В настоящей главе использованы относящиеся к отцу архивные данные, которые имеются в Центре хранения современной документации, что расположен на столичной Ильинке. Остальное дано по памяти или со слов близких.

Итак, Семен Борисович родился в 1896 г., Киев, пополнив своим появлением многодетную еврейскую семью Отец, мой дед, подвизался в качестве бухгалтера, учителя, а с 1917 г. «не работал», т. е., видимо, занимался каким-то мелким бизнесом. В 19-м году по делам выехал на юг, в Ольвиополь. Случилось так, что в этот момент налетела банда Григорьева и, разумеется, учинила еврейский погром. В числе других не повезло и деду.

Партстаж — август 1917. Были ли колебания в проведении линии партии и участвовал ли в оппозициях (каких, когда). — В конце 1923 г. в парторганизации Химического факультета МВТУ были колебания по вопросу о выборности и назначенстве; в оппозиции не участвовал. (Речь идет об известной дискуссии, инициированной Троцким.)

Образование. Окончил Киевское первое коммерческое училище в 1915 г. и два курса Химфака МВТУ в 1922–1924 гг.

Знание иностранных языков и языков народностей СССР. Немецкий — хорошо, еврейский — слабо (это написано в 1937 г.).

Послужной список. 1916–1917 (год с небольшим) — юнкер 2-го Киевского военного училища. В итоге приказом временного правительства произведен в прапорщики «с зачислением по армейской пехоте». После этого служил прапорщиком в Таганроге, а позже — газетным сотрудником в Киеве. При оставлении советскими войсками Киева был немцами арестован и после освобождения находился в Киеве до прихода советских войск, 1919. Затем — нач. агитпросвета и зам. губвоенкома, Киев.

И далее — служба в Красной армии — Пугачевск, Уральск, Саратов, Киев — в должностях ранга начальника политотдела армии. Между прочим, по оброненным как-то словам отца, некоторое время, уже после гибели Василия Ивановича, он исполнял обязанности комиссара Чапаевской дивизии. Вместе с тем, будучи человеком достаточно скромным, отец и к своим ратным деяниям относился соответственно. На прямой вопрос анкеты «участвовал ли в боях во время гражданской войны» следует: «Нет, не участвовал (за исключением боев в 1919 г. с бандой Зеленого под Мотовиловкой и с отрядом Мазуренко под Сквирой)».

Затем, в 20-м году, находясь в Киеве, отец встретился там со своей будущей женой, работавшей в губревкоме.

Мать была на 4 года моложе отца. Родилась она также на Украине, в селе Лукомье, под Лубнами. Передам слово газете Московского авиационного института «Пропеллер» от 16 октября 1933 г. Заметка озаглавлена просто именем и фамилией, которую мать не изменила, выйдя замуж.

«Биография Любы Бродской очень своеобразна. Дочь состоятельных родителей, Люба, окончив гимназию (с серебряной медалью. — В.Ж.), в годы гражданской войны вступает в партию (1919 г.).

В те боевые годы власти на Украине менялись как в калейдоскопе. Банды Петлюры, Махно, Григорьева, гетманцы, зеленые сменяли друг друга каждую неделю. И Люба не стояла в стороне. Совсем молодая, почти девчонка, Люба идет в сборный коммунистический отряд против банды Григорьева, в котором работает председателем комиссии по борьбе с шпионажем. Позднее, когда Украину занял Деникин, Люба заведует в Гомеле военной цензурой». И в заключение: «… — Хороший коммунист, хорошая студентка, отзывчивый товарищ, — сказали о Бродской выступающие».

Данная заметка по тем временам имела немалую ценность, поскольку ее напечатали не в связи с очередным праздником, а по итогам партчистки. Напряженная атмосфера момента явственно чувствуется по тону материала, расположенного в многотиражке рядом с цитированной заметкой. В заключение там сказано: «(Такой-то) выгнан из партии. Слово за дирекцией».

«Дайте сюда партбилет!» Отчет многотиражки МАИ о партчистке, 1933

Шести- (с улицы — пяти) — этажный дом, куда мы вселились, вернувшись из Германии, построили в 1914 году, и предназначался он для небедных жильцов. Так, наша квартира, которую до революции будто бы занимал фабрикант средней руки, состояла из 5-ти комнат общей площадью 150 кв. м, не считая расположенной при двадцатиметровой кухне светелки для прислуги. Потолки, разумеется, высокие — 3,7 метра.

Отопление дровяное. Чудесные голландские печи, до потолка, с белыми изразцами. Обе наши комнаты обогревались одним таким сооружением, и только в самые трескучие морозы топили ежедневно, а так — через день. Очень понимаешь Булгакова, для которого, судя по описанию киевской квартиры Турбиных, голландская печка — неотъемлемая принадлежность воспоминаний о далеких годах детства и молодости.

Дрова хранились в подвале, разгороженном на боксы — по числу-квартир. Квартира имеет два выхода: «парадный» и на «черный ход», т. е. на другую лестничную клетку. Эта лестница выходила на изолированный участок двора, который, собственно, мы чаще всего и называли черным ходом. Туда глядят окна всех кухонь и прикухонных светелок, а также некоторых комнат. Таких черных ходов в доме два, симметрично расположенных. Один из них высокой стеной отгорожен от двора дома Советов. Второй черный ход граничит с территорией, примыкающей к улице Герцена (Большой Никитской), где сейчас размещаются подстанция метро и сквер. Некогда была там церковь, которой я не помню.

Однако оставалась кирпичная стена и в одну линию с ней — небольшое здание. Сквозь низкие зарешеченные окна виднелись сидевшие за рядами столов женщины. С утра до вечера при электрическом освещении они стегали одеяла. Ни разу не довелось заметить, чтобы кто-нибудь из них не только глянул в окно, но хотя бы перемолвился словом с соседкой или даже просто улыбнулся. То были — во всяком случае ребята в этом не сомневались — монашки.

В мое время черная лестница использовалась, чтобы выносить мусор, носить дрова из подвала, а также сообщаться с чердаком. Замыслом строителей доставлять дрова или иную громоздкую поклажу собственными силами не предполагалось, так как на черном ходу имелся большой грузовой лифт. Возможно, я еще застал его работающим, но продолжалось это недолго. Что касается просторного чердака, то там сушили белье. До поры до времени, конечно, пока не начали его красть.

В подъездах стояли трюмо. Наш экземпляр спокойно и просто стащили уже после войны. Подъехала грузовая машина, зеркало погрузили и увезли. На глазах у публики, которой это было, как иногда выражаются, до лампочки.

Плохо, когда нет хозяина.

Командовал, правда, у нас одно время управдом с подходящими данными. Низенький, кривоногий, злой, но дело знал. Не пил, с персоналом не фамильярничал, его хоть и не любили, зато боялись. Побаивалась управдома и дворовая мелюзга, которая в отместку приклеила ему прозвище «сыч».

Да бес попутал «сыча». После массовой эвакуации в октябре сорок первого пошарил он в некоторых опустевших квартирах, поднажился. Но не впрок пошло. Вернулись, немного погодя, эвакуированные, и по крайней мере одна, наверно более всего пострадавшая, дама взялась за экспроприатора всерьез. Говорят, он плакал, в ногах валялся… Не помогло. Арестовали, и умер в тюрьме.

Снежные сугробы зимой во дворе не вырастали: имелась снеготаялка, которую время от времени растапливали дровами или углем.

В квартире, кроме нас, жило еще три семьи. Партийный ответственный работник Перекатов с женой; беспартийный ответственный работник Липовецкий с женой и сыном Жоржиком, товарищем детских игр, который был на три года старше меня; наконец, профессор Гиммель-фарб с супругой.

Абрама Яковлевича, профессора, арестовали летом тридцатого или тридцать первого года. Пришли поздним вечером и увели. Не помню точно, в чем его обвиняли, кажется, трафаретно, — вредительство. До суда он не дожил, погиб в тюрьме. Его жена, которую покойный профессор едва ли не боготворил, осталась одна, без средств; детей у них не было. Поступила Любовь Марковна входным контролером в клуб МГУ, где служила до пенсии, достаточно жалкой. Несколько сезонов сдавала угол студентам. Когда начались реабилитации, советовали ей обратиться к властям за материальной помощью, но вдова и думать об этом не хотела. Боялась. Однако при всем сказанном дожила до глубокой старости.

И.Г. Перекатов, бывший шахтер, член партии с мая семнадцатого года, делегат съездов, на которых избирался членом ЦКК, затем Комиссии советского контроля. Человек уравновешенный, немногословный, благожелательный. Бритый череп, тяжелая, умная голова.

От нас Перекатов через год-другой выехал. Говорили, что в период ежовщины он застрелился. Возможно, последнее не соответствует действительности, но 1938 год Иван Григорьевич не пережил.

В предвоенные годы был принят закон, по которому минимальный возраст юношей, призываемых в армию после окончания десятилетки, составлял 17 лет и 8 месяцев, то есть даже в мирное время брали несовершеннолетних. Объяснение просто: при этом ограничении большинство молодых людей после школы не успевало поступить в институт, где полагалась отсрочка, а пополняло ряды Красного воинства. В их числе оказался и Жоржик Липовецкий. Война застала Жоржа солдатом, в Гродно, откуда незадолго до рокового июньского воскресенья пришло его последнее письмо родителям. И всё.

Скромные размеры улицы Грановского точнее характеризуются старым (и нынешним) термином «переулок». Зато на ней были расположены: пятый дом Советов, кремлевская столовая, кремлевская же поликлиника с больницей и аптекой. Поликлиника для взрослых фасадом выходит на Воздвиженку. До войны та была переименована в улицу Коминтерна, затем, уже после ликвидации Коминтерна и в связи со смертью Калинина (1946), опубликовали постановление с такой дипломатичной формулировкой: «Переименовать улицу быв. Воздвиженку в улицу Калинина». Коминтерна вроде бы не было.

В доме Советов жили руководящие работники, причем, начиная с предвоенных лет, — и самого высокого ранга, т. е. некоторые члены Политбюро. Одним из старожилов был знаменитый Буденный. Позднее вселились Жуков, Рокоссовский. Рокоссовский до последних лет оставался стройным, не похожим на старика, по внешности приветливым. Василевский… Радостная нотка продолжала звучать через много лет при упоминании им о почетном новоселье в доме 3 (дом Советов), случившемся первой военной зимой. Отвечая Сталину, который интересовался бытом своих помощников, тогда еще генерал-лейтенант отрапортовал:

— Мне предоставлена отличная квартира на улице Грановского².

Жил в том доме и Хрущев. Когда, уже будучи лидером, он переселился в особняк на Ленинских (Воробьевых) горах, то прописку, видимо, сохранил прежнюю, во всяком случае, голосовать приехал на наш участок. Женщина, член избиркома, рассказывала, что у выхода подстерег Никиту Сергеевича один ее сослуживец и бросился навстречу, желая вручить заявление. То ли споткнулся, то ли охранник среагировал подножкой, но уперся ходатай головой в живот Хрущева.

— О чем заявление? — спросил руководитель, когда положение «стабилизировалось», — если по жилищному вопросу, то я смотреть не буду.

— Никита Сергеевич, даю вам честное слово коммуниста, что письмо не по жилищному вопросу!

Прошение все-таки было по поводу жилья.

Особняки же руководителей на Ленинских горах ехидные москвичи прозвали «Заветами Ильича». Действительно, по нашим меркам они были сооружены не без роскоши. Согласно рассказу знакомого строителя, Молотов требовал покрасить стену кабинета в гамму цветов солнечного заката, чего якобы очень трудно добиться.

Молотова поселили на Грановском уже после его падения, предоставив вместе с супругой, Жемчужиной, двухкомнатную квартиру. Всегда тщательно одет, вид холеный и здоровый, невзирая на возраст, взгляд бывает пронзительным. Жена — маленькая, сухонькая, согбенная. Выглядело весьма достойно, как бережно он ее вел под руку.

Не забуду, как однажды вечером столкнулся в переулке лицом к лицу с Вознесенским. Зимнее пальто, богатый меховой воротник. Лицо полное, смотрит важно и хмуро. Это был недолгий период между пребыванием на одном из высших постов и арестом с неизбежной казнью. Это была человеческая трагедия, как ни относись к данному персонажу.

Будучи отрешенным от всех должностей, Н.А. Вознесенский, тем не менее, некоторое время продолжал еще пользоваться вниманием Сталина и даже участвовал в его регулярных «обедах» — ночных застольях. Н.С. Хрущев представляет дело таким образом, что вождь, решая участь своего вчерашнего близкого сподвижника, колебался. На июньском (1957 г.) пленуме ЦК Никита Сергеевич резко нападал на Маленкова за то, что тот вместе с Берией фактически игнорировали желание Сталина назначить «подвешенного» Вознесенского на работу в Госбанк, тянули время и своим влиянием довели дело до гибели Вознесенского.

«Маленков, Достаточно Сталину было бы сказать, как он (Вознесенский) был бы назначен. Кто мог пикнуть?»³.

В своих мемуарах⁴(кн. 2), надиктованных 12—13-ю годами позднее пленума, Хрущев более подробно обсуждает эпизод с Вознесенским. Он считает, что уступка злонамеренному воздействию, в первую очередь Берии, связана с возрастными изменениями диктатора, его возросшей подозрительностью.

Мне кажется, что до конца жизни Сталина и Берия, и Маленков действовали в абсолютном согласии с желаниями шефа, в том числе и невысказанными прямо, которые они научились безошибочно угадывать; впрочем, эту науку в сталинской школе хорошо освоили все его соратники. А для диктатора проволочка с арестом Вознесенского была игрой, которой он иногда предавался, когда был и на много лет моложе. Именно так обстояло дело с Бухариным, а очень похожий эпизод с участием Берии и Маленкова, относящийся к Реденсу, датируется 1938 годом; к этому эпизоду мы еще вернемся.

Непосредственное мое впечатление от встречи с Вознесенским понять нетрудно. Нашим укладом жизни руководители вообще, а тем паче деятели ранга Вознесенского, содержались на высоте, недосягаемой для обычной публики. Сижу, например, в партере МХАТа на одном из первых представлений «Русского вопроса» Симонова. Спектакль уже начался. Вдруг ощущаю необычное шевеление в зале, затем к откидному креслу стремительно, хотя и аккуратно, подходит невысокий, плотно сбитый молодец и усаживается. Неспроста! Тут же в правительственной ложе справа появляются Жданов и Вознесенский.

Разве можно было увидеть члена Политбюро, пешком идущего по улицам Москвы? Нонсенс. Только на автомобиле, вернее на двух. Вторая машина с людьми, «хвост» — для дополнительной охраны. А за Сталиным — так и два хвоста ездило.

…Въезжает на улицу Грановского кортеж из четырех паккардов. В первом — Берия и Маленков, беседуют. Затем вереница сворачивает во двор дома Советов, Маленков плюс две машины остаются, Берия пересаживается в свой автомобиль и сопровождаемый хвостом следует по месту проживания в особняк на углу улиц Качалова и Садово-Кудринской.

…Иду как-то от Никитских ворот по улице Качалова (Малой Никитской). Внезапно некое шестое чувство обнаруживает специфическую напряженность в окружающей среде. Смотрю, действительно, в попутном дворике чуть в глубине стоит как бы на боевом посту перетянутый ремнями упитанный полковник восточной наружности. Еще дюжина шагов — подворотня, где вахту несет агент обычного типа, в штатском. Что случилось? Через несколько минут, когда подходил к особняку Берии с тыла, сообразил: Лаврентий Павлович обедают. А полковники и агенты охраняют. Ни дать, ни взять — завоеватели в покоренной стране.

И снова улица Грановского, где я прожил без малого сорок лет. Вспоминаю Литвинова, который жил в другом месте, но, выйдя на пенсию, приезжал обедать в «нашу» столовую. Подвижной, невысокий, дородный. Шляпа, распахнутое пальто, тонкие золотые очки. Как бы не желает обращать на себя внимания, взгляд опущен, но сам не угрюм, таит улыбочку типа «себе на уме»…

Или вот возвращаемся мы из школы с приятелем. Подходя к двери, ведущей во двор, где помещается столовая, замечаем наркома просвещения Бубнова. Наш нарком! Надо поприветствовать: «Здравствуйте, товарищ Бубнов». — «Здравствуйте, ребята. Вот, познакомьтесь, — указывает на стоящего рядом мужчину, — это нарком просвещения Украины товарищ Затонский». Ни чванством, ни самодовольством там не пахло. Увы, недолго оставалось этим, по тому впечатлению, скромным людям ходить по земле.

(Из речи Хрущева на 18-м съезде партии, 1939: «Украинский народ с ненавистью относится к буржуазным националистам, ко всем этим подлым шпионам любченкам, хвылям, затонским и другой нечисти. Эти изверги, отбросы человечества прокляты трудящимися Советской Украины». Как эхо, вторил Хрущеву, выступая там же, Микола Бажан. (Затонский ныне полностью реабилитирован. Также реабилитированы Любченко и, видимо, Хвыля.)

В пятом доме Советов, который обычным счетом является также домом номер три, жила Фурцева. Екатерина Алексеевна — личность уникальная, так как это единственная женщина за всю историю Советского государства, которая входила в высший орган партийной и государственной власти — Президиум ЦК КПСС. Скорее всего, деловыми качествами она обладала незаурядными. Отчасти это видно из ее выступлений.

При Хрущеве пытались вернуться к стилю речей-полуимпровизаций, когда оратор обращается к собранию непосредственно, а не читает заранее отпечатанный текст. С такой задачей Фурцева справлялась явно лучше своего руководителя. Некоторые черты ее характера иллюстрируются следующими фактами, о которых я слышал от разных людей.

Большой митинг. Фурцевой понадобилось пройти сквозь цепь охраны. Офицер требует специальный пропуск. «Разве вы не видите, я — Фурцева!» Офицер вежливо настаивает. Тогда, крещендо, опять: «Я — Фурцева!!»

Показывает фотограф свежие снимки. Она гневается: «Меня же тут совсем не видно из-за этого выжившего из ума старика». И впрямь, бывший член Президиума Ворошилов немного заслонил собой действительного члена.

Когда Фурцеву вывели из Президиума (но оставили министром культуры), управляющий домом обратился к ней с просьбой, чтобы небольшую комнату, числящуюся за ее квартирой, отдать некой старушке. Комната была абсолютно обособлена и фактически никем не использовалась. На это обстоятельство комендант обратил внимание Фурцевой в ответ на ее отказ, но услышал: «Ничего, пригодится для солений».

Усиленно поговаривали о романе Фурцевой с Хрущевым. Соответствует ли это действительности, мне неизвестно, но официальная реакция на подобные разговоры была недвусмысленной. Когда Екатерина Алексеевна поехала мириться к своему мужу Фирюбину, бывшему послом в Югославии, то газеты напечатали что «на таком-то приеме посол Фирюбин присутствовал со своей супругой Фурцевой». Подобная информация — вещь у нас беспрецедентная, тем более, что эта супруга была по рангу на несколько ступеней выше посла.

Исключение из Президиума Фурцева восприняла очень тяжело. Пыталась наложить на себя руки, но врачи спасли. Это, кстати, обернулось дополнительной неприятностью для ее мужа. Не ясно, как могло получиться такое, однако за первой, срочной, помощью Фирюбин обратился в обычную (а не закрытую) поликлинику. Таким образом предмет государственной тайны оказался рассекреченным, за что Фирюбин получил строгий выговор.

Заканчивая о министре культуры, приходишь к выводу, что не очень счастливо сложилась ее жизнь. Получен выговор за перерасход государственных средств при постройке собственной дачи и сопутствующие корыстные проступки. Поэтому срочно заменили кандидатуру Фурцевой на выборах в Верховный Совет, 1974, хотя министром ее оставили. Правда, это уже было совсем ненадолго.

…Выходит из автомобиля не старый мужчина в железнодорожной форме штатского генерала. Среднего роста, полный, круглолицый. У подъезда останавливается, ждет. Подбегает шофер и распахивает дверь. Вот вам и выходец из народа.

Проходила женщина с подругой, заметив эту минипантомиму, прервала, не останавливаясь, беседу: «Тузы здесь…»

Даже ковриками додумались устилать каменные приступки, ведущие с улицы к подъездам дома Советов.

И все это на глазах у почтенной публики, обитающей в коммунальных квартирах, где порой из-за перенаселенности составляли расписание пользования ванной для еженедельного мытья. Скажем, в одной тридцатиметровой комнате подобной квартиры сосуществовало восемь человек: дед с бабкой, отец с матерью, да два сына с женами. Или жена, муж и две его падчерицы, дочери жены, — на девяти метрах. А иные москвичи жили не только без ванных, но вообще без водопровода и канализации.

После смерти Сталина коврики убрали. Сознание же переделать труднее. Следующий факт свершился лет через семь после отмены ковриков. Уже говорилось о черном ходе дома, где я жил. Дрова отошли в прошлое, последние десятилетия черный ход использовался, лишь чтобы выносить мусор и вытряхивать на лестничных клетках пыль. Навещали, разумеется, его и кошки.

Дом непосредственно переходит в соседний, правительственный, так что вблизи стыка парадная лестничная клетка с выходом прямо на улицу была общей для квартир обоих зданий. И вот в один прекрасный день жильцам нашим было запрещено пользоваться той клеткой, а так как не каждый оказался в состоянии это достаточно быстро уяснить себе, то парадные двери всех квартир просто-напросто заколотили. Жаловаться разрешалось сколько угодно. Но ходить с тех пор пришлось только по черной лестнице.

О так называемых «кремлевских» поликлинике и столовой я упоминал. Функционировали они лишь для персон, чин которых не ниже члена коллегии министерства или ответственного работника партийного аппарата. Исключения в этом вопросе недопустимы. Во всяком случае, рассказывали, что больной уже Качалов обратился за помощью в кремлевскую столовую, где имелось отличное диетическое отделение, но получил отказ. Правда, с другой стороны, известно, как в кремлевскую больницу иногда помещали выдающихся людей, так сказать, не номенклатурного типа — академиков, писателей…

Конечно, спецстоловая — немаловажная деталь материального благосостояния. Много, хорошо и — дешево. Нет причин жаловаться на грязные столы, грубость персонала или длительное ожидание. В предвыходные дни выдается сухой паек. Тогда из кремлевки косяком идут к ждущим их машинам солидные дяди, несущие громадные, но аккуратные бумажные свертки с отборными продуктами, включая икру, ранние овощи и тому подобное. Моей маме зрелище дядей со свертками не нравилось. То ли сказывалось гимназическое воспитание, то ли ранние коммунистические идеалы.

«Монсеньер собирался пить утренний шоколад… Каким несмываемым позором было бы для его фамильного герба, если бы в этой церемонии подношения шоколада участвовало не четверо, а только трое; ну, а уж если бы их осталось двое — он бы просто не пережил этого». Таким образом Диккенс в «Повести о двух городах» описывает психологию французского вельможи времен до Великой революции.

Цитата приведена к тому, что и спецстоловая — не просто изрядный пищеблок, но существенный элемент престижа. Приехал отец году в тридцать первом из Берлина в командировку, заходит к нам и, между прочим, интересуется, что значит «обедать на Никольской». Дело в том, что он встретил знакомого, а тот в минутном уличном разговоре успел сообщить: «Я обедаю на Никольской». Речь, оказывается, шла о привилегированной столовой, помещавшейся на упомянутой улице; знакомый просто хотел похвастаться своим заметным положением.

Ранг любого ответработника был виден также по его персональному автомобилю. Закрытые «Паккарды» и «Кадиллаки» — для самых важных персон. «Бюики» и «Линкольны» — ступенью пониже. В дальнейшем положение осложнилось, потому что начальство стало пользоваться только отечественными машинами, не отличающимися разнообразием марок. Высшее руководство ездило на роскошных ЗИЛах, которые, кстати сказать, обходились государству в копеечку. Работники чуть меньшего ранга, но отстоящего от обычной «Волги», обратились на завод Лихачева с просьбой сделать им несколько укороченный вариант черного ЗИЛа. Всяк сверчок знай свой шесток!

Расскажу об одной интересной встрече. С семьей отца жил я летом 1938-гона даче в подмосковной деревне Жуковке. Узнали, что неподалеку, тоже на даче, отдыхает известная в прошлом артистка Художественного театра Андреева. Та самая Андреева, которой в свое время адресовались такие строки Горького: «Передайте Марии Федоровне, что у меня очень крепкое сердце, и она может сделать из него каблучки для своих туфель». Артистка стала гражданской женой писателя.

Отец познакомился с ней в Берлине, по работе в системе внешней торговли, где Мария Федоровна некоторое время подвизалась. Весело вспоминал он об одном совещании:

— Выступает инженер Имярек и, между прочим, бьет тревогу: «Кабелёй не хватает…», — Андреева вмешивается, — продолжает отец, — и говорит с изумлением: «Каких «кабелёй»? Кёбелей…»

Отец с мачехой, взяв с собой меня, навестили Марию Федоровну. Седая, ей тогда уже было семьдесят лет, а черты лица правильные, красивые. Встретила нас хорошо. Отец повторил историю с «кабелями», потом же больше говорила Мария Федоровна. Было что вспомнить, и рассказывать хозяйка умела. Удержалось в памяти, что Антона Павловича Чехова она не любила. Объясняла это его скверным характером. Мог довести артиста. Очень хорошо показала: выражение лица холодное, глаза немного прищурены, смотрят в сторону. «Не нравится».

— Я, назло ему, в роли (какой, не помню. — В.Ж.) так загримировалась, что стала неузнаваемой. Антон Павлович, только увидел, огорчился: «Мария Федоровна, зачем вы так изуродовали свое прекрасное лицо?».

Любезным человеком слыла М.Ф. Андреева. Рано умерший профессор МВТУ Владимир Николаевич Скворцов, вспоминая об ее директорстве в Московском Доме ученых, отозвался (не без упрека преемникам): «Мария Федоровна ~ это была золото!»

Внешне жизнь столицы середины тридцатых годов выглядело довольно весело. То, что люди где-то пухнут с голоду или замерзают на Колыме и в Котласе, не находило заметного отклика у москвичей. Была шестидневная рабочая неделя при семичасовом рабочем дне. Отменили карточки на продовольствие. Выпускались веселые и увлекательные кинофильмы. Сталин сказал — «жить стало лучше, жить стало веселей». О сельской жизни мы уверенно судили по выступлениям хора Пятницкого, который (хор) пел: «А в деревне там веселье и краса, и завидуют деревне небеса».

Но вот подошло время знаменитых политических процессов и массовых репрессий, которые по современной терминологии было бы точнее назвать миллионным геноцидом против собственного народа. Это были 1936–1938 годы.

На процессах ошельмовали, а затем уничтожили ближайших сподвижников Ленина, революционеров и руководителей — Каменева, Зиновьева, Рыкова, Бухарина, ряд других. Наиболее значительную, после Ленина, фигуру в революции, гражданской войне и первых последующих годах — Троцкого — ликвидировать таким путем не решились, его предварительно выслали, а убили, как известно, за границей в 1940 г.

Правда, не всех выдающихся партийцев истребили в результате публичных процессов, но процессы морально подготовили многочисленных сотрудников органов и юстиции, чтобы при арестах и осуждениях они не смущались высоким положением вместе с заслугами своих жертв. Кроме того, должным образом настраивались рядовые коммунисты, а также вообще все население.

Из виднейших руководителей, репрессированных в эти годы помимо показательных судилищ, назовем С. Косиора, Постышева, Чубаря, Рудзутака, Эйхе, маршалов Егорова и Блюхера.

После кончины предшественника Сталин действовал достаточно терпеливо. Вначале он подвергал своих оппонентов или людей, просто смевших высказывать собственное мнение, всяческой критике, заставлял выступать с покаянными заявлениями, понижал в должностях, однако из элиты окончательно не выводил. Например, Бухарин до суда работал главным редактором газеты «Известия», Рыков — народным комиссаром связи. Тюрьма и расстрел были пока не для них.

Первый (или один из первых) опыт уничтожения (покончил с собой) выдающегося руководителя был, как кажется, сделан в 1933 году применительно к украинскому деятелю Скрыпнику, члену партии со времени ее основания, 1897. До революции он 15 раз был арестован, заочно приговорен к смертной казни, 7 раз сослан, 5 раз бежал из ссылки. Перед «разгромом националистического уклона во главе со Скрыпником» (как выразился Постышев на 17-м съезде партии, 1934) этот «главарь» занимал пост заместителя председателя Совнаркома Украины, члена Центрального комитета партии.

На том же 17-м съезде, говоря о Скрипнике, сокрушался Косиор:

«Лишь в 1933 г. под непосредственным руководством ЦК ВКП(б), товарища Сталина, по его указаниям, мы на Украине провели борьбу за разоблачение националистического уклона в КП(б)У, борьбу с контрреволюционными националистическими элементами…»

И ведь сошло. Человек всю жизнь отдал делу партии, но раз его объявляют врагом, значит — враг. В Большой советской энциклопедии приводится фото Скрыпника, его биография, где ни слова не сказано об участии в каких-то «уклонах». Ловишь себя на мысли, что лучше уж прочесть бы, что виновен в чем-то Скрыпник, был каким-нибудь запрещенным националистом. А то ведь тягостно сознавать, что человека на седьмом десятке просто так, за здорово живешь, позорят и уничтожают. Даже если этот человек и был в свое время ответственным чекистом, а стало быть, и сам отправлял на тот свет, возможно, не всегда очень провинившихся людей.

Что касается Косиора с Постышевым, то и их черед настал. Оба руководителя, выходцы из рабочих, были арестованы в 1938 году и расстреляны 26 февраля 1939 года. (Видимо, эта дата стала роковой для украинского руководства. Ведь тогда же был расстрелян и Чубарь.)

Конечно, случаи «ошибочного» уничтожения выдающихся деятелей имели место, начиная с первых лет гражданской войны. И, думается, уже тогда одним из главных побудительных мотивов — пусть не всегда осознанно для экзекуторов — было стремление ко всеобщей унификации путем, разумеется, подравнивания сверху. Микроб этой болезни всегда дремлет в толпе, но оживает и плодится, когда пламя революции сжигает все, чему толпа вчера поклонялась.

«Классовое чутье», «наш — или не наш — человек», «революционное правосознание», — под барабанную музыку таких вот заклинаний было прострелено не одно сердце, чей владелец имел несчастье обнаруживать собственный характер, чрезмерно отличаться от стереотипа.

Знаменитые командиры-конармейцы Думенко и Миронов пали от одного из ранних взмахов Великой Пролетарской Косы, которая год от года забирала все шире, равняла все глубже.

Прямым предшественником Скрыпника по «националистическому уклону» на Украине был Шумский, с которым покончили в 1927 году. Но все же авторитет Скрыпника позволяет считать, что именно его дело явилось генеральной «пробой пера», устранившей сомнения в успехе показательных процессов.

Задумываясь о том, существовал ли в действительности националистический «уклон», нужно определить сначала, что под этим уклоном понимать. Конечно, такой борьбы за национальную автономию, как в современной Стране басков, на Украине тогда уже не было. Но Сталин предпочитал действовать с большим запасом прочности, наказывать за потенциальный уклон, так сказать, авансом.

Если нельзя полностью уничтожить стремление нации к свободе и достоинству, то надо это стремление неуклонно подавлять, не позволяя ему выходить за определенные рамки. Пишет, допустим, поэт стихотворение «Люби Украину», пожалуйста, пиши, но здесь же поясни, что любить Украину нужно обязательно в социалистическом виде и только в составе СССР, если же это не сказано, то автор — буржуазный националист. Такое обвинение нависло над Владимиром Сосюрой (кстати, членом партии с 1920 г.), опубликовавшим стихотворение на указанную тему через несколько лет после войны. Надо было признавать ошибку и сделать это быстро. Не слишком приятно для уважающего себя человека — каяться в преступлении, которого не признаёшь. Все же уломали поэта, ведь речь, без преувеличения, могла идти о жизни и смерти. Несколько лет после этого ничего не публиковал Сосюра.

Однако вернемся к показательным процессам. Их было три, проводились они в Доме Союзов. Публичность, конечно, была условной, поскольку вход разрешался по специальным пропускам. Освещение в прессе — хотя и широкое, но абсолютно тенденциозное.

Длительность процессов — от шести до двенадцати дней. Количество обвиняемых — от пятнадцати до двадцати одного. Приговоры единообразны: расстрел. Правда, если на первом судилище смертная казнь оказалась поголовным уделом, то на двух последующих открытых процессах, чтобы соблюсти декорум, по 3–4 человека получали сроки заключения. Потом их все равно убивали.

О главной фигуре показательных процессов, Вышинском, умолчать нельзя. В те годы он был прокурором СССР и поэтому выступал в качестве государственного обвинителя, Старый меньшевик, превратившийся в большевика лишь в 1920 г. Прошлое Вышинского мало интересовало Сталина. Важна была полная свобода прокурора от любых моральных и юридических предрассудков.

Он мог патетично, не брезгуя и полуплощадными выражениями («…Бухарин, эта проклятая помесь лисы и свиньи…»), издеваясь, обвинять подсудимых в чудовищных преступлениях, которых те не совершали, о чем этот проживший более пятидесяти лет политик и эрудит не мог не знать. В то же время — юрист по образованию — Вышинский строил выступления в соответствии с процессуальной практикой, что придавало судилищам какую-то видимость законности, а его речам — гран убедительности.

Создал юридическую базу, позволившую многочисленным следователям, судьям, членам «троек» отправлять на тот свет людей как бы на законном основании.

Мы цинизма не любим и просто так не убиваем. Нам теорию подавай. И Вышинский не плошает. Мельчить наподобие Шерлока Холмса, сличавшего почерки или определявшего сорт сигарет по их пеплу, — не нужно. По Вышинскому, действовать следует так.

На основании добытых фактов, пускай в сущности совершенно невинных, создается криминальная легенда. Это уже само по себе считается веским доказательством. А если еще и добывается «признание» жертвы, в чем органы, как известно, преуспели, то дело сделано.

Допустим, обвиняемый Смирнов, будучи в загранкомандировке, встречался в Берлине с сыном Троцкого Седовым. Это факт. Ну, а домыслить остальное нетрудно, надо лишь отбросить подальше всякие там гамлетовские сомнения и интеллигентское самоедство. Революцию не делают в белых перчатках!

Короче говоря, Седов передал Смирнову директиву Троцкого, по которой в нашей стране произошло объединение троцкистских и зиновьевских контрреволюционных групп. Вот и всё. Завязка для процесса, год 1936, готова. Домыслить остальное совсем просто: убили Кирова, подготавливали покушение на убийство товарищей Сталина, Ворошилова, Жданова, Кагановича ЛМ. и Орджоникидзе. В результате все 16 обвиняемых расстреляны.

С тех пор служебный путь Вышинского отличается дальнейшим восхождением. Его новое поприще — внешняя политика. Способность произносить речи, не отягощаясь истинными фактами, оказалась весьма уместной.

На Генеральной Ассамблее ООН произошла встреча Вышинского с Хартли Шоукроссом, также бывшим генеральным прокурором, а тогда — британским представителем в ООН. В своей речи Шоукросс упомянул о всемирной известности, которую Вышинский стяжал себе речами на показательных процессах. Вышинский в последовавшем выступлении с неудовольствием ответил: «Я не знаю, зачем понадобилось Шоукроссу говорить о моей всемирной известности».

Не знаем и мы. Возможно, это был сарказм. Ведь иной известности лучше бы не существовать. Когда Гитлер давал установки о проведении суда над участниками заговора Штауффенберга 1944 года, он сказал:

— Процесс должен пройти молниеносно. Главное, не давать им высказываться. Их надо повесить через 2 часа после суда. Фрайслер все устроит. Это наш Вышинский.

(Фрайслер был председателем суда. Он все «устроил».)

Умер Вышинский в Нью-Йорке, 1954, будучи заместителем министра иностранных дел и постоянным представителем в ООН.

Теория Вышинского дала метастаз в психопатологии. Слышал я, в доперестроечные годы, что существует теория профессора Лунца, согласно коей критика существующих порядков есть симптом душевной болезни. Узнав о таком признаке впервые, мой друг рассмеялся:

— А что, в этом есть своя логика.

В самом деле, не станет же «нормальный» человек ради отвлеченных целей, совести жертвовать своим благополучием и покоем.

Чужая душа — потемки, поэтому трудно сказать с определенностью, испытывал ли Вышинский удовольствие, публично унижая обвиняемых. Но старался он вовсю. С этой целью не упускал даже мелких фактов, если они и не касались до существа дела.

Однажды в процессе допроса он заставил Розенголь-ца публично сознаться в том, что жена, одним утром провожая на работу, положила ему в задний карман брюк некий талисман — корку хлеба, завернутую в бумагу с древнеязычными письменами. Какой позор для. коммуниста, да еще руководящего! А ведь молодая женщина, воспитанная в религиозной семье, ясно почувствовала, что смертельный круг сжимается и помощи от людей ждать уже не приходится. Это именно тот час, когда молятся даже неверующие.

Находились, правда, решительные люди, ускорявшие, что ли, естественный ход событий и, по крайней мере, избавлявшиеся от мучительного ожидания с ничтожными шансами. Застрелился заместитель наркома обороны Гамарник; застрелился Томский — один из виднейших партийных деятелей. Погиб военачальник Ковтюх, оказав сопротивление при аресте, — личность, можно сказать, легендарная, главный герой классического советского романа А. Серафимовича «Железный поток», где он выведен под фамилией Кожух. Но таких было немного.

В сентябре 1936 года на пост наркома внутренних дел назначили Ежова, с чьим именем, после Сталина, конечно, связываются массовые репрессии дальнейших двух лет. В то время не существовало отдельного комитета госбезопасности, а соответствующие функции выполняло Главное управление (ГУГБ), входившее в состав НКВД так же, например, как и Главное управление лагерей (ГУЛАГ).

Ежов сменил на посту наркома Ягоду, который был расстрелян в 1938 г. Ягоде, в числе прочего, инкриминировалось руководство отравлением своего предшественника Менжинского, который был председателем ОГПУ с тех пор, 1926, как умер Дзержинский.

О личности Ежова известно мало. (Недавно, уже после написания данной работы, этот пробел был в определенной мере восполнен публикацией книги А. Полянского³⁷.) Член партии с марта 17-го года (официальный вариант: фактически, по некоторым данным, — с 1918 г.), Ежов довольно быстро вошел в клан руководящих партработников. Неполных 27-ми лет он секретарь Марийского обкома РКП(б) (1922), затем секретарь Семипалатинского губкома, после чего — Киргизского обкома. В декабре 1925 г. избран делегатом 14-го съезда ВКП(б). Годом 1927-м датируется переезд в столицу, где Ежов вначале трудится инструктором Орграспредотдела ЦК, а вскоре — заместителем заведующего. Фактически этот отдел был ключевым, важнейшим, поскольку ведал всеми руководящими кадрами страны.

В 1929 г. Николая Ивановича откомандировывают в Наркомат земледелия — заместителем наркома по кадрам и одновременно начальником управления кадров. Его стремительное возвышение началось с 17-го съезда (1934), на котором Ежов возглавил мандатную комиссию и вошел в ЦК.

Если, не слишком углубляясь, судить по некоторым фактам, сведениям, известным и не очень, и относящимся к позднему Ежову, то создается впечатление, что это был не слишком образованный и воспитанный, а проще, грубый человек, лишенный сентиментальности.

О разврате и роскоши, коими впоследствии отличался Берия, ничего не было слышно ни тогда, ни потом. Скорее, в личном плане он был скромен. Мог, приехав после работы на дачу в 4 часа утра, отправиться в лес по грибы. Брат его служил в охране НКВД простым солдатом.

Вместе с тем сталинский нарком тихо пьянствовал. Этот свой порок он признал в последнем слове на суде, февраль 1940-го:

«Меня обвиняют в морально-бытовом разложении. Но где же факты? Я 25 лет на виду в партии. В течение этих 25 лет все меня видели, любили за скромность, за честность. Я не отрицаю, что я пьянствовал, но я работал как вол. Где же мое разложение?»⁵

Не стану углубляться в вопрос, можно ли считать пьянство, как таковое, «бытовым разложением». Интересно другое. Если о похождениях Берии слухи все же ходили, то дурная привычка Ежова аналогичного резонанса не имела. Причина, видимо, в том, что вредное пристрастие к рюмке не было чем-то из ряда вон выходящим в высоких кругах. «Употребляли» и наркомы, и маршалы, и члены высшего руководства, включая самого главного. Это хорошо видно из подробных мемуаров Н.С. Хрущева⁴.

Любопытно, что все, кто знавал Ежова до «ежовщины», в один голос оценивают его, тогдашнего, теплыми словами. По свидетельству вдовы Бухарина Анны Лариной, у которой, понятно, нет оснований приукрашивать облик малорослого палача, ее муж полагал, «что Ежов хотя человек малоинтеллигентный, но доброй души (!) и чистой совести»⁶.

Конечно, таким, каким он остается в памяти миллионов людей, Ежова сделал Сталин. Вместе с тем не следует преувеличивать могущество хотя бы и недосягаемого «мастера власти» (как Сталина квалифицировал Авторханов). Сделать Ежова из Ягоды он не мог. Ягода был «хорош», когда поражались локальные цели — организовывались показательные процессы и вообще истреблялась ленинская гвардия. Не забудем и о Кирове. Но для стрельбы по площадям, т. е. для организации массовых репрессий Ягода не подходил. Замену ведущего игрока на карательном поле Сталин произвел безошибочно. За видимым «добродушием» голубоглазого аппаратчика хозяин разглядел куда более ценные для него качества и попал в точку.

Вождь в то время к Ежову благоволил и в узком кругу называл его «наш Марат». Марийская область взамен поселка Лопатино обрела город Ежов. Центральный город Карачаево-Черкесской Автономной области переименовали в Ежово-Черкесск. Краткий курс истории партии, 1938, имея в виду предоктябрьский период, указывает: «На западном фронте, в Белоруссии, подготовлял к восстанию солдатскую массу т. Ежов»⁴⁵.

На одном совещании с участием Ежова Ворошилов робко удивился, почему так много забирают кадровых военных. С уверенностью цепного пса, который чувствует за собой хозяина, Ежов ответил, что, мол, и на вас можем не посмотреть. Правда, Сталин его чуть одернул.

В углах отложного воротника гимнастерки Ежова красовалось по большой маршальской звезде. Величался же этот «полководец» генеральным комиссаром государственной безопасности. В это время жрецы службы безопасности, сохраняя общевойсковые знаки различия, звания имели особые («специальные»): комиссар госбезопасности 1-го ранга носил 4 ромба (как командарм), старший майор ГБ — 2 ромба и т. д. Правда, от доежовского этапа сохранилась еще темно-синяя парадная форма с брюками навыпуск, мундиром и при галстуке. Вместо ромбов на петлицах блестели золотые звездочки, прочеркнутые золотой же выпуклой полоской во всю длину петлицы.

Маршалом по всем статьям был уже Берия. Он же состоял полноправным членом Политбюро, чего предшественники не удостаивались. Даже Дзержинский, чье имя не сходило со страниц книг, газет, теле- и киноэкранов, был введен в ПБ лишь в 1924 году, да и то кандидатом. Кандидатом же успел повеличаться и Ежов.

Водворившись на Лубянке, Ежов стал постепенно заменять руководящий ягодинский аппарат. По работе в Комиссии партийного контроля он знал моего отца, дальнейшую судьбу которого это и решило. Впервые узнав о своем назначении в органы, отец сказал жене: «Это мой конец». Отец никогда не был чекистом и вряд ли по своей натуре он был создан для этого. Он даже к партработе не стремился. Я помню, как отец в Форосе говорил жене, что если его переизберут в партконтроль, то это, конечно, будет большая честь, но что лично он предпочел бы самостоятельную хозяйственную работу.

Насколько мне известно, служа в НКВД, отец не занимался деятельностью, связанной с планированием и организацией арестов. Когда он был замнаркома, в его ведении находился также «архипелаг ГУЛАГ». Из разговоров взрослых я помню, что отец как-то обратился к Ежову, сказав, что он хочет поехать с инспекцией «исправительно-трудовых» лагерей. Тот ответил: «Тебе там нечего делать».

Отец не ошибся, предрекая свой конец, но истины ради нужно уточнить, что если бы нового назначения не последовало, этот конец мог бы наступить даже раньше. Во всяком случае, из общего состава Комиссии партийного контроля в 61 человек было репрессировано 29.

В частности, избежал ареста Рубинштейн. Правда, в дальнейшем он избрал научную карьеру, став доктором экономических наук. Его фамилия всплыла в 1956 г., когда Рубинштейн в составе группы из трех человек был направлен в США наблюдателем за ходом президентских выборов. Раньше наша пресса создавала впечатление, что на выборах в Америке процветает мошенничество, приводящее к фальсификации результатов в угоду монополиям. С момента возвращения наблюдателей подобную грубую пропаганду будто ножом отрезало, хотя основной вывод был оставлен незыблемым: президенты — это не демократически избранные лидеры народа, а ставленники капитала.

…Вспоминаю завтрак на даче в Томилино. Сопровождая свои слова загадочной полуулыбкой, отец обращается к жене:

— А Рубинштейна-то у нас не пропустили…

Как я понял, этот экономист попросился (а может, дал согласие Ежову?) на Лубянку, но переход не состоялся. «Судьба Евгения хранила…» Вот уж повезло так повезло, иначе не избежать бы Модесту Рубинштейну участи коллег по команде Ежова.

После небольшого «уклона» возвращаемся на «генеральную линию» — в НКВД. Новоиспеченный нарком остается секретарем ЦК и председателем КПК, но в этой Комиссии практическое руководство осталось за Шкиря-товым, и Матвей Федорович, можно сказать, в поте лица помогал Николаю Ивановичу разворачивать всеохватный террор против партийной массы. Как водится, Ежов замыслил сменить, конечно, не сразу, все руководство наркомата, заселив опустевшие кабинеты отчасти «своими» людьми, известными ему по предыдущей совместной работе. Одним из первых оказался отец. Дадим ему слово. Цитирую показания.

«Дело происходило следующим образом. После назначения Ежова народным комиссаром внутренних дел Союза ССР, в октябре 1936 г. он вызвал меня к себе и предложил перейти на оперативную работу в НКВД.

…я категорически отказался, заявив, что по своему складу не подхожу для оперативной работы и могу быть использован только на хозяйственной работе, поскольку располагаю соответствующим опытом».

Спустя некоторое время:

«Вызвав меня вторично, Ежов предложил перейти в Наркомвнудел на хозяйственную работу, заявив, что вопрос уже предрешен и что на днях я получу выписку из постановления ЦК ВКП(б) о своем назначении начальником Административно-хозяйственного управления НКВД СССР. Действительно, в октябре 1936 года я был назначен на эту работу». Таким образом отец, ранее никакого касательства к «органам» не имевший, в одночасье стал чекистом руководящего уровня, сменив на посту начальника АХУ верного яго-динца Островского.

Иосиф Маркович Островский был личностью не только, по-видимому, колоритной, но и весьма могущественной. Последнее вытекает из объема работ АХУ, который выходил далеко за рамки чисто ведомственных потребностей Лубянки. Я, например, вспоминаю рассказ отца, что его управление занималось ремонтом Большого театра. Отец при этом не без гордости поведал, как он преодолел сопротивление оппонентов, которые не хотели (или не рекомендовали) браться за эту работу, поскольку здание Большого якобы не представляет собой архитектурной ценности.

Вот и при Островском (интересные сведения о нем сообщает в своих мемуарах⁷ кадровый чекист М. Шрейдер) строительный отдел Управления ведал возведением здания гостиницы «Москва», дома Совнаркома (где ныне обосновалась Государственная Дума) и т. д. Поручалась И.М. также организация «приемов» и банкетов.

Вождь, который, как известно, таких мероприятий не чурался, однажды даже произнес тост за «…товарища Островского. Предлагаю выпить за здоровье этого замечательного организатора и хозяйственника, который своим самоотверженным трудом обеспечивает всем необходимым не только начсостав ОГПУ, но и нас, грешных работников Центрального Комитета!»

Островского расстреляли не только как человека Ягоды, но и, по мнению Шрейдера, за слишком большую осведомленность о личной и интимной жизни Сталина.

Новая должность отца с первого взгляда повышением не казалась, но, видимо, Николай Иванович твердо решил включить С.Б. Жуковского в свою «команду», а для исходной позиции годится и АХУ. Во всяком случае, рассказывая за семейной трапезой о каком-то собрании, куда отца привел замнаркома кадровый чекист М. Берман, родитель пояснил — «это мое начальство» — и добавил — «но начальство относительное». Все же на очередном посту отец проработал, не ленясь, до июля 1937 г.

С переселением на Лубянку материальные условия жизни резко улучшились. В то время даже второстепенный сотрудник органов мог жить лучше, чем достаточно высокопоставленный работник партийного аппарата. Если раньше мы вместе с тремя семьями других видных партработников летом занимали одну скромную дачу без удобств, то теперь отцу была предоставлена великолепная двухэтажная дача, зимняя, со всеми' удобствами, инкрустированной мебелью, хрустальной посудой, бильярдной, теннисным кортом, гаражом.

Отец был скромным человеком и никаких материально-направленных инициатив не проявлял. Просто он въехал в дачу своего предшественника и вообще пользовался тем, что положено и отказаться от чего было бы вызовом. Как-то, будучи в кабинете Ежова, где находился и Шкирятов, отец полушутя сказал, что вот он дополнительно получает шестьсот рублей ежемесячно как депутат Верховного Совета РСФСР, и что эти деньги ему не нужны. «Что значит «не нужны», — сердито возразил Шкирятов, — дают, — бери».

Кстати, мне вообще трудно вспомнить, когда в те годы взрослые раскошеливались. Одежда шилась в каких-то закрытых ателье, продукты доставлялись из стола заказов («Стрела»), книжные новинки выписывались по особому лимиту. Когда отца назначили заместителем наркома, персональная машина была предоставлена и его жене.

В то же время сказать, что вся эта роскошь заметным образом повлияла на основной образ жизни и психологию супругов, никак нельзя. Лена продолжала активно заниматься научной работой, уделяя притом немалое внимание детям (к тому времени появился еще сын); конечно, днем малыши оставались на попечении няньки.

Отцу даже стало труднее. Я имею в виду режим суток. Если раньше отец, по-людски, уезжал на работу утром, а возвращался вечером, то теперь все пошло наоборот: в наркомат — за полдень, домой — часа в три-четыре утра. Правда, каких-либо дополнительных сложностей, скажем, в контактах с приятелями, не возникло. Дело в том, что близких, постоянных друзей у отца — по крайней мере в те годы — не было. Он, правда, мог внезапно затащить к обеду случайно встреченного школьного товарища, но происходило это редко. Что касается сослуживцев, то отец даже гордился своим правилом: никогда не водить тесной компании ни с начальниками, ни с подчиненными. За те периоды, которые мне довелось провести в семье отца, я не помню ни одного мало-мальски многолюдного застолья.

В свободное время отец старался не забывать о «мышечной радости»: летом, по-прежнему, играл в волейбол-итальянку, зимой — катался со мной на лыжах. Играл в бильярд. Все это на даче, в Серебряный бор ездить перестали. Пристрастился еще отец к вождению автомобиля, так что иногда отпускал шофера, самолично проделывая маршрут «служба — дом» и обратно. Случались забавные недоразумения, когда при встрече за начальство принимали не отца, находившегося за рулем, но шофера, сидевшего рядом.

Уделялось время также интеллектуальному отдыху — чтению, театрам. Сенсацией тех лет была «Анна Каренина» во МХАТе. Отец не только сам пошел с Леной, но достал билеты и матери. Помню его суждение о спектакле:

— Выделяются своей игрой Хмелев и Тарасова. И где-то далеко от них отстоит Прудкин… (Бесспорно, роль Вронского не отвечала характеру таланта этого артиста.)

Посмотрев во МХАТе же инсценировку «Пиквикского клуба», отец, будучи сам высоким и длинноногим, небезуспешно подражал походке Массальского в роли Джингля.

Не видно было, чтобы специфика работы или занимаемое положение отразились на личности отца. Людей он уважал, как прежде. Однажды мы, едучи на машине, задержались у ведомственной поликлиники, куда отец с Леной пошли за какой-то справкой. Вернулись они возмущенные — старуха в регистратуре наговорила им грубостей.

Однако отец быстро отошел и стал размышлять вслух, что когда, подобно этой старухе, десятки лет сидишь на таком беспокойном месте, то превращаешься в комок нервов. В другой раз отец рассказывал о письме к нему доктора Никулина, одного из виднейших педиатров, который состоял в штате поликлиники НКВД. Письмо было ответом на жалобу сотрудника, чей сын, находившийся под наблюдением Никулина, умер. С видимым уважением к чувствам врача отец по памяти цитировал его слова: «Если отец умершего ребенка жалуется, его можно понять, но это не значит, что он прав».

Недавно ставшая доступной российскому читателю книга эмигранта-«невозвращенца» А. Бармина позволила мне несколько расширить свое представление о Жуковском-старшем, так сказать, взглянуть на него со стороны Ильинки, где помещалась КПК¹ (с. 282).

В середине тридцатых годов, когда Бармин возглавлял трест «Автомотоэкспорт», по чьей-то халатности в аппарате Розенгольца до него (Бармина) не довели решение Политбюро об увеличении экспорта грузовиков в Персию. Последовал вызов в КПК. «Один из заместителей (?) Ежова, Жуковский, сурово отчитывал меня.

— Моей вины здесь нет, — пытался защищаться я. — Мне не сообщили об этом решении…

— Незнание закона не оправдывает его нарушение…

— Все равно это решение не могло быть выполнено потому, что Советско-Персидский банк не дает нам больше кредитов.

Этот ответ вызвал ярость Жуковского. Он не привык, чтобы с ним спорили. Позже я узнал, что от тех, кого он вызывал для допроса, ожидалось, что они сразу будут признавать себя виновными. «Не может быть выполнено!» — эту фразу просто нельзя было использовать применительно к решениям Политбюро».

Вдумчивая оценка ситуации, описанной Барминым, приводит к мысли, что оправдывать Жуковского не требуется. Он правильно, то есть в соответствии с «предлагаемыми обстоятельствами», вел свою роль. Поменяй — с помощью волшебной палочки — двух собеседников местами, и Бармину пришлось бы действовать в принципе точно так же, как за минуту до этого поступал его антагонист. Иначе — «развал работы» и позорное изгнание со своего поста, а этого нормальные люди стараются обычно избежать. Другими словами, существовала Система с ее писаными и, главное, неписаными законами, которые (особенно вторые) следовало выполнять неукоснительно. Так, например, уже лет двадцать спустя требовалось единодушно поносить «Доктора Живаго», хотя читать его не давали.

В случае с Барминым дальнейшее обсуждение велось под руководством Шкирятова и все доводы «обвиняемого» были выслушаны. Объявляется перерыв. Заместитель Розенгольца Логановский попытался вразумить коллегу:

— Вы ведете себя как ребенок. Почему вам, как другим, не признать свою неправоту? В этом случае вы отделаетесь предупреждением.

Коллега не внял мудрому совету и получил-таки выговор. В пастернаковские годы такие события в партийной среде уже воспринимались с довольно циничным холодком, даже юмором, а тогда Бармин переживал.

Шли исторические 37-й и 38-й годы. Это была двухлетняя Варфоломеевская ночь, массовое избиение.

Шпионы — диверсанты и вредители — бдительность. Мощный пропагандистский аппарат дурманил людей ядом взаимной подозрительности и человеконенавистничества. Статьи и рассказы в газетах. Спектакли. Поток кинофильмов со шпионами и нарушителями границ. «Граница на замке!» Это последнее и получило затем название железного занавеса.

Вдруг по шкоде, где я учился, пронесся слух: на пионерских галстуках, если посмотреть их на свет, видна фашистская свастика. Вредительство! Торопливо срываем с себя галстуки, исследуем. Пятна — имеются, свастики не видно. На металлическом зажиме для галстука изображен костер в виде трех языков пламени. Оказывается, вредители таким образом хотели нарисовать бородку Троцкого.

Вредительство, вредительство, вредительство… Удобная ширма для плохой организации производства, недостаточной квалификации, отсутствия интереса и желания работать хорошо.

Если преодолеть отвращение, то атмосферу того времени можно ощутить, полистав брошюру (тираж — 950 тыс. экз.) ведущего следователя по особо важным делам Зэковского⁴⁶.

«Бдительность — это искусство», — провозглашает автор. Итак, некая вредительница «сознательно путала все рецепты, составляла такие рецепты с советским каучуком (так в тексте. — В.Ж.), которые давали огромное количество брака, а потом вредители всюду доказывали, что на советском каучуке работать невозможно».

«Вредители… брали грязную, нефильтрованную воду из канала, чтобы быстрее разрушить котельное хозяйство завода». Вредители «зажимали рабочую инициативу. До 40 тыс. рабочих рационализаторских предложений задержала эта банда шпионов и вредителей. Здесь они действовали особенно нагло: затевали бесконечную волокиту…»

«После ареста вредители рассказывали, что хотели сорвать массовое производство военного заказа путем усложнения технологического процесса. Они давали несуразно много деталей, чтобы потребовалось много нового инструмента, новых станков…»

А вот эпизод из плохого детектива. Руководитель троцкистской организации в Краматорске, чтобы убить одного из своих сообщников, «на полном ходу, на повороте… пустил автомобиль на телеграфный столб, а сам выпрыгнул».

Достаточно цитат. Как сказал один ученый по другому поводу, это было бы пределом глупости, если бы глупость имела предел. Впрочем, глупость — если принимать во внимание обстоятельства времени и места — понятие неоднозначное. «На всем протяжении лета — осени 1937 года центральные и местные газеты печатали отрывки» из цитированного опуса. «В октябре 1937 года Партиздат при ЦК ВКП(б) издал миллионным тиражом его (Заковского) брошюру под грозным названием «Шпионов, диверсантов и вредителей уничтожим до конца».³⁸ По этому же шедевру публицистики проводил занятия с группой из тридцати молодых следователей «ежовского набора» их старший товарищ Реденс³⁹.

Кого, по каким признакам забирали в те годы? Коммунистов, желательно с большим партстажем, с прошлым участием в каких-нибудь «уклонах»; руководителей всех рангов, от наркома до начальника цеха, командиров Красной Армии; работников, побывавших за границей, иностранных эмигрантов. По священнослужителям основной удар, видимо, был нанесен ранее.

