«Первыми признаками приближения к захваченному городу яв­ляются огромные глинисто-серые столбы дыма, поднимающиеся из-за Петрозаводской губы, где все еще горит Соломенное. А сам Петрозаводск таится за лесистыми холмами до тех пор, пока ма­шина не пересечет Мурманскую железную дорогу и не повернет круто вправо — только теперь появляются здания городской ок­раины. Сначала бросаются в глаза новые кирпичные постройки. Они представляют собой настолько типичные образцы современ­ной советской архитектуры, что сразу вызывают в памяти облик то ли Куйбышева, то ли Сталинграда. А так город — это самая ди­кая смесь прежней деревянной и нынешней кирпичной архитек­туры. Весь центр дымит и чадит после пожаров, многие дома еще объяты пламенем. Степень разрушения монументальных зданий центра устрашает. Первое впечатление такое, что неоклассичес­кая архитектура Административной площади[1] выделяется как бы отдельным островком посреди этого моря разрушений.

Внизу, в порту, все еще заметны следы захвата. С бледными и напряженными лицами солдаты садятся в десантные лодки, ко­торые под облачным небом помчатся по холодным арктическим волнам Онего к противоположному чернильно-синему берегу».

Так описывал свой приезд в захваченный накануне финнами Петрозаводск фронтовой корреспондент Карельской армии Олави Пааволайнен. Прорыв наступающих передовых частей на ули­цы горящей столицы Советской Карелии 1 октября 1941 г. стал одним из знаменательных событий военных действий. В их ходе в течение неполных трех месяцев были возвращены территории, утраченные после заключения мирного договора 1940 г., а войс­ка продвинулись далеко за пределы этих рубежей в Восточную Карелию, вплоть до Свири и Онежского озера.

В стратегическом смысле занятие Петрозаводска, правда, не имело решающего значения, поскольку цели, намеченные на Масельгском и Беломорском направлениях, были все еще дале­ки от достижения. Тем не менее у советских войск была захваче­на важная для ведения боевых действий территория: в преддве­рии приближающейся зимы было обеспечено расквартирование своих войск и множества служб тылового обеспечения, которые теперь, при растянувшихся коммуникациях, можно было пе­редислоцировать поближе к фронту, у события имелось также символическое значение. «Освобождение» административного центра родственного народа стало значительным шагом в сози­дательной работе по созданию нового, большего по территории, с более безопасными границами и целостного по национально­му составу государства. В приказе по войскам Карельской армии главнокомандующий Маннергейм охарактеризовал захват горо­да как самое блестящее достижение войск к тому времени.

Финляндская оккупация сильно разрушенного и большей частью эвакуированного города продолжалась целых два с по­ловиной года. В первый период административные функции в нем, как и на других оккупированных территориях, выполняли войсковые соединения. Целью же было присоединение этих тер­риторий к Финляндии на постоянной основе. Поэтому уже на этапе мобилизации приступили к планированию действующего независимо от полевой армии Военного управления (отдельно для территорий, утраченных в 1940 г. и расположенных восточ­нее их[2]), в функции которого входило бы решение вопросов, не касавшихся непосредственно армии, и создание основы для бу­дущего развития в мирное время. Административные работни­ки, подчиненные вначале армейским соединениям, перемеща­лись на оккупированные территории сразу за боевыми частями.

Отвоеванную Карелию[3] провозгласили в декабре 1941 г. частью финляндского государства, после чего управленческие функции военных поэтапно стали передаваться представителям граждан­ской власти. К востоку от государственной границы 1939 г. про­движение войск было не таким быстрым, вследствие чего Воен­ное управление Восточной Карелии (далее — ВуВК) получило подчиненную ему территорию только в январе 1942 г., а далеко идущие планы так и остались неосуществленными.

Названный финнами Яанислинной[4] Петрозаводск образовал в этой системе управления отдельный административный район и, начиная с весны 1943 г., стал центром Военного управления всей Восточной Карелии. Сегодня знакомящийся с городом ту­рист может прочитать о том времени в путеводителе следую­щую, нелицеприятную для тогдашних хозяев, характеристику: «Захватчики полностью уничтожили промышленные предпри­ятия, а также средства связи и транспорт, взорвали гидроэлект­ростанции и плотины, больницы и школы, ограбили и сожгли университет, исследовательский институт, филармонию, биб­лиотеку, театр, местный исторический музей и сбросили с пос­таментов памятники Ленину и Кирову. Интервенты создали в Петрозаводске шесть концентрационных лагерей, в которых принуждали стариков, женщин и детей к непосильному труду и подвергали пыткам».

