, а с вас, как всегда, яркие снимки.

— Сделаем, Евгений Семенович! — Фельдман улыбался во всю свою бороду а-ля Троцкий.

Едва эти двое покинули мой кабинет, как в приемной послышались возмущенные возгласы, а потом в динамике коммутатора заговорила взволнованная Валентина:

— Товарищ главный редактор! Тут комсомолец Василий Котиков, он просит… требует встречи с вами! Что мне ему сказать?

Котиков… Точно, это же тот пролетарский пиит, воспеватель советского строя и подвигов сталеваров. Интересно, что ему нужно? Я же отправил Шабанову с ним беседовать.

— Пусть зайдет, — сообщил я Валечке, и дверь тут же открылась.

Решительным шагом в мою резиденцию вошел — нет, влетел! — подтянутый парень с волосами цвета соломы и яркими веснушками, заставляющими забыть, что на улице промозглый октябрь.

— Товарищ Кашеваров? — звонким уверенным голосом уточнил он. — Я комсомолец Василий Котиков! Могу я с вами поговорить?

— Разумеется, юноша, — ответил я. — Как говорится, молодым у нас везде дорога… Что привело вас ко мне? Присядьте. Может быть, чаю?

— Благодарю, Евгений Семенович, откажусь, — решительно заявил он, плюхнувшись на стул. — Я сразу к делу, если позволите. Ваша корреспондентка… Шабанова Зоя…

— Что-то не так? — я приподнял одну бровь. — Вы с ней повздорили? Вышло недопонимание?

— Вот именно! — воскликнул Василий. — Недопонимание! Мы встретили ее в нашей комсомольской ячейке, чтобы рассказать о слете комсомольских поэтов! А она!.. Она зачем-то принялась нам рассказывать о гаражных рокерах! Тех, что лабают эту тлетворную музыку, низкопоклонничают перед Западом!..

— Что за выражения, Василий? — я укоризненно покачал головой. — «Лабают». Так говорят завсегдатаи воровских малин, но никак не комсомольцы с пламенным взором очей.

— Извините, — Котиков густо покраснел. — Но мне трудно назвать их музыкантами!

— И напрасно, — возразил я. — Вам просто не нравится их стиль, а тут, как говорится, на вкус и цвет фломастеры разные… Мы давеча, кстати, обсуждали это с Анатолием Петровичем… Краюхиным — знакомая фамилия? Так вот, товарищ первый секретарь райкома партии по достоинству оценил идею объединить советских рок-музыкантов и комсомольских поэтов вроде вас.

— Товарищ Краюхин одобрил? — недоверчиво пробормотал парень.

— Еще как, — подтвердил я. — Вы же не будете спорить, что рок-музыка привлекает советскую молодежь? Так вот. Почему же, скажите мне, мы с вами должны игнорировать способ продвижения идей коммунизма? Не знаете?

Котиков покачал головой.

— И правильно, — строго сказал я. — Потому что мы не должны так делать, не должны упускать возможность привлечь в партию еще больше сторонников!

— Но я не понимаю… — растерянно проговорил Василий.

— А чего же тут непонятного? — деланно удивился я. — Как называется группа этих гаражных рокеров?

— «Сифак», — смущенно ответил Котиков и еще сильнее залился краской.

— Смело[11], — кивнул я. — Но топорно. С этим мы еще поработаем. В общем, я предлагаю вам познакомиться с этими музыкантами поближе. Делается просто. Зоя, по-вашему, красивая девушка?

— Очень, — если бы мне поручили выделить новый оттенок красного, я бы без колебаний назвал его в честь Котикова.

— Вот и пригласите ее на концерт. У Зои с ними уже был разговор, она их знает, этих музыкантов. Так что будет проще. Предложите им свои тексты, попробуйте наложить их на мелодию… Вы мне можете процитировать что-нибудь?

— Да-да, сейчас, — Котиков прочистил горло, зачем-то встал и принял позу Ленина, выступающего перед рабочими. — Ревет мотор! Ревут машины! И светит солнце в высоте! Мы новые возьмем вершины! И бой объявим пустоте!

— Ну вот! — сказал я. — Текст, на мой взгляд, отлично ложится на энергичную музыку.

— Вы так считаете? Правда? — Василий выглядел смущенным, но искренне радовался.

— Абсолютная правда, — кивнул я. — Честное коммунистическое.

— Хорошо, — Котиков все еще стоял. — Это смелый вызов нам, комсомольцам. В конце концов, кто еще может перевоспитать этих рокеров, вернуть их, так скажем, в лоно приличного общества?

— Вот и займитесь, — я выразительно развел в стороны руки. — Флаг вам, как говорится, в руки, барабан на шею.

— Так, — Василий нахмурился. — А если эти… музыканты будут против?

— В Любгороде… то есть в Андроповске еще есть рок-ансамбли?

— Есть, — подтвердил парень. — «Бродяги» есть, «Город А»… Еще пара самодеятельных коллективов.

— Прекрасно, — я улыбнулся неожиданно пришедшей в голову идее. — Давайте сделаем так. Я попробую организовать под эгидой газеты сборный концерт самодеятельных коллективов. Но у меня есть условие, которое вы всем этим музыкантам и озвучите: участвовать в мероприятии будут только те, кто напишет песни на ваши стихи.

— На мои? — Котиков даже глаза выпучил.

— Не только, — уточнил я. — Вы же не единственный поэт-комсомолец? Вот и организуйте ребят, распределите между собой ансамбли. Уверяю, они еще драться будут за одну только возможность легального концерта в районном доме культуры. И еще…

— Что? — с готовностью воскликнул Василий.

— Как куратор концерта я получаю право посещать совместные репетиции. Так им и передайте: работа предстоит серьезная, и придется попотеть. А тот, кто откажется или будет манкировать, так и останутся в гаражах играть.

— Точно, товарищ главный редактор! — Котиков пришел в настоящий восторг и бросился пожимать мне руку. — Спасибо! Спасибо, я так и сделаю!

— К Зое не забудьте зайти, — улыбнулся я. — Извинитесь за резкость и пригласите ее на свидание, как мы с вами обсуждали. И удачи, комсомолец Котиков!

Парень наконец-то удалился, что-то восторженно бормоча, и я было откинулся в кресло, чтобы спокойно подумать. Не тут-то было! В кабинет просунулся длинный тонкий нос Бульбаша, а затем появился и он сам, интригующе улыбающийся.

— Заходи, Виталий Николаевич, — я приветливо махнул рукой. — Чувствую, ты прямо пышешь желанием меня обрадовать.

— Так и есть, — ухмыльнулся тот, просачиваясь в дверь. — Такой фактуры набрал, что тебе и не снилось!

— Удивил, — я снова махнул рукой, только теперь пренебрежительно. — Мне такие сюжеты снятся, что хоть записывай… Но не суть, ты мне давай выкладывай, что принес.

— У Евдокии этой все на широкую ногу поставлено, — Бульбаш сел на стул, который от волнения забыл задвинуть Василий Котиков. — Она меня от пьянства вылечить обещала, еще и погадать предложила… Я, естественно, согласился для виду. Потом поинтересовался, как бы мне удачи в жизни побольше, она и тут услугу предлагать стала. Заговор на деньги или как-то так… В общем, пришлось потратиться.

— В бухгалтерию приказ направлю, — успокоил его я. — Напиши только, сколько, за что… Рабочие расходы, возместим.

— Да брось ты, Жень! — смутился Бульбаш. — Я же за идею работаю.

— Идеи идеями, — резонно возразил я, — но и на хлеб журналисту должно хватать. Ты мне, самое главное, хороший текст напиши. Ступай к Соне, обсудите, что и как, да в каком порядке будете размещать. Помни — с вас обоих сенсационный разворот. И вместе с Леней отберите кадры поинтереснее, поярче.

— Сделаем в лучшем виде, Жень, — Бульбаш расплылся в улыбке.

А я, отпустив его, вызвал Валечку и попросил принести архив номеров за текущий год.

В будущем, то есть в моей прошлой жизни, бумажные подшивки газет все еще сохранились. Однако с учетом того, что материалы дублировались на сайт, лично мне было удобнее искать их именно там. Но здесь, в перестроечном Андроповске, такая возможность отсутствовала. А потому мне предстояло презанимательнейшее времяпрепровождение — я собрался прочитать по несколько статей каждого корреспондента, чтобы понять их уровень.

В итоге я засиделся до позднего вечера, выпив, наверное, не меньше десяти кружек чаю и еще две чашки кофе, любезно заваренного мне Кларой Викентьевной. Сама она меня, в итоге, не дождалась и уехала на «Волге» домой лишь в компании водителя. Я на всякий случай попросил Валю соединить меня с Доброгубовым и предупредил завгара, что доберусь домой сам. Больше мне ничего не мешало изучать тексты разной степени качества… Разве что периодически заходила Валя и просила подписать документы, но я делал это не глядя.

Зато к вечеру, хоть я и заработал себе ощущение песка в глазах, у меня появилось четкое представление, кто и как пишет. А еще я, внезапно и к своему стыду, выяснил, что промахнулся с числом фотографов — для газеты снимали не только Андрей и Леня, но и любитель Федор Данилович Трунов, военный пенсионер, числящийся внештатником. Кадры он делал неплохие, и в газете они появлялись достаточно регулярно. Но это открытие натолкнуло меня на другую мысль — наверняка ведь для нас кто-то пишет со стороны. Всякие собкоры, рабкоры и прочие «коры».

И ведь никто мне об этом не напомнил! Я было хотел выругаться, но вовремя вспомнил, что никто не обязан подсказывать опытному главреду. Кто виноват, что в теле Кашеварова теперь сижу я? Пришлось оторвать от творческого процесса Виталия Бульбаша, который был моим заместителем и которому я, несмотря на его пьяные выходки, доверял сильнее, чем тому же Бродову. Оказалось, что мои подозрения не были беспочвенными: для «Андроповских известий» и впрямь писали внештатники и еще несколько корреспондентов в районе. Пришлось снова посетовать на потерю памяти, чтобы Бульбаш ввел меня в курс дела. А потом я схватился за голову — с учетом уже присланных материалов, которые благополучно лежали в моем столе, «поехал» весь мой план номера.

Однако я не сдался. Опрокинув в себя еще одну кружку чая, скрупулезно перечертил макет, раскидал фотографии и, как часто писали в те времена, «усталый, но довольный» посмотрел на дело рук своих. А потом на окно — сумерки уже сгустились, и пора было возвращаться домой. Завтра меня ждет симпатичная докторша, надо бы подготовиться.

Встав с кресла, я потянулся и похрустел суставами. Затем оделся, закрыл кабинет и, сдав ключ сердитому вахтеру, отправился на остановку. Поездки в автобусе уже входили в привычку. Только перед домом надо бы еще забежать в магазин, чтобы пополнить запасы пищи.

К счастью, в здании по соседству располагался гастроном, где усталая продавщица взвесила мне колбасы и рыбы для кота. Подумав, я еще прихватил картошки, яиц, молока в стеклянных бутылках с крышечками из фольги, хлеба с батоном и конфет «Коровка».

Вот теперь голод мне точно не грозит.

Утром я вскочил ни свет, ни заря, оглушенный заполошным звоном будильника. С непривычки опять поискал смартфон, но быстро сообразил, что прекратить неприятный звук нужно по-другому. Ударив по чаше звонка, чтобы сработал тормозной рычаг, я первые несколько секунд наслаждался тишиной, однако вскоре уже бежал в ванную комнату.

Электробритва «Харьков» сделала мои щеки сияющими свежей синевой, деревянная расческа уложила редкие волосы на косой пробор — не Ален Делон, но и то хорошо. Потом, пожалуй, нужно будет сходить к парикмахеру и побриться наголо. А то в сорок лет выглядеть плешивым дядькой как-то не комильфо. Лучше буду брутальным бритоголовым как Брюс Уиллис. Кстати, он в этом времени еще молодой и с густой шевелюрой. Просто еще не обрел популярность в нашей стране.

Зубная щетка была неудобной и явно потрепанной, и я сделал мысленную заметку купить новую. Зато порошок вместо пасты меня, поначалу обескуражив, порадовал — я прямо-таки чувствовал, как он сдирает с моей челюсти весь налет. Но при этом, что особенно любопытно, был мягким и даже вкусным. В итоге я, благоухающий «Шипром», облачился в обнаруженный в шкафу костюм-тройку, повязав галстук с расцветкой «китайский огурчик». Ну, как повязав… Скорее просто надев уже подготовленный кем-то вариант. Надо бы, кстати, научиться завязывать самому, чтобы не попасть в конфузную ситуацию.

Удовлетворившись своим внешним видом, я приготовил яичницу с любительской колбасой — той самой, которая вареная с кругляшками жира — и заварил крепкого чаю из коробочки с нарисованным слоном. Завтрак советского холостяка. Васька сидел рядом и урча, уплетал из миски вареную путассу, которая вчера воняла как целый протухший склад, и я думал, что не смогу проветрить квартиру от этого ужасного запаха. Но что поделать — до разнообразия продуктов для людей и животных пока еще далеко. Приходится довольствоваться тем, что имеем.

Затем, загрузив посуду в раковину, я еще раз почистил зубы, чтобы на приеме дышать свежестью, а не яйцами с колбасой. Накинул плащ, сунул ноги в ботинки и отправился в городскую поликлинику. В маршрутах автобусов я еще разбирался не очень, поэтому попросил помощи у таких же ожидающих на остановке. Как раз подошел нужный номер, я поблагодарил отзывчивых людей и… конечно же, пропустил автобус, потому что не подошла моя очередь. Уехал я только на четвертом по счету, так как маршрут оказался весьма популярным.

Поликлиника располагалась в том же здании, где и в будущем, но выглядело оно в этой эпохе гораздо величественнее и красивее. Его построили еще до революции, а при советской власти ремонтировали бережно, сохранив до восьмидесятых историческую атмосферу с круглыми светильниками, ромбовидной напольной плиткой и крошащейся побелкой.

— Товарищ! — меня окликнули, и я поймал на себе строгий взгляд гардеробщицы. — Верхнюю одежду снимаем, это вам поликлиника, а не автобус!

Извинившись, я подошел к массивной стойке, обшитой крашеными листами фанеры, и, раздевшись, протянул плащ. Взамен мне выдали неровный железный кругляш с выдавленными цифрами «24». Я поблагодарил и поднялся по небольшой, но очень широкой лестнице, и завис, не зная, куда идти дальше. В прошлой-то жизни я по больницам был не ходок.

Коридор был заполнен страждущими, но я не услышал стонов и жалоб. Наоборот, люди словно бы пришли на тусовку, только разговоры велись о сосудах, давлении и влиянии рыбьего жира с касторкой. Поинтересовавшись у пробегавшей мимо медсестры, где найти регистратуру, я выдвинулся в подсказанном мне направлении.

— Здравствуйте! — бодро поприветствовал я пожилую медработницу в очках на цепочке, когда подошла очередь. — Мне к Ямпольской.

— Доброе утро, — улыбнулась старушка. — Вы записаны? Фамилию назовите.

— Кашеваров Евгений Семенович, — сказал я, и медрегистратор, кивнув, отправилась искать мою карточку.

— Четырнадцатый кабинет, по коридору налево, — вернувшись, она протянула мне кипу подшитых листков. — Доктор вас ожидает.

Признаться, я опасался, что мне сейчас придется высиживать огромную очередь, и к Ямпольской я попаду часа через два. Однако мне повезло: едва я подошел к нужному кабинету, оттуда выкатился тучный мужчина, на ходу вытирающий пот платочком, и над дверью приглашающе замигала лампочка.

— Кашеваров есть? — следом за пациентом выглянула молоденькая медсестра с длинной русой косой.

— Это я!

— Проходите.

И я прошел. С замиранием сердца, как в студенческой юности, выискал глазами Аглаю Тарасовну и, улыбнувшись, поздоровался. Она безучастно глянула на меня, кивнула и указала жестом на стул.

— Карточку отдайте медсестре, — сказала Ямпольская, и на меня словно ушат холодной воды вылили.

Красивой докторше было абсолютно все равно, что к ней на прием заявился главный редактор районной газеты в костюме-тройке, источающий ароматы «Шипра». Это было обидно, потому что в своем прежнем теле я бы и чувствовал себя по-другому, и выглядел соответственно. Эх, Евгений Семенович, не следил ты за своей фигурой, а мне теперь расплачиваться! Вот как можно в сорок выглядеть на пятьдесят плюс?

— Как себя чувствуете? — Аглая Тарасовна внимательно смотрела на меня своими глазами цвета свежей травы.

— Прекрасно, — ответил я. — Никаких обмороков, хоть в космос лети.

— В космос я вас точно не отпущу, — дежурно отмахнулась она. — Расстегните рукав, давление вам померяю.

От докторши приятно пахло фиалками или чем-то таким похожим. Ее движения были точны, а голос уверенный. Обстучав меня молоточком и проверив рефлексы в позе Ромберга, Ямпольская прописала каких-то таблеток и предложила вновь появиться через две недели. Я почувствовал, что вот он, момент истины.

— Предлагаю встретиться раньше, — уверенно заявил я, хотя внутри бушевал настоящий торнадо. — Наша газета готовит цикл статей о профессиях, и работники советской медицины у нас тоже в планах.

— Лучше напишите о профессоре Василии Васильевиче Королевиче, — тут же отсекла мою казавшуюся эффектной попытку Ямпольская. — Это мой учитель, так что правильнее будет рассказать читателям о нем, а не обо мне.

— Тогда кофе? — я включил все свое мужское обаяния.

— Не болейте, — Аглая Тарасовна словно меня не услышала, а медсестра тихонько хихикнула. — И жду вас на приеме через две недели. Не забудьте записаться.

— До свидания, — я вежливо поклонился и с достоинством удалился.

Вот так, значит? Что ж, нет таких крепостей, которые не взяли бы коммунисты. Особенно знающие о будущем.

На утреннюю планерку я успел заранее, даже застал выходящего из приемной Бульбаша. Он улыбнулся, пожал мне руку и удалился к себе — как пояснил, дописывать с Зоей статью, пока оставалось время. А я вспомнил, что вчера наказал ему прийти за полчаса и отметиться у секретарши. Что ж, Виталий Николаевич, мое тебе искреннее уважение. Выполнил обещание.

— Валечка, планерку я переношу на десять, — сообщил я девушке. — Мне нужны все журналисты и фотографы. И свяжитесь, пожалуйста, с Федором Даниловичем, пригласите его тоже.

— Это который внештатник? — уточнила Валя.

— Он самый.

Трунова я тоже решил озадачить созданием фотобанка — с учетом особенностей работы без «цифры» любая лишняя пара рук придется к месту. А чтобы мне потом не объяснять каждому по отдельности, пусть все вместе слушают вводные на планерке и задают вопросы.

Пока я разбирал письма читателей, на которые по традиции отвечала газета, стрелки часов вплотную подобрались к десяти, и за дверью в приемной начал расти многоголосый шум. Я нажал кнопку на коммутаторе и сказал Вале, что сотрудники могут войти. И тут же дверь раскрылась, пропуская людской поток.

Журналисты здоровались, вежливо кивали и улыбались — всего третий день, а я уже отучил их относиться ко мне с почтительной осторожностью. И это прекрасно, потому что мне нужны не запуганные, а раскрепощенные сотрудники.

— Итак, уважаемые коллеги, начинаем собрание, — проговорил я, и все голоса замолкли. — На повестке дня у нас подведение промежуточных итогов и дополнительные задания.

На этих моих словах послышался легкий ропот, и я заметил, что шум производили двое: толстяк Бродов и старичок Шикин с набрякшими веками. Это меня не порадовало, потому что как раз на последнего у меня были планы — пожилой журналист с интересным сочетанием имени и отчества Пантелеймон Ермолаевич писал длинные скучные тексты о промышленности и сельском хозяйстве с кучей цифр. Однако за нагромождением суконных оборотов вроде «в рамках реализации» прятался острый аналитический ум. Шикин, выдавая гору статистических данных, очень четко улавливал тренды и даже пытался давать прогнозы. И если выправить ему стиль, то получится крутой экономический обозреватель. Такой, имя которого будет напрямую ассоциироваться с качеством текста. Вот только, похоже, ему нужно сепарироваться от интригана Бродова. Бог мой, как в школе — отсади умного мальчика от болтуна, и тот спокойно горы свернет.

— Перед нами, товарищи, стоит ответственная задача, — игнорируя бурчание этой парочки, продолжал я, — вывести «Андроповские известия» на всесоюзный уровень качества. И одновременно сделать это так, чтобы нас читали. Не потому что надо или приходится, а потому что интересно. И среди прочего нам в этом поможет новая рубрика «Человек труда».

Я вкратце расписал идею и накидал варианты, дав сотрудникам время обдумать услышанное, а потом принялся распределять задания.

— Арсений Степанович, вам, если мне память не изменяет, еще в армии выдали категорию С? — я обратился к Бродову. — Значит, вам достается статья о работе шоферов. Будете баранку крутить в ЖЭКе[12].

— Я? — в растерянном голосе толстяка слышалось плохо скрываемое возмущение.

— Да, вы, — отрубил я. — После планерки я выдам редакционное задание, и водитель отвезет вас на место. Сейчас как раз проходит кампания по уборке дворов от палой листвы.

— Понял, — надо отдать должное Бродову, он не стал качать права и смирился. — Каков объем текста? Сроки сдачи?

— Текст на полосу, — ответил я. — Дедлайн… то есть крайний срок — утро вторника.

По глазам Арсения Степановича я догадался, что он впал в прострацию, но вида не подал. Держится. И правильно делает — как я понял, он по какой-то причине расслабился, выдавая в основном дежурные материалы. А писать при этом умел едко, точно и даже красиво. Вот и пусть не релизы партии и правительства на полосы собирает, а готовит действительно нужные интересные статьи.

— В парикмахерскую номер четыре у нас пойдет… — я интригующе обвел взглядом собравшихся. — Анфиса, это будет ваш бенефис.

— Я? — один в один скопировав интонацию Бродова, растерянно посмотрела на меня Николаева. — Но я же спортивный обозреватель…

— Настоящий журналист, Анфиса, — я строго сдвинул брови, — не останавливается в развитии. Я вот, к примеру, главный редактор, но это не значит, что не могу сам написать текст о профессии… прессовщика. Да! Буду штамповать кровлю на заводе кожзаменителей.

На мой взгляд, это был тонкий ход. Сначала я повысил градус напряжения, раздавая сотрудникам сложные задания, а потом, когда возмущение готово было перехлестнуть края, выбил у коллектива почву из-под ног. И это на самом деле возымело эффект. У многих прямо на моих глазах разглаживались морщины, расслаблялись брови, а губы расплывались в улыбках.

Следующие профессии разошлись как горячие пирожки. Зоя Шабанова на время станет маляром-штукатуром, Марта Рудольфовна Мирбах с ее тонкой интеллигентностью отправится продавцом в овощной магазин, парочка неприметных девочек Люда и Катя поухаживают за козочками и коровками, а скромный очкарик Аркадий Былинкин прогуляется с сантехниками того же ЖЭКа, где будет водить грузовик Арсений Степанович Бродов.

Удивительно, но никто не пытался манкировать, напротив, оставшиеся корреспонденты, кому не достались профессии, искренне огорчились. Я им посоветовал не унывать, потому что в моих рукавах еще оставались козыри. И я уже был готов выложить их на стол.

В нашем холдинге, который остался в прошлом, вернее в будущем, материалы всегда шли с запасом. Отчасти это было обусловлено графиком без праздников и выходных, как работал новостной портал, но еще имела место банальная перестраховка. Иногда прилетали срочные задания, отдел рекламы подкидывал заказы, не считаясь с основными объемами и потому ссорясь с корреспондентами. Особенно не любили коммерческие тексты опытные пожилые газетчики. И вот на всякий, как говорится, пожарный случай статьи, интервью и обзоры готовились впрок. Порой материалы, написанные «интернетчиками», ставились в газетные полосы, закрывая «дырки» из-за чьего-то больничного. И всем в итоге было хорошо.

Я собирался привнести подобную практику и в «Андроповские известия». Чуяло мое сердце, что пухлый тридцатидвухполосник может подкинуть неприятных сюрпризов, а потому лучше встречать форс-мажоры во всеоружии. Так что тексты по профессиям я планировал подготовить именно как резерв.

— Никита, — я пристально посмотрел на розовощекого парня с типичной внешностью средней полосы и весьма подходящей фамилией Добрынин. — По твоим текстам я понял, что ты хорошо разбираешься в кино. Нередко цитируешь фразы из разных картин. А не думал податься в критики?

— Но… это же… — молодой журналист даже растерялся. — Обычно это «Советский экран» публикует, все-таки общесоюзный уровень…

— А чем мы хуже? — улыбнулся я. — В общем, тебе персональное задание. Сейчас в кинозалах крутят «Письма мертвого человека»[13], я предлагаю сходить на сеанс и написать на треть полосы обзор… эм-м, критическую заметку.

— Сделаю, Евгений Семенович! — Добрынин обрадовался настолько искренне, что даже выкрикнул это, тут же зажав себе рот ладонью и извинившись.

— Теперь вы, Пантелеймон Ермолаевич, — я посмотрел на Шикина, из которого собирался лепить экономического обозревателя. — Свяжитесь с госстатом, если нужно, съездите к ним. И напишите мне полосу о промышленном потенциале Андроповского района. Так, как вы любите, с цифрами и сравнениями. Но только так, чтобы даже самая простая бабушка в дальней деревне смогла это прочитать и легко понять. Задача ясна?

— Так точно, — кивнул пожилой журналист.

— И, наконец, особая миссия предстоит нашим фотографам, — я выискал взглядом Андрея, Леню и Федора Трунова, седовласого пенсионера с военной выправкой. — Помимо того, что вы активно помогаете корреспондентам иллюстрировать материалы, вы еще и начинаете собирать фотоархив. Темы я расписал и попросил Валентину распечатать каждому на отдельном листочке. Валя, принесите, пожалуйста, задания для фотографов!

Последнюю фразу я произнес в микрофон коммутатора, и через пару секунд секретарша вошла в кабинет, гордо неся в руках бумажные списки тем для фоторепортажей. Раздала каждому и тут же удалилась. А ведь размножать документы в то время было не так уж просто — это в двадцать первом веке принтер тебе распечатает нужное количество. Валечке же пришлось это делать при помощи копировальной бумаги. Помню, у нас в доме она тоже водилась, и я в детстве любил «переводить» картинки из книжек. Подкладываешь под нужную страницу чистый лист, на него копирку — и водишь карандашом. Так, что-то я вновь увлекся воспоминаниями.

— А теперь вопрос ко всем, — кажется, сотрудники вновь начали осторожничать, но ничего, это пройдет. — Кто еще умеет фотографировать?

Спроси я об этом в редакции двадцать первого века, и это восприняли бы как шутку. В эпоху информации, когда камеры встречаются не только в смартфонах, но и в часах, фотографом мнит себя каждый первый. Однако в далеких восьмидесятых с этим было гораздо сложнее. Во-первых, снимать нужно на пленку. Во-вторых, никакого «умного» режима, в котором смартфон сам выстроит нужную глубину резкости, баланс белого и чувствительность матрицы. А в-третьих и в-главных, полученные кадры нужно еще проявить, при этом не запоров пленку.

Признаться, я думал, что поднимется всего пара рук, однако увидел перед собой целый лес. Черт, а ведь все эти люди в обязательном порядке изучали фотодело. Вот и мой очередной промах — рассуждал о технологиях будущего, относясь к прошлому свысока, и получил урок. Да, не в каждой семье была даже любительская «Смена» или компактный «Агат». Но те, кто связал свою жизнь с профессией журналиста, уже тогда имели базовое представление о фотосъемке. А значит, мне остается лишь грамотно этим воспользоваться.

— Великолепно, — я произнес это от всей души. — Кажется, нам придется писать заявку на приобретение новых фотоаппаратов.

Как говорится, не взлетим, так поползаем!

Водитель по имени Сева отвез меня на небольшой местный заводик под названием «Андроповский ЗКЗ», где мне предстояло испытать на себе работу прессовщика. О ней я не имел ни малейшего представления и выбрал именно по этой причине. Чем меньше мне известно, тем лучше и тем реалистичнее получится погружение. Жаль только, что время ограничено, и к началу смены мне пришлось опоздать. Но что поделать — у меня при этом оставалась основная работа.

Отпустив Севу, я встал перед проходной, вдыхая ароматы семьдесят шестого бензина, брезента и пыли. Завод был в самом расцвете, и из ворот непрестанно выезжали бортовые «газоны», «зилки» и «МАЗы»[14]. Рабочие трудились в три смены, выдавая стране кожзаменители для мебели и одежды, полимерную кровлю и киноэкраны. Основное производство располагалось в Калинине, на комбинате «Искож», а Андроповский ЗКЗ был своего рода филиалом головного предприятия[15].

Над воротами развевались флаги СССР, РСФСР и Калининской области. А рядом с проходной для сотрудников красовался барельеф Ильича. В девяностых его отобьют вандалы, и он исчезнет в неизвестном направлении, а сам завод раздадут арендаторам. Некоторые цеха ожидает незавидная участь… Но это потом, в будущем, а здесь, в тысяча девятьсот восемьдесят шестом, завод дышал жизнью. И пусть она пахла «шкурой молодого дермантенка», как презрительно шутили про дерматин, для сотен людей, связанных с этим предприятием, не было аромата роднее.

Я уверенно шагнул к узкой двери, вошел и уперся в «вертушку». Вахтер, седоусый пенсионер в очках, строго посмотрел на меня из-под сведенных бровей, но тут же приветливо кивнул, едва я показал развернутое удостоверение.

— Мне нужен кровельный цех, — сообщил я, и вахтер объяснил мне дорогу, заодно выдав подписанный пропуск.

Посмотрев на чуть смятую картонку, я поблагодарил усача и ступил на территорию предприятия. Асфальт уже начинал трескаться, но я знал, что он переживет приватизацию девяностых и запустение нулевых, по-настоящему развалившись только в конце две тысячи десятых.

Вдоль дороги бродили серые птенцы чайки, и я благоразумно отдалился на пару шагов — сердитая мамаша может подумать, что я угрожаю ее отпрыскам, и атаковать. Впереди маячила бетонная коробка «моего» цеха, идти нужно было вдоль другой производственной площадки. Мимо пронесся порожний погрузчик, следом маленький электрокар «Ящерица» из ГДР. Я проводил взглядом обе машины, которые помнил исключительно по своему детству, затем двинулся дальше.

Я прошел мимо памятника Ленину, делившему дорогу на две части, словно скала посредине реки. С ностальгической улыбкой посмотрел на телефонную будку, жмущуюся к бетонной стене цеха искусственной кожи. Затем мне попалась столовая с вывеской, состоящей из белых отдельных квадратов с буквами. Оттуда доносились будоражащие запахи и звенела посуда — первая смена уже давно пообедала и отправилась по домам, и сейчас работники кухни готовили еду для второй. Как раз в которой буду трудиться я. А потом будет все то же самое и для третьей… Проглотив слюну, я мужественно прошел мимо.

— Мне нужен мастер Чорба, — поздоровавшись, я обратился за помощью к курящему черноволосому мужчине, перепачканному сажей.

— Корреспондент? — он окинул меня изучающим взглядом и, улыбнувшись, протянул руку. — Чорба — это я. Григорий Осипович. Можно просто Гриша.

— Евгений Семенович Кашеваров, — я пожал твердую сухую ладонь. — Можно просто Женя.

— А можно Жека? — уточнил мастер. — У меня просто жену зовут Женей.

— Да без проблем, — сказал я. — И, если удобно, давайте на «ты».

— Давайте, — кивнул Гриша. — То есть давай.

— Ты уже пообедал? Можем приступать?

— Да легко, — мастер ловким щелчком отправил окурок в стоявшее рядом ведро и махнул рукой в приглашающем жесте. — Пойдем, я тебе раздевалку покажу. Толик скоро тоже как раз подойдет, это мой напарник. Его просто в кадры вызвали, что-то там подписать.

— И нам еще понадобится Нонна, — напомнил я.

С начальником цеха я перед поездкой согласовал, что ненадолго займу рабкора[16] их стенгазеты. Она должна была сделать несколько кадров для своего «боевого листка» и заодно для моей статьи. К счастью, Гриша все уже знал — начальник его предупредил.

— Она тоже подойдет, — по-пролетарски высморкавшись в заросли травы перед входом, успокоил меня Гриша.

В цеху было тепло, несмотря на октябрьский день, даже немного жарко. Все-таки здесь проводились «горячие» работы, и замерзнуть я точно не смогу при всем желании. Это радовало. Гриша уверенно провел меня к отдельному помещению, где стояли пронумерованные деревянные шкафчики.

— Это Михалыча вещи, — мой сопровождающий раскрыл дверцу одного из них. — Он сейчас в отпуске, можно его спецовку надеть. Размер ботинок какой?

— Сорок три, — сказал я.

— Налезут, — философски изрек мастер. — Ты давай, в общем, переодевайся и выходи в цех. Меня сразу увидишь, наш участок рядом.

— Спасибо, — я кивнул, и Гриша ушел.

В детстве отец иногда брал меня с собой на завод, так что ничего сверхъестественного и непонятного я тут не увидел. Рабочая куртка, штаны, кирзовые ботинки. Помню, папа меня даже портянки крутить научил, так что здесь задача была просто плевая. А потому я, раздевшись, быстро переоблачился в спецовку. Ботинки все же оказались великоваты, но главное, что не пахли. А то есть у рабочей обуви такая особенность.

Когда я вышел в цех, то сразу увидел Гришу — он не обманул, нужный участок действительно был рядом с раздевалкой. Выкрашенная синей краской металлическая печь уже разогревалась, возле нее стоял непричесанный мужичонка лет пятидесяти, по лицу явно не пренебрегающий самогоном.

— Толик, — он протянул руку.

— Жека, — ответил я.

— Значит, так, Жека, — принялся объяснять Гриша, протянув мне респиратор и рукавицы. — Для начала надень. А то с непривычки горло можешь обжечь или руки. Или и то, и другое сразу. Потом привыкнешь.

В этот момент к нам подошла крепкотелая, но при этом довольно миловидная девушка в синем рабочем халате. На животе у нее болтался «Зенит», который она слегка придерживала левой рукой. Правую она протянула мне — поздороваться по-мужски. Ладонь была небольшая, но крепкая и мозолистая.

— Нонна, — представилась она. — Рабкор стенгазеты.

— Очень приятно, — улыбнулся я. — Жека.

Краем глаза я заметил, что Гриша Чорба немного напрягся — видимо, он питал к Нонне нежные чувства. Но, увидев, что я не собираюсь за ней приударить, расслабленно выдохнул.

— Итак, — он вернулся к инструктажу. — Кровлю мы делаем так. Берем лист материала, — он указал на кипу толстых полимерных прямоугольников коричневого цвета, — кладем на широкую дощечку, чтобы было ровно, и ставим на полку в печь. Ждем, пока материал разогреется и начнет размягчаться. Здесь главное — не упустить момент, когда он потечет. Тогда дело труба, лист в брак идет. А так достаем — и под пресс. Пробуем?

— Давай, — согласился я, натягивая рукавицы.

Толик присел на заляпанный стол с инструментами, Нонна отошла в сторону, ища ракурс, и я отметил, что угол она выбирает правильный. Надо бы понаблюдать за ней.

— Бери дощечку, — сказал Гриша, и я, поискав глазами, быстро нашел нужную, где-то метр на полтора. — Так, отлично. Теперь берем лист.

Мы вместе сняли верхнюю заготовку и положили на дощечку, выровняли по краям. Потом понесли к печи, у которой опять колдовал Толик, настраивая температуру. Я почувствовал, как от раскаленного металла веет горячим воздухом, и мысленно поблагодарил Гришу за респиратор. Без него дышать было бы гораздо сложней.

— На верхнюю полку ставь, — скомандовал мастер, который управлялся без респиратора и рукавиц. — Ага, вот так.

Вместе мы закинули дощечку с листом полимера в печь, и меня еще сильнее обдало жаром. Не дай бог прислониться к стенке, можно ожог получить.

— Ждем, пока греется, — объяснил Гриша.

Заготовка вдруг принялась колыхаться, словно ее приподнимало горячим воздухом. И я понял, что вытаскивать ее нужно прямо сейчас.

— Давай, — подтвердил мои наблюдения мастер.

Мы выхватили дощечку с дымящимся листом и понесли к фигурному прессу.

— Ставим сюда, — сказал Гриша, положив свой край дощечки на нижнюю планку пресса, и быстро обежал агрегат вокруг. — Двигай на меня!

Заготовка легко прошла между планками, и с той стороны мастер подхватил ее, выровняв на платформе.

— Теперь смотри, — продолжил он объяснять, — надо аккуратно вытащить дощечку из-под листа, чтобы он не порвался. Он тогда ляжет на нижнюю планку, и мы включим пресс. Он сомкнется, и пока лист остывает, мы обрежем края. Давай покажу. Ты для начала держи дощечку. И когда я возьму лист, ты ее вытаскивай. Понял?

— Понял!

Гриша ухватил лист за края и, убедившись, что я крепко держу дощечку, кивнул. Мы одновременно дернули, лист соскочил с дощечки, которую я спокойно вынул, и улегся на резную нижнюю планку. Затем мастер нажал кнопку, и пресс с шипением начал опускаться. Планки сомкнулись, сдавив заготовку, и Гриша ловко на большой скорости срезал специальным инструментом излишки. Потом он снова нажал на кнопку, пресс разомкнулся, и на нижней планке остался лежать готовый кровельный лист «под черепицу».

— Вот и весь процесс! — улыбаясь, прокричал Гриша. — Теперь вынимаем его и складываем вон туда, к готовой продукции!

И закипела работа. Сначала мы с Толиком сменяли друг друга, затем мне дали передохнуть, и они с Гришей усердно продолжили в своем обычном порядке. Потом мастер сделал перерыв, и мы трудились с его напарником, а сам Гриша внимательно наблюдал за нами. Увы, я все же испортил несколько заготовок — одну перегрел, и она просто разорвалась пополам, частично оставшись на дощечке, вторую нагрел, наоборот, недостаточно, и она как следует не пропечаталась. А третьей я неправильно обрезал края, но Гриша поправил мою халтуру, и новый кровельный лист отправился в стопку готовых.

Спустя часа полтора я уже действовал более ловко и уверенно, и Гриша усложнил задачу. Теперь мы нагревали в печи сразу две заготовки, и пока сам мастер плющил одну под прессом, мы с Толиком бежали за второй. Готовые листы уже скопились в трех кипах, приехала «Ящерица», подхватила одну погрузочной «вилкой» и умчалась из цеха. Затем еще и еще раз, а мы пока наклепали новую кипу.

Нонна все это время бегала рядом и фотографировала. Увы, то, что поначалу она выбрала верный ракурс, оказалось случайностью, а дальше она вела съемку заполошно и хаотично. Вид у нее, правда, при этом был очень уверенный, и один раз она, красуясь, сделала кадр от бедра. Объектив при этом ушел вверх, и я сразу понял, что снимок точно запорот. Что ж, если хотя бы пару-тройку можно будет отобрать, уже хорошо.

Затем наступил черед постановочных кадров, от которых прямо напрашивался жест «рука-лицо». Но я делал вид, что все хорошо, даже пару раз подкинул идей для снимков, которые в будущем подсмотрел у наших парней с «Никонами», и Нонна благосклонно их приняла. Потом она показала мне большой палец, явно желая приободрить, и убежала прочь, придерживая «Зенит» левой рукой. Главное, чтобы подсказанные мной кадры получились, и тогда мы с коллегами сможем выделить газету нестандартными снимками. Тогда ведь как в основном делали? Из-за экономии пленки эксперименты не приветствовались, а потому снимали качественно, но без особой фантазии — по крайней мере большинство фотографов на местах. Про мэтров я, конечно, так не скажу — их снимки вообще космос, но это и уровень другой. И все-таки даже в условиях пленочного дефицита кое-что из будущего здесь точно можно внедрить. Надо будет, пожалуй, провести отдельную планерку для фотокоров.

А пока мы с рабочими продолжали штамповать кровельные листы, я уже почти не запарывал заготовки, и Гриша одобрительно похлопал меня по плечу. Втроем мы, как он довольно сказал, очень быстро перевыполнили план и теперь шли на рекорд. «Ящерица», забиравшая готовую продукцию, уже за нами не поспевала, и взмокший грузчик-транспортировщик попросил нас притормозить.

Мы сделали перерыв и вышли из цеха. Причем я, к собственному удивлению, попросил у Гриши одну «беломорину» и с наслаждением затянулся. Кажется, настоящий Кашеваров был никотинозависимым, и мне теперь предстояла еще одна задача.

Главный редактор «Андроповских известий» должен бросить курить!

Когда я был маленьким, смолящий папиросу мужчина не был чем-то из ряда вон выходящим. Курили и женщины, хотя это точно осуждалось, особенно старшим поколением — дедушками и бабушками. К счастью, наши с Тайкой родители стойко держались и к табачному дыму были равнодушными. Зато в гостях у друзей я нередко видел переполненные окурками пепельницы. Удивительное дело — от нас, детей, старались скрыть эту пагубную привычку, но следы «преступления» не заметали. Наверное, во многом по этой причине многие мои сверстники закурили сами.

— Жека, скажи мне, как у вас в редакции с алкоголем? — от раздумий меня оторвал тихий голос Гриши.

Вокруг него вились клубы табачного дыма, и вид у мастера из-за этого был немного мистически-таинственный. Рядом пыхал своей крепкой «Примой» Толик, внимательно изучая меня немигающим взглядом.

— С алкоголем у нас как везде, — осторожно ответил я на вопрос Гриши, вовремя вспомнив, что в стране второй год шла жесткая антиалкогольная кампания. Интересно, к чему он ведет разговор?

— Тоже трезвенники и язвенники? — ухмыльнулся Толик, но Гриша его осадил одним только взглядом, и тот замолчал.

— Лично я не любитель выпить, — мой голос прозвучал уверенно, и я еще раз мысленно порадовался, что доставшееся мне тело со мной в этом плане солидарно. — И пьянство на рабочем месте у себя в редакции не приветствую.

— И правильно, — философски изрек мастер, который в отличие от Толика умел не подавать виду, если ему что-то не нравилось.

А я догадался, к чему все клонилось — мужики прощупывали почву, можно ли при мне плеснуть горячительного. Выяснив, что я как раз «из этих», то есть «трезвенников и язвенников», они быстро свернули тему. Точнее, Гриша явно хотел это сделать, а вот его напарник все же не выдержал.

— Вот скажи мне, главный редактор, — он упер руки в боки. — Почему у нас тут все запрещают, а в Чернобыле, говорят, это самый ходовой товар?

— Водка же от радиации вроде защищает, — осторожно заметил Гриша. — У нас-то тут ее нет.

— Да не скажи! — кипятился Толик, повернувшись уже к нему. — У меня зять в ликвидаторах, он рассказывал, что лишние рентгены даже до шведов с немцами дошли. Неужели, думаешь, мимо Андроповска с Калинином пролетело?

Мимо в этот момент проходил колоритный усатый мужик в кепке, похожий на типичного рабочего с советских производственных плакатов. Услышав спор, он завернул к нам и, стрельнув папиросу, вклинился в беседу. Мне оставалось лишь закурить еще одну, благодушно протянутую щедрым Гришей, и внимать, что думали о радиации простые советские люди восьмидесятых.

— Я вот слышал, что после Чернобыля у всех теперь рак будет, — хриплым басом говорил Степа, как звали колоритного усача. — В европейской части Союза так точно.

— По мужской части, говорят, могут быть проблемы, — добавил Толик. — Дочь боится, что они второго не смогут родить. Зять-то оттуда вернулся недавно, вроде здоровый, но черт его знает… Времени-то мало прошло.

Он все еще продолжал сокрушаться, а я выделил из всего этого разговора главное: пока наш парторг Громыхина ищет чернобыльцев, я уже это сделал. Главное, чтобы зять Толика жил здесь, в Андроповске, а не, скажем, в Москве.