Естественно, что для любой легенды на шпионскую тему нужны иностранцы и иноплеменники. Поэтому в те годы прекратили свое существование отличные китайские прачечные. Как же, ведь в них поголовно работали японские шпионы. Исчезла с прилавков зубная паста «Хлоро-донт», поскольку «…под вывеской, казалось бы, самого невинного учреждения (немецкой концессии. — В.Ж.) действовала большая серьезная агентура иностранной разведки». (Из ранее цитированной брошюры.)

В столице и больших городах выбор лиц из указанных категорий был достаточно богат. Каждую ночь, особенно летом, москвичи прислушивались к шуму въезжавших во двор, тормозивших у подъездов автомобилей. Кто на этот раз?

Разумеется, при той свободе действий, которой наделили агентов НКВД, даже в столице не могло обойтись, кроме плановой еженощной жатвы, без «случайных» арестов. Так, увидев ехавшие мимо правительственные машины, московский паренек записал на рубле номер одной из них. Это заметил оказавшийся поблизости агент в штатском. Паренька тут же взяли.

Вечером к тротуару улицы Горького (Тверская) подъехал автомобиль. Из него высыпало несколько оперативников в сорокаградусном настроении. Увидели человека без ноги.

— Эй, ногу пропил, что ли?

Ничего такого они не замышляли. Просто выпили и захотели от всей своей широкой души позабавиться. Есть такое своеобразное добродушие у некоторых подвыпивших людей. Калека не оценил юмора. Ответил. Наши добряки — народ обидчивый. А уж смелости им не занимать стать, особенно когда четверо на одного. Слово за слово, схватили одноногого и увезли.

Однако в Москве главная масса репрессированных формировалась из многочисленного контингента, обладавшего указанными выше признаками. На периферии, в глухих местах, где выбор, естественно, представлялся гораздо скромнее, соображали по обстоятельствам. Например, в городке близ южной границы был безвозвратно арестован отец моей жены, начальник штаба полка войск погранохраны. Беспартийный (это неплохо), но из дворян. Ясно, «пробрался». Осталась жена с годовалой дочкой и в ожидании другого ребенка. Никого это не трогало, ведь шла борьба за счастье народа. Ей посоветовали уехать.

Если же и бывших дворян не было, брали председателей колхозов, артелей, бывших «кулаков», вообще брада кого угодно. План надо давать! Приветствовались доносы. Задача состояла в разработке подходящей версии преступления. Иногда же, в запарке, обходились и без нее, пустой папкой.

Понятно, коммунист, да еще бывший за границей, попадая в глухомань, оказывался в исключительно опасном положении. Именно в такую ситуацию занесло мою мать, когда она в 1937 году начала работать в Кимрах, городке, отстоящем на 140 км от Москвы. Доброжелатели намекнули, чтобы она поскорей убиралась восвояси. Мать приехала посоветоваться с отцом, который работал тогда в НКВД. Отец откровенно дал понять, что может оказаться бессильным против ее ареста, так что, делать нечего, пришлось взять расчет и возвратиться в столицу. (Здесь мать вскоре устроилась в Центральный институт авиационного моторостроения (ЦИАМ) имени Баранова заместителем начальника отдела технической информации; спустя два года она стала начальником этого отдела.)

Приблизительно тогда же в аналогичную передрягу попал и брат матери Н.С. Бродский. Беспартийный, он, тем не менее, работал главным энергетиком «Запорожстали»; полгода стажировался в Соединенных Штатах. Последовавшая вскоре волна арестов не миновала директора завода Рогачевского, также числившего за собой командировку в Америку.

И здесь нашлись хорошие люди, которые объяснили моему дяде, что наступил именно тот момент, когда ему лучше всего оказаться где-нибудь в другом месте, желательно подальше. Оставив в превосходной запорожской квартире семью, теперь уже бывший «главный» на время перебрался к нам и несколько месяцев расхаживал по столице в незавидной роли безработного. Приютил его, благодаря прежнему знакомству, Тевосян. Дядя стал главным энергетиком главка, а через некоторое время — и наркомата судостроительной промышленности, «который этот главк превратился. Быстро получил квартиру и выписал семью. Следующее прикосновение великого указующего перста досталось на его долю уже в начале пятидесятых годов.

Руководителей сажали чуть ли не поголовно. «Дом правительства» — новое, возможно, самое вместительное тогда в Москве жилое здание вблизи Болотной площади — очень метко прозвали «допром»; по общеизвестной терминологии допр — это дом предварительного заключения. Создавалось впечатление не просто поспешности, но большого накала кампании. Стиль был не отработан: иногда обреченного предварительно перемещали на другое место, иногда понижали в должности, а случалось, забирали, едва успев повысить по службе. Так, М. Берман, один из предшественников моего отца на посту замнарко-ма, был переведен на должность наркома связи и только после этого арестован. Начальника УНКВД по Московской области Реденса перевели в Казахстан наркомом внутренних дел; финал тот же.

Выдвинули на пост наркома путей сообщения Бакулина, а вскоре его арестовали. Сам Сталин позвонил Варейкису с вопросом, не возражает ли тот против перемещения его из Воронежского обкома партии на такой же пост секретаря Сталинградского обкома. Варей-кис ответил, что будет горд работать в городе, носящем имя вождя. Состоялось новое назначение и вскоре арест. Перед своим арестом Чубарь был назначен начальником Соликамского строительства ГУЛАГа и в этом качестве явился представиться отцу. Народного комиссара здравоохранения Гилинского арестовали чуть ли не в тот же день, когда о его назначении было объявлено в газетах.

Известного журналиста Михаила Кольцова летом 38-го выбрали в Верховный Совет РСФСР, 10-го декабря объявили о его избрании членом-корреспондентом Академии наук, а 13-го арестовали.

Кольцова довелось мне увидеть 1-го мая 1938-го. Он шел мимо Манежа, держа под руку брюнетку несколько выше его ростом. На лацкане пиджака выделялся орден Ленина. (Недавнее знакомство с воспоминаниями современников зародило у меня сомнения в достоверности пункта об ордене Ленина. Разумеется, за полвека память может и подвести, однако пишу как помню.)

Кто-то из знакомых окликнул журналиста шуткой. Тот, не останавливаясь, оглянулся, переспросил, открыто, подчеркнуто смеясь, как смеются, когда хотят показать, что собеседника уважают и очень довольны его остротой.

Кстати, брат журналиста — художник Борис Ефимов — является автором известной в те годы карикатуры «Ежовые рукавицы». Обаятельный нарком внутренних дел сжимал в этих рукавицах ведущих деятелей ленинской гвардии (к изображению которых именно относится термин «карикатура»).

Если Кольцова взяли неожиданно, чуть ли не прямо из его редакторского кабинета, то Мейерхольд удостоился промежуточной стадии. А именно, в «Правде», 1938, появилась разгромная статья летчика Чкалова, направленная против театра Мейерхольда. Дальше все пошло, как по нотам, то есть в последующих номерах газеты появились «письма читателей». Нужно ли говорить, что это были за письма. Театр закрыли. В июне 1939-го Мейерхольд был арестован (кстати, Ежов тогда уже тоже сидел), а 2.II.40 всемирно известного режиссера казнили в возрасте 66 лет.

В то время при упоминании о партийных знакомых стали удивляться уже не аресту, а наоборот, что тот или иной деятель продолжает здравствовать на воле.

— Вы знаете, что удачно выкрутились? — изрек заместитель наркома. Реплика была обращена к Исааку Розенбергу. Советский разведчик, возможно, ранга Рихарда Зорге. Его орден Ленина — большая редкость в то время — я видел сам. Слышал также историю награды.

По окончании доклада Сталин поинтересовался:

— Кто это сделал?

Вопрос почему-то смутил:

— Там, один еврей…

— Так вот, дайте этому еврею орден Ленина.

Из-за рубежа Розенберг последний раз вернулся в начале 38-го года. Не воображайте, что замнаркома грубовато порадовался избавлению разведчика от опасностей, связанных с работой. Отвертелся, по его мнению, Розенберг от более чем вероятного ареста дома.

Дали разведчику униформу со шпалами, поставили учить преемников. А накануне майских праздников забрали.

У ответственных работников арестовывали и жен, не одновременно, а с небольшим интервалом. Но их, как правило, не казнили, дело обходилось многолетним заключением.

Зная сталинский конкретный стиль руководства, трудно предполагать, что не существовало некоторого планового числа людей, подлежавших репрессированию и уничтожению. В первой половине 1937 года Ежов в Москве созывает всесоюзное совещание всех полномочных представителей НКВД республик, краев и областей, на котором выступил с «установочной» речью.

«— Предупреждаю, что буду сажать и расстреливать всех, не взирая на чины и ранги, кто посмеет тормозить дело борьбы с врагами народа.

После этого Ежов стал называть приблизительные цифры предполагаемого наличия «врагов народа» по краям и областям, которые подлежат аресту и уничтожению. (Это была первая наметка спускаемых впоследствии — с середины 1937 года — официальных лимитов в определенных цифрах на каждую область.)»⁷.

В заключение нарком не забыл сослаться на вождя: «Товарищ Сталин оказал мне доверие и предоставил необходимые полномочия».

Когда докладчик закончил, один из участников тут же встал и объявил, что в его области подобного количества врагов народа нет и что вообще недопустимо заранее планировать число арестованных и расстрелянных. Рассвирепевший Ежов объявил его «врагом», сразу вызвал коменданта и приказал арестовать смельчака.

Влияя на развитие событий, Сталин за два года сумел добиться решения поставленной задачи. При этом «руководящая и направляющая сила» — партия выступила в незавидной роли активного помощника органов.

«Своей жесткой требовательностью он добивался, можно сказать, почти невозможного». Так характеризует маршал Жуков заслуги Сталина в создании материально-технических средств во время битвы под Москвой^8,(т. 2).

Фраза в кавычках точнехонько перекладывается на пять лет назад. То, как рождалось невозможное в адском сталинском котле, дает почувствовать речь белорусского делегата Матвеева на 18-м съезде, 1939. Приведем выдержку⁹.

«По районам продолжали разъезжать уполномоченные, творившие антипартийные дела, терроризировавшие местные парторганизации и добивавшиеся исключения коммунистов пачками из партии.

Характерно в этом отношении дело одного из таких «уполномоченных» — Земцева. Получив полномочия от бывшего руководства ЦК КП(б) Белоруссии, не имея никаких материалов, кроме непроверенных газетных статей о «вражеской» работе в Белынич-ском и Руденском районах, он выехал в эти районы. Никакой проверки там он не производил. Он созвал районные партсобрания и объявил, что руководство в районе является вражеским, добился выражения политического недоверия секретарю районного комитета, причем приказал арестовать этого секретаря райкома, что и было выполнено.

Не ограничиваясь этим, он составил список коммунистов, подлежащих исключению. К вечеру этого дня было исключено 17 человек. Партбилеты отобрал Земцев. В одной из партийных организаций остался неис-ключенным только один человек, которому Земцев заявил, что его исключат потом, так как сейчас голосовать за исключение некому.

Затем он отобрал у членов райкома ключи, печать, сдал их в районное отделение НКВД и, опечатав здание райкома, уехал, ликвидировав, таким образом, районный комитет».

Во все процессы и явления общественной жизни, будь то литература, авиастроение или военные действия, Сталин вмешивался лично, не довольствуясь установками. Это же относится к террору, что подтверждает рассказ Михаила Кольцова, записанный его братом Борисом Ефимовым; время действия — 1938 год.

Кольцов как-то зашел в кабинет к редактору «Правды» Мехлису «и застал его за чтением толстой тетради». То были «показания» арестованного Таля.

— Прости, Миша, — сказал Мехлис, — не имею права, сам понимаешь, дать тебе почитать, но посмотри, если хочешь, его резолюцию.

Кольцов посмотрел. Красным карандашом было начертано: «Тт. Ежову и Мехлису. Прочесть совместно и арестовать всех упомянутых здесь мерзавцев. И. Cm.»¹⁰

Комментариев не требуется, если не считать нескольких слов о Мехлисе. Давний клеврет Сталина, он пользовался особым доверием и благорасположением вождя. Таких слуг хозяин в обиду не давал. Когда обсуждался состав ЦК, который предстояло избрать на 19-м съезде, 1952, некто выразил сомнение в целесообразности кандидатуры Мехлиса.

— Почему?

— Мехлис тяжело болен… (Он умер четыре месяца спустя.)

Ответом Сталина было:

— Ну так что?

Судить о гигантском масштабе репрессий я могу не только и даже не столько по собственным воспоминаниям той поры, как на основании последующего жизненного опыта. С кем ни познакомишься, о ком ни услышишь, выясняется, что он (она) либо сам сидел (и такие не редкость, хотя узники тех лет чаще не возвращались с «Архипелага»), либо жертвами оказались родители или близкие родственники.

У меня создалось твердое впечатление, что если зал любых размеров заполнить случайно выбранными людьми моего поколения, то по крайней мере половина из них окажется затронутой репрессиями.

Юрий Трифонов познакомился с ночной практикой эн-каведистов в 1937 году, когда увели его отца, старого коммуниста, революционера и военного деятеля. Для глубокой натуры будущего писателя, хотя и двенадцати лет отроду, такое крушение бытия — это перелом, внутренний переворот уже на всю жизнь. Атмосфера, события, последствия сталинской чумы не оставляли памяти и воображения писателя до конца его дней и не сходили со страниц его творений.

Очередь С.Б. Жуковского еще не наступила. Снова из показаний.

«Примерно в середине 1937 года без моего ведома и неожиданно для меня появился приказ Ежова о моем назначении заместителем начальника Контрразведывательного отдела НКВД СССР (КРО, 3-й отдел ГУГБ. — В.Ж.). Я в этот же день категорически заявил Ежову о своем отказе, сказав, что буду настаивать на нем до конца. Ежов согласился на отмену приказа и в должности… я пробыл всего несколько дней, даже не ознакомившись с оперативными делами отдела».

В моих воспоминаниях эпизод с 3-м отделом рисуется чуть иначе. Несколько месяцев (а не дней) отец КРО все же посвятил. Согласно досье, эта деятельность велась с июня по ноябрь.

Затем несколько месяцев уделяется должности начальника 12-го отдела ГУГБ (отдел оперативной техники). В личном деле сохранился «строго секретный» документ об утверждении Жуковского С.Б. начальником XII отдела ГУГБ НКВД — выписка из протокола № 75 заседания Оргбюро ЦК от 15.XII.1937 г. Экземпляры выписки адресованы «Т.т. Ежову (НКВД), Шубу, Маленкову».

«О т, Жуковском С.Б.

Утвердить т. Жуковского С.Б. начальником XII отдела ГУГБ НКВД.

СЕКРЕТАРЬ ЦК Ежов».

Приложена «СПРАВКА на шов. Жуковского Семена Борисовича, представляемого на утверждение ЦК ВКП(б)…». Она содержит основные биографические данные. В частности, на стандартный вопрос об участии в оппозициях дается тот же, приведенный выше, ответ о неучастии в оппозиции, но проявленных в 1923 году колебаниях. Интересна сделанная кем-то (подпись неразборчива) наискосок надпись от 4.XI.37: «есть материал в спецархиве КПК». Следовательно, перед утверждением данный пункт специально проверялся. Что касается «материала в спецархиве», то там хранилась анонимка «б. студента МВТУ», описывающая, понятно, не в благожелательном духе данный «троцкистский» эпизод и просмотренная инструктором ЦК. Обратим внимание, что ни сам «криминальный» эпизод, ни его сдержанная характеристика отцом как «колебания» — все это не помешало незамедлительному утверждению на новой должности.

Наконец в январе 1938 г. следует возвращение на хозяйственную работу в должности заместителя наркома (по хозяйству). Вскоре, согласно рангу, состоялось избрание депутатом Верховного Совета РСФСР. Таким образом С. Жуковский пополнил когорту чекистов-депутатов, чья доля в составе ВС приблизительно равнялась одной шестой. (На такую пропорцию указывает А. Бармин¹ применительно к Верховному Совету СССР первого созыва.)

Ясным летним днем 38-го года по лесу в пределах дачного участка прогуливалось все семейство. Ненадолго остановились. Я не упустил случая щегольнуть своей осведомленностью и объявил об аресте нового наркома здравоохранения.

— Что, и Гилинского посадили? — обращается Лена к отцу. Тот подтверждает. Мачеха отнюдь не отличается импульсивностью, но тут ее прорвало:

— Что ж это делается?! Вот увидите, так и папку нашего скоро посадят.

— Ну, пошли, ребята, — это отец обращается к несмышленышам, — а то мама начала уже глупости говорить.

Возможно, что под «глупостями» имелось в виду не столько содержание Лениной реплики, сколько ее неуместность. Так, или иначе, но когда отец некоторое время спустя встретился по какому-то делу с матерью, то ответ на ее вопрос был достаточно недвусмысленным:

— А тебя не могут посадить?

— Не знаю…

Летом 1938 года товарищ Сталин пришел к мысли, что с двухлетней Варфоломеевской ночью, опустившейся на огромную страну и запечатленной в памяти народа под кодовым названием «тридцать седьмой год», — что с этим диким массовым террором время кончать. Прожорливый молох до поры насытился, а некоторые огрехи типа Блюхера, Косарева или Бабеля нетрудно ликвидировать дополнительно. Словом, возлюбленное, можно сказать, чадо — Ежов ожиданий не обманул.

Давать отбой следовало умеючи. Ни в коем случае не гасить восторгов по поводу успешного истребления всех и всяческих заговорщиков-шпионов-вредителей-диверсантов, зато некоторые частные перегибы в духе головокружения, от успехов — всенародно признать. Ничтожную долю не самых главных лагерников — выпустить (через некоторое время можно и назад упрятать). Ежова с командой, разумеется, убрать, однако безо всякого шума и пыли. Иначе не так-то глуп народ, чтобы не сообразить, что для начала недурно бы повесить родного вождя на виду у всей страны, где-нибудь на самой вершине, где горный орел совершает полет, и только потом разбираться с Ежовым и прочими. Поэтому о прошедших массовых репрессиях и речи не было, лишь только после войны в официальных кулуарах разрешалось, да и то вполголоса, упоминать о «ежовщине».

Основные черты операции по смене ежовской команды рябой дьявол, конечно, продумал. Они отличались от предыдущего случая. Тогда, в 1936-м году, все началось с внезапной, неожиданной для всех замены Ягоды Ежовым, который затем получил возможность спокойно обновлять центральный аппарат наркомата. Теперь же иная обстановка потребовала изменить последовательность шагов. Притом надо учесть, что за предшествующие полтора года Ежову была создана огромная популярность, его славили с самых высоких трибун, все грандиозные успехи по искоренению неохватных числом врагов народа олицетворялись именем любимого сталинского наркома. Основоположник «сталинской науки побеждать» легко решил задачу, избрав щадящий вариант, в котором наркомовские апартаменты на несколько месяцев сохранили за Николаем Ивановичем, а выселять принялись его сотрудников.

Сугубый реалист, мысливший конкретными цифрами и сроками, Сталин и на этот раз обусловил завершение операции началом 1940 года. Процесс завязался назначением первым заместителем наркома Берии (20 июля 1938 г.), хотя наркомат предлагал другую кандидатуру (начальника УНКВД Ленинграда Литвина); предшественник Берии Фриновский пошел на повышение, удостоившись поста наркома военно-морского флота. Тут же (в августе) Ежов по совместительству назначается наркомом водного транспорта — с тем, чтобы не оставить лидера чекистов безработным на тот небольшой промежуток времени, когда его вначале выдворят с Лубянки, а затем возвратят в эту же цитадель, но в полярно ином качестве. Так же поступили с рядом сподвижников Ежова, для которых Наркомвод стал последним прибежищем до ареста.

Артподготовка со Старой площади заполняет рамки поставленной цели. Годом позже уже арестованный Ежов показал на одном из допросов: «…в этот период (лето 1938 г. — В.Ж.) ЦК ВКП(б) неоднократно обращал мое внимание на то, что меня окружают подозрительные люди, пришедшие со мной на работу в НКВД. В ЦК был поставлен вопрос о снятии Цесарского, мне было предложено убрать с работы в НКВД Шапиро, Жуковского, Литвина.

Разумеется, что я не мог не считаться с требованиями ЦК и предполагал Жуковского без лишнего шума сплавить куда-либо на другую работу, подальше в провинцию.

Эта попытка была мною сделана, однако она не удалась, так как к этому времени приступил к работе Берия, и Жуковский вместо того, чтобы ехать к месту назначения, директором Риддерского полиметаллического комбината, был арестован».

Начальник Московского УНКВД Цесарский поехал начальником Ухт-Ижемского лагеря, где проработал до ареста два месяца. Литвин успел покончить с собой. По этому поводу известна такая реплика А.И. Микояна (привожу по памяти): «Хоть один порядочный человек среди них нашелся». Если бы книга Гиннесса фиксировала рекорды по цинизму, то данную фразу ей бы пришлось увековечить. Вот что сказал Микоян менее чем за год до того, выступая на торжественном заседании по случаю 20-летия ВЧК-ОГПУ-НКВД: «…товарищ Ежов Николай Иванович, придя в НКВД, сумел быстро улучшить положение в НКВД, закрепить его и поставить на высшую ступень работу НКВД в кратчайший срок… Ежов создал в НКВД замечательный костяк чекистов, советских разведчиков, изгнав чуждых людей, проникших в НКВД и тормозивших его работу»¹¹.

Колоссальные успехи Ежова Микоян объяснил тем, что ему, Ежову, удалось применить сталинский стиль работы в области НКВД. А вот это, пожалуй, верно.

Теперь об отце. Решением ЦК от 22 сентября 1938 г. его снимают с замнаркомства и назначают, как сказано, в Риддер, Казахстан. Пригласив отца, Л.М. Каганович скромно золотит пилюлю, объявив, что таким образом собеседнику предстоит искупить «троцкистское прошлое». (Постановление Совнаркома об освобождении от вице-наркомской должности датировано 3-м октября. Возникшую вакансию занял Филаретов, перемещенный с должности наркома местной промышленности РСФСР, причем, по случайному совпадению, заместителем наркома работал младший брат отца А.Б. Жуковский.)

Трогательное прощание с сослуживцами, в дар подносят великолепную охотничью двустволку. Однако ни в какой Риддер отец не убыл. В то же время немедленно его и не арестовали. Почему? Скорее всего, это была бы, что называется, грубая работа, поскольку слишком уж в лоб давала Ежову понять, что считаться с ним перестали. Поэтому надумали предварить уже решенный близкий арест расследованием по партийной линии — в Комиссии партийного контроля, поручив эту разборку возглавить М.Ф. Шкирятову — заместителю председателя КПК Ежова и предписав уложиться в от силы трехнедельный срок.

Итак, еще оставаясь номинально главой НКВД, Ежов фактически был лишен своей команды. И лишь тогда появился документ, с которого, на взгляд человека, не искушенного в сталинской тактике управления, следовало бы начинать. А именно, 17-го ноября 1938 г., за 4 дня до выдворения Ежова с Лубянки, «совершенно секретно» издается постановление Совнаркома и ЦК за подписями, соответственно, Молотова и Сталина «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». Постановление адресовано руководителям всех уровней, от республиканского до районного — энкаведистам, партийным секретарям, прокурорам.

Вначале отмечена большая работа, проделанная НКВД за 1937–1938 гг., «по разгрому врагов народа и очистке СССР от многочисленных шпионских, террористических, диверсионных и вредительских кадров из троцкистов, бухаринцев, эсеров, меньшевиков, буржуазных националистов, белогвардейцев беглых кулаков и уголовников…

Одновременно органами НКВД проделана большая работа также и по разгрому шпионско-диверсионной агентуры иностранных разведок, переброшенных в СССР в большом количестве из-за кордона под видом так называемых политэмигрантов и перебежчиков из поляков, румын, финнов, немцев, латышей, эстонцев, харбинцев и проч…

Задача теперь заключается в том, чтобы, продолжая и впредь беспощадную борьбу со всеми врагами СССР, организовать эту борьбу при помощи более совершенных и надежных методов.

Это тем более необходимо, что массовые операции по разгрому и выкорчевыванию вражеских элементов, проведенные органами НКВД в 1937–1938 гг., при упрощенном ведении следствия и суда не могли не привести к ряду крупнейших недостатков и извращений в работе органов НКВД и Прокуратуры. (Следовательно, «крупнейшие недостатки» были предусмотрены изначально. — В.Ж.)

Больше того, враги народа и шпионы иностранных разведок, пробравшиеся в органы НКВД как в центре, так и на местах…. сознательно извращали советские законы, проводили массовые и необоснованные аресты, в то же время спасая от разгрома своих сообщников, в особенности засевших в органах НКВД».

Стало быть, «массовые операции» — благо, а вот «массовые и необоснованные аресты» — дело рук «пробравшихся».

«…крупнейшим недостатком работы органов НКВД является глубоко укоренившийся упрощенный порядок расследования, при котором, как правило, следователь ограничивается получением от обвиняемого признания своей вины и совершенно не заботится о подкреплении этого признания необходимыми документальными данными (показания свидетелей, акты экспертизы, вещественные доказательства и проч.)».

Но ведь руководящая теория генпрокурора Вышинского, о которой говорилось ранее, и не требовала обязательного наличия «вещественных доказательств и проч.». Потому-то на известных показательных процессах, где блистал обвинитель Вышинский, никакие «вещдоки» и не фигурировали. Однако невзирая на тщательно продуманную режиссуру и унизительно покорных адвокатов избежать несообразностей или даже явных проколов не удалось. В результате, в том числе и поэтому, от публичных Шемякиных судов попросту отказались, процессы наглухо засекретили, полностью оградили их от участия защитников и дело таким образом пустили на всесоюзный поток. Штатные суды, хотя и штамповали приговоры в предельно ускоренном режиме, справиться с девятым валом репрессированных собственными силами, конечно, не могли. Тогда с августа 1937 г. были повсеместно учреждены так называемые тройки, которые ударными темпами рассматривали дела обвиняемых, обладая правом выносить приговоры любой степени тяжести, включая высшую меру — расстрел. Если тройки «работали», так сказать, с рядовыми жертвами, то для более избранного контингента — политиков, военных, чиновников, заметных представителей интеллигенции — продолжали в поте лица трудиться военные коллегии судов. Интересно, что засекреченность судебной процедуры принесла некоторый моральный выигрыш обвиняемым, поскольку они получили фактическую возможность, видимо, как правило, не опасаясь последствий, отказываться от первоначально данных показаний, вскрывая их несостоятельность и вздорность. Причину самооговоров подсудимые объясняли «мерами физического воздействия», т. е. пытками. Судьи, не вступая в обсуждение, аргументы обвиняемых игнорировали начисто» зато для нынешних исследователей протоколы заседаний представляют живой — вопреки минувшим десятилетиям — интерес. Разумеется, отказы подсудимых послужили дополнительными аргументами в справках о реабилитации, пришедшей десятилетия спустя, а для многих тысяч жертв — посмертно.

Централизованным внесудебным органом являлось ОСО — Особое совещание при наркоме НКВД СССР. Оно давало сроки до 10 лет, причем дела рассматривались заочно. Если названным Постановлением партии и правительства «тройки» ликвидировались, то полномочия ОСО фактически были подтверждены.

Основной практический выход Постановления можно свести к тому, что наступил конец массовым арестам в прежнем масштабе, а также, втихомолку, освободили из заключения несколько десятков тысяч политических заключенных, часть из которых — лишь на время. О какой-либо иной гуманизации говорить не приходится. Не затухал лагерный геноцид. Продолжилась фальсификация следственных дел, для чего сохранились и пытки.

Чтобы по этому поводу ни у кого сомнений не возникло, Сталин направил 10 января 1939 года шифрованную телеграмму партийным и чекистским руководителям областей и республик. Вот ее заключительный пассаж: «ЦК ВКП(б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружающихся (т. е. не сознающихся в вымышленных преступлениях. — В.Ж.) врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод»³⁴.

Повторим. Метод физического воздействия — обязательно — но в виде исключения. Хрестоматийный образец сталинской морали и диалектики. Воистину, стиль — это человек.

Не впадая в преувеличение, можно утверждать, что Постановление, цитированное выше, было в общих чертах предусмотрено вождем одновременно с началом Большого террора. Ведь отмеченные в документе нарушения законности в полной мере затронули ошельмованных таким путем членов высшего руководства, вчерашних коллег Сталина, таких как Чубарь, Косиор, Постышев, упомянутых ранее. Казалось бы, реализуя Постановление, этих людей необходимо было спасти. Но нет, их расстреляли три с лишним месяца спустя.

Закрытость очень важного в жизни страны документа следовало как-то компенсировать перед лицом собственного народа, а также мирового общественного мнения. Роль такого «публичного варианта» сыграл 18-й съезд ВКП(б), созванный в марте 1939 г. Там уже непосредственно о терроре, арестах речи почти не было. В этом тон задал Сталин. Отметив убыль коммунистов с момента предыдущего съезда («это большое достижение»), генсек целиком объяснил дефицит чисткой 1933–1936 гг. и временным прекращением доступа в партию; вроде бы миллионная репрессия — всего лишь кошмарный сон. Поэтому в выступлениях руководящих опричников (Жданов, Шкирятов, Мехлис) и других речь шла лишь о необоснованных исключениях из партии. Но в те годы вынужденный переход в стан беспартийных либо служил предвестником скорого ареста, либо, наоборот, автоматически за ним следовал. Пример одного из, конечно, инспирированных выступлений на съезде, где делегат повествует о подвигах уполномоченного ЦК КП Белоруссии, который молниеносно разгромил парторганизации двух районов, — такой пример изложен выше. Новую иллюстрацию (из речи Мехлиса) приведем лишь благодаря ее мрачному юмору.

«Был у нас и такой дикий случай исключения из партии. Уполномоченный особого отдела полка заявил комиссару, что он хочет забрать начальника клуба политрука Рыбникова. Комиссар Гаишнский шепнул об этом партийной организации, и Рыбников был исключен низовой парторганизацией из партии. Вскоре выяснилось, что Рыбников неплохой большевик и что особисты хотели взять его… к себе на работу».

Перегибы отмечались немалые. Виновники?

Во-первых, клеветники. О неком экземпляре поведал Жданов.

«Работал он плохо, все свое время отдавал писанию клеветнических заявлений на честных коммунистов и беспартийных учителей. Здесь «дел» было у него много, и он завел себе список со специальными графами: «большой враг», «маленький враг», «вражек», «вра-женок». Нечего и говорить, что он создавал в районе совершенно невозможную обстановку».

Ну а во-вторых?

Конечно же… Впрочем, пусть ответит выдержка из того же доклада Жданова.

«Вот что показал другой враг народа, пробравшийся обманным путем в один из обкомов партии на Украине:

«В течение 5–6 дней я разогнал аппарат обкома, снял почти всех заведующих отделами обкома, разогнал 12—15 инструкторов и заменил даже технический аппарат обкома.

Все это делал под флагом борьбы с врагами и расчистки обкома КП(б)У от потерявших бдительность людей. После «расчистки» аппарата обкома под тем же флагом я приступил к разгону горкомов и райкомов. За короткое время снял с работы 15 секретарей и целый ряд работников, на которых никаких компрометирующих материалов я не имел. Я создавал видимость борьбы с врагами, озлобляя против партии ряд коммунистов, совершенно незаслуженно снятых мною с работы. Кроме того, я снял с работы и ряд участников нашей контрреволюционной организации, переведя их на меньшую работу и спасая их от провала».

Очевидно, речь идет о деятельности не более не менее как первого секретаря обкома. Можно ли сомневаться, что он лишь со всем старанием реализовывал прямые установки вождя.

Вся эта критика отвечала сталинскому стилю — после мощной акции, когда практически цель достигнута, признать «перегибы». Таким образом демонстрировалась чистота намерений руководства (вина за излишества возлагалась на исполнителей и врагов), оправдывалось мероприятие в целом и давался сигнал к переходу на менее форсированный режим.

По аналогичной схеме завершился первый и основной этап коллективизации, когда (1930) появилась статья Сталина «Головокружение от успехов».

На съезде отменили массовые чистки. Еще бы. До того дочистились, что отмыться так и не смогли.

Весь этот раздел написан по документам, собранным в два объемистых тома «Персонального дела», с которыми мне была предоставлена возможность поработать в Центре хранения и изучения документов новейшей истории — ЦХИДНИ. (Теперь (2001) это РГАСПИ — Российский государственный архив социально-политической истории.)

Как сказано, отец был смещен постановлением ЦК от 22 сентября. А уже спустя несколько дней на Ильинку в КПК доставляют скромную папку, образованную перегнутым листом плотной бумаги, на котором аккуратная чернильная надпись: «Материал на Жуковского С.Б. (Зам. НКВД)». Тут же, через весь лист черным карандашом размашисто: «т. Шкирятову. Посылаю материал на Жуковского. Ежов. 27/IX-38 г.» К ^материалу» приложена опись на типографском бланке с гербом и прочими атрибутами НКВД; бумага — верже.

«СОВ. СЕКРЕТНО ЛИЧНО

Зам. Председателя КПК при ЦК ВКП(б) тов. Шкирятову

По поручению тов. Ежова Николая Ивановича — направляю следующие материалы на Жуковского С.Б.

1. Заявление НЕРУСА от 16.IX-38 г. на 3 листах

2. Заявление Майзеля Б. от 27.VI.37 г. на 9”

3. Анонимка от апреля мес. 1938 г. на 3”

4. Показания арестованного Камермахера Ш.И. на 1 л.

5. Вторая анонимка на имя тов. Сталина от 23.IV—38 г.

6. Заявление Осипова Л.Е. от 27.IX.37 г. на 1 л.

7. Письмо Майзеля Б. на имя тов. Поскребышева на 2 л.

8. Заявление Бокшицкого от 3.XII.37 г. на 1 лис.

Начальник секретариата НКВД СССР Старший майор государственной безопасности (Шапиро)»

Сопроводительная записка Ежова Шкирятову

Свидетельствует Фриновский: «На имя Ежова поступило заявление о Жуковском по обвинению его в том, что он троцкист и имеет связи с заграницей.

Это заявление через Шапиро Ежовым было направлено мне. Я в связи с этим зашел к Ежову и сказал: «Вы мне переслали заявление на Жуковского, что с ним делать?» Ежов ответил: «Положи его подальше, Жуковский «свой» человек и никакого дела на него заводить не надо».

Сопроводительное письмо Шапиро Шкирятову

Это было показано 21 июля 1939 г. на очной ставке арестованных Ежова, Фриновского и Евдокимова (поочередно) с Жуковским.

Как видим, не горят не только рукописи, но и доносы. Они хранятся в спецархивах, пока не понадобятся. Задержимся на перечисленных документах. «Нерус» — это не фамилия, а кличка агента, «стукача», приславшего очередной донос (в деле хранится не только машинописная копия, но и рукопись). Творение Неруса приведем в главных выдержках.

«Сообщение № 16

В Москву приехала в отпуск Торгпред в Норвегии Левенсон (Людмила).

В одном из разговоров со мной о бывших внешторговцах она рассказала мне следующее: при партчистке тов. С.Б. Жуковского (Зам. Наркомвнудел) в 1929 г. в ячейке Наркомвнешторга было установлено, что тов. Жуковский, когда в 1916 году петлюровцы заняли Киев, остался в Киеве без разрешения наших организаций. Сам тов. Жуковский этот факт объяснял тем, что не мог связаться ни с кем, чтобы получить разрешение. По занятии Киева петлюровцами тов. Жуковский был последними арестован. Спустя несколько дней одним видным петлюровским генералом т. Жуковский был из-под ареста освобожден. Т. Жуковский был знаком с ним давно. Тов. Жуковский был этим петлюровцем освобожден при условии, что даст ему обещание уехать в Москву. Через некоторое время по освобождении из тюрьмы в Киеве т. Жуковский действительно уехал в Москву. На вопрос: куда же вы ездили в Москву, к кому в Москву? тов. Жуковский ответил — «/с Пятакову. Пятаков может подтвердить!»

Далее устанавливается, что, пробыв некоторое время в Москве, т. Жуковский возвращается снова на Украину через Курск (кажется, опять в Киев)?

На вопрос, как же вы могли без специального пропуска попасть снова за кордон, тов. Жуковский стал свои ответы путать и под напором новых вопросов в связи с этим обстоятельством он тут же в зале падает в обморок, его откачивают водой и выносят из зала. Чистка т. Жуковского из-за обморочного состояния на этом была прервана и перенесена в райком…» (В действительности отец, вскоре придя в себя, настоял на немедленном продолжении чистки. — В.Ж.)

Через несколько дней, пишет Нерус, Левенсон «зашла в Замоскворецкий райком партии узнать, какова судьба т. Жуковского… ей сказали, что… на комиссию в райком специально приезжал лично Пятаков на выручку. Пятаков… подтвердил, что т. Жуковский действительно приезжал в Москву, являлся в Москве и жил у него на квартире.

Т. Жуковский был близок к Пятакову и в большой дружбе с ним. Работал он с Пятаковым в ВСНХ».

В углу листа — надпись красным карандашом: «т. Виноградов. Вызовите Левинсон и Нерус 1-го. Шкирятов».

Очень ко времени оказалось «Сообщение № 16». Можно лишь гадать, случайно ли это.

Заявления Б. Майзеля, в том числе и не упомянутые в списке Шапиро, благодаря широте охвата, естественно объединяются в некую «майзелиану», чья задача — доказать большие переплаты по внешнеторговым операциям и ошельмовать как можно большее количество людей и учреждений. И если ту часть «майзелианы», которая посвящена разоблачению переплат, можно занести в разряд усердия не по разуму, то масштаб клеветы, когда оговариваются уже не только конкретные трудящиеся, но целые организации, наводит на мысль о патологии — что-то вроде паранойи на фоне борьбы за построение социализма в одной, отдельно взятой стране.

Первый донос Майзеля датирован аж мартом 1931 года. Между прочим, сикофант гневно отметает высокую репутацию, заслуженную детищем отца — Цветметимпортом. Дадим выдержки.

«Совершенно секретно;

О вредительстве в системе внешней торговли

Ряд проверенных мной работ по анализу наших выступлений на заграничных рынках показывает наличие еще не раскрытых вредительских ячеек в системе Внешней Торговли.

…Я твердо уверен, что вредительские ячейки еще существуют в Электроимпорте, Цветметимпорте, Металлоимпорте, Резинотресте и др…Характерно, что в то время, как вредительство «прет» из Цвет-метимпорта, это не мешает в системе УЗО (Управление заграничных операций. — В.Ж.) бывшего Нар-комторга НКВТ считать это общество лучшим в системе спецобществ.

…Их (вредителей. — В.Ж.) задачи:

1) тормозить развитие Советского котлостроения (ве-. роятно) и станкостроения и др. видов оборудования…

2) Свести к минимуму эффект монополии внешней торговли. В результате мы не разбиваем единого фронта иностранных фирм и картеля по черным металлам…

3) Выступать в моменты невыгодной конъюнктуры и платить сверх биржевых цен…» Ну и так далее.

«Я по разным наблюдениям и некоторым материалам беру на себя смелость наметить некоторых лиц, причастных к вредительству, и некоторые источники финансирования.

Элисман, Гуревич — Цветметимпорт, Шапиро, Вил-комирский, Левенсон (Людмила. — В.Ж.), Бергер, Келен — Электроимпорт (возможно Мазур).

По металлоимпорту Финкель, Сулимов. По Тексти-лъимпорту Американское отделение в целом (неясна для меня роль Фушмана). По резине — Босняцкий, по льну — Печорский. Вызывают у меня сомнения Биткер и Краев-ский (о последнем имеются серьезные материалы)».

Впору восхититься партийной дисциплиной. В те годы боролись с вредителями, стало быть, все упомянутые персоны и организации либо только вредительствуют, либо, по крайней мере, заслуживают соответствующего подозрения. Будь это лет на семь позже, достойное место, плюс ко вредительству, заняли бы диверсанты и, уж конечно, шпионаж.

Из заявления от 27.VI.37 г.

«ЦК ВКП(б). тов. Сабашникову

Считаю необходимым сообщить вам следующее. В системе внешней торговли до последнего времени продолжали работать люди, явно причастные к таким сделкам, которые обошлись государству во много млн, убытков. Печерский… Турбин… Озерский… И.В. Боев.

Я не знаю, где теперь работает Жуковский (Не мешало бы поинтересоваться. Жуковский был тогда в силе. «Так тонут маленькие дети, купаясь летнею порой». Впрочем, Майзель, сдается, выплыл. — В.Ж.), операции которого по импорту цветных металлов в бытность его председателем Цветметимпорта носили явно вредительский характер». Далее — об известном эпизоде из чистки 1929 г., включая обморок.

Тот злополучный обморок. В деле хранится подборка небольших листков, заполненных карандашом. Это заметки, оставленные сотрудниками комиссии в процессе бесед с вызванными. Там видны объяснения отца: «В 29 г. физически не выдержал… На чистке был большой допрос. Я много работал, поэтому — случилось».

«Может быть, это случайность, но тем не менее я (Майзель. — В.Ж.) считаю нужным напомнить об этом эпизоде. Вызывает сомнения тогдашняя деятельность Элисмана. Сулимов… Босняцкий… Биткер… Биркен-гоф… Ландау… Аккерман, который вообще вызывает у меня серьезные подозрения. Его последняя командировка в Америку объясняется его родственной связью с бывшим тогда председателем Нефтесиндиката Ря-боволом. Янко… Штернберг (ныне в Моссовете)… Го-родицкий… Юзбашев… Шустер-Чайский…»

Следующий фрагмент «майзелианы», датированный

4. Х.38 г., появился в результате телефонного запроса из КПК. Вначале говорится о миллионных убытках и пересказывается донос семилетней давности. И далее:

«Одно время возник слух, что Жуковский является претендентом на пост Наркома Внешней торговли. Хотя это был только слух, я все же решился и счел своим долгом сигнализировать о том, что его руководство Цветметимпортом во всяком случае показывает неумение охранять интересы Советского государства на внешних рынках. Кроме того, я вспомнил эпизод, имевший место во время чистки членов партии в 29 г… Я писал в этой записке, переданной мной через тов. Жемчужину, что этот эпизод может и не иметь значения, но во всяком случае должен быть все же учтен».

Заключительный аккорд (пункт 7 письма Шапиро) адресован Поскребышеву и в сущности повторяет изложенное ранее.

Доносы, означенные в п.п. 3 и 5, являются двумя одинаковыми экземплярами, адресованными безымянным героем Сталину и Микояну и переправленными в НКВД.

«Меня побуждает писать не желание оклеветать, а мучительные сомнения, не является ли мое молчание укрывательством. Мне, бывшему работнику НАР-КОМВНЕШТОРГА, известно, что в 1933—34 г. член коллегии Наркомвнешторга ЛАНДА неоднократно заявлял Жуковскому, ныне зам. наркома Н.К.В.Д., о вредительской деятельности Розенгольца. В результате Ланда, а не Розенгольц, вылетел из Наркомвнешторга. Накануне процесса Розенгольца по личному приказу Жуковского Ланда был арестован. Не заметаются ли следы? Необходимо СРОЧНО и НЕОЖИДАННО для ЖУКОВСКОГО ДОПРОСИТЬ ЛАНДА».

Сопроводительное письмо вместе с анонимкой на Жуковского

Я, к сожалению, не могу исключить, что, будучи заместителем наркома, отцу, в силу этой должности, случалось подписывать ордера или постановления на арест. Но, вообще говоря, так называемой «оперативной работой», включающей все связанное с арестами и следствием, отец не занимался и в круг его деятельности это не входило. Так что, думаю, арестовать по личной прихоти Ланду отец попросту не мог. Данная анонимка — явно соблазнительная для пыточников, чей час был, увы, не за горами, — тем не менее никаких последствий не возымела.

Показания Камермахера посвящены опять же «обморочному» случаю на чистке, а также эпизоду, с которым лучше познакомиться по «первоисточнику» — заявлению в НКВД Осипова А.Е. от 27.ІХ.37 г.

«В 1927 г. я работал в Германии Уполномоченным Акционерного общества «Русот»… осенью того же года в Берлине в Торгпредстве на ул. Линденштрассе 23–25 состоялось общее собрание. На этом собрании троцкист Каплинский и его друзья… выступали по сути дела против линии партии.

Я выступил с указанием на это антипартийное выступление. Едва я кончил, как с места вскочила Бродская, фамилию я ее вспомнил недавно в разговоре с товарищем, и громко крича на весь зал собрания, назвала меня сволочью и правоверной пешкой. До моего выступления она обо мне вообще не имела никакого представления. Я потребовал занесения этого оскорбления в протокол и привлечения Бродской к партответствен-ности. Тогдашний секретарь парткома Воронин обещал принять меры, а меня просил успокоиться.

Жуковский С., муж Бродской, тоже член партии…, которому я после собрания заявил об антипартийном поведении его жены, тоже стал уговаривать меня успокоиться, так как она больной человек и т. д. Сейчас, когда я об этом факте вспомнил, считаю не лишним поставить о нем в известность органы НКВД, так как он свидетельствует о том, что уже тогда в Берлине была троцкистская организация…»

Согласен, обидно, когда тебя обзывают сволочью и правоверной пешкой. Но носить это десять лет в себе, а потом писать заявление в НКВД — тоже ведь как-то не глядится…

Последнее по порядку в списке Шапиро, но не по производимому впечатлению. Заявление Зелинского (Бокшиц-кого).

«В НКВД

Сообщаю некоторые факты, известные мне о работнике НКВД, члене КПК, Жуковском Семене Борисовиче, которого я знаю с 1919 г. Сообщаю, т. к. не уверен, что эти факты НКВД известны». Пункт 1 — эпизод с чисткой и обмороком, коего (эпизода) доносчик свидетелем не был: «Это мне рассказывал кто-то из т.т. присутствовавших на этой чистке. Фамилии не помню». Уж не Жуковский ли эта фамилия? Отношения-то были приятельскими.

«2. Жуковский работал в Берлине в Торгпредстве одновременно с работой в Берлине бандита Лившица Я А. Со слов бывшей жены Жуковского Бродской Любови Семеновны, которую я знаю с 1922 г., я знаю, что в Берлине они встречались, бывали друг у друга и были связаны дружественными отношениями (Жуковский и Бродская с одной стороны и Лившиц и его жена с другой стороны).

3. После исключения из партии и высылки Лившица его семья (жена…) пользовалась поддержкой жены Жуковского…, что мне известно с ее личных слов.

4. Жуковский С.Б. имел близкие дружественные отношения с бывшим его однокашником по химическому факультету б. МВТУ Шахмурадовым, впоследствии начальником Главцветмета, изобличенным как враг народа. Эти отношения я наблюдал сам, т. к. бывал на квартире у Жуковского в Москве. (Точно. Бывал. — В.Ж.)

5. Жуковский С.Б. еще в 35 г. поддерживал близкие дружественные отношения с заместителем Серебрякова, изобличенным врагом народа Быстровым (б. начальник Авторемснаба). Они бывали друг у друга на квартире, Жуковский ездил к Быстрову на дачу и пользовался машиной Быстрова. Это мне известно со слов самого Жуковского».

И в виде постскриптума: «Нынешняя жена Жуковского С.Б. — дочь инженера Шатуновского, насколько мне помнится, бывшего крупного троцкиста, кажется, он умер пару лет назад. Зелинский».

На машинописной копии вместо «Зелинский» дважды переиначено: «Зверенский».

И две надписи. Красным карандашом: «Вызвать Зве-ринского. Шкирятов» и синим грифелем: «По справке из дома Бокшицкий в конце 1937 г. арестован».

Таким образом, свое заявление приятель отца писал за несколько дней до собственного ареста, которого не мог не ожидать. Привожу соответствующий документ.

«Справка

По делу Зелинского-Бокшицкого Евсея Львовича (заявитель на Жуковского С.Б.)

Бывший член ВКП(б) с 1917 г. Исключен из партии 7. VIII —37 г. Куйбышевским горкомом ВКП(б), как не-разоружившийся троцкист. В 1920 г. был децистом. В 1923—24 г., будучи студентом МВТУ, голосовал и выступал за троцкистские тезисы. В 1932 г. в HATH принял на работу Седова, зная, что он сын Троцкого.

В Куйбышеве, будучи директором завода им. Куйбышева, засорил аппарат чуждыми вредительскими элементами.

В своих апелляциях в ЦК ссылался в числе других на Жуковского С.Б., Яковлева Я.А. для подтверждения своей работы в партии.

В архиве имеется дело Маха Иосифа Ивановича, из которого видно, что 22.III—1923 г. Зелинский-Бокшицкий в письме в ЦК на имя т. Молотова сообщил о к.-р. платформе и к.-р. сборищах группы «Рабочей Правды». На основании этого сообщения были арестованы Мах и др. В 1937 г. НКВД арестован. 15/X 38 г.

А. Виноградов».

Убеждаемся, следовательно, что стаж Зелинского надо исчислять не только по чисто партийной линии, поскольку еще за пятнадцать лет до заявления на отца он умудрился, изготовив донос, посадить других своих приятелей во главе с Махом.

Что же касается отца моей мачехи (для большей эффективности притянутого в постскриптуме доноса Зелинского), то троцкистом он быть не мог в силу своей закоренелой аполитичности и беспартийности, скончался лет через 25 и всю свою долгую жизнь оставался литератором, редактором, членом Союза писателей.

Согласно представленным документам, шкирятовская комиссия копала в трех основных направлениях. Первое — уточнение биографических данных, относящихся к 1917–1919 гг. Возникшие сомнения отчасти связаны с ходом партчистки, которую отец проходил в 1929 г. Вторая мишень — внешнеторговые операции, они совершались, главным образом, с германскими контрагентами, и, наконец, третье — «троцкистский» эпизод 1923 года в МВТУ.

Комиссия вызывала участников событий, очевидцев, брала письменные объяснения, проводила обстоятельные собеседования. С последней целью предварительно составлялись вопросники по каждому эпизоду, намеченному к выяснению. В общей сложности я насчитал около ста вопросов. Параллельно запрашивались экспертные оценки и различные архивные данные. Содержание бесед стенографировалось, однако не всегда. Об этом легко судить по тщательно составленным вопросникам, адресованным конкретным лицам, и, зачастую, отсутствием в деле ответов этих последних. Отца, конечно, пытали неоднократно, но ответов его в деле нет. Имеется лишь подробная записка, составленная отцом на середине дистанции, 9 октября — за 8 дней до итогового постановления Бюро КПК. Упомянутая записка является реакцией на критические или заушательские творения, в первую очередь, переправленные в комиссию Ежовым-Шапиро, а также на заявление Левенсон (Людмилы), члена партии с 1903 г. Оно не датировано, но, очевидно, написано по требованию Шкирятова в первых числах октября, т. е. в начале расследования. Посвящено заявление описанию чистки, практически совпадающему с тем, что приведено выше из доноса Неруса. Поэтому воспроизводить записку Левенсон смысла не имеет, ограничимся кратким цитированием официальных документов.

«Из протокола 1929 г. Комиссии по чистке парторганизаций Наркомторга.

Постановили:

Считать проверенным.

Отметить, что т. Жуковский в обстановке подполья (в 1918 г. на Украине) не проявил боевой стойкости, не умея выполнить данного ему партийного поручения по связи с организацией и обнаружив пассивность, передвинуть на работу на предприятие».

Отец, видимо, подал апелляцию со следующим результатом.

Постановили:

Ввиду того, что расследованием вопрос о подполье на Украине выяснен и отпал, — во изменение постановления Проверочной Комиссии т. Жуковского считать проверенным.

Председатель Апелляционной тройки: (Давыдов)». Из дальнейших материалов следует, что Давыдов был «впоследствии арестован органами НКВД».

Немного о матери (отступление)

Этот сюжет задан цитированной выше жалобой Осипова. Вот и развитие темы (А. Воронин, 5 октября 1938 г.).

«Согласно вашего (Шкирятова. — В.Ж.) запроса о поданном заявлении т. Осипова на Жуковскую, могу сообщить следующее.

В конце дек. 27 г. я возвратился из Москвы, где был на 15 Съезде с совещательным голосом, и по приезде в Берлин сделал доклад на общем партийном собрании Торгпредства и Полпредства… после доклада прения проходили довольно бурно, троцкисты старались сорвать прения, устраивали обструкцию своими выкриками с мест. На этом собрании присутствовало более 200 товарищей. Троцкисты получили отпор, голосовали против постановления Съезда 9 троцкистов и несколько человек воздержалось… Была ли Жуковская среди них, не помню, на этом партсобрании Жуковская не выступала, но по своему состоянию Жуковская нервная, сумасбродная и невыдержанная…

Месяц тому назад на Дзержинской площади мы встретились с т. Осиповым, обрадовались, разговорились, он мне говорит — «помнишь, как мы громили троцкистов, мне кричала с места Жуковская, что я являюсь агентом ЦК ВКП(б), я об этом, говорит, сказал Семену Жуковскому, а он на это не обратил внимания». На этом мы и расстались».

Далее следует объяснение матери от 7-го октября, написанное на листе в клеточку. Следовательно, это заявление ей пришлось писать «с ходу», по вызове в КПК, иначе дома для Высокой Комиссии нашлась бы более презентабельная бумага.

«Мне было сообщено тов. Виноградовым, что товарищ Осипов (которого я совершенно не припоминаю) подал на меня заявление, будто в 1927 году в Берлине на одном из партийных собраний я его оскорбила, причем моя реплика в отношении его свидетельствовала якобы о моих симпатиях к оппозиции.

Я совершенно не помню такого факта, да его и не может быть, потому что я никогда в оппозиции не состояла, никогда не придерживалась другой политической линии, кроме генеральной линии Центрального Комитета Партии, что мной фактически доказано в моей партийной жизни и в быту, ибо чистота звания члена партии была для меня единственным критерием во всей моей жизни».

Эпизод с Осиповым этим закрывается. К Бродской же кое-какие вопросы остаются. В цитированном доносе Зелинского есть обвинение в дружеских отношениях с «бандитом» Лившицем и его женой (пункт 2 доноса). Хотелось бы специально обратить внимание на следующий, 3-й пункт: «После исключения из партии и высылки Лившица, его семья (жена…) пользовалась поддержкой жены Жуковского Бродской Л.С., что мне известно с ее личных слов».

Задним числом могу подтвердить большую правдоподобность такого обвинения. После ареста отца и (через 17 дней) его жены мать открыто, не таясь, помогала их двум детям, которые стали жить в семье деда. Тому, кто непонимающе улыбнется («что ж тут особенного?»), поясню, что от объяснений на службе уклониться не удалось, поскольку родная парторганизация выразила недовольство по поводу «связи с семьей арестованного бывшего мужа». Это недовольство было, конечно, отнюдь не худшим вариантом из вполне возможных.

Помню радостное удивление матери в связи с назначением в 1935 г. Якова Лившица заместителем наркома путей сообщения — очень высокий по тем временам пост, тем более что во главе НКПС стоял Л. Каганович. Лившица осудили в январе 1937 г. по делу «параллельного антисоветского троцкистского центра» — вместе с Пятаковым, Серебряковым, Сокольниковым, Радеком и другими.

Потрясенный казнью Лившица, застрелился его друг В.Я. Фурер — видный партиец, которого перевел с Украины на работу в Москву Л. Каганович. Этот эпизод подробно описан Н.С. Хрущевым⁴ (кн.1). Перед смертью Фурер написал, в лояльном тоне, обширное письмо, адресованное Сталину и другим членам Политбюро. Автор высоко оценил Лившица, а свое самоубийство объяснил невозможностью примириться с казнями невинных людей. Читая это письмо Хрущеву, Каганович рыдал. Зато Сталин, когда он вернулся из отпуска, продемонстрировал совершенно иную реакцию. Он объявил Хрущеву, что Фурер — человек нечестный и маскирующийся троцкист.

Эту сталинскую тему взяли в немедленную разработку ежовские следователи, которые вели дело недавнего сподвижника Ягоды, а перед арестом наркома внутренних дел Белоруссии Г.А. Молчанова. Ему, в частности, инкриминировалась связь с «троцкистом» В.Я. Фурером, который якобы действовал по заданию одного из «руководителей» всей троцкистско-диверсионной организации Я.А. Лившица.

Представляется, что самоубийство Фурера могло бы вызвать такой же широкий отклик и войти в историю, как самосожжение пражского студента Яна Палаха в 1968 г., совершенное в знак протеста против ввода в Чехословакию советских войск. Однако полная безгласность нашего общества тех лет предупредила эту возможность. О случае с Фурером мало кто знает до сих пор. (Впрочем, как и о самосожжении в Каунасе литовского студента по имени Ромас Каланта, совершенном в мае 1972 г.)

К визиту матери в КПК был подготовлен вопросник из восьми пунктов. Первые шесть относятся к заявлению Осипова. П. 7: «Как держала себя Бродская в вопросах борьбы с троцкистской оппозицией». П. 8. Буквально цитируется пункт 2 доноса Зелинского — о дружбе с Лившицами — и вопрошается: «Правильно ли это?»

Что ответила на это мать, из дела не видно. Думаю, следовало отрицать. Такова, в сущности, партийная этика, даже дисциплина. Ведь если коммунист без всякого принуждения и явных улик сознается в подобном «преступлении», то он его и за преступление не считает, а это уже недопустимый вызов. Либо признать и слезно покаяться, что значит выказать большую глупость и напроситься, в лучшем случае, на партийное взыскание с занесением. Полагаю, мать реагировала правильно.

На упомянутых выше черновых карандашных заметках к матери относится следующая зайись: «Опп: в 23 г студентом МВТУ — Бродская (вела себя хорошо)». Это, видимо, и есть ответ на седьмой пункт вопросника.

Объяснительная записка «подследственного», датированная 9-м октября, пространна. Большая ее часть рисует действия отца в 1918 году. Это ответ на возникшие в ходе известной чистки недоумения. Итак, участие в составе красногвардейцев в боях против петлюровцев на стороне восставших рабочих Арсенала. Установилась советская власть, однако ненадолго. «Через некоторое время началось совместное наступление немцев и петлюровцев, закончившееся занятием Киева немцами. При оставлении Киева советскими частями и организациями я не успел из Киева уйти. Припоминаю, что отход из Киева происходил в исключительно спешном порядке…»

Вскоре «в дом родителей, где я проживал, явились немцы и петлюровцы и арестовали меня и старшего брата. Поместили нас в тюрьму при Старокиевском полицейском участке. Через несколько дней брат был освобожден, а меня продержали еще продолжительное время…»

Последующий все же выход на волю состоялся при содействии преподавателя словесности Стешенко И.М., чьим учеником в Коммерческом училище был Семен Жуковский. Стешенко «еще в старое время, в школе, слыл либералом или даже социалистом, а в петлюровское время в качестве украинского с.д. был влиятельным человеком».