В финляндских исследованиях истории «войны-продолжения» 1941-1944 гг. по традиции рассматриваются в основном полити­ческие решения того времени, а также описываются собственно военные действия. К изучению истории управления оккупиро­ванными территориями и многих других вызывающих интерес тем приступили позже. Хранящиеся в Военном архиве большие по объему коллекции документов ВуВК поступили в распоряже­ние исследователей в систематизированном виде в начале 70-х гг. XX в. и до настоящего времени использованы только частично.

Сравнительно больше изучались предыстория и развитие идей, касающихся Восточной Карелии и Великой Финляндии. Ханнес Сихво изучал вопросы формирования образа Карелии и рождения карелианизма в период автономии; Мауно Яаскеляйнен — программу увеличения национальной территории государства и попытки ее реализации от момента обретения Финляндией независимости до заключения Тартуского мирного договора; Тойво Нюгорд — работу соплеменных организаций[5] в период независимости. О главной из них, Карельском академи­ческом обществе, имеется социологическое исследование Рис­то Алапуро. Карельскую идею другого рода рассмотрел Рейно Керо в своем исследовании о миграции в 1930-х гг. финнов из Северной Америки в Советскую Карелию. Этих тем касались и но многих других исследованиях.

Первый краткий обзор военного управления Восточной Ка­релией составил еще на завершающем этапе войны профессор Вели Мерикоски, являвшийся тогда помощником начальника Военного управления по юридическим вопросам. В 1944 г. эта работа была завершена и почти без изменений использована в опубликованном военно-историческим исследовательским цен­тром 6-м томе т. н. официального военно-исторического труда «Война Финляндии 1941-1945 гг.».

Обзор был написан по поручению главнокомандующего с расчетом использования его на будущих мирных переговорах, поэтому его фактически следует воспринимать как оправдатель­ную статью. Прошло более сорока лет после окончания войны, но до сих пор нет исчерпывающего исторического исследования деятельности Военного управления, опирающегося на крити­ческий подход к изучению источников.

Из опубликованных к настоящему времени частных исследо­ваний по данной теме наиболее значимым является изданная в 1982 г. докторская диссертация Антти Лайне «Два лица Великой Финляндии». В ней рассматривается политика в отношении на­селения, проводившаяся на оккупированной территории. В этой многоплановой и тематически главной для нас работе показано, как оккупанты, стремившиеся создать однородную по нацио­нальному составу Восточную Карелию, заботились, по возмож­ности, о благосостоянии родственного финнам населения, пы­таясь воспитывать из них лояльных подданных, проводя в то же время последовательную дискриминацию русских и других «ненационалов»[6]. Неравноправие проявлялось как в материальных, так и в духовных сферах жизни, что наиболее наглядно выра­жалось в изоляции большей части «ненационалов» в концент­рационных лагерях. На завершающем этапе войны от дискри­минации стали отходить. И все же ее самый наглядный символ, изоляционные лагеря, просуществовал до конца оккупации.

Некоторые аспекты темы управления оккупированной терри­торией рассматривались в отдельных студенческих дипломных сочинениях. Рейно Ноусиайнен изучал организацию управления в период наступления 1941 г., Пертти Элсинен — правовое поло­жение гражданского населения, а Пекка Турунен — концентраци­онные и переселенческие лагеря. Марита Керянен исследовала вопросы социального обеспечения, Кари Вякевяйнен — организа­цию сельского хозяйства, Антти Лайне — содержание образова­ния в народных школах, подчиненных Военному управлению, Ээро Тайвалсаари — проблемы деятельности церкви и Лаури Симойоки — издававшуюся Военным управлением газету «Свобод­ная Карелия» («Vapaa Karjala») и т. д. Сеппо Симонен написал исторический обзор организации коммерческой деятельности в Восточной Карелии.