— Он у тебя местный? — как бы промежду делом уточнил я.

— Местный, андроповский, — подтвердил Толик. — А что?

— Поговорить с ним хотелось бы, — честно ответил я. — А то у нас в городе герой-ликвидатор живет, а в газете про него не написано.

— Так ты позвони ему и спроси, — мой временный коллега по профессии прессовщика воспринял идею с жаром. — Есть ручка с бумажкой? Номер тебе напишу…

Я протянул Толику блокнот с заточенным карандашом, как тоже теперь стал носить по примеру старой гвардии, и он нацарапал мне нужные цифры с именем — Павлик Садыков. Теперь нужно будет согласовать кандидатуру с Краюхиным, чтобы вдруг нечаянно не подставить парня, и статья, посчитай, у меня в кармане. Поблагодарив Толика, я пожал ему руку, и с этой минуты он уже не смотрел на меня с плохо скрываемым подозрением. А я решил, раз уж явился сюда из будущего, привести парня на обследование и проследить, чтобы тот начал лечиться. Ведь если можно помочь хотя бы одному человеку, не стоит этой возможностью пренебрегать.

Посмотрев на часы, Гриша Чорба сказал нам, что пора возвращаться к рабочему месту. А то скоро, мол, уже и обед. Услышав это, я ощутил, как потянуло под ложечкой. Все-таки физический труд предполагает усиленное питание, а я с непривычки, да еще со своим интеллигентски запущенным телосложением, хорошенько проголодался. Тем более что, оказывается, мы уже три часа отработали. И оставшееся время я провел в предвкушении заводского меню, которое наверняка отличалось от нашего редакционного.

Накидав еще целую кипу кровельных листов и отправив их на подскочившей «Ящерице», мы выключили печку и отправились в сторону столовой. Там уже толпились другие страждущие — из нашего цеха и из соседних. Был там и усатый Степан, и рабкор Нонна, которая тут же пристроилась к нам.

— Евгений Семенович, а статья когда выйдет? — спросила она, когда мы набрали подносов и встали в очередь на раздачу.

— На следующей неделе в среду, — ответил я.

— А вы мои фото подпишете — Нонна Мордатова?

— Разумеется. Все, как положено.

Девушка продолжала наседать с вопросами, а потом вдруг с места в карьер принялась навязываться в следующий номер — с текстами о производстве. Я уже сталкивался в своей прошлой жизни с журналистами-любителями, так что плавно развернул ее неуемный энтузиазм в нужную сторону. Предложил задание подготовить фоторепортаж, объяснив подробно, что именно требуется. А требовались мне, как нетрудно догадаться, снимки для фотобанка — станки, рабочие руки, инструменты, цеха и тому подобное. Если человек сам просится помочь, почему бы не воспользоваться его благородством?

Уже порядком устав от Нонны, я подошел к окошку раздачи и протянул поднос. Меню было написано при входе в столовую, и я уже предвкушал «суп-харчо грузинский», «пюре картофельное с гуляшом по-венгерски» и компот из сухофруктов. Но меня ждало жестокое разочарование.

— Талончик! — потребовала грузная женщина в сером халате и белой косынке, протянув крепкую руку с узловатыми пальцами. В другой руке она держала длинную поварешку, уже занесенную над огромной дымящейся кастрюлей с супом.

— А наличными можно? — спросил я с надеждой.

— Нет талончика, что ли? — недовольно спросила женщина. — Потерял?

— Да, Жека, история, — протянул Гриша. — Я думал, тебе их выдали.

Может, и выдали бы, подумал я, вот только меня сразу понесло в цех, и даже мысли о еде в тот момент не было. А так бы заглянул к начальнику цеха или в отдел кадров, и там что-нибудь обязательно придумали бы.

— Ребята, мы что, не поможем товарищу главреду? — возмутилась тем временем Нонна. — Евгений Семенович, я харчо не люблю, мне пюре хватит. Так что свой вам отдам.

— А я бы, наоборот, пюрехой поделился, — подхватил Гриша. — Не дрейфь, Жека, выручим!

— Ну, а с меня компот, — важно сообщил Толик.

В итоге все трое получили свои порции, после чего дружно поставили мне на поднос тарелку с харчо, пюре с ароматным мясом в подливке и стаканом темно-коричневой жидкости с плавающими дольками яблока.

— Спасибо вам, ребята, — я от всей души поблагодарил работяг, и на меня смущенно замахали руками.

За стол мы сели все вчетвером и принялись уплетать обед, вкуснее которого я не ел ничего, наверное, с прошлой жизни. Суп-харчо приятно щекотал язык перчиком, а от мясной подливки благоухало так, что я даже погонял ее от щеки к щеке, максимально продлевая удовольствие. Потом к нам вдруг подошла та самая женщина с раздачи и, уже улыбаясь, сказала, что мы все дружно забыли хлеб. И положила каждому по стандартному кусочку, заодно подсунув Толику стакан с компотом — свой-то он отдал мне.

— Спасибо, тетя Глаша! — прохрипел он, и мы тоже добавили от себя теплых слов.

Женщина ушла довольная, а мы продолжили трапезу. Я заодно внимательно рассматривал убранство столовой — планировка у нее была другая, не как в редакции. Во-первых, пространство оказалось шире, потому что народу нужно было кормить не в пример больше, нежели в газете. Во-вторых, тут действительно не было никакой кассы, и раздача шла сразу с кухни. Столы были покрыты ободранной клетчатой клеенкой, которую, однако, умудрялись сохранять в чистоте. Стулья — те самые, которые мне запомнились еще с детства. С тонкими металлическими ножками, оканчивающимися пластиковыми набалдашниками, и крашенными серовато-голубой краской спинками. Сиденья же при этом были обтянуты дерматином, причем изготовленным явно тут, на заводе.

Стены сверкали намытым кафелем примерно до середины, выше их просто покрыли побелкой. Под потолком висели длинные ртутные лампы дневного света, о которых в двадцать первом веке уже успели крепко позабыть. Хотя в моем старом доме такие висели вплоть до две тысячи десятого, когда сделали капремонт. Но самым интересным, что я здесь увидел, оказались плакаты. Вот оно — искусство, как сказали бы в моей прошлой жизни, соц-арта!

«Похоронил без гробика я в кипятке микробика», — гласил один из них, на котором две женщины в красных косынках и усатый мужик в шапочке внимательно изучали содержимое котелков.

«Чистой кухней и чистой столовой сделаем пищу вкусной и здоровой», — говорил другой.

Третий выбивался из общего ряда, но в контексте антиалкогольной кампании был вполне себе уместен:

«Пьянству — бой!»

На нем суровый работяга, нарисованный кроваво-красным, замахивался огромным молотом на бутылку водки. Емкость имела четыре лапки, свиные ушки и пятачок в виде пробки. Почему-то мне стало ее жаль, хотя с призывом плаката я был солидарен.

И, наконец, еще один явно не «столовочный» лозунг предупреждал:

«Ходить на работу больным — не подвиг, а преступление!»

Коллеги-рабочие застучали алюминиевыми ложками по пустым тарелкам, и я, поняв, что увлекся, быстро доел пюре, зажевав его ноздреватым хлебом, а потом одним глотком осушил стакан с компотом.

— Чорба! — послышался голос из дверей на выход. — Гриша Чорба!

Мастер поднял руку и зычно крикнул: «Я здесь!»

К нам подбежал мужчина с огромной залысиной и в клетчатом пиджаке, улыбнулся мне и протянул ладонь для рукопожатия.

— Староконь, — представился он. — Виктор Демидыч. Начальник кровельного цеха. А вы?..

— Евгений Семенович Кашеваров, — ответил я. — Главный редактор «Андроповских известий».

— Очень приятно, — Староконь так затряс мою руку, что я всерьез испугался, не оторвал бы. — Надеюсь, вам все у нас понравилось? Вы всем довольны? Есть о чем написать в статье?

— У вас прекрасный коллектив, — подтвердил я, и Толик заметно расслабился. Видимо, думал, что я расскажу о попытке выпить.

Я, разумеется, осуждал этих работяг, но вряд ли их тяга к спиртному тут для кого-то секрет. И не просто так здесь висит тот самый плакат с бутылкой-хрюшкой. Нет, здесь системная беда, и бороться с ней нужно не запретами, а переключением внимания на что-то более полезное. Например, на концерты и спортивные состязания. Пожалуй, надо подумать, как с этим можно помочь.

— Прекрасно! — тем временем обрадовался начальник цеха. — Я думаю, мы вас тогда уже можем отпустить, а Гриша с Толиком мне сейчас понадобятся — разобрать подсобку.

— Могу помочь, — с готовностью предложил я.

— Ну что вы! — замахал руками Староконь. — Мужики сами справятся! Право, не стоит!

Он так старательно пытался меня отправить восвояси, что мне это не понравилось. Из столовой мы вышли все вместе, я сделал вид, что иду переодеваться, и со всеми попрощался, но сам аккуратно принялся наблюдать из дверного проема. Едва Староконь, показав работягам подсобку, ушел наверх в свой кабинет, я вернулся и весело сказал ребятам, что все же решил им помочь.

Даже интересно, что там пытался скрыть от меня начальник цеха.

Подсобка, куда Староконь отправил прессовщиков, располагалась неподалеку от нашего рабочего места. Это было помещение квадратов на тридцать площадью или чуть больше, заставленное у дальней стены туго набитыми мешками. Именно их, как пояснил Гриша, начальник приказал перетащить к ждущему у боковых ворот в цех грузовику.

— А это что такое? — я указал на странный ярко-оранжевый песок, а еще лучше сказать пыль, которая покрывала весь пол толстым слоем.

— Черт его знает, — пожал плечами Толик. — Краситель, что ли…

— Передумал? — с подозрением посмотрел на меня Гриша, обратив внимание на мое замешательство.

— Ни разу, — успокоил его я. — Понесли?

Он кивнул, и мы втроем осторожно ступили на ярко-рыжую пыль. От каждого, даже максимально аккуратного шага, поднимались темные облачка, а ощущение было, словно мы шли по муке. Протопав до середины, я понял, что меня смущает, и обернулся. А потом от изумления чуть не выругался.

— Что такое? — спросил Гриша, и я молча указал ему на наши следы.

Они были синими! Как будто не мы прошлись по усыпанному странной пылью полу, а кто-то нарисовал силуэты подошв краской.

— Чертовщина какая-то… — пробормотал Толик и пошел дальше.

Схватил один из мешков, закинул его себе на спину и потащил его к выходу. Мы с Гришей последовали его примеру. Мешки оказались не очень тяжелыми, но очень твердыми, как будто внутри был застывший цемент. Нести их поэтому было неудобно, однако мне не хотелось ударить в грязь лицом. Вот и приходилось делать мужественный вид и, сдерживая ранние старческие покряхтывания, тащить на себе этот непонятный груз.

На улице нас ожидала «Колхида», она же «КАЗ», детище Кутаисского автозавода в Грузии. В ее длинный одноосный прицеп нам и нужно было грузить мешки. Там стоял совсем юный парнишка с темноватым пушком на верхней губе — похоже, выпускник ПТУ. Он и принимал у нас груз, с трудом ворочая его, роняя и обливаясь потом. И это несмотря на промозглую октябрьскую погоду.

Возвращаясь за следующим мешком, я вспомнил, как папа мне еще в детстве рассказывал об этих машинах. Мол, делали их из рук вон плохо, и шофера «Колхиду» не любили. Как правило, на эти машины сажали совсем молодых, как наш тщедушный помощник, неопытных водителей. Потому что бывалые шоферюги, накрутившие не одну сотню тысяч километров, обходили продукцию Кутаисского автозавода на расстоянии пушечного выстрела. «Колхиды» мало того, что были капризны и часто ломались, так еще и сворачивались при неудачных маневрах, и задний борт прицепа «догонял» кабину. В общем, сомнительная машинка.

По дороге обратно в подсобку я встретил Нонну, которая уже приступила к выполнению моего задания. Интересно, чем она занимается в свободное от стенгазеты время? У станка-то хоть иногда стоит? Впрочем, ладно, это не мое дело. А сейчас именно она может мне помочь.

— Нонна, у тебя пленка цветная? — спросил я.

— Здесь — нет, — она похлопала по «Зениту». — А так в красном уголке лежит.

— Срочно замени! — потребовал я. — Дело очень большой важности!

— Так меня Виктор Демидович потом линчует! — Нонна вытаращила глаза. — Как негров в Америке!..

— Никто там уже их давно не линчует, — я покачал головой. — Давай, под мою ответственность. Я тебе потом из фондов редакции пленку пришлю. Даже сам привезу на завод, лично.

— У меня еще «Смена» есть, — Нонна задумчиво почесала затылок, совсем как парень. — Можно туда пленку вставить…

— Так давай так и сделаем! — я поторопил ее. — В общем, беги, вставляй цветную пленку и обратно сюда. Будешь фоткать, как мы здесь мешки таскаем.

— Тоже для газеты? — глаза девушки блеснули.

— Для газеты, — подтвердил я, и Нонна тут же помчалась со скоростью, которой позавидовал бы и мастер спорта.

Я по-прежнему не знал, что за дрянь лежит на полу в подсобке, но тот факт, что она меняет цвет от прикосновения, меня сильно тревожил. И если бы не скрытность Староконя, с которой он пытался меня спровадить, может, я бы и не стал просить Нонну все это задокументировать. Однако все это вместе создавало картину безрадостную и нелицеприятную. В стране Чернобыль рванул, а директор кровельного цеха Андроповского ЗКЗ рабочих заставляет мазаться в какой-то загадочной субстанции без защиты.

В том, что это какая-то редкостная гадость, сомнений не было — оранжево-синяя пыль оседала на коже и волосах, а в горле от нее першило так, что хотелось кашлять без остановки. Чем мы втроем с Гришей и Толиком как раз занялись. А потом прибежала Нонна с другим фотоаппаратом и начала съемку процесса. Я таскал мешки и командовал, заставляя ее выбирать нужный ракурс. Удивительно, но она забыла о своем мнимом таланте и слушалась меня беспрекословно.

Едва мы загрузили последние три мешка, и парень-водила «Колхиды» со стоном рухнул на них. Бедняга так умаялся, что явно поедет не сразу.

— Эй, друг! — позвал я его. — Товарищ! Вы знаете, что в мешках?

— А? — парень посмотрел на меня осоловелыми глазами. — А-а-а… Да это краситель. Хорошо, что мешки прочные, и все равно мне потом кузов отмывать.

— А путевой лист есть? — уточнил я.

— В кабине на пассажирском сиденье, — закивал шофер. — Вы у меня только его не забирайте, а то груз потом не примут!

Поблагодарив бедолагу и заверив, что все верну, я открыл дверцу и взял чуть смятую бумажку — тот самый путевой лист. Все официально: отгрузил, принял, маршрут следования, подписи ответственных лиц. Радует, что это уже не воровство и не «левак», но вот экономить на средствах защиты Староконь зря придумал. Надо бы его проучить. Закинув путевой лист обратно в кабину «Колхиды», я повернулся к ходившей за мной хвостиком Нонне.

— Пленку достань и давай ее мне, — сказал я. — Мы ее в газете проявим.

— Я тоже умею, — набычилась та.

— Да пойми ты! — я даже слегка на нее прикрикнул, но потом взял себя в руки. — Ты молодец, огромное тебе спасибо… Но так просто будет быстрей. Снимки, если мы их опубликуем, твои в любом случае, авторство укажем. Я обещал — значит, так и будет.

— Да и ладно, — она махнула рукой. — Мне просто самой нравится все делать.

— Вот и делай, — парировал я. — Задание мое помнишь? Им и занимайся. Плюс у тебя еще стенгазета.

— Понятно, — вздохнула она. — Вот, берите.

Пока мы разговаривали, она ловко перемотала пленку, извлекла ее из фотоаппарата и протянула мне кассету цилиндрической формы. Я бережно подхватил ее и спрятал в карман спецовки. Главное, потом не забыть переложить, когда буду переодеваться. Но сначала…

— Мужики, спасибо вам еще раз за все, — я по очереди пожал руки Грише и Толику. — А с этим красителем я обещаю разобраться. Чтобы никому не повадно было.

— Если надоест в газете, приходи к нам, — предложил мастер. — Работа найдется.

Я еще раз поблагодарил всех, в том числе Нонну, клятвенно пообещав ей, что буду ставить ее снимки в газету и даже выплачу гонорар как внештатнику. И если даже эти цветные не пойдут в дело, останутся другие — с производственным процессом и тематические для фотоархива. Девушка заметно повеселела, успокоившись, и ушла вместе с прессовщиками. А я решительно направился на второй ярус цеха. Туда, где располагался кабинет Староконя — фанерная коробка с окнами, выходящими на производственную площадку.

— Это что? — грозно спросил я, зайдя к нему в чистенькое помещение и оставляя на полу синеватые следы красителя.

— Где? — растерялся начальник.

— Вот это, — я подошел к столу и громко хлопнул в ладоши, стряхивая на документы оранжево-синюю пыль.

— К-краситель, — Староконь даже начал заикаться. — А вы зачем туда полезли, Евгений Семенович? Я же говорил, мужики сами справятся!

— Они бы и справились, — кивнул я. — Вот только ты, Виктор Демидович, какого хрена их даже без «лепестков»[17] гонишь? А кто их лечить потом будет, ежели что?

— Так я… это… — начальник цеха обильно потел, он явно не ожидал такого внимания и напора. — Они же в дефиците сейчас, их в зону гонят… в зону отчуждения в смысле. В Чернобыле!

— И что? — я стоял на своем. — Это значит, что в Андроповске людей можно без них оставлять? Здесь какие-то люди другие, да? Хуже?

— Нет, нет! Что вы! — глаза Староконя уже приближались размерами к блюдцам. — Я выясню!.. Я проработаю этот вопрос! Мы устраним!..

— Если еще раз мужиков без защиты погонишь эту дрянь грузить, — я оперся о стол сжатыми кулаками и приблизил лицо к застывшему начальнику цеха, — я тебя устраню. Понял?

— А что вы мне сделаете? — внезапно осмелел Староконь, но тут же осознал, что погорячился. Это было видно по его бледному, как простыня, трясущемуся лицу.

— Я тебя на весь Союз прославлю, — тихо, но твердо сказал я. — А пока шанс даю. Так что послушай меня, Виктор Демидович: я за тобой слежу. И если ты хоть пальцем тронешь тех, с кем я сегодня работал, прощайся с должностью и партбилетом.

— Так где же мне столько «лепестков» взять? — дрогнувшим голосом спросил начальник цеха. — Их же из Кимр везут по спецзаказу, там ограниченное количество.

— Пиши заявку, — уже чуть мягче сказал я. — Пусть присылают больше. А я, если что, в газете заметку дам — мол, советским рабочим требуются дополнительные средства защиты. Но только посмей не попытаться сам все решить! Начальник ты или мимо проходил? У меня все!

Сказав это, я развернулся и молча вышел, оставив Староконя наедине со своими страхами и в тяжких раздумьях. Все-таки редкостный болван — мало того, что защитой работяг не обеспечил, так еще и беду всей страны пытался приплести. Все «лепестки», видите ли, в Припять идут, ликвидаторам. А я вот что-то не помню, чтобы мне папа, к примеру, об этом рассказывал. Даже домой эти респираторы ШБ приносил, чтобы я играл. Вряд ли от большого дефицита. Но даже если Староконь прав, и кимрский завод тянет с поставками… Фотографии мне и в этом случае пригодятся — напишем, что производство страдает, нужно затянуть рукава и работать больше, давать стране важную продукцию в требуемом количестве. Все-таки газеты мы или кто?

Зайдя в раздевалку, я стянул грязную спецовку, которая принадлежала незнакомому мне Михалычу, и скинул ее на пол. Посмотрел сначала на руки, потом на ноги и, уже не сдерживаясь, громко выругался. От души. Матом.

Руки от ладоней до локтей были синими. Такой же расцветки оказались и ноги от щиколоток до колен… Осененный внезапной догадкой, я стянул носки и понял, что их тоже теперь можно выбросить — они все перепачкались пылью-красителем. Как и стопы, которые напоминали теперь картинки из индуистской литературы, где у божественных сущностей синяя кожа. Стоп! Неужели и?..

Стянув трусы, я опять выматерился. Под бельем наблюдалась та же картина. Ну, Староконь, погоди!

Прошлепав босыми ногами в душевую, я встал на кафельное покрытие и настроил воду. На полочке лежал хозяйственный обмылок, мочалка и кусок пемзы. То, что доктор прописал. Принадлежности были чьими-то, но меня это не смущало — просто хотелось скорее смыть с себя эту мерзость. Но не тут-то было — синий цвет словно бы стал для моей кожи естественным, и только пемза, сдирая эпидермис, хоть как-то меняла ситуацию.

Не знаю, сколько я в итоге провозился в душе, но вылез по-прежнему синеватым. Вытерся вафельным полотенцем, собрал все в кучу, оделся. Переложил ценную пленку в карман плаща и пошел со спецовкой под мышкой в сторону прачечной — благо я запомнил ее расположение по дороге сюда. Постучал, дверь открыла женщина неопределенного возраста.

— Я из газеты, — сказал ей и протянул одежду с полотенцем. — Это Михалыча из кровельного цеха. Сегодня я за него работал.

Женщина молча кивнула, приняла из моих рук свалянный ком и скрылась за дверью. А я похлопал ладонями друг от друга, сбивая остатки красителя, и выдвинулся в сторону проходной.

Схожу-ка я, пожалуй, сегодня после работы в баню. Общественную!

О советских банях у меня сохранились прекрасные теплые воспоминания: мы ходили туда всей семьей, причем иногда к нам присоединялись родственники по маминой и папиной линии — дяди и тети, а еще наши с Тайкой кузены. Точнее, раньше-то их так не называли, правильнее сказать — двоюродные братья и сестры. А вот дедушки с бабушками городскими банями пренебрегали. Они были деревенскими жителями и обладали собственными парными. Туда мы тоже наведывались, когда приезжали в гости, и дед Олег, отец папы, натапливал помещение так, что даже зимой оттуда можно было спокойно выбегать на снег и мороз. А дед Коля, мамин отец, напротив, любил спокойное, как он говорил, «доброе» тепло.

Погрузившись в воспоминания, я не заметил, как дошел до автобусной остановки. Время уже было вечернее, ехать в редакцию не имело смысла, а вот помыться я решил твердо. Традиционным банным днем считалась суббота, но это не значило, что в другой день нельзя было приходить. Напротив, я рассчитывал, что именно сегодня будет поменьше народу. А потому, вспомнив, где в моем детстве располагались общественные бани, я по традиции уточнил у людей на остановке, какой маршрут мне потребуется. Один мужичок в шляпе и с авоськой в руках смерил меня недоверчивым взглядом, а пока он размышлял, почему я не знаю таких элементарных вещей, на помощь пришел дед в шапочке-«петушке».

«А ведь зима близко», — неожиданно подумал я, обратив внимание на этот довольно-таки теплый аксессуар.

Поблагодарив отзывчивого пенсионера, который тут же бодро прыгнул в автобус, я терпеливо принялся дожидаться своей очереди. К счастью, основная масса трудящихся еще не окончила своей рабочий день, и автобусы ходили полупустыми. Вот только присесть в подошедшем «ЛиАЗе» мне все равно не удалось. Но и ладно — не развалюсь.

Пробок в отличие от моего времени тут не было, и доехал я достаточно быстро. А по дороге успел хорошенько обмозговать мысль устроить что-то вроде корпоратива — совместный поход в баню. Правда, совместить при этом женскую и мужскую части коллектива не представлялось возможным, и я решил, что для общего сближения надо придумать что-то другое. Но баню все же оставить — для единения с журналистами сильного пола. Можно даже с пивом и воблой, договорившись с банщиком. Это было бы особенно круто с учетом ограничений на алкоголь, так что вечеринка намечалась дефицитной. Главное, строго регламентировать количество выпиваемого, чтобы не получилось неприятных эксцессов. Хотя лучше, наверное, все-таки отмести идею с алкоголем. В стране же не просто так идет борьба с пьянством, и не стоит сводить на нет усилия государства. Особенно если учесть, что у меня в подчинении есть сотрудник, слабый на выпивку.

Сойдя на нужной остановке, я как будто бы опять погрузился в детство. Общественная баня Андроповска располагалась во дворах на берегу Любицы, и от оживленной улицы нужно было пройти еще метров сто или полтораста. Но даже на такой короткой дистанции меня накрыло воспоминаниями — они были буквально на каждом шагу!

Вот магазин «Тысяча мелочей», или в повседневном разговоре «штука», где можно было купить кастрюльки, прищепки, выбивалки для ковров и даже порой нехитрую мебель вроде табуретки. Рядом с ним — маленькая будка чистильщика обуви и по совместительству мастера-сапожника. Их называли «айсорами», и у меня это слово, помню, вызывало мысли о дальних странах, чуть ли не сказочных. Уже потом я выяснил, что «айсор» — это «ассириец», которых было много в СССР.

— Уважаемый! — окликнул меня колоритный старичок в длинном плаще и щегольской шляпе. — Не желаете ли почистить туфли?

— А почему бы и нет, — улыбнулся я и направился к маленькому стульчику, специально выставленному для клиентов.

— Все правильно, — обрадовался старик-айсор, пыхая папиросой. — Пятница, а такой представительный гражданин расхаживает в испачканных ботинках.

— Рабочие моменты, — сказал я, присаживаясь. — Но это, конечно же, меня не извиняет. Пойду в баню в блестящей от чистоты обуви.

— Тогда тем более! — воскликнул он. — В человеке, как говорил товарищ Горький, все должно быть прекрасно…

— И лицо, и одежда, и душа, и мысли, — подхватил я. — Только это не Горький, а Чехов сказал.

— Сразу видно интеллигентного человека, — айсор хитро улыбнулся, вставляя в мои ботинки специальные картонные «щечки», чтобы не испачкать ваксой носки.

Сидя на неудобном детском стульчике, я разместил правую ногу на специальной деревянной подставке с выемкой для каблука. Старик по-восточному рассыпался в комплиментах, и в этом был явный расчет на то, чтобы я потом не поскупился, из благодарности добавив пару копеечек сверх тарифа. Но я не возражал — хороший труд должен быть достойно оплачен.

Айсор уже вовсю начищал ботинок невероятно пышной щеткой, повеяло знакомым с детства ароматом гуталина, который старик расписал как привезенный его сыном из социалистической Чехословакии. За это мне тоже требовалось добавить, нет никаких сомнений. Я улыбнулся и принялся наблюдать за прохожими. Кто-то шагал мимо, другие забегали в «штуку», и каждый держал себя так, будто лично отправил Гагарина в космос, одолел в сорок пятом году фашистов и теперь сдерживал разбушевавшийся мирный атом.

Но это не было чем-то напускным, неожиданно понял я. Люди в то время искренне чувствовали единение, общую цель, и любые беды вроде того же землетрясения в Армении, которое произойдет через два года, еще больше сплачивали советских граждан. А потому действительно — это не абстрактные «они» победили Гитлера, а «мы», наши деды и прадеды. Не правительство запустило спутник, а «мы запустили». И фонящий Чернобыль сейчас закрывали своими телами коллективные «мы». Именно этого отношения так не хватало моим современникам из далекого теперь две тысячи двадцать четвертого…

— Теперь левую, пожалуйста, — бодро попросил айсор. — С такими туфлями вы точно произведете фурор. Только, я смотрю, вы идете туда налегке?

Сперва я не понял вопрос старика, но потом меня осенило. Точно — у меня же ни полотенца, ни тапочек, ни мочалки! Что-то, конечно, должно продаваться и в самой бане. Но, во-первых, у меня не было в этом уверенности, во-вторых, что-то наверняка было в дефиците. Может, не просто так магазин «Тысяча мелочей» расположен поблизости?

— Советую, дорогой товарищ, купить шаечку, — не дождавшись ответа, продолжил старик. — В бане их обычно не хватает, придется стоять и караулить. И какое тогда удовольствие? Так что идите в своих начищенных туфлях в лавку и купите все, что необходимо. Скажете потом спасибо старому Жоре. Готово!

Он в последней раз махнул бархоткой, доводя ботинок до зеркального блеска, и ловко вытащил картонные «щечки».

— Сколько с меня, дядя Жора? — я встал и постучал обувными носами друг о друга.

— Пятнадцать копеек, — ответил айсор, и я, достав из кошелька пятиалтынный, как называли монетку нужного старику номинала, добавил к ней еще пятачок. — Всегда приятно иметь дело с порядочными людьми!

Вежливо распрощавшись с чистильщиком, я зашел в магазин. В будущем любят рассказывать, что в СССР, мол, почти ничего не было. Врут! Нагло и бестактно причем. По ассортименту андроповская «штука» не уступала современному магазину вроде «Фикс Прайс»: веники, совки, выбивалки, кастрюли, чашки и даже сувениры с детскими игрушками вроде пластмассовых Чебурашек. Неудобство состояло лишь в том, что товары лежали не на полках, как в двадцать первом веке, а на прилавке, и приходилось взаимодействовать с продавщицей, которая одновременно обслуживала несколько человек. Впрочем, я не был против — она была симпатичной и веселой, а еще эта девушка в синем халате быстро подобрала мне целый банный набор. И вышел я из магазина в итоге с железной шайкой, заполненной доверху другими нужными причиндалами.

В таком виде — с начищенными до блеска ботинками и с багажом в руках — я и пришел в баню. Располагалась она в здании, построенном в двадцатые годы, о чем гордо свидетельствовала табличка при входе. И называлось правильно это заведение, к слову, «баней-умывальней». Открыв тяжелую дубовую дверь с массивной металлической ручкой, я очутился в небольшом… холле? Да, пусть будет холл. По центру располагался гардероб для верхней одежды, он же выполнял и функцию кассы. Так что, выстояв небольшую очередь, я не только оставил на сохранение свой плащ, но и расплатился за посещение. Мне выдали деревянный номерок и бумажный билетик, как в автобусе, где было написано «Услуги бани» и цена: «20 копеек».

Налево было женское отделение, так что я повернул направо. Открыл простую обитую дерматином дверь, я очутился в предбаннике, где уже веяло влажным паром. Стены и пол были выложены кафелем, а чтобы посетители не поскользнулись, администрация заведения заботливо выложила «тропки» из реечных решетчатых настилов. Память услужливо подсказала дальнейшие действия, причем я уже не особо различал, что было моим детским опытом, а что — знаниями Кашеварова.

Разделся, повесил одежду на крючок и продефилировал в «мыльное отделение». Бритый ежик! Если тут в пятницу столько народу, что же тогда творится в традиционный банный день⁈ В довольно-таки просторном помещении с деревянными лавками, душевыми лейками вдоль стены и краниками с горячей водой находилась, на мой взгляд, целая рота мужиков, мужчин, парней и мальчиков — многие отцы пришли с сыновьями.

К каждому душу выстроилось не менее пяти человек, многие зыркали глазами в поисках свободных шаек и смотрели на меня с плохо скрываемой завистью. Лавки были все заняты, причем некоторые компании играли в шахматы, кто-то читал «Андроповские известия», другие, закутанные в простыни, потягивали дымящийся чай из граненых стаканов. Но никто, как я заметил, не распивал пиво и уж тем более еще что-то потяжелее. То ли опасались общественного порицания, то ли не хотели повторить судьбу Жени Лукашина из «Иронии судьбы». А то ведь в Андроповске пока что действует свой маленький аэропорт, еще улетишь не туда…

Я выстоял небольшую очередь к крану с горячей водой, наполнил шайку и пристроился к свободному уголку одной из лавок. Ко мне тут же подошли несколько человек и попросили поделиться тазиком, если мне, конечно, не жалко. Я расщедрился, тем более что меня, в свою очередь, угостили чаем, печеньем, конфетами «Мишка на севере» и даже вареными яйцами вкрутую, добавив потом домашних разносолов. Народ не скупился, и в бане царила атмосфера настоящего коммунизма.

Вот только собрать местные слухи, как я планировал по старой журналистской привычке, мне так и не удалось. Мое внимание привлек мужичонка с бегающими глазками, который зашел вслед за мной, но не занял ни одной из очередей — ни к душу, ни к краникам. Он ходил из стороны в сторону, заводил разговоры почти с каждой компанией, затем подошел ко мне и попросил одолжить ему шайку.

— После того мужчины с газетой, — ответил я. — А перед ним еще вот этот товарищ с внуками.

Мужичок с бегающими глазками заискивающе улыбнулся, сказал, что подойдет чуть попозже, и по хитроумной дуге обогнул весь банный зал. И если бы не его поведение в целом, я бы и не обратил на все это внимание, но журналистская чуйка, натренированная также в рейдах с полицией, прямо-таки кричала: с данным субъектом что-то не так.

Выдав шайку моему новому знакомому с газетой, я аккуратно направился к выходу в предбанник, сделав вид, будто иду занимать очередь в душ. Затем, выждав небольшую паузу у двери, я резко распахнул ее и — точно! — застал подозрительного мужичка за обшариванием моих карманов. Этот троглодит вытащил из брюк мое журналистское удостоверение и кошелек, который я забыл переложить в карман плаща.

— Милиция! — крикнул я. — Руки вверх!

Моя маленькая хитрость застала воришку врасплох, и он, по всей видимости, в силу привычки изобразил сдающегося в плен фашиста, выронив мои вещи.

— Капитан Жеглов! — продолжая играть свою роль, представился я. — Вы арестованы за покушение на собственность советских граждан!

— Ты не мент, — неожиданно ухмыльнулся злоумышленник. — Иди своей дорогой, не ищи проблем.

Он опустил руки и незаметно протянул правую в сторону обтерханного грязного пиджака. Я похолодел — наверняка у него там нож или заточка. Действовать нужно было быстро, и я, схватив первую попавшуюся одежду, скомкал ее и швырнул в грабителя. Тот явно не ожидал этого, машинально выставил вперед руки, и я бросился на него, воспользовавшись замешательством.

— Шарапов! — зарычал я. — Я его схватил, Шарапов, тащи наручники!

Воришка попытался вырваться, но я просто придавил его своим массивным телом и заставил рухнуть на пол. Он взвизгнул — все-таки туша у редактора Кашеварова была внушительной — и, не удержавшись, растянулся на деревянной решетке. На шум выбежали мужики из парной и гардеробщица.

— Что случилось? Что такое?

— Все в порядке, граждане! — ответил я. — Вызывайте милицию!

И с силой приложил выматерившегося вора мордой.

Преступника мы совместными усилиями скрутили простынями, и теперь он сидел на полу с разбитым лицом, злобно зыркая на всех глазами. Милиция, по словам гардеробщицы, уже ехала, и нам нужно было дождаться стражей порядка.

— Совсем обнаглели, сволочи! — возмущался тот самый посетитель, который читал газету и стоял первым в очереди к моей шайке. — Уже в баню сходить не дают!

— У меня зятя так же обокрали, — подхватил подтянутый седовласый старик с военной выправкой.

— Куда милиция смотрит? — возмущался интеллигент в круглых очках.

Народ, как станут говорить в двадцать первом веке, «знатно бомбило». Кто-то вспомнил, как в послевоенные годы воры не гнушались даже мылом и тазиками, другой помянул Сталина с Берией, после чего наш задержанный съежился. Как будто к обоим историческим деятелям имел собственные претензии.

— Так, граждане! — дверь в предбанник отворилась, и в помещение вошли двое в милицейской форме. — Где подозреваемый?

— А вот он сидит, — я махнул рукой на скрученного простынями воришку.

— Ба! — воскликнул с улыбкой широкий парень с погонами старшего сержанта. — Знакомые все лица! Корявый, ты по шконке соскучился, что ли? Так это мы с радостью обеспечим! Никак на путь исправления вставать не хочешь!

— Одеться дайте, волки позорные, — пробурчал тот, кого милиционер назвал Корявым. Причем «волки» он произнес с ударением на второй слог, на «и».

— Да тут жарко, — заботливо произнес старший сержант. — Посиди так пока, а мы у граждан заявления примем. Кого он тут успел обокрасть?

— Меня, — отозвался я. — И, возможно, еще пару человек.

— Ко мне в карманы залез! — раздался голос.

— У меня тоже порылся!

Я даже присвистнул — этот ловкач действительно успел не только меня обшарить, но и других посетителей. Явный профессионал своего сомнительного дела.

— Вот этот меня ударил, — Корявый кивнул на меня, словно ища поддержки у милиционеров.

— Это правда? — строгим голосом уточнил старший сержант и незаметно подмигнул.

— Пришлось, — я не стал обманывать. — Проверьте карманы его пиджака, он туда тянулся, не исключено, что там нож.

— А вот это в корне меняет дело, — милиционер повернулся к бандиту и посмотрел на него совсем другими глазами. — Петренко, проверь.

Второй милиционер, молча кивнув, обыскал по моей подсказке карманы Корявого и вытащил оттуда огромное остро заточенное шило.

— Вот и все, — с каменным лицом сообщил старший сержант моментально поникшему вору. — Так бы легко отделался, а с оружием отъедешь теперь по полной программе. А вам, гражданин, и всем, кто помогал, объявляется благодарность от лица советской милиции. Вы помогли задержать опасного рецидивиста, который недавно освободился из мест лишения свободы — Сеньку Корявого.

Милиционер крепко пожал мне руку, а потом всех потерпевших пригласили писать заявления на еще более сникшего вора. Так завершился мой пятничный вечер. И не скажу, что плохо! Во-первых, я все-таки смыл с себя остатки красителя, а во-вторых, в моей голове созрел план сразу двух материалов: заметки о банной преступности и очерка о банной культуре.

Этим я и займусь на досуге. Если так и дальше пойдут дела, то следующий номер газеты будет готов и собран еще до выхода текущего.

Лишь бы не вышло какой-нибудь чертовщины.

Остаток вечера я решил провести в лучших отечественных традициях — дома перед телевизором. Погода испортилась, лил уже настоящий осенний дождь, противный и холодный. А потому я запланировал совместить приятное с полезным: отдохнуть, набраться сил и восполнить пробелы в знаниях об эпохе, в которой очутился.

Для начала я приготовил себе ужин — настоящую жареную картошку на настоящем подсолнечном масле! С невероятно одуряющим ароматом! Еще бы соленый огурчик из бочки, как в детстве, когда мы с родителями ходили на городской рынок. Кстати, если завтра-послезавтра погода позволит, как раз можно будет его посетить. Купить колхозных продуктов, да и в целом посмотреть, что и как, послушать народ.

А пока я самозабвенно вдыхал божественный аромат шкворчащих нарезанных корнеплодов, неся к покрытому клеенкой столу закопченную сковородку. Поначалу, кстати, возник легкий конфуз: она была без ручки, и я уж было подумал, что придется идти в хозяйственный магазин за новой. Но потом вспомнил, как раньше готовила мама, и, порывшись в кухонном столе, нашел чапельник. Ту самую съемную ручку для сковородок. Очень удобно, кстати, когда у тебя на малюсенькой плите их много, и ты по очереди снимаешь или ставишь их при помощи этого чапельника.

Сковороду я водрузил на специальную металлическую подставку на ножках — таких тоже было много в нашем доме в восьмидесятых и даже в начале девяностых. Это потом появились пробковые кружки и квадратики, а в те времена пользовались кондовыми, но такими милыми вещицами.

Так что я, сжевав жареную картошку с ноздреватой черняшечкой и запив это все черным грузинским чаем, улегся перед телевизором. Рядом пристроился Васька, которому тоже досталось от моего ужина — вот ведь неприхотливый советский кот, даже картошку ест!

А на экране «Радуги» тем временем началась программа «Время». Там еще раз обсудили недавнюю встречу Горбачева и Рейгана, потом рассказали об отважном докторе Хайдере, продолжающем свою голодовку возле Белого дома в Вашингтоне. Напомнив, что знаменитый астрофизик требует ядерного разоружения, ведущий перешел к новостям из чернобыльской зоны. Там уже подходило к концу строительство объекта «Укрытие», и его вот-вот должны были ввести в эксплуатацию.

Почувствовав, что вот-вот усну, я сомнамбулой добрел до «ящика» и, выключив его, вернулся в постель. Не тут-то было! За окном вдруг забренчала гитара, и юношеский голос затянул: «о-о-о-о, но это не любовь»[18]. Пел парень неплохо, но из-за того, что отчаянно пытался скопировать манеру Виктора Цоя, в итоге получалось ужасно. Видимо, не я один был такого мнения, потому что кто-то из соседей вежливо попросил музыканта удалиться. Тот что-то неразборчиво пробурчал в ответ, и гитара стихла. Интересно, какой вообще смысл сидеть поздним октябрьским вечером под дождем? Во-первых, инструмент намокнет, а во-вторых, сам гитарист рискует подхватить пневмонию.

Мне даже стало интересно, и я, в очередной раз поднявшись с кровати, подошел к окошку. Дождь по-прежнему лил, на улице было промозгло, но теперь мне хотя бы стало понятно, что неизвестный парень все же оказался предусмотрителен. Я как-то не обращал внимания, что во дворе моего дома на краю детской площадки расположился прикрывающий песочницу навес-«грибок», раскрашенный под мухомор. Там и прятался от непогоды музыкант.

Я уж было решил, что он тихо посидит и уйдет, но тут на сцене появились новые действующие лица. Трое парней, которым тоже почему-то не сиделось дома, уверенным шагом направились к детскому «грибку». Одеты они были в одинаковые кожаные куртки и широкие штаны в черно-белую клетку. Головы их прикрывали кепки-восьмиклинки. И если я что-то понимаю в уличной жизни, то парня с гитарой сейчас, скорее всего, будут бить.

В такие моменты человек со стороны становится перед выбором: притвориться, что его нет, и спрятаться в раковину или рискнуть. Лично я с детства привык вступаться за тех, кого лупят толпой. С друзьями у нас в этом плане было полное взаимопонимание, и мы даже несколько раз вступали в схватку с гребцами, чья тренировочная база располагалась на берегу Любицы. Те приняли нашу сплоченность с уважением и перестали трогать, мы даже потом вместе купались. А потому и сейчас передо мной не стоял вопрос, вмешиваться в намечавшуюся драку или же отступить.

Доставшееся мне тело Евгения Кашеварова не отличалось подтянутостью, и боец из меня сейчас был никудышный. Но я рассчитывал не на силу, а на искусство убеждения вкупе с возрастом — как-никак, но на дворе Советский Союз, и уважения к старшим намного больше. Если же эти трое решатся на схватку, что ж… Бдительные соседи, надеюсь, оперативно вызовут милицию.

Одевшись, я спустился по темной лестнице и вышел из подъезда. Консьерж уже спал в своей комнатушке, что ему выделили в нашем доме. В ночные часы он не дежурил, как и его коллеги из соседних подъездов. По лицу хлестнул мокрый ветер, холод пронизал до костей еще недавно уютно лежавшее в теплой постели тело. Но я решительно пошел вперед по направлению к детской площадке.

— Вот ты такой молодой, а куришь, — наставительно говорил самый крупный из парней поникшему гитаристу. — Зачем себя гробишь?

— Извините, — бормотал патлатый юноша, отдаленно напоминавший молодого Мика Джаггера. — Я больше не буду. Я брошу. Можно, я домой пойду?

— И вообще, ты что на детской площадке с гитарой своей делаешь? — продолжал распекать музыканта крупный. — Признайся честно, буянил? Может, ты выпивший?

— Да трезвый я! — взвился парень. — И не буянил! Пел сначала, но меня попросили, и я закончил…

— Вот тут молодец, — похвалил его собеседник, явно лидер компании крепышей.

— Добрый вечер, товарищи! — бодро произнес я с безопасного расстояния.

Не потому, что боялся, а по той простой причине, что никогда нельзя подкрадываться сзади к людям, если не желаешь конфликта. А так мое появление не стало для крепышей неожиданным, и они развернулись пусть настороженно, однако при этом без явной агрессии.

— И вам, — голос вожака был расслабленным, но его тело говорило о собранности.