Роль Стешенко в своем освобождении отец старается — что вынуждено атмосферой 21-го года Великого Октября — преуменьшить.

«Гораздо более решающим было то обстоятельство, что ни при аресте, ни в дальнейшем в руки следователя не попал ни один документ, изобличавший меня в участии в восстании против петлюровцев».

Что до самого ареста, то произошел он по имевшему якобы место доносу некоего меньшевика-типографа.

«После освобождения я задался целью связаться с кем-либо из членов большевистской организации, чтобы принять участие в подпольной рев. работе… Но я не знал ни путей, ни средств и не имел опыта для связи в подпольных условиях с организацией. В результате твердо решил уехать в Москву с единственной целью либо разыскать кого-либо из киевских большевиков, либо другим путем найти в Москве содействие, чтобы связаться с организацией и все же участвовать в подпольной работе. Не было опыта и умения, но было искреннее и сильное желание снова вернуться к партийной работе.

Я выяснил, что пропуска на выезд за пределы Украины выдаются немцами. Вспоминаю, что мотивировал в своем заявлении просьбу о выезде тем, что я московский студент, намерен продолжать в Москве свою учебу и… приложил к заявлению документ о том, что я являюсь студентом Московского Политехнического института. Я действительно в 1916 г… был зачислен в Московский Институт и учился, живя в Москве, в течение первой половины 1916 года. Из этого Института в 1916 г… я и был призван солдатом в старую царскую армию».

Итак, летом 1918 года отец снова в Белокаменной.

«В Москве я узнал, что здесь находится комиссия ЦК КП(б) Украины, во главе которой находится Пятаков. Вопреки заявлению или, вернее, догадке т. Людмилы я в то время лично никогда ни разу Пятакова не видел, ни разу, тем более, не встречался и убежден, что он о моем существовании не догадывался».

И далее: «Ответ, который мне был дан в аппарате Комиссии, заключался в том, что никаких адресов мне не дадут, что я Комиссии человек неизвестный, но что если я хочу за свой страх и риск снова попытаться связаться в Киеве с организацией, то мне помогут вернуться в Киев. Я согласился».

В результате, соблюдая правила конспирации, при помощи «человека в Орше» отец переправляется в Киев, где пребывает до прихода советских войск в начале незабываемого 1919 года.

«Явившись немедленно в губпартком КП (б) У, я заявил о себе, сослался на знавших меня товарищей-партийцев, был восстановлен членом организации и послан на политработу в Политотдел Губвоенкома-та. В Киеве я продолжал в качестве политработника и затем Зам. Губвоенкома работать вплоть до деникинского наступления. При занятии Киева деникинцами эвакуировался… и через политуправление РККА направлен на политработу в распоряжение Политотдела IV армии.

Это все, что касается 1918 года.

Т. Людмила далее пишет, что якобы после чистки 1929 г., когда я добивался… изменения решения Проверочной Комиссии — я сумел добиться этого изменения при помощи Пятакова, который якобы для этой цели приезжал даже в Районную Контрольную Комиссию. Заявляю, что это утверждение голословно и является клеветническим от начала и до конца».

Следуют некоторые детали. В заключение эпизода:

«Ввиду того, что в первоначальном решении Про-веркома было записано о передвижке меня на предприятие, я обратился к т. Микояну (Наркому Торговли) с просьбой освободить меня от работы в Цветметим-порте. Вместо удовлетворения этой моей просьбы т. Микоян… обратился с письмом в Замоскворецкую Контрольную Комиссию с просьбой пересмотреть решение обо мне… в результате… решение было пересмотрено и вопрос о передвижке на предприятие был снят…

Ни одного разу — помню твердо — никто о Пятакове в связи с моей апелляцией не упоминал, и никакого участия в моем деле он не принимал и принимать не мог».

Далее идет ответ на обвинение в невыгодных сделках.

«По поводу заявления т. Майзеля

Т. Майзелъ утверждает, что в период моего руководства хозорганом «Цветметимпорт» — как, впрочем, и до, и после меня — покупки цветных металлов совершались невыгодно для нас, обязательно в период высоких цен…

На это отвечаю:

1. Если взять отчетные данные за время моего руководства Цветметимпортом, т. е. часть 29 года, 30 и 31 годы, то большинство покупок совершалось выгодно, т. е. на уровне средних годовых биржевых цен. Я это отлично помню, т. к. отчетные данные… представлялись в Наркомат… и не было и нет ни одного решения коллегии Наркомторга, где бы приводились серьезные упущения. Помню, мне передавали, что т. Микоян также положительно отзывался о работе Цветметимпорта.

2. Утверждаю, что улучшить работу… удалось вследствие того, что я всегда категорически возражал и запретил какие бы то ни было «спекуляции» с покупками металлов, хотя спекулятивный метод закупок очень, кстати, поощрялся такими людьми из Наркомторга, как Шлейфер и Фушман.

Имея квартальные и месячные планы закупок и снабжения, Цветметимпорт старался, как правило, покупать металлы из месяца в месяц, из квартала в квартал добиваясь среднего уровня цен. Так оно и было на самом деле, если проверить отчетные данные за три года…

4. Были действительно редкие случаи, когда мы единовременно закупали крупные партии металла. Такие случаи бывали или по спец, решениям ЦК ВКП(б) или по спец, постановлениям Коллегии Наркомторга…

Таким образом, считаю, что доводы и утверждения т. Майзеля являются необоснованными и совершенно неправильными».

И наконец, о голосовании за троцкистскую резолюцию в МВТУ.

«Я ошибочно считал тогда, в 1923 г., правильными доводы оппозиции (они и были правильными. — В.Ж.) о выборности и назначенстве, и это именно обстоятельство привело меня к моей дальнейшей ошибке — к голосованию. Особо надо иметь в виду общую обстановку в 1923 г. в Техническом Училище, которая дала толчок и привела меня к политическим колебаниям».

Последняя фраза является образцом деликатности, что, впрочем, легко понять. А если без обиняков, то в поддержку троцкистских доводов голосовало тогда большинство партийных студентов не только МВТУ, но и других московских вузов.

«…решающее обстоятельство, которое сразу же, в течение нескольких дней помогло мне немедленно и навсегда покончить с моими колебаниями. Учась в Техническом Училище, я одновременно в тот период работал в НКПС. Ко мне хорошо и внимательно относился т. Дзержинский, который знал меня по моей работе в ЦКК ВКП(б) и который меня пригласил на работу в НКПС. В одно из моих посещений я рассказал т. Дзержинскому о моих колебаниях в Техническом Училище. Т. Дзержинский в длительном разговоре со мной вскрыл всю гниль и прямое предательство оппозиции. (Как упомянуто выше, с приглашением на этот разговор за отцом, глядя на ночь, приехал от Дзержинского мотоциклист. — В.Ж.)

Спустя несколько дней, на районной партийной конференции Бауманского района я голосовал уже за линию Ц.К. ВКП(б) и с тех пор, в течение 15 лет, преданно и честно, и в деловом и в политическом отношении работаю для партии, для страны.

Из членов партии, знавших меня по тому периоду, могу назвать т.т. Романова С., Яблонскую, Кудряшова Д., Иоффе, Зак».

Из перечисленных коммунистов на следующий же день в КПК вызывают Романова, который немедленно пишет требуемое объяснение.

«В Комиссию Партконтроля т. Шкирятову.

Тов. Жуковского Семена Борисовича я знаю с осени 1922 г., когда мы поступили на Химический факультет Московского Высшего технического училища.

Во время дискуссии в 1923 г. т. Жуковский, выступая на собрании факультетской парт, организации, поддержал антипартийную точку зрения.

Вследствие большой давности этого выступления (15 лет), я не могу вспомнить подробностей его. Однако я вспоминаю следующий факт из биографии т. Жуковского. Во время его работы в «Транспорт-кож» он был вызван тогдашним наркомом путей сообщения покойным Ф.Э. Дзержинским, который дал ему политическое наставление, и я знаю, что в дальнейшем никогда тов. Жуковский не изменял линии нашей Партии.

Член ВКП(б) с янв. 1918 г.

партбил. № 1198931 С. Романов

Работаю в киностудии «Мостехфильм» в качестве музыкального консультанта. Москва 10.10. 38»

Давний приятель моих родителей Моня Романов действительно, вопреки «химическому» старту, был как-то приобщен к музыке, но подробностей я не знаю.

И все же рубец бывшего троцкизма сохранился. Цитирую протокол допроса от 26 сентября 1939 г. арестованного С.С. Шварца, партийца, близкого Ежову.

«Я знал, что Жуковский в 1923 г. голосовал за троцкистскую резолюцию. При назначении Жуковского заместителем наркома НКВД, я говорил Ежову, что Жуковский в 1923 г. голосовал за троцкистскую резолюцию, а поэтому неудобно брать его на работу в НКВД, на что Ежов ответил, что в ЦК известно и что Жуковский абсолютно проверенный человек».

Впрочем, ошибется тот, кто посетует: «Не повезло же человеку. Так оступиться…» Что касается отца, то троцкистский эпизод никакой или почти никакой роли в его жизни и карьере не сыграл. На приговор суда данный факт не повлиял. Кстати, аналогичные, условно говоря, «проколы» вовсе не были редкостью и в других биографиях. Например, Евдокимов на допросе (июнь 1939 г.) указывает, что близко знал Фриновского «по совместной работе с 1919 г. и его правые настроения и обиду, которые он часто проявлял по отношению к руководству ЦК, начиная с 1929 г., т. е. после проработки его по делу правых в Сокольническом районе г. Москвы…»

Да и Ежов в 1919 г. армейским трибуналом был приговорен к одному году тюремного заключения условно. Об этом говорится в постановлении о привлечении к уголовной ответственности, написанном 10 июня 1939 г., т. е. ровно через два месяца после ареста. Правда, за что приговорен — не сказано. Наконец, более известны факты меньшевистского прошлого таких любимых сталинских клевретов, как Мехлис и Вышинский, к коим с полным основанием можно присовокупить также Заславского — многолетнего автора «Правды».

Особого внимания заслуживает упомянутый в записке отца Стешенко. В доносе Неруса он назван «видным петлюровским генералом», Людмила аттестует его «крупным петлюровским начальником». Процитируем справку от 17.Х. 1938 г., присланную Центральным Архивным Управлением УССР.

«О СТЕШЕНКО сообщается следующее. Был убит грабителями в ночь на 31-е июля 1913 г. по пути с вокзала в Полтаве в город. «Киевская Мысль» в некрологе писала о нем: «В дни Центральной Рады СТЕШЕНКО И.М. был сначала генеральным секретарем, а потом министром Просвещения».

В должности министра Стешенко состоял в кабинете ВИННИЧЕНКО.

В последнее время Стешенко состоял «генеральным комиссаром по просвещению» — «Киевская Мысль» № 127 от 2/VIII — 1918 г.

В гетманском официозе «Державный Вестник» № 7 от 29/V—1918 года есть приказ: — «назначается генеральным инструктором по министерству просвещения СТЕШЕНКО И.М. по штату 4-го класса с 1 /IV—1918 г.».

Отец пишет о — хочу сказать светлой памяти — Стешенко как-то отстраненно, с холодком, что вполне объяснимо. А я помню маленькую, но отлично выполненную и наклеенную на паспарту фотографию Стешенко с надписью «Моему любимому ученику». Чекисты, проводившие у нас обыск в этом же октябре месяце, фото видели, но остались равнодушными и его к опечатанным материалам (как и весь альбом) не присоединили.

Славный городок Полтава! По крайней мере — тех лет. Великий полтавчанин Короленко возмущался разгулом бандитизма, в частности, когда освобожденный революцией преступник использует неожиданно обретенную волю для расправы с судьей, пославшим его (разумеется, вполне заслуженно) на каторгу.

Комиссия продолжает работать с выдающейся интенсивностью. Той же датой, что и объяснительная главного персонажа, помечено письмо некоего Лишанского. А если точнее — Лишанский Семен Аркадьевич, 1985 г. р., рабочий, образование домашнее, член партии с 1916 г. Он весьма активно участвовал в партчистке отца, ход которой лишний раз подробно описывает в документе, адресованном «Центральной комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б)…» Даже тут слегка намазал: не было такой «Центральной» комиссии. Одним «домашним» образованием такие огрехи не объяснишь. Немного погодя читатель, надеюсь, согласится, что я не придираюсь.

Лишанский вспоминает не только о чистке. Процитируем.

«В 1930 или 31 по поручению сектора кадров ЦК ВКП(б) (Гавриленко) я производил с бригадой проверку кадров Металлоимпорта. Председателем Металлоимпорта я застал Жуковского, который, кажется, раньше был членом правления Металлоимпорта, когда председателем был враг народа Биткер».

Опять ему кажется: в Металлоимпорте Жуковский никогда не работал.

«…я узнал, что в Берлине представителем Металлоимпорта работает некий Райк. Я Жуковскому там же заявил, что слыхал о Райке много неблаговидного, как о человеке с нечистыми руками… Кажется, в этот период приезжал Райк и, недолго пробыв в Москве, уехал в Берлин и больше в С.С. не возвращался. Если память мне не изменяет, я в записке ЦК ВКП(б) на имя Гавриленко ставил вопрос о снятии с работы ряда работников Металлоимпорта и в том числе Жуковского и Райка.

Возможно, что Райк был кем-то предупрежден о том, что требовали его отзыва в Советский Союз.

Очевидно, этот же Райк или Райх упоминался в процессе троцкистского центра, который связывал с заграницей врагов народа с Троцким».

Память Лишанскому, видимо, изменяет стабильно. Об этом говорит следующий отрывок, взятый из чернового материала Шкирятова.

«Что же касается заявления Лишанского о близких отношениях Жуковского к Райку, впоследствии невозвращен-цу, то нам не удалось разыскать докладной записки Лишанского в ЦК, в которой он настаивал на немедленном снятии его с заграничной работы. А т. Жуковский отрицает свои близкие отношения к Райк и заявил нам, что сигналов в отношении сомнительности Райк он не получал».

Интересно познакомиться с Райком Ефимом Львовичем. Член ВКП(б) с декабря 1917 г., б. рабочий-скорняк, инженер-электрик, окончил МВТУ в 1924 г., в старой армии был в 1915–1916 г.

Приводим выписку из стенограммы беседы 11.Х.38 г. работников Комиссии Виноградова и Ястребова с Тяпки-ным — директором конторы Союзметимпорта (бывшего Цветметимпорта).

«ЯСТРЕБОВ: — А вы не знаете, какое было отношение правления к Райку?

ТЯПКИН: — Я знаю, что Жуковский его очень хвалил. По моему предположению Райх «нашел» Гаммер-шмидт, причем тов. Жуковский, когда вернулся из командировки…, очень хорошо отзывался о Райхе, как хорошем, толковом коммерсанте…

ВИНОГРАДОВ: — Вы все-таки в те времена были человек сведущий. У нас есть одно сообщение…, что Райх занимается взяточничеством. Были такие слухи в 30–32 гг.

— Мне казалось, что до 31 г. Райх был звездой. Мне казалось, что это человек, который имеет будущее. Может быть, это ошибка, но у меня не было оснований о нем плохого думать.

— Так что слухов таких не было?

— Я никогда не слыхал. Может быть, это было в более поздний период, но я должен предупредить вас, что вещи, которые могли касаться членов партии, не были известны другим работникам.

— Вы знали Лишанского?

— Да, но я его знал как работника в английском отделе, причем он себя никак не проявлял. Просто нуль. Ничего о нем сказать ни хорошего, ни плохого не могу…»

Из сказанного Тяпкиным можно, кстати, заключить, что в описываемое им время он членом партии не был. Ну а сравнительная характеристика Райка и Лишанского впечатляет.

Следующий итоговый документ в комментариях не нуждается. Отметим лишь, что фигурирующий там Аллилуев — «тот самый», т. е. брат жены Сталина.

«10 мар. 1932.

Секретно Слушали:

Райк… В декабре 29 г. командирован в Берлин для работы в отделе металлов Торгпредства вместо инженера Кнышинского, отказавшегося вернуться в СССР…

В январе 31 г. Райк был в отпуске в Москве. После его возвращения из отпуска, в марте последовало телеграфное требование откомандировать его в Союз. В бытность в Москву зав. отделом Цветметзолота т. Аллилуев ходатайствовал об оставлении Райка в Берлине, и после переговоров с т. Озерским он был оставлен там.

В августе последовало вторичное распоряжение об откомандировании Райка в Союз. Тов. Аллилуев снова телеграфно и в письме т. Розенгольцу излагал свои соображения о возможности случайного дублирования первого распоряжения. Т. к. возражений на свою телеграмму и письма не получил, Райка в Союз не откомандировал. В октябре т. Аллилуев, будучи в отпуске в Москве, рекомендовал предоставить Райку отпуск. Райк отпуск получил, но в Союз не поехал.

В ноябре 31 г. выяснилось, что Райк отказался вернуться в СССР.

4-XII-31 Правление Берлинского общества взаимопомощи, заслушав сообщение о невозвращении Райка, постановило: указать т.т. Аллилуеву и Рабинкову их двойственную политику в отношении невозвращенца Райка…

Постановили:

Исключить Райка Е.Л. из партии, как предателя рабочего класса. Дело передать в Верхсуд СССР.

Особо:

Запросить объяснения у т. Озерского по данному делу. Считать необходимым посылку директивного письма… всем землячествам, в связи с невозвращенцами о необходимости усиления бдительности…

Секретарь Партколлегии ЦКК ВКП(б) Ем. Ярославский…»

Повторим в заключение слова Лишанского: «Возможно, что Райк был кем-то предупрежден о том, что требовали его отзыва в Советский Союз».

Возможно. Или понял, что нельзя работать и жить в условиях, где значение придается «проверкам» и словам таких деятелей, как Лишанский. Если «бриллианты никогда не делают леди», то рабочее происхождение и партстаж не делают толкового работника. Вот таким и поручают «проверки», их «бросают на кадры» и т. п. К настоящему делу их подпускать нельзя. (Это не отменяет того возможного факта, что статусу рабочего, которым Лишанский пользовался до революции, он вполне соответствовал.)

Перефразируя древнюю пословицу, изречем: новое время — новые слова. Одно из них — «невозвращенец». Реальный социализм нельзя обрисовать без употребления данного термина. Проблема невозвращенцев была для режима, конечно, не главной, но хронической и болезненной, на манер ноющего зуба. «Особенно тревожным является состояние нашего торгового аппарата за границей», — сигналил Орджоникидзе в своем докладе на XVI съезде партии¹². Оказывается, за рубежом ежегодно оставалось по нескольку десятков внешторговцев, например, только за первое полугодие 1930-го, съездовского года не вернулось 43 человека. И между ними — весомая доля членов партии, «…если здесь мы имеем такой орган, как наше ОПТУ…, то за границей, — сокрушается Серго, — мы всего этого лишены…» Выход? «…Надо будет подыскать самых лучших, преданнейших, выдержанных работников… (Голоса: «Рабочих от станка».)»

Вроде, значит, Лишанского.

Вернемся к беседе т.т. Виноградова и Ястребова с тов. Тяпкиным.

«ЯСТРЕБОВ: — Нас интересует сделка на 40 миллионов марок…

ТЯПКИН: — …я считаю, что эта сделка все-таки была необдуманной. Мое сомнение относится к объему операции…

— Установление совершенно точной суммы, размера сделки от кого зависело?

— Это зависело в значительной степени не от Торгпредства и не от Союзметимпорта, а от Наркомтяж-прома (Пятаков) и Наркомата Внешней Торговли — от Наркома…

— А вы Жуковскому не говорили никогда о своих соображениях по поводу переплат и т. д.?

— Я не помню…

— А вы не знали о сделке на 300 тыс.?

— Я знал, что существует такая сделка и была крупная переплата, но я сейчас не могу назвать ни дат, ни фамилий».

Высокая комиссия не ограничилась цитированным интервью, а в дополнение затребовала отдельную бумагу, которую четырьмя днями позднее и представил Тяпкин. Один из выводов критичен, без чего, легко понять, обойтись было нельзя:

«Союзметимпорт платил цены по его собственной оценке на 20–30 % выше, чем он мог бы получить, покупая за наличные, однако это утверждение никогда и никем не проверено».

В то же время заключительная часть справки делает призрачной возможность для кривотолков, по крайней мере, злонамеренных. Там, в частности, говорится: «Установить размеры переплат по этой сделке (закупка труб в счет 40 милл. кредита. — ВЭК.) не представляется возможным, а принятый метод при анализе этой операции — сравнение этой сделки со сделкой 1934 г., по-моему, не показателен» — в связи с изменением конъюнктуры рынка.

Все же с такими, как Тяпкин, вредителей ловить трудно. Изучение составленных им документов, а также записи беседы, — все это создает впечатление знакомства с человеком порядочным, которого не манит возможность обвинить кого бы то ни было в злокозненных действиях, даром, что подобный навет не только разрешен, но даже поощряется.

В тот же день неутомимые (срок-то был жесткий) коммунисты провели беседу еще с одним деятелем по фамилии Рабинков. Вот как он представился:

«— У меня есть выговор за притупление бдительности, выразившееся в приеме на работу 2-х работников, впоследствии оказавшихся врагами.

Я работал в системе НК Внешторга с 1 июня 31 г. Был командирован на работу в Берлин, в Берлинское торгпредство в качестве зав. отделом Цветметим-порта. Заведующим был Аллилуев, я был его зам. до 1 апреля 32 г… Он уехал в Москву, а я остался зав. отделом… В апреле 35 г. я окончил работу заграницей и приехал в Москву, и был назначен председателем Союзметимпорта…

В 37 г. исключен из партии и снят с работы (сначала был арестован брат моей жены)… В окончательном итоге обвинения отпали — получил строгий выговор».

«ЯСТРЕБОВ: — Нас интересует ваш берлинский период. Большие сделки на прокат, трубы и т. д. Все эти сделки проходили через вас. Вы не помните сделку, которая касалась 300 тыс. тонн проката и И милл. руб. золотом?..

РАБИНКОВ: — Вопрос о цене. Цена безусловно была высока. Я считаю, что не меньше 40 %. Но… ставился вопрос, что деваться некуда, никто кредита не дает, наличными платить не можем, а немцы дают кредит…

— Вообще такого рода опасения, что происходят огромные переплаты, что политика НК Внешторга не обеспечивает линию партии, были?

— Я над этим думал то, что основные операции покупаются очень дорого, но я думал, что, видимо, партия считает, что при теперешнем положении вещей нужно на это итти…

— Где вы сейчас работаете?

— На строительстве фабрики «Союзкинохроника» помощником директора строительства».

Любопытное совпадение: директором этого строительства работал дядя Миша — брат матери М. Бродский.

Сказанное на беседе Рабинков обобщил в записке, озаглавленной «О моей борьбе за снижение цен и о моей работе в системе внешней торговли». Кое-что там добавлено, поэтому дадим выдержку.

«И Жуковский и Хазанов мне объяснили… что касается переплаты, то она является неизбежным следствием отсутствия у Советского Союза возможности оплачивать свой импорт наличными деньгами при необходимости импортировать огромные количества машин и сырья, необходимых для выполнения пятилетнего плана. Именно вследствие отсутствия возможности покупать за наличный расчет нельзя покупать металл в Бельгии и во Франции, а приходится покупать его в Германии, Чехословакии и Польше».

По крайней мере один эпизод не поставят в вину Жуковскому:

«…Я принимал… один раз участие в переговорах, которые вел Жуковский лично с Отто Вольфом по вопросу об изменении формулировок условий расчета. Переговоры велись в помещении О. Вольфа в Берлине. О. Вольф предлагал выбросить из формулировки… порядок, предусматривающий выписку счета в долларах, а платеж векселями в марках с пересчетом по курсу дня. Этим О. Вольф хотел (в связи с начавшимся колебанием доллара) избежать риска потери на курсе. Его предложения были приняты Жуковским к сведению, а ответ было обещано дать на следующий день. Предложение О. Вольфа было отклонено. В дальнейшем О. Вольф в связи с падением доллара действительно понес потери на курсе доллара при наших платежах по в/указанному договору».

Весьма познавательна, мне кажется, следующая операция, пускай совершена она не главным нашим персонажем.

«Хочу привести один показательный факт… В начале 34 г. мне было предложено… ликвидировать договор на поставку жел. руды чешской фирме Берг унд Хютрен Верке. Это было необходимо: в связи с огромным ростом выплавки чугуна отпал интерес к экспорту железной руды. Мне было предложено в крайнем случае пойти на то, чтобы заплатить фирме отступное…, что должно было составить… от 500 тысяч до миллиона рублей. Зная, что фирма крайне заинтересована в ликвидации договора, т. к. она завалена рудой (последствия кризиса), я затянул переговоры и потребовал от фирмы отступное в размере 80 000 англ, фунтов. Из Москвы меня бомбардировали телеграммами, угрожая тяжелой ответственностью за задержку переговоров, предлагая их немедленно кончить. Торгпред Вейцер меня специально вызвал и предупредил: «Если дело сорвется, я вас отдам под суд». Однако я взял на себя ответственность, довел дело до конца и получил отступного… один млн. рублей золотом. Это было отмечено приказом по объединению, я был премирован полуторамесячным окладом…

Тот же Жуковский в 1933 г. на общем партийном собрании отметил, что «если бы у нас Рабинков начал бы работать раньше, то мы бы сэкономили не один млн. рублей золотом».

Эпизод, в котором Рабинков вполне законным (бизнес есть бизнес) путем извернулся получить отступные вместо того, чтобы заплатить их, чем выгадал для государства огромную сумму, — данный эпизод выпукло изображает специфику подобной работы. Мало того, что человек проявил инициативу, он ведь еще действовал под начальственным прессингом, а в случае относительного неуспеха рисковал грозой. Однако такие прыткие великому Ста-лину, а вслед за ним и всей системе были не нужны. Сначала их выбили, а затем все покатилось по накатанной колее, и — сверху донизу — все научились делать вид, что работают, освоив искусство неспешного бега в мешке.

И как раз пример с Рабинковым — отличная иллюстрация к сказанному.

Вначале Иосифа Семеновича выгоняют из партии (правда, основательно помытарив, восстанавливают со «строгачом»); одновременно резко понижают в должности, в заключение же просто сажают, затем расстреливают.

У меня в руках выписка из протокола допроса от 25 августа 1939 г. Вначале Рабинков якобы со слов Хазанова называет отца одним из участников антисоветской организации. Однако на вопрос следователя «Обращались ли вы к Жуковскому по вопросам антисоветской организации, как рекомендовал вам Хазанов?» отвечает:

«Нет, к Жуковскому по вопросам антисоветской организации и вредительства я не обращался, так как прямой нужды в этом не было, да и вообще к Жуковскому я питал некоторую антипатию и старался всячески избегать с ним беседовать».

По задумке ответ умный и полезный, практически же совершенно бесплодный, если не считать того, что ныне, спустя шестьдесят лет, я получил возможность помянуть Рабинкова, вопреки «антипатии», достойным образом. Зато и отец как бы в долгу не остался, и на последнем допросе, ночном (декабрь 1939), устояв перед давлением следователя, правда, надеюсь, на этот раз чисто вербальным, показал: «С Хазановым я по антисоветской работе в Берлине не был связан, в чем заключалась проводимая им вредительская работа я не знал, и Рабинков ко мне по своей вредительской работе не обращался».

Так что же все-таки с переплатами по внешнеторговым сделкам? Имели ли они место, а если имели, то с противозаконной целью или вследствие некомпетентности, а то и обычной халатности? В поиске ответов Комиссия потрудилась славно, привлекла к делу ряд квалифицированных экспертов вроде Тяпкина, затребовала много документов, постановлений, справок. И что же? Да ничего. Впрочем, Шкирятов постарался извлечь из ситуации максимум возможного. Обратимся к его записке, которая легла в основу итогового документа Комиссии.

«…Ряд документов заставляют предположить, что по вопросам о ценах тогдашние деятели торгпредства давали неверную информацию о невозможности снижения цен». Вот оно! И далее:

«Так, например, в отчете за 1-й кв. 32 г., подписанном Вейцером и Жуковским, доказывается, что поставленные Москвой кредитные условия необходимо изменить и дать возможность самому Торгпредству допускать отклонения. А по вопросу о ценах в этом отчете доказывается, что в переговорах с немцами нет необходимости особенно настаивать на снижении цен. Привожу выдержку…

«Говорить о планомерной и выдержанной борьбе за снижение цен в соответствии с директивами Наркомата при невероятно напряженной и спешной работе, конечно, не приходится».

В протоколе совещания у Торгпреда в Берлине 23.III—1932 г., где присутствовал и Пятаков и т. Жуковский, в отношении цен на импортные заказы было принято решение, которое обосновывало высокие цены и переплаты в следующей мотивировке: «Принимая во внимание спешность размещения заказов, считать, что выполнение заданий по снижению цен в настоящий момент (когда идет борьба за сохранение сроков кредита и проч, действовавших условий поставки) не представляется возможным осуществить полностью».

Хорошо, а откуда же вытекает «неверная информация о невозможности снижения цен»? Кто несет ответственность за условия «невероятно напряженной и спешной работы»? За это наше вечное «давай-давай», над чем впоследствии даже немцы из ГДР издевались.

Члены Комиссии тоже не с луны свалились, так что в итоговом документе — Заключении Комиссии — вопрос о переплатах и тому подобных злодеяниях начисто опущен.

А Матвей Федорович — вряд ли он особенно сокрушался по этому поводу. Ведь впереди была Лубянка, где по наводке и приказу родной Партии добудут признание — в числе прочих фантастических преступлений — также и в переплатах. И Матвей Федорович все это ясно предвидел.

Заинтересовалась Высокая Комиссия правом отца числить свой партстаж с августа 1917 года, хотя ранее ни в ходе чисток, ни в результате тщательных аппаратных проверок, неизбежных при должностных выдвижениях, каких-либо сомнений на эту тему не звучало. «У коммунистов дате вступления в партию придается большое значение», — почтительно отмечают зарубежные советологи. Даже исключительные достижения Троцкого не заслоняли в глазах идейных большевиков позднее вступление Льва Давыдовича в их ряды.

В августе 1917 года отец служил в 274 пехотном полку в чине прапорщика; полк был расквартирован в Таганроге. Нашлись два коммуниста, служившие там бок о бок с отцом, Комиссия поставила перед ними соответствующие вопросы, в результате сегодня есть возможность познакомиться с некоторыми людьми и событиями, связанными с историей Таганрога тех бурных недель. Мы, естественно, обязаны сузить поле зрения интересом, в первую очередь, к главному персонажу.

Все подчеркивания сделаны нами.

Более обстоятельна записка Хилькова С.А.

«Тов. Жуковского я знаю с августа мес. 1917 г…Казармы 274 и 275 пех. полков были расположены в районе Таганрогского ж.д. узла, в котором я вел работу по поручению Таганрогского Комитета большевиков, будучи членом комитета.

Встречать т. Жуковского на общегородских партийных собраниях мне не приходилось…, но в период моей работы в полках в сентябре-ноябре) т. Жуковский, в числе других, оказывал помощь в работе как организационно, так и в групповых спорах с меньшевиками…

К концу сентября меньшевики и соц. революционеры из этих 2-х полков были изгнаны, а по мере их изгнания активизировалась и работа нашей партии. Работа концентрировалась на вопросах: выборов в Учредилку, выделение инструкторов для обучения военному делу отрядов Красной Гвардии, а позже и по передаче из полков оружия отрядам Красной Гвардии.

Мне не помнится, был ли т. Жуковский в числе инструкторов…, но работа по передаче оружия ему поручалась (передача оружия происходила конспиративно).

…я был немедленно командирован в Донбасс с заданием немедленно двинуть в Ростов и Таганрог ре-вол. войска…

Выехав из Таганрога (ночью 27 или 28 ноября), я не знаю, что в дальнейшем делалось в 274 и 275 полках, но могу отметить, что т. Жуковский в эти дни и в ночь подготовки к выступлению вел активную мобилизационную работу, т. е. безусловно шел с большевиками.

Отмечу и следующий факт: начиная с сентября в северных районах Таганрог, округа начала действовать террористическая банда сотника Чернецова. В Макеевке, Чистякове, Иловайске и др. районах террор принял формы, подобные тем, что ныне имеют место в фашистских странах. Таганрогский гарнизон вынес решение послать к Каледину представителей Таганрог, гарнизона с требованием об отзыве из горных районов этой банды. В числе делегации были: вышеотмеченный т. Белов (солдат, командир большевистского отряда. — В.Ж.), т. Жуковский, меньшевик Варшавский и др. Каледин, конечно, не внял голосу представителей… гарнизона (инициатива была явно меньшевистская) и позже мне сообщали, что Каледин давал распоряжение об аресте т.т. Белова и Жуковского, но это распоряжение не касалось меньшевиков…

За период, отмеченный мной в 1917 г. я не могу подтверждать, также и отрицать — был ли т. Жуковский в этот период формально членом партии. Это тем более трудно потому, что в указанных казармах 274 и 275 полков не было партийной организации.

В сентябре же там была создана группа в 7–9 человек… Перед проведением важнейших мероприятий, как то: подбор инструкторов, вынос оружия и т. п. в совещании принимало (участие) 2–3 чел. и т. Жуковского не бывало, но в совещаниях перед постановкой вопросов на общесолдатское обсуждение т. Жуковский участвовал и проводил практическую работу, такую же, как и члены партии.

Далее следует «Заявление Л. Кабанова…

Я знаю Семена Жуковского примерно с лета 1917 г… Встречался с ним на военных революционных собраниях. В то время Семен Жуковский безусловно был революционно настроенным, активно принимал участие на военных собраниях. В то время… Жуковский большевиком не был и скорее всего был близок к анархистам. В конце 1917 г. было секретное распоряжение генерала Каледина об аресте всех видных революционно настроенных военных работников. Мне наши люди из штаба передавали, что будет подвергнут аресту в числе других и Жуковский, о чем я лично передал Жуковскому, после чего он должен был покинуть Таганрог, что и сделано было».

Последние два письма дают, представляется, достаточное основание заключить, что в течение указанного периода (вторая половина 1917 года) отец с точки зрения большевистской этики вел себя достойно и имел право числить свой партстаж с августа 1917 г. Убеждают факты, отраженные в подчеркнутых фразах, да и общее содержание обоих писем.

Что касается «близости к анархистам», то, хотя известно, что между анархистами встречались люди самые положительные, но данная фраза явилась для меня полнейшим откровением, поскольку о каком-то «анархизме» отца я не только никогда не слышал, но и ничего похожего представить себе не могу. Возможно, Кабанов исходит из того, что встречал отца не на каждом собрании и вообще не ощутил в Жуковском образцового исполнителя формальной партийной дисциплины.

И наконец о последнем, третьем пункте расследования — «участие в троцкистской оппозиции», год 1923, МВТУ. Тут, в сущности, все ясно: имел место эпизод голосования за троцкистскую резолюцию, который отец расценил как «кратковременное колебание». Остановлюсь на одном факте. Шкирятов пишет: «…я спросил т. Маленкова, который тогда был секретарем ячейки МВТУ. Т. Маленков сообщил, что Жуковский был троцкистом».

Сослался на Маленкова в подтверждение своей трактовки эпизода отец. А услышав поставленный тем «диагноз», разумеется, был ошарашен. Видимо, воспользовавшись домашней «вертушкой», позвонил Маленкову и услыхал от того самолично: «Да, был троцкистом».

Что ж, лучше быть троцкистом, чем не быть никем, «просто нулем» — по выражению Тяпкина. «Я ошибочно считал тогда, в 1923 г., правильными доводы оппозиции о выборности и назначенстве…», — пишет отец. Доводы оппозиции, безусловно, были убедительными, обращенными против абсолютного зажима внутрипартийной демократии, который натурально вел к так называемому «культу личности». Но «наш паровоз» двигался уже именно по этой колее. Жаль, конечно, что отец не записал хотя бы по памяти «длительного разговора» с Дзержинским, но, думается, старший товарищ не только «вскрыл всю гниль и прямое предательство оппозиции», а еще — что важнее — дал понять ее бесспорную обреченность.

Ту дискуссию Маленков вспоминал, по всей вероятности, со смешанным чувством досады и торжества. Ведь платформа Троцкого была поддержана почти всей парторганизацией МВТУ, а Маленкова, занявшего «оппортунистическую» и «подхалимскую» позицию, партсобрание училища сняло с поста секретаря парторганизации. Не поддержал его и райком. Зато отогрелся, а потом и пригрелся Маленков в ЦК — у Кагановича и Сталина. С этого момента и двинулась его карьера по гиперболической траектории¹³.

В частности, касаясь приснопамятных лет, А. Авторханов свидетельствует: «Заслуги Маленкова перед Сталиным в «Великой чистке» могут быть сравнимы только с заслугами самого Ежова и Вышинского»¹³. Нужно ли объяснять, что когда вождь решил эту самую «чистку», а лучше сказать «Большой террор», завершить, то первым, кто ему помог в ниспровержении Ежова, был тот же Маленков. Да, а МВТУ он так и не закончил, уйдя с 4-го курса. Ну и что? Когда в 1949 году учредили для выпускников училища специальный именной значок, то экземпляр вместе С удостоверением номер один почтительно послали… вот-вот, конечно, Георгию Максимилиановичу.

Важным качеством недоучившегося, зато удачливого питомца МВТУ, во многом предопределившим благоволение Сталина, была его, Маленкова, компетентность в кадровой политике. Он мог проницательно распознать в кандидате на выдвижение такие черты, как склонность к независимости суждений или вероятное неприятие интриганских и деспотических методов вождя, то есть уловить дефицит совершенной покорности — необходимого условия войти в когорту «учеников и соратников».

Вместе с тем Маленков осуществлял и более стереотипный подход, хорошо известный каждому советскому человеку, когда личные достоинства работника отступают перед его «анкетными данными». Чему примером служит эпизод карьеры уже упоминавшегося младшего брата отца. В 1946 году он исполнял обязанности начальника главка в наркомате угольной промышленности. Надо было окончательно утвердить его в этой должности, что является прерогативой ЦК. Однако со Старой площади нарком Вахрушев вернулся обескураженный. Дядя спросил о причине неуспеха. Вахрушев хмуро помолчал, затем вымолвил:

— Тебя Маленков знает?

Его Маленков не знал…

Георгий Максимилианович благополучно дожил до 86 лет, еще застав начало нашей перестройки. Последние 19 лет жил пенсионером. Несколько наиболее драматичных и бурных десятилетий советской истории этот человек находился в центре политической жизни страны, заняв прочное место в ближайшем окружении диктатора, а после его смерти, на первых порах бок о бок сотрудничая с Хрущевым. О скольких человеческих судьбах, исторических событиях, интересных встречах мог бы поведать Маленков. Не поведал. Все унес с собой в могилу. Почему? Да просто, думаю, не испытал никакой потребности к самовыражению, выйти на суд общественности и истории со своим видением прошлого, оценкой событий, собственной и других роли в этих событиях, часто трагических. Полностью сказался, на мой взгляд, безынициативный, нетворческий характер натуры. Безликий исполнитель чужой воли.

Ярким контрастом служит личность и поведение Хрущева. Не мог он молчать. Сильно уступая Маленкову по части воспитания и образованности, четыре тома интересных воспоминаний надиктовал сыну пенсионер Хрущев, показав таким образом свое уважение к суду народа, для которого он — когда с пользой, а иногда, увы, наоборот — активно трудился всю жизнь.

Настало время познакомиться с никак не озаглавленным обобщающим материалом Комиссии, занимающим 11 страниц машинописи через полтора интервала. Документ состоит из преимущественной по объему описательной части, Заключения и Предложений. Первая содержит приведенные ранее сведения; эти повторы мы опустим.

Итак, в связи с партчисткой 1929 г.:

«Проверить, как Жуковского проверяли в районе, на основании чего вынесено такое решение и верно ли утверждение т. Левенсон, что решение по делу Жуковского было изменено при участии Пятакова, — мы не могли, т. к. архивное дело не нашли, а Жуковский отрицает какое бы то ни было участие Пятакова в его деле».

Далее, «Тов. Жуковский признал, что в 1923 г. на партсобрании Химического факультета он выступал в защиту троцкистской оппозиции и голосовал за троцкистскую резолюцию и что он неправильно написал в анкете, называя свое участие в оппозиции «колебаниями».

Как видим, в данном вопросе тов. Жуковский счел за благо пойти на компромисс.

Все сведения в главных чертах просуммированы и вместе с выводами изложены во второй части, которую даем в основных выдержках.

«Заключение

*

Был ли т, Жуковский большевиком с 1917–1919? Его принадлежность к партии в эти годы ничем не подтверждается. Правда, два члена партии — Хильков и Кабанов устанавливают, что в 1917 г. он был большевистски настроенным, но знали они его только 2–3 месяца… и не подтверждают, что он был в партии.

Так что т. Жуковский, несомненно, не был большевиком. Но и не в этом суть дела.

Важно другое, что весь период нахождения его в Киеве по приезде из Таганрога он вел себя не как большевик. Его поведение при белых — почему он остался в зоне немецкой оккупации, каким образом он, будучи большевиком, помещавшим свои статьи в большевистских киевских газетах, был так быстро выпущен на свободу, — остается неясным и вызывает большие сомнения в правдивости его рассказов об этом периоде его жизни…

Заставляет сомневаться и утверждение Жуковского, что он был освобожден при помощи его бывшего учителя в 1918 г., видимо петлюровца Стешенко. Мы так и не знаем достоверно, почему его, как большевика, освободили!..

Может быть, если понадобится (?? Не понадобится. — В.Ж.), мы что-либо еще найдем в киевских архивах, для чего придется послать своего человека. Но и то, что сейчас мы выяснили, говорит об одном: темное невыясненное прошлое у Жуковского в период 1917–1919 гг.

Второе — о его троцкистском прошлом. Несомненно, что т. Жуковский писал неверно об этом в своих анкетах. Он обязан был ясно ответить, когда он колебался, а не прикрывать «колебаниями» своей принадлежности к оппозиции в 1923 г. Он был троцкистом, что подтвердил т. Маленков.

Что касается его дальнейшей работы, то у нас нет материалов, которые бы говорили, что он в последние годы занимался троцкистской деятельностью. Ему поручалась в это время ответственная работа, и нет данных, что он был против партии. («Ряд лиц подтверждают, что он проводил правильную линию». Эта фраза, опущенная в «Заключении», содержится в шкирятовском тексте, куда она явно допечатана. — В.Ж.) (Подчеркнуто мной. — В.Ж.)

Третье — о внешнеторговой работе т. Жуковского. Этот период нам было трудно проверить, ввиду отсутствия некоторых архивных материалов и плохого состояния архива Нквнешторга.

Правда, в это время т. Жуковский работал исключительно с врагами — с Любимовым, Биткером, Вейцером, Пятаковым, Розенгольцем. Одно это, конечно, еще ничего не доказывает, но, несомненно, накладывает на него тень. (Не доказывает, но накладывает! — В.Ж.)

Не видно также, чтобы он вел борьбу с этими врагами. Его слова, что эти враги оттирали его от работы, — оказались неправдой.

Была ли тут сознательная поддержка окружавших его врагов, или он мог в них не разобраться — на этот вопрос ответить трудно.

Предложения

Мы считаем, что если бы т. Жуковский правильно рассказал ранее о своем прошлом, он не был бы избран в члены КПК.

…он… неправильно указывал свой партстаж с 1917 г. До 1919 г. он большевиком не был.

Поэтому считаем необходимым внести в ЦК предложение о выводе т. Жуковского из членов Комиссии Партийного Контроля».

Все. От комментариев избранных мест удержаться невозможно. Приковывает к себе внимание тезис, увенчанный выделенной фразой («…нет данных, что он был против партии»). Не может быть ни малейшего сомнения — члены Комиссии писали это не по собственной доброй воле. Не говоря уже об очевидном дефиците таковой, за подобную «мягкотелость» цену заплатить пришлось бы крайнюю. Если фраза Шкирятова «Ряд лиц подтверждает, что он проводил правильную линию» в «Заключении» опущена, — этот факт говорит лишь о том, что партийные судьи сохранили какие-то следы чувства собственного достоинства. Одним словом, указание о «правильной линии» шло с самого верха. Объяснение?

В извивы специфической сталинской гениальности проникнуть трудно, можно лишь догадываться. Возможно, бросили кость уцелевшим партаппаратчикам, вчерашним сослуживцам отца. Пусть убедятся в мудрой взвешенности решений, направляемых Великим Указующим Перстом. К чему торопиться. Через пару недель за дело возьмутся «органы» и выполнят все что нужно, но в глубокой тайне, сведя резонанс к минимуму. Натворил, дескать, что-то. И все.

Вернемся к итоговому документу Комиссии. На мой взгляд, судя по поведению в Таганроге, отец имел моральное право числить себя большевиком с дооктябрьским (1917 года) стажем. Что касается формальной стороны, то вряд ли в те смутные месяцы существовал единообразный ритуал фиксации того момента, самого счастливого в жизни имярека, когда он становился членом большевистской партии. Не отца бы им корить в прибавке злополучного партстажа. Липовый дооктябрьский стаж (март 1917 г. вместо 1919 г.). Сталин задним числом установил Берии. Аналогично назначен стаж и Ежову: вместо 1918 года— 1917-й¹⁴. Информированный бывший чекист утверждает: «почти все сталинские соратники, заполняя партийные анкеты, приписывали себе дореволюционный партийный стаж, которого в действительности не имели»¹⁵.

В третьем пункте «Заключения» конкретных упреков делового характера по поводу внешнеторговой работы не содержится, хотя материал — и фактический, положительный, и доносительский — добыт богатый. Скорее всего, сбор урожая оставили органам, что служит ярким примером слаженной работы тандема «партия — органы», а если более выпукло, — «Шкирятов — Ежов».

Тем не менее работа т. Жуковского «с врагами» «несомненно, накладывает на него тень». И затем: «Была ли тут сознательная поддержка окружавших его врагов, или он мог в них не разобраться — на этот вопрос ответить трудно».

Но вы же только что ответили, господа товарищи: «Ему поручалась в это время (после 1923 г. — В.Ж.) ответственная работа, и нет данных, что он был против партии».

Торгпреды, наркомы — все, оказывается, враги. Но тень от них, согласно причудливым законам сталинской политической оптики, падает не на тех, кто возвышал «врагов», но на людей, от них зависевших, подчиненных.

И еще мощнейший криминал. «Мы так и не знаем достоверно, почему его, как большевика, освободили!» (Из-под ареста, год 1918, Киев.) Моментально возникает ассоциация: многим участникам Отечественной войны, чудом вырвавшимся из фашистского плена, предстояло в бессильной тоске отвечать на вопросы доблестных чека-гебистов: «Л почему вас не расстреляли (не застрелились)?»

Отчасти даже и логично: если сам убежден, что при малейшем сомнении целесообразно подозреваемого «пустить в расход», то и мысли не допускаешь, будто петлюровские власти за отсутствием улик способны выпустить человека на свободу.

И наконец, фраза из «Предложений», «что если бы т. Жуковский правильно рассказал ранее о своем прошлом, он не был бы избран в члены КПК», — эта фраза в сущности попросту цинична. Давно ушло даже то время, когда были хоть возможны внутрипартийные дискуссии по вопросу о выборности и «назначенстве». Члены Комиссии прекрасно знали, что на XVII съезде выборы явили собой пустую формальность (с той, конечно, оговоркой, что при тайной вотировке членов ЦК Сталин не набрал ста процентов голосов, однако и этот «огрех» был счетной комиссией «исправлен»). Членов КПК фактически назначил Каганович, разумеется, с одобрения Сталина.

В отрочестве, когда отец еще был для меня живым и досягаемым человеком, я воспринимал его так, как и надлежит тринадцатилетнему подростку, — любил, уважал, гордился достигнутым им положением, конечно, тщеславился его, а через него и своей принадлежностью к элите, ценил очевидную скромность отца, его умеренное отношение к материальным благам. Наблюдая, чувствуя, размышляя над слышанным, главным образом от матери, я убедился, что своей успешно складывающейся карьерой отец обязан прежде всего себе, и если он встречал со стороны сильных мира сего, например Дзержинского, Куйбышева, или Кагановича, благожелательное отношение, то объяснялось оно, в первую очередь, деловыми качествами отца, а также его ровным, без выбросов в ту или иную сторону, характером. Однако в чем те деловые качества состояли и как проявлялись — об этом судить мне было не дано.

И вот минуло полвека, и как будто состоялась вторая встреча. Я узнал человека деятельного, квалифицированного, самостоятельно мыслящего, ведущего на равных миллионный торг с «акулами капитала», но и способного, при необходимости, выказать настойчивость, адресуясь к лицам начальствующим, проводить на своем участке собственную стратегию, не стремясь предугадать, а то и вопреки рекомендациям руководителей из центрального ведомства. Видимо, к определенным трениям (с Розенголь-цем, например) это приводило, но смертельным грехом не считалось, была бы польза делу, был бы успех.

Конечно, не один отец был такой. Выдался промежуток времени, лет десять-пятнадцать, когда еще только расправляла свои махровые крыла бюрократия с ее приоритетом чинопочитанию и казенной дисциплине, с ее спасительной для тупиц возможностью уклоняться от риска при помощи многочисленных инструкций. То были годы, когда люди инициативные, предприимчивые и способные, главным образом, бесспорно, коммунисты, но отнюдь не только, имели возможность себя проявить, — помимо сказанного, они еще попросту не были так запуганы и придавлены.

Существуют иные оценки. Я имею в виду схему, разработанную М. Восленским¹⁶. Ее суть такова. К началу тридцатых годов на верхних этажах власти соперничали две гвардии — ленинская и сталинская. У дряхлеющих ленинцев еще остались следы каких-то убеждений, тогда как сталинские выкормыши — прагматики и циники — ждали только сигнала (каковым стало убийство Кирова), по которому они «бросятся волчьей стаей и перегрызут глотки этим слабоватым, а потому незаконно занимающим свои посты старым чудакам».

Любая схема, описывающая реальные явления, будь то работа двигателей, мимикрия в животном мире, общественное мнение или исторические события, всегда условна, приблизительна. Схема Восленского позволила ему, соблюдая логическую стройность, показать становление правящего класса в Советском Союзе. Автор добился цели, убедив, что такой класс, номенклатура, действительно сформировался, а функционирует и выглядит так, как это со знанием дела изображено в цитируемой книге применительно, в основном, к периоду так называемого застоя.

Теперь об изъянах. Куда отнести поколение моего отца, которому к началу ежовщины исполнилось сорок лет? Не к дряхлеющим же ленинцам. Но и, извините, не к сталинским выкормышам, только и мечтающим «перегрызть глотку» старым большевикам. Да и не очень-то последние мешались под ногами. Думается, к началу тридцатых годов контингент, условно говоря, «сорокалетних» составлял в номенклатуре большинство, что особенно справедливо для среднего звена, представителями которого населена данная хроника. В Особой комиссии безопасности, комиссии Политбюро, сформированной в мае 1935 г. для руководства ликвидацией врагов народа¹³, к «сорокалетним» можно отнести Жданова, Ежова и Маленкова (34 года), затем старые большевики Сталин и Шкирятов, а в остатке — Вышинский — старый меньшевик, сменивший крышу в 1920 году. Приблизительно сорокалетними были тогда Тухачевский, Уборевич, Якир, Блюхер.

Что касается «ленинской гвардии», то как некая консолидированная сила, общность она уже не существовала. Достаточно просмотреть выступления на XVII съезде, 1934. В адрес Сталина — только славословие, доходящее до тошнотворности, да еще униженные покаяния бывших оппозиционеров.

Верно, что в итоге ежовщины ленинцы подверглись физическому истреблению, а партия Ленина фактически сменилась партией Сталина. Вместе с тем справедливо и другое: был уничтожен правящий класс, та самая номенклатура, точнее, номенклатурщики, на смену которым поставили новых.

М. Восленский утверждает, будто Сталин «был ставленником своих ставленников и знал, что они неуклонно выполняют его волю, лишь пока он выполняет их волю»; развязав єжовщину, Сталин, якобы, именно «выполнил волю своих назначенцев».

Вряд ли руководители всех рангов, от членов политбюро до секретарей райкомов и от маршалов до командиров полков, так уж настаивали на собственной ликвидации. Чудовищно, но факт состоит в другом: великий душегуб сумел по собственной воле заставить партию и номенклатуру истреблять самих себя. Блюхер содействует расстрелу Тухачевского, Уборевича, Якира, а вскоре сам попадает в ту же мясорубку. Косарев на пленуме ЦК голосует за казнь ленинских соратников, однако его это не спасает. И так далее, далее.

Конечно, с годами положение стало меняться. Так, в 1946 году синклит военачальников воспротивился облыжной политической дискредитации Жукова, и вождю пришлось довольствоваться ссылкой того в Одессу. Стабилизации и вершины своего могущества номенклатура достигла при Брежневе.

Итак, партследствие венчает

«Постановление бюро комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б)

от 17 сентября 1938 г.

О члене КПК т. Жуковском С.Б. (партстаж с авг. 1917 года, партбилет № 0000368).

(В связи с указанным номером партбилета ненадолго отвлечемся. Этот номер ориентировочно дает представление о месте владельца п/б на номенклатурной иерархической лестнице. Для сравнения укажем, что номера партбилетов Бухарина и Рыкова были, соответственно, 0000163 и 0000187³⁴. Здесь важно учесть, что эти данные относятся к билетам образца 1936 г., т. е. выданным в ходе всеобщего обмена партдокументов. Звезда Николая и Алексея Ивановичей стремительно клонилась к закату. Лет десять тому назад их номера могли бы выражаться однозначными числами.)

1. Считать установленным, что т. Жуковский С.Б. во время занятия немцами г. Киева в мар. 1918 г. остался на территории белых, где и проживал до прихода Красной Армии.

Такие действия т. Жуковского, совершенные им в 1918–1919 г.г. и сделанные им путаные объяснения вызывают сомнения и требуют дополнительной проверки.

2. Считать установленным, что т. Жуковский в бытность его студентом МВТУ в 1923 г. был троцкистом, но в последующие годы при заполнении им анкет писал, что не участвовал в оппозиции, что является неправильным.

3. Вывести т. Жуковского С.Б. из состава членов Комиссии Партийного Контроля при ЦК ВКП(б). Просить ЦК ВКП(б) утвердить настоящее постановление».

К этой просьбе ЦК остался глух. И вообще, данное постановление целиком осталось вещью в себе, нигде не прозвучав, и это лишний раз указывает, что затеяна была вся партразборка лишь с тактической целью — несколько оттянуть время и амортизировать удар. А что в ход расследования вовлекли многих людей и, соответственно, затратили совсем не дешевые человеко-часы, так ведь когда у нас с этим считались…

Через шесть дней следует арест.

А еще через полмесяца появляется на свет (хотя и «строго секретно») столь же краткое, сколько емкое постановление Бюро КПК:

«Исключить Жуковского С.Б. из рядов ВКП(б), как врага народа.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КПК Ежов».

Быстро! А до суда, каков бы он ни был, еще больше года. Чувство благодарности Сталин окрестил «собачьей болезнью». Интересно, что изрек бы (или изрекал) этот юморист по поводу презумпции невиновности?

Я держал в руках третий, видимо, экземпляр процитированной выписки («спецархив»), но подпись была подлинная. Твердая, уверенная. До тюремной камеры сталинскому наркому оставалось менее четырех месяцев.

Выше отмечен тандем «партия — органы», на данный момент «Шкирятов — Ежов». Такую сцепку еще двадцатых годов, когда предшественницей КПК была ЦКК (Центральная контрольная комиссия), а под «органами» подразумевалось ГПУ, характеризует бывший чекист, впоследствии невозвращенец Г.С. Агабеков⁴⁰:

«ЦКК — это прекрасно выдрессированный аппарат Сталина, посредством которого он морально уничтожает своих врагов и нивелирует партийный состав в нужном ему направлении.

Физически же добивает сталинское ГПУ».

Время переставило акценты. В годы «ежовщины» первую скрипку играли «органы». Партия же была на подхвате, иногда услужливо забегая вперед.

Минуло полтора десятка лет. В мае 1954 г. я направляю «прошение» К.Е. Ворошилову — председателю Президиума Верховного Совета СССР. Прошу пересмотреть дело отца и, «если он жив… о смягчении его участи». Мы еще надеялись, что отец жив. Иллюзии рассеялись после того, как мачехе сообщили, что ее муж «умер в заключении 3-го февраля 1941 г.».

Не могут не соврать. Не «умер в заключении», а расстрелян, и не 3 февраля 41 г., а 25 января 1940 г. Но об этом позже.

Жена отца возвратилась в Москву из послелагерной ссылки осенью того же 1954 г. В свою очередь, она в ноябре передает Главному Военному Прокурору письмо с требованием о пересмотре дела мужа и своего.

Одновременно Е.Г. Жуковская обращается в Комитет (бывшую Комиссию) партийного контроля при ЦК КПСС. Она просит ускорить процесс реабилитации, ибо и в прокуратуре и в КГБ ей объяснили, что пересмотр «может затянуться на год и более». Далее счет времени пошел на месяцы. Тандем КГБ — КПК развернулся в обратном направлении. В судебном порядке отца реабилитируют 2-го июля 1955 года. А уже в сентябре архивно-следственное дело затребовала от КГБ (и получила, разумеется) КПК. Возвратили дело спустя четыре с половиной месяца. Себе оставили копию протокола допроса, исполненного Берией с Меркуловым.

Реабилитацию готовили ответственные контролеры КПК А. Виноградов и Н. Кузнецов. Интересно, что первый из них, будучи заместителем секретаря Бюро КПК, семнадцатью годами ранее участвовал в партследствии и таким образом помогал подвести отца к последней черте. Теперь он хлопочет вернуть его доброе имя. В сущности, ничего удивительного: аналогично действовал и сам Хрущев.