В Советском Союзе предпосылки для изучения деятельнос­ти оккупационной администрации уже по причине отсутствия источников были недостаточными. Следует отметить, что по истории Петрозаводска вообще не имеется фундаментального исследования. В книге «Очерки истории Карелии», вышедшей в свет в 1964 г., тема города рассматривается кратко. Несколько более широкий, но по-прежнему поверхностный обзор пробле­мы содержится в изданной в 1983 г. монографии К. А. Морозова «Карелия в годы Великой Отечественной войны 1941-1945».

О подпольной деятельности, направленной против финнов, и о партизанском движении написано больше. Помимо упомяну­той книги К. А. Морозова из последних работ следует назвать издававшуюся в 1975 и в 1979 гг. монографию руководителя пар­тийной организации Карелии того времени Г. Н. Куприянова «За линией Карельского фронта». К этой же теме относится и его более ранняя, мемуарного плана, книга «От Баренцева моря до Ладоги» (1972). В опубликованной в 1971 г. финляндским исследователем Хельге Сеппяля монографии «Советские пар­тизаны во второй мировой войне» («Neuvostopartisaanit toisessa maailmansodassa») деятельность карельских партизан рассмат­ривается с использованием как финляндских источников, так и советской литературы.

В данном исследовании предпринята попытка многосторон­него изучения периода оккупации в пределах ограниченной территории. Выбор Петрозаводска в качестве объекта исследо­вания обусловлен рядом причин. Он был самым значительным городом Восточной Карелии, в котором действовали многие учреждения Военного управления, а позже — и его высшее ру­ководство. В городе проживало большое количество оставших­ся в оккупации гражданских лиц: из свободного гражданского населения всей оккупированной Восточной Карелии — добрая десятая часть, а из числа изолированных в концентрационных лагерях — более четырех пятых. Во время войны сюда переселялись гражданские лица из Финляндии. Находившийся вблизи фронта, но все же безопасно расположенный город стал важным военным центром. Такой подход к теме, возможно, позволит убе­дительно осветить многие ее аспекты. Что касается Петрозавод­ска, то исследование, разумеется, имеет право на существование как отражающее историю этого города.

Широкая постановка задачи предполагала рассмотрение ряда аспектов: проблем управления, поддержания порядка, юстиции, демографических процессов с влиявшими на них факторами, снабжения населения, просветительской деятельности, а также отношений между оккупантами и населением. Помимо этого, следует разобраться в экономических вопросах, таких как орга­низация торговли и других форм деловой активности, организа­ция работы промышленных предприятий, занятость жителей и оплата труда. Город сам по себе представляет отдельный объект исследования — его строения, предприятия и другие физические составляющие. Концентрационные и переселенческие лагеря с множеством своих частных проблем также являются существен­ными объектами исследования.

Присутствие многочисленного военного контингента в Кре­пости на Онего (Яанислинне) все время оккупации накладыва­ло свой отпечаток на облик города. В распоряжении гарнизона находились многочисленные здания, он отвечал за организацию обороны и нуждался в большом количестве рабочей силы. Ис­ходя из поставленной задачи исследования, не рассматриваются проблемы внутренней деятельности воинских частей, подразде­лений и учреждений, количество которых в период пика окку­пации переваливало далеко за сотню. Находившиеся на терри­тории городского района формирования военнопленных из-за своей специфики также оставлены за пределами внимания.

Основными источниками данного исследования являются архивы главного административного органа, каковым являл­ся штаб Петрозаводского района, дополненные документами военных организаций, стоявших выше по иерархической лес­тнице: штаба Олонецкого округа, штаба Военного управления Восточной Карелии, а также архивов гарнизона Петрозаводска и войсковых соединений. Из источников, упомянутых послед­ними, наиболее важным является архив штаба 7-го армейского корпуса, который руководил наступательной операцией по за­хвату города и осуществлял управление в первые месяцы окку­пации. Материалы штаба Петрозаводского района сохранились не полностью. Лакуны в основном относятся к завершающему этапу оккупации. Недостающие материалы, очевидно, были уничтожены в связи с отступлением, а часть, возможно, и рань­ше. Но основная часть документов, более 200 архивных единиц, все же сохранилась, варьируясь по размерам от небольших тет­радей до объемных папок.