Руки вынуты из карманов, поза слегка напряженная, как у спортсмена, готового к броску, глаза внимательно прищурились. Его приятели, между тем, тоже развернулись и встали так, чтобы одновременно контролировать и меня, и незадачливого гитариста. Кажется, первыми в драку они не намерены лезть. Это хорошо.

— Я из этого дома, — я махнул рукой в сторону подъезда. — Молодого человека действительно попросили не играть на гитаре, и он сразу же послушался.

— А вы чего тогда вышли? — поинтересовался вожак.

— Подумал, что юноша его возраста не должен сидеть во дворе ночью и под дождем, — ответил я. — Решил, вдруг какая-то беда приключилась. Выхожу, а тут как раз вы.

— Можете возвращаться домой, гражданин, — сухо сказал лидер крепышей. — Ничего дурного тут не происходит. Мы как раз говорили с этим… лабухом о том, что нельзя беспокоить добропорядочных жильцов своим курением и пьяными песнями.

— Я не пил! — взвился было парень, но тут же затих под строгими взглядами приятелей крупного.

— Предлагаю всем разойтись, — твердо сказал я, не собираясь уступать этим с виду спокойным, но все же подозрительным личностям.

— А то что? — нехорошо ухмыльнулся вожак и сделал шаг в мою сторону.

— Я главный редактор газеты «Андроповские известия», — несмотря на угрожающий жест вожака крепышей, я не дрогнул и остался стоять на месте. — И я не потерплю в моем дворе самоуправства. Вы из милиции? Или, может, хотя бы дружинники?

Сердце бешено колотилось. Пусть я и держался внешне, но внутри мне было все-таки страшновато. Слабоумие и отвага — это не про меня, так что ситуацию я оценивал здраво. Назад я не оглядывался, но по изменившемуся освещению понял, что в окнах начали зажигаться лампочки. Без внимания соседей инцидент не остался, так что сейчас либо выйдут на подмогу те, кто посмелее, либо осторожные наберут 02. А может, и то, и другое сразу.

Еще с детства я помнил, что в нашем дворе не давали спуску хулиганам. Если кто-то задирал детей, выйти из дома и разобраться с этим мог любой взрослый, а не только родители потерпевших. И так во всем — соседи сразу же замечали, что старушке с авоськой вдруг стало плохо, и спешили на помощь. Сразу же звонили в милицию, когда кто-то вздумал буянить. И даже помогали тушить загоревшийся деревянный дом, расселенный перед сносом. Огнеборцы спешили на всех парах, но именно благодаря вмешательству неравнодушных граждан пламя не перекинулось на соседние строения и гаражи.

Потом, уже в девяностых, что-то словно случилось со всеми людьми, и соседи перестали выходить, когда повадившийся в наш дом наглый воришка спиливал замки с велосипедов. Средь бела дня! А однажды и вовсе случилась беда. Какой-то парень пришел в гости и ошибся квартирой. Рассерженный хозяин не просто накричал на него, но и зачем-то ударил отверткой. Ударил и бросил умирать в коридоре. Несчастный ходил, истекая кровью и звонил во все квартиры, однако никто не вышел. Это случилось в соседнем подъезде, поэтому мы узнали обо всем лишь наутро, когда приехала милиция со скорой помощью. Парень уже остывал, врачи констатировали смерть, а стражи порядка арестовали убийцу. Тот даже не подумал скрываться, а спокойно, угробив человека, лег спать.

Потом, уже будучи взрослым, я много думал об этом. Почему все вдруг поменялось так резко? Почему никто не помог парню и даже не вызвал медиков? Ответ меня, помню, сильно расстроил: это не случилось внезапно. Не было «вдруг». Просто поначалу не бросалось в глаза. Кто-то прошел мимо упавшего на улице. Другой отвернулся, когда увидел драку. А третий притворился, будто не слышал криков о помощи. Все нарастало как снежный ком, и в какой-то момент просто произошел надлом. Но сейчас, в этой эпохе, куда меня занесло, все совершенно по-другому! И мои действия должны лишь укрепить эту модель поведения!

— Вы кто такие? — властный уверенный голос прозвучал будто музыка. — Что вам здесь нужно?

От второго подъезда двигалась рослая фигура. Человек с традиционными для восьмидесятых усами щеточкой, в синем мундире и такого же цвета фуражке, приблизился к нам и встал рядом.

— Добрый вечер, Евгений Семенович, — обратился он ко мне, глядя тем временем на крепышей, которые уже начали отодвигаться. — На месте стойте!

«Игорь Сагайдачный, — чужая память на сей раз не подвела. — Пилот гражданской авиации, мой сосед».

— Так, кому тут накостылять? — еще один голос, резкий и возбужденный, донесся от третьего подъезда.

Невысокий в отличие от соседа-летчика бритоголовый мужик лет сорока словно бросал вызов октябрьской промозглой погоде: на нем не было ничего кроме десантного тельника и светлых штанов «хэбэ». Руки его раздувались от накачанных мышц, толстые вены гуляли при каждом движении. Подойдя ближе, он крепко пожал руки нам с Сагайдачным.

«Петька Густов, — вновь подсказала память Кашеварова. — Кадровый военный, комиссованный после тяжелого ранения в Афганистане».

Теперь мы стояли напротив друг друга в равном соотношении сил — трое на трое. А паренек-гитарист уже и сам не рад был, что заглянул в наш двор попеть под дождем песни. Затянувшуюся немую сцену прервал скрип тормозных колодок, окрестности озарило мерцающим синим светом, добавляя тревожности и без того неоднозначной ситуации.

— Милиция! — раздался высокий, но уверенный голос. — Что происходит?

— На месте стой, — угрожающе прорычал Петька Густов крепышам.

Но те и не собирались убегать, видимо, осознав шаткость своего положения. Милиционеры тем временем подошли ближе — их было трое, причем один вооружен автоматом Калашникова. В те годы это пока еще было редкостью, криминал не успел распоясаться.

— Документики, граждане, — рослый сержант шагнул к притихшей троице, требовательно вытянув раскрытую ладонь.

Крепыши мгновенно засунули руки в карманы, синхронно вытащив заветные красные книжечки — паспорта Советского Союза. Получилось забавно, и красоту момента портила лишь погода, а еще неопределенность намерений этих бугаев в отношении гитариста. Да и в моем отношении, чего тут скрывать. Если бы не Сагайдачный с Густовым, скорее всего, началась бы драка. Не просто же так парни в клетчатых штанах меня столь активно выпроваживали — будь их намерения чисты, они бы просто вежливо объяснились.

— Загораев? — сержант, между тем, взял первый паспорт, раскрыл его и посмотрел в лицо лидера крепышей. — Владимир Борисович?

— Так точно, — мрачно пробурчал вожак.

— И что же ты, Владимир Борисович, по ночам добропорядочных граждан пугаешь? — строго спросил милиционер.

— Да мы так, мимо проходили после тренировки, — виновато развел руками Загораев. — А тут этот бренчит, курит еще.

— Ну, это законом не возбраняется, — пожал плечами сержант и вопросительно обернулся к нам троим. — Что можете добавить, граждане?

— Я думаю, что инцидент может быть исчерпан, — сказал я, — если молодые люди извинятся, пообещают нам впредь не создавать волнений и разойдутся. Причем это должен сделать не только Загораев сотоварищи, но и ночной музыкант.

— Поддерживаю, — кивнул Сагайдачный.

— Раз до драки не дошло, — Густов, играя мускулами, упер руки в бока, и стало видно, насколько он мощнее каждого из крепышей. — Но если хоть раз!..

Десантник не договорил, однако уже по его тону было понятно, что он имеет в виду. Догадливы в этом плане оказались и все незваные гости.

— Прошу меня извинить за беспокойство, — лидер бугаев, которого звали Владимиром Борисовичем, надо отметить, не стал прятать глаза, а смотрел открыто и смело. — И моих друзей тоже. Еще раз просим прощения у жильцов этого дома.

— И меня извините, пожалуйста, — пробормотал гитарист.

— А чего тебя вообще сюда потянуло? — полюбопытствовал я.

— Мы с девушкой поругались, — он до кончиков ушей залился краской, и Загораев хмыкнул.

— Это не повод нарушать покой граждан, — заметил сержант.

— Знаю, — вздохнул парень. — Больше не повторится.

— Раз ни у кого никаких претензий, предлагаю разойтись мирно, — подытожил милиционер и вернул крепышам паспорта.

Патрульные направились в сторону своего желто-синего «уазика», музыканта сразу же как ветром сдуло, и мы с соседями тоже, вежливо распрощавшись, пошли по домам. Вернее, по подъездам. Неожиданно меня нагнал Загораев с фразой «извините, можно минутку?»

— Я это… — немного смущенно начал тот, когда я остановился. — Вы меня еще раз извините. Я просто не люблю всех этих «волосатиков». Решил беседу провести. Мы с пацанами спортом занимаемся, у нас тут «качалка» недалеко. Вы не думайте, что мы какие-то… уголовники.

— Но вели себя все же при этом так себе, — заметил я. — Скажите честно, планировали парню физическое замечание сделать?

— Увы, — признал Загораев. — Если бы стал сильно артачиться, мог бы и в глаз получить. Я почему их не люблю, этих музыкантов — пьянствуют много, песни западные слушают. Вон, этот еще и патлы отрастил.

— Ну, слушайте, Владимир Борисович, — я покачал головой. — Нельзя людей осуждать за их вкусы и внешний вид. Тем более что музыканты разные бывают, не все, как вы говорите, пьянствуют много.

— Те, что в филармонии, может, и по-другому себя ведут, — упрямо сказал крепыш, и я понял, что спорить сейчас бесполезно. — В общем, повезло этому патлатому. А вот вы хорошо держались. И спасибо, что милиции не стали жаловаться, разойтись предложили. В газете не напишете? А то у нас соревнования скоро, не хотелось бы позориться…

— Что за соревнования? — поинтересовался я.

— Между «качалками», — гордо сообщил крепыш. — Любительские. Но все по-серьезному. Вы, если желаете, приходите. Тут рядом — Пролетарская, шесть. В подвале. Там вход сбоку отдельный, найдете.

— Когда? — уточнил я.

— В следующую пятницу, в семь вечера, — сориентировал Загораев.

— А потренироваться к вам можно прийти? — осторожно поинтересовался я, уцепившись за возможность. А то надо же мне фигуру поправить.

— Да хоть завтра! — обрадовался бугай. — Мы там считайте, что постоянно!

— Я приду, — пообещал я, и мы, пожав друг другу руки, разошлись.

Уже дома, переодевшись в сухое и отпаиваясь горячим чаем, я в спокойной обстановке сложил два и два. В детстве меня это слабо интересовало, но в нашем городе, как и во многих других, стали открываться подпольные «качалки». Тренировались там в основном рабочие парни, которые ратовали за здоровый образ жизни. Правда, порой они навязывали свои вкусы слишком уж агрессивно — даже вели «профилактические беседы» с «неформалами», как тот гитарист. Случалось, что и били. Но в целом их нельзя было назвать хулиганами. Скорее «воинствующими спортсменами», которые причиняли добро, как они сами его понимали. Некоторые даже помогали милиции патрулировать улицы города, вступали в ряды дружинников. Другие же, к сожалению, потом выбрали иную дорожку. И тот же Владимир Борисович Загораев прославится в девяностых созданием собственной ОПГ[19]. Знать его будут под кличкой Горелый и в конце концов убьют в перестрелке с милицией в девяносто девятом.

А ведь начинал он именно как спортсмен. Быть может, я смогу как-то повлиять на его судьбу в этом времени? Или слишком много беру на себя?

Неожиданно меня взяла злость. Кто я, в конце концов? Я — главный редактор газеты! Представитель четвертой власти, способный повлиять на умы если не миллионов, то хотя бы десятков тысяч. Зря, что ли, мы будем писать о водителях, прессовщиках и дворниках? И не просто же так я попал в прошлое со своими знаниями о будущем?

Пока людей интересует наука, искусство, спорт — они не безнадежны. И пусть меня хоть кто-то попробует назвать наивным, я собираюсь сделать все, что в моих журналистских силах, чтобы это поддерживать.

Утром я проснулся бодрым и посвежевшим, хоть и неожиданно включившийся радиоприемник разбудил меня на полчаса раньше запланированного. Сделав зарядку, я приступил к завтраку, твердо продолжив идти к намеченной цели — похудеть, поправить мускулатуру, а еще бросить курить. Любопытно, что эта вредная привычка у меня проявлялась не каждый раз — например, смолящий на кладбище Бульбаш так и не смог меня соблазнить «беломориной». А вот у Гриши Чорбы из кровельного цеха Андроповского ЗКЗ это получилось, и вчера я с неприятным моей душе из будущего удовольствием дымил как паровоз, летящий в коммуну.

Есть такое предположение, рассуждал я, прихлебывая горячий утренний чай, что привычки Евгения Кашеварова берут надо мной верх постепенно. Об этом, к примеру, свидетельствует и тот факт, что прямо сейчас от одних только мыслей о сигаретах мне очень захотелось курить. Более того, я даже вспомнил, где в моей квартире хранится оставленная про запас пачка. Вон в том выдвижном ящике кухонного стола, вместе с пакетами и коробками спичек. Желание стало нестерпимым, но я совладал с ним, и оно отступило.

С удовлетворением улыбнувшись, я поставил посуду в раковину и отправился в комнату — искать удобную одежду и обувь для похода по городу, а еще в перспективе и тренировки. Трикотажный костюм синего цвета с гербом и надписью «СССР» обнаружился быстро, шапочка-«петушок» и кимрские кроссовки тоже. А вот с курткой оказалось сложнее — Кашеваров предпочитал строгие пиджаки и плащи, но в такой одежде точно не побегаешь. Значит, поступим по-другому: я решительно скинул олимпийку, натянул коричневый свитер с бежевыми оленями и уже потом снова надел трико, застегнув на белую «молнию».

Посмотрел в зеркало — н-да… Работать тебе над собой и работать, Евгений Семенович. А с другой стороны — дорогу осилит идущий, и я сейчас как раз занимаюсь именно этим. Правда, с питанием тоже надо что-то делать, а то слишком уж я увлекаюсь кофе на работе и картошечку дома уплетаю на жирном масле… Но вот утренняя зарядка уже входит в привычку, теперь еще «качалку» добавим… И велосипед! Я так и не дошел до проката, хотя собирался. Вот и воспользуюсь субботой, чтобы все наверстать. А весь завтрашний день посвящу статье.

Память снова услужливо подсказала мне, где лежат документы, и я, захватив с собой красный паспорт, отправился искать пункт велопроката. Вообще, насколько я помню еще с детства, в СССР можно было взять во временное пользование еще и бытовую технику вроде швейной машинки, холодильника, утюга и даже радиолы. А еще, что самое интересное, в прокат выдавали туристические рюкзаки. В итоге те необходимые вещи, которых в семье не хватало, всегда можно было одолжить у государства за умеренную плату.

В нашем городе пунктов проката было несколько, но я был ребенком, и адреса в голове, к сожалению, не отложились. Так что я, не мудрствуя, спросил совета у нашего консьержа Владимира Лукьяновича, и тот отправил меня на соседнюю улицу Коминтерна. Светило солнце, словно бы компенсируя людям вчерашнюю хмарь с промозглым дождем, и ощущения были великолепными. Прокат я в итоге нашел очень быстро, он располагался на первом этаже кирпичной пятиэтажки, выкрашенной в синий цвет. Пройдя мимо всевозможных бытовых принадлежностей, я сразу направился к отделу велосипедов. И тут меня ждало приятное открытие.

На меня смотрел, блестя хромированным рулем и катафотами, велосипед «Салют», о котором я мечтал в детстве. Моя история была вполне стандартной: трехколесный «Малыш», затем четырехколесный «Дружок», с которого я умудрился навернуться до шрама на носу, когда снял поддерживающие ролики. После этого родители как раз и брали для меня напрокат легендарный «Школьник», потом купили собственную «Десну». У папы был «Аист», дед по его линии катался еще на древнем «ЗИЧ» первой модели, которую начали выпускать аж в сорок девятом. Но мне всегда хотелось именно «Салют» со складной рамой, цвета спелого персика, как у моего друга по двору Вадика Воропаева.

— Хороший конь, — одобрительно улыбнулся работник проката, чем-то похожий на молодого Пьера Ришара. — Единственный, я бы на вашем месте взял. Прописка андроповская?

Я кивнул, вспомнив, что пролистал «свой» паспорт и убедился, что Кашеваров был зарегистрирован именно в том доме и той квартире.

— Тогда без залоговой стоимости, — сказал прокатчик, доставая толстый журнал. — И оплата у вас будет по факту. На месяц берете?

— Пока да, а дальше посмотрим, — ответил я и протянул ему паспорт.

«Ришар» начал сосредоточенно выписывать мои данные в формуляр, а я пока еще раз присмотрелся к велосипеду. Прям копия моей детской мечты. И всего-то было надо — дожить почти до сорока лет, погибнуть под обвалом и очутиться в прошлом. Такие вот превратности судьбы.

Сразу вспомнилась старая студенческая шутка: если у тебя в детстве не было велосипеда, а теперь у тебя «Бентли», то… все равно у тебя в детстве велосипеда не было! Я улыбнулся и даже рассмеялся, привлекая внимание «Ришара».

— Детство вспомнил, — не стал ничего выдумывать я, и тот понимающе улыбнулся.

На рынок я поехал на велосипеде, крутя педали и ловя лицом ветер. Вскоре, правда, усталость дала о себе знать, и я вновь осознал, что впереди у меня долгие недели тренировок. Что ж, я уже говорил сам себе, что готов. И нечего расслабляться!

Базар, как его на восточный манер называли в восьмидесятых, располагался там же, где и должен — на берегу Любицы в центре города. Все было ровно так, как и в моих воспоминаниях: скобари, у одного из которых я тут же купил цепочку с замком для велосипеда, птичий рынок слева от центрального входа, уличные прилавки, главное здание и ресторан «Кавказ», от которого веяло сладким дымком и непередаваемым мясным ароматом.

Середину осени, конечно же, трудно назвать удачным временем для базарного шопинга а-ля СССР, однако тут до сих пор продавались поздние фрукты вроде антоновки, тепличные овощи, десятки, если не сотни, разнообразных солений, рыба и, конечно, грибы. Свежие, соленые, сушеные, маринованные — на любой вкус и кошелек. И вот тут я понял, что зря не взял в прокате тот самый туристический рюкзак, о котором вспоминал. С другой стороны, я вполне могу здесь же купить хозяйственную сумку, а потом прикрутить ее к багажнику «Салюта», дожидавшегося меня при входе. Цепочка с замком оказались добротными, так что унести велосипед можно разве что вместе с железным забором. Хотя, конечно же, никто в это время даже пытаться не будет.

Сумку я и впрямь прикупил тут же, у хитро улыбающегося грузина, который пытался мне втюхать нагрузкой женский ридикюль, утверждая, что он из ФРГ. Я ответил решительным отказом, но продавец не расстроился, так как сразу переключился на мужа эффектной брюнетки в брючном костюме.

Я прогуливался вдоль рядов и боролся с искушением скупить все, хватило бы только денег. Но в итоге набрал грибов, сушеной рыбы, яблок и банку соленых огурцов. Все это я уместил в купленной у грузина сумке, примотал ее приобретенной здесь же, на рынке, бечевкой к багажнику, отстегнул велик и поехал в «качалку».

Субботний Андроповск был невероятно прекрасен. Я пересек мост через Любицу и двинулся дальше к дому номер шесть по улице Пролетарской. Меня обгоняли сто тридцатые «ЗиЛы», бортовые «газоны» модели 52−03, пассажирские «ПАЗики» и «ЛиАЗы». И вообще, парк автобусов и грузовиков был довольно разнообразен. Легковушек же попадалось традиционно мало — личный транспорт еще не получил широкого распространения. Так что чаще всего мне встречались «Москвичи», «Жигули», «Запорожцы» и, конечно же, «Волги». Чаще двадцать четвертые, но хватало и классических двадцать первых.

Небо слепило яркой синевой, на которой выделялись пламенной расцветки осенние деревья. Любица отражала и то, и другое, блестя уже холодной октябрьской водой. Где-то далеко гремел Афганистан, фонил Чернобыль, но не было ощущения какой-то хрупкости. Напротив, жизнь виделась монолитно стабильной, все вокруг дышало уверенностью в завтрашнем дне. И пусть эта страна не была идеальной, в ней точно имело место спокойствие. Кто-то считает это застоем, я же не соглашусь. Да, СССР где-то не хватило качественного скачка. Но стремления были другими — например, исследовать Арктику и покорять космос, а не строить дворцы…

Загораев был прав: найти вход в «качалку» оказалось легко. Дом номер шесть был почти точной копией того, где я жил с родителями на улице Шушенской — панельная пятиэтажка со входом в подвал на торцевой стороне. Туда как раз спускался широкоплечий парень со стрижкой «ежиком», недобро глянувший на меня перед тем, как скрыться в недрах «качалки». Я подкатил поближе, спешился и, не найдя, куда привязать своего железного коня, просто стянул цепью переднее колесо с рамой. Сумку с продуктами я рискнул не отстегивать — ну, кто ее возьмет? Затем спустился по ступенькам к обитой крашеной жестью двери.

— Ты куда? — не очень-то вежливо спросил меня суровый накачанный парень в белой майке и клетчатых штанах, как у Загораева.

Откуда-то из глубины подвала раздавался характерный грохот железок и напряженное пыхтение. Воздух был пропитан запахом резины, искусственной кожи и крепкого пота. Сомнений не было — я в той самой «качалке».

— Спортом заниматься хочу, — ответил я «клетчатому», но он не дал мне пройти дальше, преградив путь и бесцеремонно толкнув ладонью в грудь.

— Ты ошибся, — спокойно, но при этом не терпящим возражений тоном ответил качок. — Иди своей дорогой.

— Костян, это свои, пропусти! — раздался знакомый голос, и к нам подошел Загораев. — Здравствуйте, товарищ главный редактор.

Здоровяк, который пытался меня уверить, будто здесь нет никакой «качалки», молча отодвинулся и освободил проход. Я сухо ему кивнул, после чего проследовал за широкой спиной Загораева. Будущий бандит, а пока еще спортсмен-любитель с ходу принялся проводить для меня экскурсию. И я, пользуясь случаем, смотрел во все глаза, понимая, что такой возможностью не стоит пренебрегать. Наполовину подпольные тренажерные залы станут своеобразной путевкой в жизнь для многих молодых ребят того поколения. И побывать здесь — тоже прикоснуться к истории. А еще мне сразу же вспомнились работяги с Андроповского ЗКЗ, которых требовалось перетянуть из объятий зеленого змия в лоно физкультуры и спорта. Чем, к слову, не вариант? Обдумаю.

Как же сильно отличалась «качалка» от вылизанных тренажерных залов моего времени! Неприкрытый цементный пол, по которому деловито сновали подвальные кошки, гудящие лампы дневного света, собранные и сваренные вручную стойки для штанги, деревянные скамьи для жима лежа. И — куда ни кинь взгляд — выточенные на токарном станке гантели, причем порой совершенно чудовищных размеров.

— Вот так мы здесь и занимаемся, — ухмыльнулся Загораев. — Попробуете свои силы?

Словно по команде, все качки вокруг перестали пыхтеть, заняли удобные позы и воззрились на меня, выделявшегося своим сорокалетним жирком. Интересно, чего они от меня ждут? Позорного хныканья?

Вот уж дудки!

О том, чтобы подтянуться на перекладине или отжаться от пола, и речи не могло идти. Я и в прошлой-то жизни не ставил рекордов, а здесь и подавно. И все же был способ не ударить в грязь лицом — поиграть с гантелями!

Разум и руки помнили простые упражнения, но перед этим важно было сделать разминку. Простенькую и вместе с тем эффективную. Я скинул шапку и свитер с олимпийкой, оставшись в одной белой майке и трикотажных штанах. А потом принялся разминаться — сначала крутил головой, потом руками, по очереди от плеч до кистей, следом корпусом и ногами. Качки одобрительно закивали. Что ж, уже не опозорился.

Подойдя к стенду с кустарными гантелями, я выбрал поскромнее, но при этом не самые маленькие. На вид килограмма два, точнее определить нельзя — тут вам не спортклуб двадцать первого века, где все подписано и, более того, прорезинено для комфорта. Руки налились тяжестью, но я не подал вида, отошел и принялся пыхтеть, работая мышцами. Дряблое тело Кашеварова стонало и просило пощады, оно порывалось выронить тяжелые для него гантели, стремилось предательски покачнуться. Поймав самый рискованный момент, я поставил инвентарь на пол и принялся приседать, не теряя темпа.

Голова раскалывалась, пот лился градом, и я вовремя остановился, восстанавливая дыхание. Вдох носом, выдох ртом. Вдох — выдох. Вдох. Выдох.

— Слабовато, — вынес вердикт один из качков.

— Негде тренироваться, — я развел руками, показывая, что сам недоволен результатами. — Эх, в нашем бы доме такой спортзал!..

— Так ходите к нам, Евгений Семенович, — предложил Загораев. — Я вам помогу, подскажу.

— Тренер? — с уважением спросил я.

— КМС[20] по тяжелой атлетике, — скромно ответил Владимир Борисович, и в помещении поднялся одобрительный гул.

— Мое признание, — я вежливо кивнул. — В официальных соревнованиях участвовал?

— А как же! — улыбнулся мой собеседник, а остальные качки, потеряв интерес, вернулись к своим занятиям. — Андроповский район представлял на уровне области, а потом и на всесоюзных.

— И чего ушел? — удивился я.

Загораев жестом пригласил меня в обставленный простенькой мебелью уголок, где на вспучившемся от сырости столе стояла просыпавшаяся пачка чая, граненые стаканы и банка с кипятильником.

— Так я ж до армейки еще занимался, — качок расположился на стуле, я сел напротив. — Потом еще пару лет. Но большой спорт плохо сочетается с работой, так что я немного по другой стезе пошел.

Он хмыкнул и обвел рукой зал, где продолжали самозабвенно пыхтеть такие же качки. Приглядевшись повнимательнее, я заметил, что все они без исключения носили широкие спортивные штаны. В основном клетчатые, как у Загораева. По всей видимости, это у них было что-то вроде клубной одежды.

— Слушай, Владимир Борисович… — начал я, но он меня прервал.

— Просто Вовка.

— Понял. Так вот, слушай, Вовка. А тебе сюда новые люди нужны? Или вход только по пропускам?

— Редакцию загнать хочешь? — понимающе улыбнулся качок.

— И не только, — уклончиво ответил я, снова вспомнив про коллектив Андроповского ЗКЗ.

— Понимаешь, мы с парнями этот подвал… ну, как бы это сказать, выкупили, — Вовка понизил голос. — Неофициально, конечно. Так что рассчитываю на твое понимание.

Все встало на свои места. Вовка Загораев был не только спортсменом, но и одним из первых частных предпринимателей в СССР. Кооператором, как их тогда называли. И пока Верховный Совет страны не принял закон об индивидуальной трудовой деятельности, который заработает в мае следующего года, он и другие такие же «частники» были вне правового поля.

— Как рыба об лед, — подтвердил я, что буду молчать. — Но насчет новых клиентов подумай. Как-нибудь, например, по бартеру…

— Это как? — наморщил лоб Загораев.

— Это когда тебе не деньгами платят, а взаимной услугой, — пояснил я. — Тут, знаешь, ходят слухи… — я понизил голос. — Ходят слухи, что наверху планируют предпринимательство разрешить. Как в двадцатые годы НЭП[21] вводили.

— Ну? — неопределенно сказал Вовка, показывая одновременно и скепсис, и заинтересованность.

— От авторитетных людей знаю, — уверенно сказал я. — По своим газетным связям. Всего сказать не могу, сам понимаешь…

Не говорить же ему, в самом деле, о том, что я из будущего в это тело попал. И в предсказательницу Вангу играть не хочу. Лучше использовать свою должность, напустив небольшого туману. А журналистам, тем более редакторам, народ тогда верил безоговорочно. Вот и на Вовке это сработало.

— Хорошо, если так, — сказал он одобрительно и внимательно посмотрел на меня, явно ожидая какого-то продолжения.

— В общем, пока я могу предложить взять твой спортклуб под крыло газеты, — я словно бы размышлял вслух, чтобы это не выглядело пустой болтовней с громкими обещаниями. — С меня информационная поддержка… ну, то есть рассказывать о тебе будем и постараемся как-то решить вопрос с официальным признанием. Откроем у тебя секцию или кружок. А ты мне за это людей будешь пускать тренироваться.

— Интересная мысль, — после небольшой паузы ответил Загораев. — Надо подумать. Но ты ко мне в любом случае приходить можешь.

— По рукам, — сказал я, и мы пожали друг другу ладони.

После «качалки» я решил зайти в парикмахерскую, чтобы сменить имидж. С учетом того, что у Кашеварова раннее облысение, гонять расческой три волосинки я считаю излишним. А потому мой дальнейший путь проходил в сторону парикмахерской номер четыре. Той самой, к слову, куда я отправил стажироваться Анфису Николаеву.

И каково же было мое удивление, когда я, припарковав своего железного коня ко входу, увидел растерянную девушку, наблюдавшую за работой мастера. Та оказалась высокой молодой женщиной с безупречно уложенными белокурыми локонами, которая так ловко орудовала ножницами и расческой, что производила впечатление машины. В кресле перед зеркалом сидела другая женщина, чуть постарше, которая недовольно морщила нос при каждом движении парикмахерши.

— Евгений Семенович? — обрадованно воскликнула моя сотрудница. — Здравствуйте!

— Доброго дня! — поприветствовал я всех присутствующих, но ответила мне только белокурая мастерица. Да и то без отрыва, как говорится, от производства. — Мне бы постричься.

— Придется подождать, свободных мастеров больше нет, — по-прежнему не глядя в мою сторону, ответила блондинка.

— А вот же, — я бодро кивнул в сторону Анфисы.

— Это ученица, — сказала парикмахерша.

— Вот и отлично, — нарочито улыбнулся я. — Надо же ей опыта набираться. Меня, пожалуйста, под Котовского.

Чуть было не сказал «под Брюса Уиллиса», но вовремя вспомнил, что бритая под ноль голова в Советском Союзе ассоциировалась с легендарным военачальником.

— Хорошо, — и вновь блондинка ответила не глядя. — Анфиса, займись товарищем.

— Пожалуйста, Евгений Семенович, вот сюда, — девушка была счастлива, что ей наконец-то доверили стрижку. — Присаживайтесь. А вы в веселых стартах участвовали?

Я сначала не понял, что она имеет в виду, но потом догадался: дело было в моем спортивном наряде и особенно в шапочке-«петушке». Отметив, что в парикмахерской довольно тепло, я решил раздеться.

— Спортом занимался, если ты об этом, — сказал я Анфисе, сложив одежду на подоконник и развалившись в кресле. — Бритвой меня не зарежешь?

— Нет, конечно! — возмущенно воскликнула девушка и покраснела, а мастер-блондинка хихикнула.

Моя сотрудница смотрелась в этом уголке красоты как чужак, заглянувший на огонек. Если парикмахерша блистала эффектным цветастым платьем с белоснежным передником, то на Анфисе с ее джинсами он эта деталь смотрелась как фартук сталевара. Но надо отметить, что девушка старалась держаться достойно.

Она намылила мне голову и взялась за опасную бритву. Я мысленно похолодел, но виду не подал. Если доверился, надо идти до конца. В конце концов, поеду в случае чего в травмпункт. Пока я размышлял о бренности бытия, Анфиса уверенным и быстрым движением сняла мне целую прядь.

— Ловко ты, — одобрительно сказал я.

— Не беспокойтесь, Евгений Семенович, — улыбнулась Анфиса. — Я так дедушку брею уже лет десять, дело привычки.

Я успокоился и хотел было прикрыть глаза, но удержался — здесь, в этом времени, даже парикмахерскую можно считать интерактивным музеем. Мастер-блондинка тем временем закончила с привередливой дамой, поправила ей массивные кудри, попрыскала лаком и стряхнула с плеч лишние волосинки. Та еле слышно поблагодарила, оставила в специальном блюдечке несколько купюр и, не попрощавшись, удалилась, накинув дорогое манто с меховым воротом.

— Ф-фуу! — выдохнула парикмахерша. — Я уж думала, что-то не так сейчас будет. Пронесло!

— Вредная клиентка? — поинтересовался я.

— А вы не знаете? — блондинка впервые повернулась ко мне и захлопала ресницами. — Это же Раиса Ивановна Краюхина, жена первого секретаря!

— Ого! — искренне воскликнул я, осознав, что имел счастье лицезреть супругу Анатолия Петровича.

— Да! — продолжала распаляться парикмахерша, пока Анфиса точными выверенными движениями превращала меня в Брюса Котовского. Или Григория Уиллиса. — Ей ведь не угодишь! Она за своей знаменитой тезкой теперь все повторяет, чтобы быть не хуже!

— Это вы про Раису Максимовну[22]? — на всякий случай уточнил я.

— Ну, конечно! — блондинка закатила глаза, ужасаясь моей пещерности. — Анфиса, закончи с товарищем, а я пока отдохну. Мне надо прийти в себя.

И парикмахерша, достав из сумочки сигарету со спичками, накинула бежевый плащ и вышла на крыльцо — покурить. Я тут же почувствовал предательское желание присоединиться, но твердо отогнал мысли о табаке. Врешь, не возьмешь, Евгений Семенович. Я отучу твое тело требовать никотина.

— И как тут тебе? — я обратился к Анфисе, которая аккуратно стирала с моей головы остатки пены. — Получится материал?

— Вы знаете… — девушка на секунду замерла. — А мне тут даже нравится!

— Надеюсь, ты не собираешься бросить газету ради карьеры стилиста? — пошутил я.

— Кого? — удивилась Анфиса, услышав незнакомое слово.

Да что ж такое, никак не могу отвыкнуть от лексики двадцать первого века.

— Парикмахера, — поправился я. — «Андроповские известия» много потеряют с твоим уходом.

— Скажете тоже, — смущенно забормотала Анфиса. — Нет, журналистику я не брошу. Я к тому, что вы очень интересную тему нам предложили. Вот вроде бы все так просто — испытано на себе. А я вот даже прониклась. Младшей сестре теперь буду рассказывать.

— Это хорошо, — кивнул я. — Только свое мнение ей не навязывай. Пусть вырастет и сама выбирает, кем ей работать.

Анфиса закончила наводить марафет и отступила на шаг. А я воззрился на свое отражение и через мгновение понял, что Евгений Семенович Кашеваров прямо сейчас скинул лет эдак пять или шесть. Вот что значит правильно подобранный образ. Теперь еще и фигурку подтянуть — и вообще, буду прям женихом на выданье. Набиваться в зятья родителям Аглаи Ямпольской.

— Нравится? — между тем, осторожно поинтересовалась Анфиса.

— Вылитый Котовский! — похвалил я ее старания. — И помни, жду от тебя материал. А потом еще кое-что интересное будет. К тяжелой атлетике как относишься?

— Положительно, — ответила девушка.

— Вот и отлично, — улыбнулся я. — Все подробности — после выхода номера, когда будем готовить следующий. А пока занимайся парикмахерским искусством и пиши про Чеботарева. С интервью справилась?

— Уже почти готово! — выпалила Анфиса. — В понедельник принесу машинописный текст!

В этот момент в помещение вернулась накурившаяся и успокоившаяся парикмахерша, которая была для меня уже не столь красивой — сказалась ее пагубная привычка.

Ничего, мы и с этим как-нибудь справимся.

Весь следующий день, воскресенье, ушел у меня на подготовку статьи. Раньше, в своей прошлой жизни, я наловчился писать до трех текстов в день. Сроки порой были настолько сжатыми, что приходилось постоянно совершенствовать мастерство. Хотя одна моя коллега заткнула меня за пояс, как-то раз в одиночку написав семь статей за сутки. Это далось ей весьма тяжело, как она сама рассказывала, и на поддержание бодрости ушло не меньше десяти кружек кофе. Лично я на такие рекорды не шел, хотя порой, как многие из нас, брал подработку в других изданиях.

Тут ведь как — есть тексты, которые ты готовишь как маленькие шедевры, правишь, дополняешь, шлифуешь. А перед этим долго и скрупулезно выискиваешь фактуру, берешь комментарии ЛОМов, часами беседуешь с нужными людьми, выезжаешь «в поле». Так было, например, с моим последним в прошлой жизни материалом о поисковом отряде «След». Обидно, что мне так и не удалось его завершить. Но что уж теперь поделать. А вот другую категорию текстов ни капли не жалко.

Есть такое правило в «принте»: на одном развороте и уж тем более на одной полосе не могут стоять статьи с одной и той же фамилией. Поэтому у опытных журналистов всегда есть рабочие псевдонимы, которыми подписываются проходные тексты. А еще — увы, это факт — тексты, за которые стыдно. Коммерческие, которые ты правишь иногда по десятку раз, чтобы согласовать с заказчиком, или выборные — в рамках очередной политической кампании. У всех, кто обладает маломальским опытом, такие материалы не входят в открытое портфолио. Вот и у меня в двадцать первом веке был «оперативный псевдоним» Артемий Пасюк.

Здесь, в Советском Союзе восьмидесятых, от журналиста не требовалось выдавать огромных объемов. Каждый номер газеты распределяется четко, статьи ранжируются по полосам и строго регламентированы по количеству строк, которые измеряются специальной линейкой[23]. И кучей разнообразных фоток дырку не заткнешь. Да и не хотелось мне, честно говоря, «затыкать дырки». Нет, как главный редактор, решивший вывести родную газету на всесоюзный уровень, я не мог себе позволить даже малейшей халтуры. А потому перепортил чуть ли не пару десятков листочков писчей бумаги, набирая на печатной машинке текст. И это, надо сказать, вообще оказалось суровым испытанием!

Вот как человек набирает текст на компьютере? Не понравилось — удалил, перепечатал. Ошибся — исправил. А тут!.. Пошла мысль не туда, и все — надо менять лист и печатать заново. Хорошо еще, что я быстро догадался сначала набрасывать тезисы карандашом на черновике. И лишь потом уже печатать на чистовую. И все равно — уже набирая окончательный, как мне казалось, вариант, я несколько раз придумывал другие обороты, и приходилось начинать заново.

Васька дремал на диване, периодически перебираясь ко мне на колени, а потом и ему надоело слушать бесконечное щелканье клавиш. Завтрак, обед, ужин — вот и вечер настал, все смешалось в моей голове, но я, наконец, выдал готовую статью о профессии прессовщика. Устал, как ломовой конь, вымотался, но закончил! Еле дополз до душа, буквально заставив себя помыться, и лишь после этого провалился в безмятежный сон заработавшегося человека.

Утром понедельника я вскочил аж в пять утра, задолго до срабатывания будильника. Спать не хотелось, и я хорошо знал по своей прошлой жизни, что лежать теперь бесполезно. Надо вставать и действовать. Я еще раз помылся, сделал зарядку, приготовил завтрак, перечитал статью. И, одевшись в костюм-тройку, только без жилетки, направился в редакцию.

Сегодня мне нужно было собрать все готовые материалы и отправляться к наборщикам — готовить макет номера. Ко вторнику, дню сдачи в типографию, газета должна быть максимально готова. И если что-то и добавлять, то по минимуму. Иногда бывали форс-мажорные ситуации, когда нужно было срочно снимать один материал и заменять его другим — все наши газетчики бегали взмыленные. А еще когда случалось что-то из ряда вон выходящее, как, например, резонансная авария на трассе Любгород — Тверь. Водитель-дальнобойщик не справился с управлением, и перегруженная фура снесла рейсовый автобус. Погибли одиннадцать человек, что для нашего региона, не говоря уже о маленьком городке, стало беспрецедентной трагедией в масштабах десятилетия. Тогда нашей старой гвардии пришлось сидеть до поздней ночи, переделывать номер в связи с обстоятельствами, и мы, интернетчики, им помогали. И как же я надеюсь, что ничего подобного не случится в мой самый первый в обеих жизнях самостоятельный выход газеты.

С такими мыслями я ехал в автобусе, наблюдая, как утренние сумерки сменяются оранжевым светом зари. А когда появился на четвертом этаже нашего здания, то моментально произвел фурор своей стрижкой под Котовского. Бродов, вышедший из кабинета, застыл и даже запамятовал, куда хотел направляться. Виталий Бульбаш добродушно расхохотался и ободряюще похлопал по плечу, девчонки, которых я наконец-то уже всех запомнил, принялись шушукаться, а Клара Викентьевна, с которой я столкнулся с приемной, на какое-то время словно проглотила язык. Я вежливо поздоровался с ней, сделал комплимент ее прическе а-ля Людмила Прокофьевна из «Служебного романа», затем решительно прошел в своей кабинет и погрузился в макет номера.

— Можно? — в дверь осторожно просунулась голова Бульбаша.

— Заходи, Виталий Николаевич, — я помахал ему рукой. — С чем пожаловал?

— Ты знаешь, Жень, — мой заместитель змеей затек в кабинет и плотно затворил дверь, — беспокоит меня твое состояние.

— Это еще что за новости? — изумился я, отложив лист бумаги с блок-схемой.

— Ты только не кипятись, — Бульбаш, подойдя ближе к столу, успокаивающе выставил вперед руки. — Ты когда головой грохнулся тогда, в прошлую среду, как-то немного странно вести себя начал. Вот как будто тебя подменили.

— Та-ак, — протянул я, холодея. Неужели меня раскрыли?

Стоп! Спокойно, Кротов! О том, что ты умер в будущем, поселившись в голове Кашеварова, точно никто не подумает. Скорее тут речь пойдет о профнепригодности, и вот этого я уже по-настоящему опасался. Не то чтобы до паники, просто очень не хотелось, чтобы так получилось. Но для начала послушаем, что имеет в виду Бульбаш.

— Клара на тебя зуб точит, Жень, — Виталий Николаевич сел на стул и доверительно посмотрел мне в глаза. — Ты же за ней вроде как ухаживал поначалу, а тут внезапно как отрезало. Смотри, как бы она тебе номер не запорола.

— А она может? — честно говоря, меня больше всего беспокоил именно этот аспект, но уж точно не задетые чувства Клары Викентьевны. Дамы, конечно, приятной, однако не в моем вкусе.

Ну, Кашеваров, и угораздило же тебя! Замутил служебный роман с женщиной лет на десять старше, забыв золотое правило: не пакости там, где пасешься. То есть не создавай проблем на рабочем месте. А мне вот теперь, похоже, расхлебывать. Хотя, может, Бульбаш и зря панику поднимает. Громыхина, конечно, та еще штучка, но что-то не хочется мне верить, будто она поставит личное выше профессионального.

— В общем, я тут подумал, надо бы тебе с этим номером помочь, — сказал Бульбаш, осторожно уйдя от моего вопроса. — А потом бери-ка ты все-таки бюллетень!

— Виталий Николаевич, я был у врача на прошлой неделе, — успокоил я заместителя. — Мне сказали, что с головой все в порядке. Таблеток только навыписывали.

— Ладно, не хочешь, не говори, — немного обиженно проговорил Бульбаш и забарабанил пальцами по столу. — Я же помочь хочу. Но если вдруг что — обращайся.

— Спасибо, — я встал и протянул заместителю руку, которую он тут же пожал. — Обещаю, что сразу же приду к тебе за помощью, когда это понадобится. А теперь давай перейдем к номеру.

Едва я попросил Валечку сделать нам с Бульбашом чаю, как в кабинет друг за другом стали заходить сотрудники с машинописными текстами. Готовы были не все, но с другой стороны — и на часах-то сейчас всего лишь десять утра. Тем не менее, уже очень скоро на моем столе выросли целые кипы текстов и распечатанных фотографий. От Лени Фельдмана, Андрея и внештатника Федора Даниловича. С Андроповского ЗКЗ приехал водитель, передал готовые снимки от Нонны Мордатовой, рабкора заводской стенгазеты. Забирая из рук пропахшего машинным маслом шофера конверт с фотографиями, я тут же вспомнил о пленке с разгрузкой красителя, сунул руку в карман и с облегчением выдохнул — я не забыл переложить кассету, и теперь можно ее отдать Лене.