Окончательный вариант записки, составленный по заготовке названных товарищей, подписал зам. председателя КПК П. Комаров. Несколько выдержек.

«23 октября 1938 г. т. Жуковский С.Б. был арестован по ордеру за подписью Берия, при отсутствии каких-либо материалов обвинения и без санкции Прокуратуры СССР… Жуковский обвинялся в том, что он якобы «проводил активную шпионскую работу против СССР» и являлся «членом к.-р. троцкистской организации».

Указанные обвинения, как и все дело против Жуковского С.Б., были сфальсифицированы следственными работниками НКВД, о чем заявил Жуковский на судебном заседании Военной Коллегии Верхсуда СССР 24 января 1940 г. (председатель В.В. Ульрих). На суде он ни в чем виновным себя не признал, заявил, что от первоначальных признательных показаний он отказался еще на следствии и что эти показания подписал вынужденно, в результате применения к нему мер физического воздействия, оговорив себя и других лиц…

Военная коллегия Верхсуда СССР, переписав бездоказательное обвинительное заключение, приговорила Жуковского к высшей мере судебного наказания…

Допрос Жуковского, в результате которого он 3.XI.1938 г. вынужден был дать ложные показания на себя и других лиц, проводил враг народа Берия и его сообщник Меркулов…

Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 2 июля 1955 года дело по обвинению Жуковского прекращено за отсутствием состава преступления.

Считаем необходимым реабилитировать Жуковского С.Б. в партийном отношении (посмертно), отменив решение КПК при ЦК ВКП(б)… об исключении его из партии».

Все заканчивается Решением КПК от 27 января 1956 г., подписанным тем же Комаровым.

«Отменить решение Бюро КПК при ЦК ВКП(б) от 10 ноября 1938 г. об исключении т. Жуковского С.Б. из партии».

Что говорить — коротко, ясно, но… посмертно.

Два решения КПК:

а) Об исключении Жуковского из партии

б) От отмене решения (а)

Первое мое впечатление от услышанных по «Немецкой волне» начальных страниц солженицынского «Архипелага» — это эйфория от того лишь факта, что писатель, взяв нас за руку, ведет в святая святых империи — за массивные стены Лубянки и колючую проволоку ее владений. Нас хорошо воспитали — сама мысль проникнуть в епархию «органов» казалась не то что кощунственной, а фантастической, осуществимой разве что лишь при посредстве Вергилия.

И вот теперь, спустя лет двадцать после первых восторгов, передо мной «Дело… по обвинению Жуковского С.Б. В 3 томах».

Первый из томов содержит выстроенные в хронологическом порядке материалы, непосредственно фиксирующие следственную процедуру — протоколы обыска, допросов и очных ставок, суда. Второй том целиком заполнен выписками, часто обширными, по нескольку на одного подследственного, из протоколов допросов, показаний других лиц (всего 14 человек); объединяет эти выписки признак, согласно которому в каждой из них что-то говорится о Жуковском. Оба тома датированы годами 1938–1940 т. е. теми пятнадцатью месяцами, которые отец до гибели провел в неволе. Наконец 3-й том ведет отсчет с года 1955-го — это материалы проверки, которая и привела к посмертной реабилитации. Состоит этот том главным образом из справок по архивно-следственным делам давно осужденных лиц, упомянутых в показаниях отца, даны также несколько протоколов допросов следователей. Всего в томе приводятся весьма информативные материалы на 54 человека. В заключение даны несколько архивных справок.

Гладко было на бумаге. Действительность же поставила заслоны, умерившие мой пыл, так что изучение содержимого архивных папок (томов) в Центральном архиве МБР (затем ФСК) растянулось на два года. Вначале (1991 г.) мне только был предоставлен том 1, причем с изъятием показаний об отделе оперативной техники. Затем, спустя год, удалось преодолеть следующий редут — изучить том 2 одновременно восполнить упомянутый изъян. И наконец, по истечении такого же интервала времени, свершился прорыв к третьему тому.

(С архивно-следственным делом жены отца я познакомился в 1994 году. Эти материалы легли в основу раздела, озаглавленного «Параллельным курсом».)

Надо пояснить, что данный раздел был вначале написан по материалам только первых двух томов дела отца — до того, как появилась возможность обрести последнюю, третью папку. Теперь, в окончательном варианте книги, доводя до читателя новые и бесспорно, на мой взгляд, интересные сведения, я решил в некоторых эпизодах сделать это в виде нарочитых поправок к первоначальному тексту, полагая, что такой прием оживит изложение, покажет, как легко впасть в ошибку, перепутав правдоподобие с истиной.

Отбирая для публикации материалы из следственного дела, нужно преодолеть ряд специфических барьеров, из коих главный — это как отделить правду от вымысла. Задача упрощается благодаря тому, что дело шито белыми нитками, причем режиссеры не особенно старались эти стежки замаскировать: зачем переутруждаться, если суд будет скорым, неправым, а, главное, сугубо закрытым, так что безотказный Ульрих с достойными коллегами уверенно проштампуют юридическую и логическую несуразицу приговором, вынесенным до этого совсем в другом месте. Ложных фактов, вроде точно регламентированных встреч с вражеским агентом или телефонных звонков шпионки-связной, измышлялось мало, основной же метод клеветы — превратное толкование реальных событий. Небольшой пример из показаний отца, относящихся к берлинскому периоду конца двадцатых годов.

«Собрания всей группы проводили крайне редко, я не припоминаю ни одного такого «общего» собрания троцкистской группы. Однако собрания по 3–5—7 человек практиковались довольно часто. (Еще бы. При такой-то жизни. — В.Ж.) Происходили они на квартире Биткера или Каплинского и чаще в какой-нибудь загородной берлинской пивной. (Вот-вот. — В.Ж.)

На этих собраниях обсуждался ход дел в Берлинской организации (троцкистов. — В.Ж.)…»

Насчет пивной — верю охотно, что же касается «троцкистской группы» — звучит миф на потребу следствию.

Одним словом, преимущественная часть следственного дела описывает реальные события и факты, отфильтровать от которых вынужденные самооговоры в большинстве эпизодов удается с большой долей вероятия.

Иные показания явно инспирированы, поскольку не отягчают и не подтверждают вину и вообще не диктуются логикой расследования. Например, приговоренный к расстрелу шурин Сталина Алеша Сванидзе виновным себя ни в чем не признал. Нужно ли доказывать, что вселенскому гению было бы приятно лишний раз убедиться в своей непогрешимой интуиции. И вот из показаний Жуковского узнаем, что «Руководителем нашей (троцкистской. — В.Ж.) московской организации был, бесспорно, Сванидзе, с ним именно все члены организации советовались и получали указания по всем вопросам своей практической троцкистской работы».

Или Берия горит желанием опорочить в глазах Сталина советскую разведку и контрразведку — об этом говорится в своем месте. И так далее.

Наконец, чему служит избыточность обвинений, ведь для расстрельного приговора вполне достаточно, скажем, одного шпионажа? А отцу вкатили еще и участие в заговорщической организации в органах НКВД. Ответ прост. Возглавлял организацию, естественно, Ежов, и не мог же он в этом масштабном деле обойтись без своего заместителя, ведавшего всем громадным хозяйством наркомата, включая, само собой, знаменитый ГУЛАГ.

Спрашивается, а Ежову-то заговор к чему, разве недостаточно шпионской работы в пользу аж четырех иностранных разведок? Стало быть, для деятеля подобного ранга — недостаточно, надо все же уважать славного сталинского наркома. А кроме того, необходимо куда-то втиснуть, но как можно более незаметно, то единственное истинное преступление, вернее, намек на него, которое делает участь Николая Ивановича заслуженной, — истребление миллионов ни в чем не повинных людей.

Около полуночи 22 октября 1938 года в московской квартире отца (после переезда с дачи я жил там же) раздался телефонный звонок — главу семьи приглашали на Лубянку. А через некоторое время пожаловали два «разведчика недр» в штатском, но при оружии, правда, в глаза не бросающемся; я его заметил, когда «разведчик» исследовал книжный шкаф на нижнем уровне, для чего опустился на колени. Разумеется, полночные гости предъявили ордер «на производство ареста и обыска Жуковского Семена Борисовича. Бол. Афанасьевский пер., 17а, кв.16.

Народный Комиссар Внутренних, Дел СССР Л. Берия

Начальник Второго Отдела 1-го управления НКВД СССР Попашенко».

Размашистая, карандашом подпись Берии мне запомнилась, хотя, буду искренним, черный цвет карандаша мысленно трансформировался в красный. Что касается второго подписавшего ордер, то на одном из допросов отец показал: «Попашенко выражал недовольство по поводу массовых и необъяснимых с его точки зрения арестов, причем говорил он это под углом зрения перегрузки его отдела работой по арестам и обыскам». (Старший майор гб Иван Попашенко был арестован через две недели, а в начале 1940 г. расстрелян.)

Ордер на арест Жуковского С.Б.

Обыск длился несколько часов. Кабинет они, уходя, опечатали. Перечень взятого «для доставления в Главное Управление Г.Б.» занял 43 пункта, из коих упомяну «книги подлежат изъятию 9 шт. (Бухарина, Сафарова и т. д.)>…трость секретная винтовка (подчеркнуто красным карандашом. — В.Ж.)…патрон к секретной винтовки (так в тексте. — В.Ж.) 2 шт.».

Соблазнительная для следователей трость-винтовка действительно имела место, отец привез ее из Англии, но два патрона были обычными винтовочными, хотя, правда, в ствол они вошли без чрезмерного усилия «разведчика». Но эта бесценная трость на следствии так и не «выстрелила». Более того, ни один из каких бы то ни было «вещдоков» привлечен к делу не был.

Одновременно происходил «личный обыск в здании НКВД». Протокол сохранил 15 наименований, в том числе «записка т. Л.М. Кагановича на имя Жуковского — на 1 листке».

В домашнем кабинете отца имелся сделанный на заказ книжный шкаф во всю стену. Вздумалось оперативникам его отодвинуть.

— Зачем, — удивляется Лена, — что там может быть?

— Ну да, — отвечает оперативник, — туда пушку можно спрятать.

Именно это замечание показалось особенно обидным Лене, когда она позволила себе расплакаться после ухода чекистов:

— Они у нас пушку искали…

Кабинет чекисты опечатали. А еще через две недели была опечатана вся квартира: арестовали и мачеху. Зловещие сургучные печати не испугали жуликов, которые вскоре обворовали безлюдную квартиру.

Двух маленьких детей приютил дед, отец Лены. Правда, хотели добиться ее согласия на отправку детей в приют, но здесь коса нашла на камень.

К своим родственникам отец всегда относился по-братски, причем не только на словах. Они же в создавшемся положении не отдали соответственного долга его детям. Иначе повела себя моя мать. Ряд лет она регулярно помогала малышам. По этому поводу на службе не обошлось без упреков партдеятелей в «связи с семьей арестованного бывшего мужа».

Анкета арестованного

Анкета арестованного. Окончание

Потерять отца, когда тебе тринадцать лет, вообще тяжело, потерять при таких обстоятельствах — тяжелее вдвойне. Временем это не излечивается.

Кинорежиссер Хуциев поставил фильм «Застава Ильича». Там есть такая сцена: сын разговаривает с отцом, убитым на войне, спрашивает совета, как жить дальше. «Сколько тебе лет? — говорит отец. — Двадцать один. — А мне девятнадцать».

Эта сцена возмутила правившего тогда Хрущева. «Не может такого быть!»

Может, Никита Сергеевич.

Настала и моя пора ходить на Кузнецкий мост, 24, справляться о судьбе отца. Ответ был «он у нас», что означало — во внутренней тюрьме, в здании НКВД на Лубянке (и, видимо, в «Сухановке» тож). Помещение, где давали справки, представляло собой плохо освещенную комнату с маленьким окошком в стене, за которым сидел солдат. Чтобы обратиться к нему с вопросом, нужно было простоять в очереди несколько часов.

Вспоминаю, как одна немолодая дама в торопливом разговоре с этим солдатом сказала «пардон». Солдат начал грубо отчитывать смешавшуюся женщину: «Это иностранное слово, выбросьте его из своего лексиона». Толпа ждавших в очереди людей помалкивала, лишь один мужчина осмелился иронически повторить — «лексиона».

Стояние в долгих очередях, чтобы попытаться узнать судьбу арестованного — мужа, сына, дочери, отца — примета не одного года жизни советского общества, смотри «Реквием» Анны Ахматовой.

Возвращаемся на Лубянку. Первые показания отца, признательные, датированы 27-м октября, т. е. 4–5 суток спустя после ареста. Малый срок противодействия злыдням удивлять не должен. Так, арестованные 10 апреля 1939 года Ежов и Фриновский оказались в «признательной» стадии во всяком случае не позже 27–30 апреля. Одним из исключений может быть назван случай с Евдокимовым, который держался семь месяцев. Евдокимова забрали 9 ноября 38 года, возможно, допрашивали вначале не слишком интенсивно, ожидая ареста Ежова, однако брать под сомнение личные качества Евдокимова в его противостоянии мастерам заплечных дел не видно оснований, тем более что пыткам он подвергался чудовищным; об этом будет сказано в посвященном Евдокимову разделе.

На суде Ежов заявил, что в ходе следствия он подвергался сильнейшим избиениям. Протокол судебного заседания по делу отца дает его последнее слово в изложении, где использована следующая формулировка: «Показания он дал в силу примененных к нему мер физического воздействия».

Череда допросов, вначале ежесуточных, потом с большими интервалами, тянулась ровно пятнадцать месяцев. Чаще всего допрашивали Токарев, Шкурин, Копылов. В числе остальных — Берия, Меркулов, Эсаулов, Шварцман (великолепная четверка!), а еще — Малышев и Калинкин.

Вся дистанция состоит из двух участков приблизительно равной протяженности. Переломным событием оказался арест Ежова в начале апреля 1939 г., после которого разрабатывается следственная версия о заговоре внутри НКВД, к которой подключают и отца. Правда, и середина первого этапа отмечена своей вехой — Берия становится главой Лубянки (8 декабря 1938 г.). Истолковав это событие в свою пользу, отец немедленно отказался от первоначальных показаний. Кто упрекнет его в том, что ситуацию он оценил превратно. Пришлось лишний раз покаяться. Зато и поощрение не заставило себя ждать:

«Тов. Мальцеву. Мною дано распоряжение об обратном переводе Жуковского во внутреннюю тюрьму» (т. е. на Лубянку из Сухановки. — В.Ж.). Подпись неразборчива. И все же в обвинительном заключении, датированном началом января 1940 г., приводится справка: «Содержится в Сухановской тюрьме».

Постановление об избрании меры пресечения (составленное спустя месяц после ареста)

Первые шесть дней допросы следовали непрерывно, иногда — два раза в сутки. Результаты оформлены не в виде протоколов «вопрос — ответ», а как «Показания арестованного», отпечатанные на машинке. Этот материал, будучи обобщен, лег в основу протокола допроса, который 3-го ноября 1938 г. провел Берия. «Присутствовал» Меркулов. Часы допроса не проставлены, но получить косвенное представление о его длительности можно по объему протокола — 18 машинописных страниц.

Вот канва основных событий перехода на кривую дорожку. (Я не буду, говоря о мнимых преступлениях вроде кривой дорожки, каждый раз употреблять иронические кавычки. Это лишь перегружает изложение, а кроме того, подобные кавычки так часто использовались партийной прессой, что налицо их явный перерасход по стране в расчете на душу населения, включая грудных младенцев и стариков. В конце концов в мою задачу не входит убеждать читателя в невиновности отца, для этого достаточно процитировать четко аргументированный документ о реабилитации.)

«В 1927 г. я находился в Берлине, где работал сначала заместителем уполномоченного, а затем и уполномоченным президиума ВСНХ СССР при Торгпредстве СССР в Германии». Первое знакомство с Германом Самойловичем Биткером, заместителем торгпреда. «Наши тесные деловые отношения перешли постепенно в дружеские…» От общих знакомых Биткер узнает о троцкистском эпизоде в МВТУ.

«Мне представлялась наиболее отвечающим интересам народов России организация буржуазно-демократического государственного управления по типу английской парламентарной демократии или хотя бы по типу германской Веймарской республики, какой была Германия до прихода Гитлера. Единственной к-p. силой, способной, по-моему, в то время вести к-p. борьбу с Советским государством, был троцкизм».

Оставляя в стороне последнюю, «ключевую», фразу, ничего похожего мне дома слышать не приходилось, но как-то уж очень искренне, а не в угоду следователю звучат слова о желательности демократии в России. Выходит, не только сумасшедший дом, но и Лубянка с ее филиалами давала в Совдепии возможность между обязательным бредом высказывать душевную правду.

В результате «я был Биткером в конце 1927 года завербован в берлинскую к-p. (контрреволюционную) троцкистскую группу».

Накануне одного из совещаний с фирмой «Отто Вольф» Биткер «настоятельно советует» отцу подготовить подробную справку о нашем экспортном и импортном плане. «На совещании с Гуго Вентцлем (представителем названной фирмы. — В.Ж.) неожиданно для меня Биткер, имея один экземпляр такой строго секретной справки, передал ее Вентцлю…»

Таким образом криминальная мина заряжена, затем Биткер шантажирует отца, преодолевает его сопротивление и… «Заказ на трубы фирме «Отто Вольф»… был выдан по ценам более высоким, нежели цены конкурентных английских и чешских фирм».

Следует новое совещание, где, помимо Вентиля, присутствует некто Оттомар Артнау (прошу запомнить эту фамилию).

«На этом совещании Биткером было сделано сообщение, сводившееся к следующему. По договоренности с представителем «Отто Вольфа»… сумма переплаты переводится фирмой на личный текущий счет Бит-кера в Берлинский городской банк (Штадбанк). Большая часть этих средств переводится Биткером в Париж в распоряжение Троцкого. Часть средств остается на текущем счету Биткера в Берлине и служит для оплаты расходов по изданию в Берлине и пересылки в пределы СССР троцкистской антисоветской литературы…

При этом Вентцль недвусмысленно дал понять, что в противном случае не исключено, что Москва получит сведения об уже совершенных, мною преступлениях при первой сделке. У меня выхода не оставалось. Мне стало ясно, что передо мной не просто представители фирмы «Вольф», а что я имею дело с немецкой разведкой, что я попался и что двух путей мне уже не дано. Я дал согласие на совместную работу и таким образом стал агентом немецкой разведки».

Незамедлительно на руководящую по шпионажу роль выдвигается Артнау, которому отец дает следующую характеристику: «— крупный работник разведывательного немецкого аппарата. Обладает большим умением разговаривать с людьми в смысле вербовки и втягивания их в разведывательную работу…»

Отец регулярно получает шпионские задания, если не через Гильгера (о нем позже), то встречаясь непосредственно с Артнау либо в Берлине, либо в Москве. Например, «На этом же свидании (Берлин, 1929. — В.Ж.) Артнау предложил мне все же использовать свои старые связи по торгпредству для шпионского освещения данных о различных отраслях советской промышленности».

«За время моей работы в Цветметимпорте в 1929,30 и 31 годах мне очень часто приходилось бывать заграницей и, в частности, в Германии. В каждый из моих приездов происходило свидание с Артнау… Во время этих встреч мною передавались Артнау шпионские материалы…»

Первый сигнал о возможно мифическом происхождении Артнау я получил, знакомясь с протоколом судебного заседания, на котором отец заявил, что «Артынов — это им вымышленная фамилия и его в природе не существует». Но Артынова не существует и в показаниях. Логично предположить, что по ошибке стенографистки (или кого там еще) в Артынова трансформировался именно Артнау.

Дальше — больше. Обратимся к протоколу допроса от 23 мая 1939 г. Это первый допрос, на котором упоминается имя Ежова, к тому моменту уже арестованного.

«— Я скрыл от следствия на первом допросе тот факт, что я был завербован для сотрудничества с немецкой разведкой в 1932 г. тогдашним заведующим промышленным отделом ЦК ВКП(б) Ежовым И.Ил.

Хорошенькое дело. Но ведь мы только что узнали, что завербован Жуковский был в конце 1927 года и что затем его интенсивная шпионская деятельность развивалась как выполнение регулярных заданий Артнау. А теперь выясняется, что ни о каком Артнау тогда отец и слыхом не слыхивал. Снова обращаемся к майскому допросу.

«ВОПРОС: — А вы знали Артнау?

ОТВЕТ: — Нет, не знал и сообщил об этом Ежову. Ежов сказал мне, что если в дальнейшем Артнау обратится ко мне за содействием, ему надо всячески пойти навстречу в предоставлении различных экономических справок и сведений».

И далее:

«ВОПРОС: — По приезде в Берлин вы связались с Артнау?

— Да, по моем возвращении в Берлин, в конце 1932 г., ко мне в торгпредство явился Артнау. Он отрекомендовался чиновником Министерства хозяйства и попросил предоставлять ему справки экономического характера, необходимые, якобы, Министерству хозяйства для более благоприятного разрешения в дальнейшем вопросов советско-германских торговых отношений. При этом Артнау сослался на «нашего общего московского знакомого», но открыто не назвал фамилии Ежова». (Допрашивали тридцатилетний Шварцман и Шкурин. К этим исполнителям сталинского правосознания мы вернемся в главе «Реабилитация», где отвечать на вопросы придется уже им.)

Ну а что говорит сам Ежов? Передо мной протокол его допроса, проведенного месяц спустя — 21 июня 1939 г.

«ВОПРОС: — В показаниях от 26 апреля этого года вы упомянули фамилию бывшего вашего заместителя по НКВД СССР Жуковского.

Вы показали, что германский военный атташе в Москве Кестринг, направлявший вашу шпионскую работу в пользу германской разведки, вам назвал Жуковского в качестве связника между вами и им. Однако по данным следствия вы скрыли тот факт, что с Жуковским еще до этого вас связывало совместное сотрудничество с германской разведкой.

Насколько это соответствует истине?

ОТВЕТ: — Признаюсь, что по шпионской работе в пользу Германии я был связан с Жуковским еще с 1932 г.

То, что это обстоятельство я пытался скрыть от следствия, объясняется только моим малодушием, которое я проявил в начале следствия: я пытался преуменьшить свою личную вину, и так как шпионская связь с Жуковским вскрывала мою более раннюю связь с германской разведкой, мне на первом допросе об этом трудно было говорить.

— …когда вы стали германским шпионом?

— …я завербован в 1930 г. в Германии… В 1930 г. я работал зам. наркома земледелия Союза ССР».

Весной этого года Ежов во главе советской делегации командируется на ежегодную Кенигсбергскую сельскохозяйственную выставку. В Кенигсберге пробыл свыше двух недель. «За мною ухаживали, оказывали мне всяческое внимание. Наиболее предупредительным вниманием я пользовался у видного чиновника Министерства хозяйства Германии Артнау».

Вместе с консулом СССР в Кенигсберге Линде Ежов, откликаясь на приглашение, посещает Артнау в его имении вблизи Кенигсберга. Пробыл там весь день, «…я проводил время довольно весело, изрядно нагружаясь спиртными напитками». (Звучит искренне.)

Знакомство продолжилось и вне латифундии.

Артнау «часто платил за меня деньги в ресторанах… Я против этого не протестовал…

Все эти обстоятельства уже тогда меня сблизили с Артнау, и я часто, не стесняясь, выбалтывал ему всякого рода секреты о положении в Советском Союзе…

Иногда подвыпивши, я бывал еще более откровенным с Артнау и давал ему понять, что я лично не во всем согласен с линией партии и существующим партийным руководством.

Дело дошло до того, что в одном из разговоров я прямо обещал Артнау провести ряд вопросов в правительстве СССР по закупке скота и с.-х. машин, в решении которых была крайне заинтересована Германия». «Артнау и завербовал меня в качестве агента немецкой разведки». Вербовка осуществлялась при замаскированном участии консула Линде, который пригрозил сообщить в Москву о чрезмерной откровенности Ежова.

Так рождаются шпионы. Возможно, приемы вербовки носят отпечаток национального своеобразия той или иной страны, и хорошо бы с этим познакомиться на примере того же персонажа, благо Ежов, согласно постановлению суда, работал еще в пользу английской, польской и японской разведок. Увы, такой возможности у меня нет, поскольку в деле хранятся только те материалы (протоколы допросов), которые как-то связаны с Жуковским, а последний скромно шпионил лишь для одной, немецкой разведки.

(Поразительный феномен: большинство советских евреев вельможного ранга дружно шпионили во славу автора «Майн кампф». Антисионисты — вперед!

Впрочем, ночные трудяги из НКВД указанным антагонистическим противоречием не смущались. Процитируем М. Шрейдера⁷. Идет его допрос. Место действия — Ивановская тюрьма. Время — год 1939-й, когда уже Лубянской империей безраздельно правил Берия.

«— Ах ты, фашистская гадина! — заорал мой бывший подчиненный. — Тебе не видать должности полицмейстера, которую обещал тебе Гитлер!

От такой чуши я остолбенел.

— Неужели ты не знаешь, Кононов, — попытался разъяснить ему я, — что Гитлер истребляет евреев и изгнал их всех из Германии? Как же он может меня, еврея назначить полицмейстером?

— Какой ты еврей, — к моему удивлению изрек этот болван. — Нам известно, что ты — немец и что по заданию немецкой разведки несколько лет тому назад тебе сделали для маскировки обрезание».)

На упомянутом выше допросе от 21 июня Ежов повторил новую версию отца о том, что именно Николай Иванович бросил его в шпионские объятия Артнау.

Так был ли Артнау? Все же решительное «нет» сказать трудно. Так или иначе, но Артнау, задействованный в сюжет отцом, сослужил следователям хорошую службу в качестве главного болта, на котором держится версия о немецком шпионаже наркома и его зама.

А грубую нестыковку в разновременных показаниях отца профессионалы с Лубянки, видимо, засекли, однако исправлять по ходу дела не стали, но ограничились тем, что в обвинительном заключении начало шпионской работы датировано не 1932-м, а все же 1928-м годом.

Примечание. Заветный том 3 позволяет достаточно уверенно объявить господина Артнау неким типично Лубянским артефактом, потомком достославного поручика Киже, также фигуры не имеющим.

«Сведений на АРТНАУ в Центральном государственном Особом архиве СССР не обнаружено». И из другой справки:

«Просмотром архивных материалов на бывшее Германское посольство в Москве за период с 1922 по 42 г. установлено, что… Названные на предварительном следствии Ежовым и Жуковским Вентцль и Оттомар Артнау… не значатся».

Свое слово в судебном, заседании сказал и Ежов: «В 1930 г. я ездил в Германию, но помещика Артнау я там не встречал, в имение к нему не заезжал. Эта версия показаний мною выдумана и помещика Артнау в пригороде (видимо — «в природе». — В.Ж.) не существует, что можно легко в этом убедиться, проверив по справочнику.

Почему Жуковский дает в этой части обо мне показания, мне непонятно и я объяснить их не могу».

Возвращаемся к основному сюжету.

Шпионаж плюс троцкизм нуждаются в вознаграждении.

«…на текущий счет Биткера, а затем сменившего его по этой работе Квиринга, вносились отчисления… от переплат по заказам. Из этих средств через Биткера, а затем и Квиринга я получал суммы как оплату моей шпионской и троцкистской работы. В общей сложности за время моего пребывания в Германии я получил около 5—6000 долларов, расходовавшихся мною для своих личных целей. Никаких других средств после возвращения в Москву в 1933 г. я не получал, однако знал, что в нужный момент, заграницей, я был бы оплачен в нужных мне размерах из средств немецкой разведки».

Это уже интересно. Сумма в 5–6 тысяч долларов и сейчас нехилая, а в те годы была очень значительна. Куда же такой капитал подевался? Отец почти не пил, жили скромно. Из достойных упоминания вещей привезли патефон «Собачку», два велосипеда, да пишущую машинку, которую мама долго не могла продать, блюдя обязательство, данное на таможне. Мебель? Лишь детский столик и к нему стул фирмы «Нестлер», владевшей, мне кажется, особым секретом прочности, возможно, этот комплект и сейчас служит какому-нибудь народившемуся энному поколению. Меха, драгоценности? Да вы что?! Коммунисты ведь двадцатых годов. Интеллигенты. Да и запросы умеренные, а уж стяжательства и в заводе не было.

Никаких теоретических попыток данный заголовок не предусматривает. К термину «троцкизм» сам его основоположник (не термина, а троцкизма) относился с иронией. Речь шла о политической борьбе, связанной с выбором послереволюционных путей развития партии и общества или с повседневной практикой руководства. Если, например, Троцкий забил тревогу по поводу замены выборности назначенством, то при чем здесь какая-то «теория»? От паралича бюрократизации вынуждено защищаться любое общество. Решающим в этих спорах оказалась отнюдь не весомость аргументов, но выбор средств. Троцкий — когда дело касалось внутрипартийных отношений — действовал естественным образом, выступая в аудиториях, публикуя статьи и книги. Можно, конечно, такую активность оценить как «борьбу за власть», следует лишь при этом добавить, что борьба такого рода служит необходимым элементом развития любого современного цивилизованного общества, правда, там претенденты обращаются не к заведомо правящей партии, а к народу.

Товарищ Сталин пошел другим путем, в котором элементы обмана, фальсификации, беззакония довольно скоро и естественно сформировали уголовную компоненту политики, без которой (компоненты) сталинизм лишается нутра. Надо ли напоминать, за кем осталась победа. Увы, условия для триумфа «чудесного грузина», то есть диктаторское однопартийное общество, были созданы в первую очередь усилиями Ленина и Троцкого.

Что касается «теории», то Сталин, собственных идей лишенный, легко по велению момента переходил от бухаринского уклона к троцкизму, но к троцкизму в собственной аранжировке, что означает как можно большее число замученных людей, которое никакой, самой революционной «целесообразностью» оправдано быть не может.

Короче говоря, под «троцкизмом» часто понимается всего-навсего критичность по отношению к политике партии и правительства, особенно если с аналогичной критикой в той или иной форме когда-либо выступал Троцкий. (Так, комсомольского секретаря института, где я в молодости работал, «обругали» троцкистом за то, что он публично посетовал на зажим молодежной самостоятельности со стороны партбюро. Понятно, ведь некогда и Троцкий обращался к молодежи через голову партии.)

Излагаемые ниже показания троцкизм как идеологию трактуют именно в указанном выше смысле. Конечно, убедительным аргументом в пользу репрессий и расстрелов приверженность такой идеологии не выглядит. Даже нелегальных акций типа распространения листовок маловато. Требуются весомые преступления вроде переплат по внешнеторговым сделкам, и, само собой разумеется, обойтись троцкизму без шпионажа никак невозможно.

О переплатах — в виде примера — говорилось, со шпионажем — познакомились и будем знакомиться далее, а сейчас рассмотрим прочие аспекты показаний.

«В… 1923–1925 гг. я был троцкистом по настроениям, не переходя, однако, еще к активной к-p. троцкистской работе».

Поэтому начнем с берлинского этапа, который, согласно служебным перемещениям, делится на два «полупериода» — с 1925 по 28 год и с 1932 по год 33-й.

«Я выяснил, что в составе работников берлинского Торгпредства имеется значительная активная и сплоченная группа троцкистов, ведущая разрушительную к-p. работу. Называю ниже всех тех, фамилии которых я запомнил и с которыми мне пришлось чаще всего сталкиваться».

Всего в двух списках (соответственно «полупериодам») названо 39 человек, видимо, весь или почти весь руководящий состав торгпредства, начиная с торгпредов (Бегге, Вейцер), их заместителей (Биткер, Фридрихсон), а также представителей других организаций, с торгпредством связанных. Указывает отец положение в данный момент каждого из перечисляемых. Добрая половина уже из жизни выключена. Так, Бегге и Биткер «арестованы», Вейцер и Фридрихсон — «осуждены», а скорее всего все четверо — уничтожены. (Именно так. Том Здает точные даты приговора их к ВМН — высшей мере наказания.) Еще в первом списке «Уполномоченный Дону гля Лившиц Яков, также старый кадровый, непримиримый троцкист. Роль Лившица сводилась к троцкистской обработке приезжавших, в Берлин в командировки работников различных хозяйственных учреждений из Москвы и других городов».

О Якове Лившице говорилось ранее. В этом же списке упомянут шурин Сталина Александр Семенович (Алеша) Сванидзе, тогда арестованный, а затем и расстрелянный. В показаниях отрекомендован активным троцкистом. «Алеша Сванидзе, работавший уполномоченным НКФ СССР… особенно выделялся своими к-p. троцкистскими политическими информациями, которые он делал группе после каждого своего возвращения из Москвы». Как можно выделяться информациями? Впрочем, если очень нужно (кому-то) Сванидзе выделить, значит — можно.

И еще: «Островский Михаил — работник Нефте-синдиката…» Впоследствии вырос до, выражаясь по-нынешнему, посла.

Участник гражданской войны, Островский служил в Конной армии Буденного. Когда его, полпреда в Румынии, вызвала Москва, 1937, он, здраво оценивая обстановку, заколебался и даже, как утверждает его друг Бармин¹, списался со своими друзьями во Франции по поводу возможности политического убежища. Чашу весов перевесило личное письмо боевого соратника по Конной армии Ворошилова. Первый советский маршал, верный себе, в очередной раз привел своего друга в узилище и на плаху. Расстреляли Островского в 1939 году. Михаила Семеновича мы еще встретим на очной ставке с С.Б. Жуковским.

Второй список возглавляет Вейцер. После разделения Наркомснаба на Наркомвнуторг и Наркомпищепром в 1934 г. он назначается наркомом внутренней торговли СССР. Его женой, кстати, была известная Наталья Сац — режиссер и организатор детских театров.

В этом же списке присутствует «Бессонов — начальник Экономического отдела (осужден)». И далее, в последующем тексте: «Очень большое участие, едва ли не решающее, принимал в составлении листовок… Бессонов, считавшийся в троцкистской берлинской организации политически и экономически грамотным человеком».

С.А. Бессонов, названный советником полпредства СССР в Германии, проходил по самому большому открытому процессу — Бухарина и других («Антисоветский правотроцкистский блок», март 1938-го); получил 15 лет, расстрелян, реабилитирован. На суде ему была отведена роль связного между руководителями «заговора» и Троцким.

Снова процитируем: «Сушков — уполномоченный НКТП (арестован)». И заметим, что после Берлина Сушков работал в Москве директором крупнейшего Станкостроительного завода им. Серго Орджоникидзе. НКТП — наркомат тяжелой промышленности.

По-видимому, чтобы облегчить или обосновать проведение массовых арестов, от подследственных требовалось называть в качестве сообщников чуть ли не всех сослуживцев. Как заявил в последнем слове видный чекист Евдокимов: «Я назвал на предварительном следствии около 124 участников заговора, но это ложь и в этой лжи я признаю себя виновным».

К чему же, говоря коротко, сводилась работа или «задачи, осуществлявшиеся берлинской троцкистской организацией по заданию парижского центра»? Вот они:

«1. Финансирование к-p. троцкистской работы за границей.

2. Печатание и пересылка к-p. троцкистской литературы в СССР.

3. Вербовка новых членов и троцкистская обработка приезжавших в Берлин советских граждан».

Для печатания троцкистских листовок «была найдена типография железнодорожного общества в районе Бюлов штрассе…»

Заговорщикам необходимо общаться. Но соблюдая конспирацию. Поэтому общих собраний троцкистской группы, как уже указывалось ранее, не созывали. Зато встречи в составе «3–5—7 человек практиковались довольно часто». На квартире, а чаще — в пивной. «На одном из таких троцкистских собраний, происходивших в одной из комнат ресторана в «Спортпаласе», принимал участие Аркус, рассказавший о тяжелом хозяйственном положении в СССР, об очередях и нехватках во всех предметах первой необходимости, о волнениях и недовольстве крестьянства, о тяжелом положении рабочего класса, эксплуатация которого, по троцкистским утверждениям Аркуса, доведена до максимума при полуголодном существовании его. Тогда же Аркус передал установку троцкистского центра, сводившуюся к использованию этих затруднений Советской власти…

Выступления отдельных троцкистов, в том числе и мои, сводились также по существу к повторению к-p. троцкистских измышлений на (так в тексте. — В.Ж.) распад советского хозяйства, на невыносимую обстановку угнетения, созданную внутри партии, на тяжелое положение рабочего класса в СССР и на необходимость продолжения борьбы с ЦК ВКП(б) и осуществлявшейся им линией…»

До чего же четко троцкистские измышления показывают реальную жизнь в стране и партии.

Об Аркусе можно кое-что узнать из книги Орлова¹⁵, одна из глав которой называется «Ежов мстит Анне Аркус». Речь идет о первой жене Григория Аркуса, который возглавлял отделение зарубежных операций Госбанка. Летом 1936 года, когда Ежов пока еще лишь курировал ягодинский НКВД, он лично внес в список на арест Аркуса и его бывшую жену. Первого намечалось обвинить в снабжении Троцкого валютой. Анну, возможно, предполагалось использовать для оказания давления на бывшего мужа, что, согласно моральному кодексу органов, причина для ареста естественная. Но, как выяснилось, не единственная.

В свое время несчастная имела смелость неадекватно отреагировать на малоинтеллигентные выпады Ежова, сделанные в частной обстановке. В конце концов Ежов распорядился дать «этой скандалистке» пять лет. Сам же Аркус не избежал расстрела.

«Примерно в середине 1932 г. в Берлине находился некоторое время Пятаков, приезжавший для переговоров с немцами по торгово-политическим вопросам». Он присутствовал на одном из собраний троцкистской группы, где выступил с информацией и оценкой положения в СССР и задач троцкистов в Берлине. «Что касается оценки, то в отношении внутрипартийного режима дело не шло далее указанных выше троцкистских измышлений, что партийная жизнь в Союзе по сути замерла и бюрократически окостенела.

В отношении экономики Пятаков подчеркивал непосильный темп индустриализации страны, который якобы подорвет народное хозяйство, и без того потрясенное в период перехода крестьянства на колхозные рельсы. В отношении задач берлинской троцкистской организации Пятаков не выдвинул никаких новых установок, подчеркнув важность дальнейшей троцкистской работы в Берлине по печатанию литературы и вербовке новых членов организации».

Перевозка «печатавшейся в Берлине троцкистской литературы осуществлялась членами организации, ездившими по разным официальным делам в Москву… Мною лично в указанный период 1932—33 гг. никакая литература не перевозилась…

Из лиц, с которыми в Москве была связана берлинская троцкистская организация, были Пятаков, Бит-кер, Аркус, Захар Беленький…»

Промежуточный московский этап датируется, как сказано, 1928–1931 гг.

«Находясь в Москве, я установил троцкистские связи как с теми троцкистами, которых я знал по прежней берлинской и московской троцкистской работе, так и с новыми лицами».

«Опять-таки… организация не проводила каких-либо групповых, а тем более общих собраний. Встречались по 2–3 человека… Встречи происходили у меня в кабинете, на Ветошном 15. У Сванидзе дома по улице Грановского д. 5. У Шахмурадова в его кабинете в помещении Главцветмета. У Сорокина в его кабинете в Наркомвнешторге… Материалом для обсуждения на таких собраниях групп были указания, привозившиеся кем-либо из членов организации из-за границы». Эти указания сводились к использованию существующих в стране трудностей в целях борьбы с советским правительством.

«Надо, однако, подчеркнуть, что… успеха работа нашей троцкистской группы в Москве не имела и о прямой агитационной работе среди беспартийных речи быть не могло.

Практически… наша организация видела свою цель в сокрытии своего существования как более или менее сложившейся организации, к распространению получавшихся из Берлина троцкистских листовок, не оставляя, конечно, в меру своих сил, работы по вербовке новых членов.

Что касается работы по распространению листовок… листовки рассылались в закрытых конвертах обычным путем через городскую почту в вузы, учреждения и части войск».

Фамилия Шахмурадова впервые встречается выше — в доносе Зелинского-Бокшицкого. Она же упоминается Барминым¹. Способный инженер, получивший подготовку в Америке, Шахмурадов работал заместителем А.П. Серебрякова, начальника главка по цветным металлам, золоту и платине. На развороте ускоренной индустриализации начала 30-х годов ЦК партии выдвинул лозунг: «Дать стране социализма сто пятьдесят тысяч тонн меди!». Против существовавших возможностей такой рост был едва ли не четырехкратным, то есть абсолютно нереальным. Этот факт, равно как и гибельные последствия усилий реализовать «большой скачок» по меди, Шахмурадов объяснил квалифицированно и обстоятельно. В ответ получил «правого оппортуниста», обвинение в подрыве планов ЦК и отрешение от должности.

Несмотря на предпринятые огромные усилия и затраты, перешагнуть планку даже в пятьдесят тысяч тонн все равно не удалось.

Окончательное возвращение отца в Москву происходит в июле 1933 г. Касаясь работы в КПК (с 34-го года), отец называет троцкистскую группу из 7-ми коллег, начиная с Е.Б. Генкина. В живых его уже не было, о чем отец знал, так сказать, из первых рук. Цитирую:

«После ареста Генкина — я узнал об этом от Шапиро — я информировался у Шапиро о ходе дела Генкина. Эту информацию мне Шапиро делал, причем цель получить информацию… заключалась в том, чтобы знать, не дает ли Генкин показаний обо мне. Получив… отрицательные сведения, я успокоился, а затем узнал от того же Шапиро, что Генкин расстрелян».

И снова «собраний групп не устраивалось, но мы имели отличную возможность, под видом деловых встреч, собираться по 2–3 человека в любое время в наших служебных кабинетах».

«Надо далее сказать, что троцкистская группа в КПК через меня была связана с общемосковским троцкистским руководством в лице Биткера и Аркуса. И, наконец, троцкистская группа была также связана с берлинской троцкистской группой…

Среди политических аргументов, исходя из которых должны были вести свою разрушительную к-р. троцкистскую работу…. продолжали по старинке действовать ранее нам известные троцкистские аргументы о тяжести и невыносимости внутрипартийного режима… и о расстройстве народного хозяйства, что приводило к крайне низкому жизненному уровню положение трудящихся города и деревни в СССР. Однако, примерно начиная с 1935 г…в троцкистских установках был введен новый внешнеполитический мотив о содействии европейских буржуазных демократий в борьбе за изменение режима в СССР и о ставке на прямое ниспровержение существующего строя в Союзе с помощью иностранных государств. Нам не предлагалось в открытой форме… пользоваться этим аргументом, но исходить в глухой форме из троцкистских доводов о помощи европейских рабочих и демократий Запада.

Практически же наша работа должна была свестись к вербовке новых членов… и к распространению троцкистской литературы,».

Таким образом, вербовка новых членов и распространение запрещенной литературы. И занимались этим солидные, обеспеченные люди, достигшие высокого общественного положения. В условиях тотальной слежки, о которой им-то уж не знать, рискуя всем — жизнью, благополучием семьи, добрым именем. «… анонимно рассылались через московскую городскую почту по адресам учреждений, вузов, предприятий и воинских частей». А кто, позвольте спросить, этим конкретно занимался — упаковывал, надписывал адреса (какие?), носил на почту? И все это на виду у секретарш, коллег, вахтеров, шоферов.

Если такое подпольное сопротивление было возможно в двадцатые годы, то вообразить что-либо похожее в середине тридцатых, когда по поводу «генеральной линии» и «Хозяина», пускай в самом тесном кругу, нельзя было услышать даже намека на осуждение, когда все не только говорили, но, казалось, и думали одинаково, — я лично, помня это время и этих людей, вообразить их занимающимися «вербовкой» и «распространением», просто не в состоянии.

Впрочем, марксисты сталинской выучки «обывательскую» логику презирают. Абсурдно — значит правдоподобно! — вот их девиз. И срабатывало неоднократно — вплоть до дела врачей 1952 года. Да и здесь бы не сорвалось, только Высшему судье надоел этот кровавый шабаш и швырнул Он корифея из корифеев об пол, да еще и лишил того, чем — худо-бедно — не был обделен последний подданный огромной империи — оставил напоследок без медицинской помощи. Берию, правда, такой поворот все равно не спас — доблестному шефу Лубянки и Сухановки оставалось до свидания со своим принципалом в аду всего несколько месяцев. Остальные же «как-то проскочили».

Что касается заключительного, Лубянского периода работы отца, то «Начавшаяся с конца 1936 г. волна арестов, и в первую очередь среди троцкистов, привела меня к твердому убеждению и решению ни в коем случае не искать троцкистских связей в аппарате НКВД и не пытаться вести какую-либо троцкистскую работу именно в целях обеспечения и конспирации по разведывательной работе».

Итак, согласно модернизированной версии, на шпионскую стезю отца направил Ежов. Любопытно сопоставить описания судьбоносной встречи, сделанные ее обоими участниками. Вначале (23 мая 1939 г.) дадим слово отцу.

«В конце 1932 г. я приехал в Москву из Берлина… В Наркомвнешторге мне сообщили, что меня вызывают в ЦК ВКП(б) к зав. промышленным отделом Ежову. (Неточность: промышленным отделом Ежов заведовал в 34–35 гг. — В.Ж.)

ВОПРОС: — С Ежовым до этого вы были знакомы?

ОТВЕТ: — Ежова до этого времени, я ни разу не видел и лично знаком с ним не был.

Меня тем более удивил этот вызов, что лично я ни с каким вопросом или заявлением не обращался в ЦК…

Явившись к Ежову, я по его просьбе подробно рассказал о работе торгпредства СССР в Германии.

Ежов встретил меня очень внимательно, интересовался, с какими немецкими фирмами связано советское торгпредство по торговым операциям…

— В 1932 г. вы больше с Ежовым не встречались?

— Нет, встречался. Через несколько дней я был вторично вызван к Ежову, который неожиданно для меня вдруг заговорил о троцкистском прошлом и стал расспрашивать — порвал ли я с прежними троцкистскими ошибками, нет ли троцкистских рецидивов в моей работе за границей, а затем снова перешел к вопросу об Артнау.

При этом Ежов заявил, что по особым соображениям он считает необходимым, чтобы я выполнил его указания в отношении связи с Артнау, которая якобы для СССР имеет большое государственное значение, о чем, впрочем, подробнее он не считает возможным распространяться».

Теперь послушаем Ежова, 21 июня 1939 г.

«Шпионскую связь с Жуковским я установил в 1932 г. при следующих обстоятельствах: Жуковский тогда работал в качестве заместителя торгпреда СССР в Германии. Я в то время был заведующим распредотдела ЦК ВКП(б).

Как-то находясь в Москве, Жуковский обратился ко мне с просьбой принять его для переговоров. До этого я с Жуковским знаком не был и впервые увидел его у себя в кабинете ЦК. Меня удивило, что Жуковский начал мне докладывать о положении в берлинском торгпредстве СССР по вопросам, к которым я никакого отношения не имел. Я понял, что основная причина посещения меня Жуковским, очевидно, заключается не в том, чтобы посвятить меня в состояние дел советского торгпредства в Берлине, а в чем-то другом, о чем он предпочитает пока молчать и ожидает моей инициативы.

ВОПРОС: — Вас не об этом спрашивают. Следствие интересуют обстоятельства, при которых вы установили шпионскую связь с Жуковским?

ОТВЕТ: — К этому я и подхожу. Незадолго до приезда Жуковского в Москву в бюро загран, ячеек, которое тогда входило в состав Распредотдела ЦК ВКП(б) и было подчинено мне — поступили материалы, характеризующие Жуковского крайне отрицательно. Из этих материалов было видно, что Жуковский в Берлине путался с троцкистами и выступал в защиту их даже на официальных партийных собраниях советской колонии.

На этом основании партийная организация советской колонии настаивала на отзыве Жуковского из Берлина. Зная, что эти материалы должны поступить ко мне, Жуковский, видимо, и ожидал, что я первым начну с ним разговор по поводу его дальнейшей работы за границей.

После того, как Жуковский закончил свою информацию, я напомнил ему о промахах в его работе. Жуковский дал мне свои объяснения и в конце беседы спросил мое мнение о том, может ли он продолжать свою работу в советском торгпредстве или будет отозван в Москву. Я от ответа уклонился, обещая ему разобраться в материалах и результаты сообщить. В то же время у меня возникло решение передать Розе (фамилия начальника «Сельхозимпорта». — В.Ж.) все компрометирующие Жуковского материалы для того, чтобы в Берлине их мог использовать Артнау и завербовать Жуковского для сотрудничества с германской разведкой».

Через некоторое время «моя беседа с Жуковским была прервана и, как я узнал, вскоре он уехал в Берлин».

Хорошо известно, что впечатление, создаваемое описанием реального факта или события, может существенно зависеть от того освещения, трактовки, которых вольно или невольно придерживается рассказчик. Подобную неоднозначность законы порядочности допускают при условии, что сами факты не искажаются. Говоря проще и грубее, нельзя врать. А в нашем примере не совпадают факты. Кому верить? На мой взгляд, не Ежову.

Если имел место такой мощный компромат, он оставался бы в досье отца до наших дней. Однако изложенные выше заявления и анонимки, которые тот же Ежов направил Шкирятову, датированы 37–38 годами. Да и не мог Жуковский, вопреки появлению «крайне отрицательных» материалов и соответствующему стуку парторганизации, столь невозмутимо, минуя Ежова, возвратиться в Берлин. Стало быть, и не нуждался отец набиваться на визит в ЦК.

Вместе с тем сама ситуация, когда вдогонку коллеге мчится запечатанный навет, составленный родной партячейкой, — подобная ситуация, как видим, и тогда не исключалась, а уж в недавние застойные годы была в ряду вещей. Здесь Николай Иванович выступил как бы провидцем. И если оговоренный не имел счастья состоять в партии, путь обратно на службу за кордон ему был заказан, притом без объяснения причин или, во всяком случае, без возможности реабилитироваться и восстановить хотя бы свое доброе имя.

Примечание. Что касается обоюдных показаний, относящихся к двум визитам отца в ЦК к Ежову, то здесь ложь все — по той простой причине, что сами эти визиты выдуманы. На суде Ежов показал: «Жуковского я вообще до 1934 г. не знал и не был с ним знаком. Когда Жуковский был назначен в КПК, я лишь тогда с ним познакомился и впервые встретил его и был познакомлен с ним через Л.M. Кагановича, который рекомендовал Жуковского как хорошего работника».

Каюсь, применительно к описанному фрагменту я утратил бдительность. Ни минуты не сомневаясь в полной бредовости «шпионской связи», я без особых колебаний поверил в истинность обоих деловых свиданий отца с Ежовым, хотя до этого не сомневался, что их знакомство состоялось только после XVII съезда, в связи с приходом отца в КПК, как и засвидетельствовал Ежов.

На этом снова отложим том 3, который, напомню, появился на свет спустя много лет после описываемой лу-бянской драмы, и вернемся к следственному мифу.

Таким образом, согласно цитированному протоколу, однажды установленная «шпионская связь» Ежова с Жуковским длилась вплоть до ареста последнего. «Жуковский выполнял роль промежуточной связи между мной (Ежовым, — В.Ж.) и немецкой разведкой», (Еще через месяц на очной ставке с отцом Ежов скажет, как отрубит: «…я считал Жуковского своим человеком, и любое мое поручение по линии немецкой разведки он беспрекословно выполнял».)

В Комиссии партконтроля (КПК) Ежов создает Жуковскому «необходимые условия свободного доступа ко всем материалам КПК… и он ими пользовался, когда германская разведка требовала от него материалы по тому или иному вопросу…»

После перехода на работу в НКВД Жуковский, «разумеется», шпионской работы не прекратил. И снова «я ему создал такие условия, что он для шпионских целей мог пользоваться информацией через секретариат НКВД по любым вопросам».

Как представляется, в силу занимаемого Жуковским положения необходимости в создании ему каких-то дополнительных «условий» не существовало. Эти «условия» понадобились Ежову (или следователю), чтобы наполнить некоторым содержанием мифическую «шпионскую связь». Ни об одном конкретном факте, переданном Жуковским во исполнение заданий чужой разведки, Ежов не сообщает. Конечно, ценных фактов, способных украсить шпионский сюжет, Ежов знал немало. Но сведения эти были не для следовательских и даже ульриховских ушей. Следователи знали правила игры и, заботясь о внешнем правдоподобии, чересчур глубоко не копали и волю собственному любопытству (ежели кто-то им обладал) не давали.

Вернемся к показаниям отца.

«…примерно в середине 1934 г. произошла встреча между мной и Гильгером в Москве. В один из выходных дней ко мне на квартиру дома № 16 по улице Станкевича — позвонили, причем женским голосом мне было сообщено, что к такому-то часу вечера меня просят обязательно быть на Рахмановском переулке, у Петровки. Я явился. Прогуливаясь очень короткое время по Рахма-новскому переулку, я увидел быстро приближавшегося ко мне человека и не без труда узнал в нем Гильгера».

Ненадолго забежим вперед. В ходе дальнейших показаний отец говорит:

«За все время моей шпионской работы в немецкой разведке я имел связь со следующими людьми…»

Названа группа из пяти немцев, во главе которой «Отто Вольф — руководитель финансового концерна, крупнейший финансовый делец Германии…; руководит и фактически хозяйничает в Европейском трубном синдикате… является одним из ведущих руководителей немецкой разведки». (!!)

Далее — Артнау, нам уже известный призрак, рожденный следственным мифом. Затем — Гильгер, чью реальность отец подтвердил и на суде. Гильгер работает «по линии и под прикрытием посольства. Свободно владеет русским языком… Лет 40–42, спортивного вида, светловолос, худощав, выше среднего роста, лицо чисто выбрито, тонкие губы, серые глаза, медленная походка, одет в заграничную одежду, не бросающуюся, однако, в глаза своими красками или особенным покроем».

Также упомянуты Гуго Вентцль (кажется, еще один мифический персонаж) и Гохбаум.

Мой отец был не лишен чувства юмора. О чем думал он, когда зачислил крупнейшего финансиста Отто Вольфа в «ведущие руководители» немецкой разведки? Помните перевернутую вверх ногами газету, при помощи которой узник сигнализировал Горькому, что демонстрируемое ему благополучие заключенных есть липа? Как знать, может быть, делая свое нелепое утверждение, и отец посылал сигнал тем, кто когда-нибудь прочтет его показания и задумается над ними.

Относительно Гильгера (или Хильгера) Густава Антоновича, 1886 г. р., компетентные органы, основываясь на архивных материалах (включающих агентурные и официальные данные), определенно утверждают, что до начала второй мировой войны он являлся руководителем (резидентом) германской разведки в СССР, работал в Германском посольстве со дня установления дипломатических отношений между двумя странами, числясь 2-м советником, потом заведующим экономическим отделом. Немец, уроженец России и бывший фабрикант, Гильгер некоторым образом вошел в историю; он упоминается в ряде книг, касающихся периода, ознаменованного пактом Молотова-Риббентропа. Так, на берлинских переговорах Гитлера с Молотовым наш русский немец сидит между фюрером и Риббентропом, выполняя роль переводчика¹⁷. Во время известного визита Шуленбурга к Молотову на рассвете 22 июня 1941 г. немецкого посла сопровождает тот же Гильгер¹⁸.

С 1941 по 1944 г. работал в МИДе Германии экспертом по русским вопросам и возглавлял политическое руководство власовским комитетом. Дополнительные сведения о Гильгере приведем в главе «Реабилитация».

…Беседа в Рахмановском продолжается. «Гилъгеру было отлично известно, где я работаю, и он передал мне задание Артнау в дальнейшем информировать немецкую разведку как о решениях правительства, касающихся внешнеторговых дел, так и, по возможности, о других известных мне решениях…

С этого времени возобновилась таким образом моя работа на немецкую разведку уже здесь, в Москве, продолжая т. о. мою берлинскую разведывательную работу».

«Встречи с Гильгером у меня продолжались в течение ряда лет до последнего времени. В период моей работы в КПК информация, даваемая мной…, касалась, во-первых, вопросов внешней торговли и во-вторых, информации по общим вопросам положения и настроений в СССР».

«Какие данные по внешнеторговым вопросам сообщались мною Гильгеру? Надо указать, что я был в курсе, как член КПК, ведавший внешнеторговыми операциями, всех решений СНК СССР по вопросам валютного, экспортного и импортного планов. Эти данные сообщались мною… и имели для немецкой разведки, бесспорно, исключительный интерес. В особенности это относится к данным валютного плана, так как из этих данных можно было себе наглядно представить картину платежеспособности Советского Союза по годам и кварталам, что давало немцам возможность быть вооруженными при торгово-политических переговорах с Советским Союзом, а также использовать эти данные против Советского Союза при переговорах Германии с другими странами».

Что касается общей хозяйственной и политической информации, то отец передает Гильгеру две записки — по сельскому хозяйству и промышленности, составленные членами КПК. В этих записках «приводились цифровые данные — статистические и выборочные — о производительности труда, о заработной плате, о положении рабочих и служащих, об отсутствии действительного прогресса в народном хозяйстве, о бюрократическом характере руководства и делался вывод о полупараличном состоянии народного хозяйства Союза». Два автора записок, «выполнявшие объективно роль агентов немецкой разведки, не были, однако, мною посвящены в действительное назначение документов, ими написанных…»

Чем же интересуется Гильгер, пользуясь возможностями отца на протяжении его чекистского периода?

«…Гильгер просил сообщить фамилии арестованных, наиболее видных работников советского, партийного и государственного аппарата, что мною также было сделано, поскольку мне приходилось слышать такие фамилии от Фриновского, Цесарского, Литвина, Николаева, а также иногда в разговорах с другими работниками НКВД СССР.

Во время следующей встречи Гильгера со мной летом 1937 г. он поставил передо мною задачу ближе ознакомиться с работой 5 (тогда Особого — вставка карандашом) отдела ГУГБ, поскольку этот отдел, видимо, больше интересовал немецкую разведку. Надо сказать, что из начальников отделов ГУГБ чаще всего бывал у меня начальник 5 отдела Николаев (точнее, Николаев-Журид. — В.Ж.) и его заместитель Агас… Бывая у меня, Николаев даже без какой-либо инициативы с моей стороны рассказывал мне об арестах, о делах 5-го отдела. То же самое относится к Агасу, который в меньшей степени, однако довольно часто бывал у меня и делился ходом работы отдела.

