Ситуация как-то не очень позитивная. Ведь если мама требует меня срочно «на минутку» в тот самый момент, когда мои губы практически в плену у баронессы, то значит в требовании мамочки есть что-то этакое.

— Это нельзя отложить? — спросил я, галантно освободившись от объятий госпожи Евстафьевой.

— Нет! — в этот раз Елена Викторовна ножкой не притопнула. — Немедленно за мной! Талия пока здесь тебя подождет.

С обреченным видом я поднимался за графиней на второй этаж. До дверей своих покоев мама шла молча и быстро, даже порывисто, что свидетельствовало об отсутствии покоя в ее душе. И когда мы вошли, она сказала, закрывая двери:

— Ты знаешь, что к Веселову приезжала полиция⁈ Еще он ждет кого-то из канцелярии Чести и Права! Что вы натворили в Басманном⁈

— Да ничего там такого не было. Мы с Талией мирно отдыхали в клубе с названием «Ржавый Париж». Талия иногда посещает это место и мне решила показать. Место веселое, выпили по коктейлю, потанцевали. Потом неожиданно появился ее парень. Вернее, бывший парень баронессы. Его имя Густав Ковальский, виконт. Мерзкий такой поляк. Ему не понравилось, что Талия тусуется вместе со мной. И я просто набил ему морду. Чисто случайно под руку попало несколько его друзей, — объяснил я, практически не соврав.

— Что такое «тусуется»? — мама нахмурилась.

— Тусуется, означает: весело проводит время, — пояснил я, не понимая, зачем из-за какой-то ерунды мама со столь строгим видом привела меня в свои покои.

— А ты знаешь, что там, в вашем… клубе стреляли из пистолета⁈ Знаешь, что в этом «Париже» все разбито и перевернуто! А в машине Ивана Сергеевича следы от выстрелов и разбито стекло⁈ — она на миг покраснела, потом побледнела.

— Конечно, знаю. Видел своими глазами, мам. Ведь стреляли же в нас, — ну как здесь было не засмеяться? Но я сдержался.

— Иван Сергеевич очень старался не предавать тебя, но… Он не знал, что говорить по произошедшему. Полиция задавала много вопросов. В общем, поэтому ему пришлось сказать, что на его вимане был ты с Талией. Теперь полиция приедет к нам. Ты это понимаешь? — ее голос трагически дрогнул.

— Правильно, нужно было сразу, отослать полицейских ко мне. Я бы им все пояснил по причинам произошедшего и тем мудакам, которые к нам прицепились, — мне захотелось закурить.

— Му-да-кам⁈ Саша! Что за слова! — Елена Викторовна явно была поражена.

М-да, оплошность, наверное, прежний граф Елецкий слово «мудаки» не использовал в общении с матерью.

— Мам, все? Я могу идти? — я не стал объясняться из-за озорного словца. В самом деле, я же взрослый. Астерий я, черт дери. И сейчас меня пробирал лишь один страх — страх, что я не смогу сдержать смех.

— Нет, не все! Теперь объясни мне, какие у тебя отношения с Талией, — левая бровь мамы надломилась, что чуть добавило ей суровости.

— Как какие? Примерно такие же, как у тебя с ее отцом, — ответил я, достав коробочку «Никольских» и опасаясь, что разговор рискует затянуться.

Мама побледнела, приоткрыв рот, затем выдохнула:

— Да как ты смеешь такое думать!

— В смысле? А что я такое подумал? — я разыграл изумление.

— Я не знаю, что ты там подумал. Говори мне честно, у тебя с ней отношения такие же как с нашей служанкой… Дашей? — лицо графини оставалось бледным.

— Мам, у меня же на данный момент нет отношений с Дашей. Кстати, благодаря тебя. Закурю, с твоего позволения. Ты же здесь иногда куришь, — я щелкнул зажигалкой.

— Не смей! — она топнула ногой.

— Мам, ты снова забыла. Ну-ка вспомни: я… уже… взрослый, — произнес я вкрадчиво, едва ли не по слогам. — И зачем тебе лезть в мои отношения? Это не полезно ни для тебя, ни для меня.

— Я хочу знать, что происходит между тобой и Талией! Взрослый он! Ты очень многого не понимаешь! Евклид Иванович предельно серьезно относится к воспитанию дочери. Саш… — теперь графиня уже не пыталась на меня давить, и выглядела просто очень обеспокоенной. — Пожалуйста, скажи, что у тебя было с ней. Я должна это знать!

— А с чего ты, собственно, взяла, будто что-то было? — вот здесь я не знал, как правильнее себя повести: если баронесса сказала о каких-то подробностях нашей совместной ночи, то с моей стороны, глупо от этого увиливать в объяснениях. А если у Елены Викторовны лишь подозрения, то сказать правду, означает предать Талию с последующими большими неприятностями ей от отца.

— У меня есть основания так думать. Взрослый, видите ли, он. Говори все как есть, — она подошла к тумбочке, выдвинула ящик и достала коробочку сигарет «Госпожа Аллои».

— Мам, я не хочу говорить о Талии вне ее присутствия. Это некрасиво. Давай, позову ее сюда и тогда мы продолжим этот разговор, — предложил я. Расчет был прост: по пути я успею быстро переговорить с дочерью Евклида Ивановича, узнать, что она успела сболтнуть, и тогда будет понятно, что ответить маме.

— Ладно, если ты не можешь как взрослый сказать правду, идем, я спрошу при тебе у нее, — она взяла сигарету из коробочки и направилась к двери.

Вот такой поворот я не предусмотрел. И получалось, увы, скверно. Так что, сам того не желая, я подставил госпожу Евстафьеву младшую.

Мы спустились в гостиную, мама убедилась, что в коридоре нет слуг и прикрыла дверь. Талия Евклидовна то смотрела с недоумением на графиню, то вопросительно поглядывала на меня. Графиня с минуту молчала. Наконец, завершив основные приготовления к разговору, прикурив сигарету и устроившись на диване, Елена Викторовна сердито сказала:

— Из-за вас курить уже начала, деточки. Так, Талия, скажи мне, пожалуйста, только очень честно, у тебя какие отношения с Сашей?

— Ну… хорошие. Очень хорошие, — чистосердечно призналась баронесса. — Я его люблю. Уже второй год как люблю, ваше сиятельство. А может третий.

— Так… — мама многозначительно посмотрела на меня, и я поперхнулся табачным дымом от смеха.

— Талия, девочка моя, давай на чистоту. Ты когда-нибудь… — здесь графиня замялась, пытаясь подобрать правильные слова, сделала две нервных затяжки сигаретой и произнесла: — Когда-нибудь спала с Сашей? Скажем прямо, он делал с тобой в постели что-то непристойное?

— Аид того дери! — Талия густо покраснела и посмотрела на меня.

Вот теперь мне стало ясно, что госпожа Евстафьева младшая ничего лишнего моей маме не говорила. Не говорила до сих пор. И, давая ей вполне внятную подсказку, я отрицательно замотал головой.

— Саша, я не тебя спрашиваю. Раз ты не пожелал дать мне честный ответ, то пусть ответит Талия. Может быть девушка окажется честнее, — Елена Викторовна с шумом выдохнула облако дыма.

— Ну, было такое… Очень немножко. Вы его не ругайте, Елена Вкторовна! Я сама виновата… — Талия начала быстро и сбивчиво рассказывать, как разделась передо мной, потому что была мокрая, но графиня ее прервала:

— Так! Все, все, дальше не надо! Все, все, скорее замолчи!

И наступила тяжелая тишина, в которой мама сосредоточено курила, Талия испуганно смотрела на меня, а я на дальнюю часть гостиной, где в настенной росписи проступало бледно-розовое изображение Геры.

— Ты должен жениться на Талии, — наконец подвела итог беседы мама. — Сегодня же поговорю с Евклидом Ивановичем.

— Я согласна! — выпалила баронесса. — Только, пожалуйста, не надо ничего говорить папе! Елена Викторовна, пожалуйста! Вы не представляете, как он разозлится! Можно просто жениться и все.

— Тогда мне следует жениться еще на Даше Новоселовой, на Айлин, на княгине Ковалевской, — вот в последнем я чуть приврал, если следовать логике мамы, и добавил. — И уверен, что этот список скоро может пополниться. Я молод и у меня большие планы.

— Саша! — мама вскочила с дивана. — Что за неуместные шуточки! Мы говорим сейчас об очень серьезных вещах!

— Я понимаю. И если ты не хочешь, чтобы эти «серьезные вещи» для кого-то стали трагическими, то не вздумай говорить что-либо на эту тему Евклиду Ивановичу. А мы с Талией сами разберемся, с кем и когда нам связывать свои жизни, — сказал я, спокойно и твердо глядя на графиню. — Я говорю очень серьезно, если ты не хочешь устроить для Талии большие неприятности, то не надо передавать барону содержание нашего разговора.

— Я без тебя разберусь, о чем и как говорить с Евклидом, — мама вдруг решила прекратить разговор и вышла из гостиной сердитой.

У меня возникло нехорошее подозрение, что она может воспользоваться ситуацией и в самом деле поднять перед Евстафьевым этот вопрос. Ведь и барон и она сама не раз давали понять, что желают видеть Талию моей женой. Да, уже второй год как они взращивали эту не совсем здравую идею. А тут надо же, такой удобный случай…

— Ну зачем ты это признала? — спросил я нежданную гостью, сев рядом с ней на диван.

— Саш, я испугалась. Думала, что твоя мама все знает и ругает тебя. Она же зашла такая строгая. Я ее никогда такой не видела, — она придвинулась ко мне и шепнула: — Курить ужасно хочу. Пойдем к тебе в комнату?

— А с чего она вообще взяла, что между нами что-то было? — я повернул ее подбородок к себе и подумал: «Если честно, Талия красивая девочка. Может даже эта незначительная полнота ей в плюс. Но я с ней не могу быть долго и часто, не говоря уже о том, чтобы связать свою жизнь».

— Сама не знаю, как так вышло. Пока я тебя ждала, она позвала меня пить чай, а потом спрашивает: «Вы с Сашей говорили, что друг другу больше, чем брат и сестра. Это как надо понимать?». Ну я сказала, что это более теплые отношения, мы целуемся и всякое такое, — ее ладошка легла на холмик, вздыбивший мои брюки. — Саш, да ладно. Поругается и перестанет. Даже если она скажет папе, думаю ничего страшного не случится. Против тебя папа никогда ничего не имел. Может он даже рад будет.

— Может и будет… Ладно, идем, — я подал ей руку и повел наверх, к себе.

Когда мы вошли в мою комнату, Талия сама закрыла дверь и прижалась ко мне:

— Трахаться хочу жуть как! — сообщила она, потираясь о мое крепкое окаменение и стягивая с себя кожаную куртку.

Она завела меня в две секунды. Если бы не было подозрений, что скоро в комнату постучит мама, я бы не церемонясь нагнул бы ее, поставил на четвереньки и вошел в эту милую ненасытную задницу. Ах, да, нужна смазка — тюбик для «утех имени Гаврилова» должен быть в ее сумочке.

— И что ты предлагаешь? — полюбопытствовал я, сунув руку ей между ног.

— Есть план… — она часто задышала, раздвинув ножки. — Шикарный план… А-а! Саш! — она затрепетала он прикосновения моих пальцев там…

— Тише, дорогая! А то мама прибежит, — не отпуская ее я сделал несколько шагов в сторону кровати.

— Мы можем поехать в гостиницу, — раскрыла она свой «шикарный план», расстегивая мне брюки, — например, в «Южное облако». Там здорово!

— Это Лис тебя туда водил? — догадался я, сев на кровать.

— Ну, да… — замялась она, наклонилась и поцеловала кончик моего члена. — Очень тебя хочу, м-м-м… — замычала она, взяв губками головку.

У баронессы полные, нежные губы. Безумно приятно, когда головка исчезает в них, особенно, когда они обхватывают венчик и посасывают его. Я и подумать не мог, что меня сегодня ждут такие приключения.

— Он у тебя такой хорошенький… — она оторвалась, подняв ко мне зеленые глаза. — У меня все дрожит, — баронесса провела языком от кончика члена вниз.

Я расстегнул последние две пуговки, чтобы добраться без препятствий к ее мокрой кисе, и когда мои пальцы погрузились в нее, баронесса в самом деле задрожала. Повернулась удобнее, не выпуская изо рта член и подставляя себя ласкам. Когда я погружал пальчики чуть глубже, Талия выгибалась, издавая полное наслаждение мычание, затем с еще большей страстью набрасывалась на моего воина, терзая его губками и громко чмокая. Ее жадность быстро довела меня до точки восторга: я зарычал, вонзив пальцы в лоно баронессы глубоким тычком, и излился ей в ротик. Она вскрикнула, запрокинув голову, но не от оргазма, наверное, от проникновения моих пальцев.

— Больно? — забеспокоился я, подумав, что по неосторожности мог лишить ее того, что она обязалась хранить согласно клятве.

— Немножко, — она качнула головой, закрыв глаза и тяжело дыша. Ладонью обтерла забрызганные губы и щеки.

Я раздвинул ее бедра, оглядывая складочку — крови не было. Может быть и обошлось без той самой неприятности. Осторожно потирая ее мокрую щелочку, я довел Талию до сладкой дрожи. Под конец она даже начала бить руками по постели и закусила губку, чтобы не заорать.

— Ой, с ума сойти! Как я люблю кончать! Это так круто! — она лениво повернулась на бок, и вдруг спохватилась: — Слушай, мы же просто пришли покурить. Чего ты на меня набросился, твое, Аид дери, сиятельство⁈ Вообще псих какой-то! Наверное, мне целку сломал! Все папе расскажу!

Вот тут я опешил. Опешил не только граф Елецкий, но и Астерий во мне. Я даже не знал, что возразить на ее нахальное заявление. Вот не лезло в голову приличных слов, таких чтобы слишком не обидеть «сестренку».

А госпожа Евстафьева, перевернулась в подушки и залилась хохотом.

— Пошутила я. Я же не дурочка, чтоб отцу такое говорить, — она вскочила с постели, застегивая пуговки и затягивая ремешок. — Все, давай сигарету!

Мы закурили, при этом я прислушивался, не раздадутся ли в коридоре шаги графини.

— Дорогая, а ты зачем вообще приехала, просто подыграться или есть еще какой-то шикарный план? — спросил я после первой затяжки.

— Потрахаться — теперь будем это так называть, — она пустила струйку дыма мне в лицо. — Хорошие сигареты.

— Четкие, — я ответил ей тем же.

— А? — госпожа Евстафьева не поняла сленг из чужого мира.

— Четкие, значит хорошие, крутые. Запиши в свой блокнот, — я нажал пальцем на кончик ее носа.

— Да, четкие, очень крутые! Ты что ли не слушал сообщение в эйхосе? Я же сказала, что приеду и мы пойдем в дом Асклепия на Старолужской, — она положила руку на лобок и пожаловалась. — Слушай, а у меня там болит. Может правда целка порвалась? Так глубоко я еще пальцы не засовывала. Если порвалась, это же не будет считаться, что я нарушила клятву, правда? Оно само так вышло.

— Я в вопросах девственности не слишком большой специалист. А что касается клятвы, то… — я выпустил дым в приоткрытое окно, — спроси лучше у папы.

— Дурак еще! — она рассмеялась.

— Объясни дураку, зачем нам идти на Старолужскую? — пока ее замысел был непонятен, но уже имелась догадка: дом Асклепия — вроде там лежит на лечении Лис.

— Мне к Лису надо, — тут же подтвердила она. — Он мне такое в эйхос наговорил. Очень злился за ту ночь, угрожал, что убьет. И сказал, чтобы я к нему пришла. А я одна боюсь. Вот, хочу, чтобы ты его тоже навестил и объяснил ему, что я больше не его девушка.

На первый взгляд визит к Лису в доме Асклепия выглядел полной глупостью, но чуть подумав, я нашел в этой затее огромные плюсы. Во-первых, я гораздо лучше могу объяснить Лису, что госпожу Евстафьеву ему следует оставить в покое. При этом дать понять, что его жизнь стоит очень мало, если он попытается сводить счеты с баронессой. А, во-вторых, это великолепный шанс пообщаться с ним вне стен клуба «Сталь и Кровь». Именно в доме Асклепия при удачном стечении обстоятельств я смогу выяснить, кто и за что пытался убрать меня руками «Стальных Волков». Разумеется, Густов Ковальский не пожелает мне это открывать, но лишь до тех пор, пока я не применю к нему «Гарад Тар Ом Хаур» или, проще говоря, «Инквизитор».

— Уверена, что нас к нему пустят? — спросил я, стряхнув пепел.

— Я знаю, как пройти. Мы так пробирались к его другу — он там лежал после драки. А лежит он как раз в том корпусе, — она отстегнула от пояса эйхос. — Вызываю эрмик?

— Давай, — согласился я. Неплохо было бы хотя бы попить чай. Я не обедал, если не считать бутерброда с сыром, которым перекусил у Айлин.

Но ладно, голод в зачаточном состоянии — штука не смертельная.

Мы вышли из комнаты и уже возле лестницы встретились с Еленой Викторовной.

— Мам, мы с Талией съездим в дом Асклепия. Нужно навестить знакомого, — сказал я.

— Саш, вы с Талией больше не делайте так… — мама остановилась, опираясь на перила. — Ты понимаешь…

Я не дал ей договорить, обнял и сказал:

— Именно, мам, понимаем. И ты тоже понимаешь, что такое молодость правда? Ты и сейчас очень молодая. А если вспомнишь себя в моем возрасте, то…

Графиня смотрела на меня расширившимися, напуганными глазами.

— Да, да, мам. Я не буду говорить словами то, что и так ясно, — продолжил я. — Поэтому расслабься, получай от жизни удовольствие. И помни о том, что твой сын — взрослый. Теперь ему не нужно так много внимания, как раньше. Лучше потрать свою огромную энергию лично на себя.

Я поцеловал ее в щеку и, пока она пыталась яснее понять мои слова, добавил: — Было бы очень хорошо, если бы ты очень осторожно донесла до Евклида Ивановича мысль, что его дочь уже взрослая. Но при этом не говори ничего лишнего.

Сбежав вниз на несколько ступенек, я обернулся и добавил:

— Да, кстати, если детям что-то запрещают, то им это лишь больше хочется. Помнишь, я об этому уже говорил? Не делайте их бедных деток маньяков своими запретами!

У выхода я поздоровался с Антоном Максимовичем, которого еще не видел сегодня, открыл дверь, выпуская госпожу Евстафьеву. Эмримобиль нам пришлось ждать минут пятнадцать — наверное, не стоило его вызывать, ведь до Старолужской всего минут двадцать пешком. Наконец подкатил старый «Енисей-ПС» с зелеными пятнами на тусклой бронзе пузатого корпуса, мы устроились на заднем сидении. Баронесса, сказала извозчику адрес и, когда он тронул машину, положила мою ладонь себе на лобок.

Я сжал его нагло, беспощадно. Талия закрыла от блаженств глаза и произнесла:

— Трахаться! Хочу четко трахаться!

Да, моя «сестренка» немного сумасшедшая. Но мне, Астерию, иногда хочется такую. Меня пьянит ее энергия и чертовщинка.

— Аид дери! Уже?.. — баронесса была разочарована, что поездка закончилась так быстро.

Расплатившись, мы покинули эрмик и прошли шагов триста вдоль решетчатой ограды, свернули к реке и там, за святилищем Асклепия имелся малозаметный проход. Госпожа Евстафьева явно знала это место и уверенно повела меня к среднему двухэтажному корпусу, но не к центральному входу, а к двери с северной стороны.

— Где-то здесь, — сказала она. — Нужно искать двенадцатую палату.

В коридоре людей находилось немного: пара стариков беседовали, сидя на диване; какая-то дама лет сорока в сопровождении робота-поводыря, поддерживающего ее под руку и жрица Асклепия, в серой рясе со змеей, вышитой на груди.

На нас никто не обратил внимания. Мы прошли до середины коридора, остановились у двери с цифрой «12» на керамическом диске. Я приоткрыл дверь и впустил Талию. Палата, к счастью, оказалась одноместной. С единственной койки на меня гневно смотрели глаза виконта Ковальского.

— Доброго здоровья! — сказал я. Зашел и плотно закрыл дверь. — Как-то нехорошо вышло, да, Густав?

Он молчал. Царапнул ногтями по простыне, сверкнул глазами и ни слова. Лишь когда перевел взгляд на Талию, пробормотал что-то короткое и неразборчивое.

— Хотел меня убить, а теперь сам лежишь едва живой. Как же так, хитрый Лис, сам себя перехитрил? — я ногой пододвинул табуретку и сел напротив него. — А чего глаза такие злые? Не рад что ли нам?

Видно, от множества моих вопросов виконт Ковальский растерялся. Он всполошился еще больше: жадно хватал ртом воздух, пытаясь ответить то на один заковыристый вопрос, то на другой, но вместо этого слышались лишь натужные вздохи. А потом и вовсе случился неприятный казус: послышался рычащий звук, источником которого была его задница.

— Фу!.. Аид тебя дери! — баронесса поморщилась и подбежала к окну, приоткрыв одну створку.

— Эй, хватит пердеть. Отвечай, давай: рад нам или нет? — напомнил я. Вопрос был отчасти бесполезный, но он вполне мог настроить беседу на эмоционально-нужный лад.

— Нет, — злобно проговорил Густав и дернул головой, пытаясь оторвать ее от подушки. Темно-рыжая прядь волос упала ему на глаза.

— Вот скажи, ты дебил? Если не рад, зачем тогда приглашал? Зачем изливался в сердечных сообщениях госпоже Евстафьевой? — я сделал вид, что не понимаю его. Наверное следовало перейти к серьезному разговору, но комичность сложившейся ситуации, продолжала забавлять меня.

Вместо ответа Лис зарычал и привстал, вцепившись побелевшими пальцами в край кровати.

— Лежите, больной, — несильным толчком я вернул его на место. — Вам еще рано вставать с постели. Ладно, оставим пока в сторонке ваше умственное состояние и поговорим о более серьезных вещах. Нам не понравилась ваша манера общения с Талией Евклидовой: это хамство, угрозы… Вы вообще дворянин или как? Нужно объяснять вам, что если еще раз, хоть одним неосторожным словом вы заденете ее, то ваше телесное и душевное состояние станет намного печальнее того, что есть сейчас? Я уж не говорю, что будет с вами, если вы ее заденете физически.

— Я тебя задушу, дрянь! — он снова попытался встать, гневно глядя на Талию. — Очень скоро!..

— Эх, Лис, ты точно не хитрый и вовсе не умный. Раз ты не понимаешь добрых слов, придется объяснять недобрыми поступками. Хочешь прямо сейчас твои кокушки поджарю? И тогда не будет для тебя девушек уже никогда, раз ты так груб с ними, — пальцы правой руки я сложил пучком и направил их так, чтобы фокус магического воздействия оказался возле причинного места виконта. В данном случае магическим воздействием стала обычная температурная магия: взращивать «Огненный Лотос» я не собирался. А вот поднять температуру до крайне неприятной для больного, было именно то, что доктор прописал.

Сначала глаза Лиса расширились, потом налились кровью, и он заорал, одновременно от невыносимого жжения и страха. Страха от непонимания происходящего под одеялом.

— Заткни его подушкой, — попросил я Талию, по-прежнему не снимая неприятного воздействия.

Хотя в коридоре возле 12 палаты никого не находилось в момент нашего визита, все равно имелись опасения, что на вопли виконта сбегутся сестры милосердия, доктора или жрецы. Баронесса рывком выдернула подушку из-под головы Ковальского, прижала к его лицу, навалившись всем весом. Крик тут же оборвался, превращаясь в хрип. Виконт завозился, пытаясь то вывернуться, то оттолкнуть Талию Евклидовна, но для этого сейчас он был слишком слаб и мешали бинты.

— Хватит, дорогая, он нам нужен живым, — сказал я.

И зловеще добавил: — Пока…

Талия нехотя оторвала подушку от его лица и точно змея прошипела:

— Было бы спокойнее, если бы он больше нам не был нужен живым, — после чего баронесса хохотнула, подошла ко мне, положила свои мягкие ладошки мне на плечи.

— Я обещаю… — прохрипел Густав. — Не жгите яйца! Пожалуйста!

Я убрал руку, снимая магическое воздействие.

— Вот, хорошо. Значит даже в твоей голове иногда случаются проблески здравомыслия. Теперь подкрепи свое обещание словом дворянина и поклянись перед… — я задумался: хотя у него на шее болтался медальон Морены, знак темной богини мог быть лишь данью моде.

— Мореной! — подсказала баронесса.

— Ладно, можно и перед Темной. В общем, давай слово дворянина и клятву перед Мореной, что ни лично ты и никто иной по твоему научению не причинит вреда госпоже Евстафьевой ни словом, ни делом, — строго сказал я.

Судя по выражению лица и напряженному голосу виконт серьезно отнесся к клятве. Не берусь утверждать, что теперь я был спокоен за Талию Евклидовну, но совершенно точно можно сказать, что для Лиса его яйца имели огромное значение. И демонстрация моих возможностей стала для него штукой гораздо более серьезной, чем запугивание полицией и прочие расплывчатые увещания. Теперь оставалось перейти к главным для меня вопросам, и я спросил:

— Ну-ка, рыжий мерзавец, поведай нам, кто и зачем из вашей блохастой стаи пытается меня убить?

— Никто не пытается, ваше сиятельство! — Густав приподнял голову и, старясь как можно честнее смотреть на меня, мотнул ей так отчаянно, что мне послышалось как хрустнули его позвонки.

— Так врешь же, сволочь! — рассмеялся я. — Ты хочешь сказать, что уговаривал Талию заманить меня в «Ржавку» лишь для того, чтоб со мной пивка попить?

Вот тут Ковальский снова рот открыл, но сразу произнести ничего не смог. Разумеется, он не дурак: догадался, что его очень замысел с «Ржавым Парижем» я сразу раскусил. Но придумать ранее, заготовить какие-либо объяснения он не счел нужным и сейчас лишь открывал рот точно пойманная рыба. Лишь через секунд десять он родил:

— Хотел поставить тебя на место, что ты вертишь с моей девушкой. Злой был, — ему почудилось, что эта версия вполне сносна и тогда он принялся развивать ее с большим усердием. — Ведь, пойми, граф, Талия мне очень дорога. Талия для меня так много значит! Люблю я ее, а тут узнаю, что вы там семьями дружите, и она к тебе излишне расположена. Злился мучила уже давно. Потом придумал, как тебе начистить физиономию.

— Ах, какая беда! — я покачал головой. — А твой дружок, который Варга, он мне нож в живот сунул по каким причинам? Тоже на почве твоей личной ревности?

— Это я не знаю, — Лис стушевался и принялся жевать губу. — Варгу самого надо спросить. Хочешь, сообщение ему на эйхос скину?

— Послушай, Лисенок, я тебе с самого начала задал очень правильный вопрос. Не помнишь? Я спросил тебя: дебил ты или нет. Ладно, если не хочешь говорить правду, придется применить другие методы, — решил я.

В том, что в беседе с ним придется задействовать шаблон «Инквизитор» было ясно с самого начала. Дело вовсе не в стойкости глупого поляка, а в том, что у меня нет времени и желании разбираться, где он врет, а где осмеливается лить правду.

— Подушку готовить? — баронесса с веселым вдохновением подошла к кровати.

— Не надо! — Густав отчаянно замотал головой, размахивая рыжим чубом.

— Не надо подушку, — согласился я. — Его рот должен быть открытым. Ведь сейчас произойдет чудо: через него польется истина.

Реакция на «Гарад Тар Ом Хаур» у каждого своя: некоторые принимают это воздействие спокойно и почти не чувствуют ничего особо неприятного, другие испытывают сильный дискомфорт и даже боль. При чем эта боль имеет не физическую основу, а скорее душевную. Но поскольку тело наше крепко зависимо от состояния души, то оно так же реагирует, иногда очень непредсказуемо. Вот таких непредсказуемых, излишне бурных реакций сейчас я и опасался. В идеале Лиса следовало бы привязать к кровати, но, увы, нечем. И, на всякий случай встав с табурета, я начал: простер руки над виконтом, сканируя энергетические узлы его тонкого тела, мысленно отметил точки для самого эффективного внедрения шаблона, не открывая глаз, выждал минуту.

— Ну что там? — неугомонная баронесса вертелась где-то за моей спиной.

Ее вмешательство не слишком отвлекло меня. Я промолчал, доводя подготовительные процедуры до конца и активировал «Инквизитора».

— А-а-а! — Лис заскулил негромко, но жалобно.

— Заткнись, сволочь! — сердито произнес я. — Сейчас будешь отвечать на вопросы предельно честно. И постарайся не дергаться, иначе будет очень неприятно.

Он закивал головой, ловя ртом воздух и глядя куда-то мимо меня лихорадочно блестящими глазами, будто за мной ему открылись жуткие потусторонние видения.

— Как твое настоящее имя? — спросил я.

Только на первый взгляд этот вопрос был бессмысленным, на самом деле именно обращение к простому, всем очевидному позволяло запустить данную процедуру правильно.

— Ковальский Густав Борисович! — выпалил Лис, судорожно приподнявшись. — Виконт я! Клянусь! Четыре тысячи триста двадцать пятого года рождения! От Перунова Торжества! Славься Перун! Перун Громовержец! Молния и Гром Истины да покарает всякого!..

— Заткнись, — оборвал я его. — Отвечай только о чем спрашивают, — прежде, чем перейти к основным вопросам, я решил спросить еще о чем-то отвлеченном, чтобы «Инквизитор» успел войти в его тонкое тело основательнее.

— Как ты относишься лично ко мне, граф Елецкому? — я прищурился, изобразив почти добрую улыбку.

— Ненавижу вас! Если бы мог, убил бы не задумываясь! — сверкая глазами, произнес Ковальский.

— Это хорошо, — сказал я, едва слышно, видя по его реакциям, что «Инквизитор» работает правильно. — А как сильно любишь ты баронессу Талию Евстафьеву? — поинтересовался я и в следующий миг пожалел о выборе именно такого вопроса.

— Дрянь она, ваше сиятельство! Не люблю ее! Толстая, глупая, похотливая девка! Только жопа у нее хороша! Но только лишь из-за одной жопы…

— О-о-о! — баронесса замерла на миг, побледнела, затем схватила с подоконника стеклянный кувшин с водой и обрушила его на голову бывшего любовника.

Стекло оказалось тонким — разлетелось на куски. Одновременно с пол-литра воды освежило голову виконта. Он фыркнул, выплевывая влагу и дико глядя на баронессу.

— Не орать! — я угрожающе вытянул в его сторону указательный палец и повернувшись к Талии сказал: — Дорогая, вот это ты зря. Понимаю, сказанное обидно и несправедливо, но держи себя в руках. И вытри ему лицо, вон полотенце, — я кивнул на вешалку на соседнем простенке.

— Итак, виконт, для каких целей вы уговаривали Талию, привести меня в клуб «Ржавый Париж»? — я перешел к главным вопросам.

— М-м-м! — он поморщился, когда госпожа Евстафьева начала не слишком аккуратно обтирать его лицо — на нем проступили мелкие порезы и капельки крови. — Хотел ее дрыгнуть в задницу. Соскучился за ней. Вас надо было убить. Как раз такой хороший случай. М-м-м!.. — он снова застонал.

Следующий вопрос я задать не успел: дверь распахнулась и в палату вошли трое. Сестра милосердия с красным сердечком на чепчике и на халате, за ней двое солидно одетых мужчин. Первый выделялся сединой и аккуратными, крашеными усиками. Второй был шатеном, тоже тронутым сединой, очки на его носу делали взгляд цепким.

— Граф Захаров, канцелярия Надзора Чести и Права Его императорского величества, — представился он, небрежно предъявив золотой служебный жетон.

Вот это было очень некстати. Никак Гера подсуетилась.

— Божественного здравия вас, ваше сиятельство. Граф Елецкий Александр Петрович, — я тоже предъявил жетон, личный. — Мы сейчас уходим — не смеем тратить ваше драгоценное время. Но я вас очень попрошу… Господин Ковальский полон желания сделать несколько важных признаний. Собственно, поэтому я с баронессой Евстафьевой с визитом здесь. Расспросите его, — я кивнул на жалко лежащего на кровати виконта, — о цели его визита в клуб «Ржавый Париж» в ночь с субботы на воскресенье. Полагаю, вы именно по этому вопросу? Расспросите о его связях с бандой «Стальные Волки» и мотивах покушения на меня, графа Елецкого. Сейчас он готов осветить все эти вопросы. Истина так и льется из него.

— Граф, вы нам также нужны и у нас к вам будет много вопросов, — Захаров нахмурился.

— Ваше сиятельство, но не здесь же. В любое удобное вам время жду вас у себя дома, — отвесив учтивый поклон, я направился к двери.

— Сволочь! Чтоб Аид съел твое сердце! — произнесла баронесса, глядя на измученное лицо Лиса и, звонко рассмеявшись, поспешила за мной.

— Не вовремя они, да? — спросила Талия, когда мы свернули к входной двери.

— Очень невовремя, — согласился я, подумав, что кое-какая польза от визита сановников из канцелярии все-таки есть: в ближайшие минут пять-десять Ковальский будет отвечать на их вопросы честно. И если граф Захаров задаст вопросы правильные, особенно те, что я ему подсказал, то у виконта Ковальского возникнут большие проблемы, а мои проблемы пропорционально уменьшатся — все-таки в Имперской канцелярии служат серьезные люди.

— Ты чего такой серьезный? — Талия распахнула дверь, оглядев лечебный сад и втянув носиком ароматы курений, струившихся с алтаря Асклепия. — Ой, дай, кстати сигарету.

Выйдя на ступеньки, я полез в карман за «Никольскими».

— Когда уже папа разрешит мне курить, чтоб я не пряталась как сыкуха, — баронесса сама достала сигарету из коробочки и переспросила: — Серьезный чего? Ведь все так круто получилось! Как я его кувшином⁈

— Четко! — я щелкнул зажигалкой.

— Да, точно! Четко! — она прикурила. — У меня есть четкий план… — она загадочно глянула на меня, подкрепляя интригу длинной струйкой дыма.

— Вещай, — я тоже прикурил.

— Поехали в «Южное облако». И там… М-м-м… — она прикрыла глазки, делая долгую затяжку. — Там ты меня трахнешь сюда, — Талия похлопала себя по лобку. — Все равно целка, наверное, порвалась. Клятву я же не нарушала — просто несчастный случай.

— Дорогая, мне очень надо сегодня пораньше домой, — я обнял ее. — Без обид. Хорошо?

— Боишься мамочка поругает? — она все-таки надулась.

— Нет, правда, у меня очень много дел. Давай это… — я тоже похлопал ее по лобку, — позже обсудим. Не сердись, — я встряхнул баронессу и поцеловал в губы.

— Ну, ладно. Деловой какой, — она слабо улыбнулась. — Домой меня хоть отвези. И дай пару сигарет.

— Возьми, я пока вызову эрмик, — пока госпожа Евстафьева перекладывала сигареты себе в сумочку, я делал заказ машины в «Извозе Лапиных» и поглядывал на баронессу. Все-таки она миленькая и надо признать влечет меня. Возник соблазн отвести ее в дальний угол лечебного сада, найти там укромное место и сделать то, что так нравилось ей, и, конечно, мне. Но нет, уже смеркалось и сегодня требовалось еще много успеть.

— Небесная Охотница умеет быть божественно-бесшумной, — я отклонил голову назад, чувствуя ее аромат — аромат цветов акации. Он почти всегда окружал ее.

— И незаметной, — прошептала Артемида. — Но только иногда.

Ее голос казался едва уловимым, словно говорила сама тишина.

— Надо понимать, сейчас я — твоя жертва? — прикосновение рук богини даже через одежду отозвалось трепетом в теле, пошло он плеч ниже до пальцев ног.

— Жертва? Я пришла без оружия, — мне показалось, что она, стоя за моей спиной, улыбается.

Свечение сзади меня стало жемчужным, вспыхнуло на миг ярче и угасло. Значит сейчас богиня целиком обратилась в земное тело.

— Твое оружие — это красота, Прекраснейшая из Небесных, — я осторожно встал, отодвигая листки со схемами, нечаянно уронив ручку и полон нетерпения знать, какие вести принесла Охотница.

— Какой же ты льстец. Думаешь, будто я не знаю твое сердце? Оно переполнено восхищением ко многим женщинам. Астерий, иногда мне кажется, что охотник — ты. Коварный охотник за женским вниманием и кое-чем большим, — Глаза Артемиды сверкали серебром, белые длинные волосы, убранные золотой диадемой, тоже блестели.

— Уж не ревнует ли меня сама богиня? — я улыбнулся, сделав шаг к ней.

— К земным женщинам? Нет, Астерий. Неужели ты мог такое подумать всерьез? — она перевела взгляд на дверь. — В коридоре графиня. Она не спит. Знаешь почему? Взволнована твоими похождениями с Талией и может зайти сюда. Она слышит наш разговор.

— Если тебе не по душе ее внимание, могу запереть дверь, — предложил я, не в силах оторвать от нее глаз.

— Нет, пусть все идет так, как должно быть. Я пришла сказать, что Гера очень зла на тебя. Она пыталась настроить против тебя Перуна, но Громовержец благоразумно отмахнулся от нее. Есть кое-что еще, но давай, об этом чуть позже. Сейчас я хочу поблагодарить тебя за твою стойкость. Ты приятно удивляешь, Астерий, — Охотница тоже сделала шаг ко мне и, наклонив голову, тихо сказала: — Мне хочется сделать тебе приятное.

— Пусть это сделают твои губы, — я потянулся к ней, догадавшись что она имеет в виду.

— Мне нравятся твои прикосновения, но… — она замерла, наши губы остановились так близко, что между ними не поместился бы палец.

— Что «но»? Тебя беспокоит, что-то? — я положил ладони на ее гибкую талию, слегка поглаживая ее, задерживаясь будто невзначай на теле неприкрытом одеждой.

— Да. Неизвестность. Для богов неизвестность всегда мучительна. Возможные варианты будущего снова неопределенны — в Вечной Книге исчезло несколько важных страниц. В очередной раз, они будут писаться заново. Отчасти, причиной тому Гера, — произнесла она и коснулась своими губами моих.

Я оказался менее воздержан, прижал ее к себе. Сделал так, что наш поцелуй стал не робким касанием, а настоящим: ротик Охотницы невольно раскрылся и язычок вздрогнул от прикосновения моего. Меня при этом пробрала такая сладкая дрожь, что захотелось закричать от радости.

— Астерий, не надо так. Не спеши со мной. И не давай себе слишком много воли, — выдохнула Артемида, в этот раз не спеша освободиться от моих объятий. — Даже Одиссей не смел так поступать с Афиной!

— Зачем меня опять сравнивать с ним? И почему ты думаешь, что Одиссею с Афиной позволено больше, чем мне с тобой? Разве не мы сами определяет это «позволенное»? — спросил я.

Как она меня сейчас дразнила! Богиня… Это сложно объяснить, но когда вы сжимаете в руках то, что кажется недостижимым, необычно сильные чувства накатываются волной. Их просто так не остановить. И зачем?

— Я не думаю об этом. Давай ты не будешь забывать, что я — не земная женщина, — ее щеки порозовели, Артемида чувствовала мое нарастающее возбуждение и сказала: — Я хочу вернуться к серьезным вопросам.

— Хорошо. Только я мало понимаю в записях в Вечной Книге. Разве это плохо, что варианты будущего стерты? Объясни мне, неискушенному, что может быть прекраснее неизвестности? Ведь именно в неизвестности великолепная интрига, от которой захватывает дух и чаще стучит сердце! Я люблю неизвестность — она делает жизнь вкуснее и пьянее вина. И еще… — она ждала моих слов, но я не спешил с ними. Зачем спешить, если об этом просила сама богиня?

— Говори, Астерий. Меня не надо дразнить, — в глазах Артемиды словно сверкнули голубые льдинки.

— Я люблю тебя, — мои губы еще раз соединились с ее губами, но Охотница тут же отстранилась.

— Я же сказала, не надо со мной так. Ты можешь рассердить меня. В который раз убеждаюсь, что ты по-прежнему слишком человек. Наверное, даже вечность не изменит тебя. Пусти, — она освободилась и отошла к окну. — Ты говоришь, о любви к неизвестности. Это вы, люди, привыкли жить в ней, радоваться неожиданным удачам и лить слезы по таким же неожиданным для вас бедам. Вас мало беспокоит неизвестность потому, что вы не представляете, что жизнь может быть более определенной и ясной. Мы живем иначе, для нас почти всегда есть вероятность событий, есть ясность, пусть даже относительная. И, главное, есть возможность выбора. Так до тех пор, пока не стерты записи в Вечной Книге. Ты хотел знать о сути римского пророчества? Его теперь оно испорчено, но осталось в памяти Геры и отпечаталось в истоках Причин. Мне очень жаль, я не смогла принести тебе то, что ты просил.

— То есть, ты не поможешь с тем пророчеством? — вот здесь меня постигло разочарование, ведь я очень рассчитывал, что Артемида решит этот вопрос, по ее научению, попросил графа Голицына прекратить поиски такой нужной информации. — Знать хотя бы о чем оно в общих чертах. Никак нельзя добраться до этого?

— Я не смогла ничего узнать сделать пока, но я постараюсь сделать позже — мне должен помочь отец и Мнемозина. Я встречусь с ней через три дня в Жемчужных Садах. А ты должен прийти в мой храм на Гончарной в эту субботу ровно в восемь вечера. Обратишься старшей жрице Антее — она проводит ко мне.

— С чем прийти на свидание? — сейчас мне хотелось шутить, и душа, струнки которой задела Артемида, весело пела.

— Мне смешно, Астерий. Нет, ты слишком человек! Невыносимый человек! Раз так, то принеси мне цветы: розовые или белые хризантемы. И вот еще что: не рассчитывай на слишком большую милость от меня, — она замолчала, поглядывая на дверь, — графиня стоит там и подслушивает нас.

— Мам, заходи, не стесняйся! — громко сказал я.

— Вот зачем это⁈ — Артемида нахмурилась.

— Мне нравится даже твоя строгость, — я обвил ее талию и впился в губы.

— Астерий! — богиня вскрикнула и уперлась ладонью мне в грудь.

Меня словно пронзило молнией. Мышцы скрутило в тугие жгуты, боль отозвалась в каждом нерве.

— Я тебя предупреждала! Жалею, что пришла без оружия, — сердито проговорила она. — Сейчас ты сам все испортил. Я ухожу. А ты не забудь в субботу в восемь, в храме Артемиды Берегущей!

— Величайшая, будь милостива, не уходи! — я протянул руку к ней, оцепенение постепенно проходило.

Она исчезла в ярком серебряном свете, осталась лишь радость. Огромная радость, от которой сердце рвалось из груди. Постояв еще минуту, я подошел к двери, открыл и выглянул в коридор — там никого не было. Достав коробочку «Никольских», я закурил, стараясь вернуться в мыслях к схемам, оставленным на столе. Это оказалось непросто: меня еще не отпускали переживания близости с Артемидой. Но как бы ни говорила Охотница о моих человеческих слабостях, я еще и Астерий, и умею управлять вниманием, настраивать разум на нужный лад.

Когда я сел за стол и взял ручку, меня вдруг осенило… Пришло это сразу, точно вспышка. Да, да! Как же все просто! Рабочая схема устройства решалась через перекрестный мост из четырех кристаллов: два марсима и по одному реута и цодия. Причем последний обязательно на управляющей подложке Золотова с хорошим теплоотводом. Эта идея раскрылась передо мной сразу в готовой форме, наверное, от того, что меня наполняло вдохновение. Особое божественное вдохновение, оставленное Охотницей. Ее аромат — аромат цветов акации еще витал в комнате, и сердце все так же наполняла радость. В субботу я буду перед Артемидой с цветами. И еще кое с чем: «Капли Дождя» — не зря же я делал этот шаблон. Мы встретимся в закрытой части храма или… Ведь раньше Охотница говорила о своем доме где-то здесь, в Москве. Ладно, не следует сейчас волновать себя этими мыслями.

Через терминал коммуникатора я отправил Жоржу Павловичу окончательный вариант схемы нашего волшебного устройства, разделся и лег в постель. Перед сном следовало хотя бы немного попрактиковать «Лепестки Виолы» — все-таки полноценный магический щит мне нужен скорее. Чем я и занялся. Уснул примерно через полчаса от утомления.

Утром за завтраком нам прислуживала новая девушка: рыженькая, конопатая и некрасивая из-за большого рта и приплюснутого носика — служанка Ксения. Конечно, мама специально наняла такую, памятуя о случае с Дашей. Поедая котлету с гречневой кашей, я с интересом поглядывал на новенькую и неожиданно мне подумалось, что она не такая уж дурнушка, есть в ней какая-то особая изюминка. Тут же сам себя и одернул: «Имей совесть, граф! Это точно будет перебор! Есть Айлин, которая тебе особо дорога, есть княгиня Ковалевская, и Даша, которая хотя в ссылке, но она все равно есть. Ах, да, еще Талия, которая весьма разнообразит твою жизнь. Причем так, что одной только баронессы кажется слишком много. И на этом хватит! Остановись, Елецкий!».

— С кем ты вчера ночью разговаривал? — спросила мама, когда Ксения отошла, чтобы подать десерт и кофе.

— С тобой. Ты же стояла у двери, и я приглашал войти, — я отправил в рот кусочек котлеты.

— Саша, ты прекрасно понял мой вопрос. Кто у тебя был в комнате перед сном? — маме явно не понравился мой ответ.

— С Артемидой. Ты же все слышала, — я потянулся за кусочком хлеба.

— Почему она приходит к тебе? — просила она тихо, наверное, не желая, чтобы нас услышала Надежда Дмитриевна, поливавшая цветы у окна. — Саша, меня это настораживает. Боги не приходят просто так. Их не слишком интересуют наши мирские дела.

— А ты еще спроси, какие у меня с ней отношения, — усмехнулся я. — Мам, приходит потому, что у нас с ней общие интересы. И что тебя настораживает? То тебя настораживает Айлин, то Талия, теперь Артемида. Не запутаешься в своих настороженностях?

— Почему она называла Астерием? — темные глаза графини испытующе смотрели на меня.

— Потому, что я — маг. А у магов бывает несколько имен, несущих важные магические смыслы, — ответил я, повернув голову к двери на кухню.

Мама не стала дальше мучить вопросами возможно потому, что вернулась Ксения. Она несла поднос с кофейником, чашками и вазочками со сладким. Когда мои глаза встретились с бледно-голубыми глазами служанки, я подмигнул ей и сказал:

— По вечерам я люблю пить чай в своей комнате. Хочу, чтобы ты мне подала его сегодня.

— Саша! — мама притопнула ногой под столом.

Конечно, это было сказано именно для мамы. Я улыбнулся, не без удовольствия глядя на возмущение на ее лице и на смущение Ксении.

— Что-то не так? Разве я не могу попросить Ксению подать мне вечером чай? — меня разбирал смех.

Конечно, с моей стороны это было бессовестной провокацией, но надо же как-то приучать маму к мысли, что я — взрослый, и не следует лезть в мои дела и отношения. Что-то подсказывало мне: приучать маму придется всю жизнь без особой надежды на результат. И это не так плохо — своего рода развлечение. А с другой стороны, это утомляет. Может выдать ее замуж за барона Евстафьева не такая дурная идея? Ведь я, если задамся такой целью, то вполне смогу подтолкнуть Елену Викторовну к этому.

Да, кстати, спохватился я: уж на ком как не на маме испытывать «Капли Дождя»! Коснувшись ее руки, я активировал ментальный шаблон со словами:

— Мам… ты у меня такая заботливая. Вот только заботливая слишком. Расслабься. Хорошо?

— Да, Саш, прости, я иногда слишком, — на ее лице появилась благодарная улыбка.

Когда я встал из-за стола, сделав последний глоток кофе, Елена Викторовна так и сидела за столом, держа в руке чашечку и мечтательно глядя в окно. Уходя, я поцеловал ее в щеку и сказал:

— Я в школу. Ты бы отбросила все эти опасения, подумай о чем-то приятном, например, Евклиде Ивановиче, ведь он в тебе души не чает.

— А Талия… — графиня подняла ко мне свои глубокие карие глаза.

— Что Талия? — не понял я.

— Ничего. Все хорошо, — она махнула рукой.

Ксения провожала меня до двери и учтиво открыла ее.

— Ваше сиятельство, так вам нужно подавать вечером чай в покои? — негромко спросила она.

— Будет видно, — я шутливо коснулся указательным пальцем ее забавного носика. — Пип!..

Она точно милый поросенок. Есть в ней что-то интересное.

До дома госпожи Синицыной я добрался минуты на три раньше и даже — небывалое! — мне пришлось ждать ее. За ожидание я был награжден тремя звонкими поцелуями и рассказом, что я все-таки прокрался в ее сны. Всю дорогу до школы Айлин щебетала о всяких пустяках, жаловалась, что школа забирает так много времени, мучит ее некоторыми ненужными занятиями и она хочет, чтобы скорее наступило лето. Уже у ворот школьного двора, мой эйхос пискнул, сигнализируя о сообщении. Я ждал сообщение от графа Голицына — не терпелось узнать, доволен ли он схемой. Да, кстати, и название устройства я придумал ночью. Назвал его так: «эрминговый преобразователь Голицына-Елецкого». Да, название устройство не совсем точно отражало принцип его работы, но в этом крылась моя уловка. Если кто-то попытается докопаться, каким образом мы настолько усиливаем кристалл гирвиса, то он будет пущен по ложному следу.

Возле ступенек я отдал сумку Айлин, а сам включил эйхос, чтобы прослушать свежее сообщение. Но нет, от Жоржа Павловича пока не пришло ничего, за то было послание от Талии. Я нажал пластину и услышал:

«Сашенька, я больше не целка! Аид дери, как я этого ждала! Ты не представляешь, какое облегчение! Папа пока ничего не знает, но я его плавно подготовлю. И главное: мы должны это обязательно отметить! Сообщи, когда будешь готов или я за тобой сама приеду!».

— Боги, она не целка! Надо же какая радость! Кого еще, кроме Айлин ты осчастливил? — раздался за мой спиной голос Ковалевской.

— Оль, просто глупое сообщение от поклонницы, — я повернулся и поймал ее руку. — Заметь, она не говорит, будто в ее радости повинен я. А ты ревнуешь? Скажи «да». Мне будет это приятно.

— Нет, — решительно отвергла княгиня. — И туфли будем покупать мне в субботу. В восемнадцать часов у Третьей Имперской башни. Запиши это себе на самом видном месте.

— А чего ты с утра такая агрессивная? — я обнял ее и поцеловал в краешек губ.

— Вообще сумасшедший! На нас смотрят! — Ковалевская возмущенно отстранилась.

— Тебя сложно понять. Раньше тоже смотрели, когда ты сама оставляла мне следы помады на щеке, — я отпустил ее, и мы стали подниматься по лестнице в класс.

— Это было раньше. И да, я такая, — не без гордости известила княгиня.

— А знаешь, что… — тут я вспомнил, что у меня в субботу в восемь встреча с Артемидой. За два часа я вряд ли успею решить вопрос с туфлями госпожи Ковалевской. И тем более не успею провести с ней время так, чтобы получить взаимное удовольствие. И я сказал: — В субботу не получится. У меня важная встреча в восемь часов. Так что подождут твои туфли.

— Елецкий! Ты уверен? — она остановилась с изумлением, даже непониманием глядя на меня.

— На сто процентов. Разве я произвожу впечатление неуверенного в себе мужчины? — задал я встречный вопрос.

— Ну и ладно. Смотри не пожалей потом, — конечно она обиделась. Было ясно по ее порывистой походке.

Ничего не поделаешь. Княгинь иногда нужно приземлять. Почему ее дурное настроение с утра должно быть моей проблемой?

В класс я вошел чуть позже ее. На меня смотрело два десятка пар глаз. Готов поклясться эти же самые глаза никогда прежде не смотрели на графа Елецкого так.

— Привет, Саш! — раздался голос Романовича с дальней парты.

— Прекрасно выглядите, ваше сиятельство, — Татьяна Булевская одарила меня очаровательной улыбкой и будто случайно задела мое плечо вполне себе приятной грудью.

Следом еще приветствия, заискивающие взгляды бывших почитателей Сухрова. А вот он и сам… С заклеенным носом, опухшими губами и желтоватыми пятнами на лице — следы магического изведения гематом. Еще я успел отметить, что в классе пока не было Никиты Подамского и Грушиной.

Еграм кивнул мне. Встал и подошел, немного прихрамывая.

— Здоров, — сказал он. — Надо бы поговорить.

— Здоров, — я кивнул вполне добродушно. — Ну раз надо, идем, — вышел за ним из класса, вполне понимая, о чем пойдет речь.

— Ты хотел с Вархой встретиться. В общем, я ему передал часть разговора, — сказал Сухров, прислонившись спиной к стене. — Не слово в слово конечно, а так… Смысл, будто ты хочешь взять с ним реванш в честном бою, а не четверо на одного.

— И что он? — я прищурился.

— Он не против. Удивился сильно, пытался понять, кто за тобой стоит. В общем много разговоров было. Пересказать сейчас не успею. Если согласишься, то по времени так: или в среду, то есть завтра в два часа дня; если не можешь в среду, тогда только в субботу. До субботы он уезжает куда-то. Хотел склонить его к встрече на нашем пустыре, но Варха ни в какую. Говорит, только Шалаши или их район, — пояснил Сухров, обернувшись на проходивших дам из класса Рамила Адашева. И добавил: — Жопа у Ленской хорошая.