Прибежала излучающая лучи вселенского добра Марта Мирбах, принесла эссе о новом театральном сезоне и, сильно стесняясь, добавила листочки с текстом о своем опыте торговли в овощном магазине. Следом зашла привычно раскрасневшаяся Зоя Шабанова, приятно удивив меня готовым материалом о рокерах и комсомольских поэтах, а заодно статьей о работе маляром-штукатуром. Затем улыбающаяся Соня Кантор сдала мне их общий с Бульбашом разворот о кладбищенских вандалах. Никита Добрынин аккуратно сложил критическую заметку о «Письмах мертвого человека», Анфиса умудрилась закончить как интервью с футболистом Чеботаревым, так и текст о работе парикмахеров. Я читал их, Бульбаш помогал мне все упорядочить, а статьи все несли и несли. Люда и Катя накатали огромный текст про животноводство, Аркадий Былинкин с восторгом описывал свое знакомство с профессией сантехника… К обеду мне сдали почти все статьи, не было только материалов от Шикина и Бродова.

— Арсений Степаныч у нас всегда тянет до последнего, — увидев мое беспокойство, сказал Виталий Николаевич. — Ты же помнишь это наверняка. Ему надо сроки сжатые ставить. Вот ты сказал ему, что сдать нужно до утра вторника, он ведь раньше даже не почешется. Так что сегодня можешь не ждать. Шикин только непонятно почему тянет…

— Не подведет? — поинтересовался я. — А то, помню, они со Степанычем как шерочка с машерочкой на планерке себя вели.

— Не должен, — заверил меня Бульбаш. — Пантелеймон Ермолаич у нас мужик ответственный, он ведь и войну прошел, как ты знаешь…

Я не мог упустить из виду, что мой заместитель словно бы невзначай добавляет к общеизвестным редакции фактам фразочки вроде «как ты знаешь» и «как ты помнишь». Видимо, все же вправду считает, что я слишком сильно головой ударился, и так вот трогательно меня просвещает.

— Ладно, давай тогда с корреспонденцией разберись, а я дальше тексты почитаю, — махнул я рукой, словно не заметив его заботы. — Бродов же обязательные партийные полосы сдал? Точно, вот же они.

Я углубился в чтение, держа в руке красный редакторский карандаш. Тексты в массе своей были неплохими, но молодежи точно стоит еще поработать над слогом. Хорошо, что статьи о профессиях я сразу определил в запас, так что будет время их переделать. А вот опытные журналисты не подкачали, я убирал лишь кондовые обороты, которые утяжеляли восприятие.

Вообще, я отметил для себя общую проблему наших корреспондентов — сложный и местами суконный язык, особенно когда дело касалось чего-то официального. В остальном же сотрудники не стеснялись проявлять себя, особенно это хорошо получалось у Марты Мирбах, Сони и моего заместителя Бульбаша. Хотя и Зоя Шабанова, надо признать, обладала весьма легковесным слогом. Но почему же я ее не помню по моей прошлой жизни в будущем?

— Готово, — мы с Бульбашом настолько зарылись в текстах, что забыли об обеде. — Придется нам с тобой, Женя, в пирожковую идти.

— Я на спорте, — я покачал головой. — Лучше в продуктовый, и на кухне что-нибудь нарежем, каких-нибудь салатов.

— На кухню нас с тобой не пустят, — засмеялся Виталий Николаевич, и я вспомнил, что это в будущем столовую закроют, а сотрудники холдинга будут разогревать еду в микроволновке в одном из кабинетов, который Рокотов распорядится отдать под «комнату приема пищи».

— Значит, прямо тут у меня поедим, — я беспечно отмахнулся.

— Давай то, что готово, Громыхиной отнесем, — сказал, кивнув, мой заместитель. — Пусть заранее посмотрит, что-то ведь наверняка по идеологической части запорет, а так времени больше на исправление будет.

— Хорошая мысль, — одобрил я, собрал все листы и лично отнес их парторгше.

— Клара Викентьевна, вот готовые материалы, — заявил я, складывая все ей на стол.

Кабинет у Громыхиной, надо отметить, был гораздо меньше моего, но по количеству вымпелов, флажков и грамот, пожалуй, значительно опережал. А прямо над ее креслом висела целая галерея портретов: огромный Ленин, чуть поменьше Горбачев, неизвестный мне партийный деятель и, наконец, товарищ Краюхин.

— Благодарю вас, Евгений Семенович, — медовым голосом ответила парторгша, поправляя аккуратный черный галстук. — Вам идет новая стрижка.

— Спасибо, — я улыбнулся.

— Продолжайте готовить газету, — Громыхина посмотрела на меня поверх очков, и ее глаза недобро блеснули.

Выглядела она в этот момент максимально непривлекательно, хотя в целом ее нельзя было назвать страшной. Просто типичная начальница пятьдесят плюс в строгом костюме унылого орехового цвета. Неужели Кашеваров ухаживал за ней ради карьеры?

Да уж, час от часу не легче!

Выйдя из кабинета Громыхиной, я облегченно выдохнул, да так, что секретарша Валечка посмотрела на меня с нескрываемым сочувствием. Улыбнувшись ей, я вернулся к дожидавшемуся меня Бульбашу, и мы с ним отправились к метранпажу с готовыми материалами от Бродова. С остальными статьями пока требовалось подождать — мало ли, что придется править после бдительного ока парторгши.

Вот ведь херстовина[24], как просто станет сдавать газету в будущем! Мне довелось работать в «принте» несколько лет перед тем, как я перешел в «электронку». Но уже тогда версткой занимались три человека, и даже это количество Рокотов считал излишним для тридцатидвухполосника. Дизайн-макет они создавали в специальной компьютерной программе, причем тексты с иллюстрациями подгружались на локальный сервер, именуемый «редакционкой». Журналисты выкладывали их со своих компьютеров, редактор смотрел и отправлял на корректуру, после чего готовые материалы отправлялись на верстку. После этого черновые полосы еще раз подвергались корректуре, принимались в окончательной редакции и подписывались в печать.

Даже этот короткий, в общем-то, путь казался мне излишне громоздким по сравнению с наполнением сайта в WordPress[25]. А тут… Когда я увидел, сколько народу делает газету, не считая журналистов, мне пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не выматериться. Метранпажу, как в «Андроповских известиях» по старинке называли технического редактора, помогал целый коллектив наборщиков — аж пятеро. Еще четыре дамы — две помоложе и две постарше — трудились корректорами. Хорошо еще, что сейчас на дворе тысяча девятьсот восемьдесят шестой, а не, к примеру, пятидесятый, и полосы верстаются на фотонаборных автоматах!

— Долго вы на этот раз, Евгений Семенович! — метранпаж, мужчина лет пятидесяти с профессорской бородкой и плешью «под дирижера», укоризненно покачал головой, когда мы с Бульбашом зашли в «Цех предпечатной подготовки».

Это было просторное помещение с несколькими громоздкими аппаратами, похожими одновременно на гигантские принтеры и немного на печатные станки. Размещалось оно на первом этаже здания, и здесь, как мне услужливо подсказала память, готовили пленку с полосами для типографии.

— Виноват, Павел Прокофьевич, — имя технического редактора с интересной фамилией Правдин тоже всплыло машинально. — Много интересного материала, редакция вся в поту.

— Знаем, наслышаны, — понимающе закивал тот. — Вы, главное, только постарайтесь по максимуму сегодня сдать, чтобы завтра вовремя на печать отправить. А то мало ли… Клара Викентьевна в настроении?

И он подмигнул мне, заговорщически посмотрев на Бульбаша. А я чуть зубами не заскрежетал от не вовремя свалившейся на меня проблемы. Память Евгения Кашеварова заработала как конвейер, запоздало рисуя мне картинки галантных ухаживаний за Громыхиной — с кино, ресторанами и театром. Хорошо хоть, что все было достаточно чинно и по-советски скромно. Не доходило, так сказать, до телесной близости. Но вот что теперь с этим всем делать — ума не приложу…

— Читает статьи, — ответил за меня Виталий Николаевич. — Вроде сегодня покладистая.

Тон Бульбаша был неуверенным, что еще сильнее заставило меня нервничать. Но я взял себя в руки и решил во что бы то ни стало отстоять как саму газету, так и собственную профессиональную репутацию.

— Ладно, это уже детали, — дипломатично махнул рукой Правдин. — Гранки[26] вам в кабинет принести, Евгений Семенович?

— Да, будьте добры, — кивнул я, и мы с заместителем, развернувшись, направились к лифту, чтобы подняться обратно на четвертый этаж.

Время стремительно двигалось к вечеру, но ни Шикин, ни Бродов по-прежнему не несли мне свои статьи — воспользовались моими словами про утро вторника. Что ж, устрою-ка я им проверку на добропорядочность. Бульбаш уселся за стол и принялся допивать остывший чай, а я нажал кнопку коммутатора и попросил Валечку направить ко мне обоих штрейкбрехеров. Так, кажется, называли работников, которые тормозили производство? А, нет — эти нанимались со стороны и поддерживали администрацию во время забастовок. У меня же тут, судя по всему, намечается саботаж. Ничего, не на того напали!

— Разрешите, товарищ главный редактор? — прошло несколько минут, и в кабинет постучался Бродов. Голос его звучал подозрительно дружелюбно, даже заискивающе.

— Войдите, — сухо сказал я, и толстяк тут же вкатился в мой кабинет. За ним следом шел Пантелеймон Ермолаевич Шикин, попеременно краснеющий и бледнеющий. — Присаживайтесь.

Поблагодарив меня и вежливо кивнув Бульбашу, оба саботера разместились на краешках стульев. Мой заместитель продолжил разбираться с полосами, как будто происходящее его не касалось. Но я был уверен, что на самом деле он сейчас весь превратился во внимание.

— Итак, товарищи корреспонденты, — я сложил руки в замок и смерил Бродова с Шикиным строгим взглядом, — где ваши тексты?

— В процессе подготовки, Евгений Семенович, — медовым голосом произнес Арсений Степанович, держа руки на животе, как будто боялся, что тот вытечет через рубашку. — Утром сдадим. Все-таки объем вы на этот раз задали большой…

— Большой? — я удивленно поднял брови. — Вот ведь интересно! Почему-то вы первый, кто говорит мне об этом, хотя у других сотрудников тоже было по два материала в работе.

— Если вы про девчонок вроде Сони Кантор, так это же молодость, — расплылся в улыбке Бродов. — А мы, старики, готовим все скрупулезно, тщательно. А у меня еще после баранки руки трясутся. Попробовали-ка вы в пятьдесят пять на «зилоне» поработать!

— Мне, конечно, на пятнадцать поменьше, — я старался говорить максимально спокойно, — однако не скажу, что легко успевать и редакторствовать, и прессовщиком поработать, и статью на выходных написать. У вас же редакционное задание есть?

— Есть, — Бродов начал сбавлять обороты.

— Вы его подписывали?

— Подписывал, — от недавнего гонора не осталось и следа.

— Значит, будьте добры выполнять, — железным тоном заявил я. — Иначе получите выговор с занесением в трудовую книжку!

В будущем эти страшилки перестанут выполнять свою функцию. Чтобы работодатель испортил карьеру сотрудника, нужно было совершить что-то умопомрачительное. В основном конфликты решались мирно, особенно в творческой среде. Но тот же Рокотов, глава нашего холдинга, парочку человек, особо зарвавшихся, все-таки выгнал, припечатав им по строгому выговору. Опять же — случай из ряда вон выходящий в две тысячи двадцать четвертом. А в восемьдесят шестом эти слова имели прямо-таки магическое действие. Да, бывало всякое, и отдельные халтурщики, пользуясь правом на труд, садились руководству на шею. У отца, например, на цементном заводе работал Митька Волков, пьяница и дебошир, которого постоянно брали на поруки, устраивали над ним товарищеские суды и брали честное слово, что он исправится. Но шли годы, и история повторялась. Так Митька и протянул до самой пенсии, получив ту же выслугу, что и папа. Вот только подобных ему все же было меньшинство. В основном же людей не требовалось наказывать, они и так относились к работе добропорядочно. И для них получить выговор было позором. Надеюсь, что Шикин с Бродовым все же из таких, а не как тот Волков из воспоминаний…

— Но вы же сами сказали, Евгений Семенович, — голос толстяка под моим строгим взглядом дрогнул, руки на животе затряслись, — крайний срок — утро вторника. А сегодня еще понедельник!

Как я и думал. Все же на будущее надо иметь в виду: тщательно следить за словами. По крайней мере четко формулировать и доносить свои мысли подчиненным. И если уж, например, ставить сроки, то более жесткие. Без всяких там послаблений. Однако любую ошибку можно исправить, а большинство так и вовсе обратить во благо. Именно так я сейчас и планирую поступить.

— Это верно, Арсений Степанович, — я принялся разыгрывать карту с неожиданным испытанием. — Теперь могу говорить откровенно: я специально вас вызвал, чтобы проверить вашу профессиональную сознательность.

— Мы ее подтвердили? — Бродов посмотрел на меня с надеждой.

— Скорее нет, — я покачал головой, и Бульбаш, на которого эти двое уже внимание не обращали, еле заметно усмехнулся. — Выполнять работу, товарищи, нужно не в последний момент, а как можно раньше. На это я и рассчитывал. Впрочем… — я сделал вид, будто задумался, и оба корреспондента синхронно вытянули шеи в томительном ожидании. — Мы давно с вами работаем, и я уверен, что вы оба — нормальные советские люди. Трудолюбивые, знающие, как работает газета, и все делающие вовремя из уважения к другим членам коллектива.

— Так мы и в самом деле… — кажется, Арсению Степановичу стало немного стыдно. — Видимо, и вправду засиделись мы в кабинетах, Евгений Семенович. А журналист ведь как волк — его ноги кормят.

— Вот-вот, — одобрительно кивнул я. — Я в вас не сомневался, товарищи. И все же хотелось задать пару вопросов…

Я по очереди посмотрел на каждого, пытаясь понять, насколько искренне их раскаяние. Бродов, по крайней мере, хоть что-то сказал, а вот Шикин молчит. Неужели не проняла его моя энергичная тирада?

— Вот скажите мне, Пантелеймон Ермолаевич, — я остановил свой взгляд на пожилом корреспонденте. — Почему вы не успели сдать текст пораньше? Товарищ Бродов у нас действительно баранку крутил, но вас-то я никуда отдельно не направлял. Чем же вы, позвольте уточнить, занимались все это время?

— Я? — теперь мне было видно, что Шикин и сам не рад происходящему, однако я был твердо намерен довести разговор до конца.

Не знаю, почему эти двое решились на саботаж, однако по дрожащим губам Пантелеймона Ермолаевича и его ищущему взгляду было понятно: он уже пожалел, что связался со строптивым коллегой. Вон как трясется, мне даже самому неприятно, что приходится распекать человека в возрасте. Но зато теперь точно ясно, кто тут зачинщик.

— Вы, Пантелеймон Ермолаевич, — убедившись, что меня услышали, я смягчил тон. — Как продвигается ваш текст? Что вам ответили в госстате? Какие-то, быть может, сложности? Я помогу, вы только скажите.

— Я… я сегодня все сдам, — решительно заявил Шикин.

— Сегодня? — на него удивленно воззрился Бродов, опередив меня с таким же вопросом.

— Да! — подтвердил пожилой журналист. — Я просто пытался отшлифовать свой стиль, как вы мне и сказали. Получилось не очень, мне пришлось переделывать. Извините, Евгений Семенович.

— Идите работать, — кивнул я. — А вас, Арсений, я попрошу остаться.

Шикин вскочил, запутался в ножках стула, чуть не сверзился, но Бульбаш вовремя поддержал его, подскочив. Пантелеймон Ермолаевич поковылял к двери, на ходу бормоча извинения, мой заместитель сказал, что проводит его, и отправился следом. Теперь в кабинете были только я и Бродов.

— Какие-то проблемы, Сеня? — после томительного минутного молчания, за время которого толстяк весь изъерзался, я, наконец-то, задал вопрос. — Давай только по-честному. Говорю сейчас не как главный редактор, а как твой товарищ.

— Тяжело мне, Жень… — Бродов неожиданно съехал набок. — Здоровье уже не то… А ты меня на грузовик определил. Смерти моей хочешь?

— Что за глупости! — я недовольно поморщился.

— Уволишь теперь? — Бродов перешел в атаку. — Меня? Заслуженного журналиста? Опытного сотрудника? Своего второго зама? А если вдруг Виталик опять запьет? У кого помощи просить будешь?

Как резко он сменил тон.

— У тебя попросишь, — разочарованно процедил я. — Я думал, тебе и вправду стыдно стало. Мол, все осознал, виноват, исправлю. А ты паниковать начал, ни с того ни с сего на Бульбаша зачем-то наехал. Оступился человек, и что — уничтожать сразу?

Я вспомнил, как Соня Кантор и Леня вступились передо мной за Виталия Николаевича, и немного устыдился. Сам на него наезжал, а Бродова за это же и ругаю. А с другой стороны, какое право этот… Арсений Степаныч имеет рассуждать на тему профпригодности коллеги? Это в любом случае мне решать, редактору.

— Уволишь меня? — унылым попугаем повторил Бродов. Кажется, он ожидал совсем другой реакции и растерялся.

— Пока нет, — я покачал головой, и толстяк еще сильнее осунулся. — Но нападок на кого бы то ни было не потерплю, это раз. И на интриги в коллективе, два, тоже сквозь пальцы смотреть не стану. Ты зачем старика-то подговорил?

Я не мастер допросов, но много раз видел, как работают опытные следователи и участковые, «раскалывая» подозреваемых неожиданными вопросами в лоб. Арсений Степанович, разумеется, никаким преступником не был. И потому моментально во всем сознался.

— Пожаловался ему, предложил специально статьи затянуть, чтобы ты понервничал, — убитым голосом сообщил Бродов, подтверждая мои подозрения. — Ну, Ермолаич и поддержал. Ему ведь уже за семьдесят, тяжко старику…

— Ты давай, Арсений Степанович, стрелки не переводи, — я не удержался и брезгливо поморщился. — Я же знаю, что ты на самом деле порядочный человек, не впутывай ветерана в авантюры. И вот что. Как ты пишешь, мне нравится. Этим и занимайся. А саботаж я не потерплю. Понял?

— Понял, — тяжело вздохнул Бродов. — Так я пойду?

— Так и пойди, — разрешил я, ничего не говоря про статью и тем самым сознательно давая ему простор для самостоятельных размышлений.

— Женя, я ведь половину уже написал, — Бродов решился. — Если ты Шикина подождешь, может, и мне время дашь?

— Если ты говоришь, что статья почти готова, значит, и времени это много не займет, — на этих моих словах Арсений Степанович выпрямился, улыбнулся и довольно бодро направился в сторону выхода из кабинета.

Едва дверь за ним затворилась, как замигала лампочка вызова на коммутаторе.

— Алло? — я взял трубку и тут же услышал знакомый вкрадчивый голос.

— Евгений Семенович, — заговорила Громыхина, — зайдите ко мне в кабинет. Есть проблема.

— Отвратительно, Евгений Семенович, — сказала Клара Викентьевна, едва я зашел в ее кабинет. — Мне стыдно показывать эту газету Краюхину. Думаю, мы зря не отправили вас на лечение, товарищ Кашеваров. Предлагаю завтра же взять бюллетень, а газету сдадут Бульбаш и Бродов. Предупредим типографию, что задержим выход, ничего страшного, подождут, такое уже бывало…

— Стоп-стоп-стоп! — я выставил вперед руки, останавливая поток слов. — О чем вы говорите? Что не так в газете?

— А вы не понимаете? — Громыхина встала, со скрежетом отодвинув тяжелое кресло, и по-мужски уперла руки кулаками в стол. — Тогда извольте!

Она выпрямилась, схватила пачку материалов и стала по очереди швырять их на толстое зеленоватое стекло.

— Рецензия на фильм «Письма мертвого человека», — брезгливо поморщилась Громыхина. — У нас что, журнал «Советский экран» или районная газета «Андроповские известия»? Дальше… Интервью с самодеятельными музыкантами рядом с очерком о комсомольских поэтах! Где осуждение? Дальше… Мистика и мракобесие, причем аж на разворот! Вы о чем думали, Евгений Семенович? Что мне теперь говорить Краюхину?

— Обзоры на художественные фильмы, которые крутят в городском кинотеатре, — подчеркнуто спокойным тоном начал я, — повысят интерес к советскому кинематографу, раз, и к посещению городских залов, два. Про музыкантов и их коллаборацию с поэтами…

— Коллаборацию? — чуть не задохнулась Клара Викентьевна.

— Объединение, — поправился я. — Совместное творчество. Эту идею, к слову, горячо поддержал комсомолец Василий Котиков. И одобрил, смею напомнить, товарищ Краюхин. При вас, кстати, разве забыли?

— Но!.. — попыталась было возразить парторгша.

— Я не договорил! — я слегка повысил голос и поднял указательный палец, после чего Громыхина от неожиданности села. — Так вот, насчет мракобесия… Смею напомнить, что в статье Бульбаша и Кантор, напротив, рассказывается о вреде суеверий. А еще — показана работа советской милиции, причем комментарий Виталию Николаевичу давал сам капитан Величук, чья оперативная группа работала над этим делом. Что-то еще?

Клара Викентьевна от гнева пошла пятнами, она открывала и закрывала рот, не в силах выдавить хотя бы слово. Но быстро, надо отдать ей должное, пришла в себя.

— Рубрика «Человек труда», — наконец, проговорила она. — Вы что, решили уморить корреспондентов?

— Что? — от неожиданности я даже не сразу нашелся, как отреагировать.

— Товарищ Бродов пришел ко мне и доверительно поведал о своих проблемах со здоровьем, — победно улыбнулась Громыхина. — У него сердце больное, а вы его грузовик водить отправили.

— Рубрика «Журналист меняет профессию» была популярной еще в прошлом и позапрошлом десятилетиях, — я даже сам удивился, откуда вдруг это всплыло. Не иначе как сознание Кашеварова решило мне снова помочь. — Но у нас о ней почему-то забыли. И вы почему-то, помнится, назвали ее «бесперспективной». Как думаете, товарищу Краюхину это понравится? Пролетарская газета не хочет печатать рассказы о рабочих профессиях изнутри! А Бродов… Я его непосредственный начальник, так ведь? Он мог и обязан был сообщить мне о своих проблемах. Но он предпочел это скрыть. В общем, вы как хотите, Клара Викентьевна, но этот номер увидит свет!

— Без моей визы нет! — рявкнула Громыхина. — Не подпишу!

— Двадцать пятого февраля сего года, — во мне снова заговорил Кашеваров, — на двадцать восьмом съезде КПСС генеральный секретарь партии Михаил Сергеевич Горбачев выступил с докладом…

Я сам, честно говоря, офигел от собственных слов, а уж что сейчас творилось с лицом Клары Викентьевны — и ни в сказке сказать, ни пером описать. И это я еще не все сказал!

— Там лидер нашей страны заявил о необходимости гласности, — я продолжил мысль. — Руководство КПСС, по достоинству оценивая достигнутое, посчитало своим долгом честно и прямо сказать партии и народу об упущениях… Инертность, застылость форм и методов управления, снижение динамизма в работе, нарастание бюрократизма…[27] Чувствуете, куда я веду, Клара Викентьевна? Вы как раз сейчас и демонстрируете все то, о чем говорил Михаил Сергеевич! Хотите пойти против линии партии?

— Н-нет, — только и смогла выдавить Громыхина.

— Короче, так, — заявил я. — Не подпишете вы, значит, я сам дойду до Краюхина и поговорю с ним.

— Через… через голову? — у парторгши по-прежнему заплетался язык.

— А что делать, если вы мне вставляете палки в колеса, — я деланно развел руками.

— Делай, что хочешь, — процедила сквозь зубы Громыхина. — Последний раз твою задницу прикрываю.

— А не надо мне ничего прикрывать, — весело улыбнулся я. — Лучше не мешайте людям работать, Клара Викентьевна. И давайте жить дружно, как завещал кот Леопольд. Потому что внутренние раздоры в конце концов могут привести к развалу страны.

Последнее было, пожалуй, лишним. Да, я знаю, что в конце этого десятилетия все покатится под откос, а в декабре девяносто первого СССР исчезнет с политической карты мира. Но в разговоре с парторгом газеты в восемьдесят шестом, даже с учетом гласности, про которую я сейчас говорил… Лишнее, все-таки лишнее. Или нет?

— А я думала, ты карьерист, Женя, — поджала губы Громыхина. — Но ты, оказывается, совсем другой. Даже пугаешь немного, скажу тебе откровенно… Потом, может быть, пожалею, и все же сейчас скажу. Удивил. Не тем оказался, кого я в тебе видела.

— А кого видели? — уцепился я за ее слова.

— Слабака, — рубанула Клара Викентьевна. — Слабака и приспособленца. Ошиблась…

Признаться, я не совсем понял, что она сейчас имела в виду. Хотелось ли ей, чтобы я был именно таким? Или, наоборот, чтобы стал сильным лидером, настоящим главным редактором советской газеты? Как бы то ни было, разговор сейчас у нас идет в таком русле, что можно с ходу расставить все точки над Ё.

— Я рад, Клара Викентьевна, что вы ошиблись, — твердо сказал я.

— Скажи, тебе действительно так важно сделать то, что ты задумал? — она побарабанила пальцами по столу, лицо ее приняло задумчивое выражение. — Хочешь рискнуть ради газеты?

Что-то неуловимое проскользнуло сейчас в ее голосе. Такое, что заставило по-новому взглянуть на эту нестарую женщину, которую прежний Кашеваров пытался использовать в своих интересах. Неприятно думать так о своем предшественнике, но паззл, увы, складывается не в его пользу. Слабак и приспособленец… Таким он был, но я таким не буду.

— Да, Клара Викентьевна, — я тоже заговорил спокойно и доверительно. — Я очень хочу поднять газету на всесоюзный уровень. Чтобы все знали о маленьком городке Андроповске и о его журналистах. И о работающих у нас людях. Водителях, дворниках, прессовщиках, парикмахерах. Я понял это и хочу извиниться.

— За что? — удивилась Громыхина.

— Я понял, что наша газета и журналистика для меня сейчас важнее всего, — говорить было легко и приятно. — Мне сорок, я уже не молод, но, возможно, это как раз тот возраст, когда пришел опыт, а силы еще есть. И этот сплав позволит добиться невероятного. Если даже вы скажете, что это глупость, я все равно готов… я хочу попробовать!

— И… за это вы извиняетесь? — растерянно пробормотала Клара Викентьевна.

— Нет, — я помотал головой. — Я хочу извиниться, если раньше тратил ваше время. Сейчас, с моей новой мечтой, у меня не останется времени на личную жизнь. Я это понимаю, готов к этому и хотел честно вас предупредить. В то же время, если вы встанете рядом, будете моим союзником, возможно, все мои успехи станут и вашими. Предлагаю и дальше плодотворно работать… как уважающие друг друга коллеги, делающие одно большое общее дело.

Я замолчал, давая возможность Кларе Викентьевне обдумать услышанное. Честно говоря, мне и самому было немного не по себе от собственных слов. Я ведь даже не думал об этом до того самого момента, когда Громыхина рассказала, кем видела меня раньше. А еще она все равно оказалась готова прикрыть меня даже сейчас. Такие люди нужны — плевать на ее красоту, я собираюсь не строить с ней отношения, а работать. Громыхина защищает своих, пусть не во всех ситуациях и по-своему. Но у нее есть идеалы, это достойно уважения. Чем не союзник, без которого в любые времена не обойтись?

Все-таки свои люди нужны не только для того, чтобы хорошо писать и делать крутую газету. Надо еще чтобы написанное выходило, причем не раз.

— Иди, Кашеваров, — Громыхина откинулась в кресле и задумалась о чем-то своем. Кажется, ей нужно время, чтобы поразмышлять над моими словами, но они точно ее зацепили. — То есть… идите. Идите, Евгений Семенович, мне нужно работать. И вам, кстати, тоже.

Я кивнул, развернулся и вышел из кабинета парторга. На душе была приятная легкость.

— Как вы, Евгений Семенович? — участливо спросила Валечка. И потом добавила, понизив голос почти до шепота: — Сильно досталось вам от старухи?

— Она не старуха, — я покачал головой и сам засмеялся над этой фразой.

Нет-нет-нет, совпадение с ситуацией из старого фильма абсолютно случайно. Никаких служебных романов с парторгом. Я крут, я лыс, я главный редактор — и ухаживать я хочу за той, кто мне искренне нравится. За Аглаей.

Дальше дело пошло веселей. Громыхина сдержала свое слово и подписала не только гранки с обязательными полосами партии и правительства, но и запоротые ранее материалы. Фактически номер уже был заполнен, оставались лишь статьи от Бродова с Шикиным. Однако я знал, что на самом деле у нас впереди напряженный труд — корректура, набор, повторная корректура уже в полосах, правки «поехавших» материалов, подбор фотографий. Затем скрупулезная вычитка уже готового макета, и только после всего этого я имею полное моральное право поставить свою подпись, получить визирующий автограф парторга и отправлять газету в печать.

В двадцать первом веке это все быстро и просто, но попробуйте набрать тридцатидвухполосный номер вручную, все вычитать, исправить, дополнить, убрать лакуны и «висячие строки». Черт побери, да ведь это же все вместе с Бульбашом, как моим заместителем, мы должны сделать фактически сами! Да, есть наборщики во главе с метранпажем, корректоры — но полную и безоговорочную ответственность за выход номера несу я. Каждая опечатка, ошибка, неправильно подобранная фотография, отсутствующая подпись — все это камень в мой огород.

Я не могу и не имею права сослаться на недоработку других. Все — от корреспондентов до технического редактора Правдина — находятся в зоне моей ответственности. Не сделали они — значит, не досмотрел я.

А еще я после тяжелого разговора с Громыхиной и договоренностей с первым секретарем райкома попросту не могу выпустить плохую газету. Она должна удивлять, радовать своими идеальными полосами. Не только самими текстами, но и грамотной версткой, приятным и легким оформлением. Ее должны читать, передавать из рук в руки, копировать, переписывать, обсуждать. Так что нет — никакого послабления!

Поэтому я читал, правил, возвращал на доработку, объяснял каждому индивидуально, чего я хочу добиться, менял фотографии в полосе, чем уже откровенно злил Павла Прокофьевича Правдина. Но мне было наплевать на его недовольство, ведь он, в случае чего, всегда может свалить на редактора. У меня же такой возможности не было. И не будет. И я заставлял Никиту Добрынина трижды переделывать текст, чтобы вычистить его от штампов вроде «в представлении не нуждается». Довел до слез Зою Шабанову, безжалостно вымарав из ее статьи про музыкантов целый абзац. Поспорил с Мартой Рудольфовной, которая по старой привычке решила осудить в своем эссе молодого театрального режиссера. Отправил на доработку оба материала Анфисы, которая приукрасила работу парикмахеров, а в интервью с футболистом Чеботаревым сделала акцент на политику, зачем-то заставив его прокомментировать ситуацию с доктором Хайдером. Я, конечно, сам уважал смелого астрофизика, решившегося на голодовку, но в статье про футбол он явно был лишним.

Совместную статью Кати и Люды я вовсе отправил на переделку до следующего номера, потому что она напоминала школьное сочинение «Как я провел лето». И вот, когда в глазах у меня уже мельтешили мушки, на стол легли материалы Шикина и Бродова. На часах было уже восемь вечера, я посмотрел на бодрившегося, но заметно осунувшегося Бульбаша, оглядел свои трясущиеся руки…

И понял, что большая часть уже выполнена, остальное можно доделать завтра. Как я ошибался!

Со всеми спорами, волнениями и беготней в редакции время пролетело как Ту-144, тот самый советский сверхзвуковой авиалайнер. Но зато потом меня что называется накрыло: всю дорогу в автобусе, весь запоздалый ужин я думал о завтрашней сдаче номера. Вспоминал расположение материалов на полосах, подписи к фотографиям, заголовки, разметку. И лишь в тот момент, когда завершилась программа «Время», я вновь пришел в себя, поняв, что не запомнил ничего из телеэфира.

Прикрыл глаза, сделал глубокий вдох, еще один. Потом вскипятил себе чаю, выпил махом огромную кружку и пошел спать. В последний раз, помню, у меня был такой мандраж после универа, когда я устроился в наши «Любгородские известия». Мне сразу же накидали кучу заданий, и я понял, что с таким объемом завязну на всю неделю. Хотя еще во время учебы у меня была практика и подработка внештатником, так что опыт какой-то имелся. Но тут сработало осознание, что теперь все по-серьезному, и я не могу больше выдавать корявые материалы. Я боялся, что завалю свои тексты, в результате оно так и вышло: мне пришлось переделывать интервью с нашим местным фантастом дважды, после чего материал окончательно зарубили. А писатель на меня из-за этого обиделся и несколько лет не здоровался, когда мы сталкивались на городских мероприятиях.

Вспомнив об этом, я собрал всю волю в кулак и твердо сказал сам себе: волноваться незачем. Сейчас, ночью, я ничего не сделаю — не поправлю полосы и не заменю при необходимости один материал другим. Завтра, все завтра. Не стоит тратить время и нервы попусту. И это простое осознание помогло мне уснуть. Но вскочил я все равно ни свет ни заря, оперативно позавтракал и, погладив перед уходом Ваську, помчался в редакцию.

Служебной машиной я по-прежнему не пользовался, предпочитая общественный транспорт и испытывая от этого ностальгический кайф. Тем более что много времени это не занимало. Автобусы в советском Андроповске ходили по четкому расписанию, и нужно было лишь рассчитать, чтобы прийти вовремя на остановку. Город уже давно не спал, и мне нравилось это ощущение причастности к большому делу, когда каждый на своем месте.

— Евгений Семенович, доброе утро! — поприветствовала меня Валечка, которая была на работе всегда, как бы рано и я ни приходил. — Подпишите, пожалуйста, накладные для экспедиции.

Первые мгновения я завис, пытаясь сообразить, о чем говорит секретарша, потом память Кашеварова услужливо подсказала мне: газету мало напечатать, нужно ее еще и распространить. В редакции будущего этим занимался отдел подписки и рекламы, но взаимодействие все равно шло через главного редактора «Любгородских известий».

— Отдел подписки уже утвердил? — уточнил я, одновременно мысленно поблагодарив память своего предшественника.

— Да, все распределено как обычно, — кивнула Валечка. — После вашей подписи я отнесу накладные Доброгубову, он уже распланирует доставку.

Секретарша тоже мне подсказывает, догадался я. Прошла почти неделя после моего обморока, однако по прошествии времени изменения в личности явно стали еще заметнее. Наверняка сейчас все гадают, надолго ли это, и не отправят ли все-таки главного редактора на бюллетень.

— Дайте-ка гляну, — я протянул руку за кипой бумаг и принялся сосредоточенно их изучать.

Тираж у советской районки оказался огромным, а я даже не уделил этому достаточно внимания: пять тысяч экземпляров! В моей прошлой жизни такими цифрами редко могли похвастаться даже региональные издания и местные версии федеральных СМИ вроде «Московского вестника». Но оно и понятно — в СССР не было сайтов с телеграм-каналами, и все читали «принт».

Обязательные экземпляры для обкома в Калинине, несколько пачек для базы «Союзпечати» на улице Докучаева там же, в региональном центре, и, наконец, больше половины — на Главпочтамт. И уже оттуда почтовые грузовики развезут свежие газеты подписчикам в города и села Калининской области. Я еще раз вчитался в цифры, не веря, что около трех тысяч экземпляров — это и впрямь подписка в нашем районе. В будущем этим не смогут похвастаться даже крупные газеты, потому что оформлять получение прессы на дом станут только пенсионеры. Кстати, самая преданная и активная аудитория «принта» в двадцать первом веке. А сейчас, в моей новой реальности, на «Андроповские известия» подписывается стар и млад, причем, как я понял, есть даже коллективные заявки — от предприятий вроде нашего ЗКЗ и колхозов с совхозами.

Уложив это в своей голове, чтобы в будущем не осталось недопонимания, я подписал накладные ручкой, протянутой мне секретаршей. Потом вспомнил еще один момент, которому не придавал значения, и решил уточнить:

— Валечка, а нас в Калининскую областную типографию не планируют переводить?

— Распоряжений таких не поступало, — осторожно ответила секретарша.

— Хорошо, Валечка, спасибо, — я решил побыстрее закрыть тему. — Я буду у себя, вызовите ко мне Бульбаша, пожалуйста.

Я зашел в кабинет, уселся в кресле и вновь погрузился в макет номера. На столе были ворохом разложены исписанные красным карандашом гранки, некоторые полосы были перечеркнуты, и я, выругавшись на самого себя, принялся наводить порядок. С учетом количества правок, которые я сделал вчера, макетов накопилось аж восемь, и теперь нужно было скомпоновать правильный.

Разобрался я быстро, отметив себе на будущее, что от черновиков нужно избавляться сразу же, чтобы потом не путаться. А потом подумал, что к моим задачам по развитию газеты нужно добавить еще кое-что, раскрыл блокнот на последней странице и, озаглавив ее как «Список дел», быстро начеркал несколько строк:

— вывести «Андроповские известия» на лучший областной уровень среди районок и дальше на всесоюзный;

— по максимуму сохранить ценные кадры в пока еще далекие, но неизбежные девяностые;

— скооперироваться с местной телерадиостанцией, чтобы в будущем объединиться в медиахолдинг;

— избежать ликвидации типографии.

Последний пункт, признаться, долго не приходил мне в голову, хотя его важность нельзя было недооценивать. В советские времена почти все газеты печатались в областной типографии, которая располагалась в Калинине. При ней же действовала почтовая экспедиция, откуда потом по всему региону развозились экземпляры изданий. У нас же, в Андроповске, районку печатала своя типография, которую запустили еще в первые годы советской власти на базе национализированной частной. От старой гвардии я знал, что это было жутко неудобно в плане логистики: наши грузовики отвозили готовую продукцию в Калинин — в газетную экспедицию. И уже оттуда «Андроповские известия» везли обратно «Почтой СССР». Но у нас еще печатались газеты из ближайших районов Подмосковья, и из-за этого типографию не закрывали. Потом ее все-таки «оптимизировали» в девяностых, потому что рачительного хозяина не нашлось. И вот это я как раз хочу исправить. Если все задуманное удастся, я сделаю печатный цех частью холдинга. Но это потом, а пока…

— Валечка, вы не забыли пригласить ко мне Бульбаша? — посмотрев на часы, я вызвал секретаршу по коммутатору.

— Евгений Семенович, — по голосу девушки я заподозрил неладное. — В общем… Он дома.

Я еле сдержался, чтобы не выругаться вслух. Туманные слова секретарши могли означать только одно: Виталий Николаевич снова пьян. Ведь если бы он вдруг заболел, Валечка бы так и сказала. Так что иных вариантов нет. Но как⁈ Как так получилось? Почему? Он же никогда раньше не напивался в день сдачи!

— Валечка, спасибо, — поблагодарил я девушку. — Свяжите меня с ним, будьте добры.

— Але, — послышался в трубке еле слышный голос умирающего человека. — Женя, это ты?

— Виталий Николаевич, твою в душу!.. — я не выдержал и на сей раз выразился непечатно. — Ты опять? Сегодня же сдача номера!

— Женя, не губи… — Бульбаш еле ворочал языком и с трудом подбирал слова, чтобы звучать более-менее адекватно. — Вчера распробовал «Киндзмараули», Степанычу сын привез из Тбилиси… И не удержался. Женя, мне плохо… Евгений Семенович?..

Мне стоило титанических усилий, чтобы не разораться, а потому я просто кинул трубку на рычаги и, схватив ненужный лист макета, в гневе смял его и швырнул в угол. Затем проделал то же самое со вторым, третьим, четвертым листами… На восьмом или девятом меня отпустило, и я принялся размышлять. Волнением, паникой и гневом проблемы точно не решишь. А потому в таких ситуациях, что бы ни случилось, нужно в первую очередь успокоиться. И заниматься проблемами с холодным рассудком.

Бульбаш сорвался накануне сдачи номера и продолжал, судя по всему, до самого утра. Толку от него сейчас ноль. И хорошо еще, что мы вчера выполнили большую часть работы — я не то чтобы чувствовал подвох, просто привык всегда создавать для себя некую подушку безопасности. Так сказать, на случай человеческого фактора. Однако помощь мне все же потребуется, потому что подписать газету в печать нужно не позднее восемнадцати ноль-ноль. Проверить, поправить при необходимости, дополнить разворот Бродова актуальными цифрами из госстата — на это уйдет время. Кстати, об Арсении Степановиче — это же он угостил падкого на зеленого змия Виталия Николаевича грузинским вином? Стоп! А не просто ли так?.. Додумать эту мысль я не успел.

— Слушаю! — я схватил трубку затрезвонившего телефона.

— Евгений Семенович, доброе утро, — вкрадчивым, но уверенным голосом заговорила Клара Викентьевна. — Я к вам с плохими новостями…

У меня буквально сердце упало, когда я это услышал. Интересно, что могло такого случиться, если мне лично сообщает об этом газетный парторг? Если я правильно понимаю, вчера мы все-таки пришли к некоему соглашению. Или что-то вдруг изменилось? Ничего не понимаю!

— Анатолий Петрович просит повременить с выходом материала о рок-музыкантах, — Громыхина тем временем объяснила, в чем сыр-бор. — Пришла директива из области, мы должны для начала заручиться, что в их творчестве нет ничего идеологически вредного.

— Но… — я судорожно глотал ртом воздух. — У нас же было «добро»! Как? Почему?

— Идея объединить рок-музыку и стихи комсомольских поэтов действительно имеет некие перспективы, — ответила Клара Викентьевна. — И вы правы, газета должна меняться… Однако после нашего разговора я много думала, размышляла о перспективах издания. В общем, я позвонила Анатолию Петровичу, и мы, посовещавшись, решили, что для начала будет лучше дать музыкантам проявить себя. А то мы напишем про них, и они откажутся петь с Котиковым и другими ребятами. Пострадать может репутация издания и ваша личная…

— Стоп! — ко мне вернулась уверенность, приправленная справедливой злостью. — Как вы сказали? Вы сами позвонили Краюхину и посовещались с ним? Или это все же директива из обкома?

На том конце трубки повисла пауза, а потом Громыхина произнесла ровным тоном, без всяких издевок:

— И то, и другое, Евгений Семенович. Областной комитет рекомендовал не торопиться, и мы, переговорив с Анатолием Петровичем, приняли решение внять их словам.

Я стиснул зубы.

Случившееся стало для меня настоящим громом среди ясного неба. Причем двойным. Казалось, еще вчера я решил проблему маленького мятежа Бродова, а он, оказывается, не просто так ляпнул вчера про пьянство Бульбаша. Как в воду глядел… И все почему? Правильно — потому что сам напоил коллегу, известного своим пагубным пристрастием.

Дальше. Едва я решил, будто обрел в лице Клары Викентьевны союзника, она вздумала отменить материал. Еще и заручившись поддержкой Краюхина. Разумеется, первый секретарь райкома совещается с областным руководством и в любом случае не стал бы одобрять мою идею просто так, не будучи уверенным. Значит, какие-то подвижки после объявления в стране гласности все же есть, и Анатолию Петровичу развязали руки. Так сказать, разрешили инициативу на местах. Но вот он берет и вдруг дает заднюю! Быть может, Клара Викентьевна все же решила меня так кольнуть напоследок? Потому и накрутила Краюхина, настроила против меня?

Впрочем, не буду оголтело обвинять нашего парторга, а сначала все выясню и уже потом буду разбираться. Сейчас же первоочередная задача — заменить две полосы. Потому что оставить интервью Котикова без дополнения о рок-ансамблях значило бы нарушить саму концепцию. Оба материала я считаю одинаково важными и взаимодополняющими. А значит, придется ставить в номер что-то другое. Жалко Зою — мой предшественник в этом теле распек ее за статью, потом я предложил все же не оставлять эту тему и… В итоге я же обе ее статьи и отменю. Вернее, конечно, перенесу в другой номер, но все равно ей будет обидно. А мне еще, к слову, думать, чем заменить разворот. Здесь не получится, как в две тысячи двадцать четвертом, взять что-то с интернет-сайта и поставить в полосу.