В частности, я был таким образом посвящен в ход следствия по делу военного заговора, в дело начальника военно-химического Управления РККА Фишмана. Мне трудно сейчас вспомнить все факты и фамилии людей, о которых мне рассказывал Николаев, однако их было достаточно много. Об этих фактах мною информировался Гильгер…»

Еще один источник информации — секретарь Ежова Шапиро Исаак Ильич, который часто говорил отцу о делах ГУГБ. «Речь шла не о простой обывательской информации, а Шапиро мне рассказывал очень обстоятельно о всех важнейших решениях ГУГБ, имевших чисто оперативный характер. Так, например, Шапиро мне сообщил решение о создании в областях троек, о намеченном оперативном ударе по разгрому поляков, немцев и других иностранцев, подозрительных по шпионажу, цифры репрессированных, фамилии лиц, уже подвергнутых репрессии и т. д.».

«Оперативный удар по иностранцам, подозрительным по шпионажу…» Звучит! Особенно если вспомнить, что по логике энкаведистов той поры любой иностранец от китайской прачки до руководителя зарубежной компартии — «подозрителен по шпионажу», а если без околичностей, — наверняка шпион.

Обреченные иностранцы повторно упомянуты также в дальнейших показаниях отца: — Ежов «дал мне задание — сообщить немцам, что в отношении перебежчиков и выходцев (так в тексте. — В.Ж.) будут проводиться строгие репрессии, что впоследствии действительно было узаконено (!) соответствующим приказом по НКВД об иностранцах».

По крайней мере с одним из таких лютых приказов, касающимся поляков, можно познакомиться по книге¹⁹ (кн. 1).

«Вся операция должна быть закончена в 3-месячный срок, т. е. к 20 ноября 1937 г…

Аресту подлежат:»

Следуют шесть категорий обреченных. В том числе:

«б) все оставшиеся в СССР военнопленные польской армии;

в) перебежчики из Польши, независимо от времени перехода в СССР;

г) политэмигранты и политобменные из Польши;…»

Надо полагать, что после такого душевного «оперативного удара» по братьям-славянам мало осталось в Союзе людей с польским «пятым пунктом». (Когда настоящая рукопись была подготовлена к печати, вышел в свет русский перевод труда⁴⁷. Со ссылкой на работу⁴⁸ там указано, что в результате «польской операции» за период с 25 августа 1937 по 15 ноября 1938 года было осуждено 139 085 человек, из них приговорен к смерти 111 091.)

Не знаю, читал ли Н.С. Хрущев цитированный приказ Ежова, но польский погром тех месяцев он запомнил отчетливо:

«…свое недоверие к руководителям буржуазно-помещичьей Польши Сталин направлял против любого поляка… Поляки классифицировались как агенты Пилсудского, чьи усилия постоянно направлены на подрывную деятельность против СССР».

Каждый поляк — «враг наш», он заслан Пилсудским, появился клич. Как когда-то черносотенцы кричали: «Бей жидов, спасай Россию!», так теперь призывали: «Бей поляков, спасай Советский Союз!»⁴ (кн. 3).

Вернемся к основному сюжету.

Даже неискушенному в практике внутриаппаратных контактов читателю ясно, что при нормальных взаимоотношениях — а между отцом и Шапиро они были именно такими — рассказ коллеги о последних новостях сверху — дело обычное, а не криминальное. Впрочем, сам Исаак Ильич в своих показаниях реагирует на заведомо ложный выпад отца более энергично:

«Я Жуковского не информировал о важнейших, решениях НКВД и он ко мне не обращался за такой информацией, так как, будучи зам. Наркомвнудела лучше, чем я знал и был в курсе о всех важнейших решениях НКВД, так как сам принимал участие при их обсуждении совместно с Ежовым и Фриновским».

В известной мере данная реплика представляется реваншем, контрударом, поскольку вряд ли отец привлекался к важным обсуждениям чисто оперативных вопросов. Уже говорилось, что последние были не в его компетенции. Однако позволим Шапиро завершить тему.

«Далее Жуковский показал, что я якобы сообщал ему… о том, что Николаев очень интересуется делом Ваковского, и других арестованных ленинградцев, нервничает и что Николаев проходит по Ленинградскому делу. Жуковский, давал эти показания, повидимому не знал, что именно Николаеву и его группе (Листенгурт и Евгеньев) было поручено ведение следствия по делу Ваковского и других арестованных ленинградцев., и поэтому ход следствия по эти делам Николаеву было лучше известно, чем мне». (Так в тексте. — В.Ж.)

Продолжает отец: «Гилъгер интересовался вопросами усиления и переустройства Кировской железной дороги…я проинформировал Гильгера о намеченном варианте строительства вторых путей Кировской дороги и ответвления от станции Сорока до станции Плисецкая.

После, примерно, августа 1938 г. больше встреч у меня не состоялось, и на этом окончилась моя связь с немецкой разведкой».

Однако для нас час расставания с Гильгером еще не пробил.

«В дополнение показаний о моих встречах с агентом немецкой разведки Гильгером могу показать еще следующее.

Во время одной из встреч… примерно в середине 1937 г. я задал ему вопросы: какое его мнение о советской разведке и много ли хлопот доставляют немцам действия советской разведки. Гилъгер весьма неохотно отозвался на этот вопрос и ничего определенного не ответил. Однако во время следующей встречи Гильгер сам… вернулся к разговору о советской разведке и высказал свое мнение, которое я считаю нужным и важным сообщить следствию. Предварительно оговорюсь, что у меня от этого разговора с Гильгером осталось такое впечатление, что он понял поставленный мною вопрос, как желание с моей стороны проверить через немцев, не грозит ли мне со стороны со-. ветской разведки опасность разоблачения… Гилъгер попытался успокоить меня…

На мой повторный вопрос, как он все же расценивает качества советской разведки, Гилъгер сказал примерно следующее: «Мы, немцы, очень невысоко оцениваем качества советской разведки, считая, что она значительно ниже, например, польской разведки и уступает даже такой неважной разведке, какой является румынская. Мы не можем указать ни одного случая, когда агенты советской разведки причинили бы нам сколько-нибудь серьезный удар; так же как я вам не могу назвать ни одного крупного советского агента, который бы представлял для нас какую-либо серьезную опасность».

На мой вопрос, чем он объясняет такое положение дела, Гильгер изложил следующую свою точку зрения.

Разведывательная работа, — заявил Гильгер, — представляет собой исключительно сложную и трудную специальность в самом серьезном значении этого слова. Эта специальность требует раньше всего, чтобы разведчик обладал призванием к разведывательной работе, так как только тогда он будет… относиться к своему делу не как к опасному, временному и случайному поручению, а как к делу всей своей жизни.

…разведчик только тогда представляет собой ценность, когда его работа основана на упорном и длительном завоевании связей, укреплении этих связей сначала с нейтральным окружением объекта разведки, а затем после серьезной подготовки и с самим объектом.

Эти требования, заявил Гильгер… означают, что разведчик должен обладать также высокой степенью культуры, знания людей и страны.

Всех этих качеств… якобы не имеет советская разведка, не имеющая ни серьезного опыта, ни правильной системы в работе, ни подходящих для этой цели людей.

Гильгер далее очень хорошо отозвался о работе английской разведки, которая причинила много серьезного беспокойства немцам. Помню, говоря об английских разведчиках, Гильгер заметил, что они в силу своих длительных и серьезных связей в Германии и прилегающих к Германии небольших странах бывают опасны для немцев даже и в тех случаях, когда кто-либо из них и известен немцам как английский разведчик.

Возвращаясь к советской разведке, Гильгер, помню, сказал, что в деле советской разведки больше шума и показной стороны, чем серьезного дела, и что он исходя из всего сказанного не думает, что по крайней мере в ближайшем времени можно будет в лице советской разведки встретить серьезного противника».

Бог мой, откуда отец набрался этой мудрости? Шпионскими делами он сроду не интересовался, от работы в контрразведывательном отделе категорически отказался, рискуя рассориться с Ежовым. Даже к детективам был вполне прохладен, благо в ту пору и публикаций на тему невидимого фронта (исключая однодневные шпионские агитки) почти не было, не в пример нынешнему изобилию.

Словом, я убежден, что все эти откровения по поводу советской разведки приведены не отцом по памяти, а написаны — оставим детали в стороне — под диктовку. Тогда под чью? Непосредственно следователю это «дополнение показаний» явно ни к чему.

Спрашивается, кому и зачем это нужно?

В качестве общего соображения учтем, что приход Берии означал в недалеком будущем смену аппарата. Такова традиция. Ежов «почистил» ягодинцев, теперь аналогичная судьба уготована самим ежовцам. Берия с самого начала не очень-то маскировался. Знакомясь с сотрудниками в качестве свежеиспеченного заместителя Ежова, Берия умудрился спросить одного из них, «не завербован ли он».

Отсюда дискредитация советской разведки имеет целью обосновать последующие репрессии против уцелевших разведчиков, а также задним числом подтвердить мудрость Сталина, по чьему приказу ведомство Ежова уже успело истребить, надо думать, цвет нашей внешней разведки.

Итак — нужно Сталину. Но все же зачем? Разведчиков-то, казалось бы, можно и поберечь. Ведь в их работе, как нигде, важны тщательно налаженные связи, индивидуальный опыт.

Рационально, вернее, с точки зрения логики, ответить на поставленный вопрос, мне кажется, нельзя.

Да, Сталин прежде всего был политиком, который умел точно рассчитать каждый свой шаг, гибко и трезво реагировать на неожиданные ситуации. Ненавидя Троцкого, он, тем не менее, по случаю первой годовщины Октября выступил в печати с четко сформулированным панегириком тому, чьи действия «главным образом и в первую очередь» определили успех Октябрьского переворота. Десять лет спустя, уняв жажду крови, выслал Троцкого за рубеж вместо того, чтобы ликвидировать его: положение диктатора еще не было столь незыблемым, чтобы не бояться появления в руках противников такого сильного козыря, как убийство героя Октября. Смертельный удар ледорубом был нанесен, как известно, по прошествии еще десяти лет. Отец Народов умел ждать.

Что убийство одного или тысяч людей не было для Сталина ни в коей мере моральной проблемой, — этого, кажется, не отрицает ни один из серьезных исследователей. Такой подход дал возможность Сталину простейшим образом «решить вопрос» о судьбе многих тысяч польских офицеров, оказавшихся в советском плену после раздела Польши 1939 года: он приказал их уничтожить. Вместе с тем данный факт еще не позволяет судить об эмоциях, которые ощущал диктатор, подписывая расстрельный приказ. Никаких эмоций? Так не бывает.

Несправедливо рисовать Кобу бездушным калькулятором. При своем личном своеобразии он был живым человеком, и в качестве такового смело может быть назван душегубом. Всегда готовым к убийству, нацеленным на него, свирепствующим при каждом удобном случае, притом в масштабах, далеко выходящих за рамки какой бы то ни было целесообразности. Так волк, зверь хитрый и осмотрительный, проникая в овчарню, с огромным подъемом режет овец направо и налево.

Известная «подозрительность» Сталина есть всего лишь производная от его людофобии, а не наоборот. Не так-то глуп был «хозяин», чтобы искренне верить в измену Блюхера или шпионаж Бабеля.

Без гипотезы о людоедской натуре Сталина многие его акции объяснить, на мой взгляд, невозможно. Допустим, высшие командиры РККА уничтожались потому, что по опыту гражданской войны не могли не знать истинной цены полководческому «гению» генсека. Но зачем же распространять кровавый покос вплоть до командиров рот?

Большой террор 1937–1938 гг. превратил многомиллионный народ — насколько это вообще мыслимо — в безмолвную массу покорных и угодливых исполнителей. Но разве пускай наполовину меньший размах репрессий и ГУЛАГа привел бы к иному результату?

Конечно, Николая Вавилова вождь и учитель ненавидел. Могло ли быть иначе, ведь рядом с этим великолепным академиком универсальный корифей науки чувствовал себя — не мог не чувствовать — полным ничтожеством, по крайней мере, как ученый. Куда как выгоднее вписывался в придворный интерьер пигмей Лысенко. И вот Вавилова приговаривают к смерти. Кто это сделал — трезвый политик, даже совершенно аморальный, или дорвавшийся до неограниченной власти душегуб?

В общем, не пожелал Сталин смягчить режим террора применительно к специалистам внешней разведки. Возможно, плохо знал цену их квалификации. Ничего удивительного. Например, по воспоминаниям маршала Василевского² Сталин на первом этапе Отечественной войны полагал, что для работы в штабе следует выбирать таких офицеров, которые «не годятся на фронте». Кроме того, Сталин некоторым образом ставил себя выше фактов. Именно поэтому разведдонесения отсортировывались (а иногда и составлялись) в угодном вождю духе. Отсюда и то презрение, с которым Сталин отнесся к агентурным данным, где точно был указан день начала Отечественной войны.

Различные авторы едины в том, что сталинские репрессии нанесли советской внешней разведке колоссальный ущерб. Так, в предисловии к книге³⁷ Т. Гладков пишет: «…было уничтожено до семидесяти процентов советских разведчиков как в центральном аппарате НКВД и Наркомате обороны СССР, так и работающих за кордоном, в том числе золотой элиты разведки — нелегалов». Автор¹⁹, касаясь разведслужбы НКВД, указывает: «В результате «чисток» в 30-х годах по советской разведывательной службе был нанесен сокрушительный удар: из 450 сотрудников (включая загранаппарат) было репрессировано 275 человек, то есть более половины личного состава\»

Начнем издалека. На показательном процессе 1938 г. (Бухарин и другие, в том числе Ягода и его личный секретарь Буланов) в ходе своих показаний «Буланов стал описывать специальную лабораторию по ядам, основанную будто бы Ягодой под его личным наблюдением. Буланов заявил, что Ягода «исключительно» интересовался ядами. Сейчас распространено мнение, что подобная лаборатория могла существовать на деле (до революции Ягода был фармацевтом)»²⁰.

«Токсикологическая лаборатория была создана в 1921 году при Председателе Совнаркома В.И. Ленине… и именовалась «Специальным кабинетом»… Научно-исследовательские работы по тематике лаборатории проводились специалистами Института биохимии, возглавляемого академиком Бахом»¹⁹. Обратимся к показаниям отца от 31 мая 1939 г.

«В середине 1937 г… я был назначен начальником 12 отдела, т. е. отдела оперативной техники. В состав отдела по распоряжению Ежова были переданы некоторые отделения… в том числе специальная химическая лаборатория на Мещанской улице. До перехода… в состав 12-го отдела руководителями этой лаборатории были сотрудники НКВД… Серебрянский и Сыркин. Начальником лаборатории был назначен мною инженер-химик Осинкин…

По заданию зам. наркома комкора Фриновского задачей лаборатории должно было быть;

Изучение средств диверсионной работы, снотворных средств, ядов и методов тайнописи для целей оперативной работы. По распоряжению Фриновского был также установлен порядок пользования указанными средствами для оперативной работы… оперативный отдел, который желал для своих целей получить, например, снотворное средство, мог его получить только с санкции наркома или зам. наркома — начальника ГУГБ. Этим отменялся ранее существовавший порядок, по которому средствами лаборатории могли пользоваться… по усмотрению начальника лаборатории…

При передаче лаборатории в ведение 12-го отдела выяснилось, что в ее составе было всего 2 научных работника, оба беспартийных, и что никакой серьезной разработки средств для оперативной работы не велось. В связи с этим при помощи аппарата ЦК ВКП(б) были получены 3 научных работника — инженер Осинкин и доктор Майрановский, оба члены партии и еще один комсомолец, фамилии его не помню. Кроме того, для работ в лаборатории были использованы заключенные проф. Либерман по зажигательным средствам и инженер Горский по отравляющим веществам.

По просьбе спецгруппы Серебрянского и с разрешения Фриновского велась разработка химического средства, способного быстро воспламенить сырую нефть. Эту работу вел заключенный профессор Либерман, опыты производились на опытной станции Пожарного управления по шоссе Энтузиастов.

По заданию иностранного отдела в лице бывшего начальника отдела Слуцкого и с разрешения Фриновс-кого велась разработка снотворного средства. Работу эту вел указанный выше сотрудник комсомолец.

По заданию того же иностранного отдела и с разрешения Фриновского велась разработка яда. Работу эту вели сотрудники Щеголев и доктор Майрановский.

Непосредственное руководство лабораторией, а также хранение и выдача средств, с разрешения руководства наркомата, т. е. Ежова и Фриновского, были возложены мною на моего зама капитана Алехина, у которого хранились также и ключи от шкафов лаборатории. Помню, что ко мне обратились Алехин и начальник лаборатории Осинкин с вопросом о том, что в работе лаборатории имеются уже некоторые результаты и что необходимо обязательно проверить на опыте действие подготовленных лабораторией зажигательного средства для нефти, а также действие снотворного и яда.

Мною было это доложено зам. наркома Фриновско-му, который разрешил испытание зажигательного средства, что и было произведено при моем участии на опытном поле Пожарного управления. Что касается снотворного и яда, Фриновский, помню, сказал мне, что он поговорит с Ежовым и даст ответ. Через некоторое время Фриновский мне сообщил, что имеется указание Ежова на испытание указанных средств на осужденных к высшей мере и что Цесарскому, нач. 1-го спецотдела, Ежовым дано соответствующее указание. На мой вопрос Цесарский подтвердил это. Мною было поручено Алехину осуществить опыт в двух или трех случаях, договорившись с Цесарским о времени и месте. Опыты были произведены под руководством Алехина и при участии доктора Майрановского и составлены соответствующие акты. По данным этих актов помню, что в двух или трех указанных случаях опыты дали смертельный исход. Кто именно намечался для совершения опыта, сказать не могу, так как этот выбор из числа осужденных к высшей мере находился в ведении исключительно Цесарского, у кого я фамилий не спрашивал, и который мне и, насколько помню, Алехину также этих фамилий не называл. Опыты, как указано выше, были заактированы, подписаны Алехиным и доктором Майрановским и доложены Фриновскому. В бытность мою начальником 12-го отдела, т. е. в течение 5–6 месяцев, припоминаю, что таких опытов было 2 или 3. Инициатива их постановки и мотивировка их необходимости принадлежала инженеру Осипкину, доктору Майрановскому и капитану Алехину. Непосредственно руководил опытами капитан Алехин. Насколько припоминаю, в бытность мою начальником 12 отдела ни одного случая выдачи какому-либо отделу или сотруднику яда для оперативных целей не имело места. Припоминаю только один случай, когда начальник иностранного отдела обратился за получением для нужд иностранной работы яда, но с определенностью сейчас не могу сказать, был ли ему этот яд выдан или нет. Опытов по отравляющим средствам, разрабатывавшимся инженером Горским, при мне никаких не велось».

Прежде чем продолжить тему 12-го отдела ГУГБ (с июня 1938 г. — 2 спецотдел 1 управления НКВД), представим Алехина Михаила Сергеевича: 1902 г. р., еврей, урож. г. Кирово, майор гб, к моменту ареста (13 сентября 1938 г.) работал врио нач. 2 спецотдела. Давний чекист, в 20-е годы служил на Украине, и с тех пор его имя связывают с «неформальной» группой Евдокимова. В частности, к делу приобщены поступившие из НКВД УССР до ареста Алехина партийные документы о его «троцкистских выступлениях» в 1923 г. По показаниям отца «…Алехин часто и резко возмущался непримиримостью партии к бывшим в далеком прошлом троцкистам, указывая, что их либо арестуют, либо создают штрафной режим».

Приговорен к ВМН (высшая мера наказания — расстрел) 21 февраля 1939 г.

Алехиным вместе с Заковским 17 февраля 1938 г. был отравлен в кабинете Фриновского начальник иностранного отдела (ИНО) ГУГБ А.А. Слуцкий¹¹. (Кончину Слуцкого объяснили естественными причинами и похоронили его со всем подобающим почетом. Через некоторое время он был объявлен врагом народа.)

Далее цитируем выписку из протокола допроса Алехина от 2 ноября 1938 г.

«О Серебрянском

а) Работой Серебрянского в свое время лично руководил Ягода и кроме Ягоды и Буланова никто отношения к делам Серебрянского не имел. Вся работа была сосредоточена вне здания НКВД, на даче Серебрянского и в здании где-то у Арбата…

б) В организованную Серебрянским лабораторию были вложены огромные средства, в том числе и в валюте. Однако, когда в 1937 г. эта лаборатория была передана в отдел Оперативной техники, я при приеме ее обратил внимание на следующие странные обстоятельства.

Во-первых, все оборудование и химикалии (в том числе яды) были закуплены исключительно в Герма-нии, хотя значительную часть можно было закупить либо в Англии, либо в других странах, так как такая массовая закупка была явно неконспиративной.

Во-вторых, штат лаборатории состоял из 20 человек обслуживающего персонала и 3-х научных сотрудников, из которых 1 работал по совместительству, а 2-й без высшего образования.

2 или 3 сотрудника, в том числе комендант, оказались бывшими белыми, ввезенными из-за границы, где они сотрудничали с Серебрянским.

В третьих, оказалось, что с точки зрения проведенной научно-исследовательской работы лаборатория представляет собой буквально пустое место, вопреки широковещательным заявлениям Серебрянского. Ни проверенных ядов, ни снотворных, ни зажигательных веществ, ни методики диверсионной техники, ни самой этой техники, т. е. решительно ничего, кроме заграничных препаратов и токсикологической литературы, которой нельзя доверять, — в наличии не оказалось.

На меня при приеме эта картина произвела впечатление либо чистого вредительства, либо близорукости, соединенной с очковтирательством.

в) После передачи лаборатории и увольнения секретаря ее — жены заместителя Серебрянского — Сыркиной, работавшей там вопреки общепринятым правилам, и всех белых, Серебрянский начал эту работу по насаждению в лабораторию агентуры — в буквальном смысле слова.

Так например, секретарь лаборатории Тихонова Ольга Николаевна, переведенная на работу из комендатуры НКВД, человек, который ни по своему развитию, ни по другим данным не мог привлекать внимания, — почему-то вызвала большой интерес к себе со стороны Сыркиной…, которая стала ее снабжать билетами в театр, встречаться с ней и т. д.

Научный сотрудник Щеголев, Валерий Дмитриевич, начал привлекаться Сыркиным или Серебрянским к игре в преферанс, сопровождаемой расспросами.

Сам Серебрянский неоднократно обращался с такими же расспросами и ко мне, интересуясь, что сделано нового, причем ни одного раза он не мог дать санкционированного руководством задания, которое обуславливало бы этот интерес.

Более того, в бытность С.Б. Жуковского начальником отдела Серебрянский был приглашен на испытания патрона для зажигания нефти, пришел в восторг от результатов и попросил рецепт. Ему было предложено обратиться к Народному комиссару. Для этого надо было, конечно, представить конкретные предложения. После этого Серебрянский больше о патроне не разговаривал. Аналогичный случай был и с новой рецептурой тайнописи.

г) Летом этого года в отдел поступило для перевода заявление на немецком языке. Посмотрев его после перевода, я увидел, что автор заявления — немец, член партии, секретный сотрудник Серебрянского, обвиняет его в том, что он ведет нелегальную работу в Германии так, что это оказывается прямо на руку Гестапо.

Заявление очень обширное, конкретное, с фамилиями и фактами. Из всего его содержания, кроме вышеуказанного, помню описание одного предприятия, на которое Серебрянский послал людей, вопреки указаниям, что это комбинация Гестапо, и эти люди погибли…

Считаю необходимым сообщить следствию, что между мной и Серебрянским существовала личная неприязнь, обусловленная моим ироническим отношением к его работе, моей линией поведения во время приемки лаборатории, а также немотивированной антипатией».

Отвлечемся на Серебрянского, уж очень уникальна его судьба: быть приговоренным к ВМН (высшая мера наказания) и через месяц выйти на свободу. Пользуемся Справкой.

Итак, Серебрянский Яков Исакович, 1892 г. р., б. нач. Спецгруппы ГУГБ НКВД СССР был арестован 10 ноября 1938 г. — заговор, шпионаж и тому подобный бред. Следствие развивалось с полным успехом, но спустя почти год дело приостанавливается «в связи с выполнением специального задания наркома Внудел БЕРИЯ до особого распоряжения…» Еще через месяц, 8 декабря 1939 г. дело вновь принимается к производству.

«В судебном заседании Серебрянский виновным себя не признал и показал, что на предварительном следствии признал себя виновным под физическим воздействием.

Решением Военной Коллегии Верховного суда СССР от 7 июля 1941 г. СЕРЕБРЯ ИСКИ И приговорен к ВМН.

На обратной стороне постановления ВК Верхсуда имеется приписка «Согласно постановления президиума Верх. Совета СССР от 9/8—41 г. Серебрянский из-под стражи освобожден…» По данным А. Судоплатова¹⁹ тогда же Серебрянский был амнистирован, восстановлен в партии, далее занимал в своем ведомстве высокие посты. В 1953 г. арестован и тем же годом умер в заключении на допросе в Прокуратуре СССР.

Версия К. Хенкина²¹ относительно последних лет жизни Серебрянского несколько отличается от приведенных сведений. По этой версии после войны Серебрянского, вместе с другими «лицами еврейской национальности», из разведки выгнали, затем снова посадили. Выпустили после смерти вождя, но опять арестовали в связи с провалом Берии. Якобы «Серебрянский просидел несколько лет, вышел на волю больным стариком и вскоре умер». Согласно справочнику⁴¹ верна первая версия, Яков Исаакович действительно в 1953 г. «Умер в Бутырской тюрьме во время следствия», а в 1971 г. реабилитирован.

Тот же К. Хенкин утверждает, что «…Рудольф Абель и Вилли Фишер (известные советские разведчики. — В.Ж.) называли его (Серебрянского) почтительно «старик» и считали своим учителем». А вот это утверждение вполне правдоподобно. Так, образованная в результате решения Политбюро 1930 года спецгруппа под руководством Я.И. Серебрянского создала двенадцать резидентур на территории основных стран Европы, Азии и Америки¹⁹, (кн.1) Как видим, ироническое отношение Алехина к Серебрянс-кому разделялось не всеми.

Уважающий законы читатель не может не изумиться тому, что, судя по смертному приговору, очень опасный преступник через месяц оказывается на свободе и восстанавливается во всех правах. Но этот факт лишь подтверждает, что Берию совершенно не интересовала виновность или невиновность заключенного, которого, благодаря его деловым качествам, желательно использовать для выполнения важного задания; таких людей он освобождал, будь они даже арестованы по прямому приказу Сталина или Молотова. Известны случаи, когда и сам, Сталин распоряжался выпустить того или иного зэка, совершенно не интересуясь при этом выбитыми из него признаниями. Вряд ли вождь так бы поступал, находясь в уверенности, что освобождает настоящего «врага народа», сиречь шпиона, диверсанта, террориста, то есть своего личного врага. Прекрасно, стало быть, знали — и главный душегуб, и его ретивый подручный, — что осужденные по 58-й статье миллионы людей ни в чем не повинны.

Тема злополучной лаборатории на этом не исчерпана. Слово переходит к Фриновскому. 21 июля 1939 года.

Очная ставка.

«ВОПРОС ФРИНОВСКОМУ: — А вы лично заговорщическую связь с Жуковским имели?

— Да, имел. Когда Жуковский был начальником 12 отдела, Ежов поставил перед ним задачу о выработке ядов с целью использования их для совершения тер. актов. Ежов, разговаривая в моем присутствии с Жуковским, сказал, что нужно поработать над вопросом ядов моментально действующих, которые можно бы применять на людях, но без видимых последствий отравления. Причем Ежов ясно говорил, что эти яды нам нужны будут для применения внутри страны.

Из этого разговора я понял, что Жуковский в курсе наших террористических планов и является активным заговорщиком.

ВОПРОС ЖУКОВСКОМУ: — Был у вас такой разговор с Ежовым в присутствии Фриновского?

— Разговор… я впервые сейчас слышу. Никогда никаких заданий о работе лаборатории Ежов мне не давал, в том числе и преступных заданий относительно выработки ядов. В отношении ядов при мне в 12 отделе ничего не было сделано кроме того, что было сделано до меня.

Во-вторых, непосредственно вопросами лаборатории, в том числе и ядами, ведал мой заместитель Алехин.

В-третьих, при мне была заведена система выдачи ядов из лаборатории по специальной книге.

В-четвертых, ключ от шкафа, где хранились яды, находился у моего заместителя Алехина, который вел учет выдачи этих ядов.

Если бы я намерен был использовать яды в преступных целях, я бы не проводил такую организацию учета в работе лаборатории…

Фриновский мне предложил организовать работу лаборатории по снотворным веществам, ядам и тайнописи для оперативных целей ГУГБ. Как видите, ничего преступного в этих разговорах не было».

Более детально специфические вопросы токсикологии Фриновский освещает на допросе 3 мая 1939 г. Речь идет о замысленном убийстве Сталина и членов правительства.

«…должен сказать, что открытое использование прислуги для теракта было не обязательно, прислугу можно было использовать втемную, потому что лаборатория и заготовка продуктов были в руках Баркана и Дагина, они могли заранее отравить продукты, а прислуга, не зная об отравлении продуктов, могла подать их членам Политбюро…

ВОПРОС: — Кто давал указания Жуковскому и Алехину о подготовке яда?

— Жуковскому указания о подготовке ядов давал Ежов, Жуковский после ухода из 12 отдела передал эти указания Алехину, а я и Ежов эти указания Алехину неоднократно подтверждали…

В 1937 г. и 1938 г. было несколько совместных разговоров в кабинете Ежова между мною, Ежовым и Алехиным. Мы постоянно интересовались, как проводится эта работа в лаборатории.

Дело в том, что те яды, которые вырабатывались в лаборатории, раньше имели какой-нибудь привкус (пробовал он их, что ли? — В.Ж.) или оставляли следы применения их в организме человека. Мы… ставили задачу выработать в лаборатории такие яды, которые были бы без всякого привкуса, чтоб их можно было применять в вине, напитках и пище, не изменяя вкуса и цвета пищи и напитков. Предлагали отдельно изобрести яды моментального и запоздалого действия, при этом, чтобы применение их не вызывало видимых разрушений в человеческом организме, т. е. чтобы при вскрытии трупа убитого ядами человека нельзя было установить, что в его убийстве применялись яды.

По всем этим вопросам Алехин лично консультировался у виднейших профессоров-химиков, не говоря им о целях выработки этих ядов. Кроме того, для работы в лаборатории привлекли специалистов-химиков из арестованных, например Фишмана — бывшего начальника химического управления РККА; Великанова — быв. профессора химической Академии РККА и других…»

Итак, Ежов расстрелян, руководство поменялось, а нравы… Что касается нравов, судите сами.

«Изыскивая способы применения различных ядов для совершенствования тайных убийств, Берия отдал распоряжение об организации совершенно секретной лаборатории, в которой действия ядов изучались на осужденных к высшей мере уголовного наказания. Так было умерщвлено не менее 150 осужденных»²²(с. 393).

О том же, но несколько подробнее, говорится в другой статье сборника²²(с. 300):

«С 1938 по 1950 год функционировала секретная лаборатория, изучавшая «проблемы откровенности». Возглавлял лабораторию врач Майроновский. (Майрановс-кий, упомянут выше в показаниях отца. Токсиколог и отравитель. Член партии. С 1943 г. — доктор мед. наук, профессор, полковник. Арестован в декабре 1951 г., осужден ОСО и провел 10 лет в заключении. В качестве главного (и заглавного) персонажа выведен в романе В. Бобренева⁴² под фамилией Могилевский. — В.Ж.)

В лаборатории проводились эксперименты на людях с применением смертельной дозы наркотических веществ с целью открытия «проблемы откровенности». В эту лабораторию были доставлены в разное время 150 человек, и все они погибли. Никакой персональный учет жертв лаборатории не велся».

Затем, как известно, расстреляли и Берию. А лаборатория? Не захирела. К 50-м годам относятся такие достижения, как устройства карманных размеров, стреляющие отравленными пулями дум-дум или стеклянной ампулой с синильной кислотой; в последнем варианте смерть наступает как бы от инфаркта миокарда¹⁶.

Годы застоя, что касается разработок указанного деликатного направления, ознаменовались дальнейшим прогрессом. Об этом можно кое-что узнать из книги Эндрю и Гордиевского²³. Время действия — год 1978.

«Генеральный секретарь ЦК Болгарской компартии Тодор Живков искал содействия КГБ, чтобы заткнуть рот эмигрантам… Центр (Московский. — В.Ж.) откликнулся и предоставил Живкову» и его госбезопасности «некоторые образцы из арсенала совершенно секретной лаборатории КГБ, приданной ОТУ (оперативно-техническому управлению) и находящейся под прямым контролем председателя КГБ».

Явно иной уровень! Вместо скромного отдела в составе ГУГБ имеем управление. Речь идет о ядах, разработанных в лаборатории, и технике их использования. Так, в Лондоне был убит болгарский писатель-эмигрант Марков — отравлен в результате «случайного» укола зонтом, после которого в бедре осталась крохотная капсула с ядом. Похожей атаке с менее, к счастью, трагическим исходом подвергся в своем отечестве Солженицын.

Наконец, еще одна жутковатая история с «ядовитой» фабулой записана в 1987 г. писателем Виктором Дмитриевым со слов Аркадия Райкина, которому, в свою очередь, рассказал ее начальник поезда «Красная стрела», седой старик, Герой Социалистического Труда²⁴.

«…в вагоне, где перед войной я был за старшего, стало происходить неладное. В единственном тогда в моем вагоне двухместном купе повадился ездить из Москвы один пассажир. А те, кто оказывался напротив, попадали на злосчастное это место себе на беду. Потому как ночью завсегдатай всякий раз вызывал меня: мол, приступ сердечный у соседа. Когда я входил, очередной бедняга был уже мертв.

Тот пассажир всегда сходил с поезда в Бологом, где покойного забирали служащие станции и тамошний врач, который обычно ронял на ходу: «Разрыв сердца».

«Каково же было мое удивление, — пишет В. Дмитриев, — когда после смерти Райкина я через несколько лет натолкнулся на ту же историю в одной из газет. Корреспондент взял интервью у убийцы, про которого рассказывал Райкину начальник поезда.

Тот страшный человек поведал, что был врачом в лаборатории, где разрабатывались специальные препараты для мгновенного умерщвления без следов. Врач-убийца рассказал корреспонденту и о секретной лаборатории, и о том, как госбезопасность обеспечивала проведение экспериментов в поезде, а также прикрытие на станции Бологое».

Комментировать этот триллер я отказываюсь; как говорится, за что купил… Непонятно здесь одно: с их-то возможностями зачем распространять поле творчества на соседей по железнодорожному купе пред очи изумленной публики. А впрочем, на каждое сомнение может найтись свой контрдовод. В конце концов, смертник, подготовленный НКВД, чаще всего и так уже почти труп, а это ставит под вопрос чистоту эксперимента. (Трудно сдержаться и не добавить, что на фоне реальных акций, подробно изображенных в книге⁴², описанная «жутковатая история» выглядит почти заурядной.)

Рассказывая о последних месяцах КГБ, падающих на вторую половину 1991 года, В. Бакатин²⁵ останавливается… опять же на 12-м отделе (жив курилка!). Сравнительно подробно говорится о тайном прослушивании телефонных и других разговоров. Об иных проявлениях оперативно-технической активности упоминается в сугубо общих выражениях. Так, в ходе «оперативно-технических мероприятий… нарушались конституционные права и свободы граждан, осуществлялось вмешательство в частную жизнь, ставилась под угрозу личная безопасность…»

Показания отца о лаборатории являются по существу чисто информативными и никакого отношения к основным криминалам — троцкизму и шпионажу — не имеют. Последние были «доказаны» уже к середине ноября 1938 г., так что на последующие восемь месяцев, пока не раскрутится следствие по делу Ежова, Фриновского и других «заговорщиков», отца вполне можно было отпустить на поруки домой, прошу простить мне эту горькую шутку.

Выше упоминалось декабрьское письмо отца на имя Берии, недавно назначенного наркомом, с отказом от всех признаний в преступлениях. Этот факт известен из второго, покаянного письма, а также из показаний в суде. Но вот что любопытно. Ознакомление со следственным делом приводит к выводу, что учет документов в органах велся тщательно. Можно еще привести курьезный факт, когда выход на свободу одного из арестованных по делу врачей задержался потому, что охранники не сразу отыскали подлежащий возврату очешник, хотя и грошовый, но означенный в описи. Однако письмо отца в адрес Берии отсутствует. Почему? Можно лишь гадать. Наверняка, кратким послание не было, и его аргументы настолько раздосадовали Берию, что он приказал письмо уничтожить. Сущая мелочь для матерого уголовника в наркомовском кресле.

Примечание. Дополнительный материал (том 3) побуждает взглянуть на описанный эпизод несколько шире. Судя по словам одного из следователей Копылова, к чьим показаниям мы еще вернемся, для «специалистов» режимной тюрьмы в Суханове отказы заключенных от выбитых у них самооговоров рассматривались как штатные трудности, которые преодолевались теми же методами. В результате все возвращалось на круги своя, при этом «Отказы от показаний, как правило, протокольно следствием не фиксировались». Таков, значит, был порядок.

Жуковский «неоднократно отказывался от первоначальных показаний, однако ни одного протокола допроса Жуковского с отказом от ранее данных показаний в деле не имеется». Так сформулирован один из аргументов Главной военной прокуратуры в пользу пересмотра дела, январь 1955 г.

«Мертвый сезон» ознаменовался небольшим допросом в марте 39-го, посвященным «уточнению» октябрьских показаний о «связи и вражеской работе с Островским Михаилом Семеновичем». Через день состоялась очная ставка. Каждый признал связь с другим «по антисоветской деятельности, как участник троцкистской организации…» Разошлись лишь в деталях, с чего эта связь началась — то ли на совещании в кабинете Биткера, то ли (по версии Островского) в результате личного знакомства, которому посодействовала моя мать, поскольку «Люба Бродская работала секретарем конторы Нефтесиндиката, которой я руководил». Словом, рутина.

(Однажды году в 1931, находясь в Москве, Михаил Семенович заглянул к Любе Бродской, то есть к нам домой. Совпало это с каким-то торжеством, были гости, было весело и шумно. Островский запомнился мне как мужчина видный и живой, и еще — обладатель наручных часов с боем. С настоящим звоночком, а не нынешним «бип-бипом».)

О двух допросах, состоявшихся затем в конце мая, уже упоминалось. Первый из них рисует начальные и последующие контакты с Ежовым, его задания по шпионажу, встречи с Артнау и Гильгером. Второй допрос оформлен не протоколом, а собственноручными показаниями отца о работе начальником отдела № 12.

Гром грянул 21 июля 1939 года в виде очной ставки последовательно с Фриновским, Ежовым и Евдокимовым. Общая продолжительность допроса — два полуденных часа (время начала и окончания допроса указано впервые — одно из нововведений Берии по еще более строгому соблюдению социалистической законности. Впрочем, и оно не всегда соблюдалось.) За два часа можно наговорить немало — объем протокола 17 страниц. Начало:

«ВОПРОС ЖУКОВСКОМУ: — На протяжении ряда допросов вы упорно отрицаете свое участие в заговорщической организации в органах НКВД.

Следствие располагает материалами, уличающими вас, как активного участника заговора, и требует, чтобы вы рассказали о вражеской работе и выдали своих сообщников.

ОТВЕТ: — Я вражеской работы в органах НКВД не вел, участником заговора не был и меня никто, никогда в заговор не вербовал».

Вводится арестованный Фриновский. Следует процедура взаимного узнавания. На вопрос о взаимоотношениях отец отвечает: «Деловые. Личных счетов не было». Фриновский согласен.

Затем Фриновский подтверждает свои предыдущие показания, изобличающие Жуковского в роли заговорщика. Первый аргумент — осведомленность отца о террористических планах с применением ядов; это подробно изложено выше. О следующем доводе тоже говорилось — Ежов велел Фриновскому «положить подальше» чье-то заявление, где отец обвиняется в троцкизме и связях с заграницей. Реплика отца вполне разумна: «Если Ежов и Фриновский скрывали на меня какие-то материалы, то в этом их вина, а я о материалах на себя ничего не знал».

Вскоре «арестованный Фриновский выводится».

«ВОПРОС ЖУКОВСКОМУ: — Может быть, одной очной ставки достаточно для того, чтобы вы прекратили запирательство?

— Мне не в чем сознаваться. Фриновский меня явно оговаривает. Он даже не сказал, кем я завербован в заговор, говорил лишь о моей связи с Ежовым.

— В таком случае мы вам сейчас дадим очную ставку с тем человеком, который вас вербовал в заговор.

(Вводится арестованный Ежов.)»

Опять следует взаимное опознание. Ежов на уровне: «Это Жуковский — мой бывший заместитель и такой же, как я, заговорщик и шпион».

Вначале Ежов, сознавая угрожаемое положение отца по линии троцкизма и шпионажа, а также — «зная трусость и неуступчивость Жуковского… не считал нужным вводить его в курс заговорщических дел».

«Полностью я ввел его в курс… примерно весной 1938 г. Он тогда был назначен моим заместителем и возглавлял все хозяйство НКВД и ГУЛАГ. По ГУЛАГу у нас, заговорщиков, были особые планы, о которых я дал подробные показания, и я решил Жуковского ввести в курс дела. В это время люди, которые могли изобличить Жуковского по линии его троцкистских и шпионских связей, были уже осуждены и опасность ареста Жуковского миновала.

Я рассказал Жуковскому о существовании заговора в НКВД, что заговорщическая организация связана с правительственными кругами Германии, Полыни и Японии. Сейчас точно не помню, но, кажется, говорил ему и о нашем желании связаться с англичанами. Потом рассказал о руководящем составе заговорщической организации и о наших, планах, в частности, о планах террористических.

ВОПРОС ЖУКОВСКОМУ: — Теперь что вы скажете?

— Шпионаж признаю, участие в заговоре отрицаю.

ВОПРОС ЕЖОВУ: — Какие-либо заговорщические задания вы давали Жуковскому?

— Давал. Заговорщические задания по ГУЛАГу, (которые) я давал Жуковскому, заключались в том, что в ГУЛАГ мы направляли очень большое количество скомпрометированных людей, их нельзя было оставлять на оперативной работе, но в ГУЛАГе их сохраняли в целях создания некоторого резерва для заговора на случай переворота в стране.

Я поручил Жуковскому этих людей сохранять, не связываясь с ними по заговорщической линии, но все заговорщические задания, которые будут поступать в ГУЛАГ, проводить через этих людей…

— Давали ли вы террористические задания Жуковскому во время его работы в 12 отделе?»

Ответ носит неуверенный характер, поэтому следователь возвращает Ежова на рельсы:

«ВОПРОС ЕЖОВУ: — Следствие не интересуют ваши предположения в отношении заданий Жуковскому. Скажите прямо, говорили ли вы ему о террористических задачах заговора?

— Да, говорил. Было два варианта наших тер. планов. Первый вариант:

— в случае войны, когда мы предполагали провести аресты членов правительства и их физическое устранение. И второй вариант — если войны в ближайшее время не будет, то устранить руководство партии и правительства, особенно Сталина и Молотова, путем совершения против них террористических актов. Об этом я твердо помню, что говорил Жуковскому после того, как посвятил его в существование заговора.

ВОПРОС ЖУКОВСКОМУ: — Получали ли вы от Ежова преступные задания, о которых он сейчас рассказал?

— Таких преступных заданий не получал и о террористических заданиях впервые слышу на очной ставке».

Ежова сменяет арестованный Евдокимов.

«Я знаю, что Жуковский участник антисоветской организации правых, существовавшей в системе НКВД.

ВОПРОС ЖУКОВСКОМУ: — Что вы теперь скажете?

— Это неправда, как мог об этом знать Евдокимов, когда я с ним впервые познакомился только в 1938 г., и никаких близких взаимоотношений кроме нескольких встреч по служебным делам между нами не было».

Евдокимов защищает свою позицию ссылкой на слова Ежова, который в беседе с ним якобы назвал Жуковского в числе «членов организации правых». И далее, «Ежову нужно было в системе лагерей иметь своего человека. В систему лагерей посылались скомпрометированные чем-либо люди из ГУГБ. Он считал, что это своего рода резерв, который должен служить целям антисоветской организации. По словам Ежова, чтобы эти кадры не пропадали — их должен был освоить Жуковский. У Ежова были еще соображения, что для нужд организации могут понадобиться средства, источником этих средств он рассчитывал использовать ГУЛАГ, на руководство которым и посадил Жуковского, как участника нашей организации.

ВОПРОС ЖУКОВСКОМУ: — Достаточно для вас этих показаний Евдокимова?

— Я прошу, разрешите мне задать несколько вопросов Евдокимову.

— Разрешаем, задавайте.

ВОПРОС ЖУКОВСКОГО к ЕВДОКИМОВУ: — Когда Ежов говорил вам обо мне, как об участнике организации правых,?

— Летом 1938 года.

— Известны ли вам факты о моей преступной работе не со слов Ежова?

— Нет.

— Разве посылка людей в ГУЛАГ, которых считали непригодными в системе ГУ ГБ, проводилась при мне, или практиковалась и раньше?

— Эта практика имела место еще при Ягоде. (Арестованный Евдокимов выводится)».

И вот лишь теперь следует вожделенная допытчиками сдача:

«Я признаю, что кроме шпионской работы в пользу немецкой разведки, которую я вел по заданиям Ежова с 1932 г., я Ежовым был вовлечен в 1938 г. в антисоветскую заговорщическую организацию в системе НКВД и принимал в ней активное участие. Показания об этой вражеской работе я прошу разрешить давать на следующем допросе».

Разрешение было дано.

Несколько замечаний. Удивляет, почему отец, твердо отбив «разоблачения» Фриновского и Ежова, «сломался» в результате заключительного разговора с Евдокимовым. Мало того, что в своих кратких показаниях Евдокимов ничего существенного не добавил, так еще отец двумя точно поставленными вопросами свел к нулю и эту малость. Еще одна из загадок. При этом важно не забывать, что, следуя дошедшим до нас протоколам допросов, мы вынужденно подчиняемся сценарию, написанному лубянски-ми драматургами. Иными словами, доступная информация отличается от той, которую могла бы донести магнитофонная лента или хотя бы доброкачественная стенограмма. (Меткие вопросы Жуковского Евдокимову были отмечены автором справки по делу Евдокимова, составленной в 1955 г., когда проверялось дело отца.)

Обратим внимание, что допрос вел Эсаулов. В связи с этим процитируем знакомящую с делом Ежова статью⁵:

«…Допрашивали обычно ночью заместители начальника следственной части НКВД СССР ст. лейтенант Эсаулов и капитан Родос. На суде Ежов признается, что все его показания были… под пытками. Зная по воспоминаниям множества очевидцев о жестокости Эсаулова и Родоса, в этом нет сомнения. Так или иначе, Ежов признался во всех инкриминируемых ему преступлениях. На каждой странице протоколов стоит его подпись».

Теперь о трусости. Ежов с отцом в разведку не ходил, вместе не воевали и даже не охотились. Откуда же «карлику» знать о «трусости» отца? Думаю, что разгадка, притом достаточно простая, лежит именно в этом словосочетании, которое употребил Ежов — «трусость и неуступчивость». Если использовать взамен одно слово — законопослушность, то все становится на свое место. Характерную иллюстрацию можно извлечь из протокола допроса от 13 декабря 1939 г. Процитируем. «В ответ на… мои требования Ежов заявил, что здесь проводится его, Ежова, установка… На мое возражение, что мне непонятна эта установка и что по этому вопросу надо было бы обратиться в ЦК…, Ежов, резко оборвав меня, предложил безоговорочно выполнять его указания и что в противном случае он найдет в моей прошлой работе достаточно причин заставить меня не ходить в ЦК ВКП(б)».

Надо сказать, что почитание законов не являлось отличительной чертой советских руководителей, и тем больше не являлось, чем выше ранг номенклатурной персоны. Такой уголовный тип сознания складывается в условиях, когда партия выше закона, а диктатор выше партии. Ежов точно знал, что до тех пор, пока он у Сталина в фаворе, ему, Ежову, нечего бояться не только закона или, скажем, правительства, но даже и «главного штаба партии» — ЦК. Так что Николай Иванович пер напролом. Да это и неудивительно. Если человек ежедневно представляет на утверждение тысячные списки жертв, ни за что приговоренных к расстрелу, трудно ожидать от него уважения к правопорядку.

В своих мемуарах²⁷ А. Авторханов приводит следующее высказывание заключенного тогда (1938 г.) в Бутырки Постышева: «Таким я и знал Ежова при Сталине. Оба они морально-политические братья-близнецы. Кто же не знал в узких кругах партии, что Ежов в белорусских лесах в 1917–1918 годах занимался тем, чем занимался Сталин в Закавказье после первой русской революции, — бандитизмом и грабежами?»

К этому типу людей отец, бесспорно, не принадлежал.

Думаю еще, что Ежов «затаил в душе некоторое хамство» по поводу упорного стремления Жуковского ограничиться хозяйственной деятельностью и не связываться с «оперативной» работой.

Данное изложение я старался ограничить показаниями или фактами, которые непосредственно относятся к делу отца. Но в этом «Деле» содержатся также показания других арестованных, отобранные по тому признаку, что в них говорится — иногда обстоятельно, иногда мимоходом — о Жуковском. Так что большой объем приводимых сведений может к Жуковскому не иметь никакого отношения. Главным образом это относится к показаниям Ежова и Евдокимова. Мне думается, кое-что из этих свидетельств будет читателю интересно. Так, полет фантазии Ежова (а вернее, его любимого вождя-режиссера) не скован рамками НКВД. На допросе 21 июня 1939 г. он утверждает, что в 1934 г. был в Вене перевербован для «сотрудничества с военной разведкой — Рейхсвера». Затем Ежова новые хозяева связали «с военным заговорщиком Егоровым, и через него я (Ежов) установил связь с германским военным атташе в Москве Кестрингом…»

Это — детали. Итог же таков, что Ежов возглавил «антисоветский заговор, целью которого было свержение нынешнего правительства и захват власти в стране». В расчете на военную помощь Германии «ей были обещаны территориальные и экономические уступки».

«Для практического осуществления этих предательских замыслов я — Ежов, совместно с руководящими участниками нашей заговорщической организации — Фриновским, Евдокимовым и Егоровым, по согласованию с правительственными и военными кругами Германии и по их поручению:

систематически передавал германской разведке совершенно секретные сведения,

сохранял и насаждал шпионские кадры…

сохранял и вербовал новые кадры заговорщиков…

Подготовляя государственный переворот… я готовил террористические кадры.

Наконец, через внедренных мною заговорщиков в центральный аппарат НКИД… пытался обострить отношения СССР с окружающими странами в надежде вызвать военный конфликт».

Экий размах! Впрочем, ближе к делу. Дважды упомянута фамилия Егорова. Имеется в виду маршал Советского Союза, который к этому времени был уже расстрелян. Таким образом, из пяти маршалов расстреляли троих, в том числе наиболее квалифицированных Егорова и Тухачевского. Деятельность оставленных в живых Ворошилова и Буденного на фронтах Отечественной войны, если судить по тем отрывочным, но важным сведениям, которые довелось узнать, наводит на грустные размышления.

Однако маршалов Сталин еще пожалел: три из пяти — это всего 60 процентов. Зато из 16-ти командармов 1-го и 2-го ранга погубили 14, что составляет 87 процентов; из 85-ти комкоров — 57 (т. е. 67 %). На флоте из восьми флагманов l-ro и 2-го ранга уничтожены все 8.

И наконец, многозначительный пункт о внедрении заговорщиков в НКИД — наркомат иностранных дел. Послов и сотрудников аппарата сажали уже при Ежове, новую атаку повел Берия. Началась она 2 мая 1939 г., когда в кабинете Литвинова собралась комиссия ЦК под председательством Молотова: Маленков, Берия, Деканозов (см. статью А. Антонова-Овсеенко в сб.²²). Аресты не замедлили воспоследовать, и лишь применительно к главной цели — Литвинову — рвение Берии осталось без приза. (Правда, лишь до поры до времени. В. Бережков⁴⁹ приводит устный рассказ Микояна о том, что Литвинов погиб в автомобильной катастрофе, подстроенной по указанию Сталина.)

Так называемый «заговор в органах НКВД», навязанный известными методами ежовской команде, не мог не замкнуться на системе «исправительно-трудовых» лагерей, ибо они не только являлись материальным фундаментом могущества карательного ведомства, но давали также значительную долю всей национальной продукции. По словам арестованного Ежова «Финансовый план этих (перечисленных. — В.Ж.) хозяйственных объектов НКВД был огромным и превышал планы всех хозяйственных наркоматов кроме НКТП, НКПС и Наркомата оборонной промышленности». Думается, таким вот признаниям верить можно. Не вызывают, на мой взгляд, сомнений и многие другие откровения по поводу маловразумительной организации работ, головотяпства, неразберихи, словом, всего того набора, о котором мы с детства не переставали читать в газетах. Фальсификация состоит лишь в трактовке этих изъянов как плодов сознательной вредительской деятельности заговорщиков. Фактически правила бал зловредная система с ее беспощадными требованиями досрочного выполнения дутых планов, ломанием старых норм, травлей честных специалистов и многими другими компонентами общенародного порыва. Разумеется, все это усугублено спецификой «органов» — их бесконтрольностью, использованием рабского труда, бесчеловечным обращением с заключенными. Тут «ни убавить, ни прибавить» к тому, что сказано в художественном исследовании Солженицына, откуда позаимствована островная часть заглавия настоящего раздела; в «Колымских рассказах» Шаламова и произведениях ряда других бывших узников ГУЛАГа, нашедших в себе силы выстоять и рассказать о пережитом.

Преимущественная часть этих воспоминаний относится к лагерям послеежовских лет, в основном — бериевского периода, но никаких признаков, что пороки, о коих столь самокритично поведали «заговорщики» во главе с Ежовым, хотя бы отчасти были изжиты. Откуда ни глянь — изнутри или снаружи — ГУЛАГ продолжал оставаться — в виде концентрированном, сгущенном — моделью всей страны от края и до края, от моря и до моря.

Рыба, как известно, гниет с головы. Если в роли головы представить центральный аппарат на Лубянке, то окажется, что, действительно, и там порядка не доставало. Об этом рассказал арестованный А.М. Минаев-Цикановский, некогда молодой эсер, после Октября — коммунист, показания давал в конце 1938 г., перед арестом работал зам. наркома тяжелой промышленности, а до этого служил в НКВД.

«После ухода Дейча, заслонявшего собой обоих заместителей Ежова — Фриновского и Бельского, последние стали себя чувствовать увереннее, но положение в Наркомате не менялось.

Дела шли в порядке того же самотека, какой был и раньше. Начальники отделов, предоставленные сами себе, делали все по собственному разумению, тем более, что и оперативных совещаний у Наркома почти не было, — а если и созывали нас, то на 20–30 минут.

Ежов обычно говорил о том, что надо продолжать искать новые центры, которые где-то есть, а затем все расходились, не получив ответа на целый ряд серьезных вопросов, возникающих в ходе следствия и другой оперативно-чекистской работы.

Справки на аресты, которые большей частью санкционировал Фриновский, лежали у него месяцами, К тому же и Секретариат его работал беспорядочно, так что нужный документ приходилось искать целый день, а иногда его и совсем не находили».

Повеяло знакомой советской прозой жизни. Совсем родная неразбериха. Да ведь как же иначе — люди прямо горят на работе, зашиваются, ночами не спят, где уж тут поддерживать ажур в делопроизводстве. А ведь каждая «справка на арест» — это человеческая жизнь. И вот ходит гражданин по улицам, а того не ведает, что живет он уже в долг, что справка на него выправлена, только, вишь, где-то там завалялась. Хорошо б не нашли. Интересно, были ли такие случаи? Может, и были, кому-то повезло, да, пожалуй, вернее по трамвайному билету «Мерседес» выиграть.

Однако время переходить от головы к туловищу, то бишь к ГУЛАГу. Послушаем вначале Ежова, который стремится, как это и положено вчерашнему лидеру, к обобщениям.

«Под видом необходимости более рационального использования заключенных» заговорщики решили добиться разрешения правительства на расширение «хозяйственных функций НКВД, захватывая в свои руки важнейшие хозяйственные объекты…».

Да что ж тут плохого? Не спешите, ибо налицо дьявольская хитрость: «мы понимали, что расширение хозяйственных функций НКВД… должно сказаться на ухудшении основной оперативной работы…» (Значит, меньше сажать придется? И впрямь, ухудшение.)

Это, конечно, не все: заговорщики полагали «таким образом дислоцировать лагеря, чтобы они были расположены близко к границе или к крупным промышленным и политическим центрам… чтобы заключенных можно было использовать в случае нужды как враждебную советской власти силу при захвате власти». То есть зэки грудью бросятся умирать за Ежова?

И наконец: «…мы предполагали широко использовать систему лагерей для того, чтобы направляя туда скомпрометированную часть работников НКВД… с тем, чтобы создать… особый резерв людей, готовых, выполнять любое заговорщическое задание…

Заговорщическое руководство ГУЛАГа было фактически бессменным. Ко времени моего прихода ГУЛАГ возглавлял заговорщик из группы Ягоды — Берман М.Д., у которого была сколочена большая антисоветская группа людей, занимавших все более или менее ответственные посты в ГУЛАГе. После ухода Бермана ГУЛАГ возглавил завербованный мной участник заговора Рыжов, который и был привлечен на эту работу по моей инициативе. Наконец, после ухода Рыжова в Наркомлес, ГУЛАГ возглавил связанный со мной заговорщик и шпион Жуковский».

(Уделим внимание предшественнику Жуковского на посту замнаркома (проработал 4 месяца). Рыжов Михаил Иванович, 1899 г. р., уроженец с. Ново-Спасское Тамбовской обл., в КП с 1918 г., до ареста в течение десяти месяцев состоял наркомом лесной промышленности СССР. Арестован 25.XII. 1938 г. Оснований к аресту и материалов обвинения, а также протоколов допросов в деле не имеется. Поступил в санчасть Лефортовской тюрьмы в ночь на 14 января 39 г. по поводу сердечной деятельности и в тот же день в 14 ч. 30 мин. скончался. Сын крупного лесопромышленника; в 1930 г. сельское хозяйство Рыжовых было раскулачено и отец Рыжова лишен избирательных прав.)