— Да. Милая девочка, что спереди, что сзади, — согласился я, одновременно думая, как ответить на согласие Вархи. До субботы как бы долго ждать, это не так важно — ждать я умею. Но есть еще подозрение, что Ковалевская одумается и перенесет встречу в субботу на более ранее время. Если среда, то… до завтра я не успею прокачать «Лепестки Виолы», а они очень нужны — вчерашний день показал их важность. К тому же «Стальные Волки» могут приготовить гораздо более неприятные сюрпризы, чем стрелок с остробоем — дурачок Подамский. Да, кстати, остробой то у «волков» боевой и пистолет имеется. Вимана господина Веселова вон как пострадала. Но выбрать что-то требовалось, и я решился: — Ладно, давай на завтра. Передай, что согласен в том же месте, где мы бились с тобой — во дворе старого «колбасника».

— Ты понимаешь, честный поединок с ним может не выйти. Он слабее меня, но не слишком. Для него любой бой, это драка без правил: может песок в глаза бросить, может незаметно заточкой шырнуть. Только дело даже не в Вархе, а в их стае в целом. Они очень злы на тебя за Лиса и за то, что ты их всех выставил дураками. Сейчас в клубке только и говорят об этом. Теперь и я знаю, кто так отделал Лиса и что случилось в «Ржавке», — граф Сухров усмехнулся и на его избитом лице проступило явное удовольствие.

— Разберемся. Жаль, времени мало, но ничего, подготовлюсь, — я подумал, что сегодня придется отказаться от первоначальных планов. Увы, к Айлин в гости после уроков не попаду, и конечно, никаких торжеств по случаю исчезновения целки у госпожи Евстафьевой. Все свободное время я посвящу прокачке нужной мне магии и дополню арсенал еще парой заготовок. — Ладно, передай ему, что завтра в два дня, — подытожил я.

— Не советую брать никого из наших девочек. Если хочешь, могу пойти с тобой, — неожиданно предложил Ергам, и тут же сделал важное дополнение: — Но быть полностью на твоей стороне не смогу. Могу лишь держать нейтралитет. Если что-то пойдет слишком нечестно, обещаю замолвить свое слово.

— Было бы неплохо, — немного подумав, согласился я. — Твои эти… — я неопределенно кивну в сторону двери в класс, имея в виду Лужина и прочих шестерок. — Тоже пойдут.

— Не знаю. Поговорю. Думаю, это было бы полезно для тебя. Если они пойдут можно представить, как спор районов: нас представляешь ты, Резники — Варха, — он хотел сказать что-то еще, но в коридоре появился госпожа Явлинская, ведущая у нас прикладную геометрию, и мы зашли в класс.

Ни Ковалевской, ни Синицыной о предстоящем завтра я не говорил, лишь извинился перед Айлин, что не смогу сегодня провести с ней время, как мы договаривались. Последний урок — урок имперской литературы, я провел, закрыв глаза и усиленно работая над шаблоном управления лазутчиком. В прошлом он назвался «Эроши ви Кайрин», в переводе с лемурийского «Нанятый в Пустоте», но для простоты я называл эту заготовку просто «Лазутчик», предпочитая поэзии древних современную практичность. Айлин дважды тихонько толкала меня ногой под партой, давай понять, что преподаватель подозревает меня в преступном невнимании к происходящему на уроке. Тогда я глаза открывал, смотрел ими вполне осмысленно и даже кивал, в знак согласия и принятия всем сердцем важных наставлений учителя.

Когда уроки закончились, меня с Айлин нагнал граф Сухров и сказал:

— В общем окончательно договорился. Завтра на том же месте в два. Я обязательно пойду с тобой и Лужа, может Адамов поддержит. Но сразу говорю, ты очень рискуешь. Я бы советовал…

Он замолчал только со второго моего кивка — я многозначительно указывал на Айлин.

— Ах, да. Давай тогда на пару слов, — Еграм отошел к лавочке, где сидело несколько парней из третьего класса, при этом они тут же с почтением освободили место.

— На минутку отойду, — сказал я Синицыной и последовал за Сухровым. Садиться он не стал и продолжил, понизив голос:

— Ты очень рискуешь. Это не те люди, от которых можно ждать благородства. Я их заставил уважать себя лишь после нескольких побед в боях со ставками в «Сталь и Кровь». Но бои в клубке на ринге — другое дело. Там имеют значение деньги, и это причина почему бои на их ринге проходят относительно честно.

— Ты предлагаешь, драться с ним в их клубе? — удивился я.

— Конечно, нет. Там будет еще хуже — это их клуб, — сказал он, разглаживая отклеившийся пластырь на лице. — Я только объяснил, как происходило со мной. Тебе предлагаю не спешить, отложить это на неделю-две и подготовить нашу команду. Если не спешить, то можно со школы привлечь наших человек десять-пятнадцать. Тогда условия чуть изменятся.

— Еграм, честно говоря, тронут и спасибо за советы и помощь, но пусть это случится завтра. Как ты понял, теперь я — маг. Достаточно сильный маг, и если что-то пойдет не так, то с моей стороны тоже будут сюрпризы, — сказал я, при этом понимая, что Сухров во многом прав. Тысячу раз я убеждался, что нельзя недооценивать противника, тысячу раз сожалел из-за лишней поспешности. Но я — Астерий, и знаю еще одну истину. Истину более высокую: любая жизнь, это лишь игра, и я в ней для того, чтобы наслаждаться ее вкусом, пусть даже он будет иногда горьким. Я рискну в этот раз — я так хочу. Как я рискнул, идя на поединок с тем же Сухровым и зная, что в его окружении что-то замышляют. Посмотрим, что выйдет. У меня есть свои задумки и свои хитрости. Можно, конечно, сейчас отложить карты и ждать более благоприятного момента, но я так не хочу.

— Твое право. Большой плюс к уважению тебя. Но имей в виду: если ты считаешь себя сильным магом, то у «Волков» тоже есть такие. У них дважды проводились поединки магов, и это было очень серьезно. В общем, предупредил, дальше сам думай, — сказал он и направился к ожидавшему его Лужину.

— Ты с ними уже дружишь? — удивилась Айлин, когда я вернулся к ней.

— Нет, просто старое забывается. Теперь у нас складываются нормальные отношения. Еще появилось небольшое общее дело, — пояснил я, беря ее за руку и направляясь к воротам.

— Почему он говорит, что ты очень рискуешь? — госпожа Синицына с тревогой поглядывала на меня.

— Ай-лин… Это ему так кажется, что я рискую. Потому, что он не совсем хорошо меня знает. Давай не будем об этом сейчас, — я забеспокоился, что она начнет расспрашивать о том, что мы запланировали с Еграмом на завтра, и мне придется врать — ведь правду в данном случае не скажешь.

— Саш, мне тревожно. Не надо иметь общих дел с Сухровым. Ты сегодня не хочешь пойти ко мне, завтра что-то замышляешь и не хочешь мне говорить. Саш, ну, пожалуйста, не надо так! — она требовательно подергала меня за руку.

— Завтра мы можем с тобой встретиться, но позже. Давай так, ты вернешься со школы, пообедаешь, а часа в три-четыре, я скину сообщение на эйхос, надеюсь, мы прогуляемся. Можно даже на вимане покататься. Хочешь? — предложил я. Ведь в самом деле, Айлин постоянно страдает из-за отсутствия моего внимания. Да, я бываю слишком занят, но последнее время получается так, что я уделяю баронессе Евстафьевой времени едва ли не больше, чем моей девочке.

— Конечно хочу! — Айлин расцвела, казалось, розовые краски в ее волосах засияли ярче. И тут же спросила: — Можно сегодня я тебя провожу домой, если ты спешишь?

Вот поворот! Я-то рассчитывал сейчас сходить тайком в Шалаши, и кое-что приготовить к завтрашнему дню. Придется выкручиваться. Или…

— Мне сейчас нужно в Шалаши. В тот самый двор старого колбасника, — видя удивление в ее синих глазах, я пояснил. — Нужно обследовать то место особым магическим образом. Дорогая, не обижайся, но мне важно, чтобы там мне никто не мешал.

— Но я могу там тихо посидеть на лавочке? Можно? — она смотрела на меня как ребенок.

Вот как ей отказать? Да, госпожа Синицына мне там особо не помешает, но я не хотел, чтобы мои приготовления навеяли ей какие-либо мысли о том, что я к чему-то готовлюсь и разговор с Сухровым имеет к этому отношение.

— Хорошо. Только если ты будешь очень тихо сидеть на лавочке, — согласился я.

Она обняла меня и сказала:

— И когда ты там освободишься, мы сделаем там это… — в последнее слово она произнесла с таким волшебным придыханием, что у меня шевельнулся член.

— Айлин, только плохие девочки делают это… — ответил я, в ответ она прикрыла глаза и ткнулась своими мягкими губками в мои.

Оставив госпожу Синицыну на лавочке, устроенной на старых ящиках и доске, я направился в «колбасник». Для меня не имело большого значения, где здесь заняться вопросом лазутчика, но было важное условие: отсутствие посторонних. Я зашел в то самое помещение, где мы общались с Сухровым, хотел было сесть на диван, но прожженное сидение, грязные разводы на спинке отвратили меня. Устроился на шаткой табуретку, сосредоточился, замедляя дыхание и пульс. Перевел все внимание во внутреннюю тишину, останавливая мысленный поток. Через несколько редких вдохов, восприятие тонкого мира стало достаточно сильным: эрминговые потоки казались столь плотными, что возникла иллюзия, будто их можно потрогать рукой; зыбкой дымкой проступило энергоинформационное поле объектов. Вот, к примеру, тот же диван — если направить внимание на его, я мог узнать пока еще открытую часть его истории: кому он принадлежал, кто его сжег. Но меня это баловство не интересовало. Мне требовался лазутчик. Для этих целей могла подойти лишь надежная, достаточно сильная сущность, настроенная ко мне дружественно. Хотя подошла бы даже враждебная сущность, но при определенных условиях. Хорошие лазутчики получаются из душ собак. Иногда, по разным причинам они остаются в породившем их мире надолго, пока вселенский поток перерождений не унесет их в вечность. Кроме душ умерших здесь, на тонком плане обитали различные нематериальные сущности, некоторые из них тоже подходили под мои цели. Правда с ними иногда возникали проблемы, стоящие жизней неопытным магам.

Я сидел на непрочной табуретке, точно рыбак на берегу реки в ожидании поклевки. У меня не было удочки, но ее вполне занимало мое внимание, которое неотрывно сканировало окружающее пространство. Двух мелких сущностей, похожих на прозрачных головастиков я тут же отверг и потом вокруг наступил покой, лишь слышалось тихое гудение эрминговых потоков, если сместить внимание к ним. Кто как не я знаю, что найти пригодную для лазутчика сущность нелегко. Можно просидеть целый день и не зацепить никого. Это одна из причин, почему я не хотел вести сюда Айлин. Не хотелось, чтобы она скучала в неопределенности долгое время. И вроде я ей объяснил то, что следовало ей знать — моя девочка будет ждать сколько потребуется.

В состоянии ожидания я просидел около часа. В обозримом пространстве покой тонкого плана нарушали лишь редкие мелкие сущности, которые для моих целей не подходили. Для многих магов безучастное ожидание опасно тем, что они теряют бдительность. При чем бдительность на тонком плане теряется гораздо быстрее, чем в обычном мире. Я этот неприятный эффект знал и использовал свой особый прием поддержания кругового внимания. Но случилось так, что я кое-что упустил. Лишь, через пару минут почувствовал, что меня очень быстро и неотвратимо клонит в сон.

«О, черт! Вилпра!» — мгновенно дошло до меня. Я мгновенно поставил блокировку на чакру-аджну, к которой коварная сущность дотянулась. Встреча с вилпрой случается нечасто, и для мага, незнакомого с ней, может обернуться бедой. Сам того не замечай он начнет засыпать и при этом терять магическую силу. Уже во сне вилпра выпьет его жизненную силу, и он скорее всего умрет. После смерти его тонкое тело долгое время будет оставаться немощным, очень зависимым от внешних условий. Если его унесет потоком перерождений, то он родиться в новом теле со страшными врожденными болезнями. Для тех, кто понимает эти процессы, должно быть ясно, что стать жертвой вилпры гораздо хуже, чем просто смерть. Все так, но для меня встреча с вилпрой стала огромной удачей. Пока сущность не понимала, что произошло, и почему она не может пить силу из моей верхней чакры. Я, не поворачиваясь, направил внимание в область ее сознания и резким движением нанес удар по нервным центрам вилпры — обездвижил ее.

«Как твое имя?» — мысленно спросил я, одновременно задействовав шаблон «Капли Дождя» — на тонком плане он тоже работал.

Существо не отвечало, вздрагивая полупрозрачным телом, похожим на огромную гусеницу.

«Ты же не хочешь, остаться здесь навсегда? Назови имя», — настоял я и нажал на один из ее чувственных центров ближе к хвосту.

«Я — Вилпра» — беззвучно отозвалось существо, но в моем сознании ее голос походил на сердитое шипение.

Ее имя не имело большого значения. Есть поверие, будто знание имени сущности тонкого плана или имени существ потустороннего мира дает над ними власть. Но я скажу, что от такого знания не всегда есть польза и, как правило, она мизерная.

«Очень хорошо», — ответил я. — «То, что ты вилпра, мне известно. Но это не имя. Я — человек, и мое имя Астерий. Видишь, я не боюсь называть свое имя. И буду рад познакомиться с тобой. Мы можем даже подружиться. Я могу быть полезен тебе».

«Чем?» — она дернулась еще раз, все еще надеясь вырваться.

«Все же назови имя. Так проще общаться и между нами станет больше доверия», — не вставая с табурета, я повернулся к ней, хотя при моем круговом внимании делать это было необязательно.

«Эршага Нуи», — существо свернулось колечком. — «Чем ты, человек, может быть мне полезен?».

«Эршага Нуи…» — повторил я. — «Красивое имя для смелых вилпр. От меня может быть много пользы, если ты пожелаешь помочь мне. Например, я могу дать тебе свободу. Правда же, такую пользу, как свобода трудно переоценить? Ведь ты можешь остаться здесь навсегда, без пищи год за годом силы будут покидать тебя».

«Тогда отпусти меня. Мы уже подружились. Я тебе назвала имя» — она выгнулась, по бугристому полупрозрачному теле прошла волна слабого свечения. Все-таки шаблон «Капли Дождя» на нее действовал слабо.

«Хорошо, отпущу. Пообещай, что ты не убежишь и поможешь мне завтра?», — прикрыв глаза, я представил здание, где мы в данный момент находились. Пожалуй, лучшим местом для точки фиксации стал бы потолок главного производственного помещения — оно тянулось на половину длинны знания. Закрепив точку фиксации, я протянул от него поводок и связал его с нервными центрами вилпры.

«Да! Я не убегу! Я не обману доброго человека Астерия», — отозвалась назвавшая себя «Эршагой Нуи».

И я, конечно, со спокойной совестью отпустил ее, зная, что произойдёт дальше. Эршага Нуи изо всех сил бросилась прочь, столь стремительно, что зазвенели, изогнулись эрминговые потоки, а потом послышался ее визг, полный боли и злости.

«Что случилось, дорогая? Неужели, ты хотела меня обмануть, и у тебя ничего не получилось?» — рассмеялся я, глядя дальше за краснокирпичную стену, куда тянулся поводок.

«Коварный человек Астерий! Я выпью твою силу, когда ты уснешь! Ты будешь сожалеть о своем обмане!» — шипела она в моем сознании.

«Эршага Нуи, ты обманула меня, попытавшись сбежать. Хочешь, остаться здесь вечно? Или предпочитаешь, чтобы сразу я убил тебя за обман?» — я притянул поводок — теперь она была передо мной. Чтобы еще раз продемонстрировать свои возможности, я резко нажал на ее нервный узел у хвоста, и на минуту убрал свое внимание с вилпры, чтобы мое сознание не раздирал ее визг.

«Ты хочешь жить, Эршага Нуи?» — спросил я, когда она успокоилась.

«Да! Великий человек Астерий! Эршага Нуи должна жить! Пожалуйста, прости бедную вилпру!» — она свилась тугим колечком.

«Хорошо, Эршага Нуи, я пощажу тебя. Но для этого ты должна мне помочь. Чтобы получить свободу ты обязана послужить мне завтра. И только завтра, если мне понравится твоя работа, я отпущу тебя и, возможно, дам вкусную пищу», — пообещал я. Затем потратил еще минут десять, чтобы подробно рассказать сущности, что от нее требуется.

Оставив Эршага Нуи на довольно длинном поводке (поводке, разумеется не материальном, а созданном из магических энергий тонкого плана) я направился к выходу из «колбасника», но, не доходя до двери с десяток шагов остановился, замер.

Со стороны двора до меня донесся негромкий разговор. Стараясь двигаться бесшумно, я вернулся в помещение с диваном и осторожно выглянул из окна. У ворот стояло двое парней постарше меня, один в кожанке с клепками и нашивками, какие носят ребята из «Стальных Волков», другой в одежде мага.

«Айлин!» — обожгла меня мысль. Я глянул туда, где начинался сад. Там, возле доски, лежавшей на ящиках, валялись наши школьные сумки, но Айлин там не было.

Интуиция подсказывала мне, что с Айлин ничего страшного не произошло. Скорее всего, она успела скрыться в зарослях сада, услышав приближение незнакомых людей. Иначе я бы услышал ее крик. Эти двое незваных гостей заходили через ворота, и Айлин заметила их раньше, чем они могли заметить ее. Сейчас появилась возможность проверить, насколько Эршага Нуи готова служить мне. Не переходя целиком на тонкий план, я вернулся к ментальному контакту со своим лазутчиком и приказал:

«Немедленно осмотри сад в этом дворе. Найди там человека», — мысленно я передал сущности образ госпожи Синицыной. — «Как найдешь, сразу покажи то место своими глазами».

Конечно, глаз у вилпры в нашем понимании не было, но существо прекрасно понимало, что я имею в виду ее органы восприятия. Я почувствовал, как недавняя пожирательница моих сил тут же метнулась исполнять приказ. Длины поводка хватило бы до половины сада — больше не требовалось. Опасений, что сущность атакует Айлин не было. Вилпры не нападают на обычных людей, поскольку этих сущностей интересует только трансформированная магическая энергия. Она доступна, если высасывать ее с двух верхних чакр или из чакры-манипуры. В чакре-манипуре энергия тяжелая, но более питательная для вилпр. Однако, эти сущности всегда начинают верхних центров, чтобы погрузить жертву в сон. Еще важное условие: потенциальная жертва вилпры должна быть открыта воздействию, а обычный человек, не практикующий магию, почти всегда закрыт. Открыты бывают маги или жрецы, когда переходят на тонкий план. А также в тех случаях, когда маги готовятся к атаке или иному, энергоемкому магическому воздействию — в тот момент их энергетические центры раскрываются и идет активный обмен энергией.

Примерно через минуту я почувствовал: Эршага Нуи нашла госпожу Синицыну, и вскоре перед мысленным взором возникла размытая картинка в яркокрасных и желтых тонах. В показанном образе я узнал Айлин: она пряталась за стволом старой яблони, напугано поглядывая на заросшую сорняками тропинку. Тем временем двое незнакомцев направились к двери в «колбасник», которой зашел я. Сомнений на их счет у меня не оставалось: эти ребятки или из «Стальных Волков», или имеют прямое отношение к Варге. Пришли сюда, чтобы выбрать место и подготовиться к завтрашнему дню, так сказать, преподнести мне неприятные сюрпризы. Все это было слишком ожидаемо. Именно по этим причинам я пришел сюда и обзавелся лазутчиком. Я дал команду Эршага Нуи наблюдать за ними и не выдавать себя, поскольку как минимум один из пришедших был магом. Пока вилпра присматривалась к ним, сам я пошел в дальний конец производственного цеха, там за небольшим коридорчиком имелась еще одна дверь, и через нее можно незаметно выскользнуть в сад. Встречаться с этими ребятами сейчас не хотелось. Зачем им знать, что я в ответ на их сюрпризы готовлю свои?

Осторожно, почти без скрипа приоткрыв перекошенную створку двери, я выбрался в сад и пошел в направлении подсказанном вилпрой. Пригибаясь за кустами, практически беззвучно, я добрался до изгороди. Отсюда уже за редкой зеленью виделось розово-бордовое платье Айлин — она пряталась за деревом и с тревогой наблюдала за тропой к главному входу в «колбасник». Конечно, девочка переживала, что двое незнакомцев столкнуться со мной. Но Айлин, молодец, она добросовестно исполнила мои наставления: чтобы ни происходило, не выдавать себя и не вмешиваться. Так сказать, в благодарность мне захотелось пошутить над ней. Ребячество не выветрилось из меня за тысячи лет. Иногда я страдал из-за своих шуток, но, пожалуй, ничто и никогда не заставит меня целиком отказаться от них.

Бесшумно я подкрался сзади к госпоже Синицыной. Понимая, что она от испуга может закричать, схватил ее, одновременно закрывая ротик ладонью. Она не закричала. Было дернулась с неожиданной силой, но тут же затихла, узнав мои руки и став такой мягкой, податливой, что у меня сразу возникло напряжение в джанах. Прижимаясь к ней сзади, я положил ладони на ее груди.

— Ваше сиятельство!.. — подразнивая меня она чуть выпятила свои упругие ягодицы. — Зачем вы это делаете? — прошептала Айлин, потираясь о меня.

— Потому, что ты плохая девочка, — сообщил я ей, скинув с ее плеч бретельки платья и выпустив на свободу ее грудь.

— Там какие-то люди. Нас могут услышать, — прошептала она, бессовестно продолжая меня провоцировать.

— А ты веди себя тихо, — прошептал я, уткнувшись в ее розовые волосы, ища губами мочку ее уха.

Короткая юбочка задралась, и как-то так нескромно вышло, что трусики госпожи Синицыной скатились вниз.

— М-м-м… — издала она негромкий звук, упираясь руками в ствол дерева и чувствуя мои пальцы в своей щелочке.

— Терпи! — повелел я ей, играя в ее промежности, проходя пальцем по щелочке.

Влаги тут же стало больше, столько, что я размазывал ее по ее животу, до пупка и снова нырял в сочащуюся желанием кису.

— М-м-м! — выдавила Айлин громче, протяжнее с явным мучением.

— Ну-ка, замолчи мне! — строго сказал я, вонзая два пальца в ее лоно, тихонько растягивая его и погружаясь глубже аккуратными толчками.

— Войди сам, — попросила она, расставив ножки шире. — Пожалуйста!

— Терпи, плохая девочка! — я был беспощаден, играя с ее кисой, вынимая пальцы и потирая ими набухший бугорок в ее щелочки.

И когда Айлин начала вздрагивать и постанывать, я направил в лоно твердого точно камень воина. Она выгнулась, кусая зубками мою ладонь, а я начал двигаться в ней поначалу неторопливо, вынимая член почти полностью и неотвратимо погружаясь в ее мокрую, такую отзывчивую, узенькую норку. С каждым толчком худенькое тело госпожи Синицыной вздрагивало с нарастающей амплитудой. Из груди моей школьной подруги вырывались, резкие, шумные выдохи. Она запрокинула голову, тряхнув розовыми волосами и застонала уже вовсе не тихонько. Виляя бедрами, она все решительнее двигаясь мне навстречу. Оргазм накрыл Айлин так неожиданно, что я даже не успел закрыть ей ротик, хотя предвидел такое безобразие.

Она вскрикнула. Вскрикнула слишком громко. И забилась на моем члене, судорожно сжимая его в горячей норке. Через несколько мгновений до меня донеслись голоса со стороны площадки, где прошлый раз мы бились с Сухровым. Голоса появились как раз в тот миг, когда я, вдохновленным сотрясениями своей подруги, был в полушаге от чудесного взрыва.

— Там кто-то!.. — послышался хрипловатый голос.

— Девка голосит. Дрыгают ее что ли, — отозвался второй.

Я крепко сжал Айлин и кончил. Она часто дышала, все еще продолжая вздрагивать. Семя густыми струйками стекало по ее ножкам. Все было так остро, так волшебно, что хотелось продлить эти мгновения хотя бы еще на пару минут. Одновременно, разум брал верх над телом, и я понимал, что нам как можно скорее, нужно исчезнуть с этого места. Хотя бы попытаться спрятаться в дальнем углу сада. Благо в этом мире весна в Подмосковье куда теплее и зеленее, чем в том, который я не так давно покинул, точно мы не центральной России, а на южных землях под Краснодаром. Здесь на сирени и черемухе уже распустились юные листочки, отчего сад был одет яркой зеленью.

— Идем, — я потянул Синицыну за руку.

— Ой! — она чуть не упала — ноги запутались в упавших трусиках.

Я ее подхватил, уводя дальше за кусты сирени и говоря себе:

«Астерий, ты сделал глупость! Огромную глупость! И очень приятную!».

То, что нас заметит маг или тот другой из банды Варги, меня не то чтобы пугало, просто такой поворот стал бы нежелательным. Возможно, они не знают, как выглядит граф Елецкий, ради которого завтра здесь и затевается весь этот спектакль. И если не знают, то могут подумать, будто неизвестный парень просто завел в глухое место девушку, чтобы подрыгаться. Но в любом случае попадать им на глаза не стоило. Лучше не давать им понять, что я тоже имею свою хитрость.

И тут я вспомнил: «Боги! А наши сумки⁈». Ведь они остались там, возле перевернутых ящиков под березой. Приятели Варги могли не заметить брошенные вещи сразу. Но если эти двое, привлеченные голосом Айлин, сунутся в сад, то скорее всего будут проходить мимо школьных сумок. Призвать на помощь лазутчика, чтобы отвлечь этих парней — неважная идея, потому как вилпра неспособна оказать на материальный мир заметного влияния. Она не сможет издать звуки, не сможет шевельнуть кусты и захрустеть ветками… Мысли пронеслись вихрем, и тут же на ум пришла вполне годная идея.

— Будь здесь, — сказал я Айлин. — Сиди очень тихо.

— Дай платок, — шепотом попросила она. — Мой в сумке.

Я достал свой из заднего кармана джанов и вложил в ее ладошку. Сам стал пробираться в восточную часть сада. Заметив, тех двоих, появившихся в начале тропы, я пригнулся и, выставив вперед ладонь правой руки, нанес слабый кинетический удар, пуская его широкой волной. Кусты черемухи недалеко от изгороди, шевельнулись, затрещали, словно через них пробирается какой-то боров. Для верности я нанес более акцентированный удар по изгороди, с треском ломая несколько штакетин. Как и ожидалось, двое посланцев Варги заметили, что в дальнем крае сада происходит нечто странное. Возбужденно переговариваясь, они направились туда.

Осторожно и тихо я вернулся к Айлин и подал ей знак следовать за мной. Не знаю, заметили нас или нет, но мы добрались до своих сумок, схватили их и побежали из двора. Скорее всего те двое увидели нас. Но увидели с большим опозданием и вряд ли кто-либо из них, глядя в спины двум удаляющимся фигурам, мог определить, что со двора убегает сам граф Елецкий.

Мы бежали долго. Остановились лишь в проулке, выходящем на Елисеевский. Там я резко повернулся, поймал в объятия подотставшую Айлин и расхохотался.

— Люблю тебя! — госпожа Синицына тоже затряслась от смеха. — Как здорово все вышло! Только теперь на мне нет трусиков!

— Куплю тебе новые, — пообещал я, подумав, что это отличный повод погулять с Айлин по магазинам. — Можно съездить в воскресенье на Тверскую.

— Да! Очень хочу! — согласилась она, и мы неторопливо зашагали в сторону школы.

Проводив Айлин, я быстрым шагом направился к своему дому. Свернул за угол возле продуктового магазина и увидел, как от нашего особняка отъезжает скоростной эрмик. Новой, явно дорогой модели. У меня возникли опасения: уж не баронесса Евстафьева приехала и снова дожидается меня. Я был не против видеть ее и даже принять участие в праздновании столь важного события в жизни госпожи Евстафьевой, о котором она сообщила мне на эйхос. Не против, но только не сегодня. Я и так потерял много времени в Шалашах. День стремительно таял, а мне предстояло сделать еще так много.

К счастью, опасения, что я сейчас столкнусь с Талией, оказались напрасны. Вместо баронессы меня ждала посылка от графа Голицына: большая коробка из прочного картона с заклеенной крышкой, которую украшала солидная печать с имперским гербом и надписью полукругом: Директория Перспективных Исследований, московское отделение, и ниже мелкими буквами адрес и еще какая-то бесполезная для меня информация.

— Ваше сиятельство, это вам! — дворецкий приподнял явно нелегкую коробку. — Из самой Директории! — важно добавил он. — Куда прикажете отнести?

Мама, видно тоже осведомленная о посылке от Жоржа Павловича, смотрела на меня с улыбкой одобрения, так редко появляющейся на ее лице красивом и молодом лице. Вот такой Елену Викторовну я особо люблю.

— Еще письмо, — добавила графиня, протягивая конверт.

Странно, что она не успела его вскрыть — печать была цела. Как же непохоже на маму, всегда влезающую в мои дела.

— Максимыч, давай это в подвал, — я кивнул было в сторону лестницы, сходящей в мой тренировочный зал, но тут же передумал: — Хотя нет. В комнату! В мою комнату! Постараюсь сегодня с этим разобраться.

Если в коробке были первые, собранные инженерами Голицына, схемы, то я просто в шоке от той стремительности, с которой Жорж Павлович взялся за наше общее дело. И несколько меня удивила странность: письмо. Обычное письмо на бумаге, запечатанное сургучом. Почему не сообщение по Всеимперской сети или на эйхос? Поскольку я обеденное время давно прошло и голод грыз меня сильнее любопытства, я решил начать с обеда. Взял у мамы письмо, чмокнул ее в щечку за доброту и направился в столовую. У дверей, едва не столкнувшись с пышной грудью Надежды Дмитриевны, как раз выплывавшей из столовой, сказал:

— Перекусить что-нибудь, Надежда Дмитриевна. Как волк голодный!

— Конечно же, Александр Петрович, — служанка тут вернулась в столовую, и направляясь на кухню, громко распорядилась: — Ксения! Скорее его сиятельству обед! Давай поторопись!

Там зазвенела упавшая на пол крышка, брякнула кастрюля, послышалась возня, потом торопливые шаги:

— Вам на первое борщ или лапшу, ваше сиятельство? — с кухни выглянула Ксения.

Нет, честное слово, она не страшненькая. Да, она девушка полная — пышнее Талии Евклидовны. И она конопатая, ротик ее всегда выражает глуповатую улыбку, а карие глаза полны восхищением непонятно чем: то ли мной, то ли этим забавным миром в целом. Но при всей этой несуразице, есть в ней много привлекательного.

— А давай-ка борщ, — решил я, улыбнулся ей в ответ, выслушал перечень вторых блюд и выбрал ростбиф с тушеными овощами.

Когда я доедал борщ, как всегда, великолепный на вкус с перчиком и ломтиками разваренного мяса, Ксения подала ростбиф, и мне захотелось попроказничать. Может быть столь игривое настроение было навеяно, веселым случаем в Шалашах. Свежим воспоминанием, как мы убегали оттуда с Айлин, а потом тряслись от смеха. И еще, наверное, навеяно любопытством. Мне стало жутко интересно, как отреагирует служанка, если я сейчас позволю то же самое прикосновение, которое нас сблизило Дашей. Отложив в сторону вилку с ножом, я тихонько приподнял юбку Ксении и коснулся ее голого бедра, пухленького, атласно-розового. Затем поднял к ней взгляд, чтобы встретиться с карими глазами, в которых сейчас отражалось все великолепие переживаний.

— Дыши глубже, — посоветовал я, поглаживая ее бедро.

И она задышала: ее полная грудь, вздымалась, едва ли не разрывая платье, и опадала, а из приоткрытого ротика шумно вылетал воздух. Щечки Ксении стали вишневыми, а глаза огромными и немного сумасшедшими.

— Тебе это нравится? — полюбопытствовал я, представляя, как снимаю с нее это серое, слишком консервативное платье. Мое воображение мигом нарисовало Ксюшу совершенно голой. Вот она стоит, прислонившись бледными, объемными ягодицами к кухонному столу. Повара, Кузьмы Ильича, на кухне нет. Есть только она и я. Ее полная грудь покрытая конопушками еще гуще чем лицо, и соски… они крупные и вздернутые от возбуждения.

— Можно я вам принесу компот? — жалобно произнесла она, прерывая игры моего шкодливого воображения. — Александр Петрович! Вы еще не выбрали десерт.

И впору было бы сказать, что уже выбрал — выбрал ее. Но в самом деле, я слишком заигрался. В моем юном теле уж слишком шалят гормоны — нельзя давать им столько воли. Меня сегодня ждет целый ворох дел. На столе возле плетенки с хлебом лежит письмо от графа Голицына; мне очень нужно сегодня же прокачать по максимуму «Лепестки Виолы»; мне нужно добавить в свой арсенал еще пару шаблонов и внести корректировки в старые; мне… В самом деле, мне нужно остановится с нескромными играми и хотя бы на время стать серьезнее.

— Да, Ксюш, подай компот. Просто компот. Увы, на десерты сегодня нет времени, — убрал руку с ее бедра, и служанка вздохнула. С облегчением или разочарованием — это от меня ускользнуло.

И руку я убрал очень вовремя: в столовую вошла Елена Викторовна. Отодвинула со скрипом стул и села, глядя на меня.

— Что пишет его сиятельство Голицын? — поинтересовалась она.

— Мам, еще не читал, — я кивнул на запечатанное письмо. — Тебе это вряд ли будет интересно. Думаю, в письме речь о нашем совместном деле, о некоторых научных изысканиях и новых технических решениях по улучшению конструкции виман.

— Теперь мне кажется, что ты становишься очень похожим на отца, — сказала она, глядя на меня с чуть рассеянной улыбкой. — Ты в самом деле становишься взрослым.

Вот что это сейчас было? Может, на графиню так подействовали «Капли Дождя», которые я применил утром для ее умиротворения? Так нет, не работает этот шаблон таким образом. Он лишь успокаивает, навевает приятные мысли и ощущения, но никак не меняет человека. По крайней мере, не меняет так быстро.

Ладно. Даже если мама стала такой ненадолго, все равно хорошо. Прежде чем взять в руку стакан с вишневым компотом, я поманил маму пальцем. И когда она наклонилась, наверное, ожидая от меня какого-то откровения, я чмокнул ее в щеку.

— Ваше сиятельство! Там, извините, какие-то люди! — огласил дворецкий, открыв двери в столовую. — Вас требуют!

Антон Максимович смотрел на меня.

«Боги! Как же это не вовремя! Вот на кой мне сейчас „какие-то люди“?», — подумал я и сказал:

— Пусть ждут в гостиной. Скажите, граф обедает.

Мамино спокойствие тут же словно ветром сдуло. Штормовым.

— Какие еще люди⁈ — Елена Викторовна, предчувствуя недоброе, вскочила со стула.

— С виду очень серьезные, ваше сиятельство. Служебный жетон предъявили. Говорят, аж из самой имперской канцелярии этого самого… Чести и Права! — дворецкий указал пальцем на потолок.

— Артемида Защитница, помоги!.. — прошептала графиня и испуганно посмотрела на меня.

Явление людей из имперского надзора — чаще всего событие неприятное. И я должен был их ждать, тем более после разговора в больничной палате с графом Захаровым. Но черт принес их так невовремя! Вернее, не черт, а Гера. Конечно, это шутка, но за ней вполне могли скрываться происки рассерженной жены Перуна. Влияние богов обычно таково: они управляют лишь случаем. Обстоятельства складываются так, что ты воспринимаешь их как неожиданное везение или напротив — жуткую неудачу. Это лишь в легендах да мифах Небесные переводят на смертных молнии или оказывают какое-либо грубое материальное воздействие. Ладно, о богах сейчас рассуждать неуместно: на меня вопросительно смотрел Антон Максимович и мама, пылая взглядом, ожидала моей реакции.

— Пусть ждут в гостиной, — повторил я, неторопливо попивая компот и поглядывая на застывшую у края стола Ксению.

— Может ты поторопишься, Саш? Все-таки люди из высокой имперской службы, — заметила графиня.

— Да, мам. Компот, кстати, вкусный. Надо бы повара похвалить, — отставив стакан, я встал и вышел из-за стола. — И борщ очень даже. Моя благодарность Кузьме Ильичу.

В гостиной меня дожидались двое: все тот же граф Захаров и виконт Костромин — мужчина тоже в возрасте, лет этак за пятьдесят, шатен с сединой, густыми усами, в очках.

— У нас к вам несколько вопросов, Александр Петрович, — после недолгого представления, произнес Захаров. — Можно сказать продолжение разговора, прерванного в доме Асклепия.

— Что он натворил еще? В каком доме Асклепия? — вмешалась мама.

— Как же вы, ваше сиятельство не ведаете? Речь о доме Асклепия, который на Старолужской. В понедельник, двадцать третьего мы имели общение с вашим сыном в палате, где лежит на лечении виконт Ковальский Густав Борисович. Надо заметить, пребывал Ковальский в крайне скорбном состоянии, и не без помощи вашего сына, — сообщил Захаров и покосившись на диван, спросил: — Позволите присесть? Разговор может не выйти коротким, а нам еще писать бумаги придется.

— Да, конечно, господа. Прошу, — позволила графиня и, открыв дверь шире, призвала: — Антон Максимович, пожалуйста, организуйте столик возле дивана. Господам от государя потребуется писать документы, — при этом мама не упустила момента сердито глянуть на меня и полушепотом спросить: — Это вы с Талией успели?

— С Талией Евклидовной Евстафьевой, — подтвердил виконт Костромин, видимо отличавшийся хорошим слухом, и добавил: — Мы как раз только что от нее. Занятный разговор был. Такое нам наговорила, что теперь не знаем, что и думать. Получается, дело ваше вовсе не простое.

Мама побледнела и опустилась в кресло. А мне оставалось гадать, что такого могла наговорить баронесса. Скрывать от имперской канцелярии мне было нечего: угон виманы у барона Веселова — чистой воды шалость, раз сам Веселов не имел ко мне претензий. Гонки над улицами столицы с опасным пилотированием — тоже мелочь, поскольку не повлекли никаких серьезных последствий. За такое могут наказать лишь простолюдина и то не слишком обременительным штрафом. А погром в «Ржавом Париже» — это как бы самооборона. Уж ни один человек в здравом уме не поверит, будто я этакий нехороший, накинулся на толпу ребяток с сомнительной репутацией и отделал их. По всем этим пунктам у меня не было никакого беспокойства, если не считать падения Лиса с виманы — вот здесь уже могли как-то повернуть против меня и присудить не более чем штраф, да взыскать сумму оплаты его лечения. Ах, да, мы бедного Лиса пытали прямо в больничной палате. Может здесь фантазия госпожи Евстафьевой разыгралась каким-то особым образом, и она наговорила того, чего не происходило. В общем, мне стало очень любопытно, поэтому я не стал садиться в кресло, придвинул стул и сел на него так, чтобы оказаться ближе к служителям имперского надзора и поглядывать, что будет писать виконт Костромин на листках с канцелярским гербом.

— Можно я вас, Александр Петрович, спрошу прямо. Совершенно прямо об одном не дающем нам покоя вопросе, — Захаров прищурился, глядя на меня, и как ни странно, на глазах его проступила улыбка. — Вот если бы вы еще честно ответили, то очень бы облегчили нам это разбирательство, оказавшееся на редкость непростым.

— Ну так, спрашивайте, Иван Ильич. Буду очень рад помочь вам, — согласится я и достал из кармана коробочку «Никольских». — Желаете немного подымить, господа?

— Чуть позже, если здесь курить позволено, — отозвался Захаров. Костромин мотнул головой, что-то записывая в бланк с гербом. А вот мама… Мама удивила: взяла из моих рук сигарету, щелкнула зажигалкой, подрагивающей в ее пальчиках.

— Расскажите, Александр Петрович, как вышло так… — Захаров возвел к потолку свои проницательный взгляд и после небольшой паузы продолжил: — Так, что виконт Ковальский, отвечая на наши вопросы, договорился до того, что сам признал, будто хотел убить вас? Ведь я отчетливо помню ваши слова у двери в палату. Чем вы таким запугали Ковальского, что его потянуло на опасные откровения? Вот мы вспоминаем все это и не можем пока найти здравого объяснения. Ковальский с таким нездоровым энтузиазмом расписывал нам о собственном плане вашего убийства, что у меня возникли сомнения, в том ли лечебном заведении он находится.

— Да, и меня это очень обеспокоило. Подумалось, что его следует перевести к душевнобольным, — вставил виконт Костромин, прекратив делать записи и поправив очки. — Правда откровения Ковальского быстро прекратились. Потом словно подменили человека. Он принялся рьяно отрицать все, им же сказанное. Требовал, чтобы мы порвали протокол опроса. Вы, ваше сиятельство, ведь неспроста сообщили нам, что он желает пойти на откровения, расспросить его о причинах визита в клуб «Ржавый Париж»? Объясните, откуда у вас возникла такая уверенность, будто виконт Ковальский собирается свидетельствовать против самого себя?

— Охотно объясню, уважаемые господа, — согласился я. — Мы с баронессой Евстафьевой навестили его для того, чтобы расспросить о том, по каким причинам он хотел меня убить. Была ли это лично его инициатива или за ним кто-то стоит.

— Саша! Тебя снова хотели убить⁈ — испуганно глядя на меня, мама выпустила облачко густого дыма. — Это все в том же клубе, где стреляли из пистолета?

— Мам, хотеть и убить — две большие разницы. Признаюсь тебе: в случае со мной, разницы настолько большие, что не стоит о них сейчас говорить и отнимать время у наших гостей — все-таки они на службе императора, — сказал я, прикуривая.

— Пожалуйста, дальше, Александр Петрович, — подтолкнул меня граф Захаров. — Нам особо интересно, отчего вдруг Густав Ковальский решил поначалу пойти на откровения.

— Я знал, что Ковальский, кстати, его прозвище — Лис, по доброй воле говорить правду не пожелает. По этой причине я применил магию. Особую магию, которая, воздействуя на человека несколько неприятно, заставляет говорить правду, независимо желает он сказать ее или нет, — пояснил я и, предвкушая очередной вопрос от господ из имперской канцелярии, сказал: — И да, я маг. Неплохой маг, раз могу делать подобные вещи.

— Со слов баронессы Евстафьевой младшей, вы не просто неплохой маг, а некто почище самого магистра Арвигуса, раз умеете делать такие вещи. Вы вроде как обычную пассажирскую виману заставили лететь быстрее полицейских машин. Верно? — Костромин внимательно смотрел на меня поверх очков.

Ну вот… Теперь меня сравнивают с легендой прошлого века — магистром Арвигусом, который якобы умел летать, превращаться в медведя и метать молнии точно Перун, но все это вымыслы.

— Если вы об ускорении виманы модели «Стриж ВЛ-31», принадлежащей Веселову Ивану Сергеевичу, то вполне верно. Но господа, в случае с данной виманой имела место техническая хитрость. Приоткрою вам небольшую тайну: вместе с графом Голицыным из Директории Перспективных Исследований мы работаем над революционным техническим решением, которое позволит виманам летать намного быстрее. И все это, разумеется, на благо нашего отечества — Российской Империи, — с некоторым пафосом сказал я, зная, что люди на службе государя любят подобные акценты в разговоре.

— Мой сын в самом деле очень талантлив. Его Голицын очень ценит, — не без гордости высказалась Елена Викторовна, стряхивая пепел в пепельницу, которая с недавних пор появилась здесь.

— Ах, вот как! Значит, помимо великолепных магических навыков у вас имеются и значительные технические таланты, — заулыбался Захаров, в то время как его коллега что-то усиленно записывал на бланке. — Александр Петрович, — продолжил Захаров, — а вы могли прямо сейчас продемонстрировать тот самый магический фокус с… — он замялся на миг, — в общем, провести небольшой эксперимент: заставить говорить правду меня, в то время как я буду всячески стараться ее скрыть?

— Конечно, могу, но уважаемый Иван Ильич, это магическое воздействие может вызвать очень неприятные ощущения в теле и на какое-то время повлиять на ваше эмоциональное состояние, — предупредил я. — Не рекомендовал его использовать без особой нужды.

— А, нужда есть, Александр Петрович. Особая нужда. Мы должны понять, как вышло так, что виконт Ковальский говорил сначала одно, а потом вовсе противоположное. Считайте, что эта нужда имперская, — настоял граф Захаров и извлек из кармана сюртука коробочку с сигарами.

— Как пожелаете. Тогда для начала определитесь, о какой теме вас расспрашивать. Так сказать, какую информацию вы попытаетесь от меня утаить, — я встал, сделав несколько шагов по гостиной, разминаясь.

— А давай о нашей недавней рыбалке? — предложил Костромин, подмигнув Захарову.

Тот кивнул и сказал мне:

— Попытайтесь узнать, с каким уловом мы вернулись в позапрошлое воскресенье пятнадцатого апреля. И где мы ловили, тоже выведайте, — Захаров повертел в пальцах серебряную зажигалку, клацнул ей, выпуская язычок оранжевого пламени.

— Хорошо, сделаем, — я было подошел к графу.

— Саша! Смотри мне, осторожно! — раздался сзади обеспокоенный голос мамы.

— Я постараюсь провести очень мягкую процедуру. Да и не требуется ничего жесткого, поскольку у вас нет решительного желания меня обмануть, — я вытянул руки вперед, растопырив пальцы и старательно сканируя ментальное и астральное тело графа, ненадолго задерживаюсь на энергетических центрах. Определив оптимальные точки для воздействия, я коснулся его руки и активировал «Гарад Тар Ом Хаур».

Захаров шумно выдохнул, изумленно глядя на кончик своей зажженной сигары, потом оглядывая комнату, меня, бросив беспокойны взгляд на Костромина.

— Ну? Как ты? — проявил беспокойство виконт.

— Не знаю? — граф пожал плечами. — Как-то не так. Тревожно, — он завозился на диване, попытался встать, но тут же передумал.

— Иван Ильич, скажите, пожалуйста, с каким уловом вы вернулись 15 апреля в воскресенье? — спросил я, решив эту неинтересную игру не затягивать.

— Восемь крупных карасей, три карпа по два кило и три судачка, — не задумываясь ответил он, часто дыша.

— Ого, солидный, очень солидный улов, — похвалил я. — Где же вы такое поймали?

— Э-м-м… — граф как-то сконфузился, завертел головой, потом с опаской поглядывая на виконта, признал. — На рынке купили, по дороге домой. Евгений Сильвестрович дал семь пятьдесят рыбакам-торговцам.

— Ну ты даешь! — Костромин всплеснул руками. — Держись! Держись, давай!

После слов виконта Захаров напрягся, втянул голову в плечи, глядя на меня странно блестящими глазами.

— Так, так… — рассмеялся я. — Значит, не были на рыбалке?

— Нет, не были. И не планировали. Мы же хотели… — начал было он, но его оборвал Костромин.

— Так, все! Это уже не интересно. Остановимся! — он снял очки и протер глаза. — Можно его вернуть в нормальное состояние?

— Он сам в него придет минут через десять, но можно ускорить, — я снова вытянул руки, снимая действие шаблона.

— Фу ты черт!.. — выдохнул Иван Ильич и едва ли не зубами вцепился в сигару. — Очень неприятная штука, эта ваша магия, — он жадно затянулся.

— И очень полезная, — признал Костромин. — Особенно в нашем деле. Вас, Александр Петрович, мы внесем в особый список важных для государя людей. Называется «Реестр аномальных граждан дворянского происхождения».

— Господа, если вы имеете в виду, использовать меня для дознания в рамках канцелярии Чести и Права, то сразу предупреждаю: я не смогу быть вам полезен. У меня нет на это времени и передо мной много иных задач, не менее важных для империи. Например, работа над новым типом виман, — с некоторым раздражением высказался я. — И вы прекрасно знаете, что помимо меня есть иные маги, которые умеют подтолкнуть человека говорить правду. Имеются и некоторые немагические методы, — напомнил я.

— Но то, что показали вы, это самое простое и эффективное. Даже сравнить не с чем, — Костромин не скрывал восторга. — Только прошу, вы не беспокойтесь. Вас точно никто не будет трогать по всякой ерунде. Это особый список людей, которые могут быть востребованы лишь по особым вопросам имперской важности.

Мы поговорили еще немного: они пытались выведать подробности столкновения в «Ржавом Париже», я отвечал достаточно честно, но так, чтобы не слишком показывать свои магические возможности, которые и так превознесла до небес баронесса Евстафьева. Мне кажется, самым довольным человеком итогами беседы стала моя мама: ее страхи заметно улеглись, взамен им начали появляться ростки гордости за сына. И меня это вполне устраивало, так как это означало, что Елена Викторовна будет меньше душить своей опекой и, может быть, меньше лезть в мои дела.

Господа из имперской канцелярии уехали около половины пятого, намекнув, что ко мне у них еще будут вопросы, но позже. И дело, заведенное по происшествию в «Ржавом Париже» вряд ли завершится быстро, потому как открылось слишком много интересных обстоятельств. Вот каких именно, мне выведать не удалось. В свою очередь я попытался внушить им мысль, что произошедшее в клубе — есть не что иное, как очередная попытка убить меня, и очень вероятно, что она связана с предыдущими попытками. На мое желание увязать все эти покушения, а также искать связи с убийством моего отца, Захаров ответил коротко и неопределенно: «Посмотрим». Вот так… И можно подвести предварительную черту: у них свои интересы и свои цели, а у меня свои. И вовсе необязательно они пересекаются, даже если поначалу кажутся интересами общими. Раз так, то только я сам, ни на кого особо не надеясь, должен искать истину и добиваться своих целей.

Едва я поднялся в свою комнату и расслабился для начала магических практик, как дворецкий по говорителю известил:

— Ваше сиятельство, полиция к вам!

Ну вот еще этого не хватало! Точно Гера строит козни. Пришлось выйти.

Общались мы со старшим урядником минут двадцать. Я ответил на несколько вопросов по случаю в той же «Ржавке», объяснил им, что меня пытались убить и я лишь оборонялся. Дал понять, что этим делом параллельно занимается канцелярия Императорского Надзора Чести и Права, и пусть делают запрос им, а его сиятельство, то бишь меня, незачем беспокоить. После чего урядник открыл папку и протянул мне квитанцию со штрафом в 75 рублей за опасное пилотирование в центре города.

Ну и ладно. На этом разошлись.

Уже возвращаясь к себе, на лестнице я встретился с мамой. В новом платье от модного дома Ткачевых она выглядела великолепно, благоухая египетскими духами и улыбаясь. О приезде полиции она не знала, так как была увлечена сборами в гости к барону Евстафьеву, и у дворецкого хватило благоразумия не ставить ее в известность.

— Саш, как я тебе? — спросила она, сделав эффектный поворот, от которого чуть разлетелись ее каштановые локоны.

— Мам, ты очень! Правда очень, очень красива и невероятно свежа, — ответил я с абсолютной искренностью.

— Я к Евстафьеву. И вот думаю… — она прислонилась к перилам, чуть выставив вперед правую ножку. — Может Евклид Иванович немного староват для меня. То есть нет, мы с ним почти ровесники, но…

— Что «но»? — мне захотелось засмеяться. — Тебе нравится кто-то моложе?

— Я сама пока не знаю. Просто ты говорил, что он меня очень любит, а я пока не могу определяться, — сказала она и засмеялась.

— Раз не можешь, то не спеши с этими определениями, — сказал я, чмокнул ее в щеку и стал подниматься дальше.

Но уже через несколько ступеней не сдержался и обернулся. Елена Викторовна в самом деле выглядела восхитительно и намного моложе своих лет.

Зайдя в свою комнату, я бросил взгляд на рабочий стол — письмо от Голицына лежало там, и я его до сих пор не распечатал. По-прежнему беспокоил вопрос: почему именно бумажное письмо и никаких сообщений от него на эйхос? Пока я общался с графом Захаровым и его коллегой, потом полицейским урядником, мне на эйхос прилетело три сообщения: от Айлин, Талии и капризной госпожи Ковалевской. Особо интересно, что там такого наговорила княгиня после нашего прохладного завершения беседы в школе. Но сердечные дела пока в сторону — я решил начать с письма Жоржа Павловича. Сел в кресло и решительно вскрыл конверт.

Пробежал глазами первые строки. Вот тебе на… У меня даже челюсть отпала.

Я еще раз перечитал письмо графа Голицына. Смысл его сводился к тому, что кто-то отслеживает сообщения с его рабочего коммуникатора и, вероятно, домашнего. Соответственно за сообщениями на эйхос шпионили тоже. И Жорж Павлович сокрушался, что пока не совсем понимает, как это можно сделать технически: все рабочие терминалы инженеры обследовали, но пока не нашли каких-либо сторонних подключений. Поэтому граф принял решение поддерживать общение в рамках нашего проекта только бумажными письмами. Разумеется, сообщения, не касающиеся технической стороны проекта, можно и передавать обычными посланиями через эйхос. В конце письма Голицын много недоумевал, мол, как? кто посмел? Для Жоржа Павловича это казалось таким же невероятным, как если бы почтальон с милой улыбкой вручал ему вскрытые конверты и пометкой «прочитано». Для меня же вопрос «кто посмел⁈» был вполне ясен. Кто, как не вездесущие бритиши, которые не первую сотню лет суют свои сопливые носы в наши внутренние дела, нашу политику и особенно наши передовые научно-технические разработки. Думаю, Жорж Павлович это понимал не хуже меня. А его недоумения сводились к желанию понять кто именно эти мерзавцы поименно. И еще меня интересовало каким образом мой старший друг прознал о том, что сообщения отслеживает кто-то посторонний. Об этом, разумеется, граф не распространялся, имея какую-то свою хитрость против хитростей наших заклятых «друзей».