— Валечка, Бродова ко мне вызовите, пожалуйста, — попросил я секретаршу.

К Арсению Степановичу у меня сейчас аж два дела. Во-первых, пусть объяснится, зачем угостил Бульбаша вином накануне сдачи газеты. И во-вторых, раз уж он мой второй заместитель, пусть мучается вместе со мной. Нет-нет, никакой мести и разборок. Сначала дело, а уже потом, когда можно будет спокойно выдохнуть, я еще раз поговорю с ним. Эх, Виталий Николаевич, слабый ты человек! Взял и напился, когда ты мне так нужен! Впрочем, ладно — не будем метаться, это не поможет. Надо действовать по обстоятельствам. Метранпаж Правдин, конечно, будет в шоке и еще раз мне выскажет все, что обо мне думает. Но что тут попишешь! C’est La Vie![28]

— Валечка, и Шабанову, будьте добры, ко мне, — с девушкой предстоял неприятный разговор, но я твердо решил сообщить об отмене ее материалов лично.

В кабинет они вошли одновременно — Бродов и Зоя. И если лицо Арсения Степановича выражало высшую степень подозрения, то Шабанова нервно мяла в руках клочок бумаги.

— Присаживайтесь, коллеги, — жестом пригласил я. — Зоя, с вами постараемся поскорее, а вы, Арсений Степанович, останетесь. Будете мне помогать сдавать номер вместе неожиданно заболевшего Виталия Николаевича.

— Что с ним? — воскликнул Бродов, и мне послышалась фальшь в его голосе.

— Занемог, — уклончиво ответил я и повернулся к девушке. — Зоя, к сожалению, мы с Кларой Викентьевной и Анатолием Петровичем коллегиально решили перенести ваши материалы в следующий номер.

Шабанова побледнела, еще сильнее сжала бумажку в руках и поджала губы. Вот-вот заплачет. Нет, этого допускать нельзя. Я встал с кресла и, подойдя к Зое, слегка приобнял ее за плечи.

— У вас отличные материалы, — твердо сказал я. — Причем оба. Просто мы решили сперва посмотреть на совместные репетиции, убедиться в надежности договоренностей, и уже потом…

— Я поняла, Евгений Семенович, — севшим голосом сказала Зоя. — Что мне делать сейчас?

— У вас есть в разработке какой-либо материал на замену? — уточнил я.

— Есть заметка о грибниках и пользе грибов, — еле слышно ответила Зоя. — На полполосы.

— Прекрасно, — кивнул я. — Сделаем полосы о заготовках. Сможете подготовить на вторую половину текст о соленьях, вареньях и прочем? Осень, время авитаминоза… Точно! Позвоните в городскую поликлинику и попросите дать комментарий врача. Я бы посоветовал поговорить с Ямпольской. Аглаей Тарасовной. Сошлитесь на редакционное задание. А если попросит официальный запрос через главврача, объясните, что у нас форс-мажор. Надеюсь, это ускорит процесс. И извинитесь от моего имени за беспокойство в рабочее время.

— Может и отказаться, Жень… — покачал головой Бродов и тут же поправился. — То есть Евгений Семенович. Обычно мы через голову не решаем, так делать не принято.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда действуем по-другому. Позвоните сразу главврачу, объясните ситуацию и попросите взять комментарий у Ямпольской. Так мы сразу облегчим себе задачу и доктора не подставим.

— А если и так не получится? — не унимался толстяк.

— Значит, заменим грибы… рецептами! — я тут же нашел выход из ситуации. — Хорошая тема, кстати, можно с поварами в нашей столовой поговорить.

Я улыбнулся про себя. В той своей жизни мы нередко прибегали к подобным способам решить нехватку контента. Причем это делали как интернетчики вроде меня, так и старая гвардия. Для «электронки» всегда можно было взять федеральную новость и сделать региональную привязку. К примеру, в Москве обнаружили очередной штамм ковида, мы об этом пишем, быстро берем пример у Роспотребнадзора, что в Тверской области его еще нет, и новость готова. А для «принта» журналисты обычно гуглили анекдоты и те же кулинарные рецепты. Почему бы и здесь не попробовать? Проблема только в отсутствии интернета, но если у тебя есть голова на плечах, то ты либо в книге о вкусной и здоровой пище что-нибудь найдешь, либо у поваров спросишь, как я и предложил.

Зоя молча кивнула, и я отпустил ее готовить материал, определив жесткий дедлайн в два часа. Отлично, одна полоса на замену у нас уже почти есть. Была мысль в дополнение к бродовскому материалу для рубрики «Человек труда» вставить свою статью о прессовщиках, которую я на всякий подобный случай написал заранее в воскресенье, но я отогнал ее прочь. Делать так считается профессиональным моветоном. Содержание газеты должно быть разнообразным, и три полосных материала на схожую тему в эту концепцию не вписываются. Три — потому что еще была статья Анфисы про парикмахеров. Ее-то я как раз и решил оставить, так как автором была девушка. Так сказать, соблюсти гендерное разнообразие, как будут потом говорить. Это уже концепцию не портило, а, напротив, хорошо дополняло.

А еще… Хоть бы главврач городской поликлиники оказался понимающим и покладистым. Так и газета получит комментарий специалиста без бюрократических проволочек, и заодно я напомню о себе красавице-докторше. На прием к ней мне только в следующую пятницу, но с горизонта я уходить надолго не собираюсь. Буду маячить в профессиональном плане. И готовить почву для дальнейшего наведения мостов. Потом еще и ЛОМа из нее сделаю, когда поставлю на поток комментирование по важным темам. Впрочем, и с главврачами мне в любом случае надо отдельно выстраивать отношения — и в городской поликлинике, и в ЦРБ. Вообще, у хорошего главного редактора есть знакомства везде. Особенно в профессиональных кругах.

— Значится так, Арсений Степанович, — я повернулся к Бродову. — Сдаем газету в авральном режиме. Мне первые шестнадцать полос, тебе — вторые шестнадцать. Проверяем и сдаем на финальную корректуру перед отправкой на печать.

Разумеется, все готовые полосы уже были проверены и перепроверены. Но я решил таким образом спровоцировать Арсения Степановича на очередной саботаж, если он все-таки ничего не осознал и попросту притворяется. Я настолько выучил содержание всех полос, что у меня оно от зубов отскакивало, и малейшее изменение я сразу замечу. Но про спаивание Бульбаша я все равно не забыл, разговор об этом у нас с толстяком еще предстоит…

— А моя статья в номер идет? — тем временем осведомился тот.

— Обязательно, — кивнул я. — Но у нас еще одна дырка после переноса материалов о музыке и поэзии. Твои предложения, чем забьем?

— Может, рубрикой «Их нравы»? — осторожно закинул удочку Бродов.

— Это что такое?

— Я в «Московском вестнике» читал, — оживился Арсений Степанович. — Там обозреватель Галина Рубан интересно пишет о новостях с Запада. Как они там загнивают, наркомания, СПИД, мафиози…

— И зачем нам это в районной газете? — поморщился я.

— Ну, как, — пожал плечами Бродов. — Политинформация.

— Политинформации в газете и так хватает, — заявил я. — На твоих полосах, кстати. Нет, надо что-то другое.

Я задумался. В двадцать первом веке придумать тему при нехватке материалов и тут же все подготовить — раз плюнуть. И я сейчас даже не об анекдотах с рецептами, а о полноценных статьях. Придется постараться, конечно, найти фактуру, текст написать с высунутым набок от напряжения языком. Но там, в будущем, на стороне журналиста современные технологии вроде цифровых фото и тысяч интернет-источников контента. Здесь же время работает против нас.

— Слушай, Жень, — неожиданно улыбнулся Бродов. — У меня тоже есть в запасе один материал…

— Ну-ну? — поторопил я его.

— Интервью с краеведом Якименко, — с готовностью сказал Арсений Степанович. — Посмотришь?

— Посмотрю, — пообещал я. — Только у тебя в этом номере и так две полосы. Надо другим возможность дать.

С учетом того, что Бродов готовил это интервью еще до меня, то есть еще для прежнего Кашеварова, наверняка этот материал дорабатывать придется, исправлять и дополнять. Мне же было необходимо что-то свежее, интересное и… необычное.

— Слушай, а если мы подготовим полосу о туризме? — осенило меня.

В две тысячи двадцать четвертом эта тема была в ходу, потому что на федеральном уровне продвигалась политика путешествий и отдыха внутри страны. На развитие туристской инфраструктуры выделялись огромные средства, в области построили к тому моменту новый речной порт на Иваньковском водохранилище, увеличив приток гостей из других регионов в разы. А в муниципалитетах вроде нашего Любгородского района приводили в порядок разные академические дачи, старинные усадьбы и парки.

— Ты про походы? — уточнил тем временем Бродов.

— О них тоже потом напишем, — сказал я. — А сейчас давай-ка подберем, скажем, топ-пять достопримечательностей…

— Чего-чего пять? — удивился Арсений Степанович.

— Подборку лучших достопримечательностей, — поправился я. — Что-то вроде обзора интересных мест Андроповска, куда не стыдно пригласить гостей со всего Союза.

— Можно, — как мне показалось, с искренним интересом согласился Бродов.

— И фотографиями наших корреспондентов все это проиллюстрируем, — добавил я. — На половину полосы — материал, еще на половину — подробный фоторепортаж.

— Вроде «Кадров недели»? — с пониманием закивал толстяк.

— Вроде того, — махнул рукой я и нажал кнопку коммутатора. — Валечка, пригласите ко мне Марту Рудольфовну Мирбах. И… да, всех остальных журналистов тоже. Срочная планерка.

Наша редакционная театровед наверняка хорошо разбиралась в истории Андроповска-Любгорода и могла нам помочь. Так что заняться текстом я хотел поручить ей. А вот быстро набросать нужный список, пожалуй, можно в режиме мозгового штурма. Тем более что основная масса корреспондентов сейчас ничем не занята, заблаговременно сдав свои материалы. А потому я объявил общий сбор.

Спустя пять минут мой кабинет наполнили сотрудники редакции, уже привыкшие к тому, что я за последнюю неделю стал более лояльным. Каждый с улыбкой со мной поздоровался, кто-то обменялся с коллегами парой шуток, все посмеялись, а потом, когда я попросил тишины, моментально перешли в рабочий режим.

В двух словах объяснив журналистам, что от них требуется, я приготовился записывать и дал знак Бродову с Мирбах. На самом деле я и сам неплохо ориентировался в достопримечательностях нашего района, но в восемьдесят шестом была своя специфика, а потому я решил вдобавок ко всему перестраховаться.

— Итак, о чем можно рассказать гостям из других областей, краев и республик? — этим вопросом я дал отмашку на мозговой штурм.

— О берегах Любицы и старинном мосту, — предложил Никита Добрынин.

Я тут же вспомнил, о чем он говорит. В будущем, откуда я пришел, этого моста уже не было — в девяностых его снесло паводком, и восстанавливать оказалось некому и не на что. Надо бы сходить, кстати, посмотреть, детство вспомнить.

— О доме сирот в поселке Лесозаготовителей! — напомнил об еще одной исчезнувшей в будущем достопримечательности старик Шикин.

— Доходный дом на Калининской, — подала голос Зоя. — Это бывшая Троицкая.

— Дворец пионеров, — это уже была Люда, которой тут же поддакнула Катя. — Его построили в двадцатых годах, он в стиле модерн и с птичьего полета напоминает трактор.

— Отлично, — кивнул я, вспомнив, что в моем бывшем времени там будет располагаться молодежный досуговый центр.

— Дом номер четыре по Интернациональной, — подняв руку, будто прилежная студентка, добавила Марта Мирбах. — До революции там был театр Корнеева, а в двадцатых и тридцатых — Пролетарский народный театр.

— Тогда и типографию можно! — воскликнул Шикин. — Она тоже дореволюционная.

— Парк на костях, — серьезным голосом сообщила Соня Кантор, и все замолкли. — Городской парк, помните? Все же знают. Его на месте Успенского собора построили, там еще танцы были до конца семидесятых.

— Жутковатая тема, — я покачал головой. — Вряд ли это место стоит показывать друзьям из других городов. Но как тему для отдельной статьи — одобряю. Обсудим это на завтрашней планерке, Софья Адамовна.

Девушка довольно кивнула, а я вспомнил, что об этом парке действительно ходили загадочные слухи, будто там то ли маньяк действовал, то ли нечистая сила[29]. А как танцы отменили, так все и прекратилось. Пожалуй, надо будет этими темами и вправду заняться, но немножко попозже, когда ослабнет цензура на околопаранормальные темы. Сейчас этим увлекаться не стоит, а то вон даже историю с кладбищенским мракобесием едва протащили. И это при том, что Кантор и Бульбаш решительно осудили вандалов и шарлатанку-целительницу. А заодно особо подчеркнули грамотную работу милиции, но в итоге все равно будто по лезвию прошлись. Смешно и грустно с учетом того, что материал как раз получился правильный с точки зрения идеологии. Это потом, уже к концу восьмидесятых и особенно в девяностые прессу буквально захлестнет шквалом мистических историй, зачастую откровенно выдуманных. Но сейчас — рановато нам для такого. Слишком неоднозначная тема.

— Всем спасибо, коллеги! — поблагодарил я сотрудников, когда в списке было уже более десяти достопримечательностей. — Все свободны. Завтра от каждого жду не менее пяти тем для разработки. И постарайтесь отойти от привычных мыслей. Ищите что-нибудь новенькое, подумайте, о чем бы вам хотелось написать. Именно хотелось! Не бойтесь мечтать, экспериментировать, вместе потом обсудим и примем решение.

Как ни странно, никто не возмутился и не зароптал. Я-то, честно говоря, опасался, что они воспримут в штыки план из пяти тем на каждого. Надо будет потом спросить Бульбаша, сколько обычно предлагается вариантов статей от корреспондента. У нас на портале обычно не больше трех поступало от тех, кто на текстах работает. Как правило, готовишь один, еще один-два в запасе на неделю. На следующую редко сразу замахивались, все обычно по ходу работы в голову приходило в постоянном режиме. Но тут газета — нужно начинать готовиться уже после сдачи номера. И еще следует учитывать, что часть идей я зарежу на корню или отправлю на доработку. Вот и пусть думают весь оставшийся рабочий день. А про мечты я коллегам не просто так — чтобы сделать газету лучше, нужны новые «фишки». То, что будет ее выделять из сонмища остальных районок. И я не хочу делать ставку только на свое знание будущего. У каждого в этой редакции есть таланты, и моя задача — раскрыть их. Во благо газеты, конечно же.

Когда все разошлись, и в моем кабинете остались только мы с Бродовым, зазвонил телефон.

— Кашеваров? — в трубке раздался не предвещавший ничего хорошего голос Краюхина. — Газету сдаешь? Все полосы распределил, дырок не оставил?

— Никак нет, Анатолий Петрович, — ответил я. — Все в рабочем режиме, сдадимся вовремя.

— Это хорошо, — сказал первый секретарь. — Бери машину и мухой ко мне. Разговор серьезный есть.

Нет ничего хуже, когда у тебя дедлайн, все горит и рушится, но нужно куда-то бежать. У меня в прошлой жизни такое было, к примеру, когда отрабатывали отчет губернатора перед Законодательным собранием региона. Прямая линия по ТВ хотя бы идет поздно вечером, и на заполнении ленты новостей трудятся как минимум два журналиста или даже три. А отчет хоть и случается раз в год, но происходит в самый разгар рабочего дня, когда при этом у тебя есть еще целая куча задач. Одного отправили на планерку холдинга, другой на задании, третий хоть как-то оживляет ленту другими новостями. И в этот момент, когда ты в очередной раз проматываешь трансляцию на пару минут назад, чтобы точно записать цитату, на тебя падает еще что-нибудь вроде накосячившегося стажера.

Но там, в эру интернет-технологий, на тебя работают скорость и удобство. Здесь же, в восемьдесят шестом, практически всем приходится рулить вручную, и поездка к Краюхину в пик подготовки номера — это просто труба. Хорошо еще, что на замену всего две полосы, и Бродов, как бы я к нему ни относился, сам с этим справится. Принесут ему Зоя с Мартой Рудольфовной свои новые материалы, он их спокойно сверстает с Правдиным, и все будут терпеливо ждать, когда я приеду с намыленной головой. Интересно, о чем все-таки хочет поговорить со мной Анатолий Петрович?

Все эти мысли проносились со скоростью двадцать девятого МИГа, пока я мчался в черной редакционной «Волге» к зданию райкома. Сева привез меня быстро, пару раз немного нарушив правила, но сотрудников ГАИ поблизости не было, и все обошлось. Попросив водителя подождать, я быстрым шагом направился вдоль уже знакомых клумб, поприветствовал усача-вахтера и забежал в лифт с симпатичной курносой девушкой в черном брючном костюме и ярко подведенными глазами. Я ворвался в кабину задыхающимся кабанчиком, и бедняжка аж вжалась в стенку, боясь, видимо, что ее снесут и расплющат. Извинившись с улыбкой, я уточнил, на какой ей нужно этаж, и девушка еле выдавила из себя, что третий. Я нажал нужные кнопки, так как мне нужно было выше, и притворился статуей.

Ничего, Евгений Семенович, рассуждал я про себя. Животик я твой уберу, мышцы подкачаю, и одышка уйдет сама собой. И красивые девушки в лифтах перестанут шарахаться, напротив, начнут бросаться навстречу. Я усмехнулся собственным мыслям, моя спутница забавно похлопала ресницами и с явным облегчением вышла на своем этаже. Дверцы лифта закрылись, и мой путь наверх продолжился.

«Эй, жители неба, кто на дне еще не был? — заливался в моей голове Валерий Кипелов. — Не пройдя преисподней, вам не выстроить рай!»[30]

Текст замечательным образом ложился как на саму ситуацию, так и на мое состояние. Потому что, во-первых, я отчетливо осознавал серьезность происходящего, а во-вторых, был полон решимости доказать свою правоту во что бы то ни стало. Сколько мне пришлось за свою прошлую жизнь отбиваться от недовольных чиновников и неадекватных виновников разных происшествий! Неужели я с таким опытом сдамся перед советским номенклатурщиком? К слову, Анатолия Петровича я искренне считал адекватным партийцем, и это открывало интересные возможности: не просто заболтать языком, а именно договориться. Тем более что у нас точно были общие интересы!

В приемной меня встретила все та же длинноногая блондинка с «химией» на голове, ледяным взглядом и таким же веющим морозом голосом. Интересно все-таки, почему она так себя ведет?

— Анатолий Петрович вас ожидает, — сообщила она, скривив свои ярко-красные губки бантиком и прищурив глаза.

— Спасибо, Альбина, — я краем уха услышал ответ Краюхина, заодно узнав, как зовут ледяную красотку.

Редкое для Союза имя, больше подходящее для сумасшедших девяностых, когда быть Машей или Катей станет немодно, и секретарши с моделями превратятся в сплошных Альбин, Эльвир и Инесс. Впрочем, не это сейчас меня должно беспокоить.

— Можно, Анатолий Петрович? — я заглянул в кабинет, и Краюхин тут же приглашающе замахал рукой.

В нос ударил знакомый аромат документов, флагов и старого дерева. Первый секретарь райкома сидел, откинувшись в своем кресле, и взгляд его обещал мне все казни египетские. Или по меньшей мере половину из них.

— Ну? — буркнул Краюхин, когда я разместился на стуле поближе к нему. — Рассказывай!

— А что рассказывать? — дружелюбно уточнил я. — Если по поводу комсомольских поэтов и рок-музыкантов…

— Об этом потом, — перебил меня Анатолий Петрович. — Ты мне скажи, почему Староконю угрожал? Он ведь ко мне сегодня на прием набился, пожаловался на тебя. Говорит, уничтожить его пообещал, жизни спокойной не давать. Чем он тебе не угодил, Кашеваров? На стол не накрыл, как следует?

— Анатолий Петрович, — не убирая из голоса уважение, я добавил в него немного уверенной стали. — Мне неприятно слышать в свой адрес беспочвенные обвинения. Вы меня считаете взяточником и крохобором? Давно ли?

Краюхин явно не ожидал от меня такого отпора и сбавил обороты.

— Ну-ну, — примирительно сказал он. — Взяточником тебя я точно не назову. Но не мешало бы тебе потрудиться и объяснить, что у вас там с этим начальником цеха вышло.

— А то и вышло, — ответил я, — что он работников заставляет токсичный краситель голыми руками убирать. Без средств защиты. Я ему задал вопрос, на каком основании, он принялся жаловаться, будто все «лепестки» идут прямиком в Чернобыль, и Андроповскому ЗКЗ не хватает.

Краюхин внимательно выслушал меня, не перебивая. А вот Староконь оказался с гнильцой, и я сейчас искренне радовался, что у меня имеются фотодоказательства его вины. Жаль только, не захватил их с собой в горячке сдачи номера. Но ничего, не поленюсь еще раз съездить туда и обратно, чтобы показать зарвавшемуся начальнику кровельного цеха его место.

— Я слышал, мужики в зоне отчуждения до тридцати «лепестков» за смену меняют, — после небольшой паузы ответил первый секретарь. — Промышленность и впрямь работает на полную мощность. Однако нехватка — я бы не сказал, что катастрофическая… Альбина! — он резко схватил трубку и обратился к секретарше. — Отправь-ка Козлова на ЗКЗ в кровельный цех! Да-да, без предупреждения! Пусть он там с документацией разберется, проверит вопрос дефицита респираторов ШБ! Результаты проверки — мне на стол! Все!

Он бросил трубку на рычаги и посмотрел на меня, прищурившись, будто хищник перед прыжком, и сцепив ладони в замок.

— Проверим, как там у Староконя в действительности дела обстоят, — наконец, сказал он. — Козлов — мой заместитель, он коммунист проверенный, железный. Если в кровельном и впрямь воду мутят, будем привлекать ОБХСС[31].

— Думаете, он через голову директора завода чем-то таким занимается? — уточнил я, резонно предположив, что «лепестки» Староконь явно не напрямую от своего цеха заказывает, и руководство предприятия его либо покрывает, либо находится в неведении.

— Ты говори, Кашеваров, да не заговаривайся, — беззлобно ответил Краюхин. — Спартак Антонович всю войну прошел, грудь в орденах. Он застрелится, но воровать ни при каких обстоятельствах не станет.

Услышав это редкое сочетание имени и отчества, я вспомнил, кого имел в виду первый секретарь. В советское время директором ЗКЗ был Спартак Воронин, почетный гражданин Любгорода и ветеран Великой Отечественной войны. Потом заводом стал руководить его сын, Максим Спартакович, и тот, к сожалению, оказался паршивой овцой. Обанкротил предприятие, распродав цеха и оборудование, и смылся в одну из европейских стран. Старший Воронин предал отпрыска семейной анафеме и до самого конца жизни всем говорил, что сына у него больше нет. Жалко было старика. А сейчас я без колебаний поверил Краюхину, что руководство завода точно не замешано в каких-либо махинациях. Только я бы вот этого Максима заранее проверил, наверняка он уже кем-то работает на заводе.

— Я понимаю, Анатолий Петрович, — я медленно кивнул. — Но вдруг кто-то из заместителей? Завхоз? Еще кто-то в курсе?

— Слушай, Евгений Семеныч, — Краюхин вытянулся вперед, будто удав, — а ты, часом, профессией не ошибся? Может, тебе в милицию к Шолохову перейти?

— Никак нет, товарищ первый секретарь, — я покачал головой. — Мне лучше у себя в газете…

— Вот и давай про газету! — тут же подхватил Краюхин. — А заводом уж позволь нам, райкому, заняться. И милиции.

— А что про газету? — я развел руками в стороны. — Все материалы подписаны Громыхиной, перенесли только интервью с Котиковым и Леутиным. Это фронтмен группы «Сифак». То есть… лидер и вокалист самодеятельного ансамбля.

Тьфу ты, опять я оговорился, использовав в речи понятия из двадцать первого века. А первый секретарь районного комитета КПСС — точно не тот человек, при котором в восьмидесятые нужно сыпать англицизмами. Вон он как глаза вытаращил.

— Кашеваров, ты меня в последнее время поражаешь, — Краюхин покачал головой. — Ты как головой ударился, так тебя словно подменили. По крайней мере, ты так себя ведешь время от времени. И говоришь чудно… Ты после обморока на других языках не стал разговаривать? На английском, к примеру?

— Нет, английский я еще с университета помню, — я помотал головой. — А в школе немецкий изучал. Все на уровне чтения и перевода со словарем.

Эти сведения по последнему обыкновению всплыли у меня в голове воспоминаниями реального Кашеварова. А Анатолий Петрович удовлетворенно кивнул, видимо, ему хватило моих объяснений. Хотя заодно мне все это нужно мотать на ус — еще более тщательно следить за речью и за поступками. А то не только Бульбаш заметил, что я стал другим.

— Ладно, мелочи это, — тем временем Краюхин махнул рукой. — Ты мне скажи, что делать намерен?

Вопрос был явно с подвохом, потому что никакой конкретики первый секретарь в него не вложил. А значит, от меня ждут инициативы, чтобы ее оценить и потом действовать по обстоятельствам. Хитро, конечно, но и я не лыком шит, как говорили раньше.

— Хочу устроить сборный концерт для андроповских рок-групп, — ответил я, не собираясь кривить душой. — В районном доме культуры. Но все ансамбли перед этим пройдут строгий отбор. И одним из главных условий будет использование стихов комсомольцев вроде Котикова.

— Что ж, — немного подумав, сказал Краюхин. — Собственно, мы примерно о том же и говорили в обкоме. Ты, главное, пойми, Кашеваров — я на твоей стороне. Нравится мне твоя идея. Но тут, понимаешь, пока непривычно все. И не всем нравится.

Он многозначительно посмотрел на меня, и я задумался, не намекает ли он на Клару Викентьевну. Впрочем, даже если и так, сам я это озвучивать не стану. Лучше смещу акценты.

— А как же выступление генерального секретаря по поводу гласности? — выдал я свой главный аргумент, который уже использовал в разговоре с Громыхиной.

— Да есть она, твоя гласность, — вздохнул Анатолий Петрович. — Только она умеренная должна быть. Не все подряд. Ведь какова наша цель?

— Умеренная критика недоработок с целью последующего исправления, — я вспомнил детали доклада генсека, решив не давить и не спорить слишком уж явно с Краюхиным. — По крайней мере, я так понял товарища Горбачева…

— Ты давай не юли, Кашеваров, — поморщился Анатолий Петрович. — Раз взялся что-то делать, так делай и говори прямо. Наша цель — чтобы люди знали мир, чтобы учились думать, чтобы вражеские голоса не казались истиной, а чтобы советские граждане могли посмеяться над тем, как они нас представляют. Вот она гласность — как лекарство для разума. Но лекарства не должно быть слишком много, иначе оно станет ядом. Мы приучили людей, что все в газетах — это истина. И если резко выйти за рамки, это же сломает многих из них. Так что постепенно. Двигаться вперед, но не рвать. У тебя, Кашеваров, сейчас задача такая и ответственность, что впору вешаться.

— Что, прямо как новая коллективизация и индустриализация? — я немного подыграл первому секретарю, хотя его речь, чего уж греха таить, мне и в самом деле понравилась.

— А хоть бы и так, — парировал Анатолий Петрович, затем посмотрел на меня, хитровато прищурившись. — Или ты сам не веришь в то, что делаешь?

— Очень даже верю, — без тени сомнений ответили я.

И мысленно вновь согласился с Краюхиным — гласность задумывалась именно для этого. Чтобы дать людям возможность задумываться, обрести критическое мышление и не бояться его применять. Но потом, как говорил один политический деятель из девяностых, хотели как лучше, а получилось как всегда. Пройдет всего всего пару лет, и советские газеты захлестнет волной такой чернухи, что у бывалых циников глаза на лоб полезут. Вот только я-то планирую не выходить за берега, и осталось только Анатолию Петровичу это доказать.

— Вот и отлично, — первый секретарь смотрел на меня одобрительно и дружелюбно.

— Я так понимаю, что зеленый свет концерту на таких условиях дан? — я сразу схватил быка за рога.

— Меня в худсовет возьмешь, — потребовал Краюхин.

— Договорились, — ответил я.

— Тогда свободен.

Мы попрощались, и я помчался вниз, к ожидающему меня водителю Севе, чтобы побыстрее вернуться в редакцию и подписать газету в печать.

Когда я, запыхавшись, влетел в свой кабинет, Шабанова с Мирбах уже принесли свои материалы. Я поблагодарил их и отправил думать о следующих темах, потом слегка попридержал Зою.

— Материалы о Котикове и Леутине не ушли в мусорную корзину, — сказал я девушке, и на ее усталом лице появилось подобие вымученной улыбки. — Я только что был у Краюхина, он дал добро на сборный концерт самодеятельных ансамблей. Есть пара условий, но они выполнимы. Так что не отчаивайтесь.

Зоя расправила плечи, улыбнулась уже гораздо смелее и шире. Потом поблагодарила меня и ушла вслед за Мартой Рудольфовной. А я вернулся к осунувшемуся от непривычной для него нагрузки Бродову.

— Ну, что, Арсений Степанович? — нарочито бодро осведомился я. — Выходит у нас каменный цветок?

— Выходит, — улыбнулся толстяк, считав мою отсылку на книжку Бажова. — Осталось фотографии подобрать для обеих полос.

— А вот для этого, — я назидательно поднял указательный палец, — я и попросил наших фотокорреспондентов создать архив. Как раз для таких случаев.

Я уселся в свое кресло, связался с секретаршей и попросил ее передать мою просьбу Фельдману, которого я потом планировал сделать главой фотоотдела.

Когда взъерошенный Леонид принес мне целую кипу разнообразных снимков, я уже полностью вычитал обе полосы, внес свои правки и готов был нести материалы на верстку. Фотографии мы принялись выбирать втроем, и вскоре мы с Бродовым, получив «добро» Клары Викентьевны, помчались к метранпажу Правдину, который уже наверняка мысленно меня убил раз пятнадцать. Но что поделать — если хочешь качественного контента, порой приходится потерпеть.

Арсений Степанович пыхтел как паровоз, и мне в какой-то момент даже стало его действительно жаль. Надо бы записать его, что ли, к Ямпольской, чтобы здоровье проверить. А потом и в «качалку» к Вовке Загораеву отвести. Вместе с остальными желающими. И не только туда. Еще можно организовать совместные походы с коллективом. Взять напрокат рюкзаки, составить маршрут и пройтись по крутым берегам Любицы. В это время они еще не застроены коттеджами «новых русских», как в девяностые начнут называть нуворишей-бизнесменов. А потом, уже в двадцать первом веке, на берегах нашей любимой речки возникнут целые закрытые поселки, и природа отодвинет свои границы — до той самой стрелки, где я в прошлой жизни помогал волонтерам-спасателям искать пропавшего мальчика.

— Неужели готово, Евгений Семенович? — метранпаж говорил спокойно, но на лице его застыла язвительная улыбка.

— А вы сомневались, Павел Прокофьевич? — я вернул подначку и гордо вручил ему материалы с отличными фотоиллюстрациями.

Правдин кивнул, резонно решив не вступать в перепалку, и вместе мы стали готовить гранки, чтобы ускорить процесс. Дамы-корректоры быстро вычитали тексты, обрадовавшись, что дело идет к штатной сдаче газеты без проволочек, нам с Бродовым выдали полностью обновленный макет, и я лично, оставив Бродова отдыхать с Правдиным, направился к парторгше Громыхиной.

— Подпишите, пожалуйста, Клара Викентьевна, — войдя к ней в кабинет, я протянул гранки, говоря максимально вежливо. — Сдаемся вовремя, по графику.

— Это радует, — безучастно ответила она и сосредоточенно принялась читать новые полосы.

Я присел на стул для посетителей, терпеливо ожидая вердикта. На часах уже было четверть шестого, и сумасшедший рабочий день подходил к концу. Под тиканье ходиков я осматривал убранство, зацепился за корешки стоявших на полках книг. «Зори над Любгородом» Павлентьева, «Как закалялась сталь» Островского, «Железный поток» Серафимовича, «Конармия» Бабеля. И, конечно же, «Молодая гвардия» Фадеева. Книги, знакомые с самого детства.

— Что ж, — подала голос Громыхина, отвлекая меня от воспоминаний. — Газета готова к печати. Сдавайте, Евгений Семенович.

Внутри у меня все запело. Учитывая, что это мой первый собственный «принт», к тому же с относительной легкостью пробившийся через цензуру, наступил миг триумфа. Правда, это пока еще только первый шаг к победе — я выиграл битву, но не войну. И впереди у меня еще десятки таких номеров, прежде чем окончательно спадут ограничения, мешающие газете развиваться. Уже завтра с утра я буду выслушивать свой огромный коллектив, наперебой предлагающий мне идеи. А ведь еще остались в работе темы про милицейский патруль, что мне обещал Бульбаш, и о ликвидаторах чернобыльской катастрофы. Но последним я займусь сам, еще раз напомнив об этой теме Краюхину. Позвоню зятю Толика из кровельного цеха ЗКЗ, договорюсь о встрече. А потом… Черт, даже голова кружится от предвкушения всего того, что мне еще предстоит сделать!

— Спасибо, Клара Викентьевна! — я улыбнулся Громыхиной и побежал вниз, радовать Бродова и Правдина, которые ждали меня в цехе предпечатной подготовки.

Я пренебрег лифтом и спускался по лестнице с четвертого этажа пешком, на ходу встречая своих журналистов, мы улыбались друг другу, я всем и каждому сообщал об успешной сдаче. И меня поздравляли, а я поздравлял в ответ.

Наконец, я ворвался в цех, радостно возвещая присутствующим о готовности номер один. И наткнулся на прислонившегося к стене Бродова, возле которого суетились верстальщики во главе с Правдиным. Девочка-корректорша, которую, кажется, звали Машей, бежала, цокая каблуками, со стаканом воды на вытянутой руке.

— Евгений Семенович? — обернулся ко мне Правдин. — Бродову плохо!

— Быстро звоните в скорую! — моментально отреагировал я, не обращая внимание на липкий страх, поднимающийся из глубин души. — Маша, бегом, скорее!

Девушка, сунув стакан кому-то из верстальщиков, развернулась и пулей помчалась к телефонному аппарату. А я пробился к толстяку Бродову и схватил его за протянутую руку.

— Как же это так, Сеня? — это было единственным, что я смог сказать.

Газету мы, конечно же, сдали в типографию вовремя. Но радость была омрачена происшествием с Бродовым, которого увезли на «рафике» скорой помощи с подозрением на сердечный приступ. Особенно неприятно было то, что инцидент перекликался с его жалобами на плохое здоровье. Получалось, что я был косвенно виноват в случившемся.

Нет, я ни в коем случае не боялся быть привлеченным к ответственности. Если понадобится, я готов. Мне просто было искренне жаль Бродова, хоть он и пытался саботировать мне работу газеты. А еще, разумеется, я не хотел, чтобы он выходил из строя. Как же это все-таки случилось невовремя с моими обоими заместителями — сначала запил Бульбаш, потом уехал в больницу Бродов. Я ведь даже еще не успел с ним поговорить на тему спаивания Виталия Николаевича. Впрочем, теперь это уже неактуально. Не буду я обвинять захворавшего человека в проступке. Надеюсь, в нем и так проснулась совесть еще вчера.

Арсения Степановича определили в ЦРБ, и я собирался уже завтра позвонить туда, чтобы узнать о его состоянии. А то и заехать, если уговорю завотделением. Если потребуется, побеседую с главврачом. Но сегодня — сегодня мы сделали большое дело, и теперь нужно отдохнуть. Переживаниями Бродову не поможешь, мне еще завтра планировать следующий номер. Хорошо бы еще Бульбаш не ушел в запой, а то совсем уж тоскливо будет.

Нет, отдыхать у меня сразу не получится, это точно. Пусть я сейчас в теле Кашеварова, но в душе все равно остаюсь Женькой Кротовым из двадцать первого века. И если мои мысли чем-то заняты, нужно переключиться на дело. Например, на чернобыльца или музыкантов.

— Зоя! — окликнул я девушку, когда увидел, как она выходит передо мной из здания.

Она обернулась, вопросительно посмотрев на меня. Удивительно, но после непростого рабочего дня, когда ей пришлось писать дополнительный текст и еще думать над следующими, Зоя словно бы посвежела. И в глазах появился задорный огонек.

— Зоя, извините, что задерживаю, — мы отошли чуть в сторонку на крыльце, чтобы не мешать остальным выходящим. — Расскажите, пожалуйста, в двух словах, как продвигаются дела с музыкой. Вы ведь встречались еще раз с Котиковым?

Девушка смущенно покраснела, и я понял причину ее прекрасного настроения в конце дня. Похоже, наш комсомольский Ромео все-таки растопил ее сердце, пусть они сначала и повздорили.

— Мы как раз собирались с ним посетить репетицию ребят из «Сифака», — тряхнув волосами, сказала она. — Хотите с нами?

В ее вопросе не было одолжения или скрытой надежды на то, что я вежливо откажусь. Котиков явно ей нравился, но еще она любила свою работу. И для девушки не было зазорно объединить личное с профессиональным.

— Я бы с удовольствием, если вы сами не против, — ответил я, и тут же рядом послышался знакомый голос.

— Мы абсолютно не против, Евгений Семенович! — радостный Вася Котиков, по всей видимости, встречал Зою после работы. — Будем только рады! Здравствуйте!

Комсомолец протянул мне ладонь для рукопожатия, а потом, когда мы двинулись к автобусной остановке, принялся благодарить меня за идею. Оказалось, что группа «Сифак», перепевающая в основном чужие песни, с радостью уцепилась за предложение посотрудничать. И теперь, когда на горизонте маячил концерт, Котиков загорелся сочинять новые тексты. Как он пояснил, муза приходит к нему недостаточно регулярно, а тут, видимо, цель появилась. Он болтал и болтал без умолку, и я, честно говоря, немного пожалел девушку — обычно они любят, когда их слушают, но Котикова, похоже, этой премудрости не обучали. В итоге я аккуратно свернул его монолог и задал несколько вопросов о музыке Зое, чтобы уже она выговорилась о своих пристрастиях.

Когда мы подошли к автобусной остановке, налетели серые рваные тучи, и с неба посыпался первый в этом году снег. Он был мелкий и жесткий, но в нем уже чувствовалось дыхание зимы. Зоя зябко пыталась укрыться под тоненьким плащом, и комсомолец Котиков мужественно снял свою куртку, чтобы укутать девушку. Я одобрительно посмотрел на него и кивнул.

До гаражей, где репетировала группа «Сифак», мы добрались быстро — всего четыре остановки. И, кстати, как оказалось, неподалеку располагалась «качалка» Загораева. Один квартал, город-то и в будущем маленький, а в восемьдесят шестом и того меньше. Сами гаражи располагались на берегу Любицы и относились к ближайшим домам. Не автокооператив, просто дворовые гаражи, в одном из которых как раз и базировались музыканты.

Уже издалека мы услышали бахающую музыку, отдаленно напоминающую Smoke On The Water английской группы Deep Purple. Потом послышался вокал, и вот он оказался неожиданно приятным, хоть и не без огрехов. Только пела девушка, и это звучало довольно интересно, особенно если учесть, что в Союзе было не так много рок-коллективов с женским вокалом. Что ж, а зайти я точно решил не зря.

Когда мы подошли ближе, музыканты притихли — Котикова с Зоей они уже знали, а вот моя персона, по всей видимости, оказалась для них неожиданностью. Хотя нет, кое-кто из этой залихватской компании был мне знаком.

— Товарищ главный редактор! — с облегчением воскликнул паренек с гитарой и прической под Beatles. — Здравствуйте!

Это был тот самый ночной музыкант, с которым проводил «воспитательную» беседу Вовка Загораев. На сей раз он был одет в клепаную кожаную косуху и смотрелся более мужественно, чем тогда. Похожим образом выглядели и еще трое парней — второй гитарист, басист и ударник. А к моему знакомому незнакомцу, с недоверием поглядывая на меня, прижималась девушка с прической «волчица», накрашенными «по-рокерски» глазами и вся в коже.

— Саша Леутин, — музыкант протянул руку. — А это моя новая девушка — Рита. Мы с ней на следующий день познакомились после того, как я у вас во дворе пел. Оказывается, у нее очень хороший вокал. Вот мы как раз Васькину песню собрались репетировать.

— Что ж, с удовольствием послушаем, — улыбнулся я.

Разумеется, сложно было ожидать чего-то фантастического от музыкантов, репетирующих в гараже. Хорошо еще, что до окон звуки гремящих электрогитар докатывались уже изрядно ослабленными, а так рокеры уже давно получили бы порцию замечаний от жильцов соседних домов.

— Начали… — Саша Леутин взволнованно сглотнул, взяв первый пробный аккорд. — Песня «Ревут машины» на стихи Василия Котикова.

Вообще, музыканты оказались довольно скромными, даже странно, что название для группы они выбрали столь неблагозвучное и вызывающее. Возможно, как раз в качестве компенсации своей стеснительности.

Громыхнули гитарные риффы, барабанщик задал ритм, и Рита, новая девушка Сашки, запела. Комсомолец Котиков притопывал ногой, пытаясь подхватывать, но с голосом у него было так себе, да и мимо нот промахивался. Впрочем, это не мешало ему получать истинное наслаждение от того, что его стихи наложили на музыку. А ведь совсем недавно этот парень сидел у меня в кабинете и возмущался, что Зоя, которая сейчас поглядывала на него с нескрываемым интересом, посмела поставить комсомольца в один ряд с гаражным оборванцем Леутиным.

Рита, которую я про себя окрестил Волчицей из-за прически, пела хорошо. Музыкантом я себя не считал, хотя в детстве учился играть на пианино, а перед университетом на гитаре, но слухом кое-каким обладал. И если я хоть что-то понимаю в вокале, у девушки определенно имелся талант. Только вот стояла она при этом столбом, как будто исполняла государственный гимн. Или, к примеру, песню Льва Лещенко. Леутин же, играя на гитаре, копировал движения Цоя, и смотрелось это забавно. Все-таки Виктор Робертович, который в этом времени еще жил и творил, сам создал свою манеру исполнения. А вот Сашка выглядел эпигоном, хотя потенциал у него явно был. В общем, работать еще ребятам над имиджем и работать.

— Супер! — воскликнул я, когда песня закончилась, и Леутин провел рукой по струнам для финального аккорда. — Ну, то есть… отлично!

— Вот я что думаю, — Василий Котиков заходил взад-вперед, щипая себя за нижнюю губу. — Как-то выглядите вы, ребята, не по-советски. В таком виде на сцену РДК подниматься не стоит.

— Опять двадцать пять, — развел руками ударник, и я понял, что этот разговор поднимается не впервые.

— Вася, мы уже это обсуждали, — со вздохом сказал Леутин, а Волчица возмущенно фыркнула.

Завязалась перепалка, поэт предлагал выступать в разноцветных костюмах с брюками-клеш, Рита обозвала его отсталым от моды австралопитеком. Комсомолец обиделся и посмотрел на меня, ища поддержки. Зоя же с интересом наблюдала.

Вообще, говоря откровенно, музыкантов стоило переодеть. Потертые джинсы-«варенки», кожаные косухи и кимрские кроссовки — такой себе набор. Ничего плохого, но нет при этом никакого единого стиля. Как говорится, кто в лес, кто по дрова. На ударнике вообще вместо куртки пиджак от школьной формы с обрезанными рукавами. Еще и на голое тело — и это, между прочим, в конце октября, когда на улице уже первый снег пошел. Разве что Рита смотрелась симпатично в кожаной куртке, кожаных штанах и коротких кожаных сапогах. Последние, правда, были с широкими голенищами и потому смотрелись нелепо на обтянутых стройных ногах. Впрочем, я и раньше не мог назвать себя знатоком женской моды — может, и сейчас слишком придираюсь? Вообще, вокалистка «Сифака» виделась мне эдакой Тарьей Турунен[32] советского образца — в длинном кожаном плаще с «вампирским» стоячим воротником. Но в продюсеры я им пока не набивался, так что просто дам пару советов.