Кадровую политику аналогично, в виде первой из пяти задач, поставленных Ежовым, формулирует и отец на допросе 13 декабря 1939 г. (день его 43-летия; жизни оставалось семь недель). Остальные задачи: срывать план золотодобычи на Колыме путем необеспечения лагеря оборудованием и техническим снаряжением; не выполнять плана по лесным лагерям; набирать новые стройки, распылять средства, оборудование, рабсилу и технические кадры; привлекать новых участников в заговорщическую организацию. Этот заключительный пункт по существу совпадает с первым.

Установка Ежова по сохранению старых кадров и подбору новых людей осуществлялась через якобы вовлеченного в заговор отцом начальника ГУЛАГа Плинера, выдвинутого на руководящую работу на «архипелаге» еще Ягодой. Отец вообще сетует, что многие ответственные работники главка заняли свои посты еще до прихода в наркомат Ежова и продолжают их сохранять. «Так, начальником самого крупного лагеря НКВД — Бамлага был Френкель, человек, выдвинутый Ягодой из бывших, заключенных… начальником крупнейшего лагеря Вол-гостроя был старый и близкий сотрудник Ягоды майор Рапопорт». Ежов того же Френкеля аттестует «старым вредителем и шпионом».

Френкелю и Рапопорту уделено место и даже приведены фотографии в «Архипелаге ГУЛАГ» А.И. Солженицына²⁸. Особое внимание отводит автор мрачно-колоритной фигуре Н.А. Френкеля, описывая его трудовую биографию вместе с чертами натуры. Автор «Архипелага» утверждает, что судьбу Френкеля определял сам Сталин, в чем, зная карьеру Френкеля и ее благополучное завершение, сомневаться трудно. Поскольку об этой протекции Ежов, конечно, не знать не мог, вызывает удивление убийственная характеристика, данная им Френкелю. Ведь о Завенягине Ежов высказывается совсем в другом ключе. «На Завенягина было очень много показаний арестованных участников антисоветской организации правых, которые прямо изобличали Завенягина в принадлежности к руководящему ядру правых в Нар-комтяжпроме. По этим материалам мне было поручено переговорить с Завенягиным и предложить ему признать свою вину.

Я Завенягина к себе вызывал, с ним говорил, однако он своей вины не признал. После этого я внес в директивную инстанцию предложение снять Завеня-гина с работы Замнаркомтяжпрома и направить начальником Норильстроя НКВД. Мое предложение было принято… заговорщической антисоветской связи с Завенягиным я не устанавливал.

ВОПРОС: — Чем же объяснить ваьие желание привлечь на работу в НКВД столь политически скомпрометированного человека, как Завенягин?

— В данном случае я руководствовался только тем, что Завенягин крупный работник и специалист, не преследуя никаких антисоветских целей».

Ломать голову над персонификацией «директивной инстанции» не приходится, в данном контексте этой инстанцией мог быть только Сталин, иначе ждал бы Завенягина удел его наркома Валерия Межлаука, знаменитых предшественников Пятакова, Рухимовича и многих других капитанов тяжелой промышленности. А так Авраамий Павлович после Норильска с 1941 по 1950-й работал заместителем наркома (министра) внутренних дел (т. е. Берии) и до смерти в 1956 г. занимал самые высокие посты. Похоронен на Красной площади у Кремлевской стены.

Вспоминая об июльском 1953 года пленуме ЦК, посвященном аресту Берии, Константин Симонов замечает: «…кроме речи Хрущева, на меня, пожалуй, наиболее сильное впечатление произвели особенно умные, жесткие, последовательные и аргументированные речи Завенягина и Косыгина²²». Было чем вспомнить Завенягину своего недавнего шефа. (Видимо, в части Косыгина память Симонова подвела: судя по опубликованной ныне стенограмме пленума²⁹, Косыгин там не выступал.)

Что касается Френкеля и Рапопорта, то согласно официальной справке от 2 марта 1955 г. Рапопорт Яков Давыдович работает в данное время начальником Главреч-строя Министерства транспортного строительства СССР; Френкель Нафталий Аронович в 1947 г. уволен из органов по состоянию здоровья. Добавим, что генерал-лейтенант Френкель был удостоен трех орденов Ленина и умер (1960) в возрасте 77 лет. Генерал-майор Рапопорт (два ордена Ленина и орден Красного Знамени) после увольнения в запас МВД (1956) работал зам. директора института «Гидропроект». Умер в 1962 г., прожив 64 года.

Разумеется, писать (и читать) о людях интереснее, чем о «желёзах», как выразился в своей нобелевской речи Фолкнер. Однако что бесспорно для романа, может утратить силу в случае документальной повести. Без «желёз» нам не обойтись. Проще говоря, затратим время на вопросы хозяйственные. Информирует Жуковский.

«…план строительства ГУЛАГа 1937-го года был выполнен не более, как. на 70–75 %. На 1938 г. был установлен план по строительству, примерно, вдвое больший, чем в 1937 г. и составивший сумму 4,5 млрд, рублей. Итоги за первый квартал 1938 г. были явно неудовлетворительные. Обо всем этом я подробно информировал Ежова, указывая при этом на явное недо-снабжение строительства лесом, материалами и оборудованием».

А что же нарком?

«Ежов осуществлял заговорщическую линию в срыве строительства, добиваться в соответствующих инстанциях решения о передаче в ведение НКВД все новых и новых строительных объектов.

— ВОПРОС: — Может, вы приведете конкретные факты осуществления вредительства на стройках?»

Вопрос явно напрашивается. Не хватает конкретики. А откуда ей взяться? Еще с 30-х годов, знаменитых показательными судами в Доме Союзов, я размышлял над загадкой: как практически может, скажем, заместитель наркома путей сообщения организовывать крушения поездов? Или председатель Центросоюза инициировать начинку сливочного масла гвоздями? Однако ж сходило. Глотали и крушения и масло. В том числе иные интеллектуалы и дипломаты высокого ранга, приписанные к свободному миру.

«ОТВЕТ: — Так, за время моей работы замнарко-мом Ежов добился передачи в ведение НКВД Райчи-хинского угольного месторождения на Дальнем Востоке, Соликамского и Архангельского бумажного комбинатов, оптического Московского завода. Кроме этого, Ежов добился решения СНК СССР о поручении НКВД строить новые железнодорожные линии Мурманск — Сорока — Плисецкая и Воркута — Котлас. Ежов, выступая в качестве крупнейшего хозяйственника-администратора, набирал крупные строительства, но на самом деле осуществлял линию на срыв этих строительств, так как ни по своим хозяйственным кадрам, ни по обеспеченности строек оборудованием и материалами НКВД заведомо не мог справиться со всеми новыми стройками. Особенно это было наглядно на железнодорожном строительстве».

Теперь о золоте.

В июне 1938 г. «выявилось очень плохое положение со снабжением Колымского лагеря, осуществлявшего план по золотодобыче. Заявки НКВД в Экономсовет были удовлетворены в весьма незначительной степени, в особенности по оборудованию и техническим материалам».

Следует ли сказанное понимать так, что заявки на питание и одежду для заключенных удовлетворялись в приемлемой степени? Правда, это не самый простой вопрос, если учесть, какая доля «заявок» после разворовывания доходила до простых зэков. Тем не менее нужно подчеркнуть, что особенно, казалось бы, выигрышная для следователей версия вредительства — содержание заключенных в голоде и холоде (что соответствовало действительности) — в показаниях не фигурирует. Никакое, выходит, это не вредительство, а сознательно культивируемая социалистическая норма.

Итак, план в опасности. Надо не медля «войти в ЦК ВКП(б) со специальной запиской о срочном и полном обеспечении лагеря оборудованием и материалами. Ежов, однако, по непонятным причинам отклонил мое предложение. Таким образом, выполнение плана золотодобычи было пущено Ежовым на самотек, т. е. поставлено под угрозу. Эту преступную установку Ежова я выполнил таким образом, что предложил Емецу (Емец — начальник Московского управления Дальстроя, тоже, понятно, завербованный. — В.Ж.) не ставить нигде вопросов о снабжении Колымы, о плохой работе и срыве плана по золотодобыче. Это мое преступное задание Емец принял и выполнил, приостановив в дальнейшем заботы по обеспечению Колымы».

Похоже, липа все это. Вот что сказал отец на суде: «План по добыче золота за 1933 г. выполнен полностью и никакого срыва по снабжению и новым стройкам не было».

В связи с «золотой» темой процитируем авторов⁴⁷, которые ссылаются на О. Хлевнюк(а): «С 1932 по 1939 год добыча золота заключенными… повысилась с 276 килограммов до 48 тонн, т. е. составила 35 % всего советского производства этого года».

Бросим взгляд на ГУЛАГ и производственную деятельность НКВД в изображении Ежова на допросах 2-го и 3-го августа 1939 г.

«Сверх того большого количества хоз. объектов, которые были в ведении НКВД при Ягоде и которые в 1937–1938 г. получили большое развитие (Колыма, Индигирка, Норильстрой и др.), мне удалось значительно расширить хозяйственную деятельность НКВД за счет новых объектов.

ВОПРОС: — Говорите конкретнее.

— Так, например, за эти годы мне удалось провести в правительстве вопрос о передаче в ведение НКВД многих лесных массивов Наркомлеса, в связи с чем производственная программа лесных лагерей НКВД по заготовке и вывозке древесины в 1938 г. составляла чуть ли не половину всей программы Наркомлеса.

В ведение НКВД было передано строительство имеющих важнейшее оборонное значение железнодорожных магистралей, таких как Байкало-Амурская магистраль, железная дорога Улан-Удэ — Наушки, Сорока — Плясецкая, Ухто-Печорская магистраль и др.

Из чисто оборонных объектов я добился передачи в ведение НКВД строительства Архангельского судостроительного завода и почти всех пороховых целлюлозных заводов (Архангельск, Соликамск и др.), одновременно организовав строительство десяти мелких целлюлозных заводов, по инициативе НКВД, сверх утвержденной правительством программы, Нарком-внуделу было поручено (по постановлению СНК и ЦК ВКП(б) от 10 августа 1937 г. — В.Ж.) строительство крупнейшего в мире гидротехнического сооружения Куйбышевского гидроузла».

Ссылаясь здесь на инициативу НКВД (т. е. свою) недавний сталинский нарком не хвастает. Напомним показания отца о взятой Николаем Ивановичем на себя роли крупнейшего хозяйственника-администратора, который набирает крупные строительства. В своей глобальной оценке планируемого гидроузла Ежов опять же не перебарщивает, если, конечно, верить энциклопедии³⁰: «Волжская ГЭС им. В.И. Ленина, одна из крупнейших ГЭС мира…» Расположена «выше г. Куйбышева… Сооружение… начато в 1950». Словом — то самое, о чем толкует Ежов. Выходит, инициатор-то он. Так что величание ГЭС следовало бы развернуть в виде «ГЭС имени В.И. Ленина и Н.И. Ежова». Тем более что прецедент сдвоенного наименования существует — театр им. Станиславского и Немировича-Данченко.

Монолог продолжается. «Наконец, я добился передачи в ведение НКВД ряда действующих заводов оборонной промышленности. Это уж никак нельзя было даже мотивировать использованием труда заключенных (Павшинский завод, Тушинский завод авиамоторостроения и др.). Кроме того, НКВД организовал ряд новых заводов по своей инициативе, которые выполняли оборонную продукцию.

В данном случае я касался только основных хозяйственных объектов…»

Все сказанное напоминает отчет на пленуме ЦК, делаемый в ожидании единогласного «одобрямса». Видимо, так оно и было, то есть Ежов цитирует самого себя, недавнего. Но обстоятельства изменились. Необходим, естественно, криминальный довесок. Вот он. Квалифицированного хозяйственного аппарата не создавали сознательно, в подрывных целях. Руководство огромным хозяйством шло самотеком.

«Вредительство и бесхозяйственность на стройках процветали совершенно безнаказанно.

Нам… удалось вплотную подойти к вопросам оборонного строительства, осуществляя практический контроль над значительной его частью. Это давало возможность в случае нужды в заговорщических целях варьировать и осуществлять различные подрывные мероприятия, которые могли способствовать поражению СССР во время войны и нашему приходу к власти».

Затем Ежов останавливается на адском плане заговорщиков по размещению концентрационных лагерей специальным взрывоопасным образом. «Наиболее насыщенной заключенными была пограничная полоса Дальневосточных границ. Здесь нам легче всего было брать на себя различные хозяйственные задания оборонного значения ввиду отсутствия рабочей силы. Однако лагеря ДВК были не только дислоцированы вблизи границы, но мы туда направляли заключенных, по преимуществу осужденных за шпионаж, диверсию, террор и другие наиболее тяжкие преступления и почти не направляли так называемых бытовиков.

Таким образом, по границам ДВК, в непосредственном тылу Красной армии была подготовлена активная и наиболее озлобленная к-p. сила, которую мы думали использовать самым широким образом в случае осложнений или войны с японцами…

Значительное количество заключенных было сосредоточено также на наших западных границах Украины, Белоруссии, Ленинградской области и Карельской АССР, в особенности на строительстве дорог».

Также и в эти лагеря «почти не направляли бытовиков».

Продолжим рассказ о неслыханных доселе откровениях по поводу вредительства в лагерях.

«Весь заговорщический смысл создаваемого для заключенных режима заключался в том, что создавались наиболее привилегированные условия для заключенных по наиболее тяжким статьям (шпионаж и пр.), так как это была по преимуществу квалифицированная сила, которая использовалась нередко на административно-хозяйственной управленческой работе в лагерях. В их руках фактически находилась и вся культурно-воспитательная работа среди заключенных. Ясно, в каком духе они их воспитывали.

Наконец, созданный в лагерях режим часто позволял совершенно безнаказанно продолжать к-p. деятельность заключенных.

ВОПРОС: — Каким образом?

— В лагерях настолько была плохо поставлена работа так называемых третьих отделов и так плохо охранялись лагеря, что заключенные имели возможность создавать свои к-p. группы в лагерях и сноситься с волей. Такого рода фактов было немало».

И наконец «Охрана лагерей была крайне немногочисленна, подбиралась из ненадежных людей, материальное положение бойцов и начальствующего состава было очень плохое (о материальном положении охраняемых — ни гу-гу. — В.Ж.) и, наконец, в качестве охраняющих во многих случаях использовались сами же заключенные.

В результате так поставленной охраны было распространено массовое бегство из лагерей. С этим злом мы боролись плохо и делали это сознательно в расчете, что беглые из лагерей заключенные будут продолжать свою к-p. деятельность и станут рассадником распространения всякого рода антисоветской агитации и слухов».

Дошли, можно сказать, до точки. Массовое бегство политзэков. (Не ценили, выходит, «наиболее привилегированных условий».) Ну-ну. Что к этому добавить? Допрос вел Эсаулов.

Он же заказывал музыку и на следующий день:

«2 августа 39 г. вы просили следствие отложить ваш допрос о подрывной работе заговорщиков, проведенной по вашему заданию по отдельным лагерям НКВД с тем, чтобы полнее вспомнить все известные вам факты вредительства.

Дайте показания по этому вопросу».

Ежов готов сообщить «факты подрывной деятельности по наиболее крупным лагерям, таким, как Колыма, Норильск, Ухта-Печора, Вторые пути и БАМ на ДВК, Дальлаг, Вяземлаг, строительство дороги Москва-Минск и т. п.»

Итак, о «Дальстрое» (Колыма). Узнаем, в частности, что заключенные «в подавляющем своем большинстве были так называемыми злостными «отказчиками», как правило, не выполняющими заданных норм выработки, в связи с чем последние были искусственно крайне занижены. Это обстоятельство и ряд других подрывных мероприятий заговорщической организации обуславливали необходимость все большего и большего завоза на Колыму заключенных…»

О «крайне заниженных» нормах, как и о многом другом, вопреки своему длительному и упорному «не хочу знать», знает ныне весь цивилизованный мир.

Далее рассказ недавнего «Малого хозяина» становится более содержательным, «…правительство ежегодно отпускало на развитие Колымы огромные средства, исчисляемые сотнями млн. рублей. Разумно расходуя эти средства, добычу на богатых Колымских месторождениях можно было давно значительно механизировать. Механизация,, не только бы сократила необходимость содержать на Колыме большое количество заключенных и завозить им огромную массу продовольственного и иного снабжения, но и подняла бы добычу металла, резко снизив его себестоимость.

Между тем, механизация… сознательно вредитель-ски тормозилась… и вся добыча базировалась только на мускульной силе…

В результате уже в 38 г. на Колыму было завезено свыше ста тысяч заключенных…»

Это не все. Следователь интересуется другими подрывными мероприятиями.

«ОТВЕТ: — Дело в том, что весь район Колымы богат не только золотом, но и многими другими ископаемыми. В частности на Колыме имеются огромные запасы угля и других видов топлива.

При сколько-нибудь внимательном хозяйском подходе к делу можно было без всякого труда удовлетворить потребности Колымы в угле и даже нефти без дорогостоящего завоза из Европейской части СССР.

Однако угольные месторождения Колымы никак не эксплуатируются.

Далее, на Колыму можно было бы безусловно целиком прекратить завоз взрывчатых материалов и простейшего оборудования, которое также ежегодно завозится в большом количестве.

ВОПРОС: — Каким образом можно было избежать завоза взрывчатых материалов?

— Для этого надо было построить на Колыме небольшой и простейший механический завод или, вернее, мастерские, которые вполне могут делать самое простое оборудование и зап. части. Также легко и скоро можно и должно было бы построить на Колыме небольшой завод взрывчатки, так как там имеется почти полностью необходимое для этого сырье.

Наконец, на Колыму можно было бы значительно сократить завоз продовольствия. Такая возможность вполне доступна для Колымы, где можно развить мясное, рыбное и даже овощное хозяйство.

Все это нами умышленно игнорировалось, и снабжение Колымы целиком ложилось на плечи государства…

ВОПРОС: — Какие еще подрывные мероприятия проводились заговорщической организацией на Колыме?

— Выше я уже говорил о том, что район Колымы, наряду с золотоносными месторождениями, богат и целым рядом других редких ископаемых. Так например, имеются большие промышленные запасы олова, сурьмы, меди, слюды и других ископаемых. Эти ценнейшие, имеющие огромное народно-хозяйственное и оборонное значение ископаемые не разрабатываются вовсе или добываются в мизерных количествах, вроде олова.

Тогда как на Колыме есть все возможности одновременно с добычей золота поставить разработку и этих ископаемых, тем более, что их месторождения расположены тут же рядом.

Ясно, что параллельная добыча золота и других ценных ископаемых, так хорошо сочетающихся территориально, где, следовательно, можно наладить единое энергетическое, механическое и иное хозяйство, — в значительной мере и резко сократила бы себестоимость золота и других редких металлов.

Эти вопросы мы умышленно игнорировали и даже не ставили перед правительством».

Вредительство процветало также на сооружаемой Ухта-Печорской магистрали. «Строительство этой дороги имеет решающее значение для развития добычи угля, нефти и других ценных продуктов, без которых невозможно хозяйственное развитие Северного края в целом.

Между тем строительство этой дороги нами умышленно всячески затягивалось под разными предлогами и отпускаемые средства разматывались по широкому фронту работ не давая никакого эффекта…»

Под каким предлогом тормозились работы?

«Затяжка строительства Ухта-Печорской железной дороги объясняется главным образом отсутствием сколько-нибудь удовлетворительного ее проекта, который обязан представить НКПС.

Вредители из ГУЛАГА и НКПС затеяли бесконечный спор о выборе направления дороги, который уже тянется давно, а к проектным и даже изыскательским работам по многим участкам до сего времени не приступлено».

Наконец, необходимо было средства не «размазывать» по широкому фронту работ, а концентрировать на участках, решающих вывоз продукции. А именно, «строительство Ухта-Печорской магистрали надо было бы строго разбить на несколько очередей.

В первую очередь надо было сосредоточить все силы и средства к тому, чтобы закончить строительство участка Воркута — Абезь с тем, чтобы дать выход углю.

Далее есть нужда форсировать строительство участка от нефтяных районов Ухты на Котельнич, и работы эти можно вполне развернуть с двух направлений, т. е. от Котельнича с одной стороны и от Ухты — с другой.

Только в последнюю очередь можно закончить те участки, которые соединят угольные Воркутинские районы с нефтяными Ухтинскими и дадут таким образом выход углю и нефти в двух направлениях…

ВОПРОС: — Кто из заговорщиков практически осуществлял эти подрывные планы по Ухта-Печорским лагерям?

— Вредительское руководство из Москвы опять-таки осуществлялось заговорщиками из ГУЛАГа Рыжовым, Жуковским и Планером».

Неужели все это Ежов выкладывал по памяти? Интересно, кем бы он стал, не будь Октябрьской революции? Что за вопрос, слышится реплика, был бандитом и остался бы им. Но позвольте, если в белорусских лесах Ежов занимался тем же, что и Сталин в Закавказье, то простым бандитизмом это не назовешь, поскольку оба старались не для собственной наживы, а во имя грядущей революции. А что требовать от Ежова с его «низшим» образованием, если в то сумасшедшее время более или менее ре-волюционировала добрая половина интеллигенции.

Сложная это тема, и не здесь ее поднимать. Что каса-’ ется Ленина, Троцкого, Сталина, то о них, мне кажется, написано достаточно, чтобы читатель был в состоянии сделать мысленную попытку воссоздать индивидуальный человеческий облик каждого. Пройдет время, и трудами исследователей и художников народ (та его часть, которая интересуется) более объемно, разносторонне сведет знакомство с другими героями коммунистической эры, которые делали нашу историю на протяжении семидесяти лет.

Из справки: «Евдокимов Ефим Георгиевич, 1891 г. р., ур. г. Капал Сев. Казахстана, б. член ВКП(б) с 1918 г. До ареста — зам. Наркомвода СССР».

Названный «заговорщик» отмечен выше своеобразным «рекордом» — в течение семи месяцев никакой вины за собой не признавал. «Я действительно в течение семи месяцев вплоть до момента очной ставки с Ежовым и Фриновским, которые изобличили меня… обманывал следствие…»

Так и нарастал ком: вначале Ежов с Фриновским «изобличают» Евдокимова, а затем все трое наваливаются на Жуковского. Правда, здесь Евдокимов, как говорилось выше, чрезмерного рвения не выказал и позволил отцу легко парировать его удары.

Об этом деятеле я в те поры знал мало, как-то не был он на слуху, не гремело его имя в столице. Людская молвь не всегда справедлива: в истории органов Евдокимов занял самостоятельное место, его нельзя назвать ни человеком Менжинского, ни ягодинцем или ежовцем. Он напрямую — сталинец. Одно время — даже приятель и собутыльник вождя. При всем при том Сталин свою милость дозировал, время от времени с постов Евдокимова снимал, держал от Москвы подальше.

Высоко ставил Евдокимова Ежов. Процитируем слова Реденса на его очной ставке с Ежовым 29 июля 1939 г.:

«Со слов Ежова я знал, что ему большую помощь в заговоре оказывает Евдокимов, который организует казачество на Дону, Кубани и Тереке.

О Евдокимове Ежов говорил как об очень волевом человеке, большом организаторе и сожалел, что он не работает в органах НКВД, так как в ЦК ВКП(б) не соглашаются на это. По словам Ежова, Евдокимов на Северном Кавказе создал такие преданные кадры, которые до сих пор к нему относятся с уважением и во всем его слушают.

Ежов мне говорил, что он подбирает в аппарат НКВД лично преданных ему людей и, в частности, из кадров Евдокимова».

Отвечая следователю, Ежов слова Реденса подтвердил.

Действительно, из кадров Евдокимова на Лубянку попали заместители наркома Курский, Фриновский, а также Николаев-Журид, Дагин, Попашенко и ряд других.

Орлов так пишет о Ефиме Георгиевиче Евдокимове¹⁵:

«Это была странная личность…, сторонившаяся своих коллег. В прошлом заурядный уголовник, Евдокимов вышел из тюрьмы благодаря революции, примкнул к большевистской партии и отличился в гражданской войне. Когда война закончилась, Евдокимов был назначен начальником областного управления ОГПУ на Украине. Там он лично возглавлял карательные операции против антисоветских повстанческих банд».

Добавим, что в ОГПУ Евдокимова направили не случайно, поскольку он уже во время гражданской войны подвизался в Особом отделе Южного фронта.

Что касается «заурядного уголовника», то автор статьи³¹ пишет о начале биографии Евдокимова несколько иначе: «…уроженец Сибири, сын путевого обходчика, примкнул в молодости к местной организации анархистов, возглавлял боевые дружины, неоднократно ссылался и бежал из ссылки». Уже в молодости проявились упорство и железная воля Евдокимова.

Обстоятельные сведения о нем приведены в книге А. Папчинского и М. Тумшиса³⁸, которая вышла в свет, когда настоящая работа готовилась к печати. В ней основное внимание мы стараемся уделять сведениям, ранее не публиковавшимся. Так, авторы³⁸ посетовали, что не обладают стенограммой судебного заседания, на котором был приговорен Евдокимов. Ниже этот пробел будет в известной мере восполнен.

Особенно отличился Евдокимов, замыслив и при поддержке Сталина, вместе с Курским «подготовив» Шахтинский процесс 1928 года. В то время Евдокимов уже работает полномочным представителем ОГПУ по Северному Кавказу. Как сказал в своем докладе Орджоникидзе, «Незачем повторять, какую громадную роль сыграло ГПУ в раскрытии вредительства. Тов. Евдокимов, тогдашний председатель ГПУ на Северном Кавказе, в этом отношении несомненно оказал большую услугу нашей партии…»¹² Нагрудный иконостас Евдокимова (два ордена Красного Знамени за гражданскую войну) увеличился на один орден Красного Знамени. Такая же награда последовала в результате успешно завершенного процесса Пром-партии 1930 г. Евдокимов назначается первым секретарем Северо-Кавказского крайкома ВКП(б). На XVII съезде, 1934, избран (а кооптирован раньше) членом «штаба партии» — ЦК. Это уже пик карьеры. Батыра славит акын:

«…ты прост со всеми, как родной. Ты предан Сталину душой…» Сулейман Стальский, «Песнь о большевике Ефиме Евдокимове», 1936 г.

Евдокимов активно споспешествовал ежовщине на Северном Кавказе. Был назначен первым секретарем Ростовского и Азово-Черноморского крайкомов ВКП(б) и, находясь на этих должностях, якобы жаловался на перелив репрессий за мыслимые берега. Арестовали Евдокимова на посту заместителя наркома водного транспорта, т. е. Ежова.

Показывает Евдокимов: «В 1931 г. по решению ЦК ВКП(б) я был освобожден от работы начальника секретно-оперативного Управления ОГПУ в Москве и направлен Полномочным представителем ОГПУ в Ленинграде, откуда через три дня был переведен на работу в Среднюю Азию. Это назначение я рассматривал, как незаслуженное наказание…»

Удивительный кульбит, детали же Евдокимов не раскрывает. В них-то все и дело.

Евдокимова в Ленинград назначил Ягода — по распоряжению Сталина. Последний замышлял убийство Кирова и с этой целью хотел заменить главного питерского чекиста Медведя, поскольку известна была его тесная дружба с Кировым. Однако Киров возмутился и Медведя отстоял.

В дальнейшем Евдокимов вскользь замечает о своих «чрезвычайно плохих» отношениях с Ягодой. Видимо, в русле этих отношений развивался следующий эпизод:

«…в 1931 г. при моей переброске в Среднюю Азию из Москвы Вейншток лично, по указанию Ягоды, выселял мою семью из квартиры, и у нас с ним после этого личного контакта не могло быть». И далее: «…у меня были с ним (Вейнштоком) неприязненные отношения, и внутренне с его поступком в отношении моей семьи я не помирился до дня его ареста…»

Налицо явный уклон от одного из основных постулатов сталинизма: сперва наше общее дело, а семья и вообще все личное — потом. Товарищ Сталин сажал и расстреливал не только собственную, но также и своих близких соратников родню. Попробовали бы те, соратники, выказать по этому поводу обиду!

Между прочим, по словам Евдокимова, Фриновский ему сообщил, что он «спас Вейнштока от ареста и разобла-нения его тем, что не взял на Вейнштока показания от Ягоды, зная о его связи с Ягодой…»

Такая вот кухня.

Осталось добавить, что Вейншток числился в ряду приближенных к Ягоде людей, затем при Ежове состоял начальником Тюремного управления НКВД, после этого — зам. наркома водного транспорта, на каковом посту и был арестован.

Следующие отрывки из показаний Евдокимова интересны, в первую очередь, несколькими резкими штрихами поголовной коллективизации в южном регионе страны.

«Летом 1932 г. в Ташкент приезжал Бухарин… выразил мне сочувствие и сказал, что на положение «ссыльного» не я один попал, а и многие другие и что это будет повторяться до тех пор, пока не изменится существующий порядок в партии».

«Бухарин в резкой форме критиковал политику партии в вопросах коллективизации, привел мне примеры из моей же практики — ликвидации кулацко-басмаческих выступлений в Туркмении…

В таком же духе Бухарин характеризовал мероприятия по выселению кулачества из Узбекистана и чистку колхозов от социально-чуждых элементов…»

Фриновский, как известно, командовал пограничными войсками. При встрече с Евдокимовым он «открыто заявил, что политика коллективизации… себя не оправдала и тут же рассказал мне ряд фактов из жизни пограничных районов, где по материалам чекистского порядка население, испытывая голод и лишившись скота и посевных площадей, в массовом порядке уходит за границу».

Год 1934. «…наша антисоветская организация в крае умышленно создает значительное число отстающих колхозов… Я в это время прикрашивал катастрофическое положение дел в колхозах, создавал шум и трескотню вокруг отдельных незначительных успехов. Колхозная масса, да и низовые работники районных организаций недоумевали, в чем дело? Почему-де у нас в районе плохо, в то время как в крае говорят хорошо… районные работники обращались в краевые организации, где им вместо помощи говорили «Москва виновата, не помогает, а у нас в крае ничего нет»…

Кое-что о массовых арестах. Очередной начальник УНКВД на СКК (Северо-Кавказский край) Булах «проводил вражескую работу… — путем широкого применения необоснованных массовых арестов как среди партсоветского актива, так и среди колхозников.

ВОПРОС: — В каких целях это делал Булах?

— …чтобы создать недовольство против партии и правительства в широких массах и для деморализации партийной среды. Об этом Ежов мне рассказал сам — после снятия Булаха с работы — говорил, что «Булах хороший и «наш» парень, но перестарался и не по разуму «переусердствовал». В связи с этим… Ежову пришлось организовывать и посылать на СКК Комиссию в составе: Шкирятова и Цесарского с тем, чтобы по возможности смягчить последствия вражеской работы, проведенной Булахом, и извращения карательной политики Советского правительства…»

Трудно вообразить, что там творил Булах, если для «смягчения» пришлось использовать Шкирятова, чье имя «в делах человеческой мясорубки достойно стоит рядом с именами Сталина и Ежова…»²¹.

И в заключение — элемент быта. Евдокимовым упомянут уже встречавшийся нам Емец, который в 1933 г. работал начальником Черноморского отдела ОГПУ. «Мне известно, — говорит Евдокимов, — что все контрабандные дела по закупкам — патефонов и пластинок к ним, а также автомашин, производимым Пиляром заграницей, осуществлялись через Емца, в Новороссийске и Туапсе.

(Пиляр, точнее Пилляр Роман Александрович (Ромуальд фон Пильхау). Из польских дворян. По некоторым источникам — двоюродный племянник Дзержинского. Член РКП(б) с 1918 г. Занимал высокие посты в репрессивных органах, в том числе был полпредом ОГПУ по СКК, затем по Средней Азии. Расстрелян в 1937, реабилитирован в 1957 г. — В.Ж.)

Патефоны и пластинки к ним Пиляром выписывались для раздачи руководящей головке Края Шеболдаеву, Ларину (не путать с отцом жены Бухарина. — В.Ж.) и их окружению.

На почве раздачи Пиляром этой контрабанды… происходило и сближение с ними (руководящей головкой. — В.Ж.) и бытовое разложение».

Сегодня «бытовое разложение» — архаика. На авансцене — госпожа Коррупция.

В судебном заседании Евдокимов от своих показаний, данных на предварительном следствии, отказался. Заметим, что так поступали не все. Например, согласно тем материалам, с которыми удалось познакомиться мне, из 38-ми обвиняемых только 21 человек опроверг самооговоры. О причинах подобного расхождения можно догадываться, однако домысливать их здесь я не буду. Полагаю лишь, что в тех условиях факт признания на суде ни в коей мере не подтверждает справедливость инкриминируемых обвинений.

И наоборот, отказы от показаний, данных на предварительном следствии, хотя они никакой пользы обреченным не принесли, весьма ценны с точки зрения историка. Эти отказы хорошо аргументированы, они убедительны и легко поддаются проверке даже спустя полвека. Возможность, что называется, отвести душу в суде обвиняемые получили благодаря секретности таких процессов. Наглухо отгороженные от посторонних глаз и ушей, Ульрих со товарищи лепили свои приговоры, не обращая по существу никакого внимания на доводы подсудимых. По неписаным правилам их «малины», показаний, выбитых заранее следователями, было совершенно достаточно.

Не то — открытые, «показательные» процессы. Голос справедливости там запрещался под угрозой расправы, характер которой недавним подследственным был хорошо известен.

Итак, говорит Евдокимов: «Показания с признанием своей вины я начал давать после очных ставок с Ежовым и Фриновским и после особого на меня воздействия. Я назвал на предварительном следствии около 124 участников заговора, но это ложь и в этой лжи я признаю себя виновным.

К правым я никогда не принадлежал и не принадлежу, о чем я твердил на предварительном следствии около 5 месяцев.

После того, как на меня начали давать показания Ежов и Фриновский, я не вытерпел и начал лгать.

Получается странно, ЕЖОВ перед моим арестом позвонил мне из СНК и сказал, что меня арестовывает. Теперь же он дает на меня показания, что был со мною связан по а/с деятельности. Значит, он был двурушником по отношению меня. Это обстоятельство меня удивило и я, будучи морально подавлен, начал лгать на себя…

Никогда ДАГИНА для террористической деятельности я не вербовал, на предварительном следствии я об этом подробно написал, но это все ложь. Показания других участников заговора совпадают с моими лишь потому, что у нас у всех был один хозяин — следователь…

Я прошу одного, тщательно разобраться с материалами моего дела, меня очень тяготит, что я оклеветал много лиц. Являлся ли ФРИНОВСКИЙ заговорщиком, я не знаю.

На предварительном следствии я писал собственноручные показания, писал их долго, составлял планы и в конце концов получились показания о к.р. организации. Для убедительности я в свои показания включил БУХАРИНА и этим самым составил «шапку» — верхушку этой к.р. организации…

Я понимаю, что мои показания суду покажутся наивными, но это так было.

Я хочу пролетарскому суду рассказать только правду. Показания на ЭЙХЕ я также давал под давлением следствия.

Я скоро умру, но я хочу сказать суду, что и при новом руководстве аппарат НКВД работает так же, как работал и при ЕЖОВЕ, а отсюда получаются к.р. организации, представителем которой сделался я и другие.

Об этом я убедительно прошу донести СТАЛИНУ. Я не был сволочью, но стал таковым на предварительном следствии, так как не вытерпел и начал лгать, а лгать начал потому, что меня сильно били по пяткам».

Когда я в первый раз прочел «били по пяткам», то решил, что это некая аллегория или эвфемизм, заменяющий слова «нещадно избивали». Действительность же оказалась, как выразился по схожему поводу Рокоссовский, «проще и страшней». От Шрейдера узнаем, что «это… был один из новых методов избиения, введенный Берией, видимо, заимствованный из китайской практики. Удары по пяткам вызывали острую боль и не оставляли никаких следов»¹. Били резиновой палкой. (Таким образом «допрашивали», в том числе и лично Берия, сокамерника Шрейдера Л. Мирзояна — недавнего руководителя парторганизации Казахстана и члена ЦК.)

Ударами по пяткам «следствие» не ограничилось. Согласно³⁸ на допросе Евдокимову выбили глаз и поломали больные ноги. Осталось упомянуть, что тяжелые ранения обеих ног были получены Евдокимовым, членом дружины боевиков, при наступлении карателей в 1906 г.

Решением Военной коллегии Верховного суда СССР 2 февраля 1940 г. Евдокимов приговорен к ВМН.

С. Поварцову³² посчастливилось (если здесь уместно так выразиться) полностью скопировать отношение незабвенного Ульриха, адресованное коменданту НКВД, с требованием немедленно расстрелять поименованных в списке семнадцать человек, приговоренных 26 января 1940 года.

Среди прочих это касается

4. Евдокимовой Марины Карловны, 1895 г. р.

5. Евдокимова Юрия Ефимовича, 1920 г. р.

Так что жену Евдокимова и его двадцатилетнего сына (обвиненного в «контрреволюционном заговоре с целью убийства товарища Сталина») расстреляли за неделю до казни главы семьи. Не разлучили, милостивцы, мать с сыном. Приговор был приведен в исполнение 27 января в 01 ч. 30 м.

Настоящая глава основана на протоколах допросов лиц, причастных к делу отца, упомянутых в его следственных материалах или, наоборот, что-то говорящих о нем. Интерес представляют не только эти сведения, но и шеренга деятелей, по которым, в известной мере, можно судить о карательном ведомстве той поры.

РЕДЕНС

«Справка

Секретно

по архивно-следственному делу

№ 975047 по обвинению

РЕДЕНСА Станислава Францевича, 1892 г. р., уроженца города Мозовецк (Польша), поляка, гражданина СССР, беспартийного, до ареста — нарком НКВД Казахской ССР».

Просмотрев вводную «объективку», наивный читатель изумится: — Мог ли один из ведущих чекистов быть беспартийным? Не мог, естественно. Комиссар гб 1-го ранга (один из девяти за всю историю этого спецзвания) Станислав Францевич числил свой партийный стаж с 1914 года. Некоторые следователи, прекрасно зная, что арест немедленно влечет за собой заочное исключение из родной парторганизации, соответственно и оформляли протокол, не смущаясь бьющим в глаза абсурдом. Правда, менее тупые дознаватели писали «б. член ВКП(б) с такого-то года». Далее,

«Реденс был арестован 20 ноября 1938 г. и ему предъявлено обвинение в том, что он — Реденс с 1926 г. являлся агентом польской разведки, в пользу которой занимался шпионской деятельностью, в мае 1937 г. вошел в состав антисоветской шпионско-вредительской заговорщической организации, действовавшей в системе НКВД, в которую был завербован ЕЖОВЫМ.

РЕДЕНС на предварительном следствии в предъявленном ему обвинении виновным себя после продолжительного отказа признал…

В 1931 г., с переводом на Украину на должность председателя ГПУ установил к-p связь с бывшим секретарем ЦК КП (б) У КОСИОРОМ С.В., под руководством которого проводил антисоветскую деятельность, направленную на торможение работы по борьбе с вражескими элементами и сохранение чуждых людей, а также освобождение из-под стражи врагов советской власти. В частности Реденс показал:

«…Несмотря на то, что по показаниям арестованного моего приятеля, работника Комиссии Советского Контроля ДЕЙЧА, проходил как завербованный КУРЕНКОВ, работавший зав. промотделом МК ВКП(б), на которого был также другой материал в УНКВД МО, Куренков нами не был арестован…

На вопрос: «почему» — РЕДЕНС ответил:

«Потому что КУРЕНКОВ являлся ближайшим родственником бывшего заместителя ЕЖОВА — ЖУКОВСКОГО…»

21 января 1940 г. Военной коллегией Верховного суда Союза ССР РЕДЕНС приговорен к ВАШ».

Расстреляли Реденса 12 февраля того же года, т. е. спустя три недели после приговора. Случай исключительный, ибо обычно казнили в первую же ночь.

Ни минуты не сомневаясь во вздорности всех обвинений (и признаний) Реденса в шпионаже и всяком прочем вредительстве, вместе с тем уверен в правдивости слов относительно вывода из-под ареста Куренкова, мужа сестры Жуковского. Надо сказать, что Реденс в бытность свою начальником УНКВД по Московской области (1933–1938), когда на площади Дзержинского, 2, воцарился Ежов, активно помогал новому наркому громить столичных «врагов народа». Вместе со своим выдвиженцем и заместителем Радзивиловским Станислав Францевич за образцовое выполнение «особых заданий правительства» был представлен Ежовым к награждению орденами Ленина⁷. А поскольку Сергей Куренков по своему служебному положению автоматически входил в основной московский отряд кандидатов на Лубянку, не сносить бы ему головы, если бы не спасительное родство. Понятно, что с приходом Берии Куренкову уже ничего не светило, да только перехитрил он чекистов — всего на несколько дней пережив арест Жуковского, умер после операции в Кремлевской больнице на улице Грановского.

Случается прочесть, что причиной гибели Реденса явились интриги, наветы, козни, чинимые различными злопыхателями. При этом Сталин как бы остается в стороне, или ему отводится простительная роль слишком доверчивого и обманутого. Такая концепция явно идет от лукавого. Прежде всего, Реденс отнюдь не был исключением, с переездом в Москву Берии были добиты все чекисты высокого ранга. «Заместителей наркома БД СССР постигла та же участь, что и самого «железного наркома». Агранов, Фриновский, Берман, Прокофьев, Бельский, Жуковский и Заковский были расстреляны, Курский застрелился сам, Рыжов умер в тюрьме, находясь под следствием. Только одному В.В. Чернышову каким-то образом удалось избежать участи своих коллег-заместителей наркома ВД СССР…»¹¹

Итак, уцелел из десяти — один. Это еще много. Если приплюсовать начальников главков, областных управлений, республиканских органов и др., то, думаю, процент уцелевших окажется ничтожнее.

Правда, Реденс — статья особая, все же свояк вождя. Но и этот аргумент не срабатывает. Вспомним Алешу Сванидзе, более близкого и давнего родича Сталина, нежели Реденс. Неистовый Виссарионыч с охотой велел казнить своего шурина, не имея к тому ни малейших оснований.

По поводу Реденса обратим внимание на интересное свидетельство. Реагируя на удар по «антипартийной группе» Маленкова, Молотова, Кагановича и других, сын Сталина Василий 19 января 1959 г. обращается с обширным письмом в ЦК КПСС. По интересующей нас теме он пишет³³:

«Когда Берия назначили в НКВД, Реденс был для него помехой на должности Нач. упр. НКВД Москвы, ибо Реденс знал Берия по работе в Закавказье с отрицательной стороны и был вхож к т. Сталину в любое время. Берия решил убрать Реденса с дороги».

«Стройную теорию» надо воздвигать на достоверных, а не выдуманных фактах. Не мог Реденс оказаться помехой Берии в Москве, поскольку его, Реденса, там давно не было. Грузинский руководитель прибыл на Лубянку 22-го августа 1938 г., тогда как Реденса отправили из столицы наркомом внутренних дел Казахстана в начале того же года (отправили, кстати, в ходе мер по некоторому сдерживанию нетерпимо разлившейся лавины репрессий).

Будем надеяться, что такая неосведомленность В. Сталина не служит аргументом против его правдивости при изложении фактов, коих он был непосредственным свидетелем.

«Когда Берия заговорил с т. Сталиным о необходимости ареста Реденса (я случайно был при этом разговоре) т. Сталин резко возразил Берия и казалось, что вопрос этот больше не поднимется. Но, как было не странно для меня, — Берия был поддержан Маленковым, Маленков сказал, что знает Реденса по работе в Москве и поддерживает мнение Берия о аресте. Сейчас я не помню кем работал в то время Маленков, но кажется он имел отношение к кадрам партии, ибо хорошо помню слова т. Сталина: «Разберитесь тщательно в кадрах с товарищами в ЦК, — я не верю, что Реденс — враг». Как провел в ЦК этот разбор Маленков я не знаю, но факт, что Реденса арестовали. После ареста Реденса по наушничеству Берия, вход в наш дом Анне Сергеевне был закрыт, но по ее просьбе я просил т. Сталина, принять ее. Мне за это посредничество попало и было сказано: «Я не поверил Берия, что Реденс враг, но работники ЦК тоже самое говорят. Принимать Анну Сергеевну я не буду, ибо ошибался в Реденсе. Больше не проси». (Анна Сергеевна — жена Реденса и сестра жены Сталина, впоследствии также арестованная, но выпушенная на свободу после смерти Сталина.)

Одним движением бровей диктатор мог бы пресечь все поползновения (если таковые имели место) Берии-Маленкова и обеспечить таким образом Реденсу безмятежное существование. Но когда Сталин говорил «не верю», «тщательно разберитесь» и т. п., это пошла игра, чьи правит ла страшноватые Макс и Мориц превосходно освоили. Сталин давал себя «убедить» и очередная жертва — сегодня ею стал Реденс, через десяток лет — Вознесенский и т. д. — пополняла мартиролог.

Реденс реабилитирован в 1961 году. На первоначальное ходатайство родственников, датированное 1956-м годом, прокуратура ответила отказом. Реабилитация же состоялась в результате прямого вмешательства Хрущева⁵⁰.

ШАПИРО. В просторечии его называли секретарем Ежова; с последним он и пришел в НКВД из ЦК. Помню невысокого, скромного, молчаливого человека.

«Справка

Секретно

по архивно-следственному делу № 975059 по обвинению —

ШАПИРО Исаака Ильича, 1895 г. р., ур. БССР, г. Борисово, еврея, гр. СССР, б/п, до ареста начальника 1 спецотдела НКВД СССР.

Органами НКВД в ноябре 1938 г. ШАПИРО И.И. был арестован и ему предъявлено обвинение в том, что он Шапиро являлся участником антисоветской заговорщической организации, действовавшей в органах НКВД и проводил активную подрывную предательскую работу.

На предварительном следствии Шапиро виновным себя в предъявленном ему обвинении признал и показал, что преступления, творившиеся в НКВД, вытекали из всей системы преступной предательской деятельности заговорщической организации в НКВД, в которой он, Шапиро, принимал участие и стал на этот путь под давлением Ежова и по заданию последнего проводил вражескую подрывную работу в секретариате и 1 спецотделе НКВД СССР. Вредительская работа, которую показал Шапиро, заключалась в том, что допускались искривления и искажения следственной работы, фальсификация дел массовые необоснованные аресты, полный развал агентурной работы и т. д…

В судебном заседании Шапиро виновным себя не признал и заявил, что в заговорщической организации не состоял, однако виновен в том, что работая с ЕЖОВЫМ выполнял его вражеские задания в органах НКВД.

Военной Коллегией Верховного суда СССР 4 февраля 1940 г. приговорен к ВМН.

В собственноручных показаниях от 1 октября 1939 г. о ЖУКОВСКОМ ШАПИРО заявил:

«О Жуковском. Жуковского знаю по работе его членом КПК. Я в то время работал в секретариате у Ежова (в ЦК ВКП(б). В ноябре или в декабре 1936 г. он был переведен в НКВД… О его к/р деятельности мне ничего не было известно. В 1938 г. из поступившего в НКВД заявления мне стало известно о том, что он примыкал к троцкистской к/р банде, о чем якобы скрывает. Все заявления, имевшиеся на Жуковского, мною по указанию Ежова были направлены ШКИРЯТОВУ в КПК. В сентябре 1938 г. он был откомандирован из НКВД в Наркомтяжпром, Жуковский был очень встревожен этим и несколько раз спрашивал меня не знаю ли я причин его откомандирования. Я ответил, что причины мне неизвестны, вероятно, в связи с его прошлой троцкистской к/р деятельностью. По служебной линии был с ним связан, так как все постановления правительства, касающиеся его, как зам. наркома и вообще переписка по НКВД, проходила через меня и я следил за ее исполнением. О его практической к/р деятельности мне ничего неизвестно и по этому вопросу ничего сказать не могу».

Шапиро реабилитирован в 1956 году.

Эта фамилия упоминается в показаниях отца, связанных с его «троцкистской» деятельностью. В свою очередь, и С.Б. Жуковский проходит по показаниям Беленького. Член партии с 1905 г., З.М. Беленький пользовался известностью в партийных кругах, на протяжении ряда лет устойчиво занимая высокое положение. В 1929–1934 гг. член Центральной Контрольной Комиссии (ЦКК), одновременно работает в наркомате РКИ (рабоче-крестьянской инспекции) — членом коллегии, далее заместителем наркома. Курировал внешнеторговый блок. В речи на XVI партсъезде (1930), вторя председателю ЦКК Орджоникидзе (чье выступление цитировалось ранее в главе «Нуль против звезды»), заостряет вопрос о неудовлетворительном подборе людей, несущих службу за рубежом.

«Сейчас по проведенной неофициальной чистке советского аппарата за границей мы имеем такую картину, когда в Лондоне из проверенных 400 беспартийных работников пришлось немедленно снять с работы 106 человек. По Берлину из количества проверенных 157 человек снято как совершенно непригодных и подозрительных, недопустимых для дальнейшей работы за границей, 57 человек. (Случайно остаток выразился круглым числом в 100 человек. — В.Ж.) Примерно 30–35 % аппарата должно быть снято как люди либо вообще чуждые нам, либо изжившие себя, либо неприспособленные для теперешней работы и теперешних темпов». И далее в том же духе разоблачений и непримиримой партийности.

На XVII съезде (1934) избран членом Комиссии Советского Контроля (КСК), где становится заместителем председателя, а после ареста Н.К. Антипова фактически возглавляет КСК— до весны 1939 г.

«Справка

Секретно

по архивно-следственному делу № 975167 (4 тома) по обвинению

БЕЛЕНЬКОГО Захара Моисеевича, 1888 года рождения, уроженца г. Невель, Калининской обл., еврея, гр. СССР, бесп., до ареста — зам председателя Комиссии Советского Контроля при СНК СССР.

БЕЛЕНЬКИЙ органами НКВД был арестован 23 апреля 1939 г. и ему предъявлено обвинение в том, что он являлся участником антисоветской организации, состоя в которой на протяжении ряда лет проводил активную контрреволюционную работу, направленную на свержение советской власти.

Как видно из материалов дела в основу приговора по обвинению Беленького З.М. судом были положены собственноручные показания БЕЛЕНЬКОГО и показания: ЕЖОВА, ШВАРЦА, ФРИНОВСКОГО, ЖУКОВСКОГО, ЕВДОКИМОВА, ПИСЬМЕННОГО, ТОЛМАЧЕВА, ШЕЙНА, АНОХИНА и др.

На первичных допросах БЕЛЕНЬКИЙ показал, что он был вовлечен ЭЙСМОНТОМ в контрреволюционную организацию правых, которой непосредственно руководил ТОМСКИЙ. После ареста ЭЙСМОНТА в 1932 г. он по антисоветской работе связался с АНТОНОВЫМ, по указанию которого проводил вредительство в различных областях народного хозяйства СССР. В частности, как показал Беленький, он проводил вредительство в области внешнеторговских операций совместно с РУДЗУТАКОМ, в области финансов совместно с наркомом финансов РСФСР — ЯКОВЛЕВЫМ, с СЕРЕБРЯКОВЫМ — в деле дорожного строительства, а также проводил подрывную работу по своей инициативе, смазывая факты вредительства, сохраняя от разгрома кадры троцкистов и правых на важнейших постах государственного и партийного аппарата как в центре, так и на местах.

Кроме того, как показал БЕЛЕНЬКИЙ, через ШВАРЦА он связался с руководителем заговорщической организации, действовавшей в органах НКВД ЕЖОВЫМ, куда входили также ШВАРЦ, ФРИНОВСКИЙ, ЖУКОВСКИЙ, ЕВДОКИМОВ и др., разделяя цели, задачи и методы борьбы этой антисоветской организации с советской властью.

В собственноручных показаниях Беленького от 26.IV—1939 г. о ЖУКОВСКОМ говорится:

ЕЖОВ подбирает специально своих людей на ответственные участки НКВД, он категорически против назначения БЕРИЯ первым зам. наркома, выдвигая на эту работу б. троцкиста ЛИТВИНА. Он продвигает на более ответственную работу в НКВД б. троцкиста ЖУКОВСКОГО…»

На допросе от 20 июня 1939 г. БЕЛЕНЬКИЙ показал:

«…ШВАРЦ мне говорил о том, что ЕЖОВ в НКВД выдвигает на ответственные участки «своих людей», в частности взял на руководящую чекистскую работу и двигает дальше троцкистов ЛИТВИНА и ЖУКОВСКОГО и эсера ЦЕСАРСКОГО…»

В судебном заседании Беленький виновным себя не признал и заявил, что показания даны им на предварительном следствии вынужденно и ему продиктованы были следователем. «Следователь рвал все то, что ему не нравилось и заставлял писать то, что нужно было следствию». Он знал прекрасно дело ЭЙСМОН-ТА, которое видел в ЦКК и, кроме того, он был близким другом Эйсмонта. Поэтому, чтобы избавиться от истязаний в Сухановской тюрьме, он изложил эпизод с ЭЙСМОНТОМ…»

…Оглашаются выдержки из показаний ЕЖОВА об участии в к/р организации и принадлежности БЕЛЕНЬКОГО к немецкой разведке.

Подсудимый заявил:

«Это ежовская клевета ни на чем необоснованная. Ежов узнал, что он его разоблачил в растрате крупной суммы денег, предназначенных на одну определенную цель, за что ЕЖОВ на него обозлился. Он никогда агентом немецкой разведки не был и это голословное заявление Ежова…»

Решением Военной коллегии Верховного суда СССР от 1 февраля 1940 г. БЕЛЕНЬКИЙ приговорен к ВМН».

Реабилитация состоялась в январе 1955 г. Цитируем предварительный документ:

«…В деле по обвинению Беленького З.М. имеются развернутые показания Жуковского об а/с работе Беленького З.М. в бытность его за границей, однако эти показания не соответствуют действительности по следующим обстоятельствам. Как видно из показаний Жуковского о принадлежности Беленького Захара к а/с организации ему стало известно со слов РАВИ-КОВИЧА.

При изучении архивно-следственного дела РАВИ-КОВИЧА установлено, что последний имел в виду не Беленького Захара Моисеевича, а Беленького Иосифа Самойловича, который в 1928–1930 годах так же работал в ЦКК РКИ…

Кроме этого в судебном заседании ЖУКОВСКИЙ от своих показаний отказался и заявил: «Показания на БЕЛЕНЬКОГО Захара он дал, но являлся ли Беленький и БИТКЕР участниками к/р организации, он не знает и это ему не было известно».

Окончательное слово сказал Верховный суд. Даем выборку из его Определения.

«Первоначально на предварительном следствии Беленький признавал себя виновным, но затем в процессе предварительного следствия Беленький отказался от своих прежних показаний и утверждал, что он невиновен, а на первых допросах он себя оговорил в результате физических мер воздействия со стороны следователя.

В суде Беленький также не признал себя виновным и просил направить его дело на доследование, утверждая, что предварительное следствие по его делу велось с применением незаконных методов.

Это заявление Беленького находит свое подтверждение по делу, так как в таковом (отд. пакет том 3) имеется справка б. следователя СОЛОВЬЕВА о том, что к Беленькому применялись на следствии физические меры воздействия…

Проверкой дел на КОЛОТИЛОВА, БОГОМОЛОВА, ЕВДОКИМОВА, ЖУКОВСКОГО установлено, что они в суде при рассмотрении их дел от своих показаний, даваемых ими на предварительном следствии, отказались, заявив, что их показания ложные…

Проверкой установлено, что ГЛАДУН, копия протокола допроса которого приобщена к делу Беленького З.М., давал показания в отношении другого лица, т. е. в отношении БЕЛЕНЬКОГО МАРКА НАТАНОВИЧА.

На предварительном следствии Беленький показывал, что он имел антисоветские преступные связи с АНТИПОВЫМ, ЧУБАРЕМ, РУДЗУТАКОМ и другими, но в процессе дополнительной проверки были изучены дела на этих лиц и установлено, что они не давали показаний о принадлежности Беленького к антисоветской организации.

Во время дополнительной проверки не подтвердилось обвинение Беленького и в том, что он имел связь с участниками антисоветского заговора в НКВД СССР.

Из материалов дела на ЕЖОВА и ШВАРЦА видно, что они в суде отказались от своих показаний, даваемых ими на предварительном следствие в отношении БЕЛЕНЬКОГО, а ФРИНОВСКИЙ и на предварительном следствии не подтверждал показаний ЕЖОВА и ШВАРЦА о причастности Беленького к указанному заговору…

Т. о. в процессе дополнительной проверки вскрылись новые обстоятельства, свидетельствующие о том, что нельзя признать доказанным обвинение Беленького в принадлежности к антисоветской организации и проведении вредительской деятельности в народном хозяйстве Советского Союза.

Рассмотрев материалы дела и соглашаясь с доводами, приведенными в заключении Главной военной прокуратуры, Военная коллегия Верховного суда СССР —

ОПРЕДЕЛИЛА:

Приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 1 февраля 1940 г. в отношении БЕЛЕНЬКОГО Захара Моисеевича по вновь открывшимся обстоятельствам отменить и дело на него за недоказанностью обвинения прекратить».

Суд состоялся 24 января 1940 г. Правосудие творила Военная Коллегия Верховного Суда СССР во главе с армвоенюристом В.В. Ульрихом. Протокол отпечатан в одном экземпляре под грифом «Совершенно секретно».

Виновным себя отец не признал, показания на предварительном следствии дал под пытками. Конкретно, пункт за пунктом, аргументируя, опроверг все обвинения — в финансировании Троцкого государственными средствами, в Печатании и распространении листовок, в шпионаже и заговорщической деятельности в НКВД. 20 лет честно работал для Советской власти. Просит сохранить ему жизнь.

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит: расстрел.

Протокол судебного заседания Военной Коллегии

И не мешкая, 24 января на бланке Военной Коллегии (Москва, ул. 25 октября, д. № 23) Ульрих подписывает совершенно секретное указание «КОМЕНДАНТУ НКВД СОЮЗА ССР Немедленно приведите в исполнение приговор Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР от 24-го января 1940 года в отношении осужденных к высшей мере уголовного наказания — расстрелу».

И далее поименовано около двадцати человек. Точное число я не могу привести, поскольку в предоставленной мне ксерокопии списка вместе с порядковым номером была сохранена только фамилия отца. Впрочем, указанное приблизительное число мало отличается от 17-ти, что относится к аналогичному полному списку, на который мы ссылались в главе «Евдокимов».

Итак, семнадцать. За один день осудить к смерти семнадцать человек! И это не какая-нибудь «тройка» или ОСО, а высший судебный орган, чьи решения считаются эталонными. Что ж, таковыми они и были, можно ли после этого удивляться произволу «троек».