В ответ Голицыну я не стал мучить бумагу, а взял эйхос и передал следующее:

«Все понял, ваше сиятельство. Выводы сделал и буду следовать дальше вашим инструкциям»

И немного подумав, учтя ту часть письма, в которой он говорит о содержимом коробки — устройствах, собранных его инженерами, добавил:

«По меньшей мере три присланные вами „штучки“ я доведу до ума сегодня же. Завтра можете забрать их у нашего дворецкого. Ведь я знаю, как вам не терпится их опробовать. Не скрою, не терпится и мне».

Одновременно у меня возникла мысль: если кто-то из «заклятых друзей» перехватит это сообщение, то он может прислать своих людей под видом курьера от Голицына. Рискованно, конечно, с их стороны, но могут. Антон Максимович вряд ли способен распознать, кем послан курьер, и здесь следовало бы как-то перестраховаться. Я не опасался, что устройства, названные мной «эрминговый преобразователь Голицына-Елецкого», попадут в недобрые руки, ведь вся хитрость вовсе не в устройстве преобразователе, а моих магических установках — их никто не сможет воспроизвести. Это все равно что подсунуть свиток написанный на лемурийском — будут ломать головы годами, но не поймут ни слова. Да мы рискуем потерять три устройства из пяти, которые лежали в коробке, но себестоимость их невелика. Взамен, мы можем получить кое-какую информацию: кто приезжал (хотя бы внешний вид), на каком транспорте и всякие мелкие делали, которые могут оказаться полезны — об этом я проинструктирую дворецкого. Эта мысль тут же получила дальнейшее развитие: а ведь здесь можно с большой пользой использовать лазутчика, не Эршага Нуи, а другого, заранее подготовленного. Вот только для этого нужен сам лазутчик.

Ладно, об этом пока рано думать. Вопросы важные, но я вернусь к ним позже. Сейчас мне требовалось хоть немного времени уделить магическим практикам. Заняться ими я решил лежа на кровати. И уже устраиваясь на подушке, позволил себе маленькую слабость — все-таки включил эйхос и прослушал сообщение княгини:

«Елецкий, ты что ли обиделся? Ну да, я бываю такой, находит всякое настроение. Если не можешь сходить за туфлями в субботу, давай в воскресенье. Я даже не поеду с родителями на верховую прогулку».

Ах, вот как? Княгиня все-таки попятилась в своих амбициях. Пожалуй, я приму ее предложение, но пока не буду отвечать. Сделаю это не раньше, чем прослушаю послание Айлин и Талии. Сейчас самое главное прокачка «Лепестков Виолы». Я закрыл глаза и перешел в то пограничное состояние, которое позволяло значительно улучшить мою связь с магическими основами этого мира.

Ужин вышел скучный, но сытный. За столом я оказался в гордом одиночестве, а прислуживала, увы, Надежда Дмитриевна — Ксении в столовой не оказалось. Поэтому я быстро справился с крупным ломтем белуги — зарумяненный до приятного хруста на гриле, на вкус он был потрясающим. Выпил чай, попутно ублажая себя клубничным суфле, и поднялся в свои покои. Прежде чем вернуться к занятиям магией, я ответил на сообщение Айлин и баронессы Евстафьевой, последняя предупреждала, что меня посетят чиновники из имперской канцелярии и сокрушалась, что наша встреча откладывается. Затем немногословно ответил Ковалевской, мол, ее идея встретиться в воскресенье хороша, и занялся коробкой графа Голицына. Выложил на стол три эрминговых преобразователя. Они представляли собой толстые текстолитовые квадраты с рядами медных клем по краям, четырьмя кристаллами в центре, соединяющими их электрическими конденсаторами и массивными катушками. Осмотрел их, просканировал рукой энергоинформационный отклик цодия и потом начал работать поочередно с каждой схемой. То, что я делал, можно назвать прошивкой, потому как это действие по смыслу довольно похоже на прошивку БИОСа компьютера. Только прошивал я кристаллы и не электрическими импульсами, а модуляциями эрмингового потока. На все три преобразователя я потратил примерно полчаса. Затем отнес их Антону Максимовичу, попросил, чтобы он очень осторожно упаковал каждый преобразователь отдельно. Дал ему инструкции на завтрашний день по особому вниманию к человеку, который заберет эти устройства.

Наконец справившись со всеми намеченными делами, я снова вернулся к магическим практиками. Еще часа полтора качал «Лепестки Виолы». Да, это мало, но наскоком такие вещи не делаются, уже через час наступает усталость и выгорание. Второй подход я решил сделать перед сном, а пока переключил внимание на создание нового шаблона. Взял за основу свою старую наработку «Лорепалх Куил», что в переводе с лемурийского «Маска Лжеца». Не буду себя нахваливать, но эта магия доступна далеко не всем. Она сложна тем, что опирается на множество тонкостей и предельно развитое внимание второго уровня. Суть «Маски Лжеца» в том, что маг, глядя на какого-либо человека или его детальны портрет, создает образ этого человека и сохраняет в магической заготовке. При активации «Маски Лжеца» маг как бы натягивает на себя образ того человека, и становится весьма похож на него. Чем выше уровень мага и его опыт, тем точнее передается взятый за основу образ. Стопроцентной точности добиться вряд ли кому удаться, но в далеком прошлом я много раз баловался «Маской Лжеца». Превращался даже в короля Геумура Четвертого, по его же тайной просьбе, чтобы предотвратить готовящееся на него покушение. Правда тогда вышла небольшая оказия, пришлось переспать с милейшей супругой Геумура, и не было в том моей вины, поскольку случившееся — всецело инициатива королевы.

На самом пике нашей страсти, я потерял контроль и образ короля с меня слетел. Королева была потрясена, возмущенно заохала и бурно кончила подо мной. Да, забавное было время! Король узнал о случившемся, сокрушался, говорил, что лучше бы он погиб от руки наемного убийцы, чем такой позор. И, сжигаемый разыгравшимся гневом, хотел казнить меня. Но обошлось. Да и как бы он меня казнил, я бы просто покинул дворец, и Геумура остался бы без придворного мага. А жена его, королева Сельвистра — огонь женщина. Потом оказывалась в моей постели много раз, и с ней я больше не играл в образы.

Ладно, это лишь яркие моменты давно минувших дней — дней вовсе не этого мира. Сейчас иные времена и иные задачи. Переделав шаблон «Лорепалх Куил» и протестировав его взаимодействие с эрминговыми потоками, я понял, что для этого мира он слишком сырой и потребуются значительные корректировки. Затем я вернулся к прокачке «Лепестков Виолы». Спать лег около полуночи, слыша, как вернулась от Евстафьевых мама. Кажется, она пришла чем-то обеспокоенной — это я научился понимать по ее быстрым, порывистым шагам.

За Айлин я забежал в этот раз вовремя. Когда подходил к ее дому, она только вышла на ступеньки. Узнав, что после школы я сразу сбегу и не уделю ей времени, госпожа Синицына расстроилась. Хотя я предупреждал об этом вчера, Айлин все равно надеялась, что я смогу выкроить на нее время. Но как его выкроить, если сегодня та самая среда, и снова серьезные и опасные события в Шалашах. При чем в этот раз куда более опасные. Сегодня Айлин ни в коем случае не должна оказаться во дворе старого колбасного цеха, и не должна прознать, что там буду я. А она, как назло, что-то подозревала: видела, как я перед занятиями и на переменах отходил с Сухровым, понимала, что мы что-то затеваем. И Ковалевская тоже сегодня выдала:

— Елецкий, а что такое происходит? Уж не другом ли тебе стал твой недавний враг? Все ли у тебя там с головой в порядке?

Я ей ответил просто:

— Дела у меня, Оль. Позже объясню.

А после последнего урока у меня состоялся не слишком приятный разговор с Айлин. Выходя из класса, она сказала мне:

— Неужели ты мне так не доверяешь? Разве вчера я подвела тебя? Ходили в Шалаши вместе, и я все делала как ты сказал. Саш, мне обидно. Ты весь день что-то готовишь с этим Сухровым, а мне ни слова. Вот сейчас куда вы собрались? Почему ничего нельзя сказать мне прямо? Я очень переживаю!

В этот момент влезла в разговор княгиня, наверное, слышавшая часть речи Синицыной.

— Успокойся, Айлин, это обычное дело, когда парень ни во что не ставит твои интересы. И Елецкий здесь, к сожалению, не исключение, а даже наоборот — то самое неприятное правило в самой жестокой форме, — она бросила на меня взгляд голубых как лед глаз. — Вот я ему вчера сообщение передала едва ли не с извинениями, что не слишком с ним нежна, а он мне в ответ несколько каких-то холодных пустых слов. И те пришлось ждать полдня. Мне кажется, отношения у него с Сухровым теперь гораздо теплее, чем с тобой или со мной. Но не надо отчаиваться. Хочешь, поехали, прогуляемся по Тверской, может туфли себе куплю?

— Если вы прекратите жить всякими домыслами, а немного подождете, хотя бы до вечера или до завтра, то я поясню, почему разговор с графом Сухровым важен, и почему сегодня не могу уделить вам время, — сказал я. — А если же вам больше хочется поиграть в обиды, то довольствуйтесь ими без меня.

Я повернулся и пошел по коридору к лестнице. Да, по отношению к Айлин я поступил жестоко, но ее нужно немного встряхнуть. Я вполне понимаю, что она переживает за меня, но сейчас я не имею возможности объясняться с ней, и самое лучшее, если госпожа Синицына научится доверять мне всецело и беспрекословно. Нет сомнений, что вокруг меня в будущем будет ни раз складывается ситуация, когда Айлин лучше быть как можно дальше от меня и меньше знать. Поэтому моя вынужденная жестокость сейчас это лишь прививка, чтобы в будущем Айлин воспринимала подобное без особых переживаний и принимала как должное.

А вот княгиня Ковалевская — это отдельный случай. Если она себя чувствует обиженной, то ей это особо полезно. Может постепенно начнет понимать, что мир не вертится вокруг ее ног, и покупка туфелек не является целью моей жизни. Да, она видит во мне прежнего графа Елецкого, которым было гораздо легче управлять, играя в капризы, и ничего не давая взамен, но кое-что поменялось.

Я спустился на первый этаж и пошел в сторону столовой. По пути встретился барон Адашев и несколько его одноклассников. Постоял с ними, поболтал несколько минут, но не стал ничего говорить о предстоящем сегодня в Шалашах. Были серьезные опасения, что «Стальные Волки», если проиграет их Варга, могут выместить злость на ком-то из пришедших со мной ребят. За Сухрова и его команду я не беспокоился — это дело Еграма, и он гораздо лучше меня знает повадки «волчьей стаи». Под конец нашего разговора с Рамилом к нам подошла Света Ленская с двумя подругами. Та самая виконтесса Ленская, аппетитные формы которой мы как бы вскользь обсуждали с Сухровым вчера у двери в класс, когда она прошла мимо как королева.

— А ты правда такой сильный, что теперь гора школы? — спросила она, улыбаясь полными губами.

— Ты, наверное, хочешь потрогать мои мышцы? — шутя ответил я ей.

— Ну да, я бы хотела… — последнее слово Светлана произнесла с придыханием.

Ничего не скажешь, умеет барышня подразнивать. Не только одеждой, манерами, но и хитро сказанными словами. Хотя сегодня она была одета не так волнительно, как вчера, все равно, это декольте, из которого рвалась на свободу прекрасная грудь, приковывало внимание.

— Отойдем? — предложил я.

Мы отошли недалеко от компании, собравшейся вокруг барона Адашева.

— Можешь потрогать, — сказал я, одновременно думая: «Зачем я повелся? Да, она красивая, но если вестись за каждую привлекательную девочку в нашей школе, то просто времени не хватит на действительно важные дела. О, юное тело, что ты делаешь со мной! Зачем так мучаешь гормонами⁈». И я добавил, не слишком прислушиваясь к протестам к рассудительной части моего существа: — Только, госпожа Ленская, имей в виду, я тоже захочу потрогать тебя.

— Это будет вполне честно, — она положила ладошку мне на грудь и провела сверху вниз, испытывающе заглядывая в глаза. — Да, в тебе есть сила. Много силы, — сказала она, явно льстя.

Ведь мышцы графа Елецкого не были так хорошо развиты, как, скажем, у графа Сухрова. Хотя я постепенно работал над этим.

— А в тебе есть очарование, — я коснулся ее плеча, потом провел пальцем по зоне декольте, будто случайно оттянув ткань ее одежды. — Очарование куда большая сила.

— Я же говорила! У него нет времени: видишь, чем он занят? — услышал я голос Ковалевской сзади.

Повернулся вполоборота и увидел княгиню и Айлин в нескольких шагах позади себя. Черт, ситуация неприятная. Айлин теперь действительно может подумать, что я отказываюсь провести с ней время вовсе не из-за важных дел. И хуже того: может подумать, что я обманываю, говоря о своей огромной занятости. Самое глупое, что можно сделать сейчас — это оправдываться. Я не сказал ни слова, просто посмотрел на них и вернулся взглядом к виконтессе Ленской.

— Говорят, княгиня Ковалевская — твоя девушка? — Светлана искоса посмотрела на нее и Айлин. — И Синицына тоже твоя. Да?

— Да, Айлин — моя девушка, — подтвердил я, про Ковалевскую решил промолчать. Я сам точно не знал, моя она или нет.

— Давай обменяемся номерами эйхосов, может потом поболтаем. А то они так смотрят, особенно Ковалевская, что мне страшно за мою жизнь, — виконтесса открыла сумку, вытащила блокнот и написала свой номер. Протянула неаккуратно вырванный листок. Я в свою очередь написал свой номер в ее блокноте.

— Елочка, ну ты даешь, — услышал я за спиной насмешливый голос графа Сухрова. — Смотри, а то из-за таких красавиц, забудешь, что нам к двум.

— Буду вовремя, — с улыбкой ответил я ему.

Еграм прошел мимо вместе с Лужиным, замедляя шаг и пожирая взглядом виконтессу Ленскую. Он отвел взгляд лишь когда их нагнал Адамов и спросил что-то. А я подумал, как странно, что множество мелких страстей сразу сошлись в одной точке нашей вовсе не маленькой школы. Да, страсти небольшие, но иногда даже самая незначительная страсть рождает огромные перемены и бурю событий. И если так, то впору здесь заподозрить влияние Геры.

Спрятав листок с номером эйхоса виконтессы в нагрудный карман, я свернул к столовой. Хотя время было обеденное, у большинства классов уроки закончились, и народ покидал школу, спешил домой, поэтому очередь на раздаче собралась небольшая. Я не привык обедать в это время, но до встречи в Шалашах оставалось больше часа. Чтобы с пользой потратить оставшееся время, я взял бухарский плов, салат «Весенний» и два стакана травного чая. Расположился за самым дальним столиком, прикидывая, что успею не только пообедать, но еще немного прокачать «Лепестки Виолы».

К месту встречи — старой мачте ретранслятора — я добрался без пяти два. Там меня уже дожидался Сухров практически со всей своей бандой: Лужиным, Адамовым, Брагиными и еще двумя парнями из четвертого класса. Не было только Подамского и Грушиной по вполне понятным причинам. Вообще, Еграм молодец, постарался: хоть не буду чувствовать себя одиноко в «стае волков». Не сказать, чтобы Астерий во мне ощущал какой-то дискомфорт наедине с этими хищниками, но все же лица одноклассников давали каплю приятных эмоций.

Когда я подошел, даже Лужин сказал мне что-то этакое, ободряющее. Не запомнил его слов, но приятно, когда бывшие заклятые враги перестают быть врагами.

Ввосьмером мы прошли во двор «колбасника» в приоткрытые ворота. «Стальные Волки» уже ожидали. Их собралось около пятнадцати. Трое сидели на ящиках, как бы перегораживая вход в двухэтажку. Расчет понятен: в здании кто-то есть, и для меня что-то готовится, и если кто-то из наших пожелает пройти туда, например пописать, то его под каким-то предлогом не пропустят или отвлекут на какое-то время разговорами. Я не слишком разглядывал приятелей Варги, но как минимум пять физиономий показались знакомыми. Наверное, по веселью в «Ржавом Париже», а вот тех парней, что были вместе с Вацлавом, когда он пырнул меня ножом, здесь почему-то не наблюдалось.

Еграм подошел к кому-то из «волков», поздоровался, кратко переговорил еще с кем-то, потом перебросился несколькими фразами с самим Новаковским.

Я же сразу направился к лавочке под березой и начал неторопливо стаскивать куртку. Лужин присел на доску, закурил. Адамов повернулся к идущему прямо к нам Варге.

— Эй, как там тебя, будем биться на ножах, — сказал Новаковский, сверкнув глазами точно крыса.

— Не пойдет, у него нет ножа. Нет же? — переспросил меня граф Сухров, взгляд его стал явно обеспокоенным.

— Пусть возьмет у кого-то из наших, — ответил Варга и рассмеялся: — Если дадут, конечно.

Глупый поляк, он решил для меня устанавливать свои правила. Прежде чем ответить, я аккуратно сложил куртку на краю лавочки. Все-таки новая, купленная самой княгиней Ковалевской, которая сегодня со мной не дружит.

А потом, вспоминая каждой клеточкой тела, как нож Варги пронзил мой живот, резко повернулся к долговязому.

— Это ты что ли решаешь здесь на чем и как драться? — я усмехнулся, пронзая Вацлава Новаковского взглядом как смертоносным клинком. — Во-первых, мне плевать на твои правила. А, во-вторых, меня не волнует на чем ты там собираешься драться. Хочешь — выходи с ножом, хочешь — с остробоем, да хоть с эрминговым пулеметом. В любом случае я размажу тебя голыми руками.

Да, я сейчас проявил непомерную заносчивость, и сделал это сознательно. Вовсе не потому, что меня распирает гордыня — она вообще не свойственна Астерию, но потому, что таких мерзавцев, как Новаковский нужно приземлять. Чуть позже, сразу во всех возможных смыслах.

— Ты идиот? — он рассмеялся и сделал шаг назад.

Я смотрел в его глаза, блестящие как у крысы, и чувствовал, как в нем зачинается страх. Это хорошо, пусть боится, пусть думает, что я псих.

— Десять минут на подготовку, — бросил я, расстегивая рубашку.

В этот раз подготовку я начал вовсе не с разминки. Сел на траву в позу лотоса. Не люблю я эту позу, но сейчас три-пять минут в «лотосе» пойдут мне на пользу хотя бы для растяжки. Закрыл глаза, собираясь в чакре-аджне, и расширяя сферу внимания. В какой-то миг мне показалось, что моего лазутчика нет, и на этот скверный случай у меня имелась другая заготовка, но, слава богам, Эршага Нуи оказалась на месте.

«Покажи своими глазами, кто из людей есть в здании» — повелел я.

Вилпра не ответила, но тут же метнулась выполнять задание. Увидел я примерно то, что ожидал: вчерашний гость в одежде мага, обвешанный амулетами, рядом какой-то незнакомый паренек вооруженный остробоем. Оба сидели на кирпичах, уложенных в несколько рядов, курили. Замысел их очевиден и, как думают «волки», надежен: как начнется поединок, маг будет каким-то образом воздействовать на меня. Если не поможет, в дело вступит стрелок. Увы, остробой у него боевой и это немного осложняет дело. Если я словлю дротик раньше, чем успею раскрыть щит, то будет ой как неприятно. Но в любом случае, они рискуют куда больше, чем я.

«Как только маг раскроется, выпей его всего и быстро. Начинай сразу с чакры-манипуры», — разумеется, вилпра не знала этого термина, и я просто указал ей нужный энергетический центр, — «Как только этот…», — я указал на стрелка, — «подойдет к окну, сразу сообщи мне и попытайся ему помешать, попробуй отвлечь, чем сможешь. Важно, чтобы он не направил на меня эту штуку», — я указал на остробой. — «Это наши враги, Эршага Нуи! Если они победят меня, то ты останешься здесь на поводке и тебя никто не спасет. Старайся изо всех сил! В точности исполни все, что я сказал! Когда победа станет моей, я освобожу тебя, как мы договаривались».

«Ты должен победить, человек Астерий! Я не могу больше быть на поводке. Мне очень плохо!» — отозвалась вилпра.

«Если ты выполнишь все, что я сказал, то победа будет нашей — не сомневайся», — посидев еще с минуту, я просканировал пространство на возможные неприятности, затем открыл глаза и медленно встал.

Начал легкую разминку. Новаковский ее, кажется, заканчивал. Не знаю, сколько прошло времени. Может быть все десять минут, которые я запросил. Но это не важно — волки подождут, пока тигр готовится к схватке.

Кому-то из их стаи показалось, что я тяну время, и белобрысый, подойдя, спросил:

— Эй, ты долго? Или может ты ссышь?

Обычная глупая подковырка, которую я слышал много раз. Я не ответил. Довел разминку до конца и сделав несколько шагов к Варге, сказал:

— Ну, давай, доставай свой нож.

Он так и сделал, ловким движением выхватил его, подбросил, и легко поймал точно за рукоять, будто жонглер в цирке.

— Варга! Варга! Варга! — начали орать резниковские.

Почти в ту же секунду я ощутил довольно сильное магическое воздействие. Явно в работу включился их маг, насылая на меня оцепенение. Напоминать Эршага Нуи ее задачу не пришлось — она сразу начала свое хитрое дело, это я тоже отчетливо почувствовал. Но вилпра мгновенно не высосет мага, даже если он слабый, а мое тело слушалось меня с замедлением. Благо Варга не спешил. Пока он лишь пугал меня, рисуя острием ножа замысловатые узоры в воздухе и делая ложные выпады. Я мигом активировал «Усы Тигра». Не в полной мере, но хотя бы наполовину эта заготовка должна компенсировать насланное на меня оцепенение.

Лицо долговязого вдруг исказилось злостью, он что-то рыкнул и теперь пошел всерьез на меня. Сделал ложный замах и ударил справа в бок. Я успел среагировать. Ушел влево, не ставя блок. Оцепенение быстро спадало — вилпра знала свое дело, пила мага с превосходной жадностью. Новаковский, чуть разочарованный моей верткостью, теперь буквально впился в меня взглядом, стараясь предугадать каждое движение. Ноги его двигались легко и пружинисто, он наступал, и я понимал, что Варга как бы потихоньку теснит меня к битому кирпичу.

Вот интересно, на что рассчитывает этот поляк? Он собирается меня просто подрезать или убить. Неужели, он, простолюдин, готов убить графа при свидетелях? Ладно тот раз в Шалашах не было посторонних глаз, если не считать неожиданно появившуюся Айлин. А сейчас за нами наблюдает семь человек из нашей школы, двое из которых дворяне… Может за этим Вацлавом стоит какая-то особая сила, и он убежден в безнаказанности даже за убийство графа? Или все же надеется только подрезать? Проверять эти версии я не горел желанием. Еще я знал, что здесь имперская полиция работает из рук вон плохо, гораздо хуже, чем полиция в мире, покинутом мной недавно.

Варга злился, пытался меня достать, делая частые замахи, тычки. А после того, как я дважды несильно взбодрил его ударами в плечо и бедро, он и вовсе озверел. Тем временем я убедился, что оцепенение полностью отпустила меня, и маг на втором этаже «колбасника» выпит Эршага Нуи, возможно, до смерти. Дальше отступать в противоборстве с долговязым не было смысла. Едва он бросился в новую атаку, я уклонился, припадая на левую ногу. Сделал стремительный перекат и оказался за спиной Варги. Сейчас я мог его просто убить, но вместо этого отвесил ему смачный поджопник. «Стальные Волки» завыли от изумления и негодования. Послышались радостные возгласы с нашей лавочки. Мне даже показалось, что Лужин выкрикнул мое имя.

Варга все-таки устоял на ногах, круто развернулся и заорал матом. Нож опасно сверкнул перед моими глазами. В этот момент я услышал голос вилпры:

«Опасно! Тот человек у окна!»

А я в тот миг стоял к двухэтажке спиной. Мгновенно пригнулся, сделал длинный перекат, уходя от атаки Вацлава и возможного выстрела. Вскакивая на ноги, выбросил вперед правую руку — кинетический удар беспощадной силы направил точно в окно, внимание на котором я частично удерживал. Донесся вскрик, показалось, что со стены вырвало несколько кирпичей.

Вацлав Новаковский снова атаковал, пытаясь резануть меня по руке. И зря. Я перехватил его правую, делая заступ, резко заломил его руку. Взвыв от боли, Варга сам бросил нож. Тычком ноги я отбросил оружие в заросли сорняка.

— Надо же, какая беда? Как без ножа теперь будешь? — рассмеялся я. И добавил негромко: — С твоими дружками там, на втором этаже, все — не помогут.

Вот сейчас в его глазах появилось куда больше страха: они заметались, блеск в них, прежде холодный, крысиный, стал отчаянно-горячим.

Теперь перешел в атаку я. Несильными, но частыми ударами я просто избивал его. Из носа поляка брызнула кровь, губы превратились в красные вареники. Да, можно было скосить его с одного точного удара, но пусть прочувствует то, что чувствовал прежний граф Елецкий, когда его било аж восемь кулаков. Правда мои два оказались намного точнее и быстрее тех восьми.

Со стороны «волков» нарастал недовольный гул и это было дурным знаком. Кто-то забежал в двери двухэтажки: то ли проверить, что с их магом и стрелком, то ли собираясь пустить в ход остробой.

Еще несколько ударов, и Варга обессиленно рухнул на колени. Нет, он не просил пощады — просто так вышло, ноги подогнулись. Я схватил его за волосы и процедил:

— Сказал, что размажу тебя голыми руками? Ты просто маленькая подлая крыса! Больше никогда не стой у меня на пути! Следующий раз все кончится твоей бесславной смертью.

— Эй, хватит! Оставь его! — хрипловато произнес парень в коричневой кожанке.

Эту физиономию я уже видел в «Ржавке» и, кажется, в тот веселый день ребро моей ладони имело контакт с его шеей. Он выглядел старше других, этак лет на тридцать.

— Только не «эй», Леший! — я догадался, что он и есть тот самый виконт Турчин. — Не «эй», а ваше сиятельство, иначе я тебя размажу весте с Варгой.

Со стороны «волков» послышались злобные возгласы, казалось, даже клацнули чьи-то зубы.

— Саш, заканчивай. Ты победил, они все поняли, — Сухров подошел к нам и, обращаясь к резниковским, громко сказал: — Давайте будем честны, граф Елецкий победил. В этом нет сомнений. На этом разойдемся.

Пожалуй, сейчас Еграм был прав, а я чуть заигрался. Такое со мной случается часто: голос молодого тела и темперамента звучат громче, чем голос многоопытно Астерия. И это, с одной стороны, неплохо, ведь я здесь для того, чтобы чувствовать вкус жизни, а не играть в скучную непогрешимость. Но с другой стороны, еще бы немного и наше резкое общение переросло бы в крупную драку, в которой перевес на стороне волков, особенно учитывая появление нового стрелка на втором этаже. Не хотелось, чтобы пострадали ребята, пришедшие со мной. Когда я шел сюда, то подумывал, что может сегодня будет возможность прижать Варгу, выдавить из него, кто именно заказал мое убийство. Увы, судя по настроению волчьей стаи, сейчас я это не смогу сделать. Но будет другой случай — постараюсь чтобы он скорее наступил.

— Ладно, я добрый, — миролюбиво улыбнувшись Еграму, я пошел к нашей лавочке.

Попутно бросил взгляд на окно, из которого возможно появление нового стрелка. Пока там не чувствовалось никаких опасных шевелений. Ну и слава богам, пусть все успокоится. Я и так сделал очень важный шаг: дал понять, что графа Елецкого надо уважать. Да, этим я очень взвинтил ставки. Теперь те, кто собирался меня убить, понимают, что это не сделать так легко, как им бы хотелось. Они постараются придумать что-то новое, заманить меня в ловушку, использовать магов. Но я тоже не буду сидеть без дела, и надеюсь достать их раньше, чем они меня.

Когда я подошел к нашим, Адамов с Брагиными принялись лить сладкие речи, о том, как я невыразимо силен, одновременно с опаской поглядывали на кучковавшихся вокруг Лешего «волков». Еграм с Лужиным стояли чуть в сторонке, нервно курили. И как же хорошо и правильно, что здесь не было Айлин и Ольги Ковалевской.

Я сел прямо на свою куртку, прикрыл глаза, быстро налаживая контакт с лазутчиком, вернее лазутчицей:

«Эршага Нуи, спасибо тебе! Ты все сделала очень хорошо. Сейчас покажи мне всех людей в здании»

«Ты победил?» — спросила она.

«Почти. Потерпи еще немного. Скоро тебя отпущу» — я на миг открыл глаза, разом огладывая двухэтажку и «волков», обступивших Варгу, который сидел на земле с разбитым лицом. И снова глаза закрыл — принимая образ, переданный вилпрой. Увидел, что зашедший в здание, склонился над стрелком, остробой валяется в стороне.

«Покажи мага, которого ты выпила» — попросил я лазутчицу.

Перед мысленным взором возникло довольно ясное изображение распростертого на полу мага. Его темные глаза, похожие на кусочки обсидиана, безжизненно уставились в потолок. В этот момент мне пришла интересная мысль и я сказал Эршага Нуи:

«Держи внимание на нем, пока я не скажу „хватит“. Показывай его со всеми подробностями».

Картинка перед мысленным взором стала четче, ее лишь портило обилие красных оттенков, но в остальном качество меня вполне устраивало. Я активировал шаблон «Маска Лжеца», настроил на прием образа, старательно отбрасывая красные тона. Предельно сосредоточился, впитывая образ мертвого мага, закрепляя в шаблоне каждую мелочь, каждую черточку его лица, с застывшим на нем ужасом предсмертных мгновений. Осталось дать название этой заготовке. Назвал ее «Саруман» — в переводе это имя означает «убийца».

«Спасибо тебе, Эршага Нуи. Надеюсь, ты сыта и довольна нашей сделкой», — я разорвал поводок, отпуская вилпру на свободу.

«Ты добрый», — ответила она, и я почувствовал в ее беззвучном голосе много неведомых мне эмоций: — «Я иногда бываю здесь. Приводи пищу еще. Я никогда не нападу на тебя. Мы подружимся».

«Может быть. Удачной охоты!», — пожелал я ей и открыл глаза.

— Ты в порядке? — Адамов настороженно смотрел на меня.

— В полнейшем порядке, — я достал коробочку «Никольских». — Что-то случилось?

— Ты сидел, будто уснул. Потом показалось, что у тебя лицо побелело, стало вообще не твоим, — он повернулся к Сухрову.

— Да, маги они такие: то бледнеют, то краснеют, — хмыкнул я, переводя все в шутку и тоже поглядывая на Сухрова — он подходил к нам.

— Саш, пока все нормально, но лучше уходить отсюда, — сказал Еграм. — Мне не нравится, что они говорят.

Было заметно, что он нервничает: скурил сигарету до фильтра и снова потянул ее в рот. Прежде я никогда не видел, чтобы граф Сухров как-то заметно нервничал. Он мог злиться, мог быть надменным или слишком резким, но никогда при мне не выдавал своего волнения.

— Раз лучше, то идем. Сейчас быстро оденусь и идем, — не заставляя ждать, я накинул рубашку, застегнул несколько пуговиц, куртку просто взял в руки.

Ефим Брагин взял мою сумку: надо же, у меня появился собственный носильщик или, вернее сказать, оруженосец. Раньше такую честь оказывали только графу Сухрову. Поглядывая на «волков», я пошел за Еграмом. Явно он больше нас всех понимал в настроениях банды из Резников. И если он счел нужным убраться, то значит так будет лучше для всех. Это не трусость, а здравомыслие. Лично я не слишком боюсь за собственную шкуру, но я в ответе за тех, кто сегодня со мной.

Когда мы прошли ржавую мачту, я оглянулся: «Стальные Волки» тоже выходили со двора. И мне это не понравилось — выглядело как-то поспешно, после нашего ухода.

— Понимаешь ли, ты их унизил. Унизил не только Варгу, но и самого Лешего, а значит, их всех. Бой ты выиграл чисто — здесь нет сомнений, но не надо было им все это говорить. Тем более так переть на Лешего, — сказал Сухров, тоже обернувшись, увидев их и чуть ускорив шаг. — Я побоялся, что они там сразу накинуться на тебя всей толпой. Вроде обошлось. Я им тоже предъявил, что они начали некрасиво с пренебрежительного обращения к графу. Только им на это плевать. Они стоят лишь за свою честь. Чужая не в счет. Здесь, как поет «Елда»: «Эй, балбес, хватит щеки дуть! Ты нагнись или дерись!».

— А в рамках их чести то, что на втором этаже «колбасника» был один стрелок с боевым остробоем и маг? — с легкой издевкой полюбопытствовал я. — Маг, кстати, очень подпортил мне начало боя. Если бы я это не предусмотрел, то уже был на ноже Варги.

Лицо Еграма скривилось от моих слов. Понимаю, ему это слышать очень неприятно, учитывая свежайший случай с Подамским, тоже пытавшимся стать стрелком.

— Ты видел их что ли? — спросил он.

— Да. Маг то ли в желтом, то ли бежевом плаще, с темными, почти черными глазами, всклокоченный такой, с кучей амулетов на цепях, — сказал я, потом описал стрелка, пытаясь распознать по реакциям Еграма, знал он о них или нет. Сейчас я не был уверен, что Сухров на моей стороне. Впрочем, в этом я не был уверен и вчера, невзирая на откровенные разговоры с ним.

— Стрелок не знаю кто. А маг похоже на Волгу. Он сильный маг. Хочешь сказать, убил его? — Сухров даже остановился.

— Не знаю, вскрытие покажет, — отшутился я. — И откуда мне знать, если я вообще не заходил в здание. Если он мертв, то его погубила магия, которую он использовал против меня. Я перестраховался там кое-чем.

— Мы так пойдем, — сказал Ефим Брагин, отдавая мне сумку и кивнув на поворот к Садовой.

К братьям Брагиным присоединился Адамов и оба молчаливых четвероклассника. Дальше мы пошли втроем: я, Сухров и Лужин. Но шагов через пятьсот Еграм остановился и сообщил:

— Похоже впереди кто-то из «волков».

Я тоже видел, что в конце улицы, выходившей как раз на Елисеевский, стояло два старых эрмика, возле них кучковались какие-то парни. Их было немного, но вряд ли они собрались там просто так. Возможно, Варга или Леший кинули сообщение своим на эйхосы, и для нас что-то затевалось. В то же время позади нас появилось с десяток ребят, которые двигались от двора «колбасника».

— Давай сюда, — кивнул Сухров на пролом в заборе.

Я знал этот проход — он тоже выходил на Елисеевский через два заброшенных двора и строительный склад. Пожалуй, так даже ближе, только вначале тропа была неудобной, с кочками и колючими кустами. Я пошел за Еграмом и почти сразу, после того как мы миновали угол сарая, у меня возникло скверное ощущение, что слева за изгородью кто-то есть. И этот кто-то точно не гигантский робот, занимавшийся сносом старых зданий. Через несколько шагов опасное присутствие я почувствовал буквально кожей. Расставил пальцы левой руки, чтобы развернуть «Лепестки Виолы», но в ту же секунду ощутил жгучую боль между лопаток. Следом ниже, в области почек и еще раз. Свет померк, тело точно налилось свинцом, и я упал наземь лицом вниз.

Я очнулся в темноте. Ломило затылок, болели плечи и особенно спина, словно на ее месте был один огромный синяк. Руки сзади были схвачены чем-то тонким и прочным: проволокой или жгутом. Он врезался в тело, доставляя крайне неприятные ощущения. И еще мелкая пакость — сухость во рту, прямо Сахара, даже горло одеревенело от тоски по глотку воды. Но мое самочувствие сейчас не имело большого значения — я могу терпеть боль и любой дискомфорт. Управляя вниманием, могу их просто не замечать. Сейчас важнее определиться, где я и что можно предпринять в нынешних условиях.

Здесь воняло гнилыми тряпками и какими-то отбросами. Звуки… легкий шелест ветра за окном и, кажется, шорох метрах в пяти от меня. Крысы? Я не люблю крыс. Можете смеяться, но есть такие люди, которые их любят. Я лично знал когда-то троих или четверых. Один из них, римлянин в эпоху Октавиана прикармливал крыс в своей бедной лачуге, хотя сам жил впроголодь. И мы с ними поссорились из-за пустяка — я пнул крысу у порога его дома.

От краткого воспоминания я снова вернулся в реальность, вглядываясь в темноту. Окно… Окно здесь есть и лишь одно. Оно в форме арке высоко под потолком — скорее всего я в подвале. Если приглядеться, то видно на окне решетку из толстых вертикальных прутьев, а за ней звезды. Ночь или поздний вечер? И меня, Астерия, ждет дома мама. От последней мысли я даже рассмеялся. Хотя это не слишком смешно. Я не хочу, чтобы из-за меня переживал человек небезразличный мне. Но увы, это происходит и неизбежно будет происходить всю мою жизнь, потому что Астерий не любит жить скучно. Кому-то это покажется глупостью, но на самом деле глупы они — те, которые ограничены памятью одной жизни, и ту единственную предпочитают прожить, спрятавшись от нее под одеялом.

В моем случае хорошей новостью можно считать то, что я еще жив. Если бы «волки» хотели бы убить, то убили сразу, а не переводили на меня недешевые дротики с транквилизатором. Но, с другой стороны, разве меня не хотят убить? Иначе, зачем Лис с помощью госпожи Евстафьевой заманивал меня в «Ржавый Париж» и зачем Варга старался достать до моего сердца острием ножа через живот. Как все это сложить воедино? Пожалуй так: я им пока нужен. Возможно лишь для того, чтобы сполна поквитаться со мной, отомстить за унижение в «Ржавке», за полуживого Лиса, за сегодняшний позор во дворе «колбасника» и убить лишь потом, вдоволь поглумившись надо мной. Есть еще небольшая странность, почему меня только сейчас отпустил транквилизатор? Да, в этих дротиках очень сильное действующее вещество, но его действия хватает на полчаса, может, чуть больше. А если за окном уже темно, то прошло не менее часов семи-восьми. Наверное, волки, опасаясь, что я очнусь раньше, опоили меня чем-то для верности — отсюда эта скверная сухость во рту и горле. И еще важные вопросы: что с графом Сухровым и Лужей? Они меня специально повели туда, где ждала засада? Похоже на это. Ребята, стоявшие возле двух эрмимобилей могли не представлять большой угрозы для нас. Ну сколько их было шесть-семь? Мы бы справились с ними, если бы Еграм оказался на моей стороне. Итак, очень вероятно, что Сухров с самого начала играл за «волков». Может он был на подстраховке: если в моем поединке с Варгой сложится не в их пользу, то, как говорится, план «Б» — навести на засаду. Но есть кое-что твердое против этой версии: зачем Еграм тогда спешил увести меня из двора «колбасника»? Ушел бы сам, забрав своих, оставив одного против банды Лешего. Ему так даже выгоднее: он как бы не виноват, знать не знает, что там со мной потом случилось. И если я окажусь в минусе, он снова станет горой школы. Только по разговорам, которые мы с ним вели последние два дня, я не заметил ничего похожего на замышляемое предательство. Ведь я кое-что понимаю в хитростях движения ума и человеческих эмоций. Я, намеренно трогая непростые темы по готовящемуся поединку с Варгой и его последствиям, отслеживал реакцию Сухрова.

Ладно, отложим этот интересный вопрос пока не выберусь отсюда. Я уверен, что выберусь отсюда. Уверен потому, что люди, бросившие меня здесь, не учли одного: граф Елецкий на самом деле Астерий. И вряд ли они придут ночью, чтобы что-то решить со мной. Значит, время у меня есть.

Перевернувшись на правый бок, я развел пальцы правой руки и в полуметре за спиной вырастил «Огненный Лотос», крошечный, но достаточный, чтобы сносно осветить помещение. Конечно, эта магия вовсе не подходит для освещения. Она неплоха для атаки, поджога, но как источник света, увы, негодна — слишком много необоснованных затрат энергии. «Лотос» хоть и маленький, но если его поддерживать долгое время, то он выпьет мою силу точно вилпра. И правильнее было бы пересоздать шаблон «Светляка», но ввиду особых обстоятельств сойдет пока и «Лотос».

Мерцающее, красноватое пламя отразилось на каменных стенах, грубых, из крупных каменных блоков. Помещение явно старое, такие сейчас не строили. Двери здесь я пока не наблюдал, лишь справа у пола виднелась зарешеченная арка, радиусом этак сантиметров 60, похожая на ту, что выполняла роль окна. За аркой внизу журчала вода. В моей темнице мебели не имелось, если не считать полуразвалившегося шкафа и двух седых от паутины полок. А вот и полезная находка: на полке стоял трехрожковый подсвечник и в нем белели огарки свечей. Займусь ими позже, пока беглый осмотр помещения: на полу ничего интересного, только разбитая бутылка, еще одна, еще стекла, какой-то мусор и горка тряпья, от которого воняло. Свод высоко, метрах в шести-семи и там массивный железный люк. Похоже, это единственный выход отсюда. К люку подходит составная металлическая лестница, но ее нижние два этапа подняты, и до них не дотянешься даже в высоком прыжке.

Да, с выходом отсюда проблема. Но пока самая главная проблема, это мои связанные руки и… ноги. Кстати, ноги. Я повернулся удобнее и опустил взгляд. Кажется, ноги связаны тонким, но прочным капроновым жгутом. Вероятно, руки таким же. Это приятнее, чем провод, потому что капрон плавится при гораздо более низкой температуре, чем металлическая сердцевина провода. А температурное воздействие для Астерия — это не сложнее, чем зажигалкой прикурить сигарету.

Но сначала свечи. Я нашел взглядом один из свечных огарков, торчавших из бронзовой чашечки, собрал внимание в точку, там, где должен быть фитиль, и начал повышать температуру. «Огненный Лотос» тут же погас. Меньше, чем через минуту вспыхнул небольшой язычок пламени над оплавленным парафином. Света от него было намного меньше, чем от «Лотоса», зато никакого расхода магической энергии, и разделения внимания. Можно было зажечь вторую свечу, но меня отвлекли звуки за окном. Послышались шаги, хруст гравия под ногами и голоса:

—…какой еще свет?

— Мигает что-то. Он же маг. Может, что-то подпалил.

— Маг, бля… — за решеткой появилась силуэт человека, присевшего на корточки. — Да, там просто свечка. Горит одна свечка. Кажется, лежит смирно. Связанный же?

— Вроде да. Зенон его вязал — тот умеет.

— Нужно Лешему сообщить. Кинь ему на эйхос.

Силуэт за решеткой исчез во тьме. Вот новое не слишком радостное открытие: я здесь не один, меня бдительно стерегут и теперь о моих движениях они доложат Лешему. Раз так, иных толкований быть не может: я в плену у «Стальных Волков». Если у стерегущих меня волчат есть остробой с транквилизирующими дротиками, то они вполне могут всадить в меня парочку, и это будет крайне не кстати. Я подумал, что неплохо бы откатиться к стене, чтобы уйти из возможной зоны поражения выстрелом. Но это не так просто и не так быстро, когда руки и ноги связаны. Нужно хотя бы освободить ноги.

Найдя взглядом наиболее выгодное для моей затеи переплетение жгута, я собрал внимание на выбранной точке и начала наращивать температуру. Через несколько секунд начало жечь ноги, сильно, прямо через джаны. Неприятно, но это мелочи. Хуже будет с руками. Еще немного и капроновый жгут лопнул. Несколько усилий ногами, решительный рывок и ноги освободились от пут.

Теперь руки. Руки для такого мага как я — самое главное, потому что далеко не любую магию можно сделать акцентом внимания. Вот сейчас я перенес внимание туда, где чувствовал, как впивается в запястья капроновый жгут. Знаю, скоро там будет очень больно. Без серьезного ожога не обойдется. Но по большому счету, это лишь мелкие неприятности. Я собрал внимание в выбранной точке и начал скачкообразно поднимать температуру. Запахло паленым. Теперь еще сильнее. К вони плавящегося капрона примешался запах горящей человеческой плоти — моей плоти. Я скрипнул зубами, а через несколько долгих секунд ощутил, что хватка жгута резко ослабла. Пошевелил руками вправо-влево, потянул в стороны. И вуаля — руки свободны. Но с оговорочкой: обожженные руки, даже кожа обуглилась на левом запястье.

Встал, сцепив зубы от боли. Стараясь оставаться бесшумным, взял с полки подсвечник и перенес его под окно, где и расположился сам, присев на корточки. Если у них есть остробой, то это место вне зоны поражения. Пока вне зоны, до тех пор, пока они не откроют люк. Но сидеть и ждать благосклонности «Стальных Волков» или чудесного спасения — дело глупое. Тем более если мои стражи отправили сообщение Лешему. Нужно что-то придумать и поскорее.

Сидя у стены и чувствуя, как пульсирует боль в теле, особенно спине и обожженных запястьях, я окинул взглядом лестницу. Ее два последних этапа были подняты и зафиксированы какой-то двумя массивными защелками. Попробовать сорвать их кинетическим ударом? Вряд ли получится, к тому же там торчит что-то вроде болта — похоже он держит сами защелки. Если бить кинетикой, то будет грохот. Конечно, сторожа мои всполошатся, а пока выдавать себя нежелательно. Другой вариант: как-то добраться до нижнего края лестницы — до него примерно метра три. Как не старайся, не допрыгнешь. Даже если я смогу каким-то образом забраться наверх, то люк наверняка закрыт с внешней стороны, он массивный, из толстого металла — такой никакой кинетикой не вынести. Тем более моя пока еще прокачена не до максимума. Я перевел взгляд на шкаф — он стоял в другом углу подвала и слабый огонек свечи едва выделял его из темноты. Хотя «шкаф» слишком сильно сказано, это, по сути, хаотичное соединение досок, скрепленных непонятно чем, но с частями шкафа можно поэкспериментировать. Если удастся создать конструкцию, такую чтобы с нее я допрыгнул до лестницы, добрался до защелки и опустил два поднятых этапа, то это было бы неплохим заделом для освобождения. Да, люк я вряд ли смогу открыть, но зато, когда его откроет кто-то из волков, то я вынесу первого же мерзавца кинетическим ударом, так что его унесет на небеса. Шутка. Но метра на три отбросит. И тогда может быть я успею подняться наверх раньше, чем они опомнятся. В общем, скверный план, но за неимением пока лучшего возьмем его за основу.

Что я могу предпринять еще? Чем поможет тонкий мир? Сам я могу выйти из физического тела, бесплотным существом воспарить к окну и просочиться через решетку. Но для этого потребуется время. Такое я еще не тренировал в этом мире, и чтобы освоить данный навык, нужно не меньше минут двадцати-тридцати. Не уверен, у меня есть лишние двадцать минут. И что это даст? Только возможность разведать, кто меня стережет, чем вооружены. Да, это важно, но пока с игрой в призрака повременим. Вот если бы мой шаблон «Призрак» был прокачан, то я бы мог попытаться открыть защелки, удерживающие нижние этапы лестницы. Это очень непросто, даже в лучшие времена я в тонком теле не мог оказывать достаточно сильное влияние на материальный мир. Да, я мог перемещать нетяжелые предметы, например, однажды утащил ключи у своих тюремщиков, или в теле «призрака» влетел в окно, сжимая рукоять стилета невидимой рукой. Им я убил одного хорошо охраняемого мерзавца, который верил в свою безнаказанность. В королевстве, где это случилось, история о «летающем кинжале» стала легендой и обросла забавными домыслами о божьей каре. Но сейчас мой шаблон «Призрак» не был готов, и я не уверен, что имеется время на его подготовку.

Еще тонкий план может быть полезен сущностями, которые невидимы для человека в обычном состоянии восприятия. Разумеется, вилпра в моем случае не слишком поможет. Но кроме вилпры на тонком плане встречаются иные сущности, даже такие, которые могут оказывать на материальный мир вполне достаточное воздействие. И я решил проверить. Потратить хотя бы минут пять — вдруг повезет. Решительно отстранившись от боли, я сосредоточился на чакре-аджне, замедляя дыхание и останавливая мыслительный поток. Когда восприятие тонкого мира стало достаточно ясным и проступили эрминговые потоки, я начал расширять сферу внимания, охватывая им все помещение, выходя за его пределы, дотянулся до «волчат», стерегущих меня. Их всего двое, хотя дальше на первом этаже полуразрушенного дома горит свет, возможно там есть кто-то еще. Из этих двоих один вооружен остробоем, обычным гражданским. У второго только нож. Оба ребята молодые, чувствуется, напуганные тем, что я каким-то образом разжег свечу и в месте моего заточения, по их мнению, творится какая-то чертовщина. Один вертит в руке эйхос, наверное, ожидая сообщения от Лешего или кого-то из своих. Ладно, они мне сейчас не нужны и нет нужды тратить время. Меня интересовала только годная для моих целей сущность, способная влиять на материальный мир. Такие иногда попадаются в укромных местах, подобных тому, где я сейчас находился. Водятся они в древних заброшенных зданиях, замках и, кстати, канализациях. Я переместил фокус внимания за зарешеченную арку, дотянулся куда смог, но увы, не было здесь никого подходящего. Только всякая мелочь, серые души мертвых крыс, рыхлые малоподвижные оранги и трусливые дреи. В общем, полная ерунда. Единственная польза, которую я извлек из внетелесной вылазки, это знание, что за нижней решеткой в самом деле ветвь старой канализации с довольно высоким сводом. По ней можно идти не наклоняясь. И еще я понял, что нахожусь все в тех же Шалашах на их северо-восточной окраине, примерно на границе с Резниками.

Захотелось закурить и чуть лучше обдумать новую информацию. Сигареты… Вряд ли мне оставили эту радость. Я тут же вспомнил об эйхосе и прочих вещицах, лежавших в карманах. Крошечная надежда, что волки упустили из внимания эйхос, мигом растаяла. Не было ни сигарет, ни зажигалки, ни моего бумажника — а в нем, между прочим, лежала приличная сумма, рублей этак под семьсот. Ладно, все это неважные мелочи на фоне моего положения. Нужно думать, что еще я могу предпринять, помимо только что составленного, не очень хорошего плана. Вторым возможным способом выбраться отсюда была зарешеченная арка внизу справа от меня, которая, как уже ясно, ведет в рукав канализации. Арка размером меньше метра, и если выломать решетку, то в нее можно легко пролезть. Канализация — место крайне гадкое, но мне ли выбирать? Московские канализации, тем более старые — это почти подземный город, в котором можно застрять надолго и легко погибнуть. Но разве я не Астерий? Я найду выход достаточно быстро.

Подняв с пола подсвечник, морщась от боли в обожженном запястье, я привстал. Надо бы подлечить себя: все тело, точно отбивная, местами подгоревшая, но, увы, пока телом серьезно заниматься нет времени. Кстати, отчего так болит спина? От выстрелов остробоя вряд ли. Это какая-то другая боль. Уж не уронили они меня с пятиметровой высоты, когда спускали сюда? Но тогда бы я разбил голову и переломал кости. Постояв несколько минут, я все же уделил внимание самому себе, быстро сканируя наиболее проблемные участки тела и запуская процедуру исцеления. Затем, старясь не наступать на битые стекла, подсвечивая крошечным огоньком свечи, двинулся к зарешеченной арке, держась стены — так было меньше шансов, что меня заметят в окно, если сверху кто-то приглядывал. Часть этого простенка, не должна попадать в поле зрения, доступного из окна.

Держа подсвечник ближе к арке, я зажег вторую свечу. Теперь можно было разглядеть решетку лучше: толстые стальные прутки выглядели весьма надежно, но, если приглядеться, то видно нижняя часть бетонного основания раскрошилась. И если сильно и целенаправленно бить кинетикой, то часть вертикальных прутьев можно вырвать. Придется потрудиться этак минут пять-десять, растратив половину магического потенциала. Да, большой риск, что волчата всполошатся и начнут стрелять из остробоя. Но я могу очень крепко зарядить в ответ — улетит вместе с остробоем. И щит «Лепестки Виолы» никто не отменял — руки хоть обожженные, но они свободны. Лишь бы не подоспел Леший с более радикальными средствами атаки.

Пока я прикидывал, как и куда лучше наносить удар для сокрушения решетки, от окна донеслись тревожные звуки: возня, шаги, чей-то невнятный возглас. Я насторожился, готовый раскрыть щит. И в туже минуту загремел засов люка вверху. Люк приоткрылся, и полумрак рассек желтый конус света.

Итак, ко мне кто-то напрашивался в гости. Вот почему требовалось спешить, оставляя на потом даже такие важные вещи, как лечение или более детальная разведка из тонкого плана. Счет шел на минуты, и похоже я уложился в срок, отпущенный мне не слишком щедрыми богами.