— Я думаю, что вам нужно просто выработать единый стиль, — предложил я, и все в гараже мгновенно притихли. Сначала настороженно, ведь упомянутые Котиковым штаны-клеш из шестилесятых тоже были этим самым общим стилем, но по мере того, как я говорил, недоверие сменялось искренним интересом. — Не надо равняться на то, что было. Вы группа будущего, так не стесняйтесь придумывать свое, настоящее, советское. Например, как у вашего барабанщика, — кажется, моя вытянутая в сторону обрезанного пиджака рука взорвала в них все возможные ожидания. — Или, наоборот, нужно заказать всем в ателье одинакового покроя кожаные куртки. А на предплечьях сделать нашивки с символикой группы. Чтобы вы вышли на сцену, и все тут же узнали вас.

— А где же мы нашивки закажем? — поинтересовался ударник, которому явно польстило, что его поставили в пример. Даже не обратил внимание, что на обрезанные рукава эти самые нашивки не прикрепить. — И их ведь, кстати, если что, можно на грудь повесить — вроде значков…

Нет, все-таки хочет он сохранить свой уникальный советский стиль. Но почему бы и нет?

— Я могу сделать, — тем временем вступила в разговор Зоя. — Мы с мамой и сестрой можем всем нашить. Только эскиз нужен.

— А тут я могу помочь, — тряхнула головой Рита. — Нарисую что-нибудь… Если мы «Сифак», то что подойдет? Шприц?

Вот ведь протестная молодежь! Надеюсь, они шприцы и впрямь только в больницах видели. А то в девяностых разного рода напасти вроде наркомании и токсикомании захлестнет Любгород и всю Тверскую область. И мне, получается, тоже предстоит теперь это заново пережить. Но ничего — будем считать, я просто добавил себе еще одну задачу, с чем нужно бороться.

— Давайте откровенно, — сказал я вслух. — Название, которое вы выбрали, отдает детским хулиганством. Но никак не творчеством.

— Вот и я о чем говорил! — победно изрек Василий, сперва с благодарностью посмотрев на меня, а потом уже снисходительно обвел взглядом всех участников группы.

— Сказать по правде, мне тоже такое название не нравится, — как мне показалось, с облегчением выдохнула Рита. — Надо что-то другое придумать. Саш?

Она пихнула задумавшегося Леутина локтем, и тот, опомнившись, пожал плечами.

— В стихотворении Васи есть строчка «и бой объявим пустоте», — напомнил я, прикидывая, какой вариант может подойти теперь уже точно моим подшефным рокерам. — Может, это и выберем? «Бой с пустотой». А? Как вам?

Все задумались, и даже Котиков усиленно морщил лоб. Чтобы опередить возможные споры и сомнения, а также недопонимание, я развил мысль:

— Здесь мы будем иметь в виду объявление войны пустоте жизни.

Такой расклад всем понравился, и Леутин пообещал мне, что они еще подумают. Но я уже видел, что название пришлось и ему самому по вкусу. Просто он лидер команды, и просто так соглашаться на мои, человека со стороны, советы ему не по статусу. С другой стороны, он от меня зависит — все-таки выступление на сцене районного дома культуры организую именно я.

— В общем, думайте сами, решайте сами, — резюмировал я. — Спасибо за репетицию, но вынужден перед вами откланяться. Сегодня был тяжелый день, а завтра снова в бой — планировать новый номер газеты.

Сашка Леутин несмело подошел ко мне и пожал руку. Я сделал шаг в сторону остальных музыкантов, и тут же пошла настоящая цепная реакция. Попрощавшись со всеми на весьма дружелюбной ноте, я отправился на автобусную остановку. Темнело, снег усиливался, а дома ждал вкусный чай из пачки со слоном и жареный картофель с приобретенными на базаре соленьями. Опять нарушаю режим питания!

Проспал я всю ночь как убитый и встал по будильнику, причем даже не сразу. Вот что значит нервное перенапряжение. Зато теперь, вскочив и сделав зарядку, я вновь почувствовал себя способным горы свернуть. Сегодня среда, официальный день выхода номера, и в киосках «Союзпечати» он уже продается — хрустящий, пахнущий свежей типографской краской.

Быстро позавтракав, покормив Ваську и почистив зубы, я оделся и помчался в сторону остановки. На улице по-прежнему было холодно, снег усыпал все вокруг белым ковром и не таял, и город выглядел немного сказочно. Почерневшие от холода и сырости деревья смотрелись хитросплетениями загадочной паутины на фоне маленьких сугробиков. В воздухе веяло прелой листвой вперемешку с замерзшей почвой. К этому всему добавлялись ароматы солярки и бензина забытой в моей прошлой жизни марки А-76.

У заметенной снегом автобусной остановки расположился стенд, под стеклом которого уже разместили газету, и я взволнованно посмотрел на первую полосу с передовицей, как в советских СМИ называли главную тему номера. Помнится, я хотел поставить туда историю с кладбищенскими вандалами, но решил, что для районки это пока еще рано. В итоге на первой красовался Арсений Степанович за рулем бортового «зилона». И заголовок: «Крепче за баранку держись, шофер!»[33]

В двадцать первом веке это сочли бы банальщиной, но в СССР было в тему — песня про то, что водителям не страшны ни дождь, ни слякоть, считалась неофициальным гимном профессии. Причем, как мне рассказывала мама, изначально это была бразильская композиция из фильма «Там, где кончается асфальт». А наши уже переделали аранжировку и написали русский текст. Впрочем, не это сейчас важно, а то, как внимательно читают газету люди на остановке!

Возле стенда сгрудились человек десять, не меньше, они отчаянно жестикулировали и что-то обсуждали. Я подошел поближе и прислушался.

— А я думал, у нас в Андроповске и смотреть нечего, — говорил мужчина в помятой шляпе и пальто в мелкую клетку.

— Стыдно, товарищ, — пожурила его полная женщина в ярко-красном шарфе и круглой меховой шапке. — Мы живем с вами в старинном городе с богатой историей…

Дальше я уже перестал обращать внимание, кто что говорит, слушал только сами обсуждения.

— «Письма мертвого человека»… Тьфу! Раньше такое бы даже не сняли!

— А тут, смотрите, еще про кладбище!

— Кашеваров-то куда смотрел?

— Новый театральный сезон… А у нас что, театр есть?

— Ну, что вы, в самом деле! Калининский драматический у нас на гастролях! В районном доме культуры спектакли идут — «Вишневый сад» Чехова и «Три сестры»!

— Я этого Никиту лично знаю, в нашем доме живет. В критики, значит, подался?

— Смотрите, а план-то мы перевыполняем! Читали Шикина?

— Ой, я его не читаю. Скука смертная, одни цифры.

— Да нет, смотрите — он все по полочкам разложил, тут даже цифры статистики в одну колоночку сведены…

— Кто так фотографирует? Не узнать даже, что за здание…

— А мне, наоборот, нравится. Необычно.

— Почему Чеботарев за всю команду рассказывает? А остальных почему не спросили? Он у нас что, единственный чемпион? В футбол вообще-то одиннадцать человек с каждой стороны играет!

— Да ладно вам! Человек на себе весь андроповский спорт тащит!..

— Не скажите! А как же игроки из «Кожевенника»? Титов, Марченко!

— Ну, так это же хоккеисты, сейчас не сезон еще…

Слушая мнение аудитории, я пропустил три автобуса и, посмотрев на часы, висящие на столбе, понял, что рискую опоздать на назначенную самим же планерку. С сожалением заняв очередь, я перестал слышать людей, обсуждающих газету, и до меня доносились лишь обрывки разговоров. А потом подошел чистенький красный «ЛиАЗ», обрадовав меня своим появлением — на работу я все-таки успеваю. И вдруг что-то резко бахнуло, женщины на остановке испуганно взвизгнули. Звуки сменились шипением — закон вселенской подлости словно бы решил на мне отыграться, выбрав в качестве квеста пробитое колесо.

Из открывшейся передней двери вышел растерянный водитель, посмотрел на стремительно сдувающуюся шину и, почесав пятерней затылок, обратился к взволнованным пассажирам. И к тем, кто был в салоне, и к нам, мерзнувшим на остановке.

— Граждане, придется ждать следующего автобуса, — он развел руками. — Сейчас пока техпомощь подъедет…

— А зачем тебе техпомощь? — раздался басовитый голос. — Мужики, а ну давай поможем шоферу! Запаска-то у тебя есть?

— Есть, — кивнул водитель, довольно-таки молодой и тщедушный парень, живо напомнивший мне шофера «Колхиды» на Андроповском ЗКЗ. — Только она тяжеленная, мне ее одному не переставить…

— Удивил, — добродушно расхохотался мужчина в очках и с кожаным дипломатом. — Товарищ Бродов как раз в своей статье пишет, как на «зилоне» менял колесо. Что одному не поднять даже…

— Только втроем или вчетвером, — подтвердила бабулька в ярко-красном платке.

— Так ведь нас тут еще больше! — воскликнул еще кто-то. — Товарищи, всем на работу ехать! Давайте все вместе — раз, два, взяли!

Поднялась веселая суета, и парнишка-шофер едва инструменты вынес, а народ из салона уже выкатил запаску и деловито ее расчехлил. Дородный мужчина в пыжиковой зимней шапке помог бородачу в саржевой куртке разобраться с домкратом. Народу на остановке скопилось не меньше полусотни, подошел еще один автобус, куда посадили женщин и стариков. Мужчины и парни продолжили помогать нашему водителю, меня тут же припахали оттаскивать пробитое колесо. Все весело переговаривались, обсуждая газету и ситуацию с проколотой шиной. И все же до меня долетела одна колкая фраза, хотя человек, произнесший ее, заговорщически понизил голос:

— Думаю, все равно Кашеварова скоро сместят. Не номер, а полный бардак.

Когда автобус, шурша новой запаской, довез меня до редакции, времени оставалось впритык. Не желая опаздывать ни на минуту, на четвертый этаж я буквально влетел, запыхавшись, и сразу столкнулся с непривычно ухоженным Бульбашом. Не исключено, что он специально меня поджидал — поговорить без свидетелей. Хотя какой смысл, ведь его вчерашнее отсутствие на работе ни для кого не осталось секретом.

— Евгений Семенович, — взволнованно проговорил он, словно забыв, что мы с ним хорошо знакомы и общаемся неофициально. — Доброе утро!

Темные брюки Виталия Николаевича резали пространство идеально отутюженными стрелками, воротник рубашки сиял белизной и чуть ли не хрустел при малейшем движении. Видимо, заела Бульбаша совесть. Ну вот что мне с ним делать? А еще — как теперь быть с Бродовым…

— И тебе не хворать, Виталий Николаевич, — приветливо кивнул я. — Пойдем-ка ко мне в кабинет, сейчас планерка уже начнется. Не хотелось бы заставлять сотрудников ждать.

— Две минуты, Жень, — попросил Бульбаш. — Я извиниться перед тобой хотел. Не знаю, что на меня нашло…

— Опьянение на тебя нашло, — буркнул я. — Ты идешь или нет?

— Не повторится, — высокий корреспондент взволнованно мялся и из-за этого выглядел максимально нескладно. — Жень, только не увольняй!

— Пойдем, — настойчиво повторил я и, не дожидаясь Бульбаша, открыл двойную дверь на пружине, отделявшую лестничную площадку от коридора четвертого этажа.

Там меня встретили сразу несколько сотрудников, которые не только поздоровались, но и снова поздравили с выходом номера. Немного странно, как будто бы знали, что это мой первый опыт. Конечно же, это не так. Просто в застойном болоте, которое представляла собой газета, сегодняшний выпуск стал своего рода прорывом. Во всяком случае я на это надеюсь. И пусть читатели на остановке восприняли обновленные «Андроповские известия» неоднозначно, большинство, как я понял, все же остались довольны.

— Коллеги, всех жду в своем кабинете, — я машинально посмотрел на правую руку, потом на левую, — через пять минут.

Вот ведь превратности судьбы — в прошлой жизни я, не снимая, носил фитнес-браслет. И часы, и шагомер, и еще куча всяких разных полезных функций. Причем с детства я предпочитал надевать подобные вещи на правую руку — сначала папин «Полет», который он мне отдал в честь приема в октябрята, а затем «Электронику». Но вот Кашеваров носил часы на левой, и мне с новым телом передалась как раз эта привычка.

Я поприветствовал Валечку, взял из ее рук пачку свежих газет и прошел в кабинет. Бульбаш отпросился попить воды и сбегать за карандашом и блокнотом, забытыми на рабочем столе. Я встал, затворив дверь, и по привычке вдохнул аромат пыли, бумаги и кожи. Ничего ведь особенного, но почему же мне так приятно всегда это делать?

Наверное, все дело в детских воспоминаниях. В голове опять молнией промелькнула прошлая жизнь, и по спине пробежали мурашки, а потом начала накатывать пелена черного холодного страха. Совершенно непонятно почему. А потом раз, и все пропало.

Открылась дверь, и в кабинет уверенной струйкой потекли сотрудники. Все штатные журналисты с фотографами, а также Клара Викентьевна. Не было только Бродова… И как бы я к нему ни относился, обязательно нужно позвонить в ЦРБ, справиться о здоровье. Да и по работе надо понимать, когда можно будет на него рассчитывать.

— Доброе утро, товарищи! — начал я, сел, и моему примеру тут же последовали остальные. — Поздравляю вас с выходом очередного номера нашей газеты. Немного обсудим, каким он вышел и… приступим готовить следующий.

Я разложил перед собой на столе свежий, терпко пахнущий краской тридцатидвухполосник. Он еще был черно-белым, цветной газета станет лишь в девяностые. Но даже так она смотрелась, на мой взгляд, гораздо интереснее предыдущих.

— У кого какие замечания, коллеги? — я обвел взглядом присутствующих, продолжая тем временем листать номер. — Может быть, предложения? Здравая критика только приветствуется.

— У меня есть несколько замечаний, Евгений Семенович, — Громыхина подняла руку, будто ученица на уроке. — Во-первых, фотографии. Леня, безусловно, профессионал своего дела, однако… Мне непонятно, почему для статьи о достопримечательностях города вы взяли бракованный кадр.

— Бракованный? — удивился я и открыл газету как раз на нужной полосе.

Доходный дом на Калининской — Фельдман сфоткал его действительно необычно. На переднем плане цветочная клумба, оформленная в виде пятиконечной советской звезды, а само здание чуть поодаль, слегка размыто, но при этом хорошо видно. Смотришь, и понимаешь, что старый дом, принадлежавший какому-то забытому богачу, выглядит незыблемой громадой, памятником самому себе, на фоне которого тюльпаны словно бы стали могильным букетом. Сильно.

— Именно, — тем временем ответила Клара Викентьевна. — Почему в качестве иллюстрации доходного дома взята цветочная клумба?

— Позвольте, я объясню, товарищ Громыхина, — раздался голос Лени Фельдмана, который поднялся, приосанившись, и стал еще больше похож на Льва Троцкого. — Я хотел показать этим снимком два уровня истории. Старая, царская — это само здание. Оно выглядит как могильная плита. И новая, советская — это красная звезда из тюльпанов. Одновременно и памятный букет, и новая жизнь из камня.

— Допустим, — задумавшись на мгновение, согласилась парторгша, а я мысленно поаплодировал Лене. Похоже, я все-таки правильно разгадал его задумку. — И все же… Мне кажется, в серьезной районной газете нет места абстракции.

— Спасибо, Клара Викентьевна, — поблагодарил я Громыхину, намеренно не вступая с ней в спор. — Мы примем ваше замечание к сведению.

— Тем не менее, это не единственная претензия, — продолжала парторгша. — Во-вторых, у меня по-прежнему большие вопросы к содержанию. Надеюсь, вы все учтете при планировании следующего выпуска и сможете окончательно убедить меня в своей точке зрения. Мне кажется, если вы ставите себе столь амбициозные цели и рассчитываете вдохновить ими целый город, то со мной справиться будет совсем не сложно.

Понятно, намекает на наш незаконченный разговор. И пусть ее слова звучат как вызов, с ними трудно поспорить. Что ж, проверим, кто из нас кого переубедит, но потом, когда будет время. Я кивнул Громыхиной и вернулся взглядом к остальным: вовремя, многие уже начали перешептываться, догадываясь, что за нашим коротким обменом репликами стоит что-то большее, чем кажется на первый взгляд.

— Что ж, кто еще хочет поделиться замечаниями? — я скользил взглядом по лицам, пытаясь понять причину повисшего молчания. — Прекрасно, будем считать, что всем все понравилось. Перейдем к обсуждению новых материалов.

Отсутствие какой-либо критики не со стороны Громыхиной меня, признаться, расстроило. Или журналисты не хотели попасть между молотом и наковальней, или просто доверяли мне как главреду. Мол, редактор принял, значит, так и надо. Пожалуй, надо увеличивать градус дискуссии. Но не сразу, а постепенно.

— Итак, коллеги, теперь я слушаю ваши предложения, — я передал инициативу подчиненным.

И вот тут меня ждал приятный сюрприз. Журналисты прямо-таки фонтанировали идеями, прилежно выполнив мое задание придумать каждому по пять тем. Правда, не скажу, что они особо блистали разнообразием, и все-таки мне было из чего выбрать.

Во-первых, Бульбаш не забыл о своем обещании договориться с милицией и съездить в патрульный рейд. Эту тему я сразу же поставил в макет, заодно решив вынести в анонс на первую полосу. Начнем потихоньку выправлять верстку, чтобы она стала более передовой. А то пока это старые-добрые нечитаемые «кирпичи». Во-вторых, Анфиса Николаева, довольная своим вкладом в «Человека труда», сама предложила совместить приятное с полезным — поработать санитаркой на скорой помощи. Это немного перекликалось с материалом Виталия Николаевича, но отличие все же было серьезное: Бульбаш не претендовал на жанр «испытано на себе», он планировал подготовить именно динамичный репортаж. А вот Николаева будет писать о профессии.

Марта Рудольфовна Мирбах вошла во вкус и замахнулась на интервью с тверским режиссером, который приехал в наш город со спектаклями Чехова. Вернее, не с тверским, а пока еще с калининским, но это мелочи, которые пока еще держатся в моей голове.

Зоя Шабанова, вдохновившись своим внезапным материалом о вкусной и здоровой пище, предложила подготовить набор простых рецептов на случай внезапного прихода гостей. Я эту мысль оценил, потому как разнообразием советские магазины не отличались, а в холодильниках обывателей не было изысков. Заодно мы взяли на заметку идею подборки бытовых полезных советов — штука в Союзе популярная, а значит, не стоит ею пренебрегать. Кстати, о своих музыкантах Зоя промолчала. Видимо, уже не надеялась, что статьи с Леутиным и Котиковым дойдут до печати.

— Евгений Семенович, вы ведь наверняка помните, что скоро День комсомола? — вклинилась Клара Викентьевна.

— Конечно, — с готовностью ответил я. — Обязательно подготовим материал.

— Так надо бы уже и придумать, — улыбнулась Громыхина. — Праздник уже в следующую среду, двадцать девятого октября. Как раз очень удачно совпало с днем выхода номера.

Как хорошо, что парторгша не стала меня проверять на знание знаменательных дат! Я ведь помнил, что день комсомольской организации где-то в конце октября, но без точных деталей. А то ведь опростоволосился бы! И тут меня осенило.

— Клара Викентьевна, у нас ведь будет концерт в честь праздника? — я вспомнил, что столь важные даты в Советском Союзе обязательно сопровождались мероприятиями.

— Разумеется, — кивнула парторгша. — Концерт художественной самодеятельности в районном доме культуры.

— Отлично, — я улыбнулся. — Значит, это и станет важным испытанием для ансамбля «Бой с пустотой». Помните, это те самые рокеры, которые занимаются совместным творчеством с комсомольцем Василием Котиковым?

Лицо Громыхиной вытянулось, а Зоя Шабанова, напротив, выпрямилась и посветлела. Кажется, все у нас довольно удачно складывается.

— Я помню, что тема с рокерами у нас на особом контроле, — сказала Клара Викентьевна. — Если вы заручитесь поддержкой Анатолия Петровича, уверена, директор дома культуры добавит еще один музыкальный номер в программу.

Я мысленно потирал руки. Краюхин был мужиком адекватным, и на одно выступление вместо целого гала-концерта вполне может и согласиться. А еще ведь мероприятие комсомольское, и это значит, что Вася Котиков, будучи председателем местной ячейки, тоже поспособствует включению бывшего «Сифака» в сборный концерт самодеятельности.

Так что обе статьи Шабановой как раз пойдут в свежий номер. Но мне этого мало. Необходимо еще что-то такое, от чего волосы встанут дыбом. В этом номере таким материалом, «болтом», как подобное называли в моей прошлой жизни, стало расследование Бульбаша и Кантор о кладбищенских вандалах. Но не будем же мы писать о них вновь!

— София Адамовна, — обратился я к внучке прославленного военкора, которая пока еще не озвучила свои задумки. — У вас ведь есть для меня интересные идеи?

— Есть, Евгений Семенович, — с улыбкой кивнула Соня. — У районного отдела ОБХСС в разработке несколько любопытных дел. Некоторые обещают быть громкими.

— А вы откуда о них знаете? — полюбопытствовал я.

— От папы, — просто ответила девушка. — Он ведь в «Калининской правде» работает, узнал для меня по своим каналам. Только нужен запрос, чтобы меня допустили. Вы ведь сможете договориться?

Вот ведь незадача, подумал я. В ОБХСС у меня точно никого нет, нужными знакомствами я пока что не обзавелся. Но если поговорить с Краюхиным… Или начать с Апшилавы? Пожалуй, так будет проще и скорее всего эффективнее, чем обращаться сразу к первому секретарю райкома.

— Я решу этот вопрос в течение дня, — пообещал я девушке.

В конце концов, наводить мосты со спецслужбами нужно как можно скорей!

Планерка в итоге затянулась на добрых полтора часа, но я был доволен. Макет следующего номера был расписан на все тридцать две полосы даже с учетом того, что какие-то материалы опять могут слететь. Целый набор профессий из цикла «Человек труда», репортажи Бульбаша и Николаевой, куча интервью со спортсменами, обзор фильма «Гонка века»[34] от Никиты Добрынина, заметка о велосипедах от него же, новый экономический обзор от Шикина — у моих журналистов не просто появились любимые темы, но и продолжил вырабатываться фирменный стиль.

Вышла, правда, сложность с обязательными полосами партии и правительства — ими занимался Бродов, который теперь неизвестно на какое время выпал из обоймы. Бульбаш, чувствующий себя виноватым, рвался взять это на себя, но мне, честно говоря, хотелось, чтобы он уделил все свое внимание репортажу. Однако неугомонный Виталий Николаевич пообещал взять в напарники Шикина, и я с облегчением выдохнул. Даже если мой заместитель снова запьет, Пантелеймон Ермолаевич сможет вытянуть в одиночку и свою статью, и партийные полосы. Есть у него, как я понял, такая черта — усидчивость. А еще въедливость. Но вообще, конечно, надо бы подобрать еще одного зама. Уже из молодых и на постоянной основе. А Бульбаша с Бродовым в связи с их общей ненадежностью отправлю на скамейку запасных.

Новый зам мне потребуется еще и для других целей — у меня созрел план расширения. Если грамотно выстроить работу, чем я, надеюсь, сейчас занимаюсь успешно, с такой численностью персонала можно готовить статьи как горячие пирожки. Вот только где их публиковать? Интернет-сайтов и телеграм-каналов здесь пока нет, однако есть другой выход. А именно — увеличить число выходов. Скажем, до двух раз в неделю. Оставить основной номер по средам и добавить еще один вечерний по пятницам. Я было хотел и вовсе открыть новую газету, назвав ее «Вечерним Андроповском», но потом решил, что это чересчур сложно. Зачем, если все можно сделать под эгидой одной редакции? И заниматься «вечеркой» будет как раз один из моих заместителей.

Но сперва нужно присмотреться к ребятам. Соня Кантор, наверное, справилась бы, вот только я не хочу отрывать ее от журналистской работы. Зоя Шабанова? Исполнительная, надежная, но не умеет за себя постоять, это плохое качество для редактора. В общем, подумаю. А пока буду решать оставшиеся вопросы.

— Добрый день, — сказал я, когда в телефонной трубке послышался женский голос. — Это Евгений Семенович Кашеваров, главный редактор «Андроповских известий». К вам вчера поступил мой сотрудник Бродов. Скажите, как он?

— Состояние стабилизировалось, — что-то уточнив у коллег, ответила медработница на том конце провода. — С ним все в порядке, однако от посещений доктор пока рекомендует воздержаться.

— Разумеется, — тут же ответил я. — Как доктор скажет, так и сделаем. А что с ним все-таки случилось?

— Острый приступ стенокардии, — в ответ я услышал, в общем-то, ожидаемый диагноз. — Дней четырнадцать он у нас точно пролежит, ему нужно восстановиться. Но в целом ему очень повезло, что вовремя вызвали скорую. Не волнуйтесь, мы о нем позаботимся.

— Спасибо, — поблагодарил я и набрал следующий номер. — Эдуард Асланович? Доброго дня! Хорошо, что я вас на месте застал!

— И вам здравствуйте, Евгений Семенович, — осторожно, но дружелюбно ответил лейтенант Апшилава. — Чем могу помочь?

— Скажите мне, товарищ следователь, — проникновенно начал я, — имеются ли у вас хорошие связи в ОБХСС? А то мы тут материалы новые готовим о советских органах правопорядка, нужно помощь профессионалов.

— Имеются и связи, и профессионалы, — тут же ответил Эдик. — Аж целый следователь, замначальника отдела. Пойдет?

— Еще как! — обрадовался я. — Когда познакомите?

— Да хоть сегодня, — вновь обнадежил меня молодой следователь. — Только мне созвониться с ним надо. Договорюсь и точно дам знать через полчаса. Хорошо?

— Добро, Эдуард Асланович, — согласился я. — Я ваш должник.

— Не разбрасывайтесь такими словами, Евгений Семенович, — засмеялся Апшилава и положил трубку.

Я удовлетворенно посмотрел в свой блокнот, на исписанный лист текущей недели. Сегодня у меня встреча с замначальника местного ОБХСС, послезавтра — соревнования между городскими «качалками». Как минимум раз нужно будет заглянуть на репетицию экс-«Сифака», чтобы они потом не ударили в грязь лицом на концерте. Перед этим еще раз побеседовать с Васей Котиковым, прийти на прием к Краюхину, познакомиться с директором дома культуры.

У старого Кашеварова наверняка были хорошо налажены как горизонтальные, так и вертикальные связи. Не исключено, что с какими-то сильными города сего он где-то неформально встречался. За шахматами, например, в бане или на охоте. А может, рыбалке. Почему-то память моего предшественника, услужливо подсказывая мне одни детали, упорно скрывала другие. В частности, моих знакомых из «верхов». Не знаю, в чем тут могла быть проблема, даже в какую сторону копать не знаю. А значит, буду самостоятельно выстраивать новые связи и, если представится возможность, восстанавливать старые.

Я посмотрел на список, который составил для себя. Городской цивилист, то есть специалист по гражданским делам, Аркадий Модестович Сыромятник. Зиновий Абрамович Валькенштейн, главврач районной больницы. Игорь Вениаминович Баранов, тоже главврач, только городской поликлиники, где работала Аглая Ямпольская. Далее — начальник пожарной охраны Кручин, руководитель газовой службы Серов и военком Морозов.

В моей прошлой жизни взаимодействие со службами и организациями строилось через пресс-службы и отделы по связям с общественностью. Такие есть в будущем у каждой конторы от правительства области до полиции, МЧС, Зеленстроя и прочих МУПов. Свои специалисты и даже отделы имеются и у многих коммерческих фирм, особенно крупных вроде операторов связи и ритейлеров. Даже у театров есть свои пресс-секретари, и с каждым опытный журналист должен иметь доброе знакомство. Девчонкам можно отвешивать комплименты, с парнями пару раз выпить — вот ты и на хорошем счету. А тут, в СССР образца середины восьмидесятых, все эксклюзивное тем более идет по неформальным каналам. Нет, разумеется, можно и официально — вот только долго это и сложно. Проще узнавать информацию по знакомству, помогая людям в ответ.

Я откинулся на спинку кресла, пожевал карандаш — кажется, обзавожусь новыми привычками. И одной из них хотелось бы сделать традицию громких материалов в каждый номер. Посмотрим, что получится у ребят, но и сам попробую сделать пару эксклюзивов. Первый: интервью с Краюхиным как с главным лицом районной политики. И второй: Чернобыль из первых уст.

В случае с ликвидатором надо было дождаться вечера, потому что Толик дал мне домашний номер своего зятя. А сейчас в самом разгаре рабочий день, и звонить бесполезно. Зато Краюхину можно набрать прямо сейчас, пока не истекли полчаса, что обозначил Эдуард Апшилава.

— Валечка, соедините меня, пожалуйста, с первым секретарем райкома, — попросил я секретаршу через коммутатор. — Хочу поговорить по поводу следующего номера газеты.

Если рассчитываешь на результативную беседу с человеком, особенно со статусным, нужно его заинтересовать. То есть как минимум с самого начала обозначить цель своего звонка, уверенно и лаконично. Особенно когда имеется фильтр в виде строгого секретаря, который обязан отсеивать маловажные разговоры. В контакт-центрах будущего это называется «первичный барьер», сломать который — целое искусство. В студенческие времена я какое-то время работал в одной из таких компаний, даже продвинулся по карьерной лестнице, но потом ушел. Хлеб журналиста меня привлекал больше.

— Кашеваров? — в трубке послышался голос Краюхина. — Поздравляю тебя с выходом номера. Решил со мной заранее посоветоваться насчет следующего?

— Лучше, — ответил я. — Хочу предложить вам интервью для газеты.

— О как, — Анатолий Петрович был явно в хорошем настроении. — Сам говорить со мной будешь или кого-то из архаровцев пришлешь?

— Сам, — сказал я. — Молодые журналисты могут переволноваться, а старые будут стандартные вопросы задавать.

Краюхин, судя по всему, заерзал в своем кресле, потом снова заговорил.

— А ты, значит, будешь задавать каверзные?

— Хотелось бы, — честно признался я. — Но по правилам интервью мы с вами должны будем заранее обсудить темы, которых нельзя касаться. Например, личных отношений.

— Хм, — задумался Краюхин. — Вот нравишься ты мне, Кашеваров. Не знаю, что в тебе изменилось, но ты какой-то наглый стал… В хорошем смысле, как бы странно это ни звучало. Далеко пойти можешь.

Последняя фраза прозвучала двусмысленно. То ли как похвала, то ли как угроза.

— Это значит да? — невозмутимо уточнил я.

— Поговорю я с тобой, Евгений Семенович, — добродушно расхохотался Краюхин. — Точно не сегодня, но в ближайшее время. Снежана тебе позвонит и назначит время.

— Спасибо, Анатолий Петрович, — поблагодарил я.

Хотелось сразу спросить о возможности запустить вечерний выпуск газеты, но я все же решил отложить это до личной встречи. По телефону не все можно обсуждать, к тому же во время интервью Краюхин будет располагать большим количеством времени. Да и у меня найдется больше возможностей расписать идею. Тем более что до конца года мне на это точно денег не выделят, надо же все спланировать, встроить бюджет. Целая морока, впрочем, как и в будущем.

Едва я успел распрощаться с первым секретарем и положить трубку, как раздался звонок — это был Апшилава. Четко спустя тридцать минут, как по кремлевским курантам.

— Евгений Семенович? — уточнил он. — У вас как со временем — располагаете?

— Вполне, — подтвердил я.

— Тогда берите машину и приезжайте в кафе «Березка», — предложил Эдик. — Мы вас там будем ждать.

Он не сказал, кто еще с ним и на какую тему будет встреча, но я и так догадался. Скоро мне предстоит знакомство с товарищем из ОБХСС. Я попросил Валечку организовать мне машину и через минуту уже спускался, так как для руководства газеты служебный автомобиль всегда стоял под парами.

Я поприветствовал водителя — сегодня был не Сева, а мой тезка Евгений, представительный мужчина, больше похожий на доктора или директора завода. Черная «Волга» мягко тронулась, и мы под песню о водолазе в карельских скалах[35] поехали по заснеженному Андроповску. Я, кстати, по этим улицам еще не ездил и теперь рассматривал их во все глаза, чем наверняка удивил шофера — кому интересны места, где мало что меняется за десятки лет? Но лично для меня все вокруг было удивительно красиво.

И дело не только в том, что в моей прошлой жизни Любгород выглядел по-другому. Я помню, что в детстве зима наступала гораздо раньше, а снегу наваливало столько, что мы порой проделывали в сугробах целые туннели. Вот сейчас вроде конец октября, но ощущение, что дело уже к настоящей зиме. Белые хлопья так и падали с неба, кружились и не таяли. Рука потянулась к смартфону, чтобы посмотреть погоду на ближайшие пару дней, и я мысленно рассмеялся, в очередной раз поймав себя на старой привычке.

— Мы на месте, Евгений Семенович, — отвлек меня от рассуждений мой тезка. — «Березка» прямо перед нами.

Я поблагодарил водителя и вышел наружу. В будущем это здание пустовало, для него долго не могли найти собственника, и оно медленно разрушалось. А в восьмидесятых в нем располагалось довольно популярное городское кафе. Построили его еще во времена хрущевской оттепели, когда в архитектуре начал преобладать минимализм. Потому-то «Березка» и выглядела как типичное советское одноэтажное заведение общепита с огромными панорамными окнами, стильной каллиграфией и даже металлическим барельефом, изображавшим древесную рощу.

Войдя внутрь, я сразу заметил сидящего за одним из столиков Апшилаву — посетителей в это время почти не бывало, потому что советские люди трудились, а в кафе ходили разве что отпускники или тунеядцы… и спецслужбисты. Лейтенант помахал мне рукой, и я направился к нему. Эдик был в компании высокого брюнета с вытянутым лицом.

— Кайгородов, — представился он, протянув ладонь. — Всеволод.

Я разместился на свободном стуле, к нам тут же подошла молоденькая официантка в белом передничке и кружевной наколке на голове. Выглядела девушка как с картинки, словно ее специально подбирали именно к этому кафе: округлые формы, типичное славянское личико, толстая соломенная коса.

— Что будете заказывать? — поинтересовалась она голосом Аленушки из сказки «Морозко»[36], чем сразу же закрепила свой образ.

— Мне бы пообедать, — сказал я, посмотрев на часы. Чуть раньше, но лучше уж сразу совмещу приятное с полезным.

— Есть борщ украинский на первое, а на второе — картофельное пюре с подливкой, — предложила девушка.

— Несите, — обрадовался я. — И компот!

Мои собеседники тоже, как выяснилось, уже сделали заказ, и вскоре официантка принесла нам дымящийся поднос, уставленный стаканами и тарелками. Я даже удивился, как там все уместилось, а девушка, придерживая его на весу одной левой, правой ловко разгрузила, аккуратно расставив блюда на столе, и не спеша удалилась.

В своей новой жизни я впервые сидел в кафе, а потому мною двигало острое любопытство — каковы на вкус будут все эти блюда? И выяснилось, что просто огонь! Мясо в борще было мягким, без лишнего жира, а жевалось будто мягкая пастила. И сам борщ так благоухал, будто его готовила бабушка. Про пюре я и вовсе молчу — такую подливку умели готовить только в советском общепите. А главное, что все было не только сытным, но и правильно приготовленным. Поэтому я уже не боялся за собственную фигуру. График, физические нагрузки, интересная работа — вот они, составляющие успеха.

— Предлагаю перейти к делу, — сказал я, с огромным сожалением допив вкуснейший компот из сухофруктов. — Всеволод, нам, журналистам, нужна ваша помощь. С нас, в свою очередь, полное информационное сопровождение вашей работы.

— Статью хотите написать? — улыбнулся Кайгородов, моментально выделив в моей речи главное.

— Именно, — подтвердил я. — И не одну. Есть у меня перспективный сотрудник, вернее сотрудница. София Кантор. Очень хорошо проводит расследования.

— Знаю, — кивнул Всеволод. — Доводилось работать с ее отцом.

— В плане таланта она вся в него, — улыбнулся я, воспользовавшись памятью Кашеварова. — Так что я доверяю Соне писать о расследуемых делах.

— Есть парочка интересных, — неспешно кивнул Кайгородов. — Из райкома поступила информация о возможных хищениях на ЗКЗ.

Ай да Краюхин, подумал я. Судя по всему, его заместитель что-то действительно накопал в кровельном цехе и принес это своему начальнику. А тот в свою очередь передал дело дальше — в ОБХСС.

— Возьмете к себе журналиста на время расследования? — я сразу взял быка за рога.

— Скажем так, — Кайгородов говорил, тщательно взвешивая слова. — Делом занимаюсь я и контактировать она будет со мной. Отсюда условие: Кантор беспрекословно мне подчиняется и не лезет на рожон. Никакой самодеятельности.

— Принимается, — согласился я.

— И если договоренности будут соблюдены, — продолжил Всеволод, — я допущу ее и вас, разумеется, к ходу еще одного расследования.

Я склонил голову набок, выражая максимальную заинтересованность. Кайгородов заговорщически прищурился и, вытянувшись над столиком, еле слышно проговорил:

— В разработке сейчас находится некая подпольная организация. Дело очень серьезное, и в нем могут быть замешаны очень серьезные люди. Именно поэтому мне важно сперва убедиться в порядочности вашего сотрудника. У нас и так произошла некоторая, скажем так, утечка…

Было немного удивительно, что со мной поделились даже таким намеком. Но потом я вспомнил, что я же тут не из воздуха появился. Мой предшественник успел заработать себе имя и репутацию, хоть в итоге и остановился. Я же буду двигаться дальше, а за хороший старт просто скажу спасибо. Большое.

— Я вас понимаю, Всеволод, — доверительно сказал я. — Со своей стороны я готов ответить собственной профессиональной честью. И гарантирую это же со стороны своей сотрудницы.

Сейчас я прямо-таки по краю прошел. Все же речь идет о какой-то хорошо организованной банде, и Кайгородов не просто так сейчас сказал об утечке. Он хочет гарантий. А что у меня? Доверие к Соне Кантор, основанное на моем знании будущего. Эта отважная девочка станет активно помогать милиции даже в лихие девяностые, и именно с ее помощью местный РУБОП[37] накроет банду Лёхи Мясника, потом выведет на чистую воду коррупционеров в администрации города. Перед ее отъездом в Израиль на отважную расследовательницу даже организуют покушение, но бдительные оперативники вовремя его пресекут. И все потому, что София Адамовна Кантор будет пользоваться у андроповских, а позднее у любгородских силовиков безграничным уважением.

— Вашей репутации я могу доверять, — тем временем сказал Кайгородов, и я мысленно послал благодарности своему предшественнику. Да, Кашеваров был карьеристом и в какой-то мере начальником-сатрапом, однако человеком оставался порядочным. О чем, конечно же, знали органы правопорядка, которые обязаны были следить в том числе и за главредом районной газеты.

— Я рад это слышать, — сказал я вслух. — Тогда поверьте и Соне Кантор. Я за нее ручаюсь и готов ответить за собственные слова.

— Смотрю, вы настроены решительно, — улыбнулся Всеволод. — Только зачем вам это?

— Честно? — я вопросительно посмотрел на следователя, и тот кивнул. — У нас с вами разные профессии, но многие цели совпадают. Например, помогать людям одуматься и не преступать закон. Вы расследуете, мы пишем, советские граждане читают и делают выводы. И чем больше они будут знать о вашей работе, о том, на что готовы идти расхитители, и о том, как их ловят, тем меньше станет желающих воровать народное добро.

— Все это замечательно, — нахмурился Кайгородов, — но вы не думаете, что сделаете только хуже? Если граждане узнают о подпольных миллионерах, о тех, кто живет припеваючи и способен даже купить некоторых из нас…

— А вы думаете, они не знают? — с жаром перебил его я. — Разумеется, знают! Знают и про красивую жизнь, и про польский гарнитур, списанный якобы из-за брака, и про финскую сантехнику, вместо которой многодетной семье поставили ржавое старье… Знают про украденные миллионы и про импортные телевизоры с диагональю тридцать два дюйма. А про бессонные ночи, боязнь каждого шороха, нервные срывы и лагерь как итог скользкой дорожки — об этом же никто не рассказывает! Сами воры такими подробностями не делятся, а вы, товарищи сыщики, молчите. Молчите о том, как легко раскалываете нечистых на руку кладовщиков, завмагов, директоров ресторанов. Так давайте вместе доносить людям правду. Не голые цифры, а факты — с подробностями, с реальными историями, невыдуманными рисками… И будем бить ворье до кровавых соплей!

Так, кажется, я немного увлекся. Впрочем, Всеволоду моя речь точно понравилась. Особенно про непоколебимость и бескомпромиссность в борьбе за правду.

— А что такое тридцать два дюйма? — реакция сыщика сбила меня с толку.

— Читал недавно статью в одной из центральных газет, — будто бы небрежно пояснил я. — Из рубрики «Их нравы». Как раз о мнимых западных ценностях вроде телевизора в каждую комнату. Это у них там вроде обывательского соревнования — у кого больше экран «ящика». А измеряют в дюймах.

Говорил я и думал, что в будущем так станут «состязаться» и наши граждане. Дети и внуки людей, запускавших спутники на орбиту, освоивших целину и вечную мерзлоту, будут хвастаться друг перед другом, у кого дома больше телеков и у кого более новый айфон. Но, может, будущее все-таки правда не предопределено?

— Интересное предложение, Евгений Семенович, — тем временем кивнул Кайгородов, отвлекая меня от нелегких мыслей. — Мне нравится идея совместной работы. Попробуем для начала, как я и говорил, с ЗКЗ.

Казалось бы, мы пришло к тому, с чего и начинали. Но нет — на самом деле я чувствовал победу. Следователь из ОБХСС проникся, а от нас с Соней и в перспективе других журналистов теперь требуется сделать все в лучшем виде.

— Спасибо, Всеволод, — я вежливо кивнул сыщику. — Я очень ценю ваше доверие.

— Алена, а можно мне какао? — мы с Кайгородовым пожали друг другу руки, а Апшилава тем временем заметил мелькнувшую неподалеку официантку и позвал ее к нашему столику.

Я чуть не рассмеялся вслух, вспомнив, с кем у меня ассоциировалась девушка и как это совпало с реальностью. Аленушка, надо же.

— Простите, какао сегодня нет, — виновато пискнула официантка, подойдя к нам, немного опасливо поглядывая на меня с Кайгородовым.

— Тогда, может, цикория? — попросил Всеволод и, как мне показалось, подмигнул девушке.

— Извините, но тоже нет, — Аленушка начала краснеть. — Сегодня только чай. Но хороший, индийский. Принести?

— Давайте нам тогда на троих, — предложил я.

Эдик меня раздразнил, и мне вдруг очень захотелось горяченького в этот холодный октябрьский день. Кофе бы меня максимально устроил, но в стране с ним пока не так хорошо, как в будущем. А тут, в этой «Березке», почему-то отсутствует даже цикорий. И какао.

В чем же дело? До общего товарного дефицита пока далеко, хотя с докторской колбасой в магазинах уже туговато. Но тут все-таки городское кафе, причем, как я понимаю, одно из лучших. Может быть, я что-то об этом знал в своей прошлой жизни? Кажется, разгорелся какой-то скандал, но я тогда был сопливым детсадовцем. И в архивах мне, как назло, подробностей не попадалось. Тогда попробую сыграть ва-банк и заодно еще больше расположить к себе следователя из ОБХСС.

— Что-то не так с этим кафе, — уверенно сказал я. Не спросил, не предположил, а словно бы раскрыл тайну. — Не должно быть подобного дефицита.

— Вы правы, — сказал Кайгородов. — И проблемы не только в «Березке». В «Юности» похожая ситуация, в «Чайке». А вот в других городских ресторанах с продуктами нет проблем.