В темах, являющихся общими, монография А. Лайне представ­ляет собой достоверную основу, а в изучении проблематики кон­центрационных и переселенческих лагерей можно опереться на упомянутое выше исследование П. Турунена. Архивы лагерей, как он отмечает, сохранились очень плохо. Основную часть их сожгли летом 1944 г. после завершения деятельности лагерей. В какой-то степени оказалось возможным заполнить эти пробе­лы данными, найденными в архивах других военных и админис­тративных органов.

Так как тему приходилось изучать в основном по материалам оккупационных властей, существует реальная возможность, что относительно истинного положения дел полученные результа­ты могут быть в какой-то мере искажены. Проблемы, которые жители города считали важными, могут остаться без должного внимания или быть вовсе упущены, так как решения о фиксиро­вании и документировании событий принимали финляндские должностные лица. Например, масштабное уничтожение лагер­ных архивов неизбежно вызывает подозрение, что все, происхо­дившее в лагерях, не хотели оставлять для критики последую­щих исследований.

В противовес сказанному отметим, что фактического мате­риала по рассматриваемой нами теме в советских источниках нашлось очень мало. В сборнике документов «Карелия в годы Великой Отечественной войны 1941-1945», опубликованном в 1975 г., имеется лишь несколько относящихся к теме докумен­тов. Хранящиеся в Военном архиве материалы архива исследо­вательского центра лагерей военнопленных содержат большое количество протоколов допросов людей, находившихся в кон­центрационных и переселенческих лагерях. Эти протоколы поступили из Советского Союза в 1947 г. как доказательный материал против некоторых членов финляндского персонала лагерей, обвинявшихся в совершении военных преступлений. К этим документам, а также к материалам допросов, составлен­ным на основании выдвинутых финляндскими должностными лицами обвинений, следует относиться крайне осмотрительно, учитывая их характер.

Считается, что история Петрозаводска начинается с 1703 г., когда по повелению Петра Великого на берегу Онежского озера, в устье реки Лососинки, основали металлообрабатывающий (Пет­ровский) завод по производству оружия для нужд воюющей цар­ской армии. Права города заводская слобода получила в 1777 г. В начале следующего десятилетия город стал территориальным административным центром, а в 1802 г. — столицей образован­ной тогда Олонецкой губернии. В этом качестве Петрозаводск оставался вплоть до 1920 г. Численность его населения в XIX в. увеличилась с неполных 5 000 примерно до 12 500 человек.

На территории между впадающими в Онежское озеро реками Неглинкой и Лососинкой располагались жилые дома и учрежде­ния города, к югу от нее начали постепенно возникать рабочие кварталы. Металлообрабатывающий завод, с 1773 г. известный как Александровский, и в дальнейшем сохранял статус главного промышленного предприятия города. Коммерческие предпри­ятия Петрозаводска занимались, помимо прочего, ввозом коло­ниальных и сельскохозяйственных товаров. Экспортными ста­тьями, не считая металлоизделий, были лесоматериалы, рыба и дичь. В епископском городе Олонецкой епархии православная церковь занимала видное положение. В XIX в. здесь действовало более десятка церквей и часовен, из которых выделялся своими внушительными размерами возведенный в 70-е гг. XIX в. кафед­ральный собор.

Для последующего развития города и всей Карелии исключи­тельно важное значение имело появление Мурманской желез­ной дороги. Строительство этой дороги от Санкт-Петербурга до Петрозаводска завершилось в 1913 г., а полностью она вступила в строй в 1916 г. Железная дорога дала возможность быстрого круглогодичного сообщения как со столицей, так и с другими частями империи. В 1914 г. численность городского населения возросла почти до 20 500 человек.

После Октябрьской революции в январе 1918 г. власть в горо­де, главным образом при поддержке рабочих Алекса! щровского завода, перешла к большевикам. Свое главенствующее положе­ние Петрозаводск сохранял и дальше. В 1920-1923 гг. город был центром Карельской Трудовой Коммуны, затем столицей Ка­рельской Автономной Советской Социалистической Республи­ки (КАССР), а с 1940 г. — столицей Карело-Финской Советской Социалистической Республики (КФССР). В городе размещались постоянно действующие органы Верховного Совета республи­ки, различные народные комиссариаты, а также многочислен­ные учреждения и партийные органы. Кроме этого, он являлся одним из военных центров Карелии. По данным финляндской разведки, в 1939 г. в городе дислоцировался по меньшей мере полк.