Отойдя влево на пару шагов, так чтобы меня не было видно из окна, я активировал в левую руку «Лепестки Виолы», правую приготовил для кинетического удара, но с последним не следовало спешить. Может, мои гости сделают какое-то полезное дело, например, успеют расфиксировать нижние этапы лестницы, прежде чем я продемонстрирую, на что способен хороший маг. Еще пришла интересная мысль: а не притвориться ли лежащим на полу несчастным и связанным? Но я ее тут же отбросил, ведь для подстраховки визитеры вполне могли всадить в меня дротик с полудозой транквилизатора.

Желтый конус света, прошелся по верхней части лестницы, упал на пол, высвечивая битое стекло и груду прелого тряпья. Метнулся в сторону останков шкафа. И с верха прозвучал голос… Вот здесь замер. Это был голос Сухрова:

— Сань, ты здесь?

Вот тебе на! Я ответил не сразу, мигом перевернув в голове ворох разнонаправленных мыслей: «Он в самом деле за мной⁈ Пришел спасти меня⁈ Или это хитрость волков? Подослали его? Но зачем им хитрить, когда я и так в ловушке и здесь просто глупо все усложнять!».

— Здесь! — отозвался я, держа наготове левую руку, чтобы раскрыть магический щит.

— Как сюда спуститься? — не понятно сейчас Еграм обращался ко мне или кому-то еще. — Глянь может поблизости веревка или лестница есть.

— Нет ничего. Может в сарае, — ответил голос Лужина.

— Смотри чуть ниже, Еграм, — громко сказал я. — Спускаешься на несколько ступеней и там справа и слева фиксаторы. Они держат нижнюю часть лестницы. Поднимаешь их оба, и лесенка раскладывается.

— Точно! А я смотрю, чего лестница такая короткая. Один раз лазал сюда давно, — он, подсвечивая фонариком, спустился в люк и бросил Луже или кому-то еще, стоявшему выше: — Смотри внимательно. Если кто-то появится, сразу дай знать.

Честно, не верится. Неужели граф Сухров явился как мой спаситель? Прямо сказочный Бэтмен. Мне от этой мысли стало смешно. Нет, все еще имелись опасения, будто не все здесь гладко, и явление Еграма, может как-то согласовано с «Стальными Волками». Ладно, буду иметь это в виду. Но на данный момент порцию отличного настроения бывший враг мне подбросил. При чем такую, что грудь распирало от радости.

Сухров недолго там возился. Заскрипели ржавые фиксаторы, и два нижних этапа лестницы с грохотом сползли по полозьям.

Даже поднимаясь по ступеням, я держал руку с магическим щитом наготове.

— Здесь сторожило двое из волков, — сказал я, высунувшись из люка. — Как с ними?

— Одного я выключил — там лежит, — Еграм кивнул на кусты возле сарая. — Второй успел сбежать. Это очень дерьмово. Он меня знает — донесет Лешему.

— И, возможно, скоро здесь будет много людей с их банды. Когда я зажег свечу, сторожа перепугались и сообщили Лешему. Времени уже прошло прилично, — сообщил я. — В общем, нужно отсюда уходить поскорее и подальше. Знаешь это место?

— Еще бы. Поэтому тебя и нашел. Знаю, они здесь не первый раз держат пленников. При мне двух девушек, не знаю для чего, потом сына какого-то промышленника — хотели выкуп. И еще было всякое, — Сухров уверенно направился по малозаметной тропе.

— Кстати, сколько сейчас времени? — полюбопытствовал я.

— Семнадцать минут второго, — отозвался Лужин, озираясь.

Луна пряталась за рыхлым облачком, и Еграм подсвечивал дорогу фонариком, хотя я бы не стал этого делать — так мы выдавали себя.

— А что случилось, после того как я остановил спиной дротики? — спросил я, и все-таки признался в вдогонку: — Вообще, я думал, что ты свернул через дворы по договору с волками, чтобы навести меня на засаду.

Еграм остановился, выключив фонарь и поглядывая по ту сторону забора. Эта улица вела сразу к Резникам, и велика вероятность, что люди Лешего могли появиться здесь. Лужин заметно напрягся, даже втянул голову в плечи, это стало заметно, как только из-за облака выглянула луна и посеребрила кусты и стены, крыши старых домов, черневших провалами выбитых окон.

— Идем, — решил Сухров. — Быстро, без разговоров дойдем до Антоновской, и там уже все расскажу.

— Там наш эрмик стоит, — вставил Лужин с некоторой гордостью, хотя речь шла о графском эрмимобиле модели «Картан».

По всему видно, сейчас Лужин нервничал, спешил уйти отсюда. Если честно, его нельзя считать трусом. Он просто как-то слишком прогнулся под Сухрова, признав его лидерство во всем. Странные у них сложились отношения. Странные потому, что Лужин не был тряпкой, сам он имел какой-никакой стержень, мог резко поговорить с равными ему и не чуждался набить противнику физиономию, иногда отхватывал сам. А вот при графе Сухрове он мягчал, терялся. И звали его, кстати, как и меня — Саша. Может поэтому я не любил произносить его имя. Отношения у меня с ним всегда были на редкость скверными. Пожалуй, самыми скверными из всех в нашей школе, гораздо хуже, чем с самим Сухровым. Но это все было, а вот как-то резко в считанные дни переменилось. Много раз я проходил через подобные переломы, когда враги вдруг перестают быть врагами или друзья, в которых, казалось бы, часть твоей души, перестают быть друзьями. Такова жизнь, и великий калейдоскоп событий очень часто открывается с самой неожиданной стороны.

Дальше мы пошли молча, не включая фонарь. Шагов за триста до поворота на Антоновский позади нас показались яркие фары — эрмимобиль. Вернее два. В этом глухом районе, где уже никто не живет лет пять, появление машин редкое, тем более ночью. Значит, кто-то от Лешего. Я не горел желанием дать волкам бой сейчас. Верно говорят, что месть — то блюдо, которое лучше подавать холодным. Полностью согласен с этим, хотя моя юная горячность в прошлом много раз играла дурную шутку, и я нарушал этот принцип.

Чтобы не попадать в свет фар, мы почти синхронно сошли с дороги, прижимаясь к стене заброшенного дома, постояли с минуту и пошли дальше. А уже на Антоновском, там, где горели огни нашего района, граф Сухров сказал:

— Этого я и боялся, что ты подумаешь, будто мы с Лужей намерено повели тебя через дворы. У тебя были все основания думать. Я же предложил пойти так, раз, почти сразу вывел на засаду. Нет, Саш, для меня это было неожиданностью еще больше, чем для тебя.

— Что произошло, когда я вырубился? — впереди на перекрестке я увидел эрмимобиль, холодно поблескивающий в лунном свете.

— Сначала из-за забора вышло трое из стаи, потом еще двое. Некоторых я знал, но это не меняло дела. У них было два остробоя: и меня, и Лужу держали на прицеле. Я же не могу бить на расстоянии, как это делаешь ты, — Сухров замедлил шаг, приближаясь к эрмимобилю. — Попытался бы поспорить, меня бы самого дротиками истыкали. И за Лужу я в ответе — я поклялся его защищать. А потом подошли остальные, которые были у колбасника вместе с Лешим. Леший сказал, чтобы мы уходили, иначе, будет как с тобой. В общем, обидно было, унизительно, но пришлось уйти. Я только сумел проследить в каком направлении тебя потащили. Когда понял, что несут к каналье, решил попытаться ночью тебя вытащить. Лужа не даст соврать: я молился Гере, чтобы тебя не убили.

— Спасибо, Еграм. Считай, я твой должник. Теперь, как я понимаю… — я увидел, что Сухров достал коробочку с сигаретами и попросил: — Угости, у меня все отобрали. Даже кошелек и домашние ключи, — размяв сигарету, я продолжил: — Теперь, у волков и на тебя клыки особым образом оскалены. Они то знают, кто меня вытащил.

— Теперь, да, — согласился он, прикуривая.

Его лицо в свете крошечного огонькам зажигалки казалось злым.

— В их клубок мне дорога заказана, да и по Резникам без опасений особо не прогуляешься. Но ты же с этим как-то живешь, значит и я смогу, — оптимистично заключил он.

— Только ходить и опасаться, что тебя подрежут или застрелят — хреновое дело, — заметил я, делая первую затяжку.

— Хреновое? — переспросил он.

— Да, в смысле, скверное, даже дерьмовое, — пояснил я, не сразу поняв, что он не знаком с чужим сленгом. — Поэтому, самое разумное было бы разобраться с ними. Разобраться так, чтобы больше ни Варге, ни Лешему, ни кому-либо еще в голову не пришло даже думать, что с нами можно свести счеты. Я этим займусь в ближайшее время. Если есть желание, присоединяйся.

Еграм с минуту стоял, глядя в сторону Шалашей, на его лице, освещенном Луной, отчего-то появилась улыбка.

Потом юный граф сказал:

— Я много думал над твоими словами. Которые ты сказал в «колбаснике»…

— Какими словами? — не понял я.

— Ты сказал тогда, что идеи, основанные на унижении других людей — это идеи подлецов с грязной душой. Я хорошо запомнил эти слова и остальное, что ты говорил. После этого даже перестал слушать «Елду» — у них в самом деле грязные души. Поначалу они зажигают своей силой, отвагой, но если не дурак, то потом начинаешь понимать, что все это ненастоящее. И все больше склоняюсь думать, что сказанное тобой справедливо и как бы очень мудро. Даже Лужа в этом кое-что понял. Верно, Саня? — сжав зубами сигарету он глянул на Лужина — тот кивнул.

— Что касается присоединиться к тебе, — граф Сухров скрестил руки на груди все так же держа сигарету в зубах. — Да, это будет правильно. Иначе нас уничтожат по отдельности. Тебе Леший и Варга не простят сегодняшнего унижения. И мне не простят, что я помог от них уйти. Я очень хорошо знаю их волчьи повадки и знаю, какова бывает их злость.

— Рад, что ты со мной, — искренне признал я.

Сухров поднял левую руку согнув пальцы во внутрь ладони, я сделал тоже самое, и прижал свою руку к его. Это был древний знак, идущий еще от ариев. Им скрепляли серьезные договоренности.

— Кстати, еще в тот первый раз, ты просил узнать, почему Варга хотел тебя убить, — напомнил Еграм. — Я не забыл и успел расспросить кое-кого. Знающие, говорят, что это идет не от самого Варги и даже не от Лешего, а от Лаберта. А зачем это надо бритишу, узнать невозможно. У него это не спросишь, он сам себе на уме, и многое не скажет даже Лешему.

— Ясно, — нечто подобное я и предполагал. Ведь со «Стальными Волками» я никогда раньше не пересекался, у них как бы нет причин точить на меня зубы. И если учесть, что две попытки меня убить случились раньше моего знакомства с волками, то явно это намерение, выросло за пределами резниковской банды. Волков просто использовали, как инструмент: заплатили им или как-то убедительно попросили. Но это не значит, что с того же Лешего или Лиса нельзя выжать больше информации. При случае я их прижму, и найду способ добраться до чертова бритиша — Джеймса Лаберта.

— Садись в эрмик, подвезем к дому, — Сухров, видя, что я докурил, открыл дверь в свой излюбленный «Катран», о котором в классе было много разговоров. Модели этой было более тридцати лет и, хотя здесь стоял паровой электрогенератор, данная машина обладала мощным эрминговым приводом. Со слов самого Еграма его «Катран» разгонял ее до 150 километров в час.

На сидении извозчика, сидел какой-то мужичок лет сорока, в тусклой подсветке его лицо особо не разглядишь. Лужин устроился со мной справа, а Еграм, открыл дверь извозчика и сказал:

— Ну-ка, Федорыч, пересядь. Я поведу — хочу побыстрее по пустым улицам.

Сзади тяжко запыхтел котел, пустил густое облако пара. Сухров дернул рычаг прокачки эрминговой тяги, под днищем тихонько завыл привод, набирая обороты. Еще миг, и машина рванула с места, освещая яркими фарами улицу, ведущую прямиком к храму Гермеса. Минут через пятнадцать одноклассник остановил у моего дома и сказал:

— Советую нанять хорошую охрану для вашего особняка. Сам понимаешь, теперь все это серьезно. Волки способны на всякие подлости: могут подъехать, стекла побить, могут даже поджог сделать. Так было с купцом Иваницким.

— Благодарю за совет, — я открыл дверь, подумав, что Сухров во многом прав. Будет лучше если эти дни за нашим домом будут присматривать надежные люди. Уже выходя, я попросил Еграма: — О том, что сегодня было, не говори Айлин. И вообще лучше, чтоб в классе поменьше знали о произошедшем. Да, кстати, завтра в школу не приду. Надо чуть подлечиться.

Он молча кивнул.

— Еграм, Саша, от души спасибо! Не ожидал от вас такой поддержки, поэтому вдвойне приятно, — поблагодарив одноклассников, я закрыл дверь «Катрана» и направился к дому.

Пожалуй, сейчас меня ждала очень непростая встреча с мамой. По яркому свету в гостиной и почти во всех окнах было ясно, что графиня не спит.

Я задержался на миг у порога, ключей у меня не было, кстати, как и школьной сумки с учебниками, конспектами, и вот последнее особо скверно, ведь до выпускных экзаменов осталось не так много времени. Одна радость: мой дворянский жетон остался в сюртуке, который висел дома в шифоньере. Я дернул колечко, торчавшее из пасти бронзового льва, и раздался мелодичный звонок.

Дверь открыла Елена Викторовна, проявив большую расторопность, чем дворецкий.

— Мама, давай сразу договоримся: без лишних нервов и возмущений, — я с порога взял инициативу в свои руки. — Со мной случилась мелкая неприятность, предупредить заранее я не мог.

— Да, Саша! Неприятности они случаются неожиданно, но разве нельзя было мне что-то сказать на эйхос⁈ Ты знаешь сколько сейчас время? — ножкой она все-таки притопнула.

Отвечая на ее последний вопрос, я переступил порог и, снимая обувь, глянул на старинные часы, что громоздились напротив тумбочки дворецкого. Затем известил:

— Если так важно, сейчас без шести минут два. Что касается сообщения на эйхос, извини, не мог — у меня его украли. Украли ключи от дома. Кстати, надо поменять замки. Но самое скверное, я лишился школьной сумки со всем важным содержимым…

Продолжить далее перечислять мои беды графиня не позволила, по мере того как она оглядывала меня глаза ее становились шире, ротик приоткрывался, и грудь вздымалась, что бы через миг выдохнуть:

— Саша! Какой ужас! Ты видел себя в зеркало⁈ Ты где вообще был⁈ — и тут она заметила ожог на моей левой руке, наверное, шишку за правым ухом и вскрикнула: — О, Защитница Небесная! — и отчаянно схватилась за голову.

— Кстати, дай мне сигарету, — попросил я. — Моих, увы, больше нет.

— Антон Максимович! Немедленно сюда врача! — она резко повернулась к дворецкому.

— Слушаюсь, ваше сиятельство! — дворецкий, едва ли не прищелкнув каблуками, поспешил к терминалу коммуникатора.

— Антон Максимович, не надо никакого врача! — остановил я его. — Мама просто паникует. Вы же знаете, она всегда паникует, когда дело касается меня, — показывая графине ожег, я спокойно и внятно сказал: — Во-первых, это мелочь. Во-вторых, я маг и разберусь с этой мелочью куда лучше, чем врач. Неужели ты не убедилась в моих способностях прошлый раз, когда вызванный вами целитель, недоумевал, что мои раны так быстро затянулись? Поэтому давайте без самодеятельности. Все вопросы относительно моего здоровья и моего состояния решаю я и только я.

— Но Саша, я очень напугана! Я весь вечер не нахожу себе места! — похоже, в этот раз Елена Викторовна сдалась быстрее, чем прежде. — Ты посмотри на себя в зеркало: одежда грязная, выглядишь ужасно.

— Мам, все хорошо. Никак не привыкнешь, что я стал мужчиной? Привыкай, — я обнял ее и поцеловал в щечку. — Кстати, ты хотела нанять охранников? В «Цитадели» или где там советовал тебе Евстафьев? Найми двоих или троих. Только не мне, а чтобы несли дежурство в нашем доме. Так будет лучше. Собственно, для вашего спокойствия.

— Так, рассказывай мне, что случилось, — мама достала коробочку «Госпожа Аллои» и протянула мне одну сигарету. — Смотри мне, не кури часто! Дожились, я своей рукой даю тебе эту гадость!

Она направилась в гостиную, видимо рассчитывая на долгие откровения.

— Но я же тебе тоже давал, — я рассмеялся, устраиваясь в кресле.

Итак, заботливая мама требовала рассказать то, о чем ей знать не следовало.

Я прикурил длинную тонкую сигарету — «Госпожа Аллои», видите ли. Вкус и аромат приятны, но удовольствие мягкое, явно женское.

— Сигареты неплохие, — сказал я, выпустив струйку дыма.

— Рассказывай мне всю правду, — настояла графиня.

— Мам, зачем тебе погружаться в эту ерунду? Мам, не советую. Ты же начнешь, накручивать, нервничать по всяким пустякам. Лучше расскажи, как у тебя дела с Евклидом Ивановичем, — предложил я, чувствуя стихающую, но все же сильную боль в месте ожогов и спине.

— Саш, немедленно рассказывай! Или ты хочешь, чтобы я из-за тебя до утра не спала? — Елена Викторовна нахмурилась, ожидая от меня ответа.

Вот что мне ей сказать? Если расскажу все как есть, то ты точно не будешь спать? И даже не только эту ночь. И я рассказал. Но рассказал так:

— В общем, успокойся. Вся правда довольно приятна. После долгих стараний, я вышел на людей, покушавшихся на мою жизнь. По крайней мере нашел некоторых из них. Ты же понимаешь, что это очень хорошая новость? Раз я знаю, от кого исходит угроза, то ее можно легко устранить. Имена же тебе их не нужны? — она неопределенно качнула головой и сказал: — Если надо, могу назвать: Варга, в миру Вацлав Новаковский, Леший и еще там кое-кто. В общем, недоброжелатели теперь известны. Можешь не сомневаться, скоро вопрос этим мерзавцами будет решен. Нужно лишь немного подождать, пока я с ними окончательно разберусь, — в данный момент маму я как бы не обманывал, но вымотавшись за сегодняшний день, нес нескладную ерунду и продолжил: — В ближайшие дни, когда они поймут, что я взялся за них всерьез, то могут проявить нездоровую активность. Например, разбить нам стекла или сделать еще какую-то гадость, поэтому в дом нужно нанять охрану.

— Что случилось именно с тобой? — спросила мама. — О доме сейчас не надо беспокоиться. Я сама с этим разберусь.

— Со мной случилась маленькая неприятность. Какие-то мудаки…

— Что за слова, Саша! — графиня в раздражении взяла сигарету. — Разве мы учили с отцом тебя так говорить?

— Нет. Меня учит так говорить жизнь и сами мудаки, своими поступками, — пояснил я. — Так вот, они выстрелили мне в спину дротиком с транквилизатором. Из-за чего я благополучно уснул в каком-то грязном месте. Мудаки успели обчистить мои карманы и, самое что неприятное, забрать мою школьную сумку. К счастью, сам боги послали на помощь графа Сухрова. Еграм вытащил меня и благородно подвез домой на своем эрмике. Из-за этой истории я добрался домой, увы, поздно. И не мог сообщить почему задерживаюсь — эйхоса-то теперь у меня нет. А у Сухрова нет твоего номера. Вот и все, практически во всех подробностях и красках.

— О каких богах речь, Саш? Об Артемиде? — мама испытывающе смотрела на меня.

— О ком же еще? Ведь я под ее защитой. Поэтому много раз тебе говорил: не надо обо мне беспокоиться, чтобы ни случилось. Там, — я воздал палец к своду, — повернут обстоятельства так, что в итоге все будет хорошо.

Похоже, мама была не очень удовлетворена объяснениями: сидела нахмурившись, держа напряженными пальцами сигарету возле губ. Затем сказала:

— Ты же раньше не дружил с Сухровым? Всегда вы ругались.

— Теперь дружим, мам. Понимаешь ли, боги… На все их воля, — теперь я возвел к потолку всю пятерню и решил перевести разговор на другую тему: — В общем, мы в мире с Еграмом, и все у нас хорошо. А ты не ответила мне. Как у тебя дела с Евстафьевым? У тебя с ним разладилось? Не надо от меня ничего скрывать, — перешел я в хитрую атаку. Сердечные темы всегда эмоциональны, и должны отвлечь Елену Викторовну от опасных мыслей о событиях вокруг меня.

— Ты должен помолиться Артемиде, — неожиданно сказала она. — Лучше сейчас. Идем в зал богов!

Она привстала, но я ее удержал:

— Не надо. Ее не надо сейчас беспокоить. Я знаю, что говорю. Тем более, у меня с ней встреча в субботу. При встрече и помолюсь, — я едва сдержал смех. — Давай, рассказывай. Твоя очередь откровенничать.

— Ну, Саш. Это очень взрослое. Зачем тебе об этом знать, — она качнула головой и отвернулась к окну.

— Мама! Ну-ка быстро рассказывай! — я вскочил я кресла и топнул ногой, подражая манерам Елены Викторовны и когда она подняла ко мне растерянный взгляд, сел с ней рядом и обнял ее. — Давай, рассказывай взрослому сыну все как есть!

— У Евстафьевых стали часты вечеринки. И там появился молодой мужчина. Я знаю, что его ко мне очень влечет. И меня он… — графиня замялась. — В общем, тоже растревожил он меня, начал мне нравиться. Он красивый, у него изысканные манеры, но он слишком молод. Ему даже нет тридцати.

— Это прекрасно. Уверяю тебя, молодой любовник — это прекрасно. Только сердце ему не отдавай. Пусть отношения будут приятной игрой, но не более, — я нечаянно стряхнул пепел на пол.

— Ты с ума сошел! Я не могу и не хочу так! — она в ужасе посмотрела на меня, будто я сказал что-то кощунственное. — Он для меня мальчишка, на вид чуть старше тебя.

— Вот и хорошо. Зачем тебе, такой старички. С ними скучно, — сказал я, но в тоже время где-то там глубоко в душе какие-то иные мысли царапнули меня. Неужели я ее ревновал? В самом деле, к барону Евстафьеву возле нее я давно привык, а представить как кто-то другой обнимает и целует Елену Викторовну, тем более этот кто-то намного моложе… Было в этой мысли что-то для меня болезненное. Может быть это шло от прежнего Александра Елецкого — в теле всегда остается очень существенный след его прежнего владельца. И мне, как Астерию, такая реакция показалась странной.

— Евстафьев теперь на меня злится, — продолжила она, затянулась табачным дымом и, выдыхая сказала. — Особенно из-за вчерашнего вечера…

— А что случилось вчера? — спросил я, обрывая повисшую паузу.

— Ничего хорошего. Я уединялась с Майклом в саду. Всего на десять минут, а Евклид Иванович заметил и рассердился, — она нервно затянулась. — В общем, очень нехорошо получилось.

— Вы целовались с ним? — я не сразу понял, что мне не понравилось в ее словах.

— Ну, да… Он такой настойчивый. Сама не поняла, как это произошло, — сейчас графиня походила на девочку, которую заставили объяснять свои шкодливые поступки, но тут же спохватилась. — Так, что это такое! Почему ты меня об этом спрашиваешь⁈

— Потому, что я тоже волнуюсь за тебя, — сказал я и теперь понял, что мне не понравилось в ее недавних словах. Меня задело имя: Майкл. Отдавало оно британским духом. Да, бритишей было много в Москве. Некоторые приняли наше Российское гражданство, и были среди них вполне неплохие люди. Некоторый оставались подданными Британской короны, но жили, делали бизнес здесь, и среди них тоже имелось много неплохих людей. Но встречались немало таких, которые, живя в России, делали много скверных дел против нашей империи. Ведь не зря по миру гуляет расхожая фраза: «Британская шпионская сеть самая большая и подлая в мире». И так не только со шпионскими сетями, но и сетями иных вездесущих и ненасытных западных интересов.

— Мам, все-таки с Евклидом Ивановичем вы дружите столько лет. Наверное, не надо с ним ссориться. Он любит тебя, и кто как не он, твой самый преданный друг. Если не считать, конечно, меня, — я улыбнулся, понимая, что этими словами я отменяю все свои прежние слова о «молодом любовнике».

— Все, Саш, не надо больше об этом. Талия сегодня приходила, ждала тебя часа два. Пыталась с тобой связаться через эйхос. И граф Голицын приходил, ему ты тоже был очень нужен. Ты стал вообще какой-то странный, всем, видите ли, нужен. Даже Небесной Охотнице, — сказав последнее, мама будто испугалась собственных слов, подняв глаза у потолку, затем глянула на фреску на простенке, изображавшую небесный сад. Правда там проступал образ Геры.

— Не знаешь, что именно хотел Жорж Павлович? — про баронессу я не стал спрашивать — и так ясно что она хотела.

— Нет, не знаю. Он очень хвалил тебя, говорил о твоем огромном таланте — мне было очень приятно. А что хотел, не сказал. Только спрашивал не готовы ли оставшиеся эти… — она замялась, вспоминая слово.

— Эрминговые преобразователи? — догадался я.

— Наверное. Жорж подождал с полчаса, пообщался в гостиной с Талией и уехал, — мама встала, чтобы затушить сигарету.

Я тоже встал:

— Давай пойдем спать. А то до утра так просидим. Кстати, в школу завтра не пойду, — сообщил я.

Мама не возражала. Мы вместе поднялись на второй этаж и разошлись по своим комнатам. Прежде, чем уснуть я посвятил еще полчаса магическому самолечению.

Будильник я слышал, но накрыл голову подушкой и снова погрузился в сон, правда теперь не такой глубокий. К моменту пробуждения, он стал тревожным и слишком похожим на реальность. Я не люблю сны со вкусом реальности, потому что знаю: они часто переплетены с наиболее вероятным будущим. Как бы сказали боги этого мира: они — страницы из Вечной Книги. Снилась мне Айлин. Ее платье было забрызгано кровью — моей кровью. При этом она почему-то извинялась, говорила, что очень сожалеет, что вышло так. А потом у нее за спиной выросли белые крылья, она взмахнула ими и, глядя на меня очень печально, улетела.

Я открыл глаза. Часы показывали без четверти десять. Ужасно хотелось есть. И еще этот сон, ощущения от него, эмоции, насланные им, казались почти материальными, вонзившимися в меня точно большие занозы. Я встал и поспешил в ванную. На сегодня намечено огромное число дел: нужно купить новый эйхос, чтобы связаться с Айлин — и это срочно. Нужно купить новую школьную сумку, учебники, тетради и всякую всячину для занятий. Это не срочно, но это нужно — я должен закончить обучение достойно. Нужно связаться с графом Голицыным, но лучше съездить к нему лично, заодно отвезти оставшихся два преобразователя, разумеется, после моей прошивки. Кстати, я даже не знаю судьбу первых трех. Дошли они до Жоржа Павловича или нет? Талия… с ней точно сегодня ничего не выйдет. Придется расстроить девочку. Не люблю расстраивать девочек, тем более своих, но иногда приходится. Стоп! Я причислил Талию к своим девочкам? Ну кто меня тянул за язык⁈

Пока я умывался и чистил зубы, снова всплыли ощущения, навеянные утренним сном. Мне показалось, что может произойти большая беда и она каким-то образом связана с утерянным эйхосом. Может, кто-то их волков начнет наговаривать Айлин гадости от моего имени? Так нет, сообщения голосовые. Она знает мой голос. В любом случае, нужно скорее купить новый прибор и связаться с ней.

Приведя себя в порядок, подвязав удобнее халат, я осмотрел свои руки. Следы от ожогов остались заметные, но уже не было и намека на боль. Раны заживали быстро. В том числе и на спине. Нет, я не Асклепий, но себя ремонтировать умею неплохо. Уверен, для такого результата местным целителям потребовалось пару дней. Я еще раз глянул в зеркало и поспешил на завтрак.

Прислуживала мне Ксения, от нее узнал, что Елена Викторовна позавтракала час назад и куда-то уехала. Пока я пил кофе с ватрушками, Ксюша стояла рядом, улыбаясь губами и взглядом, возможно, ей хотелось больше моего внимания. Такого трепетного как вышло прошлый раз. Но сейчас мне было не до прежних игр. Я быстро покончил с завтраком, поблагодарил служанку, на миг задержав в руке ее пухлую ладошку, и поспешил к себе наверх.

Первым делом я включил терминал коммуникатора. Он загружался как обычно долго — никак не привыкну к псевдокибернетическим устройствам в этом мире. Наконец в толстом объеме стекла всплыла заставка: Багряный Имперский дворец за ним вонзались в небо башни: Вторая Имперская, Китай-Городская и Басманный Причал с подходившим к нему дирижаблем «Сибирский Экспресс». Через несколько секунд внизу появилась надпись: «Добрый вечер, ваше сиятельство! 10 часов 24 минуты в столице Российской империи. Сегодня 26 апреля, 4 347 года от П. Т.».

Первое, что я сделал — это перешел в личный кабинет и передал текстовое сообщение Айлин:

«Я потерял эйхос. Скоро будет новый номер. На старый никому не отвечай».

Знаю, госпожа Синицына очень не любит текстовые сообщения: на эйхосах нет экранов, поэтому сообщение зачитывает робот зачастую ужасным голосом, похожим на скрип ржавых дверных петель. И еще важная проблема: эйхос Айлин часто барахлит и попросту не воспринимает текстовые сообщения — именно этого я опасался больше всего.

Затем я зашел на страницу Измайловского магазина с курьерской службой и заказал эйхос с доставкой на дом. Выбором модели не стал себя отягощать — взял именно тот, который прошлый раз купили вместе с Айлин. Еще прогулялся по виртуальным залам торговой сети, добавил к заказу все необходимое для школы, включая сумку и всякие мелочи. Ответ курьерской службы не порадовал. Пообещали доставить лишь в половину первого. Долго… Очень долго. Ради эйхоса может даже стоило самому смотаться к торговым рядам на Нижегородскую, но ладно, уже заказал. И самое важное: первое сообщение для Айлин я уже отправил. Увы, с коммуникатора. Лишь бы его воспринял эйхос Синицыной, и она прослушала его вовремя.

Придвинув коробку с устройствами графа Голицына, я разложил их на столе и занялся прошивкой. Чего ожидал от меня на сегодня Жорж Павлович, я не имел понятия. На всякий случай лучше потратить двадцать минут на преобразователи. А потом, когда решу вопрос со связью, может договорюсь с Айлин о встрече и вместе я ней съездим к Голицыну. Снова мысли вернулись к Айлин, они не давали мне покоя. Теперь померещилось, будто госпожа Синицына очень на меня обижена и по научению Ковалевской собирается пойти навстречу с другим парнем. Но это точно бред. Такого не может быть — я слишком хорошо знал Айлин.

Оставшееся до приезда курьера время я посвятил занятиям, при чем разделил его на две примерно равные части: сорок минут на прокачку магических шаблонов и чуть больше на две важные школьных дисциплины, которые я пропустил сегодня. Да, по двадцать минут на урок для кого-то маловато, но я быстро схватываю и лишнего времени сейчас нет. Когда я дочитывал лекцию по электро-механическим схемам Антон Максимович сообщил по говорителю, что прибыл курьер. Вот и отлично, даже чуть раньше обещанного срока. Взяв в тумбочке деньги, я сбежал вниз и через несколько минут вернулся к себе с кучей коробок, отказавшись от помощи дворецкого.

Самое главное это эйхос — утренний сон не давал мне покоя. Я даже подумывал, бросить все и побежать к школе, чтобы встретить Синицыну, ведь у них как раз заканчивались занятия. Но, держа в руках упаковку с новым устройством связи, эту мысль пока отодвинул. Настройка прибора заняла минут пятнадцать. Наконец Всеимперская сеть присвоила мне номер, и я смог отправить сообщение Айлин. Для начала сказал кратко:

«Айлин, это я, Саша. И это мой новый номер, взамен утерянного. Сохрани его и отвечай только на него. Старый немедленно удали. И ответь сразу: ты получила часа два назад мое текстовое сообщение?».

Тишина, длившаяся минут двадцать, заставила меня разволноваться. Ведь уроки закончились, а Синицына в отличии от меня всегда внимательна к приходящим посланиям. Тогда я наговорил сообщение для Ковалевской:

«Оль, это Елецкий. У меня новый эйхос и новый номер. Айлин случайно не рядом с тобой? Это очень важно! Мне нужно, чтобы она как можно скорее связалась со мной».

Княгиня тоже некоторое время не отвечала, наконец отозвалась:

«Ах, надо же! Я думала ты с нами даже разговаривать не будешь. У тебя же теперь Светочка Ленская. Не понимаю, почему ты ищешь Айлин через меня? Она уже ушла домой. И я уже сижу в своем эрмике».

Я закурил. Через пару минут снова сообщение от Ковалевской:

«А что такое случилось? Айлин же ответила тебе, что идет в сквер. Я хотела ее подвезти».

«Какой сквер⁈» — едва не вскрикнул я.

Черт, хоть я и маг, интуиция никогда не была моим сильным местом, но сегодня она меня терзала предчувствием чего-то недоброго. Я быстро спросил у княгини:

«Какой сквер⁈ Она не сказала? Ситуация очень серьезная: ее могут заманить туда обманом, те у кого мой старый эйхос» — я отпустил кнопу передачи сообщений, уронил прибор на кровать и бросился к шифоньеру, чтобы поменять халат на городскую одежду.

Писк — новое сообщение. Правой рукой застегивая рубашку, левой взял эйхос. Нажал пластину. Голос княгини:

«Сквер Южных Механиков. Серьезно не ты ее вызвал⁈ Вообще-то она говорила, будто какой-твой друг, которому ты дал свой эйхос, потому что сам куда-то спешил. Друг сказал, будто у тебя большие проблемы, поэтому не пришел в школу. Айлин очень испугалась. Теперь и я волнуюсь».

Я не стал отвечать. Застегиваясь на ходу, побежал к лестнице. Ну почему я сегодня не пошел в школу⁈ Этого бы не случилось! И почему до сих пор молчит Синицына⁈ Она не могла так быстро добраться до сквера. До него от моего дома минут пятнадцать быстрым шагом. А от школы не менее получаса.

Забежав в сквер Южных Механиков, несколько запыхавшись, я сбавил шаг и двинулся по центральной алле к набережной. Часто останавливаясь, ища взглядом Айлин. И увидел ее.

Она стояла возле лавочки ко мне спиной. Возле нее появилось двое парней: видом похожие на волков из банды Лешего. Я снова побежал, одновременно активируя магический щит и изготовив правую руку для дистанционной атаки.

Они увидели меня через несколько секунд. И тут случилось страшное, точно во сне…

Я не успел воспользоваться кинетикой: боялся зацепить Айлин или спровоцировать их раньше, чем подбегу на приемлемое расстояние. Тот, что стоял от Синицыной слева, неожиданно резко выбросил руку вперед, целя Айлин в живот, и она стала оседать. Без крика, очень плавно как снежинка. Сегодня она и была снежинкой в белом платье, точно том, которое привиделось мне во сне.

В кинетическую атаку я вложил пол силы. Сейчас не хотелось убивать мерзавца. Рано! Я должен успеть увидеть его глаза перед смертью. «Волка» отбросило метра на три, а второй трусливо побежал. Бросился точно заяц, часто меняя направление, петляя между кустов. Несколько раз я выбрасывал ладонь вперед, пытаясь достать дистанционным ударом, но попал лишь однажды по касательной. Он упал, перекувыркнулся и побежал еще быстрее, теперь уже прямо к северному выходу из сквера. Я не мог позволить себе тратить на него драгоценные секунды и наклонился над Айлин.

Она была жива, но без сознания. Очень осторожно я повернул Айлин на бок и согнул ее ноги в коленях. Белое платье вымокло от крови, и из живота Синицыной торчала рукоять ножа, на которой сразу бросилась в глаза надпись: «Варга помнит все». Надпись, несомненно, свежая. Крупная. Сделанную для меня. Нож сейчас трогать нельзя. Нужно скорее!..

Я выдернул эйхос с крепления на ремне, активировал, выбирая двумя лимбами службу «Крылатые слуги Асклепия» и вызвал их виману. Следом наговорил сообщение для дежурного отдела полиции. Знаю, полицейские мало чем помогут, только навредят, но лучше так, чтобы не отвлекали потом вопросами. Теперь Айлин!.. Став на колени, я приблизил ладони к ее ране, не касаясь, запустил лечебную заготовку. В первую очередь я постарался остановить кровь. Увы, эффективно я умею лечить лишь себя, других не лучше средней руки целителей или даже хуже того. Прошло несколько минут. Айлин по-прежнему была без сознания, и слава богам! Кстати, боги, о помощи которых я вчера… — нет, извиняюсь, это было сегодня — несколько приврал маме. В эти минуты мне очень был нужен Асклепий. Если бы врачующий бог оказал сейчас Айлин такое внимание, как прошлый раз мне!

Я почувствовал, как мерзавец, ударивший Айлин ножом, шевельнулся за моей спиной, но даже не стал поворачиваться к нему. Вместо этого прикрыл глаза и со всей страстью обратился с мольбой к Артемиде. Лучше к ней, ведь на ее просьбу Асклепий откликнется гораздо скорее. Лишь потом я встал и подошел к мерзавцу. Он пытался то ли подняться, то ли отодвинуться от меня, глядя с ужасом и одновременно с дикой злобой — редкое сочетание эмоций, но такое бывает. Его пальцы отчаянно вцепились в траву, челюсти сжались, словно пытался перегрызть невидимую веревку, связывающую меня с ним.

Со стороны северного входа раздалось повизгивание полицейского эрмимобиля — крупного бронзового чудища, похожего на лежащий на боку, приплюснутый самовар. Из него выскочило четверо в черной форме. Кто-то на всякий случай готовил остробой, кто-то двинулся через кусты сирени, обходя меня справа. Вот так всегда, когда они особо не нужны, то появляются неожиданно быстро.

Мерзавец, лежавший у моих ног, приподнялся на локте и жалобно произнес:

— Если только тронешь, хоть пальцем, сдохнешь!

Широко раскрыв ладонь правой руки, я запустил «Хаурх Дарос», что в переводе с лемурийского означает «Хватка Смерти». Принцип действия этой магии основан на дистанционном воздействие, таком же как кинетический удар. Только суть здесь другая: я словно проникаю в чужое тело огромными невидимыми пальцами. Некоторые опытные маги в Та-Кем использовали этот способ для лечения некоторых болезней, воздействуя очень умело и тонко. Я же «Хаурх Дарос» использовал только для убийства. Убийства тех, кто не заслужил легкую смерть.

В следующий миг «волк» почувствовал, как нечто весьма ощутимое, но необъяснимое вошло в его тело и заголосил от ужаса и дикой боли. Он хотел, что-то сказать, но из горла его вырывались лишь хрипы.

— Не двигаться! — еще шагов с двадцати выкрикнул полицейский, направляя на меня остробой.

— Старший урядник Закиров! — так же издали представился другой.

Его медный жетон блеснул на солнце.

— Граф Елецкий Александр Петрович, — отозвался я, не спеша предъявить дворянское удостоверение. Ведь сказали же не двигаться.

А вот невидимыми пальцами «Хаурх Дарос» я пошевелил, глядя в вытаращенные глаза мерзавца, сжал ими его сердце и легкие. Из «волчьего» рта вырвался предсмертный крик и потекла кровавая пена.

— Предъявите удостоверение! — голос старшего урядника испуганно дрогнул.

Конечно, он не мог понять, что происходит с лежавшим у моих ног мерзавцем в кожаной клепаной куртке.

— До той девушке не дотрагивайтесь, — я кивнул на Айлин и показал именной жетон, подтверждающий мою личность. — У нее очень тяжелая рана. Сейчас должны прибыть «Слуги Асклепия».

— Вы сообщали в дежурную часть? — уточнил урядник, сверив мое лицо с изображением на жетоне.

— Да. А он, — я указал небрежно кивнул на мертвого «волка». — Ударил ее ножом. С ним был еще один — успел убежать. Оба они из банды «Стальные Волки», собираются по вечерам в клубе «Кровь и Сталь» на Махровской.

Я сказал как бы все что нужно, чтобы полиция занялась бандой Лешего всерьез — езжайте, хватайте, допрашивайте, но я уже знал, что этого не произойдет. Именно поэтому на рукояти ножа так дерзко была оставлена надпись: «Варга помнит все», как убежденность в своей безнаказанности.

С тех пор, как Ведомство Имперского Порядка возглавил князь Козельский Григорий Юрьевич, то Департамент Полиции стал работать из рук вон плохо. Многие уголовные дела не раскрываются, некоторые банды звереют от вседозволенности. В Москве, да и других города процветает коррупция. Из-за полицейской беспомощности люди все чаще совершают самосуд. Не так давно я говорил об этом с графом Голицыным. Он знает, что не только среди простого народа, но и среди дворянства растет, мягко говоря, недовольство. Однако, князь Козельский близкий родственник нашего стареющего императора Романова Филофея Алексеевича и поговаривают, будто он в весьма теплых отношениях со второй женой Филофея. И сейчас пока имя будущего наследника трона не определено, в Багряном дворце как бы не до разбирательств с Ведомством Порядка.

Я поднял голову, на площадку возле фонтана садилась «Стрекоза» — вимана «Крылатых слуг Асклепия».

— А что такое вы с ним сделали? — прервал мои мысли старший урядник, слегка ткнув носком ботинка голову убитого «волка».

Остекленевшие глаза его уставились на меня.

— Я его толкнул, — безразлично ответил я, и вернулся к Айлин, протянув к ней распростертую ладонь, но не касаясь своей любимой подруги. Он была жива, правда пульс стал совсем редкий.

Подбежал врач в синей форме и два санитара с носилками.

— Очень осторожно! — сказал им, показав свой графский жетон. — Ее жизнь бесценна!

— Боги! Елецкий! Кто бы мог подумать! — мне на плечо легла теплая рука, голос Ольги я узнал сразу.

— На несколько мгновений не успел! — сказал я, повернувшись к ней.

Ковалевская обняла меня и вдруг пустила слезы. Это было очень неожиданно. Раньше мне казалось, что она просто не может плакать из-за своего холодного сердца. А сейчас по ее щекам текли настоящие слезы. Из-за Айлин!

— Она жива. Очень надеюсь, что ее спасут! — сказал я, смахнув слезинку с ее щеки.

— Ваше сиятельство, мы хотели бы пояснений. Нам не понятно, как вы его так толкнули, что он умер, — вновь подошел ко мне с расспросами старший урядник. Его коллега что-то старательно писал на белых листах планшета.

Я не ответил, глядя как госпожу Синицыну, такую маленькую, щупленькую несут на носилках к вимане, а из ее живота торчит рукоять ножа.

— Объясните нам, что вы с ним сделали! — не унимался урядник. — Почему у него кровь изо рта?

— Иди на хер, — сказал я, глядя в сторону виманы.

— Мы это укажем в протоколе! — высоким фальцетом огласил толстопузый полицейский, стоявший справа.

— И еще укажите, что скоро в банде «Стальных Волков» не останется ни одного живого. Так решил граф Елецкий, — резко ответил я. — Вы же, трусливое быдло, не пожелаете всерьез заняться ими. Вы даже нос не сунете вечером на Махровскую. А если сунете, то только чтобы замять дело за взятку. Поэтому с вами мне разговаривать не о чем. Можете подать на меня донос в канцелярию Имперского Надзора.

Урядник застыл, беззвучно открывая и закрывая рот.

— Резко ты с ними, — сказала Ковалевская, когда мы пошли к центральному выходу.

— Я боюсь, что Айлин умрет, — сказал я, наблюдая за поднимавшейся в небо виманой. — И в этом много моей вины.

— С чего ты взял? Только потому, что ее заманили с твоего эйхоса? Идем сюда, — она потянула меня за рукав между двух клумб. Остановилась, открыла сумочку и достала розовый платок.

Я отвернулся, потому что он напомнил мне цветом волосы Айлин.

— Не только. Если есть время, расскажу, — вимана «Крылатых слуг Асклепия» затерялась среди других черных точек — их за Москвой-рекой виделось множество.

— Я не поехала к репетитору, теперь свободна до шести, — глядя в зеркальце, княгиня вытерла следы поплывшей туши. — Хочешь пообедаем на Тверской? По пути все расскажешь.

Устроившись на заднем сидении в княжеском эрмимобиле марки «Олимп», я рассказал ей все, начиная с того дня, когда Варга пырнул меня ножом и спасло меня неожиданное появление Айлин.

Ольга и раньше слышала это историю, но не знала многие важные подробности. Рассказал о роли графа Сухрова в подготовке поединка с Новаковским и то, почему я держал это событие в тайне от нее и Айлин. О дротиках, полученных в спину, и неоценимой помощи Сухрова вместе с Лужиным. Теперь Ковалевская взглянула на эту историю совсем другими глазами.

Мой рассказ вышел долгим, он продолжался даже когда мы заняли столик в «Уютном погребе» и ждали подачи обеда.

— Оказывается, у тебя были сумасшедшие дни. Все это время… — она положила на стол коробочку своих длинных цветочных сигарет.

— Они продолжаются и вряд ли закончатся в обозримом будущем. Можно? — я приоткрыл крышку плотного картона, на котором теснились экзотические фиолетовые и розовые цветы. Теперь даже табачная упаковка напомнила мне розовые волосы Айлин. — Забыл свои в спешке.

— Я вот, что думаю, — Ольга придвинула коробочку ко мне ближе, — эти, как ты говоришь, волки вряд ли могли знать, что ты так дорожишь Синицыной. И еще… Тот из них, кто это все это затеял, знал, что тебя нет в школе. Иначе их план не имел бы смысла. Если бы ты сидел с Айлин за одной партой, как бы они обманули ее, будто с тобой что-то стряслось?

— Уже думал об этом, — я прикурил, поглядывая на подошедшую официантку и, водя пальцем по строкам меню, озвучил то, что мы с княгиней выбрали.

— А раз так, то у этих «волков» есть свой человек в нашей школе. Скорее всего именно в нашем классе, — продолжила княгиня, когда официантка записала заказ и отошла.

— Оль, я все это понимаю и уже думал над этим. Хотя думал поверхностно. Просто на первом плане были другие мысли, — табак ее сигарет пах цветами и во рту был сладковатый вкус.

— Я бы в первую очередь подумала на Сухрова. Но если он вытащил тебя, многим рискуя, то не знаю, что думать. Может Лужин тайком от Сухрова? — она тоже закурила, оставляя на фильтре след ярко-красной помады.

— Еграму со вчерашнего дня я доверяю, — уверенно сказал я. — Сначала была мысль, что мое спасение из «канальи», как он называет то место, могло быть каким-то хитрым планом его вместе с волками. Я по-всякому вертел эту мысль, но так не смог найти в чем тогда их выгода? Ведь банде Лешего я живой и на свободе очень не нужен: они почувствовали мою силу и боятся ее. Поэтому, Еграма я бы подозревал в последнюю очередь. С Лужиным чуть сложнее, но тоже вряд ли. Он не станет делать подобное за спиной Сухрова.

— А кого подозреваешь? — ее глаза сейчас были бледно-голубыми и печальными.

— Пока не знаю. И самое разумное, спросить от этом у самого Еграма. Кстати, сейчас ему скину сообщение, — достав эйхос, я выставил лимбами номер Сухрова, удерживая боковую пластину, сказал:

«Еграм, приветствую. Это Елецкий. Очень плохая новость. Кто-то из волков пырнул Айлин ножом. Она в крайне тяжелом состоянии. Как помнишь, у меня волки вчера все забрали, в том числе и эйхос. Воспользовались им, чтобы обмануть Айлин. Вызвали ее в сквер Механиков».

Минут через пятнадцать нам принесли чанахи из дагестанской баранины: и мне, и Ольге. Хотя мы с ней во многом разные люди, наши вкусы за столом во многом совпадали — это я с удивлением обнаружил в тот день, когда мы с ней ужинали в «Огнях Москвы» после покупки платьев.

Сегодня ели молча. Я все время думал об Айлин и мысленно взывал к Артемиде, но она не отвечала. Это и ожидаемо, боги, даже самые близкие не ловят каждую человеческую мысль. Я подумал, что после обеда следует заехать в храм Небесной Охотницы и помолиться перед алтарем, а также зайти в храм Асклепия. Последнее, словно услышав мои мысли, предложила сама Ковалевская. Мы так и решили, после обеда, заехать в храм Асклепия на Казенной площади и оттуда сразу в Палаты Надежды — с тяжелыми ранами обычно привозят туда.

Когда мы допивали чай с миндальным печеньем, пришло сообщение от графа Сухрова. Спрашивал, где я, порывался подъехать. Договорились встретиться у храма.

Когда мы подъехали к Казенной площади, Еграм был уже там. Я увидел его «Катран» возле булочной, он торопливо шел нам навстречу.

— Ясно, что от них все можно ожидать, но что повернется так, даже не мог представить! — сказал он, подходя.

— В животе Айлин нож и на его рукояти надпись «Варга помнит все», — мрачно сообщил я.

Мы пошли через площадь к храму. Его золотые купола сверкали на солнце и должны были отражаться светом в душе, но сейчас в душе не было даже малого проблеска.

— Мне Леший на эйхос сообщил, что я нежилец, — как бы неохотно сказал Сухров. — Я не боюсь, но ощущение неприятное, когда ходишь в тревожном ожидании. Я готов драться с любым из них, пусть сразу с несколькими. Но они же на самом деле не волки, а крысы: ударят подло, из под тишка.

— Тревожное ожидание — скверная штука, но даже к нему привыкаешь. Главное не терять бдительность, — поднявшись по ступеням я, свернул к жрецам, продававшим алтарные подношения ярко желтые и оранжевые цветы — их так и называли: цветы Асклепия.

Купил тяжелую охапку и направился к главному алтарю, возле которого на треногах горели огни, источая ароматный дым.

— Это долго не продлиться, — сказал я, обернувшись.

— Что? — не поняла Ковалевская, тоже следовавшая за мной с букетом.

— Еграму говорю, — пояснил я. — Долго не продлиться тревожное ожидание. В ближайшие дни я пожалую к ним в гости и там все решится.

Сухров ничего не ответил, только покачал головой, явно не соглашаясь со мной.

Воздав молитву врачующему богу и возложив на алтарь подношения, я направился к выходу. Ковалевская и Сухров справились раньше и дожидались меня на ступенях.

— Мы с Ольгой сейчас в Палаты Надежды — это на Багряном спуске. Айлин скорее всего привезли туда, — сказал я Еграму.

— Извини, но с вами не могу. У меня встреча в четыре часа, — граф Сухров отстегнул с ремня эйхос, проверяя сообщения. — Свяжусь с тобой, как только освобожусь. И если ты замышляешь сгоряча ворваться в их клубок, то очень не советую. Давай позже все это обсудим. Можно подгадать момент, когда народа в клубке будет мало. Столько, чтобы нам двоим было по силам. Я смогу разузнать.

— А ты можешь предположить, кто сообщил этим волкам, что Елецкого сегодня нет в школе? — прищурившись, спросила княгиня. — Ведь явно кто-то в школе или скорее всего в нашем классе знал об этой затее.

— Из нашего класса только я знаю «Стальных Волков», — Еграм нахмурился и крепко сжал в кулаке эйхос. — Хотя… раньше, еще в прошлом году в «Кровь и Сталь» иногда заглядывала баронесса Грушина. Она… — он поморщился, вспоминая, — дружила с Лисом и Зораком пока того не убили. Да, точно, с Зораком. У них была там веселая компания: Дарья, Зорак, Лис и еще одна баронесса. Пухленькая такая, чем-то похожая на нашу Грушу.

— Баронесса Евстафьева, — догадался я, услышав упоминание о Лисе.

— Кажется, да, — кивнул Сухров. — Она не из нашей школы.

— А что, логично… Если Груша имела связи с этими скверными ребятами раньше, то почему бы не иметь сейчас? — предположила Ковалевская, неторопливо спускаясь со ступеней. — К тому же у нее на тебя, Саш, о-очень много злости! Особенно после того, что ты сделал с Подамским. Она же любит его. Женская месть бывает безумной и жестокой.

— Она была сегодня в школе? — спросил я, одновременно обдумывая версию Ольги — она казалась весьма разумной. И баронесса Евстафьева еще сюда вплетена. Боги, как странно вы разложили карты! Но Талия точно не может быть в этом замешана.

— Да, сидела в одиночестве, надутая на всех, — подтвердила княгиня.

— Мы провели очень тяжелую операцию, только закончили. Она пока на столе — маги с ней работают. И, увы, увы, пока не могу сказать ничего определенного. Ее состояние очень тяжелое, — врач беспокойно покручивал лимб эрмингового концентратора, висевшего к него на ремне сбоку. — Молитесь богам. В первую очередь, молитесь Асклепию. Мы постараемся ее вырвать из лап Морены, но без божественного чуда очень мало надежды.

Холодок на моем сердце так и не развеялся. Врач отошел от нас, назвав фамилию еще кого-то из поступивших в тяжелом состоянии. К нему тут же подбежала закутанная в платок старушка и худенький старичок. Старушка заохала, смахивая слезинку с морщинистой щеки.

Я же обратился к отцу Айлин, отозвал его в сторону вместе со Светланой Тимофеевной и кратко пересказал случившееся в сквере Южных Механиков. С первой минуты Клеон Юрьевич смотрел на меня точно на заклятого врага. А после того, как узнал, что Айлин заманили в сквер с помощью моего эйхоса и напавшие на нее были со мной в конфликте, глаза Синицына заблестели от гнева.