Кажется, я начал догадываться, на что намекает мой собеседник. И если я его правильно сейчас понимаю…

— Воровство? — уточнил я. — Продукция не доезжает до ресторанов?

— Не совсем так, — покачал головой Кайгородов. — Возникают проблемы с поставками, и мы даже из-за этого арестовали директора «Сказки». Того самого кафе-мороженое в центре. У него шоколадного не хватало, один пломбир и крем-брюле. Начали раскручивать, и выяснилось, что он-то не виноват — у него один из сотрудников Андроповского треста ресторанов и кафе взятки вымогал. Как вы думаете, за что?

— За тот самый пломбир и крем-брюле? — догадался я.

— Именно, — улыбнулся Всеволод. — Мол, ты мне копеечку, а я тебе дефицитных продуктов. Но директор «Сказки» в итоге все равно нечистоплотным оказался — с сотрудников деньги брал за трудоустройство. Так что там сейчас новый начальник. А здесь и в других заведениях треста ситуация непонятная. Вот ведь какое дело — в торговле рука руку моет, и кто прав, кто виноват, зачастую понять трудно…

— Скажите, товарищ Кайгородов, — задумался я, — а персонал в «Сказке» тот же?

— Да, все повара и официанты остались, — подтвердил он. — Говорят, вздохнули с облегчением, никто денег не требует.

— А если мы моего сотрудника, — я заговорил еле слышно, — отправим в одно из кафе в качестве тайного агента? Ведь если у него… или, скажем, у нее потребуют взятку за теплое место, это ведь будет уликой?

— Недаром журналистов иногда сравнивают с сыщиками, — улыбнулся Кайгородов. — Именно так мы и сделали, вот только не скажу где. Для чистоты следственных действий. При всем уважении к вам, товарищ Кашеваров, мы не можем рисковать людьми. Скажу только, что они не отсюда, не из Андроповска, и местные не подозревают об их связи с органами.

Метод внедрения, который использовали сотрудники ОБХСС, вновь напомнил мне о прошлой жизни. Еще до того, как я попал сюда, в прошлое, наш главред Игорь задумал целую серию публикаций о любгородских заведениях. Журналисты из новеньких и особенно стажеры ходили по ресторанам и кафе, ели за счет редакции и потом писали под руководством опытных коллег критические заметки. Фактически выполняли работу тайных покупателей, только в публичной плоскости. Помню, этот цикл произвел эффект стрельнувшей пушки, и с нами даже пытались судиться. Но Игорь с нашим гендиром Рокотовым остались непреклонны, после чего владельцам кафешек ничего не оставалось, кроме как исправить недочеты.

Идея настолько прижилась, что наши сотрудники стали так проверять гостиницы, автосалоны, кинотеатры и даже один ночной клуб. Рейтинги были заоблачными — все-таки в местных СМИ так почти никто не делал. А потом все просто поутихло. К сожалению, здесь, в советском Андроповске так не сделать, хотя была у меня, признаться, подобная мысль. В двадцать первом веке гораздо больше заведений, у них разные собственники, плюс наши особо одаренные (в хорошем смысле) стажеры умудрялись вербовать собственных осведомителей из действующих сотрудников кафешек. И те им в итоге сливали информацию, которая потом также использовалась в материалах.

Организовать что-то подобное в восьмидесятые, да еще в маленьком райцентре пока что я вижу технически невозможным. А вот потом, в девяностые, когда попрет бизнес… Оставлю это как идею на дальнейшее развитие задуманного мной холдинга.

Но вот еще один приемчик из будущего я могу использовать прямо сейчас.

Аленушка принесла нам три граненых стакана с крепко заваренным чаем, и я с наслаждением вдохнул знакомый с детства аромат. Казалось бы, чай как чай, но при этом сильно отличается в лучшую сторону даже от того, что я пил в будущем в хороших кафе.

— Действительно вкусно, — я улыбнулся официантке, которая привычными движениями ловко и при этом аккуратно собрала с нашего стола грязную посуду.

Девушка смущенно пробормотала сбивчивые благодарности и ушла на кухню. А вновь повернулся к Кайгородову.

— У меня к вам, Всеволод, есть еще одна небольшая, но важная просьба, — тот кивнул, прихлебывая чай. — Мне нужно, чтобы раскрытие громких дел в первую очередь освещалось у нас, а не у коллег из других изданий. И если «Калининская правда» или «Московский вестник» будут писать о вашей работе, то со ссылкой на нас.

— За все МВД я не могу обещать, — неожиданно улыбнулся Кайгородов. — Но касательно районного ОБХСС готов поддержать, это не трудно. Если что интересное произойдет в Андроповске и рядом, то это все вам в газету. По согласованию, разумеется. А в областном центре уже как они сами сочтут нужным, там мои полномочия не столь широки.

— Годится, — кивнул я. — Я и имел в виду именно отдел Андроповского района. Тогда будем на связи, товарищи? Всеволод, напишите, пожалуйста, номер вашего телефона.

Я протянул Кайгородову блокнот и карандаш, он кивнул и быстро начеркал нужные цифры. Вернув мне письменные принадлежности, он вновь улыбнулся и хитро прищурился.

— Скажите, Евгений Семенович, а разве это не капиталистический метод работы? — Всеволод, несмотря на доброжелательный тон, смотрел весьма пристально. — Конкуренция, эксклюзив…

— Это принципы качественной журналистики, — вежливо ответил я. — Результат получает тот, кто из кожи вон лезет, носом роет землю, выясняет, договаривается. Здоровая конкуренция тянет всю отрасль. Недаром же в партии придумали социалистические соревнования, как считаете?

— Но ведь они направлены на улучшение общих результатов, — возразил Кайгородов. — Например, наш Андроповский ЗКЗ произвел миллион тонн продукции за год, а Калининский Искож — девятьсот тысяч. Победили мы, но в выигрыше вся страна.

— Так и здесь так же, — улыбнулся я. — Мы первые получили возможность получить эксклюзивную информацию, но не за просто так. Мы за это помогаем милиции. Это во-первых. А во-вторых, в нашем случае тоже выигрывает вся страна, когда советские средства массовой информации в конкурентной среде стараются перегнать друг друга по качеству материалов.

— Звучит логично, — кивнул Кайгородов, но на его лице я уловил маленькую тень сомнения. — Что ж, давайте попробуем. Жду вашу сотрудницу у себя в кабинете с редакционным заданием.

Мы распрощались с Всеволодом и Эдиком, я вернулся в машину, и водитель направил «Волгу» в редакцию. Снег все так и валил, грозя заполонить город, и на улицы снова выгнали уборочные машины. Быстро, однако. В будущем бы коммунальщикам подобную расторопность.

Едва появившись в приемной, я попросил Валечку вызвать ко мне Соню Кантор. Оформлю ей редакционное задание и заодно поделюсь кое-каким инсайдом, о котором в этом времени точно никто не знает.

— Можно, Евгений Семенович? — в дверь осторожно просунулась будущая расследовательница.

— Проходите, Соня, садитесь, — с улыбкой кивнул я и продолжил, когда девушка разместилась на стуле, открыв блокнот. — С сегодняшнего дня вы поступаете в распоряжение следователя Кайгородова из районного ОБХСС. Будете вместе расследовать хищения на Андроповском ЗКЗ, а потом… В общем, будет еще кое-что интересное. Но для этого вам нужно поразить Кайгородова своим талантом. И я вам кое-что для этого подскажу.

— Я готова, — кивнула девушка, быстро законспектировав поставленные задачи.

— Предлагаю вам обратить самое пристальное внимание на Максима Воронина, — сказал я, твердо решив заранее раскрутить недобросовестного отпрыска заслуженного директора завода. — Не могу точно сказать, кем он сейчас трудится на предприятии, это вам нужно будет выяснить и тщательно к нему присмотреться. О деталях не спрашивайте, я и так уже слишком много вам рассказал.

Замолчав, я многозначительно посмотрел на Соню. Она ответила, что готова хоть прямо сейчас приступать к работе, и мы пошли к Валечке — оформлять редакционное задание. В двадцать первом веке наш главред Игорь сам распечатывал бланки на своем кабинетном принтере и тут же ставил подпись. А тут это было целое искусство, поэтому я сперва набросал черновик на листе бумаги, «причесал» текст, как говорят у нас в профессии, и отдал его секретарю для набора и распечатки. Подмахнув автографом документ, я попросил выделить Соне машину и вернулся в свой кабинет. Холодная Альбина из приемной Краюхина мне пока что не отзвонилась по поводу интервью, журналистов я всех озадачил и теперь планировал взяться за улучшение газеты.

Пролистывая подшивку за последние несколько лет и с удовольствием вдыхая этот непередаваемый аромат подернутой тленом бумаги, я убедился, что верстка не менялась уже длительное время. Этому, разумеется, находилось объяснение: во-первых, эксперименты тогда еще не приветствовались, а во-вторых, не хватало технической оснащенности. Это в две тысячи двадцать четвертом к услугам верстальщиков Фотошоп и прочие ИнДизайны[38] с сотнями разнообразных шрифтов, а тут пока что приходится обходиться без изысков. Стандартное оформление по ГОСТу и небольшой выбор брусковых шрифтов, которыми набирались все без исключения советские газеты.

Разумеется, были и фигурные шрифты — для использования при печати грамот, приглашений и визитных карточек. Но это отдельная история, а средства массовой информации обходились спартанским набором. Я хотел это исправить при помощи дизайнера. Вернее, художника-иллюстратора, как эта профессия называлась в то время. В редакциях крупных газеты они были, причем даже карикатуристы, которые стали широко известными — вроде Алексея Меринова[39].

Мне бы в идеале тоже кого-нибудь, кто может создавать сатирические портреты и хлесткие рисунки, но найти такой талант не очень-то просто. Поэтому начну с дизайнера, который будет мне оформлять газету — заголовки фигурные рисовать и иллюстрации к статьям. А потом, если проявит себя, и вообще бильд-редактором[40] его сделаю. Должности такой в советских газетах нет, но фоторедакторы есть. И это не совсем то же самое, чем сейчас у меня занимается Леня Фельдман. Да, мы вместе с ним отбирали снимки для статей, это и есть, по сути, бильд-редакторство. Но основная его задача — это набирать фотоархив, курируя остальных «папарацци».

— Клара Викентьевна? — набрав прямой номер парторгши, я включил максимальную доброжелательность. — Нужен ваш совет. Сейчас зайду с вашего позволения.

Судя по голосу, Громыхиной было очень приятно услышать, что мне важно ее мнение. И не просто мнение, а именно рекомендации, помощь. Поэтому, когда я зашел в ее кабинет, Клара Викентьевна просто лучилась приветливостью.

— Рассказывайте, Евгений Семенович, — предложила она. — Кофе?

— Не откажусь, — кивком поблагодарил я ее, и она тут же, достав чистые чашки, разлила из эмалированного кофейника ароматную бурую жидкость. Видимо, как раз недавно заварила себе, так что я очень кстати зашел. А еще я заодно не только кофе попью, но и смогу убедиться, действительно ли Клара Викентьевна остается моим союзником. Для этого я и задумал этот разговор с просьбой посоветоваться.

— Итак, — Громыхина сделала маленький глоток, пристально глядя на меня.

— Я хочу поговорить с вами о художниках-иллюстраторах, — сказал я, пристально следя за реакцией парторгши. — Они требуются газете.

— Но зачем? — возразила Клара Викентьевна. — У нас целый штат фотографов плюс внештатники. Мне кажется, художники — это уже лишнее.

— Позвольте не согласиться, — вежливо возразил я. — Художник способен сделать то, что пока еще неподвластно фотографу. Качественные иллюстрации только повысят интерес к изданию. Вспомним федеральные… то есть общесоюзные газеты. Тот же «Крокодил», например!

— Но у нас же не сатирическое издание, — запротестовала парторгша. — Вы же не собираетесь вводить в «Андроповские известия» карикатуры?

— Да, у нас районная газета, — не стал спорить я, — которую при этом можно сделать лучше. Совместить в оформлении фотографии и художественный рисунок. Сделать полосы разнообразнее и привлекательнее для советских граждан.

— Советским гражданам важно содержание, — Громыхина назидательно подняла указательный палец.

— В первую очередь, — согласился я. — Но качественное наполнение — это комплексный вопрос. Мы включаем сюда как текст, так и иллюстрации. И если статьи наши корреспонденты пишут каждый в своем неповторимом стиле, то и картинки должны быть разнообразными. И потом — художник способен быстро сделать нужный набросок, если это срочно потребуется в процессе верстки в день сдачи. С фотокарточками это сложней. Я могу, конечно, попросить Леню или Андрея сделать пару необходимых кадров… Но это за этим последует проявка пленки, возможно, еще не использованной до конца. А если вдруг нужен будет портрет товарища Горбачева? Или Владимира Ильича Ленина? Помню, Арсений Степанович предлагал мне интервью с одним из наших краеведов. Вот там бы понадобилась историческая иллюстрация…

— Копии портретов исторических деятелей есть в газетном архиве, — покачала головой Клара Викентьевна. — И вы, Евгений Семенович, должны об этом знать.

— И я об этом знаю, — я улыбнулся как можно шире. — Но давайте представим такую ситуацию: наш Арсений Степанович Бродов пишет статью «Неизвестный Ильич». К примеру, он заезжал в Андроповск…

— Но он не заезжал, — Громыхина стояла как неприступная крепость.

— Хорошо, — я терпеливо кивнул. — Оставим тему с вождями. Кто-то из наших журналистов нашел малоизвестный факт из истории нашего края. Архивной фотографии нет. Как быть?

— Например? — кажется, моя собеседница не просто спорит, а все же пытается вникнуть. Не хотела бы, и могла просто сказать категорическое «нет». Однако продолжает беседовать. Это радует.

— Например, мы не знаем, когда в Андроповске, а точнее, в дореволюционном Любгороде провели первый водопровод, — сказал я. — И вот наш краевед Якименко находит в архиве потерянные данные о том, градоначальник Путято при Александре III приглашает из Санкт-Петербурга немецких мастеровых. Как нам это проиллюстрировать?

Я не взял эту историю из головы. Кто-то из нашей старой гвардии писал статью о городском ЖКХ и беседовал с уже постаревшим краеведом Якименко. Тот как раз нашел в одном из полузабытых фондов районного архива подшивки нашей же газеты, когда она еще называлась «Любгородскiя извѣстiя». Датированы номера были, по-моему, аж тысяча восемьсот восьмидесятыми годами. И вот там была новость про первую в нашем городе попытку создания центрального водопровода.

— Резонное замечание, — признала Громыхина. — Но такие открытия не делаются на потоке, вы согласны?

— Это смотря с какой стороны зайти, — я не собирался уступать. — Кто нам мешает дать журналистам задание специально искать в архивах интересные исторические факты? Да это же целую серию публикаций вроде «Городского хронометра» можно запускать!

— Хорошо, допустим, вы меня убедили, — Клара Викентьевна все еще сомневалась, но ее скепсис уже дал явный крен. — В конце концов, можно давать задание художнику оформлять поздравительные заметки в газете…

— А в целом мы можем себе позволить еще несколько штатных единиц? — я тут же схватил быка за рога, сразу прощупывая вероятность расширения коллектива.

— Вообще, штат у нас укомплектован, — начала было Клара Викентьевна, а потом улыбнулась. — Впрочем, я могу поговорить об этом с Анатолием Петровичем. Только почему вы говорите о нескольких единицах? С одним все же было бы проще решить вопрос…

— А отпуска? — тут же возразил я. — А больничные? Нужен как минимум один человек на подхвате. И еще лучше, если у каждого будет собственный стиль.

— Хм-м, — задумалась Клара Викентьевна. — Но где нам их взять?

Она как-то незаметно для себя переключилась с вопроса необходимости к вопросу поисков. Кстати, о них — я ведь не забыл, что планировал организовать тут волонтерский отряд вроде «Следа» из будущего. Но это потом, когда немного разгребусь со всеми остальными делами.

— В Калинине, — я чуть было не оговорился «в Твери», но вовремя поймал себя на мысли.

— Если только, — пожала плечами Громыхина. — Можно созвониться с Венециановским училищем, предложить их выпускникам. Но они, скорее всего, уже трудоустроены.

— А если взять практикантов? — осенило меня.

— Производственная практика проходит весной, — напомнила Клара Викентьевна. — Кстати, к нам, скорее всего, направят студентов с калининского филфака.

— Возьмем, — заранее согласился я. — А насчет иллюстраторов… Почему бы их не переманить?

— Переманить? — возмущенно вытаращила глаза Громыхина.

— Почему бы и нет, — я пожал плечами. — Рассматривайте это как повышение. Трудится человек, например, учителем рисования… Стоп!

Клара Викентьевна смотрела на меня с откровенным непониманием. А я в этот момент думал, как же порой все на самом деле просто. Педагогами ИЗО не работают случайные люди, это как раз и есть выпускники художественных училищ. Почему бы не выбрать кого-то из них здесь, в Андроповске? И не надо никого переманивать из Калинина.

— В следующем номере газеты, — я принялся объяснять Громыхиной, — мы дадим объявление, что «Андроповским известиям» требуются иллюстраторы. Объявим конкурс работ и выберем лучших. Победителям предложим трудоустройство, если будет желание — по совместительству, чтобы не бросали свои классы. Да и школам плюс — представьте только, что в вашем коллективе действующий иллюстратор! Родителям будет почетно отдавать детей в классы таким учителям!

Меня уже немного несло, так что я, уловив это, притормозил. Но суть я до парторгши донес. И теперь рассчитываю на ее поддержку.

— Что ж, — выдохнула она. — Если вы настолько верите, что это поможет газете, я даю добро. Но отвечать за результат вам придется уже не передо мной…

Оставшаяся часть дня прошла в будничной редакционной суете. Ко мне время от времени подходили журналисты, советовались по текстам. Забежал Леня — обсудить еще несколько тем для фотобанка, а заодно предложить взять под крыло остальных корреспондентов, которые изъявили желание снимать самостоятельно. Я согласился, про себя убедившись в правильности будущего назначения Лени на должность заведующего фотоотделом.

Потом пришел Виталий Бульбаш, сияющий как начищенный самовар. Он сообщил мне, что договорился с капитаном Величуком, и его на время берут в патрульный экипаж — не успели мы это сегодня обсудить на планерке, а мой зам уже даже успел скататься в отделение. От меня требовалось только редакционное задание для милицейского начальства. Я его подписал и отправил Бульбаша готовить материал.

День клонился к концу, я по обыкновению задержался, в очередной раз перечерчивая макет и придумывая, что можно улучшить в верстке. Еще одним фронтом работы я себе обозначил мастерство заголовка. Дежурные обороты из самих текстов вроде пресловутых «рамок реализации» я убирал во время редактуры и объяснял авторам, почему это важно. Дело в итоге пусть и туго, но шло. А вот с заголовками было гораздо сложней.

«С песней по жизни». «Любовь начинается с семьи». «Работаем на совесть!» «Молодо-зелено». «Город, в котором хочется жить». Старые выпуски просто пестрили подобными однотипными названиями статей. И после просмотра порядка сотни архивных номеров мне уже захотелось не жить, а выть. Так что надо, пожалуй, провести обучающее собрание и немного напомнить моим журналистам о правилах составления заголовков. Заодно поделиться секретами из моей прошлой жизни. Например, игровыми вариантами вроде «Бремя обедать» или «Тень медицинского работника».

Пожалуй, завтра, когда все соберутся в начале рабочего дня в редакции, проведу семинар. И сам заодно попрактикуюсь, чтобы не забронзоветь. А сейчас — время набрать телефонный номер.

— Алло? — ответил довольно молодой женский голос.

— Здравствуйте, — сказал я. — Могу я поговорить с Павлом Садыковым?

— Конечно, — доброжелательно ответила мне его жена. А кто еще может поднять трубку в его квартире? — Сейчас приглашу.

Моя собеседница прикрыла трубку ладонью, и до меня донеслись лишь приглушенные звуки. Потом в динамике раздался уже мужской голос.

— Я слушаю вас.

— Здравствуйте, Павел, — сказал я. — Меня зовут Евгений Семенович Кашеваров, я главный редактор газеты «Андроповские известия». Ваш телефон мне дал Анатолий, ваш тесть.

— Так, — я прямо-таки почувствовал, как мужчина напрягся.

— Мне бы хотелось побеседовать с вами о… ликвидации последствий аварии, — я говорил спокойно, без лишней суеты и нажима. — Мы часто пишем в газете о героях нашего города, и то, что до сих пор не рассказали о вас, это сплошное упущение.

— А что обо мне рассказывать? — удивился Павел. — Призвали как резервиста, нас много было. Какое же это геройство?

Разговаривая по телефону, я не мог уловить искреннего отношения ликвидатора. Когда не видишь человека, сложно считывать его эмоции. Но я почему-то был уверен, что он действительно не считает время, проведенное в зоне отчуждения, своим личным подвигом. И это его красит, как подавляющее большинство людей того времени. Родина позвала — они выполнили. Без лишних вопросов, безропотно, без битья кулаком в грудь. Мамин хороший знакомый по фамилии Крякин, дядя Сережа, тоже был там. И рассказывал, что даже в Чернобыле были те, кто грабил пустые дома. Милиционеры задерживали их, устраивали облавы. Но скольких они упустили… И пока сотни тысяч затыкали своими телами пышущий ядом реактор, отдельные личности вывозили радиоактивную мебель и кирпичи, торговали на рынках зараженными яблоками.

— А вы тогда просто расскажите о тех, кого считаете настоящими героями, — подсознание само подсказало правильный вариант, и голос моего собеседника как будто стал немного теплее.

— Ну… если так, — Павел улыбнулся. — Что нужно сделать?

— Хорошо бы встретиться и подробно поговорить, — сказал я.

— Тогда приезжайте хоть сейчас, — предложил ликвидатор. — Переулок Павлентьева, дом сорок шесть, квартира двадцать девять.

Как назло, все водители уже наверняка разъехались по домам, и просить Валечку организовать мне машину поздно. На автобусе? Переулок Павлентьева — это далековато, самый край города. Разумеется, я не барин, и покататься на том же «ЛиАзике» мне абсолютно не зазорно. Просто время уже позднее, завтра всем советским людям на работу, и мне не хотелось бы засиживаться допоздна у гостеприимного ликвидатора. Такси!

В советские времена вместо нескольких популярных онлайн-приложений в Андроповске был один таксопарк. Еще с детства я помнил эти огромные желтые и голубые «Волги» с шашечками и буквой «Т» на бортах. Их «ловили» или заказывали по телефону, но услуги даже тогда не считались дешевыми, и, как говорилось в одном хорошем фильме[41], «наши люди в булочную на такси не ездили».

Однако сейчас у меня не было иного выхода. Поэтому, быстро договорившись с Павлом, я положил трубку и… завис. Я ведь не знаю, как можно вызвать такси в СССР в восемьдесят шестом. А «Гугл» или «Яндекс» мне в этом не помогут, потому что их еще не изобрели. Как же быть? Валечку я уже отпустил, так бы она мне подсказала. Может, позвонить в справочную? Помню, в Союзе по телефону можно было и точное время узнать, и погоду, и даже нужный телефон…

«Ты просто гений, Кротов, — усмехнулся я про себя. — Чтобы позвонить в справочную и выяснить номер телефона такси, нужно сперва узнать номер справочной».

К счастью, я вовремя сообразил, что есть еще один способ. Вышел из кабинета, склонился над секретарским столом — и точно! Вот он — «Телефонный справочник города Андроповска Калининской области РСФСР». Книжка была красивая, с цветной фотографией моста через Любицу в центре города. Я пролистал ее, нашел раздел полезных телефонов и очень быстро выяснил нужный мне номер.

— Центральное бюро заказов такси, — ответили мне, когда я дозвонился. Не сразу, потому что довольно долго там было занято.

— Здравствуйте, девушка, — сказал я. — Будьте добры, машину к редакции «Андроповских известий». Профсоюзов, дом шесть.

— Такси подъедет в течение десяти-пятнадцати минут, — ответила диспетчер, связавшись перед этим с водителями и выяснив, кто из свободных сейчас находится ближе всех.

Поблагодарив и повесив трубку, я принялся одеваться. Снег на улице поутих, но температура опустилась ниже нуля, и было довольно зябко ждать машину на крыльце. К счастью, ярко-желтая «Волга» с погасшим зеленым огоньком подъехала намного быстрей, и вскоре я уже расположился на переднем сиденье. Водитель мне достался колоритный — парень, будто высеченный из гранита, с огромными кулаками. Ощущение, что именно с него рисовали плакатных советских рабочих. Уточнив адрес, он чуть сдвинул фуражку и плавно тронул с места.

На счетчике уже откуда-то набежало двадцать копеек, и я засомневался, хватит ли у меня денег. Видимо, я слишком внимательно смотрел на циферблат, еще и с явным беспокойством, потому что водитель сразу же улыбнулся.

— Давно не ездили? — уточнил он.

— Ага, — подтвердил я и зачем-то ляпнул: — С шестьдесят девятого.

— О, тогда понятно, — кивнул таксист. — С тех пор цены поменялись. Теперь не десять копеек за километр, а двадцать. И двадцать — посадка. Так что не переживайте, мы не обманываем. Все же по счетчику.

И он постучал огромным пальцем по панели приборов, указывая мне на прикрученную к ней тонкую металлическую пластинку. Надпись на ней гласила белым по черному:

— Получается, вы меня подождать сможете? — обрадовался я. — А то не хочется в гостях задерживаться.

— Это правильно, — кивнул «гранитный» шофер. — Машин сейчас на линии меньше, часть сняли в соседний район, там делегацию из Болгарии принимают. Поэтому можно и не дождаться.

— Спасибо, что предупредили, — поблагодарил я.

Все-таки два рубля — не такая уж огромная сумма за уверенность в том, что холодным вечером у подъезда в дальнем районе меня будет ждать прогретая машина. А плачу я из собственного кармана, так что никаких претензий ни у кого не будет. Кстати, надо бы потом дома подбить дебет с кредитом, а то трачу не задумываясь. Интересно, кстати, когда у нас в газете зарплата? Ее ведь не на карту зачислят, придется в кассу очередь отстоять. Узнаю завтра ненавязчиво у Бульбаша.

Водитель в этот момент плавно затормозил, хотя впереди горел зеленый свет. Спустя миг через перекресток промчался желтый «уазик» с синей полоской вдоль борта.

— Где-то что-то случилось, — покачал головой таксист.

Любопытная реакция, отметил я про себя. Вроде бы ничего особенного — промчалась на вызов машина одной из экстренных служб. В мое время водители, как правило, чертыхались, особенно если это был наряд ДПС. А тут этот гранитный парняга, будто добрый кот Леопольд, искренне обеспокоен тем, что где-то творится несправедливость.

— Я вот тоже в милицию хочу пойти, — водитель нажал на газ, и машина поехала дальше.

— И за чем дело стало? — удивился я.

— Ну как, — покачал головой таксист. — Характеристика нужна по комсомольской линии. В армии я отслужил. А вот для милиции пока недостаточно, видимо, хорош. Да и потом — физическую подготовку надо улучшить. Я после болезни, извините за подробности, всю форму растерял.

— У меня хороший знакомый есть, — голова тут же подала дельную мысль. — Тренер. У него и спортзал в наличии. Могу договориться.

— Спасибо, я был бы очень признателен, — улыбнулся таксист и, не отрывая взгляда от дороги, протянул огромную, как лопата, ладонь для рукопожатия. — Меня Петр зовут.

— Евгений Семенович.

— А вы сами, извините, чем занимаетесь? Статьи пишете?

— И это тоже, — кивнул я. — Вот как раз еду к одному из героев очередного репортажа. Кстати, про вас тоже могли бы написать. О работе таксистов.

— Да какая тут работа, — водитель махнул рукой. — Крутишь весь день баранку.

— Ну, не скажите, — я покачал головой. — Все профессии нужны и все профессии важны.

— Тогда буду рад помочь, — Петр из человека-памятника превратился в обычного улыбчивого парня. Просто огромного.

— Вы тогда мне свой телефон оставьте, — попросил я. — Кстати, в пятницу у моего знакомого что-то вроде соревнований будет. Приходите тоже, заодно все обсудим. Я потом позвоню вам насчет статьи и объясню, что да как по поводу зала.

Я усмехнулся про себя. Что в будущем, что здесь, в СССР, журналистская жилка находит, куда пробиться. Ведь так чаще всего и бывает, что идея статьи приходит в совершенно неожиданном месте и в непредсказуемый час. Так в своей прошлой жизни я, например, взял интервью у врача в сельской амбулатории, куда привез родственника. Потом подготовил большой материал о реконструкторском увлечении своего хорошего приятеля Вани Кленова. Познакомился с девушкой, играющей в любительском театре-студии, поговорил с режиссером и написал статью о нем и о его постановках. Оказался очень крутой мужик, который окончил ГИТИС, поработал в Москве и Твери, а на пенсии вернулся в родной Любгород и не смог бесцельно сидеть на пенсии. Так и здесь — на ликвидатора Павла Садыкова я вышел случайно, когда разговорился с рабочими кровельного цеха. А статья про такси… Собственно, тут уже все понятно.

— Вот мы и подъехали, Евгений Семенович, — тем временем сообщил Петр.

Дом, где жил герой моей будущей статьи, был самой обычной «хрущевкой». Панельная пятиэтажка в окружении еще нескольких таких же. Но что удивительно, на другой стороне переулка Павлентьева располагались уже кирпичные четырехэтажки. Это я помнил еще по своей прошлой жизни.

Я безошибочно выбрал второй подъезд, потому что в точно таком же доме жил мой друг детства Васька Строев, а потом я в универе встречался с девушкой из панельки этого же типа. Так что планировку я знал как собственные пять пальцев на любой из рук. А никаких бронированных дверей с кодами и домофонами еще не было.

Поднялся на третий этаж, повернул налево — из трех квартир на этаже двадцать девятая располагалась именно с этой стороны. Нажал на кнопку звонка, услышав резкий тревожный звук. Мне тут же открыл сам Павлик — парень лет тридцати, невообразимо бледный даже для нашей средней полосы.

Я снова представился, мы обменялись рукопожатиями и парой дежурных фраз. Ладонь у Павлика оказалась вялой, хотя в целом он выглядел вполне крепким. Это меня насторожило, однако я не стал акцентировать свое внимание. Мне предложили тапочки, от которых в сторону рванул серый кот, а потом мы прошли на крохотную кухоньку, где хлопотала миловидная девушка в цветастом халате и однотонном голубом переднике.

— Оксана, — с улыбкой представилась она, приподнимая крышку со шкворчащей сковороды.

Пахнуло картошкой с грибами, и я потянул носом воздух. Павел тем временем предложил мне стул и спросил:

— Не откажетесь с нами поужинать?

— С большим удовольствием, — улыбнулся я.

Помня о том, что Кашеварову нужно худеть, я попросил положить мне совсем немного, и Оксана даже поначалу расстроилась. Но я честно объяснил ей, что борюсь с лишним весом, а потому с большим трудом удерживаюсь от того, чтобы съесть все. Девушка рассмеялась, и мы принялись ужинать. Оксана поинтересовалась, откуда мы знакомы с ее отцом, я рассказал, как мы с ним и с Гришей Чорбой изготавливали кровлю. Потом мы остались на кухне с Павликом, чтобы поговорить уже по делу. Я достал из кармана миниатюрный «Панасоник» с малюсенькой кассетой и включил запись, предварительно предупредив об этом своего собеседника. Параллельно с этим я просматривал фотоальбом с поистине уникальными кадрами. Их мне обещали выдать на время для газеты, чтобы сделать копии и проиллюстрировать материал.

История этого парня была с его точки зрения простой, а с моей — захватывающей. Он работал здесь, в Андроповске, в автобусном парке, водил пассажирский ЛАЗ. В армии получил категорию C, поэтому его призвали на военные сборы, откуда перекинули в зону отчуждения. Там он возил ликвидаторов к аварийному блоку и обратно. После каждого такого рейса его «свинцобус», то есть закрытый свинцовой защитой автобус модели «Таджикистан»[42], тщательно мыли, как и его самого. Говорили, что с собой нельзя ничего брать. Потом «свинцобус» оставили в могильнике на вечное гниение.

Поначалу было страшновато, говорил он. Большой чистый город пустой, как будто все вымерли. А по улицам — бронетранспортеры, БРДМ[43] и самые обычные поливалки. Только водители затянуты с ног до головы в костюмы РХБЗ[44], и глаз не видно за стеклами противогазов. А еще — тут Павлик слегка вздрогнул — машины лили на асфальт не воду, а клейкую жидкость, которая прибивала радиоактивную пыль, не давая ей разлететься от ветра.

По дороге они им несколько раз попадались мародеры. Павлик был в этом уверен, потому что те, едва завидев автобус с людьми, быстро прятались в заросли. Некоторые прямо на машинах сворачивали в лес. А один раз какую-то «шестерку»[45] солдаты раздавили гусеничной ИМР, то есть инженерной машиной разграждения. Я видел такие на фотографиях, а один раз даже в одном из транспортных музеев в Москве — это фактически танк. Павлик объяснил, что у той «шестерки» весь багажник был забит украденными из пустых домов вещами. Ее водителя задержали милиционеры, дорогу в этот момент перекрыли. А тут мимо как раз ехал экипаж ИМР. Как только те узнали от сержанта, что в машине зараженный скарб, еще и краденый, расплющили легковушку без лишних сантиментов.

Видел Павлик и как землю хоронили в земле, как сваливали в ямы убитых кошек и собак, потом эти ямы заливали бетоном. Жутко, говорил он, просто жутко. Но при этом парень хорошо понимал необходимость всего, что происходило и происходит там до сих пор. В районе Чернобыля у планеты зияла огромная рана, которую требовалось как можно скорее закрыть, чтобы она не пошла дальше, не разрослась по всему телу Земли. Он «всего лишь» возил ликвидаторов на «свинцобусе», повторял Павлик. Ничего героического не совершил. А вот те, кто расчищал крышу четвертого блока, кто тушил пожар двадцать шестого апреля, они-то как раз проявили невероятную доблесть. И он, Павлик, был бы рад быть в рядах первых. Но ему доверили только водить машину.

— Вы знаете, — проговорил я, когда мой собеседник замолчал, — я с вами не соглашусь. Возить людей в зараженной радиацией местности — это тоже подвиг. И вы должны об этом помнить, не стесняться того, что вы там были.

— Наверное, вы правы, — слабо улыбнулся он. — Но меня учили, что нужно действовать, а не рассказывать.

— Вы и действовали, — уверенно кивнул я. — Кстати, как вы? Я не сильно вас утомил?

— Нет-нет, все нормально, — нарочито браво произнес Павлик, но я-то видел, как ему тяжело. — Водички бы только…

Он попытался встать, но не смог, и из комнаты тут же прибежала его супруга. Помогла мне снова усадить сопротивлявшегося парня на стул, налила в граненый стакан воды из чайника. А я окончательно убедился в том, что Павлика надо спасать.

— Вот что, — я нахмурился. — Я запишу вас к хорошему врачу. Не относитесь наплевательски к собственному здоровью. И не вздумайте сопротивляться, отказов я не потерплю.

Я не знал, кто в советском Андроповске мог помочь Павлику. Но я был точно уверен, что Аглая Ямпольская не останется в стороне. Не сама, так направит к кому-нибудь — к тому же самому своему учителю. Как его? Точно — Королевич Василий Васильевич.

— Спасибо вам, Евгений Семенович! — сказала мне Оксана, едва сдерживая слезы. — Он ведь упрямый. С ним только так.

— Берегите себя, — кивнул я и, пожав вялую руку Павлика, принялся собираться. — Если что, Оксана, вызывайте скорую помощь, не слушайте его. И вот вам мой номер.

Я быстро набросал свой рабочий телефон на листочке в блокноте, вырвал его и протянул жене Павлика. Еще раз поблагодарил обоих за прием и особенно за фотографии, попрощался и вышел за дверь. Там, внизу, меня ждала уютная «Волга» с терпеливым таксистом Петром.

Утреннюю планерку я твердо решил провести как семинар. Головы у всех свежие, материалы пока что в работе, и до выхода номера еще далеко. Так что, едва придя на работу, я сразу же попросил Валечку организовать мне сбор журналистского коллектива. На вторую неделю сотрудники уже привыкли к новому Кашеварову и точно не ждали никакого подвоха — они улыбались, свободно размещались за большим столом и сразу же готовили письменные принадлежности. Как прилежные студенты, ей-богу!

— Товарищи, у меня к вам серьезный разговор, — начал я и тут же понял, что выбрал неправильный оборот.

Все моментально как-то подобрались и насторожились. Видимо, решили, будто я их буду за что-то отчитывать и распекать. С одной стороны, это так и есть. Все-таки сейчас мы будем разбирать стиль заголовков, которым грешат все без исключения. Но с другой, нельзя подходить к людям из восьмидесятых с требованиями из будущего. А потому надо бы скорректировать свой заход.

— Помните, мы с вами поставили задачу сделать нашу газету одной из лучших? — я обвел всех внимательным взглядом. — Так вот, речь пойдет об этом. Сегодня у нас с вами, считайте, начнутся курсы повышения квалификации.

Журналисты тут же расслабились, чуть ли не выдохнули.

— Я тут просмотрел подшивку нашего издания за последние годы, — все внимательно слушали, — и сделал вывод, что мы подходим к заголовкам слишком формально. А между тем, это своего рода витрина хорошего текста.

Я сознательно не стал переносить ответственность на коллектив. Поэтому и сказал «мы подходим», а не «вы подходите». Все-таки для них я по-прежнему Евгений Семенович Кашеваров, их главный редактор, а вовсе не Женька Кротов из прекрасной России будущего. И все «косяки» газеты — это и моя недоработка.

— Позвольте, Евгений Семенович, — старик Шикин поднял руку, будто школьник-отличник, — но ведь главное в тексте — это суть, смысл.

— Верно, Пантелеймон Ермолаевич, — кивнул я. — Но даже самый талантливый текст нужно захотеть прочитать, чтобы оценить его гениальность. А что может побудить аудиторию хотя бы пробежаться по статье глазами? Именно заголовок. Броский, яркий, каламбуристый.

— Но ведь это приемы западной бульварной прессы! — впервые за все время со мной решила поспорить Людмила Григорьевна Метелина, тихая бабушка, которая в газете составляла колонки районных новостей о сборе урожая и прочих производственных процессах.

— Херстовина, — улыбнулся Бульбаш, весело подмигнув мне.

— Уильям Херст, хочу вам напомнить, был учеником Джозефа Пулитцера[46], — я выразительно посмотрел сначала на своего заместителя, потом на Метелину. — Того, в честь которого названа премия за точность и приверженность читательским интересам. Я отнюдь не возвеличиваю западную журналистику, в особенности «желтую». Но кое в чем нам с вами стоит у них поучиться. Умению заинтересовать читателя — так сто процентов.

— Задача советской газеты — доносить до читателя правду, — не унималась Людмила Григорьевна.

— Так мы этим и занимаемся, — спокойно парировал я. — И продолжим заниматься. Но чем больше людей заинтересуется нашими текстами из-за правильных заголовков, тем больше будет прочтений и до тем большего количества советских граждан мы донесем достоверную информацию.

— Но ведь они и так прочитают! — Метелина твердо решила меня переспорить. Вот уж верно: в тихом омуте черти водятся.

— Не нужно думать, что люди читают просто по факту, — отрезал я, намереваясь прекратить эту дискуссию. — Да, есть те, кто поглощает газеты и книги от корки до корки. Но большинство людей избирательны. Для них мы и будем выдумывать яркие заголовки, привлекающие внимание. Никто не говорит, будто мы должны писать что-то вроде «Гигантская саранча в штате Айова загрызла школьный автобус». Нет! Не путайте, пожалуйста, просто громкие заголовки с интересными. И если вы дадите мне договорить, то сами сделаете те же выводы.

Разгоревшаяся перепалка лишь подогрела интерес журналистов к моим словам. Метелина, поняв, что я все равно буду стоять на своем, притихла, но явно не сдалась. Наоборот, смотрела на меня теперь снисходительно: мол, давай-как, щенок, расскажи нам о журналистике. Хотя, быть может, и я сейчас на эмоциях преувеличиваю. Скепсис тоже нужен, главное, чтобы он был здоровым. А не просто ради поспорить.

— Итак, — я продолжил. — У нас есть всего несколько секунд, чтобы зацепить читателя заголовком. Возьмем, к примеру, вот этот материал, — я взял заранее заготовленную газету. — Как он озаглавлен? «Гордость района». Не спорю, информационный повод отличный — рекорд по надоям молока в тысяча девятьсот восемьдесят пятом. Но заголовок тухлый, уж простите меня за резкость. Потому что точно так же можно было назвать и статью про деревенских механизаторов, которые собрали самодельный комбайн. Или про животноводов, которые получили награду на ВДНХ. Понимаете, о чем я?

— Мы должны заинтриговать читателя, — подала голос Зоя Шабанова. — Чтобы заголовок был ярким и буквально заставлял прочитать подробности.

— Именно, — подтвердил я. — Почему бы не назвать статью, скажем, «Сто вагонов молока»?

— Так интересней, — кивнул Бульбаш, к нему присоединился Шикин, а потом и другие журналисты. Кроме Метелиной, которая и написала про «гордость района».

— Теперь другой пример, — я быстро нашел статью самого Виталия Николаевича, чтобы не быть пристрастным. — Два года назад вышло интервью с Прасоловым, предшественником Анатолия Петровича Краюхина на посту первого секретаря. И что мы видим? «Геннадий Прасолов отвечает на вопросы».

Бульбаш, узнав собственный текст, понурился и опустил взгляд. Хотя в целом его заголовки меня радовали — он был одним из немногих, кто не стеснялся оригинальничать. Например, статью про дорожный ремонт назвал «Скатертью дороги». Не бог весть что по меркам двадцать первого века, но довольно смело для советской районки восьмидесятых. А тут вдруг такой нечитаемый официоз.

— А я вот нашел интересную фразу, — невозмутимо продолжил я. — Прасолов рассказывает, как во время паводка он на вертолете зону подтопления облетал. А когда спустился и выходить стал, ему от ветра галстук по лицу заехал. Так Прасолов его тут же стащил, в карман убрал и пошутил: «Жизнь заставит, и галстук снимешь». Чем не цитата для заголовка?

— У меня вопрос, Евгений Семенович, — гордо подняла руку Людмила Григорьевна. — Если все эти заголовки неправильные, как же вы их в свое время пропустили?

Ее глаза ехидно блеснули, тихая бабушка, решившая сегодня побыть моим оппонентом, предвкушала победу.

— Потому-то и пропустил, — улыбаясь, ответил я, — что сам был таким же. Неправильным. Но никогда не поздно меняться, особенно в лучшую сторону.

Время летело как птица-тройка-перестройка. Я продолжал закапываться в архивные номера, вспоминал интересные фишки из будущего, которые можно было использовать в газете. Параллельно писал статью о чернобыльце Павлике и в фоновом режиме ждал звонка от секретарши Краюхина по поводу интервью.

Питание я себе все же постепенно нормализовал, про курение даже не думал, а с вечера четверга начал бегать. Велосипед пришлось пока поставить на балкон, потому что пусть первый октябрьский снег и сошел, но погода уже не располагала к прогулкам на железном коне. Васька целыми днями сидел дома один и дрых, активизируясь после моего прихода домой с работы. Я даже подумывал взять ему подружку, чтобы тусовались вдвоем и не скучали, но решил не испытывать судьбу, увеличивая поголовье котов в отдельно взятой советской квартире.

Я еще разок заглянул на репетицию к своим музыкантам, узнал, что они все же переименовали группу в «Бой с пустотой», а еще выбрали единый стиль — джинсы-«варенки» и безрукавки из пиджаков от школьной формы. Нашивки находились в процессе изготовления, их было решено закрепить на левой стороне груди, к сердцу. В общем, ко вторничному концерту ребята готовились тщательно, и я был за них горд.