В том смертном списке отец шел девятым.

Ульрих: расстрелять немедленно. Указание коменданту НКВД

Далее читаем справку о том, что приговор приведен в исполнение 25 января, акт хранится в особом архиве, том № 19, лист № 49.

Справка о расстреле Ежова отличается от последней лишь датой (4 февраля) и номером листа— 186, т. е. за десять дней этот номер увеличился на 137 покойников.

Свое последнее слово Ежов закончил так: «Передайте Сталину, что умирать я буду с его именем на устах»⁵. Чтобы подобную фразу произнес отец — представить себе не могу. УЖ очень любые крайности, патетика, фанатизм были чужды его натуре. А вот Ежов, мне кажется, говорил искренне. Как верный пес служил он своему хозяину и богу — главному Пахану, таким и умер.

Можно рапортовать: очередное задание великого Сталина выполнено точно и в срок. Предыдущее руководство НКВД ликвидировано в январе — феврале 1940 г.

В своей «Номенклатуре»¹⁶. М. Восленский пишет: «Но не подлежит сомнению, что ликвидация Ежова была осуществлена с непривычной мягкостью, можно сказать — нежностью. Не было проклятий в газетах… Не было элементарных репрессий в отношении родственников…»

Справки, о расстреле

Думается, говоря о «нежности» по отношению к измордованному и расстрелянному Ежову (брат также расстрелян, жена — Евгения Соломоновна — то ли отравилась, то ли была отравлена мужем), Михаил Сергеевич несколько увлекся. До «нежности» ли… По данным А. Антонова-Овсеенко²² первого зама — Фриновского казнили вместе с женой (аспиранткой) и сыном-школьником. Такая же участь постигла жену и сына Евдокимова. Что касается отца, пусть читатель судит сам. Братьев и сестер, действительно, не репрессировали, также первую жену, коммунистку с 1919 г. (мою мать). Зато вторую жену, беспартийного научного работника 33-х лет, мать двоих малолетних детей, приговорили к восьми годам тюрьмы и лагерей, отбыв которые, она обреталась в ссылке, откуда возвратилась лишь после кончины рябого дьявола. Потомки терпели все те ограничения прав и возможностей, кои положены советскому гражданину, указывающему в анкете: «Отец арестован в 38-м году».

И какие могли быть «проклятия в газетах», если сами факты судов и приговоры окружались глубокой тайной. Газетный и прочий бум вздували, как правило, лишь «в честь» участников открытых процессов, для того эти спектакли и ставились. Остальные жертвы, как маршалы Егоров и Блюхер, или Чубарь, Постышев, Косиор, Рудзутак, Эйхе, просто исчезали и все.

Теперь мысленно перенесемся в первые послесталинские годы. Наступил период реабилитаций, который, вопреки вспыхнувшим надеждам, растянулся до наших дней. Однако Жуковским здесь повезло.

Реверс закрутился в 1955 г. Реагируя на мою жалобу, Главная Военная Прокуратура знакомится с делом отца и находит там ряд существенных изъянов и несообразностей. В результате появляется письмо зам. Главного Военного Прокурора Д. Китаева зам. председателя КГБ Луневу А.Ф.: «Направляю жалобу гражданина Жуковского В.С. (мое «прошение» Ворошилову. — В.Ж.) и дело по обвинению бывшего заместителя Наркома Внутренних дел СССР Жуковского Семена Борисовича, осужденного в 1940 г. к ВМН». Перечисляются явные «проколы», в частности: арест без санкции прокурора; отказ отца в суде от первоначальных показаний. Затем, Жуковский «неоднократно отказывался от первоначальных показаний, однако ни одного протокола допроса Жуковского с отказом от ранее данных показаний в деле не имеется».

Далее, кто же завербовал отца в шпионы — Биткер или Ежов? (Это всплыла та самая «накладка» фальсификаторов, на которую нами обращалось внимание в начале рассказа о следствии.)

«Первоначально Жуковский показал, что в качестве агента немецкой разведки он был завербован при содействии работника торгового представительства СССР в Германии Биткер, однако позже, после ареста Ежова Н.И., Жуковский стал утверждать, что для работы в пользу немецкой разведки он был привлечен Ежовым».

Из показаний некоторых арестованных следует, что им «об антисоветской деятельности Жуковского известно не лично, а со слов других лиц.

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что все протоколы допросов этих арестованных относятся к периоду когда Жуковский уже содержался под стражей.

Какие материалы послужили основанием к аресту Жуковского, из дела не видно». И в завершение:

«Прошу дать указание произвести по делу дополнительную проверку с учетом изложенных выше обстоятельств.

Ваше заключение о результатах проверки прошу выслать в Главную Военную Прокуратуру вместе с делом и жалобой».

Таким образом «органам» предстояло проверить самих себя. Эту задачу КГБ, на мой взгляд, решил профессионально, но с одним важным исключением: пощажены следователи. Из трех основных дознавателей, пытавших отца, одного вообще не побеспокоили, а двоих допросили всего лишь в качестве свидетелей. Разумеется, это не случайно. Бесспорно, следователи виновны и заслуживают немилосердного суда. (Некоторых, вроде Шварцмана или Родоса, действительно, расстреляли.) Но разве справедливо наказывать исполнителей, одновременно оставляя нетронутыми и даже незапятнанными тех, кто отдавал им приказы, стимулировал и поощрял их зверства. Попытка массового суда над следовательским корпусом неизбежно породила бы цепную реакцию позора всей репрессивной Системы — от товарища Сталина и его ближайших соратников до последнего лагерного охранника.

Итак, данные проверки составили третий том дела. По характеру документов том можно разделить на три части. Первая, занимающая львиную долю, содержит справки, числом более пятидесяти, по архивно-следственным делам лиц, проходящих по делу отца. Во-вторых, это протоколы допросов следователей. И, наконец, архивные справки.

Показания бывших коллег («справки по архивно-следственным делам») цитированы — по необходимости частично — на предыдущих страницах; большинство из этих коллег в своих вынужденных самооговорах вообще отца не упоминали. Названные показания и их роль обобщены в дельном, профессионально составленном реабилитационном заключении, на котором мы остановимся позже. Вместе с тем это заключение ни словом не касается показаний следователей, когда-то допрашивавших отца. Какими мотивами умолчания руководствовался подполковник юстиции, автор заключения в 1955 году, мне неизвестно, зато надеюсь, что речи бывших лубянских катов, хотя и двигало ими не покаяние, а страх перед расплатой, представят для читателей интерес.

Неожиданным образом начну со справки, согласно коей гр. Токарев проживал в столичной гостинице «Москва» (до Лубянки-то рукой подать) и выбыл в г. Казань августом 51 г. Заметим, что первые, признательные показания от отца получил пом. нач. 1 отд. III отд. ГУГБ НКВД капитан Н. Токарев. Вот бы его порасспросить. Да, видать, трудненько оказалось вызвать этого ночного рыцаря из Казани.

Генерал-майор Д.С. Токарев был уволен в запас в 1954 г., имея 52 года от роду. Ни о каком «несоответствии» или лишении генеральских погон, чего справедливо «удостоились» некоторые коллеги Токарева, в справочнике⁴¹ не сказано, видимо, унес ноги заплечных дел мастер, вышел, при содействии единомышленников, сухим из воды. Вряд ли совесть мучила удачливого чекиста, семикратного орденоносца, дожившего до девяноста одного года. (Возможно, читатель обратил внимание на разночтение инициалов: «Н.» в протоколе допроса против «Д.С.» в справочнике. Однако даты, должность и тогдашнее звание «капитан» — все сходится.)

О Шварцмане (и Шкурине) речь уже шла в связи с допросом отца от 23 мая 1939 г., когда в показаниях Жуковского впервые всплыло имя арестованного Ежова. Теперь, 22 января 1955 г., «власть переменилась» и допрашивают уже Шварцмана.

Капитан из КГБ Пичугин работает обстоятельно, допрос начат в 11 час. 30 м. и закончен в 17.15 с часовым перерывом. Следователь интересуется тремя делами восемнадцатилетней давности, которые вел (или участвовал) Шварцман, — Брона, Быкова и Жуковского. Понимая грозящую ему опасность, полковник вертится, как уж на сковороде.

«Да, в 1937 г., вскоре после моего перехода на работу в органы НКВД, мне было поручено вести следствие по делу на арестованного руководящего работника ОГИЗа БРОНА. Я тогда был молодым работником, не имел никакого опыта в работе и дело по обвинению БРОНА было по существу первым следственным делом, проведенным мною самостоятельно».

«Когда я пришел на работу в органы НКВД, то никто меня не учил как надо вести следствие и я действовал так, как этого требовала практика того периода времени и указания руководства».

Далее, отсутствие санкции прокурора Шварцман объясняет тем, что дело оформлял не он, а другое лицо, которое могло подшить искомый документ не в ту папку.

«ВОПРОС: Показания Брона подвергались проверке?

ОТВЕТ: Нет.

— Почему?

«Такова была практика работы органов НКВД того периода времени…

ВОПРОС: Каким мерам принуждения подвергался Брон на допросах?

ОТВЕТ: Возможно, что я нанес Брону несколько пощечин (экая безделица. — В.Ж.), но и этого твердо не помню».

Аналогично развивается диалог относительно дела Быкова. Шварцман даже пытается отказаться от собственной подписи. И наконец

«ВОПРОС: Дело по обвинению бывшего заместителя наркома внутренних дел СССР ЖУКОВСКОГО вы помните?

ОТВЕТ: Я вообще не помню такого дела, не говоря уже о том, что такого арестованного никогда не допрашивал.

ВОПРОС: Вновь придется вам напомнить. (Обвиняемому предъявляется протокол допроса арестованного ЖУКОВСКОГО С.Б. от 23 мая 1939 г)

Кто допрашивал в этот день ЖУКОВСКОГО?

ОТВЕТ: Хотя под протоколом допроса и указаны подписи моя и старшего следователя ШКУРИНА как лиц, допрашивавших ЖУКОВСКОГО, но я вновь заявляю, что такого арестованного я не допрашивал, а со Шкуриным мне вообще не приходилось кого-либо допрашивать.

ВОПРОС: Стало быть вы опять намерены отрицать подлинность своей подписи?

ОТВЕТ: Безусловно. Ни под одним протоколом допроса кого бы то ни было из арестованных я вместе со ШКУРИНЫМ не подписывался, так как с ним никогда арестованных не допрашивал».

Конечно, число загубленных Шварцманом куда больше трех. Отмазаться ему не удалось.

«Справка

Секретно

3 марта 1955 года Военная Коллегия Верховного Суда СССР, рассмотрев дело по обвинению

Шварцмана Льва Леонидовича (он же Аронович), 1908 года рожд., уроженца г. Ленинграда, еврея, с незаконченным средним образованием, бывшего заместителя начальника следственной части по особо важным делам МГБ СССР, полковника, —

…признала его виновным в том, что он, вступив в преступную связь с врагами народа Берия, Абакумовым и др., изменил Родине и вместе с ними на протяжении ряда лет — с 1938 года по 1950 год активно проводил вредительскую террористическую деятельность, направленную на истребление честных, партийных, советских и военных руководящих кадров, т. е. в совершении преступлений, предусмотренных ст. ст. 58—1<<б», 58—7, 58—8, 58–11 УК РСФСР, и приговорил его к ВМН — расстрелу с конфискацией имущества».

Тот, кто захочет здесь воскликнуть «справедливость восторжествовала!», должен будет поумерить свои восторги, если сам не лишен чувства этой самой справедливости. Наказаны были далеко не все, притом, как правило, фактически не за издевательства над подследственными. Скажем, некоторые «мастера допросов» ежовской волны, занимавшие видные должности, например, Николаев-Журид или Агас, были расстреляны в ходе замены этой волны на бериевскую. А их младший товарищ Шварцман тогда уцелел, ему еще предстояло «оправдывать доверие» на допросах Бабеля и Мейерхольда. Арестовали же его в 1951 г. во исполнение акции, инициированной Сталиным против министра госбезопасности Абакумова. Шварцман «показал, что является помощником Абакумова по сионистской террористической организации, куда входили все высилие офицеры МГБ. На допросе он «признался», что якобы получил от Абакумова задание создать в Министерстве госбезопасности группу евреев-заговорщиков для разработки террористических акций против членов правительства»⁴³.

Приблизительно в одно время с Шварцманом расстреляли не менее одиозного Родоса (1956), зато их достойный сподвижник по «физическим методам» Эсаулов дослужился до генерала с шестью орденами, и уволен в запас в 1952 г. (Пересмотр дела Жуковского Эсаулова в живых не застал, он умер в 1954 г.) До постсоветских дней благополучно дожил следователь Хват, снискавший печальную славу издевательствами над академиком Николаем Вавиловым.

Возвращаемся к делу Жуковского. 12 марта 1955 г. допрашивается свидетель Шкурин Алексей Калинникович, 1904 г. р., русский, чл. КПСС, с незаконченным средним образованием, в данное время пенсионер 2 гр., проживает в Москве.

Допросили сотрудники КГБ полковник А. Глушков и подполковник А. Матвеенко.

«ВОПРОС: Вы работали в органах Государственной безопасности?

ОТВЕТ: Да, в органах гос. без. я работал в период с августа месяца 1937 г. до 10 ноября 1954 г., после чего из органов был уволен.

— В связи с чем Вы были уволены из органов гос. безопасности?

— Из органов гос. безопасности я был уволен согласно приказа за дискридитацию (так в тексте. — В.Ж.) офицерского звания.

ВОПРОС: Вы принимали участие в следствии по делу бывшего заместителя наркома Внутренних дел — ЖУКОВСКОГО Семена Борисовича?

ОТВЕТ: Да, я принимал участие в следствии по делу Жуковского. Дело по обвинению Жуковского я принял к своему производству без постановления на арест, которое я вынес 15 мая 1939 г., арестован же Жуковский был 23 октября 1938 г. До этого Жуковский допрашивался другими работниками и давал показания о своей прошлой принадлежности к троцкистской группе и шпионской деятельности. Впервые я принял участие в допросе Жуковского 23 мая 1939 г. совместно с б. помощником начальника Следственной части НКВД СССР — Шварцманом. Этот допрос вел непосредственно Шварцман».

Похоже на правду: и по должности, и по званию Шкурин стоял гораздо ниже Шварцмана. Продолжим выборку.

«ВОПРОС: На основании каких данных был арестован ЖУКОВСКИЙ?

ОТВЕТ: На основании каких данных в октябре 1938 г. был арестован Жуковский, мне неизвестно. К моменту же вынесения мною постановления на арест Жуковского имелись показания ряда арестованных и показания самого Жуковского.

ВОПРОС: Где содержался ЖУКОВСКИЙ во время предварительного следствия?

ОТВЕТ: Жуковский во время предварительного следствия содержался, когда я принял дело к производству, в Сухановской тюрьме.

ВОПРОС: В процессе следствия Вами применялись к ЖУКОВСКОМУ меры физического воздействия?

ОТВЕТ: Мер физического воздействия мною при ведении следствия по делу Жуковского к последнему не применялось.

ВОПРОС: В судебном заседании Жуковский заявил, что он дал показания на предварительном следствии в силу применения к нему мер физического воздействия. Что вы можете показать по данному вопросу?

ОТВЕТ: Я еще раз заявляю, что я лично мер физического воздействия к Жуковскому не применял. Применяли ли другие работники меры физического воздействия к Жуковскому, ведущие дело последнего до меня, мне не известно».

Эх, допросить бы Шкурина по-шкурински…

Заканчивается следственная эпопея «Объяснением», написанным от руки 5 марта 1955 г. подполковником действующего резерва КГБ Н. Копыловым.

«Следственное дело на Жуковского С.Б. было зарегистрировано в 1-ом спецотделе НКВД СССР за бывшим пом. нач. след, части НКВД тов. ШКУРИНЫМ, который являлся ответственным лицом за дело ЖУКОВСКОГО и непосредственным следователем Жуковского С.Б.

Поскольку за тов. Шкуриным в период 1938—39 г.г. числилось ряд следственных, дел, им было дано указание следователям в оказании ему практической помощи по ведению следствия по конкретным делам. Лично я был прикомандирован ШКУРИНЫМ для оказания ему помощи по ведению следствия по делу ЖУКОВСКОГО С.Б.

Следственное дело на Жуковского С.Б. находилось уже в стадии окончания. Жуковского ранее допрашивали ШКУРИН и ШВАРЦМАН.

Я же Жуковского допрашивал около 3-х — 4-х раз. Мною по делу Жуковского проводилась проверка по учетам лиц, проходящих по делу и писались запросы. Ст. 206 УПК по делу Жуковского выполнял я. Никаких репрессии с моей стороны и грубостей к Жуковскому не допускались. Допускали ли репрессии и грубости к ЖУКОВСКОМУ ШКУРИН и ШВАРЦ (так в тексте. — В Ж.) мне не известно…

Жуковский С.Б. содержался под стражей в режимной тюрьме в Суханове, где к ряду арестованных применялись репрессии. В частности, сажали на определенный срок в холодный карцер, водили под «купол», где наносились побои. После побоев, как правило арестованные давали показания о совершенных ими «преступлениях», где была правда или ложь трудно разобраться. В результате вредных методов ведения следствия, в процессе следствия арестованные изменяли свои показания, давали новые показания по делу или отказывались от своих показаний совершенно. Арестованных, которые отказывались от своих показаний вновь допрашивали в направлении подтверждения ими прежних показаний.

Отказ от показаний, как правило протокольно следствием не фиксировались. В ходе следствия, возможно ЖУКОВСКИЙ С.Б. так же отказывался от своих признательных показаний, но ШКУРИНЫМ восстанавливался вновь».

«Восстанавливался вновь», — не совсем грамотно, но зато коротко и ясно.

Об архивных справках. Выборочно они уже упоминались, когда развеялся миф об Артнау и был кратко охарактеризован вполне реальный Гильгер.

Запросы с пометкой «В. срочно» инициировал 9 февраля 1955 г. подполковник Никитин, начальник 3 отдела Следуправления КГБ при Совете министров СССР. Эти запросы были посланы, главным образом, по двум направлениям — в Центральный Государственный Особый архив (ЦГОА) Главного Архивного управления МВД СССР и в соответствующие службы КГБ.

«В связи с проверкой материалов архивно-следственного дела на ЖУКОВСКОГО Семена Борисовича, 1896 г. р., ур. г. Киева, работавшего в 1927–1934 г.г. в Торгпредстве СССР в Берлине, просим проверить имеются ли какие-либо данные о его принадлежности к германской разведке.

Как видно из материалов дела, ЖУКОВСКИЙ якобы был связан в Берлине по шпионской деятельности с немцем АРТНАУ, а в Москве с сотрудником германского посольства — ГИЛЬГЕРОМ».

Все ответные документы пришли в течение февраля. По этим материалам сотрудником Никитина Матвеенко составлена

«Справка

Просмотром архивных материалов (дело № 53.5) на бывшее Германское посольство в Москве за период с 1922 по 42 г. установлено, что Жуковский С.Б., Ежов Н.И. и др. лица, проходящие по делу Жуковского в том числе б. работники торгпредства СССР в Германии по материалам дела не проходят.

Названные на предварительном следствии Ежовым и Жуковским Вентцль и Оттомар Артнау также не значатся. По делу проходит Гильгер Густав Антонович, 1886 г. р. уроженец России — резидент Германской разведки, советник посольства, руководил экономическим отделом в период с 1923 по 1941 г. Гильгер б. владелец фабрик национализированных в период Октябрьской революции. Во время империалистической войны Гильгер был заключен в концентрационный лагерь, знает хорошо русские условия, язык, имея большое количество связей среди советских граждан (с дореволюционного периода).

Гильгер был нац. социалистом, однако авторитетом со стороны фашистского правительства не пользовался, его держали в СССР как знатока страны и ценного разведчика.

Гильгер в 1941 г. вместе с Германским посольством был интернирован из Москвы в Кострому.

Других материалов о Гильгере нет и в числе его связей никто из проходящих по делу Жуковского не значится».

Любопытны «первоисточники», точнее, архивные справки, составленные ЦГОА по документальным материалам своего хранения. Вначале — «французский след».

«По картотеке и делу французской полиции проходит Жуковский Семен Борисович, русский, председатель «Треста обработки белых металлов». В 1930 г. Министерство иностранных дел Франции сообщило в Министерство внутренних дел о том, что оно разрешило (французскому) посольству в Москве выдать визу на въезд во Францию Жуковскому Семену Борисовичу, за которого ходатайствовала от имени общества «Алюминиум Франсэ» «Франко-русская контора»…

Кроме этого, в картотеке французской полиции имеется карточка на Жуковского Симеона, родившегося в 1896 г. в Киеве, гражданина СССР, «делегата Комиссариата внешней торговли».

Поскольку в Берлине отец работал и постоянно, и наездами ряд лет, данные немецких служб, включая гестапо, более обстоятельны.

«Жуковский Семен Борисович, проходит по материалам «Имперского комиссара по наблюдению за общественным порядком» г. Берлин.

Жуковский С.Б. проходит по списку представителей Советского торгпредства в Берлине… являлся уполномоченным Высшего Совета Народного хозяйства СССР и входил в состав Совета торгпредства СССР в Берлине (Торгпредство, комната 430, тел. 493). В деле имеется перевод этого документа на немецкий язык и агентурное донесение германской разведки от 16 мая 1928 г., в котором сообщается, что русский экземпляр этого документа составлен якобы не торгпредством, т. к. в нем неправильно употребляется терминология.

Из переписки Министерства иностранных дел Германии с имперским комиссаром за 11–14 января 1929 г. известно, что ЖУКОВСКИЙ (без имени и отчества)

10.7.1928 г. выехал из Германии, выйдя из состава Совета советского торгового представительства в Берлине. Однако, в ноябре 1928 г. он снова приехал в Германию в качестве генерал-директора торгового общества по экспорту марганца… и проживал по адр.: Берлин, Аугсбургерштрассе, 33. Сообщается, что Жуковский имел советский паспорт № 4321, выданный ему

5.11.1928 г. Комиссариатом Ин. дел СССР в Москве, и что германское посольство в Москве 14.11.28 г. выдало ему въездную визу в Германию № 3394 сроком до 14.12.1928 г.

Также сообщается, что о Жуковском ничего неблагоприятного не известно.

Кроме этого, Жуковский (с инициалами С.Б.) проходит по картотеке на советских граждан, выезжавших за границу, и русских без гражданства, проживавших за границей, составленной гестапо в 1936–1940 г.г. По данным карточки Жуковский С.Б., гражданин СССР, являлся заместителем народного комиссара внутренних дел СССР. По записи на карточке от 13.1.1938 г., сделанной на основании сообщения немецкой газеты «Дейче Цент-ральцейтунг» № 7 от 9.1.1938 г., издававшейся в Москве, Центральный исполнительный комитет СССР утвердил Жуковского С.Б. заместителем народного комиссара внутренних дел СССР. По записи на карточке от 13.7.38 г. Жуковский С.Б. написал в немецкую газету, «Дейче Цен-тральцейтунг» № 154 от 8.7.1938 г., издававшейся в Москве (так в тексте. В.Ж.), статью «Наши дороги» (транспорт в Советском Союзе).

В записи от 10.8.38 г. сообщается, что Жуковский С.Б. с 1932 года до лета 1938 г. являлся заместителем торгового представителя Советского Союза в Берлине. На эту работу он, вероятно, был послан от Г.П.У… В записи от 3.11.1938 г. сообщается, что 29.10.1938 г. Жуковский С.Б. был освобожден от должности (заместителя торгового представителя Советского Союза в Берлине) и вместо него был назначен Филаретов Г.В. (по-видимому также от Г.П.У.)».

Содержание последнего абзаца является, в основном, чепухой, каковой факт объяснить трудно, если, конечно, исходить из презумпции о высоких деловых качествах гестаповской канцелярии.

Из Берлина отец убыл летом 1933 г. и больше туда не возвращался. Филаретов сменил его на посту, разумеется, не зам. торгпреда, а зам. наркома. Наконец, наврана и дата, поскольку отец был смещен 3-го, а не 29-го октября.

Кое-что о Кестринге, который фигурировал в показаниях Ежова, а также отца. Из справки 3 отдела 2 ГУ КГБ:

«КЕСТРИНГ Эрнест, 1876 г. р., в должности германского военного атташе в Москве работал с 31 по 33 год, а затем с 1935 по 41 г.

В СССР КЕСТРИНГ проводил активную разведывательную деятельность.

Данными о связях КЕСТРИНГА с бывшими работниками НКВД СССР не располагаем.

Для, сведения сообщаем, что все архивные материалы, касающиеся бывшего германского посольства в СССР, хранятся в учетно-архивном отделе КГБ при СМ СССР, под № 535».

Наконец, отдел оперативного учета 1 ГУ КГБ сообщает: «На Жуковского Семена Борисовича компрометирующими сведениями не располагаем».

Затем в этом же сообщении отражены этапы биографии Гильгера, причем очередной раз указано — «занимался активной разведывательной работой против СССР». И в заключение

«ГУГО ВЕНТЦЕЛЬ и ОТТОМАР АРТНАУ по нашим учетам не проходят».

9 мая 1955 г. подполковник юстиции Коренев, прокурор Главной военной прокуратуры, поставил точку в своем подробном «Заключении по делу Жуковского С.Б.», адресованном Военной Коллегии Верховного суда СССР. Коллегия под председательством полковника юстиции Коваленко спустя два месяца определила: приговор пятнадцатилетней давности отменить и дело за отсутствием состава преступления прекратить. Основанием послужило упомянутое «Заключение», которое практически коллегией и воспроизведено. Написанное бесстрастным стилем, Заключение от этого только выигрывает в своей убедительности.

«В судебном заседании Жуковский от этих показаний (данных на предварительном следствии. — В.Ж.) отказался и суду пояснил, что он никогда антисоветской деятельности не проводил…он признал себя виновным в результате применения к нему незаконных методов следствия, а допрошенные свидетели его оговорили».

Доводы Жуковского, говорит подполковник Коренев (а с ним и Военная Коллегия), подтверждаются материалами дела и проверки.

Основные обвинительные эпизоды рассмотрены достаточно подробно. Ни один не подтвержден фактами. Многие проходящие по делу лица (перечислены) вообще никаких показаний против отца не дали. Другие, его оговорившие, либо на суде от этого отказались, либо (как Цесарский и Фриновский) «хотя и назвали Жуковского как участника антисоветской заговорщической организации, но конкретных фактов его преступной деятельности не привели».

Эти и другие показания в суде не проверялись.

«Жуковский на предварительном следствии показал, что он по шпионской деятельности был связан с Артнау, Вентцелъ, Гильгер и Кестринг. Однако проверкой по делу принадлежность указанных лиц к германской разведке не подтвердилась и их связь с работниками НКВД СССР не установлена».

Очень интересный довод. Загадочный. Откуда мог знать подполковник Коренев, принадлежали или нет к германской разведке Артнау и другие указанные немцы? Возможно, свою роль сыграл доступ к некоторым немецким архивам, открытый для наших компетентных органов благодаря победе в Отечественной войне. (Написано до знакомства с томом 3 дела. Теперь «смелая» гипотеза о «загадочном» доводе подтвердилась полностью.)

«Таким образом, в настоящее время стало известно, что предварительным следствием не были собраны доказательства для обвинения Жуковского в том, что он, работая в торгпредстве СССР в Берлине, расхищал государственные средства, финансировал Троцкого и троцкистские организации, печатал троцкистскую литературу и перебрасывал ее в СССР, а также с 1928 года занимался шпионажем против СССР.

Жуковский также необоснованно признан виновным и в том, что он в 1938 году был завербован Ежовым Н.И. в заговорщическую организацию, лично вербовал в нее участников и проводил вредительскую и иную предательскую деятельность».

Эпизод с голосованием в 1923 году за троцкистскую резолюцию, естественно, подтвержден, однако «Данных о проведении Жуковским какой-либо антисоветской или антипартийной деятельности в последующее время не имеется».

Юридическая реабилитация повлекла за собой и посмертное восстановление в партии.

Результаты проверки дела Жуковского С.Б.

б)

Справки о реабилитации:

а. Справка ВК от 6 июля 1955 г.

б. Письмо ГВП от 13 июля 1955 г.

Письмо Военной коллегии Верховного суда РФ от 28 января 1992 г. о перерегистрации смерти Жуковского С.Б. в связи с искажением данных, указанных при первоначальной регистрации 

Повторное (исправленное) свидетельство о смерти

Справка о признании сына пострадавшим от политических репрессий

Архивно-следственное дело Елены Георгиевны Жуковской-Шатуновской умещается в одной папке, где, помимо собственно материалов следствия (главным образом протоколы допросов, затем всяческие документы вроде «постановлений» — об избрании меры пресечения и о продлении сроков следствия и т. п.), хранятся заявления или «жалобы» самой Лены, а также ее отца Г.Б. Шатуновского.

Итак, за Леной пришли 11 ноября 38 г., когда не минуло и трех недель после ареста отца. На этот раз для «производства ареста и обыска» оказалось достаточно одного «разведчика недр», тем более, видимо, что поджимала перегруженность «органов» такой работой. На эту перегруженность, как уже упоминалось при описании первого обыска, жаловался (по показаниям С.Б. Жуковского) начальник соответствующего отдела Попашенко. Его подпись, вслед за Бериевой, украшала ордер, выписанный на отца. Сам Попашенко до водворения на Лубянке входил в состав северокавказской «дружины» Евдокимова, фигурирует в его показаниях (как быв. начальник Кубанского Окр. отдела ОГПУ), являясь одним из «заговорщиков», и разделил судьбу своего принципала.

На этот раз ордер Лены был подписан тем же Берией (в виде, собственноручно, «ЛБ»), зато вторую подпись дал уже не Попашенко. Повезли Е.Г. в Бутырки, но перед этим, естественно, пришлось решить участь малолетних Наташи и Сережи (я к этому времени по настоянию старших, включая Лену, возвратился на Грановский). На гуманное предложение отправить малышей в детдом несчастная мать реагировала внешне спокойно, но недвусмысленно: «Только через мой труп». В результате детей удалось водворить к деду — Георгию Борисовичу, который жил неподалеку вместе с женой Татьяной Никифоровной и их шестнадцатилетней дочкой Валей.

Ордер на арест Е.Г. Жуковской-Шатуновской

И начался Бутырский этап жизни тридцатидвухлетнего научного сотрудника Академии химзащиты, недавней счастливой жены и матери двоих детей. Для советской действительности тех лет — достаточно заурядная метаморфоза.

Автобиография арестованной Елены Георгиевны Жуковской-Шатуновской. 22 ноября 1938 г. Приведем выборки.

Постановление об избрании меры пресечения

«Отец мой был газетным работником; происходил он из очень бедной семьи, в которой было много детей. Образования он не получил, все знания приобретал путем самообразования. Отец и мать его были евреи.

Мать моя еврейка по происхождению… После замужества окончила акушерскую школу и работала по этой специальности с перерывами до 1922 г.». В том же году Лена окончила школу в Петрограде. «К этому времени отец мой женился вторично (после развода. — В.Ж.) и у него родилась дочь Валентина…

Я списалась с матерью и мы в одно и то же время приехали с ней в Москву. Жили мы около полгода у знакомых матери, а затем отец получил для нас комнату. Он тогда работал сотрудником Известий ЦИК. Адрес мой был М. Дмитровка д. 16, кв. 1. Осенью 1922 г. я по конкурсу поступила в Московское Высшее Техническое Училище (Коровий брод д. 10) на хим. факультет. Там я впервые познакомилась с С.Б. Жуковским, но знакомство это было не тесное; его знали все студенты химики т. к. он был представителем от студенчества в президиуме факультета. Я даже не знала как его зовут по имени. Училась я довольно хорошо с большим напряжением, т. к. поступила имея всего 16 лет. У меня в ВУЗе было много товарищей и друзей, но большей частью молодежь. Мать моя работала в то время не по основной специальности, т. к. болезнь ее очень ослабила. Она поступила экспедитором в «Известия ЦИК». Я получала стипендию и кроме того нам помогал материально мой отец. В 1929 г. в июне я окончила ВУЗ сделав дипломную работу у проф. Н.А. Шилова (умер в 1930 г.), она была отмечена как хорошая, была опубликована в журнале Физико-химического Общества за 1930 г.».

Заметим, что Николай Александрович Шилов — выдающийся русский химик. Процитируем его отзыв на дипломную работу: «Е.Г. Шатуновская обнаружила в своей работе уменье изучить специальную литературу вопроса, разобраться в опытах, правильно поставить задачу и осуществить ее экспериментально. Вообще Е.Г. Шатуновская показала серьезный интерес к науке и серьезную подготовку к дальнейшей вполне самостоятельной научной работе».

(Прошу читателя извинить за небольшую паузу в изложении, которую я делаю, повинуясь своей педантичности. Дело в том, что исторический адрес МВТУ, который мне известен еще со слов матери, — Коровий брод, 3, а не 10, как указано в приводимой автобиографии. Однако и опиской это не назовешь, просто Лена дала адрес не главного корпуса училища, но здания химфака, расположенного напротив по другую сторону улицы (впоследствии отпочковавшаяся от МВТУ Академия химзащиты). Правда, сегодня все это уже архаика, а именно с 1930 года вместо недостаточно адекватного эпохе Коровьего брода имеем более передовое, прогрессивное название — 2-я Бауманская ул., как будто недостаточно наличия одной Бауманской, тем более, что имя этого революционера носит еще и само училище. Впрочем, и училища-то как бы уже и нет: с 1989 г. оно стало называться МГТУ (государственный технический университет). Если к трансформации «Коровьего брода» администрация МВТУ, скорее всего, непричастна, то за новую аббревиатуру ее следует упрекнуть. Не хватило вкуса сохранить традиционное, известное в мире наименование, как это сделали, например, в СТАНКИНе или ГИТИСе, хстя и они повысили свой официальный статус.)

Далее в автобиографии:

«По ходатайству кафедры была оставлена в МВТУ как аспирантка и до февраля 1931 г. там дальше училась и вела научно-исследовательскую работу. За этот период опубликованы две работы в Zeitschrift fiir physicalische Chemie (журнал физ. химии)».

(Окончание аспирантуры в то время было событием, так сказать, самоценным, потому что ученая степень кандидата наук учреждена у нас лишь в 1934 году.)

«В то время как я делала дипломную работу, заболела тяжело моя мать и в марте 1928 г. она умерла в клинике Московского Университета. Я продолжала жить там же одна.

В мае 1930 г., впервые после многих лет перерыва (примерно с 1925 г.) я снова услышала фамилию Жуковского и встретилась с ним. После этого вскоре мы сошлись с ним, а с декабря 1930 г. он переехал ко мне на Малую Дмитровку. В 1931 г. в феврале меня перевели из МВТУ в институт им. Карпова (физико-химический). Там я работала в лаборатории академика А.И. Фрумкина до конца 1931 г., когда ушла в декретный отпуск. Работа, сделанная мною в институте им. Карпова, опубликована в журнале Прикладной Химии.

1-го декабря 1931 г. я родила дочь Наталью и в родильном доме получила от мужа записку о том, что он неожиданно назначен ЦК ВКПб заместителем торгпреда в Германию.

В январе 1932 г. мы уехали в Берлин. Там первое время я не могла устроиться на работу, а затем меня взяли в качестве инженера в металлургическое бюро, где я должна была следить за новостями техники в области цветной металлургии и составлять сводки. Несмотря на материальную выгодность моей работы, мне она вовсе была не по душе и я будучи летом 1932 г. в отпуску в Союзе была у академика Фрумкина и просила его помочь мне устроиться на работу в научно-исследовательский институт в Берлине. Все мои попытки в этом направлении были безрезультатны. Фрумкин дал мне письмо к проф. Полани, бывшему перед этим в Москве на физико-химической конференции. Проф. Полани принял меня к себе в лабораторию в ноябре 1932 г., где я работала совместно с доктором Геллером. Проработала я там до лета 1933 г. В январе 33 г. после прихода Гитлера к власти, начался разгром лаборатории Полани, т. к. он сам по происхождению еврей и венгерец. Геллер также еврей. Их всех удалили из Германии, а я еще до их отъезда ушла из института, т. к. атмосфера работы была невыносима для советского гражданина. В августе 1933 г. муж добился перевода в Москву и мы с дочерью переехали в Москву. Жить в Москве нам было негде и мы заехали к моему отцу. Затем поехали в Крым в отпуск и по возвращении оттуда переехали в предоставленную нам квартиру в надстройке (ул. Станкевича д.16). (Сейчас это Елисеевский проезд. — В.Ж.) Муж был назначен в коллегию Наркомвнешторга, но не успел там приступить к работе, как в начале 34 г. был избран в КПК при ЦК ВКП(б), о чем узнал из газет.

Я в конце 1933 г. снова поступила в институт им. Карпова на должность старшего химика и проработала там до середины 34 г., когда снова должна была прервать работу из-за рождения сына Сергея (октябрь 1934 г.). Затем в моей работе был перерыв до декабря 1935 г. т. к. у меня не с кем было оставить дома двух маленьких детей. В декабре 1935 г. я поступила в лабораторию Гос. института цветных металлов, где за год сделала работу по гальванотермической защите металлов от коррозии. Опубликована работа эта в журнале «Борьба с коррозией» за 1937 или 1938 год. Вслед за этим мне удалось перейти на работу более мне близкую по специальности в Академию хим. защиты РККА (Быв. хим. факультет МВТУ) на кафедру А.Д.

После оформления в марте 1937 г. я приступила к работе и работала там в качестве научного сотрудника до дня ареста моего включительно. За этот период я успела экспериментально закончить свою диссертационную работу. О содержании работы ничего сообщить не могу. Работа была оценена как отличная и мне было предложено участвовать в конкурсе на лучшую научно-исследовательскую работу 1938 г.

Всюду где бы я не работала, я вела общественную работу, главным образом по профессиональной линии. В последний год работала агитатором по выборам в Верховный Совет, по размещению займа, была профоргом кафедры.

Отец мой в настоящее время работает дома по договорам с издательствами. Он кандидат в члены Союза Советских писателей».

Показания отобрал мл. следователь следчасти НКВД лейтенант г/б Доронкин.

Следствие продвигается по накатанной тропе. Познакомимся с протоколами допросов. Грамматические ошибки, как правило, не исправляем. Собственные примечания даем в скобках.

С.С.С.Р.

Народный Комиссариат Внутренних Дел

Главное Управление Государственной Безопасности

Протокол допроса

1938 г. декабря мес. 7 дня. Я, мл. следователь Доронкин допросил в качестве обвиняемой Жуковскую-Шатуновскую Елену Георгиевну…

ВОПРОС: Что Вам известно об антисоветской деятельности Вашего мужа?

ОТВЕТ: Об антисоветской деятельности моего мужа мне ничего не известно.

ВОПРОС: Перечислите знакомых Вам лиц, которые посещали Вашу квартиру?

— Из знакомых нашу квартиру посещали очень мало, за исключением родных, т. к. жили мы очень замкнуто.

Из посещавших нас людей мне известны следующие: Фин — товарищ мужа по школе, Питковский, Романов, Гроссман Владимир Яковлевич — работник Комиссии Парт, контроля (впоследствии работал также председателем Правления Стройбанка. — В.Ж.), Чубин Яков Абрамович — секретарь ЦК ВКП(б) Туркменистана, Поскребышев Александр Николаевич, работает в секретариате Сталина.

(Внизу листа приписка, которая сделана рукой следователя: «Поскребышев Александр на нашей квартире не разу небыл. Ел. Жуковская-Шатуновская».

Упомянутый Я.А. Чубин, член партии с 1915 г., вошел в число немногих членов КПК, которые не арестовывались, по крайней мере, в ходе «ежовщины». Был выбран делегатом с решающим голосом от Туркменской парторганизации на XVIII съезд партии, 1939 г. Там, как и положено, выступил, затем избран членом Центральной ревизионной комиссии. И все же спустя какое-то время карающая длань, словно возмещая недавно упущенную возможность, его настигла, хотя и без расстрельного финала. Запомнилась лишь разгромная заметка в «Правде»: Чубина вывели из Центральной ревизионной комиссии. Все же любимого вождя мудрый Чубин пережил и в завершение своего земного пути даже удостоился краткого некролога, опубликованного той же газетой.)

ВОПРОС: Кто из работников НКВД посещал Вашу квартиру?

ОТВЕТ: Из работников НКВД нашу квартиру посещали: Фриновский, Шапиро, Цесарский. (Приписка внизу листа: «Фриновский один раз заходил во двор на даче». Здесь уместно подчеркнуть, что в момент допроса Фриновский находился еще «наверху», занимая должность наркома Военно-Морского флота.)

ВОПРОС: Кого из работников НКВД Вы посещали вместе с мужем?

— Один раз были на квартире Ежова, Фриновского, Цесарского. Больше ни к кому из сотрудников НКВД мы не ходили,

— Вы выезжали куда-либо за границу?

— В 1932—33 г. мой муж находился в командировке в Германии и я выезжала вместе с ним.

ВОПРОС: Кто посещал Вашу квартиру в Германии?

ОТВЕТ: В Германии нашу квартиру посещала моя знакомая Фенштейн (Файнштейн. — В.Ж.), жена работника торгпредства, Фридрихсон (зам. торгпреда, а впоследствии, до ареста — зам. наркома внешней торговли. — В.Ж.) с женой.

Не знаю, о каком именно визите к Фриновскому упоминает Лена. Со своей стороны я помню спонтанно предпринятую поездку в Жуковке на недалеко расположенную от нас дачу Фриновского — посмотреть кинофильм «Чкалов». В небольшом просмотровом зале, скорее, комнате, помимо самого хозяина, находился еще Поскребышев, который хотя и улыбался шуткам, но за все время, кажется, и слова не ВЫМОЛВИЛ. А шутили ПО поводу ТОГО, ЧТО «ВОТ сейчас Поскребышев будет звонить Чкалову», — это в связи с той сценой фильма, когда Чкалов тревожно ожидает сигнала от Сталина с разрешением на уникальный полет.

В хронологической последовательности (хотя из дела не видно, в какой очередности 7 декабря располагаются допрос и приводимое ниже постановление) возникает небезынтересный документ:

«Утверждаю»

17 февраля 1939 г. Пом/нач. Следчасти НКВД (Никитин)

Постановление

об избрании меры пресечения и предъявления обвинения Г. Москва 1938 г. декабря 7 дня Я, Доронкин, мл. следователь следственной части Отдела 3 Главного Управления Гос. безопасности НКВД, рассмотрев следственный материал по делу № 21434 и приняв во внимание, что гр. Жуковская-Шатуновская Елена Георгиевна, 1906 г. р., ур. г. Вознесенск, гр. СССР, работавшая ст. научн. сотр. Академии химзащиты достаточно изобличается в том, что будучи женой Жуковского скрывала его контрреволюционную и шпионскую деятельность.

Постановил:

гр. Жуковскую-Шатуновскую привлечь в качестве обвиняемой по ст. ст. 17 и 58—6 УК, мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда избрать содержание под стражей в Бутырской тюрьме.

Уполномоч. Доронкин

Настоящее постановление мне объявлено 7 декабря 1938 г.

Подпись обвиняемого.

Ну прямо не логически выстроенное постановление, а какая-то замысловатая головоломка. Во-первых, содержание под стражей назначено почти через месяц после того, как Лену посадили в Бутырки. Мало этого, указанное назначение, как представляется, не имеет законной силы еще два с лишним месяца — вплоть до того дня, как оно было утверждено, иначе «Утверждаю» вообще лишено смысла. Наконец, при самой буйной фантазии из цитированного протокола допроса невозможно усмотреть даже намека на то, что Е.Г. «достаточно изобличается (!)» в сокрытии контрреволюционной и шпионской деятельности мужа.

Показания 13 января 1939 г.

ВОПРОС: Как часто Вашу квартиру посещали Шапиро и Цесарский?

ОТВЕТ: Шапиро и Цесарский были по два раза на даче (Томилино) с женами.

— Кто из работников НКВД посещали Вашу квартиру в Москве?

— Из сотрудников НКВД в Москве нашу квартиру никто не посещал за исключением некоторых сотрудников, с бумагами, когда муж был болен.

— Чью квартиру из сотрудников НКВД в Москве Вы посещали?

— Из сотрудников НКВД в Москве мы никого не посещали, были заняты работой.

ВОПРОС: Какие у Вас были взаимоотношения со своим мужем Жуковским?

ОТВЕТ: Взаимоотношения у меня с мужем Жуковским были хорошие.

— Что Вы знаете о контр-революционной работе своего мужа?

— О контрреволюционной работе своего мужа я абсолютно ничего не знаю.

ВОПРОС: Нам известно, что Вы являетесь соучастницей контр-революционной деятельности своего мужа?

ОТВЕТ: Я не могла предполагать, что мой муж занимается контр-революционной работой и ни какого участия не принимала.

— На протяжении восьми летней совместной жизни Вы не могли не знать о к-p деятельности своего мужа. Следствие предлагает прекратить запирательство и дать исчерпывающий ответ по этому вопросу?

— Я ни о какой к-p. деятельности своего мужа — Жуковского не знала и не могла предполагать, считала его преданным и честным человеком.

ВОПРОС: Расскажите о Ваших близких знакомых в Берлине?

ОТВЕТ: В берлине я дружила с Файнштейн Антониной она работала в Советских учреждениях.

ВОПРОС: Кто из работников торгпредства посещал Вашу квартиру?

ОТВЕТ: К нам на квартиру приходили на день рождения — Фридрихсон с женой и Файнштейн с женой, один раз была Русина Зоя.

Допросил следователь Масленкин.

Из Протокола допроса от 22 февраля 1939 г.

ВОПРОС: Что Вы знаете о Шатуновском Евгении Евгеньевиче?

ОТВЕТ: Шатуновский Евгений — это мой двоюродный брат, он временно жил у нас на квартире. Могу обрисовать его только с хорошей стороны. Очень способный литератор.

(Добавлю, что Е. Шатуновскому принадлежат слова часто исполнявшейся песни «Моя страна, страна такая…», музыка которой написана композитором Юрием Милютиным. Женя действительно занимал место члена семьи, а незадолго до трагических событий даже привел в дом свою новую молодую жену.)

Обращаясь к следующим протоколам, сообщим предварительно, что в камере, куда поместили Лену, содержались еще три женщины — С.Д. Лаврентьева, Ю.Н. Туполева (жена знаменитого авиаконструктора) и О.А. Зайончковская-Попова. Для нас сейчас особенно интересна последняя. Из протокола допроса узнаем о ней: 1892 г. р., ур. г. Ленинград. Гр. СССР, русская, до ареста без определенных занятий. В свою очередь, Лена в одном из заявлений-жалоб говорит о сокамернице, как о старой дворянке, жене убитого белого офицера и дочери царского генерала, обвинявшейся в шпионаже.

Интригу составляет тот факт, что эта дама была доносчицей, стукачкой, о чем сегодня достаточно известно, но тогда это знал гораздо меньший круг людей, и уж во всяком случае не Лена. За что и — без вины виноватая — поплатилась.

(Более подробная информация о Зайончковской-Поповой содержится в книге историка Б. Соколова³⁶, который, правда, не упоминает вторую фамилию «героини», а также, мимоходом, называет ее Татьяной Андреевной, тогда как в приводимом далее протоколе допроса говорится об Ольге Андреевне. (См. также³⁸.)

Ее отец — генерал-лейтенант царской армии, профессор Военной Академии РККА военный историк А.М. Зайончковс-кий. Агент ВЧК с 1921 г. К этому «хобби» он привлек и свою дочь. Еще в двадцатые годы снискавшая доверие «органов» Зайончковская «разрабатывала» Тухачевского, т. е. добывала на него фальсифицированный компромат, который ОГПУ накапливало, так сказать, впрок. И уже в 1934 году «вездесущая Зайончковская… информировала о будто бы существующем заговоре военных, планирующих покушение на Сталина». Агентурная дама «Даже в хрущевскую оттепель… как и другие сексоты, не понесла наказания за доносы»).

Итак,

Протокол допроса

обвиняемой Зайончковской-Поповой

Ольги Андреевны от 4 апреля 1939 года Допрос начат в 24 ч. 00 Допрос окончен в 3 ч. 30 м.

(Видим, что собеседование велось ночью. Возможно, именно в связи с этим стилем не привилось нововведение — указывать время допроса. Действительно, ведь ночной вызов к следователю сам по себе напоминает пытку, тем более, когда речь идет об особе слабого пола. Притом днем в камере спать не разрешалось.)

ВОПРОС: Что Вам известно об арестованной Жуковской, находящейся совместно с Вами по камере?

ОТВЕТ: Жуковскую Елену Георгиевну я знаю с октября месяца 38 г. (Неточность: в октябре Лена была еще дома, ее арестовали 11 ноября.)

Фамилия ее девичья — Шатуновская. До знакомства в камере я ее не знала. После прихода в камеру она мне сообщила, что она является женой зам. Наркома Внутренних Дел по административно-хозяйственной части — Жуковского Семена Борисовича.

Сама же — научный сотрудник военно-химической академии им. Ворошилова. Ее самомнение, как научного сотрудника, безгранично, поэтому она возмущается, что ее расценивают как жену, а не как самостоятельную единицу.

По моим личным наблюдениям я делаю вывод, что Жуковская очень скрытная, тупая (подчеркнуто, с вопросом. — В.Ж.), не честна, что подтверждается частыми отказами от своих слов, сказанных в камере.

Переходя к характеристике ее мужа, со слов Жуковской могу заметить, что она его характеризует, как честнейшего и ценного человека для Советского Союза и только по тупоумию НКВД он был арестован.

Мне кажется, что ее муж Жуковский, по своим делам с ней делился. Я исхожу из того, что по приходе в Бутырскую тюрьму она была полностью информирована об арестах всех работников НКВД, в частности о Николаеве.

Жуковская говорит, что ее муж был арестован также невинно как и она и что в НКВД происходит полный произвол, что приведет к борьбе между ЦК ВКП(б) и органами НКВД.

На мой вопрос «чем Вы можете обосновать, что в НКВД полный произвол», она ответила «об этом ей говорил муж и на это имеются факты». Конкретных фактов не приводила. Интересно отметить, что отношение ее к Фриновскому очень лестное. Это видно из того, что она Фриновского характеризует, как идеального человека. В начале ее ареста она очень охотно говорила о своих и связях мужа с Фриновским, но в последнее время она стала замкнута, т. к. в камере ходит слух, что Фриновский арестован. Достоверность слуха, конечно, никто не знает. Насколько я помню, об этом сказала Туполева, узнала она об этом в больнице. (Фриновского арестовали 6.4.39 г., т. е. двумя сутками позже дня (ночи) допроса. — В.Ж.)

В дальнейшем из ее разговоров я сложила свое впечатление, что арест и ее, и ее мужа был им известен. Об этом как будто бы сказал им Фриновский.

Будучи в камере и разговаривая с Туполевой, Жуковская произносит такие слова, что Фриновский в разговоре с ними указывал, что он сам понимает, что аресты проходят незаконно и что он ничего не может сделать, т. к. боится, чтобы его самого не сместили с работы. Но в дальнейшем все будет исправлено, т. к. в руководстве имеются здравомыслящие люди, которые такое вредительство, как вредительство проводимое органами НКВД по уничтожению русской интеллигенции — сгладят. Далее замечает, что по-сколько ордер на ее арест был подписан Берия, то следовательно, и он относится к вредителям в НКВД.

Жуковская говорит, что пока Фриновский существует и является решающим в области рассмотрения следственных дел на Особом Совещании, то за участь своих мужей, что они будут целы, она не беспокоится. Но впоследствии, когда она узнала, что Фриновского в органах нет, то произнесла: «как жаль, что он ушел», но ничего, продолжает далее, Берия должен будет искать человека, который бы имел влияние, вернее авторитет и помог ему в подборе кадров. Но т. к. Берия человек решительный, то услуг Фриновского он не принял, а отсюда ясно, что Фриновский не имеет влияния на Берия. Так что все попытки войти в сношения с Берия и привлечь его на свою сторону не имели успеха.

Опасаясь, чтобы посторонние не слышали фамилию Фриновского, они его называют «Фрина» и по объяснению Жуковской, Фриновского таким именем называли в интимных кругах.

В одном из разговоров Жуковская сказала так, что мол «если бы я поговорила с Берия, то могла бы составить впечатление насколько он близок к взглядам Михаила Петровича (т. е. Фриновского)».

Вот в основном разговоры Жуковской, проводимые в камере.

Далее Зайончковская приводит сведения, относящиеся к некоторым другим лицам, в том числе уже расстрелянным или арестованным. И наконец:

«Округляя сведения о Фриновском мне бы хотелось сообщить и такой факт, как встреча Тухачевского с Фриновским на квартире Протас Амалии Яковлевны, квартира которой для Тухачевского являлась более удобной, т. к. он не хотел чтобы знали, что он встречается в ее квартире с такими людьми как Фриновский, о которых она мне не упоминала».

ВОПРОС: Что еще можете сказать о Жуковской?

ОТВЕТ: В основном мною сказано все, кроме того, что мне кажется вопрос о том, что она была в Герма-нии, был невыяснен. По этому поводу она дает путанные ответы».

Допрос прерывается.

Допросил: Следователь 00 ГУГБ НКВД СССР лейтенант гос. безопасности Леонов

Время следующего после перерыва допроса не обозначено. Допрашивал на этот раз Масленников. Текст написан от руки.

ВОПРОС: Что Вам известно об Жуковской-Шатуновской?

ОТВЕТ: Я с ней познакомилась в камере. Мне известно с ее слов, что она жена быв. зам. наркома Внутренних дел Семена Борисовича Жуковского. Сама она работала научным сотрудником, по химии, в Военнохимической академии им. Ворошилова. Мне известно из ее слов, что она вместе с мужем работала в Германии.

— Что Вам известно о ее работе в Германии?

— Жуковская рассказывала, что она была командирована на германский химический завод около Берлина для поднятия своей квалификации. По рассказам Жуковской она покинула Германию в связи с приходом к власти фашистов, т. к. она глубоко их ненавидит. Одновременно Жуковская рассказывала, что она бывала часто на приемах у посла в Германии Хинчука.

ВОПРОС: Она рассказывала зачем ходила на прием к Хинчуку?

ОТВЕТ: На эту тему она не любит говорить. Объясняет свой вызов к Хинчуку тем, что она очень интересная дама.

— Что Вам известно о ее антисоветских разговорах в камере?

— Она считает арест своего мужа а так же и свой глубоко не правильным и вредительским. При этом говорит, что надо посадить тех кто давал санкцию на их арест.

Кроме того Жуковская говорит, что НКВД арестовало и держит очень много невиновных людей объясняя это общей вредительской политикой партии. Кроме этого мне ничего о Жуковской не известно. Протокол допроса от 4 апреля 1939 г. подтверждаю целиком.

ВОПРОС: Вам известно отношение Жуковской к следствию?

ОТВЕТ: К следствию относится очень пренебрежительно называя следователя жандармом и всячески его оскорбляя.

— Что Вам еще известно о Жуковской?

— От мужа Жуковской известно что деньги идущие на агентурную и другую работу в НКВД тратились на личные нужды работников.

ВОПРОС: Кто из камеры может подтвердить Ваши показания в отношении Жуковской?

ОТВЕТ: Мои показания в отношении Жуковской могут подтвердить: Туполева Юлия Николаевна и Лаврентьева Софья Давыдовна.

Много лет спустя Лена мимоходом упомянула об этом эпизоде: «Когда я узнала, что она (Зайончковская) в тот же вечер рассказала следователю о нашем разговоре, то я прямо…» — брови подняты, глубокий вдох, что естественно воспринимается как «была ошарашена и потрясена».

Создается впечатление, что доносчица не клевещет явно, не придумывает какие-то криминальные факты, но вместе с тем что-то путает.

Если не считать передачи дел, то Фриновский со своим преемником Берией совместно практически не работал, а наркомом Военно-Морского флота был назначен (с опубликованием в газетах) за два месяца до ареста Лены, когда и отец еще оставался на свободе. Так что об уходе Фриновского с Лубянки Лена узнала вовсе не в тюремной камере, как это следует из рассуждений Зайончков-ской, которые, таким образом, оказываются бессвязными.

Что касается «безграничного самомнения», то эту крайнюю оценку следует объяснить дореволюционным воспитанием и мировоззрением госпожи Зайончковской, которая, надо думать, не считалась с возможностью, что статус дамы способен определяться ее собственными достижениями, а не только чином мужа. Иначе говоря, Е.Г. знала себе цену, а то, что ее самооценка не была преувеличенной, показала жизнь: Лена не только сумела преодолеть 17 лет тюрьмы, лагеря и ссылки (чему, кстати, помогла ее квалификация химика), но затем вернулась к научной работе, подготовила и защитила кандидатскую диссертацию.

В одном из заявлений на имя Берии, касаясь показаний Зайончковской, Лена пишет: «На мой вопрос о том, можно ли верить такой бессмысленной лжи, ничем не подтвержденной, наоборот, опровергнутой свидетелем, следователь Масленников ответил: «Да, это ерунда».

А коли так, мысленно обратимся к следователю — можно ли, основываясь на этой ерунде, категорически признать «добытые данные достаточными для предания суду»?\

Виртуальный ответ Масленникова выглядит достаточно просто: так как приговор известен заранее (по Дудинцеву-Солженицыну «решение предшествует обсуждению»), а вся процедура тщательно засекречена от посторонних глаз и ушей, то ерунда от Зайончковской вполне сойдет.

По поводу свидетельского опровержения, на которое ссылается Е.Г., обратимся к показаниям Лаврентьевой Софьи Давыдовны 1903 г. р., ур. г. Ленинград, до ареста без определенных занятий,

от 23 апреля 1939 г.

ВОПРОС: Вы в одной камере с Жуковской-Шатуновской Еленой Георгиевной?

ОТВЕТ: Да в одной.

ВОПРОС: Что Вам известно о Жуковской?

ОТВЕТ: Мне известно, что Жуковская-Шатуновская жена б. зам. Наркома Жуковского, до ареста работала научным работником по химии. Ездила с мужем в Германию.

— Что еще Вы знаете о Жуковской?

— Жуковская говорит, что ее мужа а также и ее арестовали невинно.