— Что я могу сделать? Готов помочь деньгами и любым участием, — в завершении сказал я.

— Вы, ваше сиятельство, и так слишком много сделали, — севшим голосом произнес Клеон Синицын. — Лучшее, что вы можете сделать, это молиться, чтобы наша Айлин выжила! И больше никогда не приближаться к ней!

— Мы молимся. Я и княгиня Ковалевская. Мы только что из храма Асклепия. А этих негодяев я обещаю жестоко наказать! — произнес я, вполне понимая причины его злости на меня.

— Главное, оставьте мою дочь в покое! — бросила Светлана Тимофеевна, обходя робота-санитара и следуя за мужем к выходу. — И не надо вам больше приходить сюда и в наш дом.

Конечно, они считали меня виноватым во всем. Возможно, в их понимании я считался еще большим злом, чем тот мерзавец, пронзивший Айлин ножом. Клеон Юрьевич и раньше не слишком радовался моей дружбе с Айлин, считая меня неподходящей парой, теперь же его настороженное желание не видеть нас вместе превратиться в яростное неприятие меня рядом его дочерью. Он вообще плохо относился к дворянам, считая все наши привилегии незаслуженными, а нас никчемными, избалованными людьми. Тяжко было от этих мыслей. Я отошел к окну, проглядывая на толстые мраморные колонны и бассейн в больничном саду. В голубой воде сверкало апрельское солнце, а на душе темные тучи лишь стали гуще, погружая ее во мрак. Да, как Астерий, я могу отстраниться от всего этого и с незыблемым спокойствием просо наблюдать за самыми жуткими событиями. Это примерно, как с физической болью — при необходимости я мог отгородиться от нее. Но я не хочу так. Именно для этого я прихожу в земную жизнь, чтобы чувствовать себя человеком, сполна переживая людские радости и страдания.

— Хочешь, я не пойду сегодня с мамой во дворец? Могу остаться с тобой, сколько пожелаешь, — Ковалевская обняла меня, прижавшись сзади.

— Оль, спасибо. Ты очень помогла и очень поддержала. Честно, не ожидал после недавнего холодка между нами, — я повернулся и поцеловал ее в губы.

Она не возражала, даже придалась поцелую с желанием.

— Но сегодня я лучше побуду один. Только не обижайся, — продолжил я. — Мне нужно многое обдумать и подготовиться, чтобы наказать мерзавцев.

— Надеюсь, ты не собираешься идти в этот клубок один? — с подозрением спросила она. — Я люблю героев, но только живых и здоровых.

— То есть ты меня любишь? — я грустно улыбнулся.

— Не придирайся к словам, — она тоже улыбнулась, покраснев щеками. — И отвечай мне честно: собираешься идти туда один?

— Оль, я еще не обдумывал этот вопрос. Не знаю, как будет, поэтому не могу ответить, — я взял ее под руку, направляясь к выходу.

— Предлагаю, взять хороших наемников из клуба «Илья Муромец». Я знаю их старшего. И я могу пойти с вами. Между прочим, я хорошо стреляю из остробоя и пистолета, — Ковалевская гордо вздернула носик. — Как тебе предложение? Только имей ввиду, ребята из «Муромца» никого убивать не будут. Набить физиономии — это пожалуйста.

— Все это очень интересно, я подумаю пару дней, — вот здесь я соврал. Над ее предложением не было смысла думать. И мне точно не нужны посторонние, чтобы разобраться со «Стальными Волками».

— Хорошо. Думай, только очень прошу, не спеши! И посоветуйся с графом Сухровым, раз между вами теперь мир, — она остановилась в тени портика, оглядывая зеленые лужайки и причудливые изгибы фонтана, одетого в светлый мрамор.

— Обязательно посоветуюсь, — наверное, я соврал ей снова. Сухров превосходный боец и может быть очень полезен, но это была моя война. И, как ни парадоксально, на данном этапе мне будет легче именно одному нанести врагу максимальный урон. Если я буду один, то я смогу действовать без оглядки на тех, кто вызвался поддержать меня. К тому же за тысячи лет я привык действовать один. А если в команде, то только с теми людьми, с которыми уже много прошел.

— Пойду, — сказал я. — Хочу поскорее попасть домой.

— Стой, — Ковалевская поймала меня за рукав. — Я отвезу тебя.

Вместо дворецкого дверь нашего дома открыл мужчина лет сорока с массивной нижней челюстью и карими глазами, тепло в которых так не вязалось с его суровой внешностью. По нашивке на куртке я понял, что он один из охранников, нанятых мамой. Второй сидел в гостиной, поглядывая в окно.

— Это мой сын, — поторопилась сообщить графиня.

После короткого знакомства со стражами нашего покоя я направился в столовую. Есть не хотелось — наш обед с Ковалевской был более чем сытный, но хотелось пить, и я не отказался бы от чашечки чая. Мама после моих слов, что есть плохие новости, пошла за мной. Не мучая ее напряженным ожиданием, я рассказал все, что произошло в сквере Южных Механиков и отчасти разговор с родителями Айлин. Выслушав меня, Елена Викторовна с минуту молчала, глядя как я пью чай.

— Что же такое происходит, Саш. Почему тебя преследуют неприятности, — наконец сказала она. — Если сама Артемида приходит к тебе, почему она не может от этого оградить.

— Потому, мам, — я знал ответ, но сказать его графине в достаточно ясной форме, да так, чтобы потом не возникло еще больше вопросов, было сложно. — Потому, что боги не всемогущи. У них тоже есть проблемы. Свои проблемы порою, еще более сложные, чем у нас. Артемида помогает, чем может и когда может — в этом не сомневайся. Но кроме Артемиды есть иные боги, которые ко мне не во всем дружелюбны, — я не стал упоминать Геру, чтобы не испугать маму. Вместо этого пояснил еще так: — Ты заметила, что за последние дней десять многое поменялось во мне? Я добился значительных результатов в школе и за ее пределами. Например, моя совместная, весьма серьезная работа с Жоржем Павловичем.

— Да, Саш, ты очень изменился. Очень! — она поблагодарила кивком головы Ксению, подавшую фарфоровую чашку с травным чаем.

— А любое движение вверх, к каким-либо достижениям, тем более движение такое быстрое, порождает, так сказать, сопротивление среды. Среди людей это может выражаться в людской зависти, конфликте интересов. А там, — я поднял палец к потолку. — Тоже есть некоторые интересы. И вообще, мир устроен так, что успехи очень редко даются легко. Надеюсь, ответил на твой вопрос. И прости, мне сейчас не дает покоя то, что случилось с Айлин. Не хочется рассуждать ни о чем другом. Очень опасаюсь, что моя самая любимая подруга не выживет.

— Прости, что раньше старалась оградить тебя от нее. Хотела как лучше, но теперь понимаю, что это было слишком по-матерински, но не слишком мудро, — графиня отвела взгляд к окну.

— Вот именно, что слишком по-матерински, а значит, здесь нет твоей вины, — я услышал мелодичный сигнал — к нам кто-то пришел в гости.

— К вам, ваше сиятельство, баронесса Евстафьева! — через пару минут огласил дворецкий, зайдя в столовую.

Я едва не выругался. На теплое общение с Талией сейчас я был вовсе не настроен, но тут же вспомнил, что именно эта вездесущая пампушка может прояснить несколько вопросов по Грушиной и их веселой в прошлом кампании.

— Антон Максимович, пусть поднимается ко мне в комнату. Уже допиваю чай и иду, — ответил я.

— Я вам не буду мешать. Даже не зайду, — неожиданно сказала мама.

Если бы на душе не было так скверно, то я бы, наверное, рассмеялся.

Закончив с чаем, я поднялся к себе. Талия Евклидовна уже ожидала в моей комнате, сняв куртку. Едва я зашел, набросилась на меня с претензиями и поцелуями:

— Аид тебя дери! Граф мне еще! Уже второй раз к тебе приезжаю! Или вообще третий! — ее губы впились в мои, полненькие груди прижались так жарко, что у меня тут же встал. — Ты хоть понимаешь, что я уже не целка⁈

— Талия, дорогая, прости, но у меня огромные неприятности, — я ее обнял и ответил на поцелуй, но сдержано, как бы обозначая возможные границы на сегодня. — Мою любимую подругу сегодня ранили ножом. Очень серьезно ранили. Она может не выжить. Недавно приехал от нее из Палат Надежды. Кстати, напали на нее мерзавцы из «Стальных Волков».

— Правда, что ли? — баронесса хлопнула длинными ресницами и, поймав мой кивок, сказала. — Прости, я не знала. А кто эта девушка?

— Моя одноклассница — Айлин. Я о ней рассказывал несколько раз, — я отпустил госпожу Евстафьеву и подошел к окну, поглядывая вниз, на стоявший возле угла нашего дома эрмимобиль. — Это твой эрмик?

— Ну да, я думала тебя забрать, поехать куда-нибудь оттопыриться. Вернее, эрмик не мой, заказала в «Извозе Костина». Папа не хочет мне покупать, — она тоже подошла к окну. — Жаль, Саш, что так. Вообще ты меня расстроил. Бл*дь, хоть плачь, — помолчав, добавила. — Я к тебе не с пустыми руками, — она открыла сумочку и достала «Никольские» и плоскую трехсотграммовую бутылочку вишняка. — А то у тебя все время побираюсь. Давай, хоть выпьем, покурим? Я думала, это будет с радости, а теперь вон как.

— Давай, — согласился я. — Надо бы рюмочки, чтоб мама не видела. Сейчас схожу.

— С горлышка давай. Так интереснее, — баронесса, недолго помучившись, откупорила бутылку и протянула мне.

— Без рюмки и без закуски? — я повернул бутылку этикеткой к себе, отмечая, что зелье крепкое — 48 градусов.

— Но мы же с горя. Давай, не привередничай, трахнутый граф, бл*дь, — она подтолкнула мою руку.

Если б эта девочка знала, какую гадость мне доводилось пить раньше в иных мирах, то ей бы в голову не пришло упрекнуть меня в капризности. Припав к горлышку, я сделал несколько глотков. В желудке тут же разлилось приятное пламя, во рту появился кисловатый вкус вишни.

— Талия, ты же баронесса. Зачем так часто материшься? — я протянул ей бутылку и сорвал сургуч с коробочки «Никольских».

— О, Аид! Не будь как мой папочка! Я не матерюсь, а выражаю чувства, — она тоже отпила пару глотков, вытаращила свои красивые, зелены глаза, хватая ртом воздух. — Какое жестокое пойло!

— А ты не видела, что покупаешь? — я взял сигарету, сунул руку в карман в поисках зажигалки.

— Нет. Я это просто взяла в папином баре. Почему ты не спрашиваешь, что случилось с моей целкой? — поставив на подоконник бутылку, баронесса тут же схватилась за сигарету.

— Дорогая, я думал, что подобный вопрос выглядел бы нескромно, — я помог ей прикурить и закурил сам.

— Почему нескромно? Мы же близкие люди, я у тебя даже в рот брала. В общем, слушай, так было, — госпожа Евстафьева села на подоконник, пустила в меня длинную струйку дыма и продолжила: — После встречи с тобой так жутко захотелось трахнуться, вообще, слов нет. А выхода никакого нет. Легла на кроватку и начала себя ласкать, вспоминая как ты мне делал. А потом смотрю на тумбочке свечка толстенькая. И решила попробовать ее. Думаю, чуть-чуть только, самую капельку засуну. Одной рукой ласкаю себя, а второй туда свечку немного так засовываю. А потом меня как затрясло, и я ее случайно всю засунула, даже сломала. Больно так! Заорала как сумасшедшая, и папа тут же в двери ломится! Сума сойти! Я перепугалась. С одной стороны, больно. С другой, приятно. А с третьей, страшно! И крови много на простыне. Свечку втащила, бросила ее в окно, халат накинула и к двери подхожу. В общем, деваться некуда, открыла папе. Дверь распахнула, а покрывалом тот кровавый ужас забыла прикрыть. Ну и все… Он в комнату забегает, думал, наверное, что у меня парень. Увидел все это на простыне, на меня смотрит и говорит: «Где он?». Я чуть в Аид не провалилась от стыда. Вообще не понимаю, о чем он. А у меня, как назло, еще струйка крови по ноге течет — щекотно так. Папа к шифоньеру подбежал, начал дверки открывать. И тогда до меня дошло, что он ищет парня, которого не было. Пришлось ему правду рассказать. Говорю, мол, если не веришь, то иди под моим окном найдешь того парня — только он выглядит теперь как свечка. В общем, потом сама еще на него наорала. Сказала, что это он меня довел, до крайностей и что это все из-за него, из-за этих дурацких клятв с целкой.

— Это жесть! — конечно ее история выглядела по предела идиотской. Я сделал еще пару глотков.

— Что «жесть»? — не поняла она, прищурившись от табачного дыма. — Кстати, с тобой он мне встречаться разрешает.

— Жесть, значит жестко, круто! — пояснил я.

— Блядь, ты такие интересные вещи говоришь, надо за тобой записывать, а то я забываю, — она забрала у меня вишняк и тоже отпила, через миг на лице баронессы отразилось страдание от ощущений после крепкого напитка.

— Дорогая, ты знакома с Дашей Грушиной? — я решил перейти к важным для меня вопросам.

— С Грушей? Конечно. С вашей школы, правильно? — она откинула штору, чтобы сесть удобнее.

— Да. Не знаешь, она последнее время ходит в клубок, в «Сталь и Кровь»? — спросил я.

— Не знаю. Скорее всего нет. Хотя может заглядывает. Ее парня там зарезали, кстати, он тоже был из «волков». С кем-то они там что-то не поделили. Поцелуй меня, а? — Талия немного раскраснелась от выпивки.

Вот что ей ответить? Мне сейчас не до подобных приятностей.

— Давай только без продолжения, хорошо? — я поцеловал ее в губки, не долго, так чтобы не дразнить ни ее, ни себя. — Я же сказал, у меня сейчас все мысли об Айлин. Она на грани жизни и смерти, и я пока не могу так.

— Понимаю, прости, — баронесса глотнула из бутылочки.

— Мне нужно кое-что выяснить по нашей Груше. Подумай, она может сейчас водить дружбу или общаться с кем-то из «волков»? — я стряхнул в пепел, поглядывая на эрмимобиль, до сих пор ожидавший баронессу.

— Да, вполне может. После Зорака она еще с Рамосом встречалась, но на Махровскую уже не ходила. А чего ты ее не спросишь в школе? — удивилась Евстафьева.

— Слушай, ты же знаешь, где она живет? — глядя на ожидавший эрмимобиль, я подумал, что завтра в школу я могу не попасть, а пообщаться с Грушиной лучше поскорее. И вживую — не по эйхосу.

— Ну да, помню. Это на Любчиках. Только адрес не назову, — Талия выбросила окурок.

— Давай так, ты скинь ей сейчас сообщение, спроси, дома она или нет. Если не дома, то узнай где. Мол, тебе нужно с ней срочно поговорить. Только не говори, что я рядом и тем более не говори, что я попросил об этом, — щелчком я выбросил окурок в окно.

— Ты прямо как Лис, — рассмеялась госпожа Евстафьева. — Но для тебя на все согласна. На любой обман. Жалко, что сегодня трахнуться не получится, — она сделала жалобные глазки и отстегнула эйхос.

— Я пока переоденусь, — открыв шифоньер я достал новые джаны, взамен пострадавших во вчерашних приключениях. Разделся догола. В самом деле, чего стесняться, Талия же очень обосновано заверила, что мы теперь — свои люди.

С Грушей она говорила долго, то поднося к уху эйхос, то ко рту, чтобы наговорить новое сообщение. За это время я успел сходить в ванную, привести себя в порядок. Когда я вернулся, госпожа Евстафьева взвизгнула от радости, бросилась ко мне со словами:

— Она в Ржавке! Едем!

По пути к Басманному я связался с дежурной в Палатах Надежды, справился о состоянии Айлин. Ответ не приходил долго. Если молчание на подобные вопросы висит слишком долго, на ум приходят самые тяжкие мысли. Лишь когда эрмимобиль подъезжал к южному входу в башню, тревожно пискнул эйхос — пришло сообщение:

«Синицина Айлин Клеоновна. После операции. Состояние крайне тяжелое. Посещение исключено. Надейтесь и молитесь! С нами Асклепий!»

— Талия, без обид, я здесь не задержусь. Поговорю с Грушей и сразу домой, — предупредил я баронессу. — Если захочешь, поедем вместе — отвезу сначала тебя.

— Ладно. Я же все понимаю, — согласилась она, направляясь к арке входа в выставочный зал. — Мы — свои люди, — она ткнулась мягкими губами мне в щеку, и это выглядело очень по-дружески, от чего стало тепло.

Чтобы добраться до подъемников с нашей стороны башни, пришлось пройти мимо экспозиции строительных роботов. Раньше я любил бывать на технических выставках с отцом. Он умел интересно рассказывать об огромных полуразумных машинах. Некоторые из них возвышались на 10 и даже 15 метров, сверкая бронзой и крепкой сталью, поражая величиной. В большинстве роботы, выставленные здесь, устарели более полувека назад. Сердцем их были паровые электрогенераторы, питающие эрминговые устройства, придающие им подвижность и силу. Да, конструкции устаревшие, но именно эти могучие машины помогли построить большинство самых известных сооружений Москвы и других крупных городов империи. Сейчас для строительства использовались роботы поменьше, но более шустрые, производительные.

Обходя школьников-экскурсантов и просто зевак, глазеющих на металлических гигантов, мы прошли к решетчатым колоннам подъемников.

— Только Груша здесь, наверное, не одна, — озабоченно заметила Талия. — Могут быть друзья Лиса. Я немножко боюсь. Если меня увидят, припомнят прошлую субботу.

Я не сомневался: баронесса Грушина в таком развеселом месте не может быть одна. И если там окажется кто-то из «Стальных Волков», то это будет лишь на пользу — передам им сразу все то, что хотел сказать через эйхос. Номер эйхоса одного из них я хотел взять у Грушиной или, в крайнем случае, у графа Сухрова — собирался связаться с ним позже вечером.

— Не беспокойся, ты же со мной, — ответил я Талии, пропуская ее на площадку подъемника. — Прошлый раз справились, справимся и сейчас.

— Но прошлый раз мы успели убежать на виману, а теперь виманы нет. Поэтому боюсь, — баронесса прижалась ко мне, потираясь своей довольно значительной грудью. И, кажется, она сделала это вовсе не из страха.

Я не стал объяснять ей, что теперь дела обстоят несколько иначе: хотя у нас нет виманы, я сам стал немного другим. Все-таки за прошедшие дни Астерий успел прокачать важные возможности этого тела.

Через семь остановок скрипящей платформы, мы поднялись на уровень, где находился «Ночной Париж». Прошли по зарешеченной террасе. Внизу раскинулась столица, погружающаяся в сумерки. На башнях и высотках уже зажглись огни, и пролетающие невдалеке виманы разрезали вечерний воздух желтыми и голубыми лучами. В этот раз в клуб мы заходили не со стороны посадочной площадки, а с противоположного входа. У дверей так же дежурила пара рослых парней с нашивками охранной службы. Талия открыла сумочку и предъявила им клубную карту, и сказала, важно повернувшись ко мне:

— Он со мной. Между прочим, это сам граф Елецкий.

Вряд ли охранником это что-то говорило, но их угрюмые лица сразу подобрели. Я для верности показал свой дворянский жетон и заплатил за вход двадцать рублей, не взяв сдачу.

Клубный вечер только начинался и в залах пока еще было малолюдно. Второй ярус и галереи, освещенные размытым фиолетово-синим светом, выглядели пустыми. У длинной барной стойки, казавшейся золотистой из-за множества старинных ламп накаливания, сидело три девушки и парень. Я остановился, выискивая взглядом Грушину. Моя подруга хотела идти дальше, но я задержал ее руку:

— Подожди, осмотримся. Иди-ка сюда, — я ее отвел в сторону от прохода, туда падало меньше света, и оттуда с удобством можно было оглядеть ближнюю часть зала.

— Она, наверное, там, — Талия указала пальцем за круглый танцпол, огражденный одной стороны ажурной решеткой.

— Не спеши, — остановил я ее порыв. — Сначала посмотрим, есть ли здесь кто-то из «волков».

— Так вот она! Груша! — госпожа Евстафьева возрадованно замахала рукой.

Теперь и я увидел баронессу Грушину, в коричневой кожаной куртке, коротких джанах и с возмутительно голым животом. Одноклассница неторопливо шла со стороны туалетов. Одна. Что ж, удобный случай. Я поспешил к ней, опережая Талию. Схватил Грушу за руку и потянул в то темное место, где мы недавно стояли.

— Елецкий! Сволочь! Убери руки! — Дарья пыталась упираться.

— Замолчи! Ответишь честно на несколько вопросов и отпущу! — я сдавил ее ладонь до боли.

Она тоненько заголосила, захныкала, но уже не упиралась. Трое вошедших парней остановились, поглядывая на нас, но тут же потеряли интерес к не особо эффектной сценке.

— Чего ты ее так? — вступилась госпожа Евстафьева.

— Сейчас поймешь, — резко сказал я, развернул Грушину к себе, не отпуская руки, гневно спросил: — Кому из «Стальных Волков» ты сообщила, что меня сегодня нет в школе⁈

Я не был уверен, что это сделала действительно она, но вытряхнуть из нее правду решительным наездом — вполне подходящий способ в данный момент.

Она молчала, взгляд ее метался по сторонам, задерживаясь на дальних столиках за танцполом. И по ее глазам стало ясно, что я ее подловил.

— Груша. Не тяни резину. И не надейся на своих друзей-волчат. Можешь не смотреть туда — они не помогут. Ты же помнишь, что я сделал с твоим сердечным другом Подамским? То же самое ждет сейчас этих выродков. Давай, говори! — я сдавил ее руку.

— Только Рамосу сказала. А что здесь такого? — ее вид стал жалок, казалось, из глаз сейчас покатятся слезы.

— Здесь такое то, что из-за твоего болтливого языка Айлин ударили ножом. И это сделали твои друзья-подонки. Рана у Синицыной очень тяжелая. Имей в виду, Груша, если Айлин умрет, то вряд ли выживет кто-то из твоих друзей и всех причастных к ее гибели, — пальцами левой руки я дернул ее подбородок вверх, чтобы видеть мокрые глаза баронессы. — Самое лучшее, что ты можешь сделать сейчас для себя, это рассказать все предельно честно, как было! А потом моли богов о выздоровлении Айлин!

— Но я не виновата, Саша! Откуда я могла знать, что так будет! — ее голос надломился, она заплакала. — Это все Рамос. Утром выхожу в школу, а он ждет меня. На эрмике подъехал. Говорит, давай подвезу, мол, ему по пути. О тебе начал расспрашивать, с кем ты дружишь, кто тебя в школе поддерживает. О Сухрове спросил. Потом, говорит, будто люди Лешего тебе вчера крепко надавали, и ты лежишь совсем плохой, в школу вряд ли придешь. Если не придешь, чтоб я ему сообщила. Я смотрю тебя нет перед началом третьего урока, и сообщила ему. Потом еще после четвертого на перемене подтвердила, что тебя нет, потому что он снова спрашивал. Я не знала, что они замышляют что-то против Айлин. Саш, я клянусь! Перед всеми богами клянусь, я не знала зачем им это! Только недавно мне Адамов сказал, что Айлин подрезали!

— Кто здесь сейчас из твоих дружков? — я отпустил ее руку, понимая, что Даша сломана и уже не убежит.

— Я с Рамосом, — она шмыгнула носом. — Еще там его друзья. Я вообще больше не вожусь с ребятами с Резников. Только с Рамосом иногда встречаюсь, когда он приглашает. Пожалуйста, только Подамскому не говори.

— Груша, ну ты совсем дурная! Зачем ты в такое дерьмо влезла⁈ — возмутилась баронесса Евстафьева. — Я же тебе говорила, что Саша очень крутой и против него нельзя переть! А ты с этим идиотом Подамским спуталась.

— Ну, дура, я дура! Хотела нравиться нашим! А Подамского я люблю, — Грушина и вовсе ударилась в слезы, размазывая темные потоки влаги, густо смешанные с тушью, вздрагивая и всхлипывая.

— На выпей что ли, — Талия открыла сумочку и протянула ей бутылочку вишняка, которую мы опустошили лишь наполовину. — Давай, пей — помогает от истерик. И не трясись так. Саша тебя не убьет. Да, Саш? — она слегка толкнула меня своими полными бедрами.

Отвечать на глупый вопрос я не стал, но продолжил расспрашивать Грушину:

— Твой Рамос какое место занимает среди «волков»? Он дворянин, нет? И сколько сейчас с ним человек?

— Ну нормальное место занимает, его все уважают. Нет, он простолюдин, но Лис с ним дружит. Вот тебе Таля может сказать, — Дарья покосилась на Евстафьеву и глотнула из бутылочки — скривилась, глаза стали еще мокрее.

— Сколько сейчас здесь «волков» и вообще друзей-знакомых твоего Рамоса? — повторил я вопрос.

— Рамос, Хугель, Балда и Жаба. Ну четыре. Фу, гадость, не могу пить, — она вернула бутылку Евстафьевой. — Хотя Жаба не из «Стальных Волков», он просто чей-то друг. И может еще кто-то подойдет.

— Ладно, веди к своему Рамосу. Сейчас объясню ему кое-что, — решил я.

Неожиданно Грушина вцепилась в край моей куртки:

— Только не говори ему, что я с Подамским встречаюсь. Пожалуйста! Он меня убьет, если узнает! — она снова пустила слезы.

И если бы я бы в другом мире и другим человеком, то, наверное, самое время было произнести: «С этой минуты ты работаешь на меня». Но я ей сказал:

— Запомни, Груша, я не плету интриги и не предаю, доверившихся мне людей. Но ты плохая подруга для своих дружков.

Мы не стали идти через танцпол — там уже изгибались под мелодию «Сибирячки» несколько весьма вольно одетых дам и два паренька. Чтобы не сталкиваться с ними, пошли между барных стоек «золотого ряда».

— Кто из них Рамос? — спросил я, когда понял к какому столику меня ведут баронессы.

— Вот тот, в черной куртке с драконом, — сказала Талия, вместо Грушиной — та совсем потекла слезами. — Слева жирный такой, это Жаба, — продолжила Евстафьева. — А в красном камзоле — это Балда. Другого не знаю.

Этого Рамоса я видел не первый раз. Он точно был в субботу, когда у меня случилась стычка здесь же, в Ржавке. И стоял он в коридоре, чуть позади виконта Густава Ковальского — то есть того же Лиса. И он был в Шалашах во время моего поединка с Варгой — услужливо вертелся возле Лешего. Значит среди «Стальных Волков» фигура он не первая, но каким-то боком влиятельная. Тем лучше.

Завидев то ли меня, то ли Грушину, Рамос вскочил. Его глаза стали большими и дикими, даже серебристый дракон на куртке будто оскалился. По мере нашего приближения его взгляд метнулся к плачущей Грушиной, потом снова ко мне.

— Ты покойник! Понял! Сука, бл*дь, покойник! — заорал он, выхватывая нож.

Его дружок в красном камзоле, тоже вскочил. Лениво приподнялся сидевший по левую руку от Рамоса. Если я правильно понял, его назвали Хугелем. Сидел, не понимая происходящего, только рыхлотелый Жаба.

— Не шали с ножом, дурачок, — посоветовал я ему. — А то дружков ненароком порежешь.

— Конец тебе, сука! — черная с синим отливом прядь волос Рамоса упала ему на глаза.

Нож в его руке очертил замысловатую линию в воздухе. Грушина взвизгнула и спряталась за мою спину. Хватило у нее ума, наконец, выбрать правильную сторону в эти минуты. Я активировал «Хватка Смерти». Только сейчас я не собирался доставлять неприятные ощущения внутренним органам своего врага. Невидимой магической рукой поймал его запястье, повернул его направляя острие ножа на Хугеля.

— Ты чего⁈ — изумился тот, отодвигая стол и попятившись.

Лицо Рамоса побелело от страха. Он не понимал, что происходит. Неведомая сила, более основательная, чем сила его мышц, управляла его конечностью. Быстрый тычок — нож вонзился в бедро Хугелю по самую рукоять. Тот заорал, падая на пол, смахивая со стола бокалы и фарфоровую вазочку.

— Это не я! Это все он, сука! — Рамос схватил со стола бутылку недопитого пойла и, под истошные крики раненого друга, метнул ее в меня.

Жаба тоже встал из-за стола. Балда — тот, что в красном камзоле — проявил неожиданную прыткость, перемахнул через стол и оказался передо мной. Я легко уклонился от брошенной бутылки, успел заметить, что позади нас собирается толпа зевак. А вот от кулака Балды уклониться оказалось сложнее — он просвистел в сантиметре от моего уха. Встречным ударом под дых я сложил Балду, затем он как-то неаккуратно клюнул носом мою коленку — пятно крови расплылось на новых джанах.

— Иди сюда, мерзавец, — я успел схватить Рамоса за воротник и повалить на стол. Окинув остальных быстрым взглядом, убедился: от этой боевой четверки больше сюрпризов ждать не придется. Балда стоял на коленях, сморкаясь кровью, Жаба забился в угол, Хугель продолжал орать без остановки, лежа недалеко от стола.

Мои пальцы схватили за кадык Рамоса. Помня, что стало с Айлин при его горячем участии, я с трудом подавил желание вырвать из горла его нервно вздрагивающий хрящ. Ладно, пусть поживет еще. Я решил, что именно Рамос должен донести мои слова остальной стае и лично Лешему.

— Слушай меня, ублюдок и запоминай, — я сдавил его кадык сильнее, и он захрипел, забил руками о стол. — За то, что случилось с Айлин, вся ваша блохастая стая будет наказана мной, графом Елецким. Так что живите в страхе — все еще впереди. Молитесь, грязные псы, чтобы Айлин выжила. Только от этого зависит жизнь каждого из вас. Иначе придет посланник Морены и в живых из вас не останется никого. Передай это каждому «волку». Передай это лично Лешему. Передай это вашему хозяину — бритишу Лаберту, пусть каждый живет страстной молитвой, — я повернулся и подозвал жутко напуганную баронессу Грушину. — И еще… — добавил я, несильно дернув его кадык: — Грушина под моей защитой. Если ты посмеешь чем-то угрожать ей, я тебя просто размажу, как твой друг-Балда сейчас размазывает кровавые сопли по лицу. Все ясно?

Он захрипел и отчаянно заморгал, видимо, выражая предельное понимание, после чего мои пальцы медленно разжались.

— Бл*дь, запомни все что сказал граф Елецкий очень хорошо! — баронесса Евстафьева оказалась справа от меня, держа наготове поднятую с пола бутылку, и спросила меня: — Разбить ему о башку?

— Как хочешь, — я пожал плечами и тут же услышал звон бутылочного стекла.

Рамос лежал на столе без сознания, по лбу его стекали багровые струйки крови.

— Черт! — спохватился я. — Мой старый эйхос! — только сейчас я вспомнил, что разговор с Рамосом незакончен, ведь я хотел спросить о моем эйхосе. Все-таки бутылкой по голове его бить не стоило.

Если непосредственно Рамос занимался обманом Айлин, то можно предположить, что мой прибор связи у него. Расстегнув куртку дружка Грушиной, я ощупал его карманы и, представьте, нашел два эйхоса. Второй, скорее всего, был моим.

Я включил его, проверяя неотвеченные сообщения. Да, конечно, вот от мамы, от баронессы Евстафьевой и Светланы Лениной. Вот целых три от графа Голицына — они, несомненно, важные. Ладно, разберусь с ними в ближайшее время. Не здесь же, в этой полупьяной суете под нарастающие звуки тандерклапс — какая-то неизвестная группа начинала волновать народ громовыми аккордами.

— Я же тебе говорила, Саша круче их всех! — громко и гордо вещала Талия моей однокласснице. — Не будь дурой, никогда ничего не замышляй против него!

— Я не замышляла, — Грушина перестала лить слезы и семенила за нами к выходу.

— Не советую больше никогда искать встречи с Рамосом и гулять в их компании, — я обернулся к ней. — Если я сказал, что ты под моей защитой, то это не значит, что я собираюсь вытаскивать тебя из дерьма, в которое ты сама влезешь.

— У Саши на это нет времени, — дополнила меня госпожа Евстафьева, достала из сумочки «Никольские» и прикурила на ходу.

Девушек развозить по домам я не стал. Вышло чуть наоборот: нанятый нами эрмимобиль первым завез меня.

На стене отразилось жемчужное сияние. Я без него знал, что в комнате Небесная Охотница, и сердце затряслось от радости. С минуту я не смел повернуться, прислушиваясь к ощущениям: Артемида оставалась не полностью проявленной, почему-то не переходя из божественного тела в земное.

— Радуйся Астерий! Повернись, наконец! — прозвучал в моем сознании ее голос. — Ты же знаешь, что я здесь. Разве не хочешь меня видеть?

— И тебе божественной Радости, Прекраснейшая в двух мирах! — я встал, повернулся к богине, источавшей жемчужный свет. — Разве такое может быть, чтобы Астерий не хотел тебя видеть? Я лишь ожидал, надеялся, что ты обратишься в тело, к которому я смогу прикоснуться.

— Сегодня нет, Астерий. Ведь, мы увидимся очень скоро — в субботу. Не забыл: храм Артемиды Берегущей на Гончарной? Я пришла всего лишь напомнить об этом и предупредить… — она наклонила голову, качнув белыми волосами. Сегодня в них было больше отблеска серебра.

— О чем предупредить? — меня хотелось скорее спросить ее об Айлин. Нетерпелось узнать, услышала ли богинями мои молитвы.

— О том, что если тебе будет тяжело, ты все равно обязательно приди, — эти слова Охотницы насторожили меня.

Повисла тишина. Я смотрел на Артемиду, видя печаль в ее серебристых с небесным отблеском глазах.

— Что-то плохое случится с Айлин, — спросил я.

— Я знаю о твоих молитвах. Знаю, что ты взывал к Асклепию, только он не слышит. Гера куда-то его увела. Увы, на его помощь рассчитывать не стоит, поэтому я говорю, что может случиться любой исход для человека, о котором ты просишь. Если случится плохое, то не замыкайся в себе — все равно приди в храм, — ее голос в моем сознании стал тише и вкрадчивее.

— Да, Величайшая, я приду. Обещаю, — радость, недавно бившаяся в моем сердце, сразу исчезла.

Артемида не будет говорить такие слова без особой причине, уж я знаю богов. В своих речах они открывают говорят гораздо меньше, чем могли бы открыть на самом деле.

— Мне удалось узнать, о чем было римское пророчество, — сменив тему на другую, по-прежнему важную для меня, Небесная Охотница слабо улыбнулась.

Я не ответил, думая об Айлин. О том, как жутко все поворачивалось и вспоминал прежние слова Геры.

— Знаю, тебе это важно, и ты хотел бы узнать скорее, — продолжила Артемида, — но, увы, сейчас не время. Обещаю, я все скажу в субботу. Терпения тебе, Астерий, и удачи, — сказав это, она сложила руки прощальным жестом. Жемчужный свет вокруг богини начал бледнеть, и сама она растворилась в воздухе.

После ее исчезновения, я сел на подоконник, откинув штору и закурил. Глупая позиция, для человека, который пережил ни одно покушение — ночью в своем доме, на самом видном с улицы месте. Глупая, потому что моя смерть для кого-то остается важной целью. Ах, да, интуиция… она у меня есть. Но сейчас эта полезная, свойственная многим магам штука придушена вестью, принесенной Артемидой. Нет, не той вестью, что римское пророчество теперь известно — эта новость, конечно, вызвала бы много радости, и вероятно, приблизила меня к решению важнейших для меня вопросов. Но придушена теми словами, которые Небесная Охотница так осторожно донесла до меня относительно Айлин. Теперь я знал, что моя любимая подруга не выживет. И безумно жаль, что я не смогу сказать ей даже нескольких слов, прежде чем смерть разлучит нас.

Я решил не идти завтра в школу. Дома, посредством коммуникатора, я мог гораздо быстрее освоить тот материал, который давали в школе. Пойду лишь в субботу, на предстоящую контрольную по биохимии. У меня даже возникла мысль, что в школу я ходил лишь из-за Айлин. Ходил, чтобы больше видеться с ней, сидеть за одной партой, прикасаться к ней. Истинную ценность человека мы осознаем лишь потом, когда его нет рядом. И особо остро чувствует лишь тогда, когда понимает, что его, скорее всего, уже никогда с нами не будет.

Я докурил, усилием воли отодвинул тяготившие меня мысли и сел за терминал коммуникатора. Решил позаниматься час-полтора геометрией и исчислениями Ерофеева. Астерий схватывал знания быстро. Тем более школьные. Хотя основы многих миров заметно отличались и в них могла быть другая физика, другая химия с иными свойствами веществ, непохожие математические системы — все равно я научился ловить то, что их объединяло. Научился понимать важные единые принципы и сопоставлять свои прежние знания с новыми. Поэтому за какой-нибудь час я вполне мог освоить материалы семи-десяти уроков.

Пока я занимался, трижды пискнул эйхос. Стало тревожно. Больше всего я опасался, что придет сообщение от дежурного Палат Надежды. Сделав несколько записей в тетрадях, я выключил терминал и позволил себе посмотреть сообщения на эйхосе. На сердце чуть отлегло: пришло лишь от графа Голицына, Ольги и Светланы Ленской.

Поскольку я решил завтра не иди в школу, Жоржу Павловичу я ответил следующее:

«Добрейшего вечера, ваше сиятельство. А давайте тогда так: чтобы не мучить друг друга ожиданиями, завтра десять тридцать я буду у вас, в Директории. Пожалуйста, предупредите на пропускном пункте».

Сообщение от Ковалевской было коротким, но приятным:

«Как ты, граф? Я с тобой. Целую» — и теплый звук ее поцелуя в завершении.

Ленская неожиданно разговорилась: недоумевала, как это могло произойти с Айлин, пересказала, какие разговоры ходят в школе вокруг этой истории и какие-то глупые сплетни обо мне.

Перед сном, уже лежа в постели, я по обычаю просканировал состояние своего тела, внес необходимые коррективы, затем занялся прокачкой магических шаблонов. Особое внимание уделил «Маске Лжеца» и вложенной в этот шаблон свежей заготовке «Саруман».

Я проснулся по сигналу будильника. Первым делом рука потянулась к эйхосу. Там меня ждало лишь одно сообщение от Голицына:

«Приезжай. Буду очень ждать!».

Сегодня я немного изменил обычный распорядок дня: не пошел сразу в ванную, а спустился в тренировочный зал и позанимался там минут сорок до легкой усталости и незначительного пота. Потом бегом в ванную и на завтрак. Мама уже сидела за столом, Ксения как раз поднесла для нее кофе с бисквитом.

— Доброе утро, ваше сиятельство, — служанка расплылась в широкой улыбке, уточнила, что мне подать на завтрак. Покачивая пышной грудью, удалилась на кухню.

— Ты в школу опоздаешь, — забеспокоилась мама, звякнув чайной ложечкой.

— Нет, не опоздаю. Я в нее не пойду. У меня после десяти важная встреча с Жоржем Павловичем, — известил я.

Графиня, конечно, не стала возражать. А я, после того как наполовину справился с яичницей и беконом, негромко ее спросил:

— Как у тебя прошел вчерашний вечер? Была в гостях у Евстафьева?

Она покачала головой.

— А где ты была, мам? — я знал, что она приехала поздно, когда я уже лежал в постели.

— Саш, что за вопросы? — она отвела взгляд, и мне многое стало ясно.

— Ты была с тем молодым человеком, имя которого Майкл? — я взял ее руку мягко требуя ответ.

— Саш, почему тебя это так интересует? — она поднесла чашечку кофе к губам, не в силах скрыть смущение.

— Потому. Потому, что мне небезразлично происходящее вокруг тебя. Говори, да или нет, — настоял я.

— Да. Я была с Майклом. Он мне нравится. И не надо мне сейчас ничего говорить о Евстафьеве, — она отпила несколько глотков и стукнула чашечкой о блюдце.

— О чем вы с ним говорили? — я отправил в рот кусочек бекона.

— Обо всем. Даже о тебе. Майкл очень заботливый, говорил, что юноши в твоем возрасте очень сложны. Выражал понимание, когда я говорила, что мне бывает трудно с тобой. Спрашивал о твоих успехах в школе и планах. Мне с ним легко, Саш, — неожиданно разговорилась она. — Легко говорить, общаться на любые темы. Когда он узнал, как погиб Петр Александрович, то очень соболезновал, сожалел, что я так рано потеряла мужа и живу без крепкой опоры. Майкл чудесный человек — он понимает меня с полуслова. И он очень хорошо воспитан, необыкновенно галантен. Между прочим, он закончил два университета в Кембридже и Риме. После Майкла не хочется даже думать о Евстафьеве.

— Ты же сказала ничего не говорить о Евклиде Ивановиче, и сама заговорила о нем, — я отодвинул тарелку, немного недоев завтрак.

— Саша, все больше не трогаем эту тему! — она снова схватилась за чашечку с кофе.

— Где вы были с Майклом? — я тоже принялся за кофе.

— Мы ужинали в шикарном ресторане «Сады Вико» на Тверской. Это был очень приятный вечер, — Елена Владимировна прикрыла глаза. — Кстати, если ты твердо решил пойти по стопам отца, то Майкл рекомендовал не ограничивать себя выборов имперских академий. Он считает, что разумнее рассмотреть академию в Бирмингеме — там факультет боевых летающих машин с гораздо более высокой базой, чем в наших Редутах.

— А после ресторана ты поехала сразу домой? — полюбопытствовал я.

— Саша! Что за вопросы⁈ — графиня отодвинула блюдце и встала из-за стола. — Ты не должен меня об этом спрашивать! — сердито сказала она, повернувшись.

Скоро шаги Елены Викторовны стихли в коридоре.

— Ваша сиятельство, вам не понравился завтрак? — спросила Ксения, вышедшая из кухни.

— Ксюш, все было вкусно. Просто я наелся. Спасибо, — я подмигнул ей и тоже встал из-за стола.

После часа занятий в своей комнате, я заказал эрмик в «Извозе Лапиных» и поехал на Таганку. Выехал намеренно раньше, чтобы до назначенной встречи с Голицыным, успеть в местечко, в которое я поначалу не собирался. Не собирался до утреннего разговора с мамой.

Выйдя из машины, я остановился перед солидной дубовой дверь под массивной вывеской «Сыскное агентство Скуратова». Звонить не пришлось: дверь тут же распахнул приветливый парень примерно моего возраста.

— Мне нужен Федор Тимофеевич Скуратов, — сказал я, после короткого приветствия.

— Прошу, прошу, господин, — он услужливо проводил меня в зал с длинным кожаным диваном, тучными креслами, и негромко сообщил: — Федор Тимофеевич занят — у него клиент. Пожалуйста, подождите. Думаю, ждать придется долго. Может, желаете чай или кофе?

— Нет, спасибо, — я присел в заскрипевшее свежей кожей кресло и взял газету со столика.

— Если желаете, то Павел Геннадьевич свободен, — парень кивнул на дверь с табличкой «Гофман Павел Геннадьевич».

Я отрицательно мотнул головой. Мне был нужен именно Скуратов. Он должен был помнить меня. Мы заходили к нему, когда отец был еще жив. Так же к нему, насколько мне известно, обращался Голицын.

Прошло минут десять. Я не успел дочитать статью об очередном происшествии с дирижаблем «Южный Ветер», едва не потерпевшем крушение в Египте, как дверь в кабинет Скуратова открылась. Из нее вышла пожилая дама в роскошной шляпе, украшенной перьями. Опустила на лицо черную вуаль и торопливо застучала каблучками в сторону выхода.

— Федор Тимофеевич, я к вам, — сказал я, вставая.

— Прошу… — широким жестом Скуратов пригласил меня в кабинет.

— Не узнаете? — спросил я, заходя.

— Ну-ка, ну-ка, — он прищурился, чуть наклонившись ко мне. — Никак Елецкий младший? — на лицо его начала наползать улыбка.

— Именно. Вы же знаете, папы, увы, с нами нет. Теперь я снова к вам. Но уже без него и по иному вопросу, — я показал свой дворянский жетон, хотя в этом не было необходимости.

Несколько минут мы поговорили о прошлом, вспомнили моего отца. Скуратов все-таки настоял на чае, убеждая, что у него имеется кое-что из самых превосходных сортов со Шри-Ланки. А потом я решительно перешел к делу:

— Федор Тимофеевич, мне нужно выяснить все возможное о двух господах. Первый — это некий Джеймс Лаберт. Он является то ли совладельцем, то ли еще каким-то влиятельным лицом в ночном клубе «Кровь и Сталь» на Махровской. Сразу скажу, интерес мой вовсе не праздный — ребята из этого заведения пытались меня убить.

— Вас убить⁈ — он даже очки снял, удивленно глядя на меня. — Уж не связано ли это как-то со там странным убийством вашего отца? Ведь я слышал на вас имелось еще какое-то покушение месяца два назад.

— Вполне вероятно, Федор Тимофеевич, — я обернулся на звук открывшейся двери. — Эта история может переплетаться с тем, что случилось с отцом.

Приветливый парнишка занес чай на широком китайском подносе.

— По результатам расследования полиции и канцелярия Имперского Сыска был вердикт «Ограбление», убийца объявлен в розыск и, конечно, не найден. Хотя у меня тогда еще появилось подозрение, что дело вовсе не в мелком ограблении, и не том, что отец был пьян и пошел прогуляться ночью по Болотнинской. Мама уже полгода начала подозревать, что дело в его работе над арийскими секретами древних виман. Мы к этому вопросу, наверное, еще вернемся. И может быть вернемся к покушениям на меня, — я придвинул чашечку, втянув ноздрями аромат шри-ланкийского чая. В этот момент мне вспомнилось, что отец говорил, будто основная часть секрета виман как раз спрятана в пирамидах ариев на Шри-Ланке.

— Потом? Что может быть важнее вашей безопасности, Александр Петрович? — снова удивился сыщик.

— Об этом я тоже забочусь. Уж поверьте, необходимые меры принимаю. Но к вам я все-таки по другому вопросу. Как я уже сказал, мне важно выяснить все о Джеймсе Лаберте. И… некотором Майкле. Увы, не знаю его фамилии. Могу лишь сказать, что последние дни он часто бывал вечерами у барона Евстафьева на вечеринках. Думаю, это достаточная подсказка? При вашем профессионализме найдете по ней? — я сделал глоток очень горячего чая.

Скуратов кивнул и полюбопытствовал:

— А Евклид Иванович все так же балуется веселыми вечерами в своем поместье? Любит он это дело.

— Да, все так же: гости, иногда танцы, иногда азартные игры, всегда богатые столы и разные развлечения, — сказал я, попробовав деревянной ложечкой мед. — Моя мама часто бывает там. И буду откровенен: мне не нравится этот Майкл из-за интереса к маме. Есть подозрения, что этот интерес не совсем здоровый.

— Понимаю вас, ваше сиятельство, — Скуратов сделал несколько записей на листке бумаге. — Приступим сегодня же.

— Вот и хорошо. Задержался бы у вас, но очень спешу, — я сделал еще несколько глотков чая, затем вытащил из бумажника три сотенных купюры и положил на стол.

— Ваше сиятельство! Думаю, это будет излишним — дело не слишком сложное, — неуверенно запротестовал сыщик.

— Пока еще не ясно, какое это дело, — я улыбнулся, вставая из-за стола. — Возможно, придется побегать. Сразу предупреждаю, Джеймс Лаберт может оказаться человеком непростым и иметь высокие связи даже при Ведомстве Имперского Порядка. А Майкл… как говорится, темная лошадка.

— Темная лошадка… — повторил Федор Тимофеевич. — Интересное выражение, если говорить не о бегах на ипподроме. Как я понимаю они оба могут иметь британское подданство и возможно их объединяет еще что-то.

— Очень может быть. Позволите? — я взял со стола визитку с номером эйхоса Скуратова.

— Да, конечно. И оставьте свой номерок для связи, — отозвался он.

Свой я написал на листке бумаги. Вспомнив про эйхос, проверил сообщения. Слава богам, пока новых не было.

Я вышел на улицу, жмурясь от яркого солнца и думая, почему мысль о Скуратове мне не пришла раньше? И надоумил меня на нее именно Майкл… Не сам он, а желание понять, кто он такой, и оградить от него маму. Ведь под его влиянием Елена Викторовна в считанные дни из взрослой, довольно рассудительной женщины превращается в даму весьма легкомысленную. Что касается помощи Федора Тимофеевича, наверное, я смог бы без него выяснить все о Майкле и о Джеймсе Лаберте. Последний уже значился в моих ближайших планах. Другое дело, что я не смог бы получить информацию о них достаточно быстро и профессионально, как это может сделать господин Скуратов. Особенно, если учесть, что мне просто не хватает на все это времени.

Я устроился на заднем сидении эрмимобиля и сказал извозчику:

— Теперь в Департамент Перспективных Исследований. К главному корпусу, это на Прокатной.

Доехали мы минут за пятнадцать. Я глянул на часы: до встречи с Жоржем Павловичем оставалось еще минут десять, но, полагаю, не страшно, если я побеспокою его раньше. Отпустив машину, я направился к ступеням здания. Зданию с высокими гранитными колоннами, гербом на фронтоне и причальной башней с широкой площадкой на самом верху. Несколько виман поблескивало на ней бронзой и полированной сталью в солнечных лучах.

В просторном вестибюле почти никого не было, кроме трех охранников в синей форме и новенького робота-уборщика модели «Кира 345», ухаживающего за цветами в горшках.

Я подошел к охраннику, просматривавшему что-то на терминале, предъявляя дворянский жетон, представился:

— Граф Елецкий. К его сиятельству Голицыну. Назначено на десять тридцать.

— Ждем-с, ваше сиятельство. С утра предупреждены, — второй охранник, несмотря на грузное тело, довольно шустро вскочил со стула и проводил меня к двери подъемника, передав на попечение другому служащему.

Поднявшись на шестой этаж, мы долго шли по проходу, с правой стороны которого располагались механизмы, назначения которых я не знал. С ними возились инженеры и механики в синих комбинезонах с нашивками Департамента Перспективных Исследований.

Жорж Павлович встретил меня за бронзовой дверью с рельефом Гермеса на самодвижущейся колеснице. Граф обрадовался, по-дружески обнял меня и повел в свой кабинет со словами:

— Саша, как же так, второй день, не могу найти тебя! Есть о чем поговорить! Очень интересные вопросы! И, кстати, приготовься, — он остановился, круто повернувшись ко мне, — я тебя очень удивлю!

— Какие интриги, Жорж Павлович! — энергия и позитив Голицына мигом передались мне, на какое-то время оттеснив мысли об госпоже Синицыной. — Не терпится знать, чем вы собираетесь удивить.

— Так, сюда давай, сюда, — он провел через небольшой зал с тремя стендами — на них громоздились электро-механические устройства — затем запустил в кабинет с огромным письменным столом и удобными креслами. — Пока я не забыл, — Голицын полез во внутренний карман, извлек бумажник. — Это далеко не главное, но все же приятное, — он отсчитал восемь пятисоток и протянул мне. — Хочешь верь, хочешь нет, но два устройства уже проданы. Как ты их назвал? Эрминговый… преобразователь… Голицына-Елецкого! — граф делал длинные паузы между словами, придавая им больше веса. — Нет, Сань, я долго смеялся! Меня зачем было упоминать? Ведь я к твоей идее не имею отношения. Теперь в названии уже ничего не изменишь: я не доглядел — передал твои схемы Броневому вместе с пояснительной запиской. А Круглов их утвердил, подписал именно в таком виде. И потом еще удивлялся, даже возмущался, как это я провел такую чудесную разработку, а он даже ничего не знал о наших работах. Работах, которых не было.

— Вы меня чуть, запутали, Жорж Павлович. Я не слишком понимаю в хитросплетении дел в вашем департаменте. Уже продали два устройства — это хорошо. Только вам не кажется, что вы излишне щедры со мной? — я плюхнулся в кресло, небрежно указанное графом.

— Так вот же слушай, как было, — он тоже присел, — все три первых устройства мы поставили на мою «Ласточку», и на наши служебные «Эльбрус РТ» и «Хлою». И вышло так, что ко мне зашел князь Ковалевский. Был у меня с ним срочный разговор. Поэтому, чтобы зря не тратить ни его время, ни наше, взяли князя с собой на «Ласточку». Испытывали мою виману при нем. Кстати, испытывали вместе с Броневым — это наш главный инженер. И когда мы пролетели на безумной скорости над Москвой так, что за несколько минут под нами пронеслись Мытищи, князь сполна обомлел. Челюстью отвисла, глаза загорелись и прицепился ко мне, мол, продай виману! Извините, Борис Егорович, говорю, но «Ласточка» моя, а ускоряющее устройство на ней экспериментальное. Но сам понимаешь, у Ковалевского хватка еще та: крепко прицепился. Кончилось тем, что мы переставили один из твоих преобразователей с «Хлои» на его виману по-дружески за пять тысяч рублей. И вот еще, — Голицын прервал меня, жестом руки, не давая сказать даже слова, и продолжил: — вечером, к концу дня он притянул виконта Зауральского — они же, извините, большие друзья еще с Академии. Вдвоем потребовали, чтобы мы и Зауралькому установили такую штуку. Мы с Кругловым объясняли, мол, устройства экспериментальные: могут пожечь цодиевые кристаллы, могут погубить сам генератор вихревого поля, и вообще может всплыть множество непредвиденных проблем. Но что Ковалевский, что Зауральский — люди отчаянные и упрямые. В общем пришлось и второй преобразователь им отдать за те же пять тысяч. Но из этой сделки кое-какую пользу я извлек: теперь о твоей награде перед имперской канцелярией будет хлопотать сам Борис Егорович Ковалевский. Сам понимаешь, его связи там, — Голицын неопределенно махнул рукой, вероятно, в сторону Багряного Дворца, — обширны. Влияние велико даже при императорском дворе. И если я с Кругловым мог подать лишь представление на орден «Святого Озарения», то Ковалевский попутно похлопочет о серебряной «Звезде Имперского Мага», может даже второй степени. Конечно, нам сначала требуется представить в канцелярию надежные, подтвержденные результаты. Нам нужно больше испытаний, и полноценная статистика. Да, кстати, забыл сообщить, вчера под вечер получили курьером от тебя два последних преобразователя — ставят сейчас ребята на те же «Эльбрус РТ» и «Хлою». И мою «Ласточку» Броневой с утра гоняет за городом, снимают параметры с генератора и силовых схем. Пока все идет отлично. Можно даже чуть поднять порог воздействия.