Это было вчера, в четверг, а сегодня в семь вечера меня ждали в подвале дома номер шесть по Пролетарской улице — там, где находилась «качалка» Вовки Загораева. На неформальные соревнования я планировал прийти не один, а с фотографом Леней Фельдманом и корреспондентами Никитой Добрыниным и Аркадием Былинкиным. Наших почтенных журналистов в возрасте и девчонок брать не рискнул — для первых это был бы шок по всем статьям, а вторым пришлось бы отбиваться от настойчивых ухаживаний качков. Все-таки женщины в тренажерном зале — это пока не самая привычная деталь советского быта. Кстати, об этом, пожалуй, тоже стоит упомянуть в статье о «качалках», задав риторический вопрос о равноправии.

Но самое главное, в отличие от прошлого раза отдельные материалы для номера уже были готовы заранее, так что упади на меня сверху необходимость его напечатать сегодня, я бы справился и с этой задачей. У меня даже оставались в запасе материалы о людях труда и парочка других, более универсальных — на случай форс-мажорных обстоятельств. Например, если Краюхин все же слишком затянет с согласием на интервью. А еще я тем самым вычищал себе время для собственного текста об андроповском ликвидаторе. Было ясно, что одной его историей не обойтись. Потому-то я и провел подготовительную работу, причем довольно-таки обширную с учетом ограниченных возможностей этого времени.

Во-первых, я еще раз созвонился с Павлом и попросил у него номера телефонов тех, с кем он сдружился в Чернобыле. Во-вторых, через Громыхину я вышел еще на нескольких ликвидаторов из нашего города. Не все захотели со мной общаться, но даже те десятеро, которые пошли мне навстречу, дали мне много полезной фактуры. Почти все за редким исключением в виде одного моего собеседника рассказали о проблемах со здоровьем, причем у каждого было что-то свое. У кого-то волосы выпали сразу на всем теле, даже ресницы и брови, кто-то мучился повышенной утомляемостью, еще несколько человек словно под копирку жаловались на сердце. География пострадавших благодаря приятельским связям Павлика оказалась расширенной — мне довелось поговорить с парнями из Калинина, Ленинграда, Свердловска и Куйбышева. Такой разброс придавал основной идее мой статьи большей авторитетности, но не хватало еще кое-чего. Мнения специалистов и данных медицинских обследований. И вот тут я сделал большую ставку на Аглаю Тарасовну.

Я специально выкроил время в середине дня и подъехал вместе с водителем Севой к городской поликлинике. Предварительно я выяснил приемные часы Ямпольской и подгадал момент, когда она закончит работать. Ломиться к ней в кабинет без записи я не рискнул — молодая красавица-доктор была принципиальной и запросто могла выставить меня взашей за такую наглость. А потому я решил действовать мягче.

— Кашеваров? — удивилась она, выходя из кабинета следом за последним принятым пациентом. — Здравствуйте. А я вас сегодня не ждала, вы же должны были записаться на тридцать первое. Плохо себя почувствовали?

— Да нет, Аглая Тарасовна, вовсе наоборот, — я улыбнулся во все свои тридцать два зуба. — Я теперь бегаю по вечерам кросс, катаюсь на велосипеде, сменил режим питания, да и вообще…

— Постриглись под Криса, — неожиданно улыбнулась Ямпольская. — А вам идет. Даже помолодели. Продолжайте в том же духе, и все ваши болячки очень быстро уйдут. Ведь то, на сколько лет человек себя ощущает, тоже сказывается на здоровье.

От неожиданности, что Аглая Тарасовна сделала мне комплимент, я даже не сразу понял, какого Криса она имеет в виду. А потом вспомнил — так звали персонажа из «Великолепной семерки»[47], которого сыграл актер Юл Бриннер. Но черт с ним, с этим Крисом — я произвел хорошее впечатление! Пусть даже на линии отношений «врач — пациент». Кстати, интересно, почему я эту довольно-таки молодую женщину даже в мыслях называю по имени-отчеству? Не Аглая, а именно Аглая Тарасовна? От безграничного уважения? Или трепета перед ее профессией?

— Спасибо, — сказал я вслух. — Не без ваших стараний обошлось. Но я к вам совсем по другому поводу.

— Слушаю вас, — внимательно посмотрев на меня и посерьезнев, кивнула Ямпольская.

— Я на машине, — сообщил я. — Вы не будете против, если я вас подвезу? Не хочется вас задерживать, а поговорить надо.

— Благодарю, Евгений Сергеевич, но я лучше пройдусь пешком, — покачала головой докторша, по всей видимости, превратно истолковав мое предложение. — Живу я недалеко, а ходить полезно для здоровья. Если у вас что-то действительно важное, говорите здесь.

— Извините, я не имел в виду ничего такого, — я смутился. — Просто на улице холодно, я и подумал, что в теплой машине будет комфортнее, да и быстрее… Но, если вам больше нравятся прогулки по свежему воздуху, я с удовольствием вас поддержу. Не подумайте только, что я навязываюсь. Разговор у меня к вам рабочий и… очень важный. В буквальном смысле вопрос жизни и смерти.

Речь у меня получилась сбивчивой, но основную суть, надеюсь, я передал.

— Что ж, — все еще недоверчиво глядя на меня, кивнула Ямпольская. — Подождите меня тогда снаружи у входа в поликлинику, мне нужно сначала одеться.

Несмотря на серьезность предстоящей беседы, я выбежал на улицу окрыленным. Даже чуть ли не приплясывая. И одеться забыл, чем развеселил обычно строгую старушку-гардеробщицу. Потом отправил в гараж Севу, сказав ему, что доберусь до редакции на автобусе, и вернулся к крыльцу поликлиники. Вовремя — Ямпольская как раз выходила.

На ней было красивое бежевое пальто, перехваченное широким поясом, темно-коричневый берет, такого же тона шарф, перчатки и сапоги. Прямо не девушка, а картинка. Только при этом еще и врач.

— В какую сторону нам идти? — уточнил я.

— Туда, — указала Ямпольская, тряхнув своими каштановыми локонами. — К Любицкой набережной.

— Совсем близко, — вырвалось у меня, и Аглая Тарасовна неожиданно улыбнулась.

— Не переживайте, если все так серьезно, как вы утверждаете, я вас внимательно выслушаю, — сказала она. — Только не увлекайтесь.

Мне очень хотелось взять ее под руку, но именно сейчас это было бы бестактно. Все-таки мы пока что еще не на свидании, у нас, можно сказать, деловая встреча. Так что лучше быть вежливым, лучезарным, но ни в коем случае не приставучим.

— Спасибо, — поблагодарил я, и мы неспешно направились по усыпанному опавшей листвой тротуару, где еще позавчера явно лежал толстый слой первого снега. — У меня есть знакомый… Он ликвидатор-чернобылец. Недавно я виделся с ним, и его состояние меня обеспокоило. Я, разумеется, не врач, и не могу судить, но мне кажется, ему нужно обследование.

— Я понимаю ваше беспокойство, — мне показалось, Ямпольская облегченно выдохнула, убедившись, что к ней не собираются липнуть. — И все же, насколько мне известно, тех, кто там побывал, регулярно обследуют. Советской медицине известно об опасности радиации.

— У меня нет никаких сомнений в компетентности наших врачей, — убежденно заговорил я. — Просто в нашей стране не так много практики… Облученный организм ведет себя непредсказуемо, и в случае с моим знакомым все не очень хорошо. Из нас двоих врач только вы, но все же позвольте мне попробовать вас убедить в необходимости дополнительного обследования.

— Скажите честно, Евгений Семенович, — Аглая Тарасовна строго посмотрела на меня, — вы искренне за него беспокоитесь или хотите написать громкую статью?

— От вас ничего не скроешь, — я заставил себя улыбнуться. — Да, я хочу написать именно резонансный материал, но ради благополучия человека. Не только моего знакомого, но и многих других чернобыльцев.

— Благородно, — оценила Ямпольская. — Пожалуй, я высказалась слишком резко… Извините меня, Евгений Семенович. И все-таки почему вы считаете, что ликвидаторами занимаются недостаточно?

— Слишком мало прошло времени, — я покачал головой. — Слишком мало опыта наблюдений в динамике. Пусть меня назовут паникером, но я все же сторонник того, что лучше перебдеть, чем недобдеть. К тому же я разговаривал еще с несколькими участниками ликвидации аварии. Причем из разных городов. И выводы у меня неутешительные. Своей статьей я хочу привлечь внимание к проблемам этих людей. Ведь это такая возможность поймать болезнь на старте! Получить опыт, научиться вовремя распознавать опасность! И тем самым спасти огромное число пострадавших, в ком еще спит эта зараза! Предупрежден — значит вооружен!

— Чего вы хотите от меня? — немного помолчав, спросила девушка. — В том смысле — чем я могу помочь?

— Осмотреть его, взять анализы, провести дополнительное обследование, — перечислил я. — Причем желательно как можно скорей. Чтобы результаты были готовы до выхода номера.

— Я ведь не радиолог, Евгений Семенович, — покачала головой Ямпольская. — Но осмотреть вашего знакомого и выдать нужные направления в моих силах. Завтра у меня тоже рабочий день, и я прямо с утра подберу запись на ближайшее время. Как его зовут?

— Павел Садыков, — ответил я. — Отчество, к сожалению, не знаю.

Мы стояли на светофоре, ожидая разрешающего сигнала. Рядом стояла будка регулировщика, которых уже не останется в Любгороде будущего. По влажному асфальту шелестели автомобили — позабытые в моей прошлой жизни «Москвичи», «Запорожцы», «Волги».

— Я запомнила, — кивнула Аглая Тарасовна, в этот момент загорелся зеленый, и мы пошли дальше. — Попробую потом направить его к Королевичу для консультации. Он пользуется авторитетом в научных кругах, у него есть коллеги, с которыми можно посоветоваться.

— И узнать о похожих случаях в их практике, — подхватил я. — Если ваш учитель проникнется… Было бы очень хорошо подключить докторов его уровня.

— Я попробую, — кажется, мне все-таки удалось перетянуть Ямпольскую на свою сторону. — Василий Васильевич — настоящий врач, он не оставит в беде пациентов. И… я попрошу его связаться с коллегами из институтов. Возможно, у него есть знакомые в отделениях радиологии. Если вы правы, мы действительно сделаем большое дело.

— Спасибо вам, доктор, — я не знал, как лучше поблагодарить девушку, и произнес эти простые слова.

— За мой халат белый, — улыбнулась в ответ Ямпольская. — Вы думали, выслушав все подробности, я откажу? После этого я бы сама перестала себя считать врачом. И потом… пока еще не за что, Евгений Семенович. Мы еще не знаем, что на самом деле с вашим знакомым. Не будем торопить события. Сначала обследование, потом консультация с Королевичем, и уже тогда можно будет о чем-то говорить. А вам спасибо, что проводили. Вот я и дома.

Она указала на самую обычную непримечательную пятиэтажку, во дворе которой стояла гордость отечественного автопрома того времени — вишневый ВАЗ-2108, легендарная «восьмерка». Когда-то это была машина мечты, не уступающая по характеристикам «Фольксвагену» модели «Гольф». Черт, вот о чем я сейчас думаю, когда рядом такая красавица?

— Аглая Тарасовна, как вы относитесь к спорту? — была не была!

— Положительно, — улыбнулась Ямпольская.

— В семь вечера сегодня соревнования в одном спортклубе, — сказал я. — Туда пускают не всех, но я бы вас туда пригласил. Составите компанию?

— Соревнования меня не очень интересуют, — покачала головой девушка. — Но за приглашение спасибо.

Да уж, опростоволосился — неужели и впрямь Ямпольской интересно смотреть на потных мужиков в подвале жилого дома? Тоже мне, Ромео!

— Тогда у меня есть предложение поинтересней, — внешне мне все же удалось сохранить добрую мину при плохой игре. — В следующую среду в доме культуры состоится концерт в честь Дня комсомола. Мы готовим сюрприз, который, я просто уверен, вас должен заинтересовать.

— Вы там будете выступать? — в глазах докторши мелькнул неподдельный интерес.

— Нет, но я имею некоторое отношение к подготовке.

— Это тоже неплохо, — прищурилась Аглая Тарасовна. — Самодеятельность я люблю. Позвоните мне завтра по телефону регистратуры. Я вам отвечу по поводу записи вашего знакомого, и заодно вы мне расскажете немного подробностей. До свиданья, Евгений Семенович.

— Всего доброго, Аглая Тарасовна, — я улыбнулся в ответ.

Она направилась в сторону одного из подъездов, а я все то время, пока она не скрылась за дверью, словно прилип взглядом к ее точеной фигуре. А потом встряхнулся, словно сбросив оцепенение, и усмехнулся про себя:

«Ну что, Женя, влюбился?»

Разумеется, я не был расстроен. Наоборот, у меня словно бы выросли крылья. Избитое выражение, но оно сейчас подходило к моему состоянию как нельзя лучше. Жизнь обрела еще один смысл помимо работы.

Что и говорить, судьба редко делает такие подарки, и я не собираюсь их упускать.

Возле дома номер шесть по улице Пролетарской было многолюдно. У лестницы в подвал с торца здания толпилось не меньше десятка крепких парней, и прохожие опасливо проходили мимо. Причем, я уверен, если бы дело происходило возле городского стадиона, реакция могла быть другой — спортсменов в Советском Союзе хватало. Но тут, во-первых, место было неподходящим, а во-вторых, качки Загораева отличались своеобразной одеждой — свободными клетчатыми штанами и клетчатыми же кепками-восьмиклинками. Некоторые были в темно-синих ватных телогрейках, перехваченных на талии широкими солдатскими ремнями с огромными пряжками.

— Опа! — неожиданно воскликнул Леня, когда мы приблизились ко входу в «качалку».

Мне показалось, что он сильно напрягся, но не подавал виду. Возможно, просто не хотел показаться малодушным — спортсмены выглядели довольно опасно. Не боялись их только жители окрестных домов. Бабульки так и вовсе здоровались, называли их «сынками» и «внучками», а те заботливо перехватывали у них тяжелые сумки и помогали донести до подъезда.

— Как думаешь, это «спортсмены» или «хулиганы»? — в голосе Никиты тоже слышалась легкая тревога.

— Надеюсь, что первые, — покачал головой Леня.

Аркадий Былинкин, хрупкий интеллигентный очкарик, осторожно промолчал, и я понял, что мои сотрудники просто на взводе. Надо было что-то срочно с этим делать, я заметил в толпе качков пару знакомых лиц, подмигнул своим и решительно подошел ближе.

— Здорово, пацаны, — уверенно сказал я, и парни в клетчатых штанах ответили стройным хором, причем довольно приветливым.

Многие меня помнили по прошлому разу, панибратски хлопали по плечу, спрашивали о результатах тренировок. Каждый протянул крепкую ладонь для рукопожатия, и я, после того как мы все обменялись любезностями, подозвал своих журналистов.

— А это кто? — сразу же набычились «клетчатые», завидев троицу бледноватых, но мужественных парней из газеты.

— Мои сотрудники, — сказал я, по очереди представив каждого. — Мы будем готовить материал про вашу «качалку», а еще планируем нарастить немного «мяса». Поможете?

— Вован разрешил? — поинтересовался один из качков, в котором я теперь точно определил того, кто меня не пускал в прошлый раз.

— С ним все согласовано, — уверенно заявил я, и этот мрачный Бык, как я его прозвал про себя, нехотя кивнул.

— Так, а вот и зареченские! — объявил кто-то из качков, и я, обернувшись, увидел еще одну делегацию крепких парней.

— «Химики» тоже подходят, — Бык указал толстым пальцем в другую сторону.

Я чувствовал себя словно в кино о молодежных бандах, хотя знал, что все эти крепыши — просто суровые парни, занимающиеся любительским спортом. С другой стороны, я помнил о судьбе того же Вовки Загораева и многих других качков из восьмидесятых. А еще… еще меня смутили слова Никиты про «спортсменов» и «хулиганов».

В один момент территория возле «качалки» превратилась в многолюдную городскую площадь, и Бык, внезапно засуетившись, махнул всем рукой в приглашающем жесте. Он спустился по лестнице, открыл обитую жестью дверь и нырнул внутрь. Следом пошли мои знакомые, причем один из них довольно бесцеремонно подтолкнул всю нашу журналистскую компанию, придавая ускорение. И уже потом в подвал потянулись те, кого назвали «зареченскими» и «химиками».

Тут я заметил знакомую фигуру с пудовыми кулачищами и словно высеченным из гранита лицом. Таксист Петя все же пришел по моему приглашению и теперь активно выискивал меня в толпе. Увидел, широко улыбнулся и таким же широким шагом направился ко входу в «качалку». Его попытались было оттереть, но я окликнул таксиста по имени, помахав рукой, и от него тут же отстали.

— Здравствуйте, Евгений Семенович, — Петя протянул широкую ручищу, вежливо кивая корреспондентам.

— Товарищ главный редактор! — послышался еще один знакомый голос, и из полутемного угла вышел Вовка Загораев, владелец подвального тренажерного зала.

Следом за ним появились еще двое крепких парней, причем один отличался особо внушительной мускулатурой. Как таксист Петя, даже, пожалуй, крупнее. Нас познакомили друг с другом, Вован представил крепышей как «коллег по цеху». Того, что поменьше, со слегка раскосыми глазами, звали Константином, а крупного — Олегом. Правда, оба сразу же попросили называть их по прозвищам — Монгол и Рокки. Последнее было явно навеяно серией фильмов со Сильвестром Сталлоне, чей портрет украшал черную футболку Олега. Сама деталь гардероба была слегка выгоревшей и линялой, судя по всему, ее привезли парню из-за границы, и тот берег пока еще огромную для советского быта ценность.

— А ты, Петя, у нас чьих будешь? — спросил Загораев у таксиста, когда Монгол с Рокки отошли к своим «бойцам».

— Ничьих, — ответил тот. — Я бы заниматься хотел.

— Да вот, знаешь, у нас уже зал переполнен… — с сомнением покачал головой Вован.

— Слышь, братан, тут Малой говорит, что Миха с «Сельхозтехники» руку станком повредил, — к тренеру подошел взволнованный Бык. — Получается, у нас нехватка в тяжелом весе. Что делать будем?

— Не поднимай волну раньше времени, — покачал головой Вован и, прищурившись, повернулся к Пете. — Слышал? Атлет у нас один выбыл по здоровью. Заменишь его, поможешь победить — возьмем тренироваться. Готов с ходу в соревнованиях поучаствовать? Вот прям сразу без лишних слов движений?

— Легко, — улыбнулся таксист.

— А что надо будет делать? — я тут же вклинился в разговор, приготовив блокнот и карандаш. — По какому принципу тут у вас все строится?

— Смотри, — повернулся ко мне Загораев и указал на толпу качков, растекшихся по подвалу и организовавшихся в болтающие друг с другом компании. — Сегодня у нас битва с тремя городскими «качалками». Мы, то есть «центральные», «зареченские» — это Кости Монгола, и «химики» — это команда Рокки. Будем тягать штангу на лучший результат, отжиматься, потом армрестлинг.

— Фотографировать можно будет? — я указал на Леню, отважно прикрывающего свой «Зенит».

— Конечно, — пожал плечами Вован и зычно объявил всем присутствующим, что на соревновании присутствуют представители прессы, и чинить им препятствий нельзя. А кто вздумает их, то есть нас, обидеть, будет иметь дело с «центральными». И наживет проблем.

Короткая речь оказалась доходчивой, и качки дружно закивали своими короткострижеными головами. Они уже все разделись, по-простецки скинув теплые куртки и ватные телогрейки в углы. Под кожей перекатывались мускулы, парни разминались, кто-то уже в шутку начал бороться, и я снова подумал о том, где окажутся многие из них, когда распадется Союз. Кто-то продолжит спортивную карьеру, только уже официально. Другие займутся бизнесом или подадутся в силовые структуры. Ну а третьи — пополнят ряды организованной преступности, что захлестнет Россию и Любгород в девяностые годы. И кто-то из них будет организовывать наркотрафик из соседнего Кимрского района.

— Еще вопрос, Вов, — я посмотрел на часы, отметив, что до семи вечера еще пятнадцать минут. — Почему парни Рокки — «химики»? У нас в городе вроде никаких химических комбинатов нет.

— Ха! — усмехнулся Загораев. — Они просто «химией» балуются, когда качаются. Знаешь, добавками всякими из ГДР и даже от капиталистов. Причем обычно это стараются скрыть, а эти наоборот подчеркивают. Потому и «химики».

— А «хулиганы» и «спортсмены»? — спросил я, вспомнив реплику Никиты. — Это тоже клубы?

— Нет, — покачал головой Вовка. — Все, кого ты тут видишь, — он обвел рукой небольшой подвал, — это и есть «спортсмены». Даже «химики». Нам важны результаты, сам спорт. А «хулиганы» в нашем движении не участвуют. Они тоже качаются, но делают это для того, чтобы побеждать в драках.

— О как, — удивился я. — И с кем дерутся?

— А вот с такими, как твой журик, например, — Загораев бесцеремонно ткнул пальцем в сторону Лени Фельдмана. — Кто сильно выделяется. Я слышал, что они в Москву иногда гоняют — там необычной публики полно стало. Кто на скейтах катается, кто необычную музыку любит.

— Вовка, ты не обижайся, — я решил рискнуть, — но, когда мы впервые встретились, ты со своими парнями в моем дворе к музыканту приставал.

— Да не стали бы мы его бить! — возмутился Загораев. — Думали, он пьяный. Под детским грибком ночью кто сидеть будет?

— Вот вы лучше приходите в среду на концерт в РДК, — примирительно сказал я, отметив, что Вовка искренне обиделся, когда я сравнил его и его качков с «хулиганами». — Там этот музыкант со своей группой песни будет петь.

Загораев еще немного покипятился и просветил меня на тему поведения «хулиганов». А когда в разговоре всплыло название подмосковных Люберец, я сразу же вспомнил позабытое в будущем движение «люберов». Таких же спортсменов из небольшого городка недалеко от столицы, которые совершали в последнем десятилетии СССР рейды на Москву — «воспитывать» тех, кто, по их мнению, позорил советскую молодежь. Первых рокеров, металлистов, панков, депешистов, скейтеров и брейкеров. А наши, любгородские, судя по всему, были наслышаны об их «подвигах» и подхватили заразу.

— Они себя тоже люберами считают, — пояснил Вовка. — Говорят, что из Любгорода, поэтому и любера. А там, в Москве, людям, которых избили, по фигу — из Люберец хулиганы или из Любгорода.

Справедливости ради, сказал Загораев, в Подмосковье тоже не все занимаются подобными выходками. Много людей из рабочих, которые просто ведут здоровый образ жизни, а судят по тем, кто бьет не таких, как все. И из-за них, мол, милиция потом проводит рейды по «качалкам», после чего у добросовестных культуристов проблемы.

— Так, а теперь отставить разговоры, — быстро глянув на часы, сказал Загораев. — Начинаем!

Спортсмены быстро построились в кучки, образовав что-то вроде команд. Вовка и его «коллеги по цеху» объявляли правила, по которым нужно было состязаться, и вызывали из толпы участников. Бык ходил со школьной тетрадью, записывал то, что ему говорили руководители клубов. Началось все со штанги, которую после каждой попытки выжать усиливали дополнительными блинами.

— Р-раз! — ревела толпа «химиков», когда один из них принял на руки восемьдесят килограммов. — Два-а! Три-и-и!

Тяжеленная штанга громыхнула по полу, теряя звук в наметенном песке. Подошел конопатый парень с наколкой ВДВ на предплечье, попросил накинуть еще блинов. Массу увеличили до центнера, и десантник из команды зареченских с видимым напряжением, но все-таки выжал ее. Вообще, я заметил, что качки стараются максимально соответствовать каким-то стандартам — все участники перед жимом вставали на весы, так что никакого хаоса не было, категории спортсменов учитывались. А вот сами весы мне понравились — сам на таких взвешивался в детстве. Тяжеленные, выкрашенные белой эмалью и с гирьками, которые нужно двигать по шкале на уровне глаз.

— Давай, Петя, не подкачай, — Загораев похлопал по спине таксиста. — На тебя вся надежда в нужной категории. Давай-ка точно прикинем, чтобы все как в аптеке…

Здоровяк встал на весы, Бык зафиксировал в тетрадку нужные цифры, указал рукой на площадку со штангой. Леня приготовил фотоаппарат. Штанга и так выглядела внушительно, но Петя добавил к ней еще несколько блинов, доведя общую массу до ста тридцати. Спортсмены начали возбужденно переговариваться, таксист подумал и добавил еще блинов.

— Сломается, — покачал головой один из ближайших ко мне качков.

— И р-раз! — хором выкрикнули «центральные». — И-и два! И-и-и тр-ри-и!

Когда Петя поднял на вытянутых руках огромную штангу, я на пару секунд испугался, что он и вправду не выдержит. Все-таки поднять железку хотя бы массой собственного тела в жиме лежа — это уже задача. А тут все сто сорок килограммов и в жиме стоя! Жесткая тема для настоящих мужчин. Четырнадцать лет назад, в тысяча девятьсот семьдесят втором, советский атлет Василий Алексеев установил мировой рекорд, который никто потом не смог повторить. Двести тридцать шесть с половиной килограммов! Но это профессиональный спортсмен, который долго тренировался. А наш Петя — обычный советский таксист после армии, который, к тому же, «немного не в форме».

— Ур-ра-а! — закричал вдруг тихоня Былинкин, что стало для меня и Лени с Никитой полнейшей неожиданностью.

После выступления нашего таксиста никто не решился побить его рекорд, и победу в жиме стоя в тяжелом весе присудили «центральным». А дальше спортсмены принялись отжиматься и бороться на руках, и я уже, честно говоря, немного сбился следить за результатами. Просто наблюдал за процессом, болея за команду Загораева. А потом, когда объявили победителей, и ими оказались хозяева чемпионата, все по очереди пожали друг другу руки, после чего трогательно пили чай и «Кашинскую» из маленьких поллитровых бутылок.

— В общем, так, Евгений Семеныч, — ко мне подошел Загораев и плеснул в мой стакан ярко-зеленого «Тархуна». — Я над твоим предложением думал. И решил, что надо попробовать. Как и обсуждали, твоих парней тоже будем пускать. Ты мне список только оставь поименный.

— Добро, Вова, — кивнул я, с наслаждением опрокинув в себя обжигающую и пахучую газировку. — Статья тоже будет.

И я даже знаю, как ее представить Громыхиной и Краюхину. Советский массовый спорт набирает обороты. Только надо заголовок поинтересней придумать, раз уж я взялся за реформирование газеты.

Мои вторые выходные в этом времени пролетели еще быстрее, чем первые. Суббота у меня началась с того, что я с утра позвонил Ямпольской и сразу же получил хорошую новость: Аглая Тарасовна выкроила время для приема и предложила мне немедленно прислать к ней Садыкова. Более того, договорилась с лабораторией, и если Павлик поторопится, у него еще и анализы возьмут. Главное, чтобы он еще не успел позавтракать. Поблагодарив молодую докторшу и договорившись еще раз сегодня созвониться, я выдохнул и набрал чернобыльца. Тот не сразу мне поверил, а потом, когда осознал, замучил тем, что теперь якобы мне по гроб жизни обязан. За это я его строго отчитал и пригрозил, чтобы слушал все рекомендации Ямпольской, ни от чего не отказывался.

Попрощавшись с Павликом, я посвятил оставшееся время шопингу, бане, спорту и уборке квартиры. Продуктов накупил на неделю, причем за овощами и зеленью специально пошел в овощной магазин, располагавшийся неподалеку от Шушенской — улицы моего детства. В будущем он долгое время пустовал, а потом в здании открыли торговый дом белорусской сантехники. И хоть путь до магазина оказался неблизким, мне захотелось вновь испытать это ощущение, когда тебе наполняют сумку через картофелепровод.

Повзрослев, я не раз задавался вопросом — куда делись эти загадочные агрегаты? Никто мне не мог ответить, а потом я и вовсе о них забыл. Сейчас же я вновь окунулся в ту самую атмосферу: как мы приходили туда с мамой, продавец дергал за специальный рычаг, и картошка с дробным перестуком со склада поступала прямо в подставленную клеенчатую сумку. Или в пакет, которые раньше были такой редкостью, что их стирали и сушили, чтобы использовать повторно — до тех пор, пока не порвутся. Некоторые хозяйственные пенсионерки их даже штопали, правда, уже в девяностые, когда экономили буквально на всем.

Закинув покупки домой, я пересчитал деньги и с грустью осознал, что осталось их у меня кот наплакал. А я ведь так и не поинтересовался у Бульбаша, когда у нас выдача зарплаты или, как это раньше называли, получки. Столь нужная мне в такие моменты память Кашеварова предательски молчала, из-за чего у меня порой начинала закрадываться мысль, что она действует словно бы сама по себе. Есть настроение — подсказывает. А нет, так и не дождешься. Как будто настоящий Евгений Семенович вредничает в глубинах моего подсознания.

Как бы то ни было, я рассчитал, что с голоду точно не помру, а потом и вовсе повеселел, когда при уборке нашел несколько завалявшихся монеток и даже купюр. Разобрал завал в антресоли, достал из кладовки зеленый пылесос «Тайфун», прошелся с ним по квартире, напугав бедного Ваську. И только после этого, с гордостью посмотрев на дело рук своих, направился в теперь уже свой спортзал, забив предусмотрительно взятый в прокат рюкзак банными принадлежностями. Бык, которого в миру звали Серегой, поздоровался со мной за руку и даже потом дал пару подсказок, пока я тягал гантели. Вдоволь позанимавшись с железками, я направился в баню, чтобы сделать вечер более томным, но перед этим заглянул в будку телефона-автомата.

— Аглая Тарасовна, это снова Кашеваров вас беспокоит, — заговорил я, едва услышал голос Ямпольской. — Мы договорились созвониться сегодня по поводу Павла Садыкова, чернобыльца… Он приходил к вам?

— Все хорошо, Евгений Семенович, — ответила докторша. — Павел у меня был, я его осмотрела. Анализы у него взяли, я попросила коллег ускориться, и к понедельнику результаты должны быть готовы. Еще я предварительно договорилась с Василием Васильевичем Королевичем, чтобы он ждал вашего приятеля с направлением от меня.

— Аглая Тарасовна! — с чувством воскликнул я. — Вы просто не представляете, какой бальзам вы сейчас вылили мне на душу! Вот так бы прям взял сейчас и задушил бы в объятьях!

— Еще успеете! — звонко засмеялась Ямпольская, и у меня непроизвольно екнуло в груди. — Сейчас у меня прием, извините, вынуждена распрощаться до понедельника. Наберите меня, и я вам все расскажу. А заодно с удовольствием выслушаю подробности о предстоящем концерте.

После этого короткого, но весьма обнадеживающего разговора, я буквально протанцевал до бани, а там ходил с мечтательной улыбкой, сшибая углы. Даже не знаю, что на меня повлияло больше — спортзал, баня или предстоящее свидание с Ямпольской, но в оставшееся время субботы я не выдержал и написал статью о спортсменах. А в воскресенье готовился к выпуску нового номера — составлял вопросы для Краюхина, рисовал макет полосы про ликвидаторов, подгонял все остальные материалы, заранее расставляя запасные варианты.

И вот кто бы мог подумать, что все может посыпаться уже утром понедельника. Поначалу день начался отлично — почти все журналисты отчитались о готовности своих материалов. Видимо, многие тоже писали на выходных. А те, кто не закончил, уверенно заявили о том, что сдадут полосы уже к концу дня. А вот потом… Как мы и договорились, я позвонил Ямпольской, и уже по ее интонации сразу догадался, что дело плохо.

— Евгений Семенович, у меня, к сожалению, плохие новости, — Аглая Тарасовна, едва услышав мой голос, даже забыла поздороваться. — Пришли анализы Павла. У него очень низкий гемоглобин и пониженный уровень эритроцитов. Это еще не все… Он сам только что был у меня на повторном приеме, и у него резкое ухудшение. Белый как мел, пониженная температура и такое же давление. Плюс ярко выраженная аритмия… Простите, не буду вас перегружать терминологией, скажу просто: если не начать действовать, дальше будет только хуже. Анемия, рак…

— Но он же пробыл в зоне совсем недолго, — озабоченно ответил я, про себя понимая, что все это неважно. Дядя Сережа Крякин и вовсе был в Чернобыле в восемьдесят восьмом году, когда уже стало гораздо проще, и то заработал себе несколько раковых опухолей, которые в определенный момент будто взбесились и в результате свели его в могилу.

— Да, мне он тоже сказал, что работал короткое время, вдобавок в защите на просвинцованном автобусе, — торопливо сказала Ямпольская. — Но, понимаете, исследований на эту тему еще очень мало, мы до конца не знаем, как ведет себя радиация… И как реагирует на нее тот или иной организм. Возможно, Павел как раз из тех, кому достаточно даже малой дозы.

— Чем мы можем помочь? — просто спросил я.

— Я выдала ему направление на госпитализацию, — ответила девушка. Сейчас он в ЦРБ, в отделении у Королевича. Там ему проведут полное обследование, но… Мы не располагаем методикой и соответствующим опытом. Василий Васильевич сделает все, что в его силах, однако гарантии могут дать только в Москве. И то…

Голос Ямпольской дрогнул, она замолчала. А я понял, что разговор сейчас продолжать не стоит. Во-первых, девушке это явно дается тяжело. Во-вторых, нужно не говорить, а действовать. Ведь Садыков — далеко не единственный ликвидатор в Андроповске. Насколько я помню по своей прошлой жизни, в городском отделении их общественного союза насчитывалось порядка ста членов — кто-то из нашей старой гвардии готовил статью к годовщине взрыва на стации, и там приводились такие цифры. А еще… еще в материале говорилось, что это всего половина от прежнего количества. Сто — это те, кто дожил даже не до две тысячи двадцать четвертого, а до двадцать первого.

— Я вас понял, Аглая Тарасовна, — твердо ответил я в трубку. — Теперь я уже полностью подключаюсь со своей стороны.

Моя статья требовала правок. Нужно было рассказать о том, как еще совсем молодой парень превращается в глубокого старика с аритмией. И о том, что таких, как Павлик Садыков, в советском Андроповске еще человек двести. Каждого из которых нужно лечить, дать им возможность реабилитироваться, продлить себе жизнь.

— Клара Викентьевна, здравствуйте! — я ворвался в кабинет Громыхиной без предварительного обсуждения. — Нужна помощь.

Парторгша отняла взор от кипы бумаг на своем столе и хотела было прочитать мне мораль о поведении коммуниста на рабочем месте, но, увидев мое перекошенное лицо, встревожилась.

— Что случилось, Евгений Семенович?

— Помните, мы с вами еще на позапрошлой неделе обсуждали статью о чернобыльцах? — я присел на гостевой стул. — Вы же выяснили в райкоме, сколько их у нас?

— Минуту, — Громыхина отыскала в груде документов, листов, папок и гроссбухов нужное. — Ага, вот. Сто семьдесят девять лиц, участвовавших в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской атомной электростанции.

— Сто семьдесят девять, — повторил я. — Клара Викентьевна, дело серьезное. Им всем нужна помощь.

— Вы врач? — неожиданно уточнила Громыхина, чем ввела меня в ступор.

— Нет, но у меня есть данные от медработника о состоянии одного из ликвидаторов… — начал было я.

— Отлично, то есть им, я так поняла, занимаются, — удовлетворенно кивнула парторгша. — Уверена, с остальными тоже будет все в порядке. Советская медицина — лучшая в мире…

— Все так! — горячо перебил я Громыхину. — Вот только советская медицина пока еще учится работать с радиационными поражениями! Научится, обязательно научится, наберется опыта! Но сейчас — сейчас мы пока еще просто не знаем, с чем столкнулись! И мы как газета, как общественный рупор обязаны донести историю одного из андроповских ликвидаторов, привлечь внимание к их проблемам!

— Им помогут! — Клара Викентьевна слегка повысила голос. — Вы сомневаетесь в компетентности партийных органов и медицинских учреждений?

— Нет, — немного успокоившись, я покачал головой. — Я просто знаю, что уже пора начинать действовать.

— Мы договорились о том, что в газете выйдет материал о чернобыльских ликвидаторах, — Громыхина пыталась говорить мягко. — Анатолий Петрович одобрил, и я не буду перечить. Однако я не потерплю паники и разжигания волнений! Вы понимаете, что будет, если вы пропустите в номер воззвание о ста семидесяти девяти пострадавших, которым нужна срочная помощь? Понимаете, как это будет выглядеть?

— Это будет выглядеть как забота о людях, — твердо сказал я, сдвинув брови. — Здесь нет паники. Мы говорим о состоянии наших героев, о людях, которые своими телами загородили страну от взбесившегося мирного атома. А вы предлагаете это скрыть, чтобы как бы чего не вышло?

— Вы забываетесь, Кашеваров, — Громыхина помолчала, после чего вновь заговорила уже со стальными нотками в голосе. — Кажется, вы возглавляете советскую районную газету, а не американскую желтую бумажонку! Думаете, я не заметила, как вы изменились? До меня дошла информация, что вы продвигаете капиталистические идеи на планерках!

«Метелина, — тут же подумал я. — Тихая старушка Метелина сдала меня парторгше, не приняв моих советов и требований».

— Я хочу, чтобы наша газета рассказывала о правде, — я твердо посмотрел в глаза Кларе Викентьевне. — Возможно, эта правда порой неудобна. Иногда даже неприглядна. Но в этом и заключается наша миссия — не лакировать реальность, а честно доносить ее до читателя. Если в американской прессе используют те же стандарты, чем плохо то, что мы используем зарубежный опыт?

— Я этого боялась, — с горечью в голосе покачала головой Громыхина. — Значит, это правда? Евгений, вы что — слушаете вражеские голоса? Или вас… завербовали?

— Какие глупости, Клара Викентьевна! — рассердился я. — Вы меня сейчас оскорбили как честного советского журналиста! Да, я рассказывал сотрудникам об опыте американских коллег. Но именно что об опыте, а не о политике! Понимаете?

— Вы сами ведете себя так, Евгений Семенович, что я вынуждена подозревать худшее, — парторгша сдвинула брови. — Сдавайте материал о герое-ликвидаторе, и я сделаю вид, что этого разговора не было. Я ведь прониклась вашей недавней речью, поверила, что вы хотите вывести «Андроповские известия» на вершину. Но я и помыслить не могла, что вы решите превратить ее в филиал «Нью-Йорк Таймс». Или «Зе Телеграф». Или как там — «Голос Америки», «Радио Свобода»?

При перечислении зарубежных изданий Громыхина скривила губы, как будто мы разговаривали сейчас о тараканах или помойных крысах. И нет, я вовсе не возвеличиваю западную журналистику, я знаю, что минусы есть везде. Предвзятость, политзаказ, пресловутая «повесточка»… Но истина, как бы банально это ни звучало, всегда лежит где-то посередине.

— Мне очень жаль, Клара Викентьевна, что вы идете по пути огульных обвинений, — тихо, но твердо заявил я. — Вместо того, чтобы отбросить замшелые штампы и выслушать. Человек умирает, а вы хотите, чтобы я писал только о том, какой он герой?

— Но ведь он же и есть герой? — Громыхина блеснула стеклами очков, строго глядя на меня поверх них, однако мне показалось, будто ее голос сейчас слегка дрогнул.

— Это так, — кивнул я. — Но когда он умрет, ему уже будет плевать на почести. И так же будет на них плевать его молодой вдове. И таких в нашем городе — сколько, вы сказали? — сто семьдесят девять.

На этом я встал и молча вышел из кабинета Громыхиной. Нет, я не собираюсь сдаваться!

ПРИТ — палата реанимации и интенсивной терапии.

Принт — на профессиональном сленге печатная продукция (газеты, журналы).

Разворот — две газетные полосы.

«Жареный» материал — актуальный, сенсационный, вызывающий общественный резонанс.

Песня Давида Тухманова на слова Владимира Харитонова. Исполнялась ВИА «Самоцветы».

Слова из песни «Оранжевое настроение». Исполнитель: группа «Чайф», автор текста: Владимир Шахрин.

ЛОМ — «лидер общественного мнения», профессиональный сленг журналистов.

СК или СКР — Следственный комитет России.

Песня «В краю магнолий» из репертуара ВИА «Ариэль». Слова Юрия Марцинкевича, музыка Александра Морозова.

МТС — машинно-тракторная станция.

Здесь имеется в виду детская игра типа догонялок. Водящий пытался попасть по другим игрокам каким-либо грязным предметом — например, тряпкой. Тот, кому не повезло, становился «в ó дой» или «сифаком».

ЖЭК — жилищно-эксплуатационная контора.

«Письма мертвого человека» — художественный фильм 1986 года по сценарию Константина Лопушанского, Вячеслава Рыбакова и Бориса Стругацкого. Режиссер: Константин Лопушанский.

Здесь имеются в виду грузовики ГАЗ-52–02, ЗиЛ-130 и МАЗ-500.

На самом деле Андроповского ЗКЗ не существовало, но комбинат «Искож» в Калинине действительно был.

Рабкор — рабочий корреспондент.

«Лепесток» — респиратор серии ШБ. Разрабатывался при участии С. Н. Шатского и П. И. Басманова, производился в том числе на Кимрской фабрике имени Горького в Калининской области.

Песня «Это не любовь» из одноименного альбома группы «Кино» (1985 год). Текст и музыка: В. Цой.

ОПГ — организованная преступная группа, попросту банда.

Кандидат в мастера спорта.

НЭП — новая экономическая политика. Период в истории СССР, когда государство временно разрешило частное предпринимательство (1921–1928 гг.).

Раиса Максимовна Горбачева, жена первого президента СССР Михаила Сергеевича Горбачева.

Имеется в виду типографский строкомер.

Имеется в виду американский медиамагнат Уильям Рэндольф Хёрст, считающийся основоположником «желтой прессы».

Система управления содержимым сайта, которую используют большинство электронных СМИ.

Черновые газетные полосы.

Евгений цитирует доклад М. С. Горбачева на XXVIII Съезде КПСС, после которого в стране и была объявлена гласность. Кашеваров внимательно читал все официальные газеты, и вот пригодилось.

Фр. — Такова жизнь!

Подробно об этом рассказывается в нашем романе «Тайна черной „Волги“».

Песня «Путь наверх», входящая в совместный альбом «Смутное время» Валерия Кипелова и Сергея Маврина (запись 1997 года). Текст: Маргарита Пушкина, музыка: Валерий Кипелов.

ОБХСС — Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности. Занимался экономическими преступлениями.

Тарья Турунен — вокалистка финской рок-группы Nightwish в 1996–2005 годах.

Слова из «Песенки шофера». Музыка: Клаудио Санторо, текст: Алексей Виницкий. Исполнитель: Олег Анофриев.

Фильм «Гонка века»: режиссер — Никита Орлов, композитор — Алексей Рыбников. Премьера состоялась в октябре 1986 года.

Песня «Комарово»: слова Михаила Танича, музыка Игоря Николаева. Исполнял Игорь Скляр, запись 1985 года.

Художественный фильм 1964 года. Режиссер: Александр Роу.

Региональное управление по борьбе с организованной преступностью.

Adobe InDesign — программа для верстки макетов цифровых и печатных медиа.

Алексей Меринов — российский художник-карикатурист, сотрудничающий с «Московским комсомольцем».

Бильд-редактор — сотрудник, занимающийся подбором фотографий и урегулированием авторских прав.

Х/ф «Бриллиантовая рука» (1968 год), режиссер Леонид Гайдай.

Автобус малого класса вместимости ЧАЗ-3205 «Таджикистан», производившийся в городе Чкаловск Таджикской ССР (после распада Советского Союза, уже в XXI веке, был переименован в Бустон).

БРДМ — боевая разведывательно-дозорная машина.

РХБЗ — радиохимбиозащита.

ВАЗ-2106.

Джозеф Пулитцер — американский журналист и издатель. Его именем названа одна из престижных премий в области СМИ.

Х/ф The Magnificent Seven, 1960 год. Режиссер: Джон Стёрджес.