ВОПРОС: Что Вам известно об антисоветских высказываниях в камере Жуковской?

ОТВЕТ: Об антисоветских высказываниях Жуковской мне ничего не известно — их не было. Мне больше о Жуковской ничего неизвестно.

Тем же днем Масленников, судя по протоколу, дает Лене возможность оправдываться:

ВОПРОС: Вы ведете в камере такие разговоры, что Ваш муж Жуковский арестован по «халатности НКВД»?

ОТВЕТ: Нет я таких разговоров не вела

— Вы говорили о произволе е НКВД, о массовых необоснованных арестах?

— Я говорила, что меня удивляет то, что арестовывают жен, о каком то массовом необоснованном аресте разговоров не было.

ВОПРОС: Какие вели разговоры о Фриновском?

ОТВЕТ: Я обрисовала наружность Фриновского, о котором меня расспрашивала Зайончковская, других разговоров о Фриновском не было.

— Какие еще были разговоры в камере?

— Разговоры ведутся на бытовые темы самые разнообразные.

ВОПРОС: Что еще можете добавить к своим показаниям?

ОТВЕТ: Никаких к-p. разговоров в камере не веду и ни какой клеветой на органы НКВД не занимаюсь.

23 апреля следователь Масленников составляет «Протокол об окончании следствия» (хотя, как будет видно, об «окончании» говорить еще рано).

«Признав предварительное следствие по делу законченным, а добытые данные достаточными для предания суду, руководствуясь ст. 206 УПК, объявил об этом обвиняемому, предъявил для ознакомления все производство по делу и спросил — желает ли обвиняемый чем-либо дополнить следствие.

Обвиняемый Жуковская-Шатуновская Е.Г. ознакомившись с материалами следственного дела заявил(а), что (свое нижеследующее заявление Е.Г. вписала на форменный бланк от руки. — В.Ж.) никогда в своей жизни я не имела ничего общего с контрреволюцией, всякая шпионская работа и предательство против Советской власти чужды моему образу мыслей и всей моей деятельности. Я смогу и после тяжелого потрясения, которым для меня является арест и пребывание в советской тюрьме, быть полезным и честным научным работником и гражданином и в таком же духе воспитать своих детей».

Бутырское сидение Лены можно условно разделить на два этапа. Первый из них заканчивается документом, оценивая содержание которого трудно подобрать должный эпитет. Остается предоставить слово тюремному канцеляриту.

1939 г., июля 11 дня следователь — лейтенант г.б. Перепелица

«Нашел:

Жуковская-Шатуновская Е.Г. является женой врага народа, быв. зам. наркома Внутренних дел СССР Жуковского.

По показаниям ЗАЙОНЧКОВСКОЙ — она знала о контрреволюционной деятельности своего мужа.

На основании изложенного

Постановил:

Жуковскую-Шатуновскую Елену Георгиевну, привлечь к ответственности в качестве обвиняемой по ст. 17–58 п. 1 «а» УК РСФСР.

Мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда избрать содержание под стражей».

«справка: Жуковская-Шатуновская Е.Г. арестована 11 / VI—39 года, содержится в Бутырской тюрьме».

О том, что человека непререкаемо именуют «врагом народа» еще задолго до суда, читателя, знакомого с предыдущим материалом, не удивит. Однако данное постановление выдается и собственным вкладом на беззаконие: арестовали Лену 11 ноября 1938 г., т. е. ровно за семь месяцев до числа, обозначенного в липовой справке, и за восемь месяцев до «избрания меры пресечения».

До сих пор изложение, начиная со дня ареста, развивалось по линии следственных действий. Но жизнь, даже самая ущербная, более многопланова. Не терял времени отец Лены Георгий Борисович. Профессиональный литератор, был он редактором всех прижизненных изданий Серафимовича. Все заявления Г.Б. Шатуновского выдают его литературную квалификацию и полны горестного чувства, испытываемого отцом из-за внезапно и безвинно попавшей в беду дочери, которой он всегда привык гордиться. Читаешь его глубоко продуманные аргументы, звучащие, с точки зрения нормального человека, очень убедительно, и ловишь себя на циничной мысли: к чему все это? Игра ведется по иррациональным правилам, обвинительный приговор предрешен, с человеческими качествами и реальными деяниями подследственной тяжесть приговора не связана, так что все призывы к справедливости, не говоря уже о милосердии, — бессмысленны. Все заявления (не только отца, но и дочери) бюрократической машиной проштамповывались, а ответ был по существу неизменен: «е пересмотре дела отказано» или «В виду того, что вновь поданная жалоба отцом осужденной не содержит новых доводов к пересмотру решения по делу, эта жалоба на основании приказа НКВД СССР… оставлена без удовлетворения…»

Процитирую первое заявление Георгия Борисовича на имя Берии от 4 апреля 1939 г.

«Она (дочь. — В.Ж.) — человек кристаллической честности и редкой бескорыстности. Позвольте привести две маленькие иллюстрации. Пробыла она немало времени со своим мужем замторгпредом заграницей и к великому удивлению кумушек не привезла оттуда никакого запаса платьев и тряпок — наряды ее не интересовали. В последний год она имела возможность по должности ее мужа пожить лучше и шире, чем жила раньше. Но это ей было чуждо. Я с радостью смотрел, как отчаянно она сопротивляется переезду в новую, более просторную квартиру (так и не переехала), как упрямо она сжимает бюджет и экономит каждый НКВД-овский рубль. После ареста ее дети перешли ко мне в подбитых башмаках, без валенок, с крайне ограниченным запасом рваного белья и платья. Я теперь должен покупать и доставать наиболее необходимое».

Цитирует «сын за отца не отвечает» и трансформирует в «жена за мужа не ответчик». Ходатайствует о скорейшем освобождении.

«Жду, верю и надеюсь». Прилагает записку Лене.

Некоторая утрировка, думаю, простительна. «Синим чулком», ни о чем, кроме науки не помышляющим, Лена, конечно, не выглядела. Одевалась прилично, не были запущены и дети. Но в основном старик прав: не только жадности, стяжательства, но и просто стремления более эффективно использовать довольно большие и практически неконтролируемые материальные возможности у супругов Жуковских не наблюдалось. Дачу, правда, поменяли, но здесь сыграли роль несопоставимо лучшие, чем в Томилино, природные условия Жуковки.

Из заявления Г.Б.Ш. Ворошилову (20 апреля 1939 г.) Любимый и уважаемый Климент Ефремович!

«Как, отец и гражданин, считаю своим долгом и своей патриотической обязанностью Довести До Вашего Сведения, как НАРКОМА ОБОРОНЫ, О СУЩЕСТВОВАНИИ ТАКОЙ РАБОТЫ Е.Г. Жуковской-Шатуновской. Работа эта, что бы ни было с ее автором, может и должна БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНА ДЛЯ ДЕЛА УКРЕПЛЕНИЯ НАШЕЙ ХИМИЧЕСКОЙ МОЩИ».

«Попутно» просит, конечно, и за Лену.

Вот это послание, единственное, привело хоть к какому-то результату. В деле, без каких-либо сопроводительных записок, появился следующий документ.

1. Е.Г. Жуковская-Шатуновская работает научным сотрудником технологической лаборатории кафедры ПХЗ Академии с 7.3.37 г. по 11.11.38 г.

2. Е.Г. Жуковская-Шатуновская окончила Химический факультет Московского Высшего Технического Училища в 1929 г. По окончании была оставлена в качестве аспиранта при кафедре неорганической химии и совместно с проф. Н.А. Шиловым выполнила 3 научно-исследовательские работы. Позднее она работала в лаборатории академика А.Н. Фрумкина (Химический институт им. Карпова) и у проф. Поляни в Германии, где выполнила также несколько научно-исследовательских работ.

3. Е.Г. Жуковская-Шатуновская является квалифицированным научным работником, обладает большим опытом экспериментирования и отлично владеет техникой исследования. На протяжении 2-х лет работы в Академии ею выполнены 2 научно-исследовательские работы в области теоретических-основ технологии сорбентов, представляющие большой практический интерес. Выводы из работы 1938 г. были проверены в НИИ-2с и полностью подтвердились.

НАЧАЛЬНИК АКАДЕМИИ

Комбриг: ЛОВЯГИН

ВОЕНКОМ АКАДЕМИИ

Дивизионный комиссар ИСАКОВ

овальная печать

Напечатано 2 экз.

1 — адресату

2 — дело

Надо полагать, запрос был сделан из канцелярии Ворошилова в ответ на цитированное заявление Шатуновского. Затем составленную характеристику переправили прямехонько в НКВД, минуя Георгия Борисовича.

Хочется отметить, что начальство Академии выказало определенную порядочность, давая положительную деловую оценку своей недавней сотруднице, арестованной по политической статье. Конечно, и осторожность не забыта, поскольку отсутствует упоминание об общественной работе, которую Лена, как и положено, вела.

Какую роль сыграл этот солидный, казалось бы, документ, нам неведомо. Скорее всего, никакой.

Еще одно заявление Г.Б.Ш. в НКВД СССР датировано 1/VIII—39 г. Текст пространный. Приложил 2 оттиска статей, отзыв Шилова и «Письмо дочери».

«Мужа своего она видала реже, чем посторонних людей: он обычно приезжал не раньше 3-х часов ночи, и когда она уезжала на работу в Академию, он еще спал».

Просит Лену освободить; разрешить свидание; передачу в размере ста руб. в месяц. Просит также передать записку в Бутырки:

«1 августа 39 г.

Дорогая милая Ленуся!

Сообщаю тебе, что дети твои совершенно здоровы. Не беспокойся о них: они сыты, одеты, обуты. Живут сейчас на даче, чувствуют себя хорошо, ни разу за все лето не болели.

Мне Союз писателей дал путевку в Сочи. Я подлечился и теперь чувствую себя лучше. Целую тебя. Твой отец».

Переход ко второму этапу «Бутырского сидения» Лены открывается «ПОСТАНОВЛЕНИЕМ» следователя, который «НАШЕЛ:

Жуковская арестована 11 ноября 38 г. как жена врага народа Жуковского б. зам. Наркома Внутренних Дел СССР. В виду того что ее муж находится под следствием в След, части НКВД в группе тов. Сергиенко.

Постановил:

Следственное дело № 21434 по обвинению Жуковской-Шатуновской Е.Г. согласно распоряжения нач. Следчасти НКВД СССР комиссара Гос. Безопасности

3 ранга тов. Кобулова, передать для дальнейшего ведение следствия в группу тов. СЕРГИЕНКО.

Следователь следчасти НКВД СССР Масленников «Согласен» пом нач следчасти НКВД СССР

Капитан Гос. Безопасности НИКИТИН

Справка:

Жуковская-Шатуновская содержится под стражей в Бутырской тюрьме.

Вещественных доказательств по делу не имеется. Следователь… Масленников».

Одновременно Масленников ходатайствует «о продлении следствия и содержания под стражей Жуковской-Шатуновской сроком на 1 месяц…», мотивируя это тем, «что нет решения в отношении ее мужа…»

Прокурор СССР М. Панкратьев продлевает.

Между прочим, упомянутый В.Т. Сергиенко в направлении карьерного взлета катапультировался, отличившись на допросах Н.И. Ежова. Довольно скоро он стал зам. нач. следчасти НКВД СССР, а с начала Отечественной войны — наркомом внутренних дел УССР. Ужасно недобро, но и выразительно пишет об этом оперившемся птенце из Лубянского гнезда Н.С. Хрущев⁴ (т. 1):

«Хотел бы рассказать еще о таком случае. Думаю, что организовал эту подлость Сергиенко… Такой длиннющий и хитрый человек. Оборотистый человек. Потом оказалось, что это был очень нечестного склада, коварный человек. В Киеве сложилась тяжелая обстановка, и мы вынуждены были перенести штаб Юго-Западного фронта в Бровары… И вдруг я получаю телеграмму от Сталина, в которой он несправедливо обвинял нас в трусости и угрожал, что «будут приняты меры». Обвинял в том, что мы намереваемся сдать врагу Киев. Сталин верил своим чекистам, считал, что они безупречные люди. В телеграмме, конечно, ссылки на них не было. Но я убежден, что никто не мог сделать это, кроме Сергиенко. Это была подлость!»

Если прямых доказательств этой, довольно обычной, подлости Никита Сергеевич, видимо, так и не обрел, то в общей оценке не ошибся. Как раз сам Сергиенко, оказавшись под Киевом в окружении, «проявил растерянность и трусость»⁴¹. Угодил в плен, откуда вскоре бежал. Положенной у нас в таких случаях проверке благодаря заступничеству Берии подвергнут не был и до 1943 г. числился на наркомовском посту. К 1945 году — генерал-лейтенант и семикратный орденоносец. В 1954 г. уволен из МВД «По фактам дискредитации высокого звания генерала», а в начале 1955 г. этого звания лишен «как дискредитировавший себя за время работы в органах…»

Моего отца Сергиенко вроде бы непосредственно не допрашивал.

Итак, новый следователь издает

Постановление

(о переквалификации обвинения)

Гор. Москва, 1939 г., сентября 7 дня, Я, Следователь Следчасти ГЭУ НКВД СССР, Сержант Г.Б. — Данилин, рассмотрев след, дело № 21434, по обвинению Жуковской-Шатуновской Елены Георгиевны в преступлениях, предусмотренных ст. 17–58 п.6 УК РСФСР, —

Нашел

11 ноября 1938 г., была арестована жена быв. Зам. Наркома Внутренних дел СССР, ныне арестованного врага народа Жуковского — Жуковская-Шатуновская Елена Георгиевна, как соучастница в контрреволюционной деятельности Жуковского.

Произведенным по делу расследованием соучастие в контр-революционной деятельности Жуковской-Шатуновской Е.Г. не установлено.

Однако установлено, что Жуковская-Шатуновская знала принадлежность своего мужа Жуковского к контр-революционной организации, но не доносила об этом органам НКВД,

На основании изложенного, —

Постановил

Ранее предъявленное обвинение Жуковской-Шатуновской Елене Георгиевне по ст. 17–58 п. 6 УК РСФСР переквалифицировать, предъявив ей обвинение по ст. ст. 18–58 п. 12 УК РСФСР.

Следователь… Данилин». Остальные подписи опускаем.

Как это все понимать? Ведь, казалось бы, срок заключения по будущему приговору известен, никаких адвокатов, тем паче газетчиков поблизости нет и в помине, отчего же тогда не воспользоваться протоколом Масленникова и сразу не передать дело в Особое совещание, которое отштампует стандартный приговор?

В самом деле, как правило, «женам» давали восемь лет заключения в ИТЛ (исправительно-трудовой лагерь). Но «как правило» — означает «не всем». Если ограничиться преследованием супруг высокопоставленных энкаведистов, то, например, жены Фриновского и Евдокимова были расстреляны. Как знать, не грозила ли та же участь Лене, и не висела ли ее жизнь на волоске вплоть до того счастливого момента, когда все же «директивные инстанции», как выражался Ежов, приняли решение в ее пользу, а уж во исполнение этого решения понадобилось ликвидировать, возможно, расстрельный пункт о соучастии в контрреволюционной деятельности.

Дальнейшее просто. На корректировку потребовалась всего неделя. На свет (бутырский, разумеется) появляются два итоговых творения следователя.

Протокол

об окончании следствия (На форменном бланке)

1939 г. Сентября 13 дня

Я… Данилин рассмотрел следственное дело за № 21434 по обвинению Жуковской-Шатуновской Елены Георгиевны в преступлениях, предусмотренных ст. 58 и 12 УК РСФСР.

Признав предварительное следствие по делу законченным, а добытые данные достаточными для предъявления суду, руководствуясь ст. 206 УПК, объявил об этом обвиняемому, предъявил для ознакомления все производство по делу и спросил — желает ли обвиняемый чем-либо дополнить следствие.

Обвиняемый Жуковская-Шатуновская Е.Г., ознакомившись с материалами следственного дела заявил, что (рукой Лены. — В.Ж.) дополнить следствие никакими новыми материалами не имею.

«Утверждаю»

Нач. следчасти ГЭУ НКВД

майор Г.Б. Мешик (Подпись не его. — В.Ж.)

19 сентября 1939 г.

Обвинительное заключение

По следделу № 21434 по обвинению Жуковской-Шатуновской Елены Георгиевны в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 18–58 п. 12 УК РСФСР

НКВД СССР стало известно, что старший научный сотрудник Академии хим. защиты им. Ворошилова — Жуковская-Шатуновская Елена Георгиевна знала о контрреволюционной деятельности ранее арестованного своего мужа Жуковского, работавшего зам. Наркома НКВД СССР, но не доносила об этом соответствующим органам Советской власти.

Произведенным по делу расследованием установлено, что Жуковская-Шатуновская Е.Г. находясь в течение восьми лет замужем за Жуковским знала о его принадлежности к к-p организации и его практической антисоветской деятельности, но не доносила об этом органам НКВД (л. д. 26–29).

Жуковская-Шатуновская Е.Г. знала также и об антисоветской деятельности врага народа Фриновского, с которым была в дружественных отношениях (л.д. 26–27).

Будучи арестованной и находясь в камере, Жуковская-Шатуновская вела антисоветские разговоры, клевеща на органы НКВД (л.д. 26–29). Жуковская-Шатуновская Елена Георгиевна в предъявленных ей обвинениях виновным себя не признала.

В недоносительстве об известной ей антисоветской деятельности врагов народа Жуковская-Шатуновская Е.Г. изобличается показаниями Зайончковской-Поповой Ольги Андреевны.

На основании изложенного, Жуковская-Шатуновская Елена Георгиевна, 1906 г. р., ур. г. Вознесенска, УССР, еврейка, гражданка СССР, беспартийная, ранее не судимая, быв. научная сотрудница Академии хим. защиты.

Обвиняется в том, что она зная об антисоветской деятельности своего мужа, бывш. зам. Наркома НКВД СССР — Жуковского и др. участниках контрреволюционной организации недоносила об этом органам НКВД, т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 18–58 п. 12 УК РСФСР.

Следствие по делу Жуковской-Шатуновской Е.Г. считать законченным, состав преступления доказанным.

На основании изложенного, руководствуясь с. 208 УПК РСФСР следственное дело № 21434 по обвинению Жуковской-Шатуновской Елены Георгиевны направить на рассмотрение Особого Совещания при Народном Комиссаре Внутренних дел Союза ССР.

Следователь…

Сержант гос. без.

Данилин

«Согласен» Ст. следователь следчасти ГЭУ НКВД

Мочалов

Пом. нач. следчасти…

Капитан гос. без. Маркеев (за него. — В.Ж.)

В последнем документе промелькнула фамилия начальника следчасти ГЭУ (Главного экономического управления) Мешика. Он, как и Сергиенко, — выдвиженцы Берии. Уже в 1941 г. занял пост наркома госбезопасности УССР и в этой же республике закончил свою карьеру наркомом внутренних дел. В 1953 г. арестован, судим вместе с Берией и его группой и расстрелян 23 декабря того же года.

Из обвинительного заключения по делу Жуковской

Постановление ОСО по Лене состоялось ровно через пять месяцев после обвинительного заключения. Объяснение такому неоправданно, на первый взгляд, большому интервалу вполне очевидно: ждали суда над мужем, который (суд), напомним, состоялся 24 января 1940 г.

Чем же этот интервал был заполнен? 28 сентября Г.Б. Шатуновский обращается с просьбой о свидании с дочерью. Ответ следует две недели спустя: «В просьбе Шатуновскому считаем необходимым отказать за нецелесообразностью…»

С аналогичной просьбой о свидании со своим отцом обращается Лена еще через полтора месяца, т. е. 13 ноября 1939 г. «У отца находятся двое моих детей, дочь и сын; мысль и тревога за них не дают мне ни одного дня покоя».

Следователь Данилин незамедлительно отказывает «до решения суда по ее делу».

2-го октября Е.Г., опротестовывая обвинительное заключение, направляет заявление «Зам. НКВД СССР гр. Кобулову». Должность адресата указана неточно; в том году Кобулов Б.З. был зам. нач. ГУГБ, потом начальником ГЭУ. Также и этот персонаж вместе с Берией, Мешиком и другими был расстрелян в декабре 1953 г.

Лена пишет:

«В формулировании обвинения следствие указывает, что моя вина установлена на основании этих показаний Зайончковской, которые являются в основной, обвиняющей меня части бессовестной, циничной ложью и клеветой, составленной так, что мне не стоило бы никакого труда их опровергнуть и доказать следствию, что это ложь. Говорить о том, что за личность сама Зайончковская и о ее к-p сущности мне не приходится, следствие знает это лучше меня.

В своих показаниях она указывает на Ю.Н. Туполеву и С.Д. Лаврентьеву, как на свидетелей; однако же в протоколе допроса С. Лаврентьевой нет ни одного слова, подтверждающего показания. Ю.Н. Туполева вовсе не была допрошена…

По существу самого обвинения мне хотелось бы добавить, что несмотря на мои хорошие отношения с мужем и дружную семью, я никогда не бывала посвящена в его дела, будучи целиком поглощенной своей чрезвычайно интересной, творческой работой. Характерно то, что муж мой, несмотря на знания в химии, также не был абсолютно знаком с моей работой и даже не знал названия моей диссертационной темы, над которой я работала два года. Никаких близких отношений и дружбы с сотрудниками мужа и их женами я не имела.

Когда я стала женой С.Б. Жуковского, я была уже инженером, вполне самостоятельным и сложившимся человеком».

Результат нулевой.

Очередное заявление Георгия Борисовича датировано 28-м октября. «Вы, товарищи, решающие судьбу моей дочери, знаете древнюю легенду о Прометее, прикованном к скале. Лишить полную научных замыслов и творческих идей молодую женщину возможности воплотить в жизнь эти идеи и замыслы — это Прометеева казнь. С этой мукой запертых творческих сил, распирающих мозг, потому что закрыта возможность их оформить и дать своему народу и государству, — с этой мукой не сравнится ни арест, ни ссылка, ни разлука с детьми, ни сознание своей невиновности…

Я прилагаю при сем фото ее детей — может быть, Вы сочтете возможным передать их матери или хоть дать ей на них взглянуть. Если это невозможно, прошу Вас карточки прислать мне обратно: на них надписи сделаны рукой дочери и они мне дороги».

К заявлению приложена служебная характеристика, написанная до ареста.

Характеристика

Работы научного сотрудника Е.Г. Шатуновской

«Е.Г. Шатуновская является высококвалифицированным научным работником, обладает большим опытом экспериментирования и отлично владеет техникой исследования. В работе проявляет самостоятельность и инициативу. Ценным качеством Е.Г. Шатуновской, как исследователя, является настойчивость в работе и умение преодолевать трудности. Ей не свойственно «падать духом» при наличии временных затруднений.

Работа Е.Г. Шатуновской на кафедре АД, несмотря на сравнительно короткий срок (с марта 1937 г.) оказалась весьма плодотворной. Ею выполнено исследование, представляющее значительный принципиальный интерес и большое оборонное значение.

По своей квалификации, знаниям и опыту Е.Г. Шатуновская является бесспорным кандидатом в члены Секции Научных Работников Академии.

Начальник кафедры АД проф. Мих. Дубинин

16 января 1938 г.».

Подписавший характеристику Мих. Мих. Дубинин, как и Лена, ученик Н.А. Шилова, а с 1943 г. академик и впоследствии Герой Социалистического Труда.

Эту же характеристику Георгий Борисович прилагает к следующему своему прошению.

«В НКВД Весьма срочно

От писателя Георгия Борисовича Шатуновского, состоящего в Союзе советских писателей Адр.: Метростроевская ул… Молочный пер., д. № 2, кв. № 7.

Тел. Г-6—53–25.

по делу

дочери моей Елены Георгиевны Жуковской-Шатуновской, арестованной 11 ноября 1938 г. в Москве по делу ее мужа, арестованного б. Замнаркома НКВД СССР Жуковского С.Б.

Моя дочь Елена Георгиевна Жуковская-Шатуновская, 33 лет, обвиняется по 58 ст. 12п.

Обвинение это я считаю необоснованным и неправильным. Все факты ее жизни говорят против этого обвинения…

Если бы она не была глубоко идейным работником, преданным Советской власти, то имея двух детей, и имея тяжелую наследственность от матери, умершей в 42 г. — базед — разве она стала бы, при полной материальной обеспеченности, которую давал семье ее муж, работать по 14–16 часов в сутки, просиживать ночи над книгами, материалами, колбами и ретортами — получая за это небольшое жалованье?

Разве она стала бы отравлять свои легкие в лаборатории, а ведь ее выносили на снег отравленную. Доследуйте факты, допросите работавших с нею в Академии и химическом институте им. Карпова — и в этом убедитесь…

Прошу также учесть, что она 14-й месяц сидит в тюрьме, она достаточно наказана, много пролито слез ее детьми, ждущими мать. Если во время следствия она была упорна и резка, то это объясняется, с одной стороны, базедом, и состоянием аффекта, с другой стороны тем, что она всегда беззаветно любила своего мужа и слепо ему верила, видя, что партия и правительство тоже ему верят и что его все возвышают. В ее действиях не было корысти…

Прошу произвести доследование — убедиться в правильности указанных фактов, освободить ее и вернуть ее в Академию им. Ворошилова, дать ей там защитить уже готовую диссертацию и продолжать ее «весьма плодотворную» (согласно характеристике) активную работу на пользу отечественной обороне.

Отец и опекун ее детей Г. Шатуновский

10/XII— 1939 г.».

13 декабря Е.Г. обращается с просьбой к Л. Берии.

«Так как ордер на мой арест был подписан Вами, я разрешаю себе просить Вас познакомиться с моим делом (оно очень мало по объему)».

Наступает следующий, 1940 год. 16 января следственное дело Лены возвращается из ОСО.

«Нач. Следств. части ГЭУ НКВД СССР

Возвращаем Вам следственное дело за № 21434 по обвинению Жуковской-Шатуновской по ст. 58–12.

Жуковская-Шатуновская обвиняется в недоносительстве о контрреволюционной работе своего мужа Жуковского, последний еще не осужден, ввиду чего дело не может быть направлено на рассмотрение Особого Совещания при НКВД СССР».

10 февраля большое заявление на имя Берии подает Г.Б. Шатуновский. Приводим выборку.

«Когда-то, до Революции реакционнейший женофоб Отто Вейнингер выставлял женщину, как «функцию мужчины», писал (в книге «Пол и характер»), что отношения между мужем и женой «есть не что иное, как отношения между субъектом и объектом… Женщина всегда требует от мужчины определенных взглядов, чтобы иметь возможность их заимствовать… Мужчина и женщина вместе только составляют человека». Вся жизнь и вся работа, культурный уровень и удельный вес моей дочери непререкаемо свидетельствуют, что она не могла быть такой «функцией» мужа и таким позаимствователем его взглядов. В этой части она стояла слишком высоко и позиции ее были нерушимы. Она работала в лаборатории Академии с ясным сердцем и незатуманенным сомнениями сознанием; никакие тревоги ее не одолевали; в партийной работе он был член комиссии партийного контроля — по советской лестнице взобрался на верхи НКВД. Ему ли не верить? Она не сомневалась, как и все окружающие в ту пору — он делает то, что нужно делать.

Проверьте «улики», и уличенное лицо, и я уверен от «улик» останутся осколки вдребезги разбитой гнусной клеветы сомнительной подлой личности — и моя дочь будет возвращена к своим малым детям и своей работе, своей стране…

Если она вернется, она будет жить со мною и будет работать на дело укрепления Красной Армии с прежней неутомимостью. Пережитые испытания и раны залечатся (труд — лучший лекарь) — и она поймет, в какой водоворот она попала и вырвалась и что надо начинать новую вторую жизнь сначала.

10 февраля 1940 г. Г. Шатуновский»

Возвращаемся к тюремно-следственной процедуре.

Приложение: по тексту

Зам нач БУТЫРСКОЙ тюрьмы ГУГБ НКВД капитан Гос. Без. Бизюков

Нач. канцелярии мл. лейтенант г.б. Юрзин

Справка

У заключенной Бутырской Тюрьмы ГУГБ НКВД Жуковской-Шатуновской Елены Георгиевны, 33 лет, со стороны внутренних органов и органов движения особых отклонений от нормы не отмечается.

Годна к ТЯЖЕЛОМУ физическому труду.

Пом. НАЧАЛЬНИКА САНЧАСТИ БУТЫРСКОЙ ТЮРЬМЫ ГУГБ НКВД

Военврач 2 ранга:

Бондаренко. (Подпись другая. — В.Ж.)

…/II—40 года Круглая печать: НКВД-ГУГБ-БУТЫР(ки) ТЮРЬМА

Ну кто после такой мощной справки посмеет обвинять советское общество в женском неравноправии!

И наконец грянул скорый и неправедный суд.

Постановление Особого совещания

Выписка из ПРОТОКОЛА 14

Особого совещания при Народном комиссаре Внутренних дел СССР

от 19 февраля 1940 г.

Постановили

Жуковскую-Шатуновскую Елену Георгиевну, как социально-опасный элемент — заключить в исправительно-трудовой лагерь, сроком на ВОСЕМЬ лет, сч. срок с 11 ноября 1938 г.

Слушали

16. Дело №-21434

по обвинению

Жуковской-Шатуновской Елены Георгиевны, 1906 г.р., ур. Гор.

Вознесенска, УССР, еврейка, гр. СССР

Нач. секретариата

Особого Совещания НКВД СССР Подпись (Факсимиле. — В.Ж.)

Отв. секретарь Особого совещания (ИВАНОВ) (подписи нет. — В.Ж.)

Круглая гербовая (красная) печать НКВД

Двумя днями позднее Лена, еще не зная о состоявшемся решении, обращается с жалобой.

Начальнику следственной части Главного Э.К. Управления от Е.Г. Жуковской-Шатуновской Бутырская тюрьма Камера 254

Заявление

Год прошел с тех пор как я (22/II—39 г.) расписалась в том, что следствие по моему делу закончено. (Похоже, Лена запамятовала: первый протокол об окончании следствия датирован 23 апреля 1939 г. — В.Ж.)

Последний раз меня вызывал следователь Данилин и уверял в том, что в ближайшие дни мне будет объявлено решение. С тех пор также уже прошло полгода.

Теперь я уже тридцать вторые сутки сижу в одиночке.

Со времени последнего вызова, когда мне стало известно впервые все мое дело, я написала три заявления по существу предъявленного мне обвинения. В ответ на них мне посылают извещения о том, что они будут рассмотрены, а результат сообщат особо. Но результата все нет, и так проходят месяцы и уже стали проходить годы (я арестована 11/XI в 1938 г.)

Это состояние напряженного ожидания для меня еще мучительнее оттого, что день и ночь меня угнетает мысль о моем больном старике отце и о маленьких моих детях отданных.

Если есть обстоятельства, которые заставляют откладывать решение, я прошу Вас, вызовите меня, хотя бы для того, чтобы объяснить мне это и сообщить о моей семье.

21 февраля 1940 г.

И вот Бутырский этап тернистой дороги подходит к концу. Лене дают свидание с отцом (в деле это не отражено).

Впереди ГУЛАГ.

Очередное пополнение контингента островной империи фиксируется двумя документами.

Талон к дубликату ордера

№ 429

Нач. 1-го Спецотдела НКВД СССР

Гор. Москва

Сообщаю, что осужденная Особым Совещанием при НКВД СССР от 19/П—1940 г. Жуковская-Шатуновская Елена Георгиевна прибыл в УПРАВЛЕНИЕ Северного Железно-Дорожного Лагеря.

Нач. 3 отд. 2 отд. лагеря НКВД

25. III. 1940 г. Подпись.

Примечание: талон направляется тюрьмой с начальником Конвоя в орган НКВД по месту отправки осужденного и органом НКВД по прибытии осужденного возвращается в 1-й Спецотдел НКВД СССР.

НКВД-СССР (на бланке почтового типа)

Гл. Упр.

исправ-труд. Лагерей

Севжелдорлаг испр. — трудовой ЛАГЕРЬ

Учетно-Распред. Отдел

26. III. 1940 г.

№ 64/2103

В учетный стол Особ. Совещания суда НКВД СССР

Гор. Москва Копия — в ОМЗ УНКВД Московская обл.

Гор. Москва

Извещение

1. Фамилия, имя и отчество Жуковская-Шатуновская Елена Георгиевна

2. Год рожд. 1906 г.

3. Название осудившего органа О.С.О. НКВД

4. Когда, по какой статье УК 19/II—40 г. С.О.Э. и

на какой срок осужден 8 лет

5. Прибыл 14/III—40 г. с. Котласе п/п Гулага НКВД

(когда, откуда)

6. Убыл (когда, куда)

Нач. УРО. СЖДЛ НКВД подпись

Лена становится обычной лагерницей, участвует в общих работах, в частности, по строительству железнодорожного моста. Не миновали ее травма и болезни.

Между прочим, в лагере Е.Г. познакомилась с другим заключенным — Остапом Вишней — по прошлой жизни известным украинским писателем. Его арестовали в 1931 году в связи с делом Скрипника. В лагере Вишня работал фельдшером. От Лены мне стал известен следующий эпизод.

После начала войны, 1941, одна канадская газета поместила статью, автор которой возражал против помощи Советской России на том основании, что у нас содержится в заключении известный украинский писатель Остап Вишня. Вишню немедленно освободили, переправили в Киев и вернули в украинский сатирический журнал «Перец», где сразу появился его же фельетон под саркастическим заглавием «Как большевики мучили Вишню».

Георгий Борисович не оставляет своих усилий. Новое прошение он адресует Берии в январе 1941 г. Он указывает, что дочь «находится в заключении — без всякой вины, только как жена б. замнаркома НКВД С.Б. Жуковского. 16 месяцев она находилась в Московской Бутырской тюрьме, а с марта 40 г. — в лагерях. Сейчас она находится в лагере НКВД в поселке УХТА, быв. ЧИБЬЮ, КОМИ АССР.

Следствие не могло установить никакой ее конкретной вины, и она приговорена ОСО НКВД к восьми годам заключения в лагеря, как социально опасный элемент».

Подробно и обоснованно характеризует Лену, подчеркивает, «Что она абсолютно ни в чем не виновата. Что в лагерях она честно и преданно работает». Просит «учесть изложенное и распорядиться о пересмотре ее дела и при подтверждении ее невиновности освободить ее».

При невозможности подобного исхода просит о некоторых послаблениях, в частности: «посылать ей ежемесячно до 150 р… Посылать ей ежемесячно продовольственную посылку (без особого распоряжения НКВД Московский почтамт посылок не принимает)…

Прошу также не ограничивать ее права переписки одним письмом в месяц, которое часто тоже не доходит.

В заключение прошу разрешить мне поехать в апреле-мае с.г. на две недели в УХТУ для свидания с дочерью.

Надеюсь, что мое письмо не будет оставлено без ответа. Отец заключенной Е.Г. Жуковской-Шатуновской и опекун ее малолетних детей, Наташи и Сережи Жуковских».

По крайней мере одну просьбу отца и деда выполнили — без ответа письмо не оставили. Вот и ответ.

«Утверждаю»

Нач. секретариата Особого Совещания при НКВД СССР капитан Гос. Безопасности

Иванов 20.11.1941 года.

Постановление

Я, оперуполномоченный Секретариата Особого Совещания при НКВД СССР, лейтенант Госбезопасности Бабаев, рассмотрев архивно-следственное дело № 795159 на осужденную Жуковскую-Шатуновскую Елену Георгиевну, в связи с жалобой ее отца на имя тов. Берия

Нашел

Жуковская-Шатуновская Елена Георгиевна…

Обвинялась в том, что знала о к.р. деятельности мужа, но не сообщила об этом органам Сов. власти.

Виновной себя не признала. С мужем жила 8 лет. Муж ее — Жуковский — бывший зам наркома НКВД СССР, осужден к ВМН, как враг народа.

В жалобе отец осужденной просит пересмотреть ее дело. Учитывая тяжесть преступной деятельности ее мужа и то, что она в антисоветской клевете на органы НКВД уличается показаниями Залочинской-Поповой (так в тексте. — В.Ж), —

Постановил

Жалобу гр. Шатуновского оставить без удовлетворения, о чем сообщить ему через 1-й Спецотдел НКВД СССР.

Оперуполномоченный секретариата Особого Совещания лейтенант Г.Б. Бабаев

«Согласен» Нач. 3 отд. секретариата Ос. Совещания НКВД СССР мл. лейтенант Г.Б. Корольков.

Образец ответа на ходатайство отца заключенной

Не молчит и Е.Г. В феврале 41 г. отправлено ее заявление Берии.

«23-го апреля 1939 г, меня вызвал следователь Масленников, который мне заявил, что я вела в камере а/с разговоры.

Эта гнуснейшая ложь и клевета была состряпана одной из трех женщин, бывших со мной в камере, — Зайончковской-Поповой О.А. причем свидетелями она приводила двух других, — Ю.Н. Туполеву и С.Д. Лаврентьеву. Туполева вовсе не была вызвана и допрошена, а Лаврентьева полностью опровергла все вымыслы Зайончковской. На мое требование устроить очную ставку, ничего не последовало, а вместо этого мне дали подписать протокол об окончании следствия. На мой вопрос о том, можно ли верить такой бессмысленной лжи, ничем не подтвержденной, наоборот, опровергнутой свидетелем, следователь Масленников ответил: «Да, это ерунда».

Через 5 месяцев меня вызвал следователь Данилин. Он представил новый протокол об окончании следствия (это уже в третий раз), где было написано, что меня обвиняют по п,12, статьи 58, т. к. следствием установлено, по показаниям Зайончковской-Поповой, что я знала и не донесла о деятельности мужа. Данилин дал мне прочесть донос. Это такая галиматья и бред, которую мне ничего не стоит опровергнуть.

С этой целью я написала заявление на Ваше имя, на имя Вашего заместителя Кобулова и прокурору наблюдающему за следствием с просьбой меня вызвать, но все безрезультатно.

Полгода после этого я просидела в камере без единого вызова. 26 февраля 1940 г. мне объявили решение ОСО о том, что я как социально опасный элемент лишена свободы сроком на 8 лет.

Считаю необходимым заявить, что я никогда не принадлежала к категории социально опасных…»

Последнее утверждение Лена обосновывает фактами биографии.

И в заключение:

«Прошу Вас принять во внимание все вышеизложенное, пересмотреть мое дело и освободить меня.

16-го февраля 1941 г. Поселок Ухта, Коми АССР Почт, ящик 226/1».

Буквально накануне войны за Е.Г. заступается сам Серафимович.

Бланк: Александр Серафимович

СЕРАФИМОВИЧ

Адрес: Москва, Дом правительства, ул. Серафимовича, 2, подъезд 13, кв. 256

Тел. 131—68—21

(Заявление написано собственноручно)

«Уважаемый товарищ Берия.

Гр. Жуковская-Шатуновская Елена Георгиевна арестована в 38 г., как жена. В тюрьме последний следователь, Данилин, не имея, как и предыдущие, данных для обвинений, использовал подлейшую и глупейшую лжесвидетельницу из одной камеры Зайончковскую-Попову О.А. Вот и весь обвинительный материал. Жуковская-Шатуновская получила 8 лет и сейчас в лагере Ухте (Коми).

Перед нами одна из роковых ошибок, — не было индивидуального подхода. Мы имеем дело с передовой советской женщиной, крупным научным работником-химиком, с блеском работавшим в области обороны. Она могла бы дать работы еще крупнее, но в суровых условиях лагеря ее силы и способности погаснут. А ведь как оборона нуждается в таких даровитейших людях, без вины вычеркнутых из наших кадров.

Товарищ Берия! Вам было подано заключенной заявление — копию прилагаю — убедительнейшая просьба рассмотреть его. Освободите, верните к настоящей работе. Большое и справедливое дело будет сделано для обороны страны.

21/VI—41.

С коммунистическим приветом

А. Серафимович».

Трудно поверить, что обращение знаменитого писателя осталось без ответа, но тем не менее такового я в деле не обнаружил. Возможно, решили ограничиться отказом на заявление Лены.

Письмо Серафимовича Берии

Александра Серафимовича довелось мне повидать самому. Как-то под вечер, еще до войны, зашел я к Георгию Борисовичу в очередной раз проведать детей (кстати, им в помощь моя мать ежемесячно давала 100 рублей).

Хозяина я застал нездоровым. У его постели сидел названный писатель, который в момент моего появления собирался уже уходить. Серафимовичу было в то время за семьдесят пять. Приземистый, сухощавый, бодрый. Спросил: «Куришь?». Я ответил отрицательно. «Молодец, и не кури. Мне уж вон сколько лет, а все не курю».

Дом, где на втором этаже обитал Георгий Борисович, был старый, деревянный, лестница темноватая, да и улочка вовсе неказистая, хотя не так далеко от центра. Хозяйка предложила проводить немолодого гостя. Куда там! «Я сам вас могу проводить», — отрезал Александр Серафимович с шутливым задором.

Еще одна просьба о пересмотре, написанная в НКВД отцом Лены, датируется 4-м сентября 1941 г. и отправлена из Елабуги Татарской АССР. Название этого города теперь неразрывно связано с памятью о Марине Цветаевой, трагически окончившей там свои дни. Елабуга была пунктом, куда эвакуировали членов ССП. Письмо Георгия Борисовича написано на 4-й день после гибели великой поэтессы. Не знаю, была ли Цветаева принята в упомянутый Союз советских писателей. Судя по БСЭ — не сподобилась.

Представляется, что с точки зрения информативности заслуживает опубликования следующий документ.

СССР НКВД Секретариат Особого Совещания… июля 1942 г.

№ 56/С— 822/3 Свердловск

Москва, пл. Дзержинского, 2 Тел.: коммутатор НКВД Краткое содержание:

Секретно

В 1 Спецотдел НКВД СССР

(4-е Отделение) гор. Свердловск

Направляем архивно-следственное дело

№ 795159 по обвинению Жуковской-Шатуновской Елены Георгиевны и жалобы осужденной и ее отца для хранения в архиве.

По аналогичным жалобам Постановлением Секретариата Особого Совещания от 20/II— 41 г. в пересмотре решения Ос. Совещания Жуков с ной-Шатуновской отказано.

В виду того, что прилагаемые жалобы не содержат новых доводов к пересмотру дела, они на основании приказа НКВД СССР № 001571 от 18/XII—40 г. оставлены без удовлетворения, о чем просьба поставить в известность заявителей.

ПРИЛОЖЕНИЕ: Жалобы 173658; 173658а; 1736586.

ЗАМ НАЧ СЕКРЕТАРИАТА Ос. Совещания НКВД СССР Капитан г.б. Боровков

Ст. оперуполномоченный Секретариата Ос. Совещания ст. лейтенант г.б. Маликов

Посмотреть бы этот приказ НКВД. Похоже, он до предела упрощал процедуру оставлять жалобы заключенных «без удовлетворения».

Писал Георгий Борисович заявления и в последующие годы, но ответы получал неизменно отрицательные.

Последний стандартный отказ секретариата ОСО датирован 17-м марта 1945 г. В это время Лена уже трудилась по своей специальности, притом весьма успешно. В результате местное начальство, в качестве награды, предпринимает усилия по досрочному дарованию свободы. Иначе говоря, по всем правилам возбуждается ходатайство об условно-досрочном освобождении заключенной. После краткой анкеты следует

Характеристика

Заключенная Жуковская-Шатуновская Елена Георгиевна в ухтижемлаг НКВД прибыла 13/ VII—40 г. Содержится на ОЛП № 9 — Леспромхоз. С 1940 года занимается научно-исследовательской работой в ухтком-бинате НКВД (кирпичный завод, НПЗ, ЦНИЛ) в качестве физико-химика и химика-аналитика. В течение всего этого периода проявила себя как высококвалифицированный специалист с серьезной теоретической подготовкой и большим опытом лабораторной работы. Она принимала активное участие в научно-исл. работе по крекингу нефти ультразвуком, по разработке потенциометрических методов анализа, а в течение 1945 г. выполнила более 100 химических анализов гипсов для проектного завода демпферного гипса. Эти анализы, сделанные в короткие сроки, дали возможность произвести качественную оценку месторождений и выполнить подсчеты их промышленных запасов. Кроме этого, в ЦНИЛе для научно-исследовательских тематических работ Жуковской сделан ряд детальных анализов различных горных пород и минералов из газонефтяных продуктивных отложений Ухтинского района. В настоящее время Жуковская занимается в ЦНИЛе вопросами специальных химических определений в связи с особыми экспедициями в районе Таманского кряжа. Систематически перевыполняет производственные задания, является аккуратным и дисциплинированным работником. Никаких взысканий или нарушений в производственной работе, а также в быту не имеет.

За отличные производственные показатели в работе, примерное поведение в быту и дисциплинированность возбуждаем ходатайство об условно-досрочном освобождении заключенной Жуковской-Шатуновской Елены Георгиевны.

Зам. нач. Управления УХТИЖЕМЛАГа НКВД полковник

Драбкин

Нач. Политотдела УХТИЖЕМЛАГа НКВД Подполковник Карасев Поставлен прямоугольный штамп:

Считать возможным заключенного Жуковскую-Шатуновскую Елену Георгиевну условно-досрочно из под стражи освободить.

За нач. оперативного отдела ГУЛАГа НКВД СССР подпись За нач. Следственного Отделения В. Смирнов (Дата отсутствует.)

Изготавливаются необходимые справки — о судимости, о месте рождения и постоянном месте жительства и вот такая

Справка

На заключенную Жуковскую-Шатуновскую Елену Георгиевну 1906 г.р., за время его пребывания в УХ-ТИЖЕМЛАГЕ НКВД Оперативный Отдел компрометирующими материалами не располагает.

Начальник оперативного отдела УХТИЖЕМЛАГА НКВД

майор Госбезопасности Денисенко

20. 11.1946 г.

Наконец весь комплект бумаг направляют в ОСО, которое не торопится, но, как говорится, дареному коню в зубы не смотрят. Лагерный этап заканчивается:

Выписка из протокола № 23-а

Особого Совещания при Министерстве Внутренних Дел СССР от 27 июня 1946 г.

Слушали

134. Жуковская-Шатуновская Елена Георгиевна, 1906 г.р., ур. г. Вознесенска УССР, еврейка, из служащих, не судима.

19.11–40 г. Особым Совещанием НКВД СССР осуждена как соц. — опасный элемент на 8 лет.

Конец срока — И.XI—46 г.

Наказание отбывает в Ухтижемлаге МВД

Постановили

За высокие производственные показатели и отличное поведение в быту Жуковскую-Шатуновскую Елену Георгиевну условно-досрочно из-под стражи ОСВОБОДИТЬ.

Нач. Секретариата Особого Совещания при Министерстве Внутренних Дел СССР Иванов (факсимиле)

Ходатайство об условно-досрочном освобождении

Постановление ОСО об условно-досрочном освобождении

Дата на протоколе ОСО опережает всего на четыре с половиной месяца дату истечения «законного» восьмилетнего срока, определенного Елене Георгиевне. И на том, повторимся, спасибо, им ведь в одночасье и удвоить срок ничего не стоило.

Видимо, «социальная опасность», исходящая от Е.Г., еще продолжала существовать, хотя и в ослабленном качестве. Во всяком случае, вместо паспорта Лена получает документ с указанием статьи 39; жить в столичных и промышленных городах запрещено. Однако в условиях сталинского послевоенного мрака Лене все же на некоторое время повезло. Вновь организованное химическое производство в Дзержинске (Горьковской области) обогатилось «завозом» специалистов, включая докторов наук, из оккупированной нами части Германии. Как же теперь им и с ними работать в нашей глубинке? Переводчики на дороге не валяются, да и переводчики-то нужны не простые, а хотя бы с некоторой химической квалификацией. Лучшую, нежели Е.Г., кандидатуру для нового завода придумать трудно.

Дело в том, что, будучи за рубежом, она, в отличие от многих любителей длительных загранкомандировок, времени не потеряла и хорошо изучила немецкий язык (как, впрочем, и С.Б. Жуковский). В обретении нового места работы ценной оказалась инициатива ученых, которые знали Лену и дружелюбно к ней относились еще со студенческих лет. В их числе, кроме упомянутого ранее академика Дубинина, могут быть названы и другие еще не старые тогда ученые мужи высокого ранга. Трудоустройство облегчилось также и тем фактом, что директором завода состоял брат Л.М. Кагановича, а такое высокое родство несколько расширяет возможности принять на работу ценного специалиста вопреки правящей бал партийно-советской шкале предпочтений.

Словом, взяли Лену и стала она работать, заведовать заводской лабораторией ко всеобщему удовлетворению. Так ведь нет, не доиздевалась еще родная власть. То ли производственная острота миновала, поскольку технологию разработали, то ли докатилась вторая волна удара по недавним политзэкам, так или иначе, но режимный город Дзержинск было предписано срочно оставить. А с органами, как известно, не спорят, против них и брат Кагановича бессилен.

Осела Лена на сетевязальной фабрике в поселке Ре-шетиха того же Дзержинского района. Что-то даже с химией отчасти связано, потому что сети для рыбной ловли вязали из капрона, а материал этот был тогда внове. Эти сети испытывали на деле, в чем и Лене довелось участвовать. В общем, что ни говори, а — форменная ссылка.

(Правда, для юных Жуковских высшее образование было не наглухо закрыто. Наташе, несмотря на отличный аттестат за среднюю школу, отказали в МГУ, на биофаке. Однако приняли в Мосстанкин. По ее следам спустя три года пошел и Сергей. Обитали в общежитии.)

Но не все стуже свирепствовать, наступила весна 1953 года, а с ней началась знаменитая оттепель.

Протест (в порядке надзора) по делу Жуковской-Шатуновской Е.Г. (почему-то с неизбежной пометкой «СЕКРЕТНО») датируется 21-м февраля 1955 г. За Ген. ПРОКУРОРА Союза ССР подписался генерал-майор юстиции Е. Барской. Протест адресован Военной Коллегии Верховного суда. Путем конкретной аргументации доказана несостоятельность обвинения. На этом основании прокурор ходатайствует об отмене постановления ОСО. Содержательная часть протеста целиком перешла в Определение Верховного суда, которое мы и приводим,

(На бланке с гербом, все заполнено от руки)

секретно

Верховный суд Союза ССР Определение № 4н-01623/55 Военная Коллегия Верховного СУДА СССР.

В составе: Председательствующего полковника юстиции Лихачева

членов: майора юстиции Внукова полковника юстиции Дашина рассмотрев в заседании от 9 апреля 1955 г.

Протест Генерального ПРОКУРОРА СССР

на постановление Особого Совещания при НКВД СССР от 19-го февраля 1940 г., которым «как социально-опасный элемент» осуждена —

Жуковская-Шатуновская Елена Георгиевна — к заключению в ИТЛ сроком на 8 лет

Заслушав доклад тов. Дашина и заключение пом. Главного Военного Прокурора полковника юстиции Артемьева об удовлетворении протеста

Установила:

Жуковская-Шатуновская признана виновной в том, что являясь в течение 8 лет женой бывшего заместителя Наркома Внутренних дел СССР Жуковского, знала о его принадлежности к к-p организации и его практической а/с деятельности, но не донесла об этом органам власти. Жуковская-Шатуновская признана виновной также и в том, что знала об а/с деятельности врага народа Фриновского, с которым была в дружественных отношениях, а будучи арестована, и находясь в камере Бутырской тюрьмы, вела а/с разговоры, клевеща на органы НКВД.

Жуковская-Шатуновская на предварительном следствии виновной себя в предъявленном ей обвинении не признала и пояснила, что она ни о какой к-p деятельности мужа и Фриновского не знала и даже об этом не предполагала.

Генеральный Прокурор СССР в протесте просит постановление Особого Совещания при НКВД СССР от 19 февраля 40 г. в отношении Жуковской-Шатуновской Е.Г. отменить, а дело о ней, за отсутствием состава преступления, прекратить по следующим основаниям:

В обвинительном заключении указано, что в недоносительстве об а/с деятельности врагов народа Жуковская-Шатуновская изобличается показаниями заключенной Зайончковской-Поповой О.А., однако эта ссылка на Зайончковскую-Попову не соответствует ее показаниям, поскольку в них она не утверждала, а лишь предположительно заявляла, что по ее, Зайончковской-Попо-вой, мнению арестованная Жуковская-Шатуновская должна была знать об а/с деятельности мужа. Далее Зайончковская-Попова показывала, что находившаяся с ней в одной камере Жуковская-Шатуновская заявляла, что в НКВД происходит полный произвол и что поскольку ордер на ее арест подписан Берия, следовательно и он относится к вредителям НКВД. Эти разговоры Жуковской-Шатуновской были квалифицированы как а/советские и клеветнические на органы НКВД.

При ознакомлении с архивно-следственными делами на Жуковского С.Б. и Фриновского М.П. установлено, что Жуковская-Шатуновская по их показаниям не проходит. Каких-либо других документов, свидетельствующих о преступной деятельности Жуковской-Шатуновской не установлено.

Жуковская-Шатуновская действительно была арестована по ордеру, подписанному Берия 11 ноября 1938 г., причем санкция на ее арест была получена в Прокуратуре СССР лишь 11 июля 1939 г.

Т. о., говорится в протесте, в действиях Жуковской-Шатуновской отсутствует состав преступления и она была осуждена необоснованно.

Рассмотрев материалы дела, и согласясь с доводами, приведенными в протесте, Военная Коллегия Верховного Суда СССР

Определила:

Протест Генерального Прокурора СССР удовлетворить. Постановление Особого Совещания при ИКВД СССР от 19 февраля 1940 г. в отношении Жуковской-Шатуновской Елены Георгиевны отменить, а дело на нее, за отсутствием состава преступления, на основании п. 5 ст. 4 УПК Р.С.Ф.С.Р, производством прекратить.

Председательствующий подпись. Члены: подписи

Бумаги, которые дают представление о московских хлопотах Лены ее периода перехода от положения ссыльной лишенки к нормальной жизни, содержатся в Персональном деле Жуковского С.Б., которое, как говорилось выше, хранится в РГАСПИ. В этих хлопотах Е.Г. опиралась на содействие КПК (теперь уже не Комиссия, а Комитет Партийного Контроля), где когда-то работал ее муж. Предварительно Лена была принята секретарем ЦК П.Н. Поспеловым, бывшим коллегой Жуковского по КПК (и соседом по коммунальной даче).

Аудиенция у секретаря ЦК, разумеется, задала тон дальнейшему благоприятствованию властей, и все же прогресс иногда шел со скрипом.

В столицу Лена возвратилась в 1954 г. и тогда же, до реабилитации, была принята на работу в Институт физической химии АН СССР научным сотрудником лаборатории (отдела) Сорбционных процессов. Заведует отделом известный нам академик Дубинин. Первые месяцы Е.Г. живет у знакомых, потом некоторое время во второразрядной гостинице на Тверской.

Ситуацию тех дней, в которой находилась Е.Г., можно ощутить, читая ее письмо заместителю председателя КПК П.Т. Комарову.

«Глубокоуважаемый Павел Тимофеевич!

Я была у Вас на приеме 29 декабря 54 г. и Вы оказали мне существенную помощь в ускорении пересмотра дела моего мужа С.Б.Ж. и моего дела. Теперь оба дела уже пересмотрены и оба приговора отменены Воен. Кол. Верх. Суда СССР за отсутствием состава преступления. Там же мне сообщили, что мой муж умер в заключении. (Точнее сказать: расстрелян. — В.Ж.)

Если Вы помните, я была еще до реабилитации восстановлена на работе в Институте Физической Химии АН СССР и Вы при мне, по собственной инициативе, по телефону просили академика А.В. Топчиева помочь мне в отношении квартиры и сказали ему, что будете и впредь следить за судьбой нашей семьи.

Я была на приеме у А.В. Топчиева 12-го мая, вскоре после получения справки о реабилитации, а 16-го мая тов. Яснову было передано письмо за подписью президента Ак. А.Н. Несмеянова с настойчивой и мотивированной просьбой о предоставлении нашей семье отдельной квартиры из двух комнат, взамен конфискованной при аресте пятикомнатной. Мы были внесень! тов. Лебедевым в проект постановления по дому, строящемуся у Киевского вокзала и были уже накануне получения обещанной квартиры.

Однако, в последний момент, т. Ясное вычеркнул меня из списка и я снова вынуждена скитаться по добрым знакомым и каждый месяц снова хлопотать о временной прописке. Остаток моей семьи я также не могу собрать воедино.

После 17-ти лет всяческих лишений, после тюрем, этапов, пересыльных пунктов, исправительного лагеря и ссылки, в 50 лет, у меня уже не хватает сил работать живя в таких условиях.

Вы предложили мне обратиться к Вам снова если мне будет плохо, и я вынуждена снова беспокоить Вас и просить повлиять на т. Яснова, чтобы он внес меня в список и не вычеркивал из него с тем, чтобы скорее обеспечить нас жильем.

Искренне преданная Вам Жуковская. 29. VII.55 г.».

Яснов тогда был председателем Мосгорисполкома. Его я помню. Своей массивностью, неулыбчивостью, крупными чертами лица, словно высеченными из камня, он производил впечатление памятника самому себе. Типичный представитель номенклатуры уровня выше среднего, формирующего пьедестал Политбюро. Образование — в девятнадцатилетнем возрасте окончил рабфак при МГУ.

Наконец, все устроилось. Получила Елена Георгиевна двухкомнатную квартиру в хорошем доме на 2-й Хорошевской. Поселилась там с сыном-студентом; дочь уже вышла замуж и жила отдельно.

Окончим рассказ заключительным письмом Лены Комарову, написанным на исходе 1955 года.

«Глубокоуважаемый Павел Тимофеевич!

Позвольте мне от всей души поблагодарить Вас за Вашу сердечность и участие, которое Вы приняли в моей тяжелой доле. Теперь только, когда я вернулась в науку и когда я у себя дома с остатками моей семьи, 'я понимаю, какой страшный путь мы проделали за эти 17 лет и как невознаградима моя утрата — смерть Семена Борисовича Жуковского.

Правда, теперь возвращаться к прошлому нечего; нужно жить настоящим и будущим и я так и стараюсь поступать. Работа моя идет успешно: я уже сдала в печать одну большую научную статью и готовлю следующую. Очень благодарю участие также Ваших помощников тов. Климова и тов. Кузнецова.

Желаю Вам счастья и здоровья в Новом Году и в последующие годы.

Преданная Вам Жуковская. 28.12.55».