— Это все хорошо, но к чему вы мне четыре тысячи вручили, если я вам должен десять? — спешный, несколько сумбурный рассказ Голицына, меня, конечно, радовал. Я и подумать не мог, что так все быстро завертится, даже зная неуемную энергию Жоржа Павловича.

— К тому, Сань. К тому, что те десять тысяч ты мне не должен. Это мое вложение в наше общее предприятие — ведь я уже это говорил. И дело не в деньгах. Ведь, и я, и ты, если брать наши семьи, люди не бедные. А дело в том, что мы можем основать значительный переворот в имперском виманостроении — вот это по-настоящему полезно и значимо. При чем переворот не только в области летающих машин. Этот эффект можно перенести на любые устройства, в силовой схеме которых задействованы кристаллы цодия. Но есть одно, но… — он выдвинул ящик и положил на стол коробку доминиканских сигар. — Три, пять преобразователей — это мало даже для скромных экспериментов. Надо бы их делать побольше. Я уже приготовил для отправки тебе тяжеленький ящик. Там тридцать устройств — еле дотянули вдвоем. Как я понимаю, твоя магическая работа — действие непростое. Занимаешься с каждым преобразователем отдельно?

— Да, увы, забирает некоторое время, примерно минут десять-пятнадцать на одну прошивку. Но когда времени катастрофически не хватает, то эти минуты тоже на счету, — признал я, в то же время понимая, что за 10 минут заработать две тысячи рублей — неплохо даже для графа.

— Я могу тебе дать в помощники хорошего мага, даже двух. Проверенные люди — твой секрет от них никуда не уйдет, — предложил Жорж Павлович. — Обучишь их, и потом можешь просто приглядывать за работой.

— Увы, ваше сиятельство. Увы, нет, — я отрицательно покачал головой. — То, что я делаю, нельзя передать другому магу. Мне это сложно объяснить, но это так же трудно, как передать свой почерк или голос. Даже сложнее названного. Именно поэтому я так уверен, что никакие шпионы, никакие наши противники, не смогут воспроизвести то, что я делаю. Так что только я сам. Но… — на миг я вернулся к мысли, которая и раньше вертелась в голове. — Есть кое-какие соображения на этот счет. Пока не уверен, что идея будет работать, но попробовать можно. В общем, позже пришлю еще одну схему, несколько более сложную, чтобы ее доработали и собрали ваши инженеры.

— Еще что-то новенькое? — Голицын возрадованно уставился на меня. — Давай, Сань, давай! Присылай схему. Хочешь, сейчас можешь моим терминалом воспользоваться в магическо-творческих целях?

— Нет, извините, но лучше дома. Мне так привычнее, — с самого начала разговора на языке вертелся вопрос о прослушке сообщений с рабочих терминалов и эйхоса Голицына, и я спросил: — Жорж Павлович, а как там со шпионажем за вашими посланиями? С этим разобрались?

— Об этом чуть позже, Саш. Давай сначала о твоей проблеме. Что там с твоей девушкой? Ты уверен, что тебе самому ничего не угрожает? — он откусил кончик сигары, поглядывая на меня. — А то ты по сообщению на эйхос такой бравый, бесстрашный за самого себя, вот только излишне храбриться не надо. Я очень советую не стесняться, нанять толковых телохранителей из «Цитадели». Если согласишься, могу даже из через наш департамент провести.

— Жорж Павлович, уверяю, с этим вопросом я уже все решил наилучшим образом. Пусть теперь враги меня боятся, — я усмехнулся, хотя со стороны вышло невесело. — Охранников в дом наняла мама. И еще я задействовал Федора Тимофеевича из сыскного агентства.

— Это правильно! — Голицын вытянул руку, указывая на меня концом незажженной сигары. — Скуратов — правильный человек. Он поможет.

— И я так думаю. Так что вопросы моей безопасности закроем. Вы за меня, Жорж Павлович не переживайте. О случившемся я сообщил не в качестве жалобы или опасений, а для того, чтобы вы понимали причины моего отсутствия и молчания в эйхосе, — я устроился удобнее в кресле.

— Хорошо. Тогда к другому важному вопросу. Быть может, самому важному. Ты готов задержаться здесь, — он посмотрел на часы, — еще примерно на час? Приедет князь Ковалевский, и он может, что-то прояснит по Урочееву. Очень надеюсь, что сегодня вести будут позитивные. Должны же после всего этого мерзавца сдвинуть из Ведомства Летающих Машин. Иначе загубит он наше виманостроение и все прогрессивные разработки.

— Да, конечно, могу и на часик, и на два, — видя, что Голицын все-таки раскурил сигару, я тоже достал коробочку «Никольских».

— Отлично, Сань. Тогда ждем его сиятельство Ковалевского, твоего возможного тестя, — произнеся последнее, он рассмеялся и шутливо пригрозил мне пальцем. — Наслышан о твоем вояже с его дочерью за платьями.

— Надеюсь, не от самого Бориса Егоровича? — во мне шевельнулось тревожное сомнение.

— От него самого, — Голицын с полным удовольствием улыбнулся, выпуская густое колечко дыма. — Говорит, знатно ты ее приодел, прямо по-царски. И пришла она домой счастливая, как никогда.

— Ваш заем, Жорж Павлович, в тот вечер оказался очень кстати. Как и доставка меня прямиком к месту встречи. Правда опоздал я на пару минут, чем вызвал возмущение капризной княгини. Позволите? — я достал сигарету, собираясь прикурить. — Пока ожидаем князя, может, просветите, как там дела со шпионажем за вашими сообщениями.

— Здесь особо рассказывать нечего. Вычислили мы подлеца. И знаешь для кого он это делал? Как раз для самого Урочеева. Наш эрминговый преобразователь, — сказав последнее граф выпустил еще колечко дыма, — мы не будем проводить через Ведомство Летающих Машин. Зарегистрируем как отдельное техническое устройство, повышающее эффективность систем на цодиевых кристаллах. Урочеев останется с носом. Он это, наверное, понимает и бесится. Поэтому так срочно активировал своих людей в нашей директории. А шпион, увы, один из наших передовых инженеров. Пока он не догадывается, что мы его вычислили. Есть интересная задумка, передать ему кое-какую информацию и посмотреть, где она потом всплывет. Я даже не удивлюсь, если помимо Урочеева она всплывет где-то в Лондоне, не без содействия самого Урочеева. Кстати, этим вопросом как раз и занимается князь Ковалевский. Только ты при нем эту тему не трогай, если он сам не пожелает с тобой об этом поговорить.

— Есть предложение, Жорж Павлович… — когда граф поднял ко мне взгляд, я продолжил. — Вам оно понравится. Пока ждем князя, давайте я прошью несколько преобразователей из того тяжелого ящика?

— Прошью?.. — Голицын уже слышал это слова от меня, но смысл его, наверное, уловил не совсем.

— Да. Магическим образом приведу их в рабочее состояние, — пояснил я. — Для этого мне потребуется стол, сами преобразователи и тишина.

Конечно, мое предложение Голицыну пришлось по вкусу. Он в готовности вскочил с кресла.

Когда приехал князь Ковалевский, я заканчивал с шестым преобразователем. Я услышал его голос, донесшийся из кабинета Голицына, но продолжил работу. Закончил ее минут через пять, отложил готовый преобразователь к другим, громоздившимся справа на лабораторном столе, и направился на встречу с князем.

— О, Александр Петрович! — глаза Ковалевского с хитрым прищуром смотрели на меня. — Рад видеть! И, признаюсь, поражен вашим талантом! Оказывается, вы горазды накладывать чары не только на девушек, но еще и сложнейшие технические устройства.

— Спасибо, Борис Егорович, но вы мне откровенно льстите. Особенно в первом пункте обвинений, — я тоже улыбнулся князю, почти простодушно. — С дамами для меня все намного сложнее. А вот с кристаллами, эрминговыми энергиями и техникой получается ладить лучше.

— Жорж Павлович, а наш Елецкий — хитрец, — князь улыбнулся, тряхнув русой шевелюрой. — Он же наш, я правильно понимаю?

— Целиком наш, — подтвердил граф Голицын, и для верности добавил: — Уж за Саню ручаюсь.

Эти последние реплики мне были пока не ясны, но я не сомневался, что их смысл скоро проступит, ведь не просто так же Голицын придержал меня здесь для встречи с князем Ковалевским.

— Ну раз наш, то увы, буду вынужден вас огорчить. Не получается пока ничего с этим кровопийцей Урочеевым, — Ковалевский кисло поморщился. — Несмотря на собранные улики, Молотов не спешит принять решение. Видимо эта сука, Глория, так крепко держит его за горло, что он даже лишний раз вздохнуть боится. Я знаю, у нее на Ивана Ильича компромат, при чем самый что ни есть грязный — постельный.

— Сука!.. — рассмеялся Голицын. — Зачем же вы так, о самой императрице!

— Друг мой, я люблю правду. Если она сука — то она сука. Будет время, я ей это в глаза скажу. И не один я. Ее многие считали таковой, еще когда она значилась герцогиней Ричмонд и, кстати, по-русски не особо говорить умела. В ней ничего в ней не поменялось за двадцать с лишним лет. Ее дрянную душу не облагородила наша русская земля! Курить буду! — князь порывисто достал коробочку сигарет из бокового кармана, но вдруг передумал. — Ну-ка дай мне твою, — он протянул руку к карибским сигарам Голицына.

О недовольстве дворянством второй супругой нашего императора — Романова Филофея Алексеевича, говорили давно, но в последнее время это недовольство стало обостряться, тем скорее, чем больше сдавало здоровье императора. Хотя он был еще не стар: 68 — не тот возраст, когда будущее становится слишком неопределенным. Если брать, к примеру, правление отца Филофея — Алексея Всеволодовича, то тот держался на троне до 93 лет в полном здравии ума и тела.

— Урочеев, конечно, должен быть отстранен, и мы собираем улики о его преступных связях, но сейчас все это отходит на задний план, — князь посмотрел на меня с тенью сожаления. — Боюсь, не протянет наш Филофей Алексеевич долго. Может быть даже счет идет на месяцы. А наследник до сих пор не определен. Если мы все же одержим верх над устремлениями этой суки Глории, и наследником будет назначен Денис Филофеевич, то тогда война с Британией неминуема — весь Запад усиленно готовится к этому. Ежели наследником престола станет сын Глории — Эдуард Филофеевич, то… — князь выпустил облачно табачного дыма.

— То для нас такой поворот станет хуже, чем война, — продолжил его мысль граф Голицын. — В Имперский Совет пойдут люди императрицы Глории, такие как Урочеев, Козельский и им подобные. По сути, Британия победит нас без всякой войны.

— Именно, — подтвердил Ковалевский. — Вот такой нехороший расклад карт на сегодня. Я бы сказал, критически опасный. У Глории и ее подруги Жанны Козельской слишком много серьезных козырей. Чем старее становится наш император, тем больше влияния они на него оказывают. Наши козыри в правде, в неоспоримых фактах, что эта пробританская свора очень опасна для великой Российской Империи. Но не все так плохо. Не смею пояснять детали, но в ближайшее время чаша весов склонится в нашу пользу — мы добьемся этого. Самые преданные люди империи сплотились вокруг императрицы Анны Станиславовны и ее сына. На нашей стороне большая часть Верховной Коллегии Магов и почти все генералы Всеимперского Военного Ведомства. И война, скорее всего, будет. Люди императрицы Глории упорно насаждают мнение, что если Филофей Алексеевич все-таки сделает выбор в пользу старшего сына, то противоречия с Британией достигнут предела и быть страшной бойне, разрухе в России и на Западе. Мол, тогда покажет зубы Азиатский Союз, и Ацтеки вытеснят нас с Кариб. Этим они пытаются запугать народ и колеблющееся дворянство, но неглупые люди начинают понимать откуда дует ветер и чьи за этим интересы.

Я понимал, что все это князь рассказывает для меня, а значит, я зачем-то нужен самому Ковалевскому. Разумеется, я знал о политических раскладах, и кое-что о дворцовых интригах, но при этом Борис Егорович открыл мне многие интересные детали и позволил взглянуть шире на происходящее в империи.

— Так вот, вопросы к вам, Александр Петрович. Или думаете, все это я вам рассказывал от неуемного желания поболтать? — Ковалевский прищурился, проницательно глядя на меня.

В этот важный момент неожиданно пискнул мой эйхос, и сразу пришла мысль об Айлин.

— Я в абсолютном внимании, ваше сиятельство, — сказал я.

На самом деле мое внимание разделилось на две неравных части. Одной из них я в точности воспринимал все то, что говорил князь. Второй пытался определить, жива ли госпожа Синицына. Скорее всего, я бы ощутил миг ее смерти — пока такого чувства не было.

— Как вы понимаете из сказанного ранее, войны с Британией, скорее всего, не избежать. Уже произошло несколько инцидентов на море и в воздухе. Нам нужны боевые виманы, ускоренные вашими устройствами. И это очень серьезно, — произнес князь, глядя на меня сквозь бледный язык табачного дыма.

— Очень хорошо понимаю, но есть два препятствия. Первое из них — это тот самый Урочеев. Вы, Борис Егорович, знаете лучше меня: любое строительство виман или их модернизация для нужд армии и потребностей империи утверждается им. Если в его ведомство предоставить наш эрминговый преобразователь, то решение по нему они намерено затянут, пока не поймут принцип работы — а они его не поймут, — сказал я. — И если Урочеев…

— За это не беспокойтесь, — прервал меня Ковалевский. — Мы этот вопрос решим без всяких урочеевых. Боевые виманы будут переоборудованы в обход Ведомства Летающих Машин и без привлечения казенных денег. Скажу вам более в этом направлении мы начали двигаться еще полгода назад. Кроме вашей разработки у нас, не без помощи Жоржа Павловича, имеются некоторые интересные новшества для воздушного флота.

— Тогда второе препятствие: эрминговыми преобразователями эффективно можно оборудовать лишь небольшие воздушные корабли с силовой установкой на одном кристалле цодия. Максимум на двух — но тогда будет лишь половинчатый эффект. Боевые виманы классом выше среднего воздушного катера, увы, имеют в основе более двух кристаллов. К примеру, генераторы корвета питаются от двенадцати кристаллов и более, в зависимости от модели, — я видел, как князь нахмурился, видимо не слишком довольный, что я ему рассказываю, как малолетнему школьнику то, что он скорее всего сам знает. Тогда я кратко объяснил суть проблемы: — Если поставить наш преобразователь под каждый кристаллу силовой схемы, то между ними не будет согласования. Они все должны работать в мгновенном резонансе.

— Я уже думал над этим, — высказался Голицын. — Увы, да. Была надежда, что ты знаешь какое-то решение.

— И никак не получится? — князь помрачнел.

— Нужно хорошо подумать, Борис Егорович. Не смею обещать, но, возможно, удастся решить эту проблему. Только вместе с ней вырастает другая: чтобы обеспечить преобразователями виману класса эсминец или крейсер, мне не хватит и суток беспрерывного труда, — я даже тяжко вздохнул, представляя себя за подобным занятием. Не хватало еще Астерию превратиться в станок по производству оборудования для военных виман. А там дальше и для водного флота та же услуга потребуется. И, конечно, для боевых роботов — там вообще, непочатый, край работы. От такой перспективы приложения талантов Астерия мне стало смешно. И я подытожил: — В общем, понимаю, насколько это важное дело. Буду усиленно думать, как все это можно решить. Вам, господа, стоит рассчитывать, что какое-то приемлемое решение будет найдено.

— Вы уж постарайтесь, Александр Петрович, — Ковалевский как-то особенно добро посмотрел на меня.

Все-таки его глаза совсем не похожи глаза Ольги. В мать она. И мать у нее редкая красавица. А Бориса Егоровича начиная с сегодняшней встречи я начал уважать особо. Все же не даром он князь и заслуги их рода перед империей вовсе не пустой звук. Хотя у Ковалевских в роду заметное место занимали поляки, у самого Бориса Егоровича истинно русская душа.

— Но это не все вопросы, — вступил в разговор притихший Голицын. — Насколько мы знаем, Сань, ты собираешься поступать в суворовку, что в Редутах?

— Верно. По специальности вождение и навигация летающих машин, — подтвердил я. — Это мое желание с детства. И, как вы знаете, желание отца, видеть меня капитаном воздушного крейсера.

— И может даже адмиралом нашего громового флота, — строгое лицо князя улыбнулось. — Мы бы, господин Елецкий, хотели бы несколько повлиять на ваш выбор.

Я снова насторожился. Вот не люблю, когда кто-то лезет в мои планы, даже если из благих побуждений.

— Тебе наше предложение, Сань, более чем понравится, — вставил граф Голицын, заметив на моем лице зачавшееся несогласие. — Мы бы хотели, чтобы ты исполнил еще более горячее желание твоего отца и моего самого большого друга, которого, увы, больше нет с нами. Я ни на день не забываю о главном деле его жизни: разгадке тайны древних виман, арийских и еще более ранних. Твоему отцу с самого начала чинили препятствия в его работе, но он много лет упорно шел к цели. Увы, неожиданная смерть остановила его. Мы с Борисом Егоровичем очень хотели, чтобы ты продолжил его дело. Причем приступил к нему как можно раньше. Вся необходимая поддержка тебе будет оказана. Скажу более, ты будешь не один.

— И для начала вот что, — Ковалевский не мог долго усидеть на месте безучастным. Он открыл саквояж и достал коробку, обшитую бархатом. — Посмотрите это, Александр Петрович… Открывайте, открывайте смелее.

Ногтем я подцепил защелку, откинул крышку. Внутри лежало нечто, бережно завернутое в тонкий бархат. Осторожно развернув ткань, я увидел пластины из черного металла, скорее всего древней разновидности черной бронзы, которую делали с примесью орихалка. Подняв первую пластину, я провел пальцем, по рельефным знакам, сияющих золотистым блеском. Задержал внимание на змее, огибавшей древний текст. У меня замерло сердце…

— Те самые Свидетельства Лагура Бархума? — тихо спросил я.

— Смотри на него! — Ковалевский повернулся к графу Голицыну. — Молодой, но уже на редкость грамотный! Как угадал?

— Мой отец охотился за ними последние десять лет. И если бы он нашел их, то, полагаю, тайна древних виман уже была бы разгадана, — я отложил первую пластину и оглядел вторую, похожу на предыдущую, но несколько толще и тяжелее.

— Человек, у которого они были, пытался перевести их четыре десятка лет, привлекал магов, шифровальщиков, самых серьезных знатоков древних языков, но все безрезультатно. Не знаю, справился бы Петр Александрович с их переводом, окажись пластины у него, — сказал князь. — Полагаю, перевести тексты на этих табличках намного сложнее, чем их заполучить. Мы купили Свидетельства за большие деньги, когда их владелец полностью отчаялся прочитать их и обстоятельства для него сложились так, что ему срочно потребовались деньги.

— Привлекал магов и самых серьезных знатоков древних языков… — повторил я слова князя, одновременно думая, а разве не Астерий здесь самый серьезный из знатоков этих языков? Ведь когда-то он говорил на многих из них: что-то помнит, что-то нет. — Вы позволите взять Свидетельства хотя бы на несколько дней?

— Они ваши, Александр Петрович, — Ковалевский придвинул футляр ко мне ближе. — Берите смело, попытайте удачу. Может у вас что-то получится. С нашей стороны любая возможная помощь. Могу переговорить со вторым заместителем верховного магистра из коллегии, чтобы оказал вам необходимую помощь. Можно привлечь археологов или профессоров из Тверского или Петроградского Университета. Только важное условие: о том, что пластины у вас, не говорите никому. Даже моей дочери. Прежде всего, такая секретность в ваших интересах. И вернемся к вопросам вашего обучения… — князь повернулся к графу Голицыну. — Жорж, пояснишь? У тебя лучше получится.

— Поясню, — Голицын открыл коробку с сигарами. — В общем, смотри, Сань. В суворовке все равно первый год-два, в зависимости от специальности, проходят общий курс подготовки. Там строевая и физическая подготовка, стрельбы, рукопашка. Все это можно устроить так, что ты пройдешь по ускоренной программе с… — он переглянулся с князем. — В общем, с особыми преподавателями в специальной группе.

— Жорж Павлович, мне же сначала поступить надо, — заметил я, хотя в успешной сдаче вступительных экзаменов я ни капли не сомневался.

— Считай уже поступил, — он махнул рукой. — И дальше основную программу следующих курсов ты можешь пройти тоже ускоренно, убрав некоторые необязательные дисциплины. Нам нужен ты. Если догадался, Борис Егорович с другими важными людьми занимаются созданием особых армейских подразделений. Так сказать, наш ответ бритам, на случай войны. И самое большое внимание будет уделяться созданию нескольких эскадр боевых виман, превосходящих возможностями все до сих пор известные. Вот для этого ты нам нужен, Сань. Только рот надо держать на замке. Замечу, об этом не знает даже император. Посвящены лишь самые важные и доверенные лица в генералитете и самые надежные люди в окружении Бориса Егоровича — силы серьезные, но как ты понимаешь, враги у нас тоже очень серьезные.

Конечно, такое откровеннее со мной, в их понимании еще юнцом, пусть и очень одаренным, казалось явлением совершенно неожиданным. Да, Голицын знал меня с пеленок, знал будто сына, но при всем этом даже собственным детям отцы не всегда рискнут доверить замысел такого уровня. Замысел имперских масштабов, отчасти имевший привкус заговора. Ведь как не крути, без ведома Филофея Алексеевича это все делалось и в обход Всеимперского Совета. Знала ли об этом императрица Анна Станиславовна? Скорее всего, да. И принц Денис Филофеевич, вероятно, был в курсе, раз его двигают в цесаревичи люди, душой болеющие за нашу великую империю.

И если Жорж Павлович и сам князь решили доверить мне такое, при чем вводя довольно глубоко в суть их затеи, то, вероятно, у них имеется какая-то страховка. Граф Елецкий Александр Петрович был вполне надежным человеком. Сейчас же в этом теле Астерий, то есть я. А я никогда не подвожу людей, доверившихся мне, если ими движут благие цели.

— О чем задумался, Сань? — граф Голицын наклонился ко мне, положив руки на стол.

— О масштабах предстоящей работы и серьезности вашего дела, — ответил я, аккуратно укладывая пластины из черного металла в футляр.

Мы поговорили еще около получаса все о том же: о серьезности и важности предстоящих дел, немного о дворцовых интригах. Затем князь Ковалевский засобирался, и я тоже встал, прихватив футляр со Свидетельствами Лагура Бархума.

— Сань, подожди… — граф Голицын вышел в другую комнату и почти сразу вернулся, протягивая мне небольшой кожаный саквояж. — Вот это возьми. А то коробочка твоя очень ценная — лучше ее перевозить более надежным образом.

— И хранить дома тоже в самом надежном месте, — добавил Борис Егорович, поправив спадающие на лоб русые волосы.

Когда мы распрощались с Голицыным, князь вызвался подбросить меня к дому на своей роскошной вимане «Орион-12». Том самом, модернизированном руками инженеров Директории Перспективных Исследований с помощью эрмингового преобразователя.

Садясь в кресло пилота, князь сказал:

— Не могу нарадоваться. Машина стала великолепной. Теперь даже с осторожностью трогаю эту штуку, — он указал на рукоять управления тягой.

— По большому счету желательно кое-что переделать в управлении, — ответил я, устроившись в кресле рядом с ним. — Желательно хотя бы в полтора раза увеличить ход рычага, а то излишняя чувствительность в управлении не полезна.

— Над этим пусть механики и инженеры думают, — отозвался он, отрывая виману от посадочной площадки. Положил ее на курс к Елисеевскому и неожиданно спросил: — Значит, в тебя какая-то божественная сила вселилась. Верно Ольга говорит?

Вот что мне ему ответить? Вопрос архисложный и неожиданный. А госпожа Ковалевская все-таки не умеет держать язык за зубами. Хотя, ладно — я ее об этом не просил.

— Есть немного, — шутливо ответил я. — Немного магии, немного прозрения и еще всякого по чуть-чуть. Так бывает, когда душа собирается покинуть тело, а кому-то очень надо, чтобы это тело продолжило жить и выполнить ту миссию, для которой оно в этот мир явилось.

— Философ! — рассмеялся Борис Егорович. — Вообще, ты меня очень порадовал. Парень ты на редкость толковый. Ничего, что на «ты» самого графа Елецкого.

— Даже приятно. Так ближе, теплее, — я смотрел на налетавшие на нас башни.

Князь переложил управление влево. Миновав башню Трех Соглашений, он потянув рычаг управления тягой. «Орион» ушел круто вверх и понесся над Даниловским к нашему району на огромной скорости.

Ковалевский высадил меня на площадке рядом с домом. Я ни на секунду не забывал об эйхосе, который уже несколько раз подавал сигнал полученных сообщений, но при Борисе Егоровиче просматривать их не хотел. Лишь когда его вимана поднялась в небо, я присел на лавочку и активировал устройство связи. Слава богам, от дежурного Палат Надежды не пришло ничего, и закралась мысль: может я неверно истолковал слова Артемиды? Да, небесные часто изъясняются очень туманно, иногда кажется, что они намеренно играют на наших чувствах.

На эйхосе значилось три неотвеченных сообщения: одно от Ольги и два от графа Сухрова.

Я начал с посланий Сухрова:

«Приветствую, Саш. Извини, я злой. Я не знаю, что у тебя произошло вчера в Ржавке, но Леший бесится вместе с Варгой. Клянутся убить меня и тебя».

И следом:

«Если не понял, то злой не на тебя, а на них. Леший посмел меня оскорбить. Не стану говорить как, но очень унизительно. Я перестану быть графом Сухровым, если оставлю это без достойного ответа. Не буду опускаться до бранных слов, ведь я не пьяное быдло из кабака. Хочу выяснить с Лешим как дворянин с дворянином».

И следом еще:

«Может я рублю сгоряча, но намерен назначить ему встречу сегодня на Татарском мосту. Можешь подстраховать?».

Я чувствовал, как злится Еграм. Даже если бы не его резкий голос, наверное, ощутил бы его эмоции через эту бездушную железку, мигавшую красным огоньком. Ответил ему так:

«Привет, Еграм. Я — твой должник, и конечно буду возле моста. Назначь время. Лучше встретиться на полчаса раньше, чтобы обсудить дальнейшие действия. Есть одно „но“. Я планировал преподать „волкам“ урок за Айлин. То, что я сделал вчера в Ржавом Париже, — это пока еще не урок, а намек, чтобы они ждали расплаты за содеянное. Ждали в трепете и понимали, что никакая их подлость не останется безнаказанной. Возможно, вместо встречи на Татарском мосту, стоит нанести неожиданный визит в „Кровь и Сталь“? Подумай, ты лучше знаешь, где правильнее нанести удар».

Затем включил послание от княгини:

«Тебя сегодня не было в школе. Что-то случилось или так переживаешь из-за Айлин? У меня сегодняшний вечер почти свободен. Я бы хотела тебя поддержать. Если хочешь, можно встретиться ненадолго».

По пути к дому я думал, как ей ответить. Мне было приятно, что Ольга проявила такое внимание, но сегодня, если мы сойдемся возле Татарского моста, то у меня вряд ли останется время на встречу с Ковалевской. Не хотелось ее обидеть отказом и говорить княгине правду о вероятной стычке с волками тоже не хотелось. Хотя, можно приоткрыть часть правды. Например, сказать, обязался поддержать Сухрова в какой-то сомнительной встрече с кем-то их резниковских.

Дверь открыл мне Антон Максимович. С доброй улыбкой приветствовал меня, пропуская в дом.

Охранники из «Цитадели», дежурившие у лестницы, отвесили мне почтительный поклон. И тут на фоне этого общего благодушия, я почувствовал будто что-то глубоко кольнуло мне в сердце…

Айлин! В этот миг я понял, что моя лучшей подруги больше нет в живых. Мне не требовалось никаких подтверждений, не требовалось сообщений от дежурного Палат Надежды. С абсолютной уверенностью мага я знал, что это так — только что милая, добрая госпожа Синицына умерла.

Свернув к столовой, я отстегнул от ремня эйхос и проговорил сообщение Ковалевской:

«Оль, прости, встретиться сегодня не получится. Айлин только что умерла. У меня к тебе просьба: узнай завтра в течение дня, когда ее похороны и где. Сама знаешь, ее родители не пожелают со мной разговаривать. Мы с тобой обязательно встретимся — я этого очень хочу. Но встретимся не раньше, чем в воскресенье. Потом все объясню».

Я вошел в столовую. Ксения одарила меня немного глуповатой улыбкой. После той шалости, которую я позволил с ней, служанка ждала от меня большего внимания. Я это понимал, но при нынешних событиях не мог такого позволить. Попросил ее подать в мою комнату обед без первого и десерта: просто жаркое по-магрибски и компот. Думая, как теперь правильнее спланировать вечер, направился к лестнице. Смерть Айлин значительно меняла мои планы и, вероятно изменит планы графа Сухрова по встрече возле Татарского моста. Теперь в силе остался лишь один план: уничтожение «волчьей» стаи без пощады и всяких сентиментальностей. Поднимаясь на второй этаж, я старался не замечать, что творится у меня на душе, но все равно боль, тяжелая, тянущая проступала — такая боль бывает мучительнее физической.

Свернув в коридор, я проверил эйхос — от Сухрова пока не поступило никаких уточнений по встрече возле моста. Тогда я нажал боковую кнопку на эйхосе и сказал так:

«Еграм, Айлин больше нет. И теперь больше нет никаких причин, которые удержат меня от возмездия „Стальным Волкам“. В ближайшие часа два-три я буду занят. Я должен привести в исполнение свою угрозу: посланник Морены придет в „Кровь и Сталь“ и покарает всех виновных. Возможно, даже невиновных. Может случиться так, что после этого в волчьей стае мало кого останется. К мосту я обязательно приду, только назначь время не ранее чем за три часа от минуты отправки моего сообщения».

Я зашел в свою комнату. Первым делом надежно спрятал пластины со Свидетельствами Бархума в тайник под низом книжного шкафа. Вскоре Ксения принесла обед. В запасе время имелось достаточно — волки не собираются в клубе так рано. Неторопливо пообедав и дождавшись, пока служанка уберет посуду, я переоделся. Переоделся в такую одежду, в которой меня никто раньше не видел. Проверил кое-что из магических заготовок и направился к двери. Дальше пусть сама богиня смерти видит, как заслуженная кара падет на ее поклонников.

Граф Сухров ответил, когда я ехал в Резники. Выражал горькое соболезнование, возмущался, что с нашей одноклассницей так жутко, трагически вышло. Но что сейчас его слова? Они лишь раздували пламя в моей душе. Этот огонь пока еще таился за моим внешним спокойствием — беспощадный огонь мщения. Своей волей я не давал вырваться ему наружу. Но я не намерен сдерживать его долго, и поэтому ехал к «волчьему» клубу. Зло должно быть наказано. А Сухрову я даже не знал, что сейчас ответить. Мне пока не хотелось общаться ни с кем. Еграм скинул еще одно сообщение, настойчиво пытался отговорить меня заглядывать в клуб одному. По его мнению, «волки» могли в большинстве собраться там в ближайшее время. Вообще-то это выглядело логичным. Ведь Сухров договорился с Лешим о встрече возле моста в восемнадцать тридцать. Но Леший, так же известный, как виконт Турчин — человек вовсе не глупый, и ясно, что он постарается основательно подготовиться к встрече с Сухровым. Очень вероятно, что «волчья стая» будет совещаться именно в клубе. Я снова не ответил Еграму, и он прислал еще одно сообщение, мол, раз я решил идти сам, то он тоже сам сейчас же поедет к «Кровь и Сталь». Вот здесь мне пришлось ему ответить:

«Не вздумай! И пойми, я знаю, что делаю. Делаю это не сгоряча, хотя в моей душе бушует огонь. Прости, Еграм, ты сейчас не сможешь меня понять. Это мой принцип: я могу простить боль, причиненную лично мне, но я всегда жестоко наказываю за боль тем людям, которых я люблю. Сейчас я должен сделать то, что должен. Просто дождись, когда я освобожусь».

Эрмимобиль довез меня до начала Махровской. Дальше я пошел пешком. «Волчий» клуб располагался на пересечении этой улицы и Столярова, на небольшой площади с маленьким грязным сквером, где по вечерам много пьяных и часты драки. Пройти до площади оставалось не более трех сотен метров. По пути я искал подходящее место, чтобы на несколько минут укрыться от глаз прохожих. Хотя их здесь было немного.

Не найдя ничего лучшего, я остановился между рекламной тумбой и газетным киоском и активировал «Маску Лжеца». Вызвал сразу заготовку «Саруман», вглядываясь в стекло с разноцветными листами рекламных плакатов. Тумба с одной стороны защищала меня от посторонних взглядов, а в стекле, кое-как виднелось мое отражение. Лицо начало меняться: бледнеть, дергаться и принимать черты убитого мага — того самого, которого в Шалашах выпила до смерти моя лазутчица — Эршага Нуи.

Вот и все: теперь я очень похож на мага «волчьей стаи». Практически неотличим лицом — тем самым, которое я успел запечатлеть вскоре после его смерти. У меня оно такое же бледное, будто мертвое, хотя я могу играть эмоциями на нем. Даже мои глаза стали будто из мутного стекла, и проступает та жуткая гримаса, оставшаяся в последний миг жизни убитого вилпрой. Увы, я не мог перенять его походку и жесты — я их просто не знал. Вернее, не помнил, потому что в тот день, когда я был у колбасника с Айлин, я не обратил внимание на эти делали. Но уверен, что моя походка и жесты сейчас не будут похожи на те, что свойственные графу Елецкому. Зачем я это сделал? Если кто-то думает обвинить меня в трусости, то он очень заблуждается. Я не боюсь разбирательств с полицией или с канцелярией Имперского Надзора, но не хочу тратить на это свое дорогое время. И еще мой замысел: привнести в то, что произойдет сейчас, значительную долю мистики. Навести ужас на банду, считающую себя безнаказанной. Пусть знают, что их никто не спасет от возмездия; их не защитят никакие высокие связи, пусть даже сам князь Козельский. Кстати, он-то женат на Жанне — двоюродной сестре императора. Об этом я узнал недавно, пытаясь понять, отчего так неладно у нас в империи в самых ее верхах.

Но ладно, сейчас эти факты к делу отношения не имеют. Глянув на часы, я направился к площади, по пути вживаясь в новый образ. Образ мага, убитого и брошенного его дружками на втором этаже «колбасника». То, что его тело бессовестно бросили, даже не сообщив в полицию, мне сказал Еграм. Пусть думают, что их мертвый друг, пришел мстить. Пусть думают, что я его призвал. Пусть выдумывают любые жуткие небылицы и пусть родится темная легенда. Сколько похожих легенд я породил за свои многие жизни!

Я остановился у края сквера, не сходя с мощеной дорожки — ее попортили разросшиеся корни деревьев. Огляделся: в самом сквере никого, кроме нескольких прохожих. У входа в клуб под вывеской «Кровь и Сталь», сваренной из угловатых кусков металла, стояло два эрмимобиля: старый «Бурунг» с покореженным корпусом, явно побывавший ни в одном дорожном столкновении; и относительно свежий «Харсис». «Харсис» — это британская марка, и в Москве они нечастые гости. Сразу возникла мысль: уже не сам ли Джеймс Лаберт здесь? С другой стороны, дешевая модель «Хариса» вряд ли может принадлежать теневому владельцу клуба (я был почти уверен, что клуб принадлежит ему). Если Лаберт здесь, то это скверный поворот. Я не хотел его убивать сейчас. Он — та самая ниточка. Она может вывести к тем таинственным людям, которые мечтают видеть меня мертвым. Ведь не зря же я нанял Скуратова, чтобы собрать побольше информации.

Из дверей клуба вышло двое парней, остановились у входа, один из них закурил. Судя по одежде оба из «Стальных Волков»: клепаные кожанки с металлическими вставками, цепи, на груди медальоны. Скорее всего, Морены — издали не видно. То, что они остановились там, для меня стало первым неудобством. Убирать их на улице — действо по ясным причинам нежелательное. А спуститься в клуб, имея их за спиной, не то чтобы значительный риск, но обстоятельство маложелательное. Я решил подождать несколько минут, прошелся вдоль вытоптанной клумбы, обогнул куст сирени, возле которого валялся мусор и осколки пивных бутылок. И тут увидел «Катран» — эрмимобиль графа Сухрова. Он медленно проплыл по противоположной стороне улицы, фыркнул густым облаком пара и свернул за угол. Там, судя по звуку, остановился. Как же не вовремя, господин Сухров! У меня нет возможности подстраиваться под него, тем более тратить внимание на его безопасность. Ведь внимание для мага — штука еще более драгоценная, чем для мастера рукопашного боя. Не имея больше возможности ждать, я направился прямиком в «Кровь и Сталь».

Двое, стоявших у входа в клуб увидели меня, когда оставалось с полсотни шагов. Тот, что с сигаретой, застыл и побледнел, табачный дым самотеком пошел из его рта. Второй вздрогнул и произнес:

— Волга… Он же мертв! Говорили, он мертв! О, Морена!

Вспомнилось, что граф Сухров «Волгой» называл того самого мага, образ которого я сейчас использовал. Ну, Волга, так Волга. Хотя я это жутковатое существо с белым, искаженным гримасой смерти лицом, назвал «Саруманом».

Тот, что курил, попятился, спотыкаясь, боязно освобождая мне проход. Второй сбежал по ступенькам в подвал, где размещался клуб и заорал:

— Волга идет! Кровью клянусь! Волга!

План клуба я знал — посмотрел в информационной сети. Активировал в левую руку «Лепестки Виолы», правую пока вложил кинетическую атаку. Спустился по лестнице и повернул налево. И сразу столкнулся с одним из «волков», похоже, работавшим здесь вышибалой — отсеивал с порога нежелательных лиц.

— Э, стой здесь, — прогремел он, протягивая ко мне крепкую руку с мозолями на костяшках пальцев.

Я не стал проверять силу его, несомненно, прокаченных мышц, и не стал уточнять, знает ли он Волгу. Просто нанес дистанционный удар. Сильный и точный. Голова здоровяка запрокинулась, гулко ударяя затылком в кирпичную стену. Сам он безмолвно сполз на пол.

Я оглянулся — сзади пока никого — и распахнул дверь. В первый же миг слово «Волга» я услышал несколько раз, произнесенное кем-то с недоумением, кем-то с ужасом. Тут же распахнул «Лепестки Виолы», опережая направленный на меня остробой. Вскинул правую руку, резким движением ладони, отправляя стрелка в барную стойку. Кто-то появился справа, я даже не стал поворачиваться — пробил его кинетикой насквозь. На какой-то миг я успел увидеть в зеркале, мерцающим красным светом, лицо. То самое лицо, временно принадлежавшее мне: жуткое, мертвое, искаженное злостью и нечеловеческим безумием.

У «волка», только что пробитого кинетикой, клочья кожаной куртки влезли в грудь вместе с цепью и медальоном. В двух шагах от него лежало кровавое месиво, вероятно, что-то вылетевшее за него со спины.

Двое или трое самых смелых или самых глупых, выхватив ножи, бросились ко мне. Не добежали — я отбросил их широкой дистанционной атакой, одновременно переворачивая столы и стулья, со звоном снося на пол стаканы и бутылки. Добил акцентированной кинетикой, размозжив одному голову. Других просто отправил к богине, которую они так почитают.

— За Айлин! — прорычал я, но это был не мой голос, а голос посланника самой Морены.

Пусть волчья стая вкусит сполна то, что она насаждала здесь! Пусть ощутит страх, который эти мерзавцы желали видеть в глазах других людей.

Первый зал наполнился криками ужаса. Две девицы в кожанках и парень проскользнули мимо меня к выходу. За ними еще кто-то. Другие бросились во второй зал. Кто-то прятался за столами. От движения моей руки в том месте вспыхнул, раскрылся «Огненный Лотос». Языки жадного пламени лизнули деревянную облицовку стены, принялись поедать стулья.

— Сучья стая! Страшно⁈ Возмездие настигнет каждого! За Айлин! — прорычал я, нанося огненный удар в барную стойку.

Чья-то фигура вскочила, с воплем задергалась в огне. Еще кого-то и еще я пробил предельно жесткой кинетикой. Я не экономил магические силы — огонь мщения плохо уживается с расчетливостью. Снес еще двоих.

— Волоките сюда Лешего! Волоките трусливого Варгу! Иначе сгорите все! — выкрикнул я.

В этот миг раздались выстрелы. О, да! В дело вступили привилегированные «волки». Ведь не у каждого здесь есть пистолет. Пули больно ударили в грудь и живот. Все-таки мой магический щит пока еще не идеален. Но он бережет меня не уже высококлассного бронежилета. Эти синяки лишь раззадорили меня. В правую руку я активировал «Хаурх Дарос» — в переводе с лемурийского «Хватку Смерти». Этот фокус Морене должен понравится. Моя невидимая рука проникла в грудь первого стрелка. Рывок! Его сердце вылетело из груди и осталось висеть в воздухе, еще вздрагивая, брызгая струями крови, в то время как тело сползло на пол. Второй стрелок опустил пистолет и замер с жутко открытым ртом. К его ужасу, сердце, висевшее в воздухе в полутора метрах от него, метнулось к нему. Это еще живое сердце я воткнул в его пасть, глубоко до самого горла. Еще толчок — еще глубже! Сдохни, сволочь, от удушья! Третьему стрелку я просто снес голову.

— За Айлин, трусливые псы! — прорычал я, входя во второй зал, тускло освещенный красными лампами и заревом, зачинавшегося за моей спиной пожара.

Здесь нашлось еще двое отважных, двинувшихся на меня: один с ножом, другой размахивая тяжелой стальной цепь. С ними я не стал церемониться — снес жесткой, ломающей кости кинетикой. Какие-то глупцы слева громоздили баррикаду, переворачивая столы, наваливая табуретки. В их предсмертный миг я дал им понять всю бессмысленность этой затеи: широкий замах и их сооружение разлетелось в щепки. Кому-то пробило живот расколотой ножкой табуретки, и он истошно заорал. На груде разбитой мебели я вырастил «Огненный Лотос». Двоих или троих «волков», пытавшихся убежать, отправил к Морене кинетикой. И уже там дальше, дойдя до ринга остановился. Кто-то почему-то выключил музыку — жутковатый и трагический тандерклапс в исполнении «Елды» оборвала тишина. От неожиданности тишина казалась еще глубже, чем была на самом деле. Лишь огонь трещал за спиной, пожирая сломанные столы, табуретки и шкаф. Еще доносились стоны и плачь, немногих выживших после моей атаки.

Я пошел дальше, обходя ринг, свернул к танцплощадке и барной стойке, подсвеченной желтым и кроваво-красным светом, заметив там двоих или троих. Кто-то выскочил слева от меня и побежал к выходу. Я не стал останавливать: показалось, что этот парень не из «волков» — другая одежда. А там возле бара стояло две, напуганных до смерти девушки. Нет, три. Третья стояла отдельно, дальше первых двух.

— Пожалуйста! Пожалуйста, не убивайте нас! — черноволосая ударилась в слезы.

Вторая, рыженькая в рваном кожаном платье, просто с ужасом смотрела на меня, натягивая цепь, чтобы отступить подальше.

— Не бойтесь. Меня интересуют только мерзавцы из банды Лешего. Есть здесь кто-то еще? — я попытался сделать лицо добрее, хотя это вряд ли возможно в заготовке «Саруман».

— Там… — звякнув цепью, рыженькая кивнула на дверь прямо по проходу.

— Сколько их? — я потянул ее за цепь, желая осмотреть крепление. Скорее всего эти девушки оказались здесь и были закованы не по своей воле.

— Пожалуйста, не трогайте меня! Я ничего не сделала плохого! — взмолилась она. — Меня и Катю… Нас обманули. Пригласили на вечер, и мы здесь уже четвертые сутки.

— У кого ключи от замка? — спросил я. И повторил вопрос: — Сколько человек с Лешим?

— Туда трое вошло, может четверо, — рыженькая снова кивнула на дверь. — Ключи были у Жука. Вы его, наверное, убили. Он там был, — она указала на двоих, лежавших возле перевернутого стола, куда уже подбиралось пламя.

Пожалуй, девушек следовало освободить в первую очередь. Скоро здесь все могло охватить огнем, и они тогда не смогут выбраться.

— Этот? — спросил я, подбежав к двум мертвецам и указав на ближнего.

Рыжеволосая мотнула головой. Я оттянул второго дальше от огня и принялся проверять его карманы. Нашел ключи сзади, прикрепленные к поясу длинной цепью. Валявшимся рядом ножом разрезал ремень и вернулся к девицам с увесистой связкой ключей.

— Разбирайтесь с замками, — я в спешке бросил ключи на стойку и поспешил к двери, за которой мог быть Леший и Варга.

Имелась даже мысль, перед их смертью появиться в облике графа Елецкого — эти подонки должны знать, от кого истекает огонь возмездия.

Дверь оказалась заперта. Я дважды ударил ногой, прочная, укрепленная толстыми листами бронзы дверь выстояла. Отойдя на несколько шагов, изготовил правую руку для кинетического удара. Магической энергии оставалось немного, и следовало бы тратить ее более рационально. Резкий толчок ладонью правой — невидимая сила ударила в дверь, выгибая посредине, затрещали доски, посыпалась штукатурка, но дверь устояла. Увы, не совсем правильное приложение магических сил. Теперь я сделал по-другому, осмотрел место, где располагался замок. Отошел, приноровился и ударил точно туда акцентированной атакой небольшого радиуса, вкладывая еще больше силы. Ее оказалось столько, что на месте замка образовалась дыра со рванными краями металлического листа. Удар ногой, и дверь распахнулась.

Теперь важное — защита. Я снова раскрыл «Лепестки Виолы» и вошел в тускло освещенный коридор. Медленным шагом одолел шагов двадцать прислушиваясь, стараясь почувствовать присутствие людей за стеной. Остановился у следующей двери, изготовился и нанес удар по ней ногой. Она распахнулась сразу. В большой комнате, освещенной подпотолочным окном, довольно добротно оставленной, не было никого. Глаза сразу отметили явные признаки торопливого бегства: несколько бумаг с печатями валялись на полу, открыт шифоньер, дверка сейфа слева от дивана распахнута, на полу две или три пятирублевых купюры.

Я выскочил из комнаты в коридор и поспешил дальше. За поворотом начиналась крутая лестница, ведущая наверх — во двор дома, в подвале которого располагался клуб «Кровь и Сталь». Взбежав по ступеням, я огляделся. Дальше преследовать Лешего и тех, кто успел сбежать с ним было бессмысленно. Наверняка они уехали на эрмимобилях.

Я вернулся в зал с рингом, желая убедиться, что девушки смогли избавиться от цепей и убежать. Двоих уже не было на прежнем месте, но одна девчонка, что стояла дальше первых двух, все еще находилась в зале. Языки пламени жарко мерцали на ее полуголом теле, она плакала и отчаянно дергала цепь.

— Где ключи? — подбегая, я оглядел стойку, где оставил связку ключей для двух сбежавши девиц.

— Лана выбросила в огонь! — сквозь рыдания ответила она, указывая рукой за горящие столы.

— Черт! — бывают же мрази, которое именно так платят за добро сделанное им. — Ну-ка, замолчи, — грозно сказал я девице. — Сейчас что-нибудь придумаем. Как тебя звать?

— Артемида. Или лучше Артис, — всхлипнула она, глядя на меня испуганными, мокрыми глазами. На ее лице виднелась кровь и следы побоев.

— Наклонись, опусти цепь на пол, — распорядился я, быстро собирая в правую руку заготовку кинетического удара. Максимально акцентируя его в малую точку, ударил в выбранные звенья. Получилось — стальная цепь разорвалась.

— Там кто-то есть! Он с пистолетом! — выкрикнула Артемида, указывая в клубы дыма — из них появилась чья-то фигура.

Я увидел, как сквозь языки дыма проступает фигура графа Сухрова. Одной рукой он закрывал нос платком, во второй держал пистолет, направленный на меня.

— Еграм, это я! — я предостерегающе поднял руку, одновременно активировал магический щит.

Мягко говоря, появился Сухров не вовремя. Я не хотел, чтобы он знал о моих способности перевоплощения. Но оставаться перед ним в облике Волги тем более нельзя, иначе мы очень не поймем друг друга.

— Кто бы ты ни был не двигайся! — он вышел из дыма, не опуская пистолета.

Я и не двигался, просто сбросил «Маску Лжеца». Она слетела не сразу, но мое лицо начало меняться и секунд через двадцать превратилось в обычное лицо графа Елецкого.

— Саша, ты⁈ — Сухров медленно опустил оружие.

— А кто еще? Или ты поверил, что Волга ожил? Вот зря ты пришел. Не хотел, чтобы все эти проблемы, — я кивнул на трупы возле ринга и у горящих обломков мебели, — коснулись тебя. Кстати, Леший был здесь. Сбежал с кем-то через заднюю дверь. Верно я, говорю? — спросил я Артис. — Леший туда вышел?

— Да, — выдавила она. Ее трясло. Не от холода — от нервного потрясения. На меня она смотрела совершенно дикими глазами: еще бы, только что стоял возле нее какое-то жуткое чудовище, порождающее огонь и смерть, теперь вроде обычный человек!

— Знаю этот ход, — Сухров окончательно расслабился и убрал пистолет в кобуру. — А кто эта девушка? — подойдя близко, он покосился на Артемиду.

— Одна из жертв стаи. Волки держали здесь в цепях три дня и, кажется, били. Вдобавок подруги подбросили. Иди сюда, — поманил я Артис.

Поборов страх она, позволила мне прикоснуться к своей руке, и я перетянул ее на нашу сторону от стойки, за которой «волки» держали своих жертв.

— Они мне не подруги, — отозвалась Артемида, одной рукой придерживая бронзовые чаши, прикрывающие ее груди, вторую прижав к лобку — она была без трусиков. — Я здесь уже пять дней, — выдавила она, подрагивая, и снова разревелась, наверное, почувствовав спасение.

— Ну-ну, что ты, — Сухров спохватился, снял свою куртку и накинул ей на плечи. — Все плохое для тебя кончилось. Идемте отсюда, а то задохнемся.

— Ее имя Артемида или проще — Артис, — сообщил я. Мне показалось, что девушка, несмотря на жалкий вид, грязь и кровоподтеки на теле, Сухрову приглянулась. Он ее разглядывал внимательно, тем особым взглядом, когда мужчина не просто оценивает девушку, а испытывает влечение к ней.

Выйдя через сломанную мной дверь, мы выбрались в коридор.

— Ты — страшный человек, Саш, — Еграм шел впереди, рядом с Артис, придерживая ее цепи, волочившиеся по полу.

— Это ты так меня, за это превращение в Волгу? Подожди, давай глянем, может для Артис здесь будет что-то из одежды, — я толкнул дверь в комнату, которую недавно успел бегло обследовать.

— Не только. Если бы я сам не видел твое превращение, то никогда бы не поверил, что такое возможно. Теперь я понимаю, от чего ты хотел идти один, — отозвался он, пропуская Артемиду в комнату. — Страшен ты тем погромом, который учинил. Теперь я даже не представляю, какая в тебе огромная сила. Страшен необычной добротой и таким же необычным гневом. Но, главное, ты страшен своими мыслями, которые не каждый понимает сполна. Ты посеял в меня свои идеи — я уже об этом говорил. Говорил, что я много раз повторял твои слова и много о них думал. Ты можешь меняться до неузнаваемости сам и менять других. Знаешь, чего я испугался больше всего несколько минут назад? — он наблюдал, как я роюсь в шифоньере, выдвигая ящики, в поисках какой-нибудь приемлемой одежды для нашей попутчицы.

— Наверное, ожившего Волгу, — не найдя ничего я, повернулся к Сухрову.

— Нет. Я испугался, что если бы ты не повлиял на меня так своими словами тогда, в «колбаснике», то я — тот прежний граф Сухров — мог не заметить беду этой девушки и пройти мимо. Может быть меня даже не слишком мучила совесть, что из-за моего безразличия сгорел человек. Теперь такого не может быть, — уверенно сказал Еграм.

— Если так на тебя повлияли мои слова, которых было вовсе немного, я рад за тебя, — отозвался я, втягивая ноздрями густой запах гари, и понимая, что нужно отсюда скорее выбираться. — Скажу еще так: если бы ты был скверным человеком, но те немногие слова никак бы не пробудили тебя. Дело не во мне, Еграм, а в тебе. Ты давно был готов, чтобы стать нормальным человеком, имеющим живое сердце. Давайте поторопимся к выходу. Увы, для Артис ничего нет. Ей хотя бы прикрыться чем-то…

— Давай так, я сейчас бегом к своему «Катрану», подгоню его ближе к выходу из двора и посигналю. И вы тогда выбегайте на улицу. Посадишь ее на заднее сидение, — решил Сухров. Не дожидаясь ответа, направился к выходу.

Я же перевел взгляд на штору, прикрывавшую часть подпотолочного окна. Забрался на стол и сорвал ее. Затем, сильным рывком отделил достаточно широкую полосу ткани и протянул Артемиде:

— На, вот этим прикройся. До эрмика дойти вполне сойдет, а потом подъедем к какой-нибудь лавке и купим тебе что-нибудь.

Она снова ударилась в слезы.

— Ну чего ты? — я смотрел как, девушка всхлипывает, обвязывая бедра обрывком шторы.

— Добрые боги послали вас. Вчера целый день я молила Артемиду, чтобы она скорее пронзила меня стрелой. Я больше не хотела жить и думала, что для меня самое лучшее, это быстрая смерть. Но сейчас я очень не хочу умирать! — она затянула узел, подняв ко мне заплаканные глаза.

— Ты носишь имя богини, которой поклоняюсь я, — взяв ее руку, подхватив цепи, чтобы не цеплялись, я потянул Артис к двери. Уже возле лестницы добавил: — Я люблю Небесную Охотницу. Возможно, она направила меня, чтобы вытащить тебя из беды. Воздай ей молитвы, когда появится такая возможность.

Когда мы вышли во двор, со стороны улицы уже доносился вой пожарных сирен — быстро среагировали огнеборцы. Из подвальных окон тянуло густым дымом. Виделось, как внизу мечется багровое пламя. Что-то ухнуло, пламя стало ярче — наверное, начали лопаться бутылки с крепким спиртным в баре. И хорошо, пусть там все сгорит — не нужен здесь этот клуб. Как странно, нелепо и жутко, что в нашем относительно благополучном городе есть такие места, где людей держат в цепях, унижают и убивают. Клуб пусть горит, а сам дом пожарные отвоюют. Со стороны улицы слышались выкрики, ширилась толпа зевак.

Когда мы вышли со двора, на Артис, выглядевшую весьма странно, никто не обратил внимания — все были поглощены происходящим в клубе. Между тем густой дым валил из дверей под вывеской «Кровь и Сталь», оттуда же вырывались злые языки пламени. Два больших пожарных эрмимобиля пытались пробиться к месту пожара, пронзая дымный воздух сиренами, объезжая пробку прямо по пешеходной дорожке сквера. Ерам не смог подъехать ближе из-за столпотворения перед клубом и призывно махал нам рукой с противоположной стороны Махровской. Мы перебежали улицу, и Артемида юркнула в открытую дверь «Катрана», а я задержался по знаку Сухрова.

— Леший идиотское сообщение скинул. Сказал, сегодня не придет, — Еграм кисло усмехнулся.

— Я бы очень удивился, если бы он рискнул пожаловать. Ладно, будем считать, что сегодня не явился по простительной причине. Но мне в любом случае его нужно достать. Ни он, ни Варга не имеют права на жизнь. Поможешь их найти? — я отошел еще на несколько шагов от машины, на всякий случай, чтобы наша новая знакомая меньше слушала подробности разговора.

— Мы найдем их. Теперь это и мое дело, — мой бывший противник кивнул. — Обязательно обсудим это позже. Если он будет уворачиваться от встречи, выясню, где их можно подловить. У мены есть двое хороших знакомых, которые имеют с Лешим дела. Еще вопрос… Эта девочка мне очень нравится, — Еграм украдкой глянул на заднюю дверь своего «Катрана», за которой сейчас сидела Артис. — С первой минуты запал на нее.

— Так в чем дело? Помоги ей сейчас. Для начала помоги с одеждой, отвези домой или в гостиницу, где она сможет привести в себя в порядок, — подсказал я, хотя Сухров явно не нуждался в очевидных советах. Он лишь хотел понять, есть ли у меня на нее виды. И еще я добавил: — Сам понимаешь, она очень многое пережила. Постарайся не спешить с близостью. Сейчас ей нужен просто добрый человек, который мог бы стать другом.

— Само собой. Я же не «волк», и никогда себя к ним не относил. Давай тогда так: я отвезу домой тебя, потом прокачусь с ней по магазинам, и отвезу куда она пожелает, — он открыл дверь извозчика и мне подал знак садиться рядом.

Через минут двадцать Еграм высадил меня возле дома и поехал к торговым рядам на Нижегородскую. Зайдя в дом, я недолго поговорил с дворецким, который сообщил доставке тяжелой коробки от Голицына, и направился в столовую. Хотя до ужина оставалось около часа, жутко хотелось есть. У меня так всегда после значительных затрат магической энергии. И спать сегодня я буду мертвым сном, несмотря на тяжкие мысли об Айлин.

Ксюши вечером не было. Мне прислуживала Надежда Дмитриевна. Извинилась, что до сих пор не готов фазан с гречкой и не пожарились караси. Только зачем извиняться, ведь она не виновата, что я пришел намного раньше. И готовкой занимается вовсе не она, а наш повар Кузьма Ильич.

— Я никуда не спешу. Здесь журнал полистаю, — сказал я, взяв с этажерки свежий номер «Техники Юсова» и устроился за столом.

— Александр Петрович, у вас все в порядке? Печальный очень, — обеспокоилась служанка.

— Устал и несчастье с моей одноклассницей. Погибла, — я не стал ничего пояснять Надежде Дмитриевне — все-таки это моя боль, и она не станет меньше от того, что кто-то будет высказывать соболезнования или лезть в душу.

Я прочитал статью, перевернул несколько страниц журнала, разглядывая фотографии с презентации роботов компании «Умная помощь», когда в столовую вошла мама. На ней было золотисто-коричневое платье с кожаными вставками, глаза подведены, губы накрашены, и я подумал, что она снова собирается куда-то на вечер.

— Ты уезжаешь? — спросил я, оторвав взгляд от журнала.

— Нет. Уже вернулась, — отодвинув стул, она села рядом.

— Снова была с Майклом? — мне показалось, что графиня чем-то встревожена.

— Да, — она отвернулась к окну. — У него что-то случилось. Пожар или что-то такое непонятное. В общем вечер не получился.

«Уж не пожал ли на Махровской», — захотелось спросить мне, но я стал пока досаждать ее подозрениями и неудобными вопросами. Тем более она вряд ли знала на них ответ.

— Я знаю… про Айлин, — неожиданно сказала Елена Викторовна. — И знаю, что тебе тяжело, — она положила руку на мою ладонь.

— Да, увы так… — я еще больше помрачнел.

— Саш, хочешь, я верну Дашу? Только скажи, я распоряжусь. А Ксению отправим в «Чайную Розу», — графиня придвинулась ко мне, от нее повеяло теплом и ее любимыми египетскими духами.

— Мам, при чем здесь Даша? Ты немного не понимаешь, Айлин для меня не была игрушкой. Это игрушку можно взять и заменить на другую. Вообще, одного человека невозможно заменить другим, — я вполне понимал желание мамы, облегчить мои переживания. Наверное, они были отпечатаны на моем лице, и я позволял им быть, хотя мог легко их приглушить. От того, что мне приходится объяснять Елене Викторовне такие прописные истины было так странно. В прочем, многие взрослые только считают себя взрослыми, на самом деле остаются глубоко наивными во многих жизненных вопросах. Особенно тех, которые касаются души. Да откуда взяться настоящей мудрости, если большинство людей живет шаблонным мышлением, принятым в обществе, и не старается заглянуть чуть глубже в жизнь и потом разобраться в самих себе. — Айлин — моя любимая подруга, которая занимала большое место в моей жизни, — продолжил я. — Ты мало знала ее, а я, увы, о ней мало рассказывал. Равных ей по доброте, необычной сердечной мягкости, равных по готовности жертвовать собой я не знаю. Айлин — настоящий ангел, может быть поэтому ее жизнь оказалась так коротка — боги забрали ее на небеса. И это лишь одна из причин, почему Айлин мне не заменит никто. Не трогай Дашу — пусть она остается на Кипре. Когда у меня появится время, я сам слетаю к ней на несколько дней, — я без интереса перевернул несколько страниц журнала.

— Ты в самом деле стал совсем взрослым. Это произошло как-то неожиданно быстро, — она попыталась улыбнуться. — Я не могу к этому привыкнуть, Саш! — она покачала головой. — Иногда мне с тобой трудно разговаривать, трудно понимать тебя.

— А ты так неожиданно помолодела, — ответил я. — При чем не внешне. Внешне ты всегда выглядела очень молодой. С этим Майклом ты становишься беспечной, словно девочка. И я к этому тоже не могу привыкнуть. И даже не хочу к такому привыкать. Ты перестаешь быть собой — вот в чем проблема.

— Саш, не надо об этом, — она снова отвернулся, чувствуя себя неловко, и желая переключить внимание, спросила. — Ты сказал, что Айлин — ангел. А что такое ангел?

Ну вот, дожились… Я даже не подумал, что в этом мире нет понятия «ангел». Вернее, оно не распространено и имеет другие формы. И я сказал:

— Давным-давно в Персии люди верили, что каждому из нас в помощь от самого главного бога дается волшебное существо, которое нас ограждает от всяких бед. Существо это крылатое и, чаще всего, невидимое. Хотя при определённых условиях, может принимать видимые формы.

— Фея что ли? — улыбнулась графиня. — Какой ты фантазер.

— Это не фантазии, мам. Я же маг, и знаю несколько больше об этом мире и других мирах, — я повернулся на звук открывшейся из кухни двери.

Надежда Дмитриевна несла на подносе тарелку с горкой жареных карасей и рядом, под зеленой шапкой укропа исходила паром молодая картошка. Аромат жареной рыбы и укропа щекотал ноздри, желудок в предвкушении сжался.

— И половину бокала белого вина «Восточный Зефир», — попросил я служанку, решив, что сегодня несколько глотков мне пойдут на пользу.

— Саша! Что это такое! — возмутилась мама, но тут же под моим взглядом, сдалась. — Да, прости, ты взрослый. И мне, Надежда Дмитриевна, пожалуйста, то же самое. И анатолийский салат.

е спешил включить это странное, совершенно невероятное послание. Первой мыслью было, что кто-то в Палатах Надежды воспользовался эйхосом Синицыной, чтобы сообщить о ее гибели. Я же вызывал «Крылатых слуг Асклепия», значит номер моего эйхоса был в их базе информирования. Но дежурный Палат Надежды вряд ли бы стал слать сообщения с эйхоса Айлин. Тем более его должны были давно передать ее родителям.

Сейчас меня мало кто поймет, почему я не торопился прослушать сообщение. Любой бы другой сделал это, горя нетерпением, мгновенно, но я не спешил, прислушивался к ощущениям. Уже через несколько мгновений понял, что сообщение пришло не от кого-то другого, а именно от моей любимой подруги и она совершенно точно мертва — в этом я не ошибся.

Наконец я нажал вторую пластину, наполняя комнату голосом Айлин — его я не перепутаю ни с каким другим и не забуду никогда:

«Саш… Пожалуйста, не пугайся. Да, я умерла, но ты не бойся. Ты же лучше меня, знаешь, что это не страшно. Мне Артемида все рассказала. Первые минуты мне хотелось плакать, кричать, но постепенно я начала принимать неизбежность случившегося. Саш, я сейчас я приду к тебе. Еще раз прошу, ты только не пугайся».

Я закрыл глаза, стараясь почувствовать ее приближение, но Айлин пока не было. Вместо этого воображение настойчиво рисовало мою подругу в образе ангела. Том самом образе, который я видел в роковом сне: в белой одежде и с белыми крыльями, забрызганными кровью. Я отчетливо помнил, что пятна крови на белом казались еще более яркими и жуткими, чем они есть на самом деле. В какой-то миг показалось, что именно такой — белой, забрызганной кровью — она сейчас влетит в окно, и я глаза открыл. Увидел, как ветер качнул штору перед распахнутой створкой окна. Потом сам себя укорил за глупость такого видения. Ведь я — Астерий, и должен понимать, что в этом мире она не может стать ангелом. Не может, даже при том, что ее душа чиста и она вполне способна занять место в небесном сонме. На этой планете, носящей то же название — Земля и в небесах над ней, нет ангелов. Здесь взял главенство Сварог, за ним Перун и олимпийские боги. Да, есть множество других богов, но свита ни одного из них не предусматривает ангелов. А мысль, что Айлин могла бы стать ангелом, отчего-то очень беспокоила меня с самого начала и, скорее всего, я находил в ней больше приятного, чем печального.

Услышав шаги в коридоре, я встал и поспешил запереть двери, чтобы исключить неожиданное появление мамы. Когда я щелкнул замком и повернулся, Айлин уже была в моей комнате. Она стояла у окна, нерешительная, настороженная. Занавес за ней слегка покачивался, от дуновений ветра. Казалось, эти дуновения могут унести ее легкую полупрозрачную фигурку.

— Боги! — негромко, но из глубин души воскликнул я, в то же время понимая, что сейчас я не должен воздавать хвалу никому, кроме Артемиды. Я сделал несколько шагов к госпоже Синицыной, одновременно уплотняя свое астральное и ментальное тело. Еще шаг… Замер, разглядывая ее лицо, голубые глаза, в которых смешались сразу радость от встречи со мной, неловкость и страх. И эта девочка только что говорила мне, Астерию, чтобы я не боялся? Она сама дрожит от волнения, от неизвестности! Я порывисто обнял ее, поднял и прижал к себе.

— Как ты это делаешь⁈ Саш! — она открыла ротик от изумления. — Саш, меня же невозможно потрогать!

— Очень даже можно! — рассмеялся я и поцеловал ее.

— Прости меня, — шепнула она, когда наши губы разъединились. Голос ее был беззвучен, но я ясно слышал его в своем сознании.

— За что я должен тебя прощать? — я чуть отстранился, чтобы лучше видеть ее глаза.

— Что я такая дура. Настолько дура, что пошла в тот сквер. Они меня так напугали, будто тебя сейчас убьют. Я совсем потеряла голову. Думала, что на самом деле способна спасти тебя и побежала в сквер, — призналась она. — Потом я ничего не помню. Только бесконечный провал, бесконечная тишина, до тех пор, пока я не умерла.

— Ты просто очень доверчивая. Человек бывает доверчив вовсе не от того, что он глуп, но потому, что его душа, чище других и у него не слишком много болезненного опыта, предательств и обмана. Слушай, у тебя красивое платье, — я провел пальцами по голубому атласу. — Откуда оно? Ты же в тот день в сквере была в белом.

— Артемида и Аполлон одели меня так. Они не хотели, чтобы то платье напоминало мне о смерти. Саш, смерти нет. Ты же это знал? — ее глаза смотрели с надеждой и ожидали подтверждения.

— Это не совсем верно. Айлин, нужно даже в этом болезненном вопросе быть честными. Сказать, что смерти нет, равносильно что утверждать, будто не существует сна, и человек всегда бодрствует. Смерть есть, только ее не надо бояться. Страх проходит, когда понимаешь ее смысл и открывающееся за ней пути, — говоря это, я подумал об Аполлоне.

Хоть Лучезарный бог и родной брат Артемиды, но в нашей империи его не слишком жаловали. Ведь он остался преданным Зевсу — своему отцу, кстати, как и Артемида. Только Небесную Охотницу Россия приняла: строили здесь ей храмы, возносили хвалу и молитвы не меньше, чем Гере, а вот Аполлон остался отчужденным, возле отца. Лишь в Дельфах и некоторых других древних городах на юге по-прежнему охотно почитали его. Говорят с тех времен, с дней великого Торжества Перуна, даже божественное сияние Аполлона померкло, и все реже его величают Фебом. Но это не столь важно сейчас. Что нужно было Аполлону возле Артемиды — вот что заставило меня на миг задуматься от нем. Ведь после случая с Орионом Небесная Охотница не слишком ладила с братом.

— Да я понимаю. Но я не могу привыкнуть, Саш. Все перемешалось в моей голове. Смерть как бы есть, но ее нет. У меня будто есть тело, и ты даже можешь обнять меня, но тела у меня нет. И ты будто Саша, но ты — Астерий. Так мне сказала Артемида, — она смотрела на меня, не сводя глаз и я кивнул.

— Дорогая моя, к такому нужно лишь привыкнуть. Ты примешь это со временем, не спеши разбираться с тем, что кажется непривычно и пока неясно, — ответил я, пытаясь понять, какую судьбу приготовили боги для моей подруги, если проявили к ней столько внимания и забрали ее душу из потока перерождений. Просто так вряд ли кто-то из небесных будет делать такое. Или все-таки Артемида может для меня?

— Артемида сказала, что ты — Астерий. Что живешь множество жизней и почти равен богам, — Айлин прервала мои быстротекущие мысли.

Вот что ей сказать? Да, я должен ей сказать правду, но я бы не хотел говорить сразу так много, как уже сказала Охотница. Неужели она не понимает, что Айлин слишком потрясена произошедшим. Не нужно Синицыной так много сейчас.

— Да, Айлин. Это правда. Я не мог сказать это раньше. Ты бы не поняла и испугалась меня, — в этот раз я обнял ее очень осторожно, проверяя, не вызовут ли мои прикосновения ее протеста, но нет, она с желанием прильнула ко мне. — Ты этим расстроена? Я опасаюсь, что ты начнешь считать меня чужим.

— Уже нет… — она запрокинула голову, тряхнув розовыми волосами. — Раньше я могла бы испугаться. Теперь уже нет. Небесная Охотница мне очень многое объяснила. Она была так добра и утешала меня целый день. Потом я сидела в ее саду и смотрела на оленей и птиц, на цветы и маленький водопад. Мне казалось, журчащая вода капля за каплей наполняет меня покоем.

— Ты не знаешь, о чем говорил с ней Аполлон? — держа за руку я подвел Айлин к кровати, и мы присели.

— Говорили о Венере*, о Гере и каком-то пророчестве. Саш я ничего не поняла. И они мало при мне говорили. И еще… — она замялась, поджав губы.

(*Речь именно о планете Венера — пояснение в конце главы)

— Что «еще»? — я с улыбкой наблюдал за ней. — Нет, ты говори! Не смей что-то таить от меня, шутливо настоял я.

— Еще я боюсь Аполлона. Он красивый, но у него светятся глаза и мне страшно, когда он смотрит. Кажется, что от его взгляда можно сгореть, — ее щеки пошли румянцем.

Это было так мило и когда-то меня подобное удивляло: ведь в тонком теле нет крови, и она не может прилить к лицу. Но при этом в наших тонких телах остается очень много привычек и качеств, унаследованных от физического тела.

— В твоем состоянии его не надо бояться. Ты что-то недоговариваешь, Айлин. Пожалуйста, скажи мне все. Что они тебе обещали? Сказали, что будет с тобой дальше? — я чувствовал как-то ее очень беспокоит. Настолько, что она даже боится думать об этом.

Она отвернулась, упала в подушки, которые даже слегка не примялись под ней, и заплакала.

Я выждал с полминуты, поглаживая ее вздрагивающую спину. Потом полушепотом попросил:

— Айлин, пожалуйста, расскажи мне все.

— Артемида сказала, что сама объяснит все завтра. Ты должен прийти к ней, — она чуть повернула голову, поглядывая на меня из-под розовых разметавшихся волос.

— Почему ты плачешь? — я провел пальцем по ее шейке опускаясь ниже. Тонкое тело — это очень нежно, если только уметь его чувствовать. Если сполна предаться ощущениям, то пробирает ни с чем несравнимый божественный трепет.

— Потому, что у меня время только до утра. И еще потому, что… — она снова замялась.

— Ну? — я вязал ее ладошку.

— Потому, что Аполлон сказал, что я ему нравлюсь. Меня пугает, как это он сказал. Саш, я не знаю. Я ничего не понимаю, что происходит. Я не знаю, что меня ждет. А все, что сказала Артемида, мне так же непонятно. Но это еще не все, сейчас я скажу тебе самое страшное, — зрачки в ее голубых глазах расширились, превращаясь в черные дыры. — У меня времени только до утра и потом мы с тобой увидимся нескоро. Я не знаю даже когда. Артемида сказала, что наша с тобой встреча будет зависеть только от тебя, и могут пройти годы. Еще она сказала, что в какой-то большой книге пишутся новые страницы.

Я молчал несколько минут, лаская ее ладошку, обдумывая сказанное ей. Признаться, даже мне было многое непонятно. Непонятно почти все. Возникло острое желание мысленно воззвать к Фебу и сказать ему примерно так:

«Имей в виду, Сияющий, если ты обидишь Айлин, то ты будешь сожалеть об этом всю свою бесконечную божественную жизнь. Это говорю тебе я — Астерий. И ты должен знать, что это не пустая угроза человека. А если не знаешь, то спроси сведущих, что я сделал с богом Ананке».

Но я не стал так говорить, потому что не уверен, что его намерения по отношению к Айлин нечисты. И ссорится с могучим Фебом из-за непонимания, поспешности было бы очень глупым. Разумнее дождаться встречи с Артемидой. Я предполагал, почему Феб оказался возле сестры. Ведь прошлом Аполлон считался врачевателем более могучим, чем сам Асклепий, и Артемида могла позвать его, чтобы он помог вернуть к жизни Айлин. Если это действительно так, то я должен поклониться Охотнице низко в ноги, ведь тогда получается, она пошла на примирение с братом только ради меня, что не так просто при их космической упрямости.

— Хочешь чаю? — спросил я госпожу Синицыну. Видеть, как подушка проступает через ее полупрозрачное личико было так необычно, что заулыбался.

— Ты шутишь? Нет, ты издеваешься. Еще назови меня «Ай», — она слегка надула губы, но я-то знал, что ее обида ненастоящая.

— Нет, не шучу. Могу научить тебя пить чай даже в тонком теле, — ответил я.

— Ну, правда, Астерий? — она впервые назвала меня так.

— Правда. Разве Астерий посмеет обмануть Ай-лин, — ответил я, вставая с кровати.

— Пить в таком виде можно только чай? — она приподнялась, опираясь на локоть, так естественно, словно находилась в физическом теле. — Мне недавно хотелось пить, и я пробовала пить из родника в саду Артемиды, но ничего не вышло.

— Не только. Любые напитки. Хочешь кофе или, например, вино, — сейчас мне хотелось говорить с ней на легкие темы. Хотелось, чтобы она почувствовала себя увереннее, найдя хоть небольшую опору в обыденности. Тем более у нас так мало времени — всего лишь до утра. И когда Айлин немного обвыкнется и успокоится, тогда я на простых примерах смогу передать ей частицы своего знания и наиболее полезного опыта.

— А можно попробовать глоточек вина? — робко спросила она.

— Можно. Только для этого мне придется спуститься вниз, а ты останешься здесь одна. Что будешь делать, если в комнату зайдет моя мама? — я смотрел как она захлопала ресницами, ища ответ.

— Попробую спрятаться за штору или нырну под кровать, — она тоже встала, озираясь.

— Нет, Айлин. От тебя исходит свет. Его будет видно через штору. В твоем случае самый лучший способ спрятаться — это стать невидимой, — я вполне понимал, что незначительную плотность и видимость ее телу придала Артемида или Феб, и сама госпожа Синицына вряд ли что умела. — Иди сюда, — взяв ее руку, я подвел Айлин к зеркалу. — Смотри на себя и просто представляй, как ты становишься легче, прозрачнее.

Прошло около минуты, я видел напряжение на ее лице, но пока не случилось никаких перемен. Да, легко говорить об этом мне — магу, и не так легко сделать то, что я сказал обычной девушке, пусть даже мертвой.

— Давай тогда так, Айлин. Внимание только на ладонь правой руки, — медленно проговорил я. — Вытяни ее перед собой. Теперь почувствуй в ней легкость. Почувствуй, она становится легче. Еще легче с каждым мгновением. Легче воздуха и прозрачной как воздух.

— Саш! Она поднимается! Сама! — испуганно воскликнула госпожа Синицына. — Ой, ее почти невидно.

— Не сама. У самой руки нет сознания. Зато оно есть у тебя. Именно ты управляешь всем, что касается твоего тела, независимо тонкое оно или плотное. Запомни! — я мягко повернул ее к себе: — Запомни, Айлин! Это очень важно! Ты и только ты хозяйка своего тела и своего сознания! Не боги и никто иной! Если ты это запомнишь, примешь как единственную истину, то никто не будет властен над тобой! — говоря это, я отпечатывал эти важнейшие мысли в сердцевине ее сознания. Да, они пока чужие — они мои. Но скоро, после подтверждения их собственным опытом, они станут ее мыслями.

— Да, Астерий, — робко сказала она.

Я знал, что в эти мгновения Айлин напугана моей неожиданной экспансией, но так было нужно. У нас не оставалось времени, чтобы делать все мягко. Мне требовалось нажать на нее, чтобы она впустила мою силу.

— Отлично. Теперь неспеша сделай невесомой и прозрачной вторую руку, — я отпустил ее, предоставляя больше свободы.

Несколько минут у нее не получалось, и я помогал ей акцентировать внимание. Когда с левой рукой случилось то же самое, что и с правой, я сказал:

— Ты молодец. У тебя очень хорошо получается. Теперь я схожу вниз, за вином, чтобы отпраздновать твое превращение из живой Айлин в бессмертную, а ты продолжай тренироваться. Чтобы вернуть рукам видимость, нужно все проделать наоборот: почувствовать их вес и плотность. Можешь поиграть с другими частями тела.

— Но я еще не могу стать невидимой вся. Если она увидит меня без рук, думаю выйдет еще хуже, чем если бы с руками, — заметила моя подруга.

— Придется рискнуть, — улыбнулся я.

Хотя у меня была мысль, запереть дверь со стороны коридора, я этого делать не стал. Надеюсь, обойдется. Тем более, графиня постепенно отвыкала от привычки заходить ко мне по вечерам.

Я быстро спустился в погреб, взял бутылку «Крымский Закат», затем прошел в столовую, чтобы откупорить вино, взять два бокала и сладости. Когда я вернулся, Айлин в комнате не было.

Поставил бутылку на стол, рядом бокалы и огляделся. Госпожа Синицыной не было видно, но разве Астерия можно просто так обмануть? Я уже знал, что у нее получилось сделать невидимым тело, и что она, очень довольная этим фокусом зависла, над кроватью. Делая недоуменным лицо, я позвал:

— Айлин! Ты где? Обещала остаться до утра! Где же ты, Айлин?

И когда я почувствовал, как она приближается ко мне сзади, мигом повернулся, пытаясь схватить ее проекцией своих рук. Конечно, Синицына была так бесплотна, что выскользнула. Следом в своем сознании я услышал ее звонкий смех.

Снова обретая видимость и плотность, она опустилась на кровать. Игры с госпожой Синицыной — это прекрасно, и я был готов провести с ними много ночей подряд. Только у нас не оставалось времени на них. Я хотел успеть приготовиться к утру: и не отдавать Айлин, даже если за ней пожалует сама Артемида. По крайней мере не отдавать до тех пор, пока не будет уверенности, что будущее Айлин мне самому по-душе. Даже винопитие, я решил превратить в маленький полезный урок для моей подруги. Налив в каждый бокал по несколько глотков темно-пунцового напитка, я подал один ей и сказал:

— Каждая вещь в этом мире обладает тонким телом, состоящем из нескольких видов энергии и информации. Вино, конечно, не исключение. Почти все его свойства есть так же в тонком теле вина. И ты их можешь сейчас попробовать. Это очень увлекательно и познавательно. Сейчас ты узнаешь о содержимом бокала, гораздо больше, чем может показать зрение, больше, чем может дать вкус и обоняние. Поднеси бокал к губам, немного наклони его, так, как если бы ты была во плоти и хотела, чтобы вино лишь коснулось твоих губ.

Когда Айлин это сделала, я сказал:

— Теперь пей его мысленно. Ярко представляй, как это происходит, почувствуй его вкус.

Первые ее глотки, вышли неумелыми, несколько судорожными, но я видел, что у госпожи Синицыной все получилось.

— Астерий! — воскликнула она. — Оно сладкое! Пахнет сандалом и немного ромашкой!

— Верно, — я тоже сделал два маленьких глотка, задерживая напиток во рту, ощущая его сладость и приятную терпкость. — Только не увлекайся. Вино в твоем бокале не будет кончаться, и от питья его тонкого тела тоже можно опьянеть.

— Астерий, я люблю тебя! — она прижалась ко мне. — А целоваться так можно?

— Даже нужно, — я обнял ее и несколько минут мы пили губы друг друга.

Но скоро приятное пришлось отложить на потом. Я не стал говорить Айлин, что попытаюсь не отдавать ее утром богам, потому что сам не представлял, с чем могу столкнуться. Вместо разговоров о предстоящем дне, я дал ей полезные практики для работы с вниманием и тонким телом, а сам начал перебирать древние заготовки, которые могли бы пригодиться утром. Остановился на «Коолан Байти», что в переводе с лемурийского означает «Кокон Бабочки». Его требовалось прокачать в первую очередь. А также подготовить пару полезных шаблонов.

Уснули мы лишь ближе к рассвету. При чем, мне пришлось Айлин научить как переходить в сон. Чтобы успешно развиваться на тонком плане и запасаться энергией, отдых необходим.

Справа от кровати зачалось оранжевое свечение. Оно уплотняясь, принимая форму огромного миндального зерна. Обычно пришествие бога сопровождалось жемчужным или золотистым светом, но сейчас сияние внутри пространственного зерна окрасилось красным, и я понимал причины — Феб гневался. Вот проступила его фигура, поначалу бледная, но быстро обретающая мускулистую плоть.

— Как ты посмел, смертный⁈ — проревел он так громко, что голос олимпийца вполне могли услышать на первом этаже. — Думаешь препятствовать мне своей жалкой магией⁈

— Величайший, разве жалкая магия способная препятствовать твоей могучей силе? — я понимал, что лучшим исходом нашей встречи может быть лишь то, что Феб уйдет, оставив Айлин в покое, и при этом не станет мне врагом. Мне достаточно Посейдона. Хотя после всего случившегося, Геру тоже нельзя причислить к тем, кто не желает сводить со мной счеты.

— На колени, ничтожный человек! — он властно вскинул руку.

Я тут же почувствовал давление сверху. Огромное. Словно на плечи возложили неподъемный груз. Кости будто заскрипели и ноги подогнулись. Магия Небесных значительно отличается от людской и имеет иную природу, но то, что Феб делал сейчас, старясь меня преклонить и пожирая меня гневным взглядом, очень похоже на кинетическую волну — мягкую разновидность кинетического удара. А в кинетике Астерий — прекрасный специалист, нравится это потомку Зевса или нет. В ответ я вскинул правую руку, противопоставив его давлению свое, не слишком усердствуя, чтобы экономить силы.

— На колени, червь! — его лицо побагровело, в глазах зачалось свечение.

— Может быть, сестра тебе не сказала, что вовсе не червь, а Астерий? У тебя что-то со зрением или провалы в памяти? Не помнишь, что я сделал с богом Ананке? Успокойся Феб, глупость не красит Небесных, а гнев и несдержанность иногда лишь указывают на бессилие, — превозмогая его безумное давление, я выпрямился. Левой рукой активировал шаблон температурной магии и начал плавно я повышать температуру вокруг Аполлона. Так, чтобы ему в земном теле стало совсем неприятно, и в то же время, чтобы избежать возгорания — хватит вчерашнего пожара на Махровской.

— Я убью тебя! — прорычал он, скрипнув зубами. С его лба начали скатываться крупные капли пота, пар пошел от мускулистых плеч.

— Тебе жарко, Небесный? Могу охладить все той же жалкой магией. Что она для великого бога! — я резко поменял температурную направленность. Теперь можно было не осторожничать, резко дохнуло холодом.

Я чувствовал нарастающий страх Айлин, но она не отвлекала меня, терпеливо молчала, и за это ей поклон. Очень не вовремя раздался стук в дверь. Я догадался, что служанка принесла завтрак. Отправить ее назад? Молчать, не отзываться? Глупо. Будет лишь надоедать стуком. Я сказал громко:

— Ксюша, зайди! — и как открылась дверь, добавил: — Быстро поставь завтрак на стол и молча уходи! Молча и быстро — так надо!

— Смертный, ты понимаешь величину моих сил! Я могу уничтожить тебя! — проревел Аполлон под звук распахнувшейся двери. Его лицо стало покрываться инеем.

Следом я услышал испуганный визг Ксении и топот ее быстрых ножек. Кажется, завтрак она не занесла. Через миг донесся звон разбитой посуды. Я снова резко поменял знак температурной атаки: лицо олимпийца оттаяло, потекло обильными каплями. Одновременно бог начал сдаваться: я почувствовал, как его давление сверху ослабевает. Аполлона нельзя недооценивать. В ярости он вполне мог материализовать свой славный лук и даже ударить молнией, но на этот счет у меня тоже был ответ. Видимо, брат Охотницы решил не переходить ту грань, за которой противостояние приобретает самые жестокие формы.

Я снова слышал шаги в коридоре, одновременно, ослабляя температурное воздействие на Аполлона: если он отступает, то не стоит унижать его чрезмерным проявлением силы.

— Ты горько пожалеешь, Астерий! В первую очередь ты сделаешь хуже ей! — Феб кивнул на серебристый кокон, который скрывал Айлин. — Я старался для нее по просьбе своей сестры. Но вижу у тебя слишком мало ума, чтобы понять и по достоинству оценить помощь богов.

— Тебе следовало не пытаться подавить меня своей неуместной силой, а просто все объяснить. Пока я не узнаю, о ваших планах на Айлин, ее никто не получит. Можешь то же самое передать Артемиде, — ответил я, видя, как его тело начинает бледнеть, и чувствуя, что за моей спиной у открытой двери стоит Елена Викторовна.

Едва сын Зевса исчез, как графиня, окончательно осмелев, ворвалась в комнату.

— Саша, что это значит? — начала она, бросая быстрые взгляды то на меня, то на полупрозрачный кокон, в котором проступала Айлин. — Знаешь, как ты напугал Ксению? Она упала на лестнице вместе с твоим завтраком. Убегала бедняжка отсюда. И кто это вообще был?

— Мам все нормально, — я взял ее руку, тут же запуская «Капли Дождя», которые прошлый раз очень помогли снять с графини волнение. — С Ксенией вышло, конечно, не хорошо, — продолжил я. — Не вовремя ко мне пожаловали гости. Видишь ли, Аполлон ко мне заглянул. Принесло его с самого утра, — сбивчиво объяснял я, опасаясь, что мама узнает Айлин, и тогда потребуется гораздо больше объяснений.

— Аполлон? Он же брат нашей Заступницы? — видно было по всему, что расслабляющая магия подействовала, и мама решила в этот раз вести себя вполне разумно, без шквала эмоций и истерики. Заметив мой кивок, она продолжила: — Но вы с ним как-то не мирно разговаривали. Я же слышала, он угрожает тебе. Скажи честно, у тебя испортились отношения с Артемидой?

— Нет, мама. Нет. Это не у меня с ней отношения испортились, а у Лучезарного. Возможно, ты что-то упустила… Я имею в виду в познании истории Небесных. У них испортились отношения много тысяч лет назад, после того как Аполлон очень нехорошо поступил с Орионом, — напомнил я. — Насчет меня не беспокойся. Кое-какие разногласия есть, но все это можно утрясти чуть позже, — вот здесь я очень преувеличил. «Чуть позже» может затянуться этак на семь-десять тысяч лет. Если я не ошибаюсь, мой конфликт с Посейдоном примерно такого возраста, и вряд ли разрешится в обозримом будущем. Обозримом, даже с точки зрения вечных.

— Хочешь я помолюсь Артемиде? — графиня прошла в комнату дальше, со все большим интересом поглядывая на серебристый кокон, окружавший кресло и девушку в нем.

Пройдя еще несколько шагов, она все-таки смогла разглядеть лицо госпожи Синицыной, при всем том, что моя подруга всячески не хотела встречаться с ней взглядом и отвернулась к стене. Я видел, как Айлин пытается раствориться: отчасти у нее побледнели руки. Но из-за сильного волнения Синицына никак не могла взять управление телом под контроль. И когда графиня все-таки узнала, кто скрывается под полупрозрачной завесой с практически незаметными руками, лицо ее вытянулось, она издала возглас, выражавший изумление и ужас.

— Здравствуйте, ваше сиятельство! — выпалила Айлин, вставая с кресла. Ее беззвучный голос прозвучал в сознании графини так же ясно, как и в моем.

— Саша! Это же Айлин! — мама вцепилась в рукав моего халата.

— Верно, — согласился я, взяв ее ладонь и посылая ей еще одну порцию «Капель Дождя».

— Она же умерла! И почему она без рук⁈ — Елена Викторовна даже содрогнулась.

— Мам, давай отнесемся спокойно к этому вопросу. Давай будем рассудительны. Ты же знаешь, что я маг? — я повернул ее к себе.

— Да, — согласилась графиня.

— Вот! — здесь я выдержал многозначительную паузу. — А маги умеют всякое. Мы с Айлин соскучились друг за другом, и ее душа пришла ко мне в гости. Все просто, правда? Обычный маг обычным образом приглашает в гости душу своей лучшей подруги. А руки… Руки у нее вполне есть. Просто я учу ее некоторым магическим приемам, делать тело проявленным и непроявленным. Удобнее всего учить на примере рук, — терпеливо пояснил я и сказал Синицыной: — Ай, пожалуйста, верни видимость рукам. А то мою маму это нервирует.

— Я не «Ай»! — обиженно отозвалась госпожа Синицына, но видимость рукам вернула.

— Все, мам. Больше ни о чем не беспокойся. У нас все замечательно. Пойди, пожалуйста, распорядись насчет завтрака. А то видишь, не донесли мне, — сказал я, и, взяв графиню под руку, проводил ее к двери.

— Айлин тоже будет завтракать? — уточнила Елена Викторовна.

— Нет. Она этим больше не занимается, — мне стало смешно от всей глупости ситуации, но мою улыбку тут же прервало ощущение чьего-то близкого присутствия сзади. И я уже знал чьего.

— Саша! Там снова происходит что-то! — сообщила графиня, повернувшись.

— Мама, я знаю. Все знаю. Пожалуйста, не мешай мне сейчас. Распорядись насчет завтрака, я скоро спущусь, — выпроводив Елену Викторовну в коридор, я решительно закрыл дверь.

— Радости тебе, Астерий! — Артемида стояла вся в жемчужном свечении, трогая рукой поверхность «Кокона Бабочки».

— И тебе Небесной Радости, Прекраснейшая из богинь! — я подошел к ней. Мгновенно пришла в голову мысль, что, если Охотница сейчас позволит прикоснуться к себе, значит между нами ничего не поменялось, и возможно это укрепит мою надежду, что наше взаимное доверие пока нерушимо.

— Я, наверное, неправа, что не предупредила тебя, — сказала богиня, в тот момент, когда я взял ее ладонь.

— Я сбит с толку и потрясен, моя дорогая, — я впервые назвал ее так, пытаясь прочесть в глазах Охотницы реакцию на слишком смелое обращение человека к богине. — Ты же знаешь, что значит для меня Айлин и как я дорожу ей?

— Да, я знаю. Я чувствовала твои переживания, — она кивнула. — Знаю о твоем гневе, вырвавшемся в клубе на «Кровь и Сталь». Астерий, это было слишком. Последние дни, я стараюсь больше знать о тебе. А Феб, как всегда, не прав. Я накричала на него и заставила немедленно уйти от тебя.

— Спасибо, — я обнял ее и успел поцеловать в краешек губ.

— Астерий, не надо сейчас так, — она отстранилась. — Я не могу здесь находиться долго. Пришла сказать, чтобы ты обязательно пришел сегодня в мой храм на Гончарной. Только, ввиду новых обстоятельств, ты должен прийти раньше. Буду ждать к шестнадцати. И обязательно приходи с Айлин.

— Хорошо. Буду. Только пообещай, что Айлин никто не попытается забрать у меня, — я внимательно смотрел в ее безумно-красивые глаза. В них сегодня виделось меньше небесной голубизны, но больше серебряного блеска.

— Обещаю: Айлин насильно у тебя никто не посмеет забрать. И говорить мы будем именно о ней, поэтому она должна присутствовать. О ней и о пророчестве. Все, я спешу. Выпусти, наконец, девушку из своей клетки, — она еще раз коснулась кокона, словно проверяя его прочность и отступила.

— Да, прекраснейшая. Мы верим друг другу, и это дорогого стоит, — я выделил последние слова особой интонацией. — По крайней мере для меня. Надеюсь и для тебя тоже ценно это доверие и наши отношения.

Охотница отступила на несколько шагов и произнесла:

— С Фебом ты был великолепен. Мне очень понравилось. С твоей стороны вышло не грубо, но в то же время убедительно. Ты ясно показал свою силу и разумную сдержанность. Буду ждать тебя, — она начала растворятся в жемчужном свете.

— Боги… надеюсь, нас хоть на это утро оставят в покое, — проводив взглядом Охотницу, я повернулся к Айлин и начал неторопливо рассоздавать кокон.

Особенность этой магии в том, что ее гораздо легче создать, чем потом снять, но в этом заключается ее надежность. Серебристые нити бледнели и постепенно растворялись, открывая все еще взволнованное личико Синицыной.

— Саш… — произнесла она, глядя на меня с каким-то непонятным пока напряжением.

— Да? — я провел рукой ниже, на уровне ее груди, растворяя сложные сплетения кокона.

— Ты целуешься с самой Артемидой? — спросила Айлин.

— Тебе это не понравилось? Ревнуешь? — сложный узел магических нитей наконец поддался мне.

— Нет. Просто не думала, что она может такое позволить. Ты с ней общаешься так, будто она — твоя девушка. Я просто не понимаю и волнуюсь, — Синицына попыталась мне помочь, дергая серебристые нити.

— Ты же знаешь, что я не только Саша, но и Астерий. Мы с Артемидой знакомы очень давно, — ответил я.

Что сказала ей Небесная Охотница об Астерии, я не знал, поэтому не стал говорить большего.

— А ты с Ковалевской уже целовался? — неожиданно спросила она.

— Айлин! Ну что за вопрос. Ты же сказала, что не ревнуешь и не против моих отношений с ней, — мои движения стали резче и решительней, нити распускались быстрее.

— Я не ревную. Мне хочется, чтобы тебе было хорошо. Но мне интересно, — она хитренько улыбнулась.

— Да, я целовался с Ковалевской. Кстати, она на самом деле переживала за тебя в тот день, когда тебя ударили ножом, — я присел на корточки, чтобы закончить с остатком кокона внизу.

— А кто лучше целуется: я, Ковалевская или… — госпожа Синицына положила ладошку мне на голову, — Артемида? Ах, да, у тебя еще есть Ленская…

— Айлин, лучше всех целуюсь я. Понятно? — закончив с коконом, я подхватил ее на руки, и она рассмеялась. — И сейчас я пойду на завтрак, ты можешь пойти со мной, если станешь невидимой или побудь здесь, — при всей своей осторожности, я подумал, что на обещание Артемиды можно положиться. Не припомню случая, чтобы ее кто-то уличил в обмане. С другой стороны, нельзя было исключать появление Аполлона. — Нет, все же пойдем со мной, — решил я. — Только молчи, постарайся быть незаметной: внизу слуги, их не надо пугать и давать повод для ненужных разговоров.

Когда я спустился в столовую, мама сидела за столом. Прислуживала нам Ксения. Увидев меня у двери, она побледнела, подрагивающим голосом проговорила перечень блюд на завтрак, и когда я сделал выбор, поспешила скрыться на кухне.

— Саш, ты мне объясни, Айлин теперь призрак что ли? — спросила мама, неторопливо поедая овсяную кашу. И было видно, моя расслабляющая магия оказала на нее весьма благотворное действие.

— Не совсем так. Но для простоты, можешь считать ее призраком, — я отодвинул стул и присел, стараясь одновременно контролировать тонкий план.

— И она теперь будет жить у нас? — графиня случайно стукнула ложкой по тарелке.

— Пока еще не решено. Посмотрим. Здесь замешаны кое-какие интересы богов. Мам, пожалуйста, не надо лезть в эту непростую тему, — я повернул голову, наблюдая с какой настороженностью Ксения подносить мне завтрак.

Если бы она почувствовала, что Айлин сейчас находится всего в шаге от ее, то наверняка бросила поднос и убежала.

— А почему ты держал эту Синицыну в серебряной клетке? Она опасна, да? — продолжила расспросы мама.

Я побоялся, что Елена Викторовна скажет что-то обидное для моей подруги и произнес:

— Нет, не опасна, она сейчас невидима и стоит недалеко от тебя. А то, что ты называешь «клеткой» являлось особой защитной магией. Считай, в этом заключался мой магический эксперимент. Мам, давай остановимся на этом — это слишком обширная тема, если в нее погружаться, придется пояснять очень долго. Ты же сама говорила: разговаривать во время еды — признак плохого воспитания, — я придвинул тарелку с гречневой кашей и тушеной индейкой.

Дальше мы ели молча. В столовой повисла тишина, которая для кого-то превратилась в беспокойство и напряжение. Я чувствовал, как оно исходит от Ксении. Кажется, после случившегося она испытывала ко мне страх. И когда служанка удалилась на кухню, чтобы принести кофе, мне захотелось испытать на ней старую магическую заготовку. Ей в этом мире я пользовался всего дважды: один раз из любопытства прикасаясь к Даше, и проверяя ее отношение ко мне; и второй проверяя эмоциональное состояние мамы. Тихонько я активировал шаблон «Мангад урф», что в переводе означало «Золотой срез», и когда Ксения поставила на стол кофейник, я задержал ее руку со словами:

— Ксюш, ты сильно испугалась. Извини, так вышло. Не успел предупредить, что в комнате я не один.

— Что вы, ваше сиятельство. Я… — она жутко покраснела. Потом резко побледнела, пытаясь что-то выговорить, но смогла лишь произнести: — Простите, простите, я пойду на кухню…

Ксения тут же исчезла за дверью, а мой ментальный импульс вошел в нее и вернулся, принеся следующее:

«Сильный страх на грани паники. Огромное чувство неловкости. Непонимание. Интерес к вам. Влечение к вам».

— Саша, ты не должен извиняться перед служанками, — чуть наклонившись ко мне, строго сказала мама. — Не позорь меня.

— Мам, нет ничего дурного в том, чтобы извиниться перед человеком, которому ты доставил неприятности. Этим можно лишь заслужить уважение и добрые отношения, но никак не позор, — ответил я, принимаясь за кофе.

Говорить на ухо не имело никакого смысла, ведь то, что мы хотели донести друг другу, передавалось ментально. Но Айлин к этому не привыкла: она еще нескоро расстанется с привычками, связанными с физическим телом. А мне такое общение доставляло удовольствие. Наверное, я тоже подсознательно цеплялся за ее тело и нашу прежнюю манеру общения. Ведь на уроках я часто что-нибудь шептал ей на ухо, и она отвечала с полной взаимностью, делая это намеренно щекотно.

— Мне просто интересно, — после некоторого молчания, сказала Айлин.

— Мне тоже, — и я не шутил: на самом деле мне интересен процесс и ощущения. Как это произойдет при том, что у моей подруги нет физического тела? Что мы при этом испытаем? Ведь к своему стыду (или, наоборот, к чести) за многие тысячи лет я не делал это с тонким телом, если не считать забавного происшествия с призраком эльфийки.

— Может быть тогда правильнее было бы запереть дверь? — предположила госпожа Синицына.

— Может быть, — согласился я. — И я это сделаю, а ты уплотнись насколько сможешь.

Я не торопился: ведь Синицыной, ввиду отсутствия опыта, сделать такую малость как уплотнение тонкого тела не так просто. Встав из-за стола, я убрал прошитые преобразователи в пустую коробку, затем подошел к двери и повернул рычажок замка, громко щелкнувшего в тишине. Бросил взгляд на эйхос, лежавший на столе и вспомнил, что еще не прослушал сообщение от баронессы. Его не хотелось слушать при Айлин, ведь Талия бывает очень несдержанной на язычок и может наговорить много глупостей и такого, что госпоже Синицыной лучше не слышать. Но пока Айлин, закрыв глаза, сосредоточенно выполняла технику уплотнения, я перевел устройство на низкую громкость и все же рискнул. Нажал вторую пластинку и поднес эйхос ближе к уху:

«Бл*дь, ты же дома, да? Эта дура сказала, что тебя нет в школе. Я про Грушу, если не понял. Ну, сам знаешь после Ржавки, она конченая дура. И я не пошла. Ну какая школа, чертовой матери? Вообще не хочу учиться — не мое это. Жди меня дома, заеду к тебе после обеда. Не бойся, трахаться не будем — мы не посмеем омрачить память о твоей Айлин. Да, кстати, ты долго собираешься не трахаться?».

При звуке своего имени, Синицына открыла глаза. Наверное, она частично слышала сообщение, но не спросила ничего, только сказала:

— Лучше у меня не получается. Посмотри, так нормально?

Я сел рядом с ней на диван и переводя внимание на тонкий план, провел кончиками пальцев по ее волосам: они оказались вполне осязаемыми.

— Да, очень хорошо, — подтвердил я.

— Только проблема… — Айлин придвинулась ко мне и произнесла тихо: — Я не могу раздеться. У меня не получается. Даже пуговицу на платье не могу расстегнуть.

— Да, это проблема, — согласился я, посмеиваясь. — В твоем случае есть два способа раздеться. Первый, это перестать ассоциировать одежду с собой. А второй, просто представить себя раздетой. Сделать это уверенно и бескомпромиссно.

— Саш, но как? — Синицына приподняла край платья, потянула за него.

— Ладно, давай тогда так. Так, как ты это делала с рукой. Идем, — подвел ее к зеркалу. — Точно так, как ты делала руку прозрачной, проделай с одеждой. Ясно представляй, как она растворяется, исчезает совсем.

Вот теперь, помня прошлый опыт, госпожа Синицына легко справилась с этой пикантной задачей. Меньше, чем через пару минут, она стояла перед зеркалом совершенно голая. Я прижался к ней сзади и положил ладони на ее аккуратные груди, чувствуя, как от моих прикосновений ее соски стали остренькими и твердыми. Реакции тонкого тела, тем более после его уплотнения, полностью повторяли то, что произошло бы с физическим. Этот эффект в магии называется «памятью энергетических тел». Айлин даже задышала чаще, хотя ей не требовался воздух. И чаще забилось ее несуществующее сердце.

— Тебе нравится, — прошептал я ей на ушко.

— Да… — беззвучно прошептала она. — Ты тоже разденься. Хочу тебя трогать.

И как мне было не подчиниться. Я жаждал ее и жаждал получить необычный чувственный опыт.

— Это тоже, — пальчики моей подруги коснулись моих вздыбленных трусов — их я не спешил снять.

— Все, не дразни меня, — я подхватил ее на руки как пушинку — на самом деле, даже после уплотнения, она весила не более птичьего пера.

Через миг мы очутились в постели и слились в долгом поцелуе. О, да! Губы в тонком мире можно пить, еще как! Айлин, конечно, была сверху. Ее живот, нежный, едва ощутимый, прижимался к моему члену. Чтобы острее ощущать каждое ее касание, я весь перешел в восприятие тонкого плана. По сути, сам стал таким же как она, а мое физическое тело лишь следовало энергетическим телам.

Синицына целовала мою грудь и опускалась ниже, к моей гордо торчавшей твердыне.

— Расслабься! — повелела она, чувствуя мое напряжение от несколько необычных ощущений — ощущений похожих на те, которые бывают от теплого ветра, играющего волосками на теле. Только эти ощущения касались не только кожи, но проникали гораздо глубже. Ее губы спустились до живота и еще ниже.

— Ай! — вздрогнув, сказал я.

— Я не «Ай»! — она выпустила из ротика головку моего члена.

— Я не в этом смысле. Очень щекотно, — пояснил я, поглаживая ее волосы.

От игры ее губ и язычка меня начало пробирать блаженство. Очень похожее на то, которое бывает от ощущений физического тела, но более легкое и глубокое. Это можно сравнить с теплым ветерком, который обдувает не только кожу, но проникает внутрь. Чувствуя мой все более страстный отклик, Айлин принялась играть смелее, настойчивее. Мой воин полностью исчезал в ее ротике. Я потянулся, кое-как пальцы добрались до ее самого чувствительного места. Несомненно, в тонком теле оно оказалось там же — между ножек. Мои пальцы нежно, почти невесомо коснулись там, и госпожа Синицына затрепетала. Показалось, что ее тело уплотнилось еще больше, она издала беззвучный стон, ясно отразившийся в моем сознании, и я тут же подался этому чувству сам, всецело, до глубочайшего трепета. Взорвался, брызгая вполне материальным семенем. Айлин издала долгое м-м-м… не сразу оторвавшись от моей тверди.

— Как это может быть, Саш? — она приподняла личико, забрызганное моим излиянием.

— Значит, может, — я не стал объяснять как. Разве сейчас это важно. Вместо этого сказал: — Видишь и по ту сторону смерти вовсе не плохо.

Капли на лице Айлин начали пропадать сами собой, наверное, от того, что она забыла о них — это естественный астральный эффект: когда что-то упускаешь из внимания, оно исчезает. За то на простыне оказалось немало влажных пятен.

Прижавшись, мы лежали минут десять, поглаживая друг друга и подразнивая. Делая это все менее сдержанно. Я ласкал ее кису, в ней не было влаги, но чувствовалась трепетная нежность, в которую хотелось погружаться, стать единым с ней.

— Больше не могу, — шепнула Синицына и села мне на живот, невесомая, испускающая слабое свечение, прекрасная.

В нетерпении она сама нашла твердый член, и он погрузился в нее сразу на всю глубину. Айлин вскрикнула от сладостного ощущения, приподнялась и опустилась на него резче. Очень непросто передать ощущения словами для тех, кто привык воспринимать мир и людей лишь физическим телом. Она превратилась для меня в волну, накатывающуюся на твердь и проникающую в меня до самых глубин, заполняющую каждую частицу моего тела. Я знаю, что Айлин чувствовала то же самое. И еще мы чувствовали сладкий ток, приятное напряжение которого росло с каждым нашим движением и поднимало нас на вершину блаженства.

Наша игра длилась чуть больше обычного, вдруг Айлин вскрикнула и задрожала. Я не заставил себя ждать: от безумных ощущений тут же взорвался в нее.

Мы повалялись еще немного в постели, расслабляясь и шепча друг другу на ухо приятные слова, делясь впечатлениями от совершенно нового опыта для нас двоих. Время приближалось к обеду, и мне следовало заняться намеченными делами. Хотя бы основными — прошивкой эрминговых преобразователей, которые очень ждал Жорж Павлович. Снова знакомство с древними реликвиями — пластинами со Свидетельствами Бархума откладывалось на неопределенный срок. Вот так странно: отец охотился за ними едва ли не половину жизни, и я не меньше его осознаю их важность на пути к тайнам арийских и доарийских виман. Но я до сих пор не имел возможности даже ознакомиться с ними, хотя они преспокойно лежали в моей комнате, в тайнике. Не ознакомился потому, что я не хочу лишь беглого взгляда, а хочу сразу подойти к их изучению со всей серьезностью, основательно. Надеюсь, выкроить время на это на следующей неделе.

Сходив в ванную и переодевшись, я отнес первую партию преобразователей дворецкому и скинул сообщение Жоржу Павловичу, чтобы тот прислал курьера. На обед пошел без Айлин. Она сказала, что, даже оставаясь невидимой, чувствует при Елене Викторовне сильную тревогу и попросилась остаться в моей комнате. Возникла некоторая сложность, чтобы снова ее приодеть, но совместными усилиями мы вернули прежний наряд на ее тело. Первоначальные опасения, что мою подругу может забрать Аполлон постепенно развеялись. Если бы Лучезарный снова устремился к этому, то уже проявил бы себя.

На обед нам прислуживала Надежда Дмитриевна. Мама за столом много говорила, пыталась выведать, как долго у нас будет Айлин и о моих планах относительно нее, я, же поглощая борщ, всячески уворачивался от прямых ответов. Лишь когда настойчивость Елены Викторовны стала чрезмерной, сказал:

— Мам, завтра я поеду на похороны Айлин. Давай не будем пока поднимать эти вопросы. Тем более почти все они еще не решены и зависят от многих пока неясных причин.

— На похороны? — мама так и застыла с ложкой во рту.

— Да, на похороны. Тело Айлин в гробу и его, скорее всего предадут земле. Не думаю, что Синицыны предпочтут ритуал сожжения, — сказал я, закончив с первым блюдом.

— Ах, ну да. Она же все-таки умерла, — наконец согласилась графиня.

В этот момент пискнул мой эйхос. Пришло сообщение от Скуратова. Разумеется, слушать его при маме я не стал, но тут же вспомнил о послании от баронессы Евстафьевой, грозившейся заехать ко мне после обеда. Риск того, что она появится в ближайшее время был велик. В мои планы не входило знакомить ее с Айлин, тем более в таком виде и пока я это обдумывал, я даже не подозревал, какой забавный сюрприз меня ждет. Оказывается, Талия уже прибыла, и прошла на второй этаж в тот момент, когда дворецкий отлучился на несколько минут. Охранники из «Цитадели» ее задерживать не стали, так как знали баронессу, как человека свободно вхожего в наш дом.

Что произошло нечто незапланированное я понял, выйдя из столовой и прослушивая сообщение от Скуратова:

«Ваше сиятельство, есть некоторые результаты. Пока очень скромные, предварительные, но все же кое-что можем вам сообщить. Если есть желание, подъезжайте к нам или назначьте время, я к вам заеду в любой день кроме воскресенья».

Слушая глуховатый голос сыщика, я обратил внимание, что перед окнами нашего особняка стоит эрмимобиль с серебристой эмблемой «Извозе Костина», которым часто пользовалась баронесса Евстафьева. И я остановился, ожидая, что сейчас откроется дверь машины и из нее выйдет Талия Евклидовна. И мне придется ее разочаровать. Даже не позволить подняться в мою комнату на перекур. Однако один из охранников «Цитадели» сообщил:

— Ваше сиятельство, баронесса к вам. Уже зашла, поднялась.

— Бл*дь! — только и выговорил я, и побежал наверх, перепрыгивая через ступеньки. — Давно? — спросил я, повернувшись.

— Минут пять как, — ответил тот же охранник.

Идя быстрым шагом по коридору, испуганных криков я не услышал. Когда распахнул дверь, увидел госпожу Евстафьеву стоявшей с зажженной сигаретой напротив Айлин. До меня донеслось лишь последнее, сказанное Талией:

—…ец! Я тоже так хочу! И летать можешь?

— Да… — скромно ответила Айлин, завидев меня.

— Саш, это же пизд*ц! Теперь хоть самой на нож бросайся! — она затянулась и выпустила облачко сизого дыма. — Вот ты все-таки крутой маг! Ты — жесть какой!

— Так, дорогая, я не смог сразу ответить на сообщение, но сегодня я очень занят, я глянул на часы. — Нам с Айлин нужно через час быть в храме Артемиды. Это очень важно, — для убедительности добавил, на понятном для Талии языке: — Жесть как важно.

— Очень хорошо. Сейчас покурим и я вас отвезу. Подожду там, пока освободитесь, — она зачем-то подмигнула мне и отошла к окну, чтобы стряхнуть пепел.

Я переглянулся с Синицыной, та пожала плечами. Предложение отвезти нас к храму на Гончарную мне показалось не таким скверным, как могло показаться сразу. Почему бы и нет, если Талия уже познакомилась с моей лучшей подругой, находящейся в необычном состоянии? Познакомилась и при этом восприняла ее состояние на удивление позитивно. Не случилось ни испуганных криков, ни обмороков. Хотя это же Талия. С ней, наверное, и не могло ничего подобного случится. Если она закричит или упадет в обморок, то только от радости или от лишней рюмки спиртного. Да, с баронессой порою очень тяжело, она утомляет своей неуемной энергией, неожиданными появлениями и нездоровыми идеями, но вместе с тем она очень разнообразит мою жизнь. Я должен быть благодарен за многое. Например, если бы не она, то не было бы ситуации с Лисом, и события, связанные со «Стальными Волками», могли бы развиваться по менее удобному для меня сценарию. Если бы не Талия, то не случился бы угон виманы Веселова, и я не научился бы взламывать замки на кристаллах с кодировкой. И потом мне бы не пришла в голову великолепная идея с эрминговым преобразователем. Все я это помнил и в душе был благодарен ей. Поэтому, с моей стороны, было бы нехорошо сторониться общества Талии.

— Хорошо, ваше благородие, будем очень признательны, если отвезете на Гончарную, — сказал я.

— Ой, ой, ваше благородие! — рассмеялась она, чуть не закашлявшись дымом. — Предлагаю, после храма поехать в Ржавку. Представляешь, что там будет, когда народ увидит твою Айлин⁈ А если она еще взлетит к потолку как воздушный шарик⁈

— Дорогая, извини, но в Ржавку нам нельзя. Тем более с Айлин. Ее вообще никто не должен видеть, — я достал из шкафа новую коробочку «Никольских» и сковырнул печать.

— А что здесь такого? — удивилась баронесса.

— Нет, нет, меня не надо показывать! — запротестовала Синицына.

— Талия, уж поверь, так нужно. И очень прошу, не говори ничего Груше. О нынешнем состоянии Синицыной никто не должен знать: ни в нашем классе, ни в школе, — я достал сигарету и прикурил.

— Ну ладно, — нехотя согласилась Евстафьева. — Сами себя лишаете такого веселья. Кстати, а ты слышал, что клубок «Кровь и Сталь» сгорел? Говорят, его поджег мертвый маг. Один из них, из волков. Говорят, Леший его убил, а она за это пришел и все там сжег, и поубивал всех нахрен.

— Вот об этом, ты мне потом подробнее расскажешь. Очень интересно, — сказал я, обдумывая, не возникнет ли каких-либо сложностей при перевозке Айлин на эрмимобиле.

Храм Артемиды Берегущей располагался с северной стороны небольшой площади, слева от купольной башни. Много веков назад она была возведена над Третьим Камнем Перуна, и потом много раз перестраивалась. Огибая фонтан, мы прошли под колоннадой, где баронесса нас соизволила оставить со словами:

— В общем, я туда не пойду. Не люблю эти заведения. Пройдусь тут по магазинам. Буду ждать у эрмика. Только постарайтесь не долго.

— Дорогая, я не знаю, насколько мы там задержимся, — я обернулся. — Может выйти так, что мы там застрянем и на час, и на два. Понимаешь ли, дела божественные, они всегда такие неопределенные.

— Ну, ладно. Если надолго, ты мне хоть сообщение скинь, — Талия Евклидовна разочарованно вздохнула.

— Хорошо. Извини, что так. Сама понимаешь, случай наш слишком необычный, — ответил я и направился к храму. Назначенное богиней время приближалось и следовало поторопиться.

Айлин я не видел, но чувствовал, как она бесплотной тенью скользит за мной, проявляя все большее беспокойство.

Взбежав по высоким ступеням, я миновал портик и вошел в храм через главный портал. Возле алтарей толпились прихожане. Бронзовые чаши на треногах мерцали языками пламени, и по просторному залу плыл сладковатый дым божественных курений. Увидев нескольких жриц в белых одеждах у пьедестала статуи Артемиды, я поспешил туда.

— Небесной Радости вам, почтенные! — приветствовал я жриц по древнему обычаю. — Подскажите, как видеть старшую жрицу Атнею?

— Кто ее спрашивает? — осведомилась одна из служительниц вечной.

— Граф Елецкий, — я показал жетон.

— Прошу за мной, ваше сиятельство, — она провела меня во внутренние помещения храма, открыла тяжелую, обитую бронзой дверь, и пропустила в темную комнату.

Я оглянулся, не выпуская внимания с тонкого плана, убедился, что Айлин не отстала от меня.

— Ждите здесь, — сказала жрица и закрыла дверь.

Мы оказались в полной темноте. С лязгом закрылся замок. В тревожном предчувствии сердце учащенно забилось.

В первый секунды оказавшись в темноте, я проверил помещение, переместив часть внимания на тонкий план: никого кроме меня и Айлин здесь не было. Вроде бы здесь нас не ожидало никаких сюрпризов. Теперь требовалось осмотреться обычным зрением. Поскольку заготовку светляка я сделал на следующий день после неприятного опыта в «каналье», воспользоваться ей было самое время. Раскрыв ладонь, сформировал светящийся шарик размером с куриное яйцо и мягко отпустил его. Всплыв метра на полтора над нами, он запылал золотистым светом: мы находились в небольшом помещении, примерно метра три на четыре. Совершенно пустом, идеально чистом, без окон и с единственной дверью. Богатая роспись стен сюжетами древних легенд делала эту комнату непохожей на тюрьму. Почему жрица заперла нас здесь столь поспешно, не сказав ни слова, оставалось загадкой. Вряд ли это распоряжение Артемиды. Зачем ей такое? И Феб вряд ли мог подобным образом хозяйничать в храме любимой и ненавистной сестры. Хотя запертая дверь выглядела прочной, я бы справился с ней ударами кинетики, но предпочел набраться терпения и не пока опускаться до разрушительных крайностей.

— Айлин, дорогая, хватит прятаться, — сказал я, чувствуя, что моя подруга, оставаясь невидимой, испытывает тревогу.

Тревогу испытывал и я. Откуда-то извне приходило ясное ощущение, что происходит нечто. И это нечто имеет какое-то отношение к нам, но не слишком прямое. Более мое восприятие не давало никаких подсказок.

Безмолвно откликнувшись на мою просьбу госпожа Синицына начала проступать: сначала появился едва заметный контур, охваченный слабым свечением, затем она сама поначалу прозрачная, точно созданная из редкого тумана. И я снова вернулся к мысли, возникшей еще накануне: в проявлении ее энергетических тел что-то не так. Вчера мысль о необычности ее ауры быстро ушла на задний план из-за наплыва эмоций, и самого общения с Айлин. Сейчас, находясь в бездействии, я снова вернулся к ней и утвердился: аура моей любимой подруги, ее основные энергетические тела имели какие-то неясные искажения. При чем за прошедшую ночь и большую половину дня искажения значительно усилились. Этим объяснялись некоторые аномалии в проявления Айлин, например контур вокруг нее, который появился раньше, чем эфирное тело стало видимым. Заметно запаздывало проявление астрального тела в видимом для глаз области.

— Подожди, не шевелись, — я протянул к ней руку, закрыл глаза, сосредотачиваясь и осторожно сканируя ее сверху вниз.

— Что случилось, Саш? — забеспокоилась Синицына.

— Все в порядке. Просто помолчи, и постарайся не двигаться, — попросил я, вернувшись еще раз к сахасрара-чакре, отмечая, что поток входящей в нее энергии сильнее, чем я мог бы ожидать. Он был почти таким же интенсивным как у меня. Аномалия начиналась с верхней чакры, от нее тянулись вниз едва различимые волокна. Я последовал им, с особым вниманием прошел мимо аджны-чакры и под ней обнаружил слабосветящееся уплотнение, формой похожее на чечевицу. К нему так же сходились энергетические волокна от других чакр.

— Боги! — с придыханием произнес я.

— Саш, скажи правду, что не так? — еще больше разволновалась Синицына.

— Все хорошо. Стой спокойно и молчи, — ответил я, сосредоточившись на этой редчайшей находке. От «золотой чечевицы», которая прежде была невидна, исходила явная аршер-вибрация, свойственная только энергетическому телу богов. Эта редкая аномалия не могла возникнуть сама собой, разве что если бы Айлин была дочерью бога или богини. Только тогда она бы проявилась сразу после рождения или еще во младенчестве. Значит, это образование, похожее на золотистую чечевицу, есть не что иное, как Зерно Аршер. Я никогда не видел его, но за тысячи лет мне кое-что довелось о нем знать. Через некоторое время семя вечных прорастет и из него раскроется первое энергетическое тело бога. У Небесных их бывает до восемнадцати. Большая их часть — приобретенные, выросшие позже из этого самого первого тела, которое дает Зерно Ашер. При особых условиях его можно поместить в человека, но для этого нужна сила и участие сразу четырех богов: двух мужчин и двух женщин.

Сейчас я даже не знал, что сказать Айлин. Промолчать, в то время как она оставалась напугана, и ее глаза ждали от меня ответа? Ясно одно: боги что-то замышляли и здесь была замешана не только Артемида и Аполлон. Хорошей новостью можно считать то, что в Айлин находится не что иное, как такая высокая структура — Зерно Аршер, а значит в скором времени моя подруга станет практически кем-то из высших существ. Так вот почему меня преследовало видение Айлин в образе ангела! Я не знал, как быстро прорастает божественное зерно. Возможно, достаточно быстро, и тогда это объясняло, почему так спешил Аполлон и Артемида, и почему Феб говорил мне, мол, я глуп и своим вмешательством могу навредить Айлин. Но была и плохая новость: если даже Артемида не сочла нужным известить меня об их замысле, то значит у нее были основания опасаться, что я буду против него.

Я посмотрел в голубые, полные тревоги глаза Синицыной, и сказал:

— Ну, чего ты? Все хорошо. Нас ждут кое-какие перемены. Я пока не знаю какие. Надеюсь, хорошие. Плохих мы просто недопустим.

— Саш, тебе легко говорить. Меня пугает эта неизвестность, — она прижалась ко мне.

— Пойми главное: у тебя нет больше физического тела, а значит для тебя нет того огромного числа угроз, которые существуют для обычных людей. Подумай над этим. Хорошо подумай. Поверь, эта мысль очень важна, и она должна стать основой уверенности, которую ты найдешь сама в себе. Эта уверенность будет расти с каждым днем, по мере того как ты будешь узнавать больше о себе-новой и окружающем мире. За ней будут расти твои силы и растворятся опасения, которые тебя пока мучают, — я поцеловал ее и активировал «Капли Дождя» передавая ей покой и расслабление.

Сказал, а на душе у меня все равно осталась необъяснимая тревога.

Вспыхнул яркий свет и раздался шум, пришедший мгновенно и громко. Скорее не шум, а грохот… Через несколько мгновений я понял, что это грохот падающей воды. Я повернулся и увидел: дальний простенок растворился, открывая дорогу в место, которое не могло существовать в Москве и близких окрестностях столицы. Справа с высокой скалы с шумом срывался водопад, наполняя небольшое озеро с чистейшей бирюзовой водой. С другой стороны от водоема начиналась дорожка взбиравшаяся на кручу. И там дальше между деревьев и кустов проступал мраморный дворец с величественными колоннами и золотыми рельефами.

Пока мы не покинули помещение храма и имелась связь с Всеимперской сетью, я отстегнул эйхос, нажал боковую пластину и проговорил сообщение для баронессы Евстафьевой:

«Талия, извини, но мы здесь задержимся не менее чем часа на два. Очень не хочу мучить тебя ожиданиями. Завтра буду на похоронах Айлин. Свободное время появится только на следующей неделе. Еще раз извини. Не скучай».

— Это сад Артемиды, — узнала Синицына, разглядывая открывшийся перед нами великолепный пейзаж. Увлеченная созерцанием водопада и необычно красивых цветов, она, наверное, не обратила внимания на мое сообщение баронессе.

— Надо понимать, богиня нас приглашает. Идем, — я шагнул на мощеную синеватым камнем дорожку, взбиравшуюся в три этапа ко дворцу.

Артемида встретила нас у ступеней, и по ее поджатым губам и пронзительному взгляду я понял, что богиня не в лучшем настроении.

— Не могла впустить вас раньше, — сказала она еще издалека. — Не хотела, чтобы вы столкнулись с Фебом. Только что прогнала его. Теперь я снова с ним в ссоре.

— Сожалею, Величайшая. Это из-за меня? — я одолел последние шаги подъема и остановился перед ней.

— Нет. Из-за него. Из-за его упрямства и непомерной гордыни. Хотя твое столкновение с ним тоже сыграло роль — он до сих пор в гневе. Идемте. Пришло время тебе многое сказать, — она провела нас на террасу с видом на лужайку, покрытую молодой травой и цветами. Возле источника, вытекавшего из каменных плит, паслись олени, где-то в ветвях невысоких деревьев щебетали птицы.

Ближе к концу террасы был накрыт стол: серебряная ваза с фруктами, золотые поменьше со всевозможными орехами, медом и сладостями. В фиалах и фарфоровом кувшине были какие-то напитки. Хотя Артемиду называли Небесной Охотницей, мяса никогда не было за ее столом — так говорили другие боги и мудрецы. Теперь в этом я мог убедиться сам.

— Сначала поговорим о римском пророчестве, — сказала богиня, указывая мне на табурет справа от своего, покрытого изящной резьбой.

— А почему не о Зерне Аршер, — спросил я с легкой подковыркой.

— Знаешь уже об этом? — Артемида указала Синицыной на другой табурет с противоположной стороны стола. — Ты хитрец, Астерий. Но, поверь, я не собиралась скрывать это от тебя. Кстати, в этом одна из причин ссоры с Фебом. Его возмутило, что я собиралась тебе многое объяснять. По его мнению, богиня не должна опускаться до объяснений со смертным.

— Но я, по сути, бессмертный, — я коснулся ее руки и пустил «Капли Дождя».

Артемида это почувствовала сразу.

— Зачем ты это делаешь? — она нахмурилась.

— Что в плохого в расслабляющей магии? Ты напряжена, сердита после разговора с Фебом. Разве тебе повредит немного ментальной магии? Только приятное расслабление, и нежный покой для души, — оправдался я, понимая, что подобными фокусами ее не проведешь.

— Да, расслабление, покой и еще одна тайная ниточка, связывающая нас. Плюс немного обольщения. Астерий, я знаю, как сильно ты хочешь меня, но не надо так играть с богами, — она, наверное, хотела сказать большее, но бросив взгляд на Айлин лишь погрустнела взглядом. — Давай все-таки вернемся к пророчеству.

На минуту повисла тишина. Охотница почему-то не спешила начать, Айлин чувствовала себя здесь неловко, опустив голову и часто поглядывая на меня, а я в напряжении ждал слов богини.

— Берите фрукты, сладкое. Здесь вино, — Артемида указала на высокий фиал, — очень хорошее храмовое вино из Эфеса. Здесь вода из моего источника, — она уронила взгляд на кувшин. — Астерий, римское пророчество, как и ожидалось, самым прямым образом касается тебя. Вернее рода Елецких. И при всей своей ясности оно оставляет много вопросов.

— Я это понимаю. И поэтому с нетерпением жду, когда ты перестанешь играть в интриги и, наконец, его произнесешь, — я дотянулся до фиала с эфесским вином и налил в чашу Айлин потом себе. — Попробуй. Делай, как вчера. Только не больше двух-трех глотков, — сказал я своей подруге. — И уплотняйся. Для тебя это полезная практика, — я хотел занять Айлин хотя бы чем то, чтобы она не чувствовала себя без внимания.

— Как ты знаешь само пророчество уничтожено, но от этого оно не потеряло силу, — повторила она то, что я уже знал и продолжила: — Из-за того, что оно стерто, точных слов не скажет никто, наверное, даже сама Гера не помнит его дословно. Но я нашла ту, которая помнит достаточно ясно его смысл. Итак, суть римского предсказания в том, что если мужчина из рода Елецких откроет тайну древних виман, то ваша империя построит летающие машины, способные достичь других планет и поэтому значительно возвеличится. Небесных это не слишком бы беспокоило если бы не одно «но». За этими событиями случатся большие изменения в Высоком доме, всплывут кое-какие дела Геры. Случится скандал, и Гера будет изгнана Перуном. Громовой бог даст ей немедленный развод и вышлет на юг с наказом, чтобы она больше никогда не приближалась к его владениям. Возможно место Геры рядом с Перуном займет Лето — но это не точно, здесь предсказание допускает варианты и звучат в них разные имена. Я их не буду называть, поскольку это не точно и тебя это не касается. А судьба Геры станет печальной на тысячи лет вперед: Олимп ее тоже не примет. Прежде всевластная богиня потеряет былую власть и величие. И, думаю, поделом ей. За то, что она предала моего отца. Он очень страдал тогда, не столько из-за проигрыша Перуну в споре, сколько из-за предательства любимой женой.

— Вот как… — я сидел потрясенный, рука сама потянулась к фиалу с вином. — Твоя мать войдет в Высокий дом и станет женой Перуну вместо Геры? — переспросил я, пытаясь разобраться во множестве мыслей, хлынувшей следом за пониманием сути предсказания.

— Так говорится в том пророчестве. Это может случиться лишь в том случае, если мужчина из рода Елецких откроет тайну древних виман. Думаю, в этом причина покушения на твоего отца. По той же причине ты сам оказывался ни раз на краю гибели. И по этой же причине Гера приходила к тебе с просьбой, которая тебе известна не хуже, чем мне, — Охотница тоже налила в свою чашу вино.

— Прости, Величайшая, но при чем здесь тайна древних виман? Как она связана с женами Перуна? — я был изумлен и растревожен, захотелось закурить.

— С чего ты взял, что связь в пророчестве должна быть видимой? Так часто бывает: события происходят вне всякой видимой связи. Особенно те события, которые происходят в самых высоких хорах. К примеру, если ты не выпьешь до последнего глотка свою чашу с вином, я никогда не помирюсь с Фебом. Я не говорю, что будет именно так, но говорю, что очень часто события, особенно те, которые обозначены в пророчествах, не имеют никакой явной связи. Эта связь может проступить лишь через тысячи лет или так и остаться для всех нас тайной. И только Всевышний Творец, Создатель Всех Миров знает почему события сложились именно так, — сказала она, макнув губы в вино и сделав глоток.

И она была права. Я знал об верхнем принципе мироустройства — принципе отсутствия видимых причин, но ввиду его нечастого проявления в человеческой жизни, редко вспоминал о нем. И теперь, когда для меня раскрылась суть римского предсказания, все прояснилось. Пазлы быстро складывались. Заинтересованность бритишей в моей гибели, как и гибели моего отца так же стала понятной. В этом вопросе они становились несомненными союзниками Геры. Для Британии могучий воздушный флот России — хуже, чем самый страшный сон. А если наши имперские виманы полетят к другим планетам: Венере и Марсу, которые населены, то это сделает Российскую Империю космической и надолго или навсегда поставит крест на былом британском величии. Таков был лишь наш, человеческий аспект возможных перемен. Но в эти вероятные события вплетены интересы богов, и я пока не слишком понимал их.

— Теперь об Айлин, — произнесла Охотница, и Синицына тут же встрепенулась, настороженно глядя на богиню. — Айлин, ты не бойся. У нас не было и нет замысла сделать тебе что-то плохое. Мысль посадить в тебя Зерно Аршер к нам пришла лишь в тот момент, когда ты уже умерла.

— Я знаю, как вы добры ко мне и очень благодарна вам, — прошептала Айлин, но испуг так и не сошел с ее лица.

— Айлин, девочка, ты можешь не быть такой кроткой со мной. В тебе прорастает тело бога, а значит ты становишься бессмертной — равной нам. Кратко вернусь к истории, происходившей последние дни: как я говорила, Асклепия найти не удалось. Думаю, Гера специально куда-то увлекла его, — Артемида повернулась ко мне. — Я знала, как важна для тебя жизнь Айлин и решила пойти на такую крайность, как привлечь к ее исцелению своего брата. Ведь он когда-то врачевал не хуже Асклепия. Просить его о помощи самой не хотелось, поэтому обратилась к матери. Кстати, именно Лето помогла мне с пророчеством. Она знает его и для нее помочь тебе, а значит свести счеты с Герой, представляется очень привлекательным. Ведь, сам понимаешь, среди небесных нет врагов более непримиримых, чем моя мама и Гера после того скандала с моим рождением и безумной ревностью Геры. Лето сразу отозвалась на мою просьбу, отправилась в Дельфы и призвала Феба. Мама тут же решила, что помимо ее личной выгоды, выпал подходящий случай примирить нас. Благодаря Лето и цели, объединившей нас троих, между мной и Аполлоном наладились отношения. Правда, он был недоволен, моим отношением к тебе. Феб, как всегда, очень ревнив. Он опасается, что ты для меня станешь так же близок, как когда-то был Орион.

— Почему он так ревнует тебя? — спросил я, подняв чашу с вином и поглядывая на Айлин, которая ловила каждое слово Артемиды.

Много тысяч лет назад, после того печального случая с Орионом ходили слухи, будто Аполлон влюбился в Артемиду вовсе не как брат. И позже, расправившись Орионом, добился ее и они спали вместе. Только мне кажется, что в этих слухах нет правды, иначе как объяснить ссору между Охотницей и Лучезарным, не прекратившуюся до сих пор.

— Потому, что он полон гордыни и слишком самовлюблен. Он считает, что я тоже должна любить его, забывая, кто я ему на самом деле. Ведь он родился успешно лишь благодаря мне: были опасения, что из-за тяжелых родов Лето мой младший брат станет калекой. Астерий, сейчас не время говорить об этом, хотя после разговора с ним во мне еще пылает огонь — так и хочется высказаться. Все, ладно — нет больше здесь Аполлона! Тем более для меня его нет. Слушай дальше, как вышло с Айлин, — она сделала глоток вина, — Хотя Лето просила его прибыть в Москву поскорее, Аполлон задержался в Дельфах и когда он прибыл и осмотрел Айлин, то жить ей оставалось уже меньше часа. Брат мой на самом деле старался, но он не занимался целительством слишком долго и, наверное, растратил навыки. Он не смог спасти Айлин — она умерала на наших глазах. Ее сердце остановилось и душа воспарила над телом. Великий поток перерождений тут же подхватил ее. Я едва успела вырвать Айлин и соединить ее энергетические тела. Признаюсь, в этом Феб очень хорошо помог мне. Все случилось настолько быстро, что без его помощи я бы не справилась. Думаю, нам противостояла какая-то сила. Возможно, Гера. И именно в тот момент Лето пришла на ум идея вложить в Айлин Зерно Аршер. Для этого нужен был четвертый бог — бог мужчина, и мама, сначала ничего не объяснив нам, призвала на помощь Гермеса, с которым она дружна последнее время.

— Я не понимаю главного, зачем вы это сделали. Зачем поместили в нее Зерно Аршер⁈ Скажи правду, Прекраснейшая из Небесных, какую судьбу вы готовите моей Айлин⁈ — посмел я перебить богиню.

Глаза ее стали строгими и серыми. Небесная голубизна, недавно сиявшая в них, тут же растворилась.

— Астерий, ведь ты умеешь быть терпеливый. Терпеливее, чем большинство олимпийцев. Может, позволишь рассказать все, что я хочу донести до тебя? — в голосе Артемиды появились нотки раздражения.

— Терпеливым? Да, иногда умею. Многое зависит от тела, в котором я. Пока мне не удалось добиться абсолютного согласия с этим тело. Хотя полностью поладить с ним у меня не было времени и даже желания. Ведь когда ты находишься в полном согласии с самим собой, то со временем становится скучно. Извини, Величайшая, за невоздержанность, — сказал я, коснувшись ее руки и снова проецируя на богиню умиротворяющие «Капли Дождя».

В этот раз Охотница не стала возражать — приняла мою приятную магию, улыбнувшись ей, словно детской забаве, и вернулась к истории с госпожой Синицыной:

— Как я сказала, идея с Зерном Аршер пришла к моей матери. Она больше других заинтересована в том, чтобы ты добрался до тайны древних виман. Разумеется, это знание совершенно бесполезно для богов, и Лето заботят вовсе не летающие машины и не возвышение вашей империи, а условия, при которых сбудется римское пророчество — та его часть, что касается Геры. Скажу прямо, когда я просила тебя стать графом Елецким, я не предполагала о существовании римского предсказания, но при этом имелось ощущение, что какая-то высокая сила подталкивает меня к тебе. Я просто знала, что ты мне нужен. И знала, что предлагаю тебе непростой выбор, но именно ты способен справиться. Тогда казалось, что все это я делаю лишь угождая твоей матери — она часто и сердечно молилась перед моими алтарями, обеспокоенная покушениями на тебя. Кури, если хочешь, — сказала Артемида, видя, что я полез в карман за сигаретами. — Сейчас ты поймешь, в чем связь между Зерном Аршер и тайной древних виман. Знаю наперед, тебе это очень не понравится. Но от меня теперь мало зависит. Ты должен понимать, здесь сплелись интересы разных богов. Кроме названых, еще нескольких небесных об участии которых ты не знаешь, и я пока не должна называть их имена. — Небесная Охотница отпила немного вина и продолжили: — На Венере случилось серьезное землетрясение, из-за которого открылись обширны области пригодные для жизни людей — земли очень красивые, богатые и плодородные. Прежде они, волей Бармы, были закрыты непреодолимыми горами. Теперь части горной цепи нет. Через открывшийся проход в эти земли скоро пойдут переселенцы из менее благополучных областей. Для реализации высокого замысла и процветания новые земли должны быть как можно скорее одухотворены. Для этого требуется высокое духовное существо — элина. Она нужна самой земле, всем живым существам на ней, а главное людям. Ведь большинство людей черпает силы в вере, опирается на молитву.

Я прикурил, после последних слов богини, понимая куда она клонит. Элинами на Венере называли высших духовных существ, занимающих место между нимфами и истинными богами. Вот и все… Пазлы сложились. Только я против!

— Лето считает, что если мы сделаем Айлин элиной на Венере, то это может подтолкнуть тебя скорее заняться разгадкой секретов древних виман. Ведь только так ты можешь скорее достичь ее. Я знала, что тебя это возмутит, — продолжила Артемида, видя негодование в моих глазах, — но так решили некоторые боги. Астерий, ты должен понимать: благодаря Лето и Гермесу, конечно еще благодаря Аполлону душу Айлин не унесло вселенским потоком. Если Айлин тебе дорога, то разве временная разлука между вами — не скромная плата за то, что сделали для вас боги?

— Еще бы не понимать, теперь я с Айлин у вас в больших должниках, — сердито сказал я и затянулся табачным дымом.

— Я так не считаю, но так считает моя мать и Феб. Думаю, Гермес тоже. К тому же есть договоренность с Бармой, а ее было не так просто получить, — продолжила она, упомянув венерианского бога. — Мы заинтересованы в проникновении на Венеру. Людей там очень мало, но с заселением новых благодатных и безопасных земель станет гораздо больше. Там начнут строить города и храмы, задымят алтари. Высокий дух принесет пользу живущим там людям. Будь рассудителен, Астерий: стать элиной для земной женщины величайшая честь. Если Айлин будет старательна и полезна венерианцам, то скоро ей будут поклониться, как богине и она станет богиней — у нее есть все данные для этого. Думай не только сиюминутными чувствами, но своим умом — ты им всегда выделялся среди других в лучшую сторону. Разве ты не желаешь Айлин добра? Разве ты не желаешь, чтобы она стала истинно бессмертной? Или ты хочешь, чтобы ее душа стала скиталицей, призраком лишенной всех прелестей настоящей жизни, которой нет конца?

Я не знал, что сейчас ответить. Без сомнений Артемида была права. Права совершенно во всем, если не считать тех моих устремлений, в которых я стремился сохранить наше с Айлин единство. Да, стать элиной для земной женщины в самом деле величайшая честь. Я могу пересчитать на пальцах одной руки известные мне случаи, когда боги обращали людей в высшие духовные существа. Правда я не понимал, почему их выбор пал на Айлин. Без сомнений, у нее чистая душа, но это не обязательное условие. Возможно, этот выбор произошел из-за внезапно пришедший Лето мысли. Может быть Айлин имеет какие-то особые свойства, подходящие для элины венерианских земель. И возможно множество иных побудительных причин. Все так, но при всем этом меня жутко возмущало, что вечные решали за меня и за мою подругу. Да, боги так привыкли, они всегда решают за людей. Только я — Астерий, и я не терплю подобную бесцеремонность, от кого бы она не исходила. Если бы все это мне сказала не Артемида, а кто-то другой из Небесных, я бы жутко возмутился. Но из рассказа Артемиды я понимал, что ее вина в случившемся не так велика: Охотница на самом деле старалась помочь, и я обязан благодарить ее за то, что она смогла сделать. Хотя бы за то, что вселенский поток перерождений не разлучил меня с Айлин.

— Что скажешь, моя дорогая? — я поднял взгляд к Синицыной, до сих пор хранившей кроткое молчание.

— Я не хочу расставаться с тобой. Я боюсь, — очень тихо произнесла она. — Лучше мне быть тихой тенью возле тебя, чем далекой элиной.

— Тихой тенью уже не получится — Зерно Аршер прорастает, — сказал я.

— Найдутся другие боги, которые не потерпят ее на Земле. И таких будет большинство, — Артемида отпила из чаши, печально глядя на Айлин. — Увы, теперь ничего нельзя изменить. И ты как маг должен понимать, Зерно Аршер нельзя удалить без последствий — они могут стать губительны для ее чистой души.

— Сколько у нас времени? — я жадно затянулся сигаретой.

— Не более двух часов. Поэтому я сказала прийти тебе намного раньше. Зерно начинает прорастать, оно должно раскрыться в ней, до того, как она окажется на той земле, где ей суждено стать элиной. Лишь тогда будет полноценное одухотворение венерианских пределов. Астерий, — Охотница взяла мою руку, — я же знаю, ты же не эгоист, как мой брат. Подумай сейчас о высшем благе для нее. Я вполне понимала, все это тебя возмутит, но ты подумай и пойми, что боги дают ей великий шанс. Я уверенна, что на Земле не найдется ни одного человека, отказавшегося от такого.

— Я это прекрасно понимаю. И у нас как бы и выбора нет, — я сжал ладонь Артемиды. — Спасибо тебе. Нет, дорогая моя, это не сарказм. Я на самом деле очень благодарен, что ты старалась для меня и Айлин. Да я возмущен, полон несогласия, потому что все это слишком неожиданно, и слишком много мыслей, которые не удается быстро разложить по полочкам. Вдобавок время уходит… Позволь мне провести оставшиеся часы с Айлин наедине.

— Конечно. Мои сады и мой дворец в вашем распоряжении. Только далеко не уходите. Скоро прибудет Гермес. Он вызвался доставить твою подругу на Венеру, — сказала Небесная Охотница.

Синицына отвела меня к водопаду: не тому величественному, сотрясавшему воздух грохотом падающей воды возле портала, соединявшего храм на Гончарной и владения Артемиды, а небольшому водопаду, журчавшему в лесной чаще. Стекая с невысокой скалы, он питал звонкий ручей. И все здесь дышало приятным покоем: и ветви вековых деревьев, и замшелые камни, и поляны полные цветов, над которыми порхали яркокрылые бабочки.

Сев на берегу ручья на поваленный ствол дуба, Айлин неожиданно заплакала. В ее глазах — глазах бесплотного тела даже заблестели слезы. Всхлипывая, она говорила, что не хочет ничего менять; о том, что хотела бы просто быть со мной, пусть даже обычным призраком, ходить за мной молчаливой тенью. Я обнял ее и попытался утешить.

— Увы, это уже невозможно, — сказал я. — Невозможно из-за божественного семени в тебе. Но, Айлин, дорогая моя, уверяю, твоя жизнь точно не станет хуже. Да, придется на некоторое время смириться с нашей разлукой. Тебе придется найти в себе больше смелости, чтобы сделать первые шаги в новой, пока еще неведомой жизни. Я понимаю, что она тебя пугает. Но это скоро пройдет. Ты же умеешь быть смелой — стань ей ради меня.

Она всхлипнула еще несколько раз, отвернулась и перестала плакать. Чуть помолчав, сказала:

— Ты прав. Не гоже будущей элине впадать в такие слабости. Я постараюсь, Саш. Даже не так: я смогу! — последние слова она постаралась произнести с твердостью, будто приноравливаясь к этому важному для элины качеству.

— Вот теперь ты мне нравишься еще больше, — я знал, что Синицына умеет проявлять характер и упорство. Ее лишь следует к этому подтолкнуть. — Надеюсь, ты не забудешь меня, став элиной, и быть может венерианской богиней?

— Как ты можешь такое подумать⁈ — вспыхнула она. — Каждую минуту буду помнить о тебе! Лишь бы ты не забыл!

Я улыбался ей в ответ, но моя грусть не слишком развеялась. Наверное, сотню раз я проходил через расставания с людьми, которых любил. И бывало так, что отношения казались столь прочными, что нельзя допустить мысли, будто их могут изменить годы разлуки. Но случалось так, что меняли… И потом мы встречались, чувствуя себя уже не такими безоговорочно близкими людьми. А в этот раз кроме предстоящей разлуки появлялось новое серьезное обстоятельство, которого Синицына пока не понимала: душа ее перестанет быть человеческой и это вне всяких сомнений очень изменит ее. Я не знал, что будут с ней даже через месяц, не говоря уже о более длинном сроке. Конечно, Айлин будет помнить меня. Только нет никакой уверенности, что это будет нечто большее, чем просто добрая память. И за самого себя я тоже не мог поручиться, ведь в теле дворянина Елецкого находится Астерий, который наследовал его юношеский пыл. Астерий, который с радостью принял эту юношескую решительность, но при этом понимал, что в человеческих мирах все очень изменчиво. Понимал я это исходя из прошлого опыта: в нашем случае не стоит разбрасываться горячими обещаниями, даже если они так и рвутся из груди. Сейчас я мог сказать определенно только одно: мы расстаемся, и наша разлука будет очень долгой.

Будто слыша мои последние мысли, Айлин спросила:

— Саш, когда ты сможешь добраться до тайны виман? Я понимаю, как это трудно и, конечно, долго. Но хотя бы примерно, когда?

— Я не хочу тебя обманывать, моя дорогая. Здесь невозможно обозначить даже примерные сроки. Ты же знаешь, что мой отец шел к этому полжизни. Мне гораздо легче. У меня уже есть некоторые очень важные материалы, которые отец не успел найти. Если все пойдет гладко, то может в скором времени я буду знать, где и как искать сведения о виманах. Но буду знать лишь где искать, а вот чтобы их найти, могут уйти годы. Может, повезет и я раскрою древнюю тайну гораздо раньше, но в любом случае не в этом году, — ответил я.

Мы около часа просидели возле водопада, потом прогулялись к ущелью, где со скалой соединялась стена древнего храма, и вернулись ко дворцу Артемиды.

Вскоре прибыл Гермес. Поглядывая на меня не слишком добро, он долго совещался с Охотницей. Затем они уединились в соседний зал дворца. Потом, приняв какое-то решение, вышли вдвоем и Гермес сказал, что время пришло. Я опасался, что Айлин снова заплачет, но нет — последние свои минуты на Земле, она провела стойко. Напоследок мы с жаром обнялись, и после долгого, очень нежного поцелуя Айлин отошла к Гермесу. Последний раз она глянула на меня, отчаянно сверкнув синими глазами. Через миг они оба превратились во вспышку золотого света.

Несколько минут мы с Артемидой стояли в молчании, потом она сказала:

— Астерий, у тебя в самом деле чувствительное сердце. Это очень необычно для столь известных героев. Тем более для существ, умудренных тысячелетним опытом. Разве из века в век холодная вечность не остужает чувства?

— Разве ты не понимаешь, в чем мой секрет? Это же очевидно: каждый раз новое тело мне возвращает свежесть и остроту переживаний. Я с радостью принимаю то, от чего многие спешат отстраниться. Именно эти чувства придают вкус жизни, иначе я бы не бросался с таким желанием всякий раз в новую жизнь в физическом теле, — ответил я. — А твое сердце, тоже знакомое с вечностью, сердце, которое так же прожило тысячи лет, разве стало бесчувственным?

— У богов все иначе. Ты же знаешь, что время не властно над нами, и через тысячи лет мы бываем как дети. Возьми того же Аполлона: самовлюбленный, эгоистичный мальчишка. Он не изменится, наверное, никогда, — она взяла мою руку. — Не хочешь выпить со мной вина? Если тебе грустно, чаша эфесского может немного развеять грусть. И я тебе даже позволю остаться у меня до утра. Разумеется, не в моей постели.

— А ты не обидишься, если я скажу «нет»? — я погладил ее прохладную ладонь.

— Я буду рада, если ты так скажешь. Вовсе не потому, что я хочу избавиться от твоего присутствия. По другой причине, — ее глаза встретились с моими.

— Скажешь, какой? — заинтересовался я.

— Рада потому, что этим отказом ты укрепишь мое мнение о тебе. И я стану уважать тебя еще больше, — она улыбнулась уголками губ. — Ты не поддался сейчас минутному соблазну.

— Сегодня мне хочется побыть одному. Так просит душа, — пояснил я.

— Я тебя понимаю. По-другому и не должно быть. Раз так, я провожу тебя к выходу. Если не считать жриц, то в мои владения, за тысячи лет входило не так много людей, но ты первый, кого я сама провожаю к порталу, — Артемида направилась к выходу из дворца.

— Я очень благодарен тебе за Айлин. Конечно, меня ослепили эмоции, я был полон возмущения и злился, но сейчас все улеглось, и я понимаю, что с самого начала ты была права. Для Айлин стать элиной — это лучше, что можно придумать после смерти ее физического тела. Отдельно благодарен за твое терпение, — сказал я, следуя за ней по крутому спуску к водопаду.

Когда мы остановились в самом низу и портал, ведущий в храм открылся, Артемида протянула ладонь и сказала:

— Можешь наслать на меня свою ментальную магию. Мне было приятно. Я не против испытывать ее рядом с тобой.

Я так и сделал, потом обнял Охотницу и поцеловал в губы. Она ответила. Так что я в какой-то миг пожалел, что отказался от ее предложения остаться до утра.

Выйдя из храма, я глянул на часы: было без десяти семь. Ехать в сыскное агентство к Скуратову как бы поздно. Поскольку завтра воскресенье и их контора закрыта, то новости, которые Федор Тимофеевич обещал по эйхосу, придется ждать до понедельника. Признаться, сейчас мне не хотелось погружаться ни в какие дела, связанные с бритишами, «волками» и всяким прочим, досаждавшим последние дни. Даже думать над разгадкой секретов древних виман не хотелось вообще при том, что эти секреты должны стать для меня в скором времени основой моих главных усилий. В этот вечер душа требовала покоя и уединения. Я вызвал эрмимобиль и поехал домой, даже не удосужившись глянуть сообщения в эйхосе — они наверняка были.

Двери мне открыл охранник из «Цитатели» — тот, который самый разговорчивый и всегда о чем-то болтает с дворецким.

— Ваше сиятельство… — он глянул на лестницу, заслышав шаги и потом, кивнув на дверь в гостиную, сказал: — Позвольте вас на минуту.

Я позволил — последовал за ним. И уже гостиной он сказал:

— Не хотел, чтоб ваша матушка слышала, а то она слишком беспокойная как все женщины. Вопрос такой: с часа два назад подъезжал эрмимобиль марки «Сапсан-Иж», останавливался вон там, — он подвел меня к окну и указал на противоположную сторону улицы, на площадку за домом Ивлевых. — Нам не понравились люди в нем. Вышли, о чем-то говорили, но при этом все время поглядывали на ваш особняк. Особо на второй этаж. Как раз ту часть, где ваши окна. Подходить и выяснять что-то мы к ним не стали, чтобы не обнаруживать, что ваш дом под охраной. Мой вам совет, в темное время суток к окнам не подходите. Всякое может случиться: сейчас просто приглядываются, а там может и стрелок какой появиться или вовсе маг с опасными навыками.

— Спасибо. Маме об этом не говорите. Продолжайте наблюдение, без особых причин не вмешивайтесь и обо всех подозрительных случаях сразу сообщайте мне, — сказал я и вышел из гостиной.

— Александр Петрович, — обратился ко мне дворецкий, завидев в коридоре, — Елена Викторовна просила вас зайти, сразу как прибудете.

— Она в столовой? — я глянул на часы, время ужина уже истекала.

— Никак нет — у себя, — он поднял взгляд к потолку. — Недавно отужинала.

Я поднялся на второй этаж, зашел в покои графини. Она сидела на диване рядом с журнальным столиком, на котором лежало несколько модных журналов и стоял бокал, наверное, с тверским пивом. Низ ее золотисто-коричневого платья съехал в сторону, обнажая красивые ноги.

Черт, я же не столько ее сын, сколько Астерий. И может быть от вида ее голых ног во мне снова шевельнулось возмущение, что Елена Викторовна встречается с неким молодым человеком, как она выразилась, не в пример другим галантным, Майклом. Хорошо хоть в этот вечер графиня осталась дома.

— Да, мам, ты просила зайти, — я сел на стул возле столика.

— Саш, я подумала, если Айлин будет жить у нас, то было бы правильным выделить ей отдельную комнату, — сказала она, неторопливо поправляя платье.

— Нет. Айлин не нужна комната, и увы, она не будет жить у нас, — я взял ее бокал и сделал несколько глотков, чтобы промочить горло.

— Сказать, чтобы тебе принесли пиво? — увидев, что я отрицательно качнул головой, она вернулась к явно беспокоившему ее вопросу по Айлин. — Почему ее не будет у нас? Что-то случилось? Вижу, ты расстроен.

— Мам, я не расстроенный. Я просто спокойный. А случилось вот что: Артемида нашла для моей подруги другое место. Очень далеко отсюда. Хорошее место. С одной стороны, я рад, что для Айлин все так повернулось, а с другой грустно: я не смогу ее видеть. Не смогу, наверное, очень долго, — пояснил я и отпил еще глоток из ее бокала. — Лучше скажи, что у тебя с этим Майклом. Не скрою, если бы ты перестала с ним встречаться, я бы обрадовался.

— Майкл очень занят из-за того пожара — я тебе уже говорила. Ему пришлось уехать на два дня. А я бы тоже обрадовалась. Обрадовалась, если бы ты перестал так воспринимать его. Да, он очень молод, но что в этом плохого? Он очень хороший человек. Гораздо внимательнее и интереснее Евстафьева. С ним я помолодела душой, лет на десять. Дай сюда мое пиво, — она забрала бокал из моих рук.

Я не стал спорить насчет Майкла: подождем, пока Скуратов соберет о нем информацию.

— Ладно, тогда я пойду, если больше нет ко мне вопросов, — я встал.

— Даже не хочешь побыть немного со мной? Я бы даже разрешила тебе скурить сигарету, — графиня грустно улыбнулась.

— Мам, спасибо. Ты меня прямо балуешь, — я наклонился и поцеловал ее, вдыхая легкий аромат египетских духов. — Следующий раз. Правда, хочу побыть один. Может быть даже сегодня лягу пораньше спать.

Я вышел. Уже в коридоре пискнул эйхос. Отстегнув прибор от ремня, проверил сообщения. По одному от Ковалевской и Светланы Ленской: обе с одинаковым вопросом насчет завтрашнего дня — похорон Айлин. Я ответил, что встретимся у главного входа в Южные Сады Персефоны ровно в четыре. Честно говоря, не думал, что Ленская пойдет на похороны: она из другого класса и с Айлин почти не зналась.

Затем открыл сообщения от баронессы Евстафьевой. Их было два. В первом она выражала сожаление, что я снова так занят. Рассказывала, что собирается от скуки пройтись по лавкам в Гостином дворе и сама отужинать в ресторане на Тверской. А второе… Я так и замер, войдя в свою комнату и включив второе сообщение. Ее напуганный голос произнес:

«Саш! Меня сейчас убьют! Точно убьют! Сказали если ты не подъедешь до девяти, будут отрезать от меня по кусочкам, пока я вся не закончусь! Саааш!!! У него огромный нож!..» — затем раздался ее визг, переходящий в плачь.

Затем из эйхоса голос грубый и резкий:

«Ах как оху*нно! С этой свиньи так и хлещет кровь! Приятно смотреть! Заткнись, бляд*на, а то горло перережу!.. В общем, Елецкий, если к девяти не придешь к нашей каналье, одной жирной баронессой станет меньше! И мой тебе совет: приходи один. Совсем один. Понял, да? Если нам что-то не понравится, мы уйдем по стокам. Свинку оставим тебе — разделанную».

Вот и отдохнул-расслабился! А до девяти оставалось чуть больше часа. Успеть бы туда добраться… Еще не хватало, чтобы эти мерзавцы зарезали мою вторую подругу.

Я бросился к шифоньеру, чтобы переодеться. В голове метались быстрые, обжигающие мысли. Как так вышло, что они взяли Талию? Выследили? Может навела Гера? Вот это очень может быть. Боги не подталкивают напрямую в спину к какому-то действию, но они вполне способны направить мысли в нужном им направлении.

Я торопливо натянул джаны и схватил куртку, ту самую, в которой «мертвый маг» наводил ужас в клубе «Кровь и Сталь». Скорее всего мне придется перевоплощаться. Сейчас я пожалел, что в шаблоне «Маска Лжеца» у меня имелся лишь один образ. Но уж чем богаты…

Набрал номер дежурного извоза, чтобы вызвать эрмик, но передумал: до Шалашей здесь не так далеко. Да, на эрмике все равно быстрее, но уже темнеет, и «волки» наверняка будут отслеживать с особым вниманием свет фар подъезжающих эрмимобилей. А в ночь в Шалаши вообще редко кто заезжает. Самое разумное пешком.

И тут мне на ум пришла вроде бы недурная идея…

* * *

От автора:

Вот и закончена вторая книга. Несколько торопился в конце, хотел успеть до поездки на море. Хочу отдохнуть дней 5–7, примерно через этот срок появятся первые главы третьей книги. Во второй (наверняка это для многих читателей имеет значение), было мало сцен 18+. Я не виноват — все из-за Айлин и из-за порядочности ГГ)). Надеюсь, в третьей книге этот недостаток будет исправлен. Нужно же Астерию хоть самую малость вставить Артемиде, так сказать, порадовать ее божественную киску? Полагаю, в этом имеется даже вселенская необходимость. Ведь после Ориона туда может тысячи лет не нырял никто. И Света Ленская… ну ей тоже как бы надо. Ах, да, Ковалевскую тоже не мешало бы. Если кто не понял, это я так шучу)) А может и нет.

В общем, до скорой встречи в третьей книги. Извиняюсь перед читателями, у которых недельный разрыв между книгами взывает недовольство.

Если кому скучно и до сих пор не читал мои предыдущие боярки, рекомендую из своих: «Жест Лицедея» и «Опасные игры с реальностью». Для любителей авантюраных приключений со сценами 18+ советую «Безумные дни в Эстерате».

Наградите автора лайком и донатом: https://author.today/work/291544