В планах первых пятилеток СССР экономическое развитие Карелии было частью амбициозной по своим целям программы общегосударственной индустриализации. Выгодное географи­ческое положение и близость к рынкам сбыта лесопродукции, средства от продажи которой использовались для оплаты приоб­ретаемых государством за рубежом технологий и помощи специ­алистов, определяли важную роль Карелии.

В 1928 г. началось осуществление первого пятилетнего плана, за время которого экспорт лесоматериалов из Карелии намеча­лось увеличить в четыре раза, что предполагало существенный прирост рабочей силы. Развитие в этом направлении шло быст­рыми темпами: если в 1920 г. численность населения составляла 220 608 человек, то к 1939 г. она выросла до 469 145 человек, уве­личившись более чем вдвое. После присоединения территорий в 1940 г.[7] численность населения КФССР к началу войны успела увеличиться до 606 000 человек.

Промышленное производство Карелии выросло к 1940 г. более чем восьмикратно по сравнению с уровнем, предшествовавшим Первой мировой войне. Лесная и деревообрабатывающая про­мышленность по-прежнему доминировали в экономике респуб­лики (57% стоимости валовой продукции), хотя их относительная доля уменьшалась за счет производства металлоизделий, тексти­ля и продукции других отраслей обрабатывающей промышлен­ности. Кроме круглого леса в номенклатуру товаров входила и продукция более глубокой переработки древесины. Удельный вес Карелии в общем объеме лесозаготовок в целом по Совет­скому Союзу составлял 4,5%, в производстве бумаги — 6%, цел­люлозы — 7%. В некоторых специализированных отраслях доля республики была и того выше — так, например, в производстве пегматита, необходимого для керамической промышленности, она достигала 70%.

Рост был заметен и в Петрозаводске. Численность населения города в 1920 г. составляла 19 256 человек, к 1931 г. она удвоилась (38 065), а к 1940 г. увеличилось почти в четыре раза и составила 74 688 человек. До присоединения новых территорий в столице проживало больше жителей, чем во всех остальных городах Со­ветской Карелии. В 1941 г. численность населения Петрозаводс­ка перешагнула рубеж в 80 000 человек.

На долю миграции и переселения людей пришлась основная часть прироста численности горожан. Согласно данным перепи­си населения 1933 г. (это была последняя довоенная перепись, данные которой использовались), 33% жителей города, постоян­но проживавших в нем, родились в Петрозаводске; 21% пересе­лились в него из других районов Карелии, а 46% — прибыли из-за пределов КАССР. Отдельную группу переселенцев составляли прибывшие из Северной Америки финны, численность которых в 1932 г., по имеющимся сведениям, составила 1 800 человек. Все­го же в 1933 г. в Петрозаводске проживало около 3 000 финнов.

Последний отчет о промышленности Петрозаводска, использо­ванный в этом исследовании, датируется 1934 г. (см. таблицу 1).

За годы советской власти лесная и деревообрабатывающая промышленность стали главными работодателями. Крупней­ший деревообрабатывающий завод действовал в Соломенном, расположенном примерно в шести километрах к северу от горо­да. В 1933 г. в поселке проживало 3 192 человека. Более высокую степень переработки древесины представляла лыжная фабрика, на долю которой в конце 1930-х годов приходилось 25% всего производства лыж, изготовлявшихся в СССР. Численность заня­тых на фабрике в 1936 г. составляла 600 человек, в числе которых было много американских финнов. Оборудование завода, види­мо, также прибыло с другого берега Атлантического океана.

Металлообрабатывающий завод, который стал называться Онежским, производил машины и механизмы, в том числе для лесной промышленности, сохраняя свой статус крупнейшего предприятия города. В 1936 г. здесь насчитывалось около 1 600 работников, а стоимость продукции в сравнении с 1928 г. вырос­ла в пять с половиной раз. Построенная в 1929 г. слюдяная фаб­рика производила измельченную слюду для электронной про­мышленности.

Помимо этого, в Петрозаводске имелось большое количест­во ремонтных мастерских, а также предприятий строительной, пищевой и пищевкусовой промышленности. В городе, как уже отмечалось, действовали пять электростанций. К 1941 г. про­мышленное производство и количество предприятий, очевидно, увеличилось. В южной части, на берегу Онежского озера, нача­лось строительство крупного авиазавода[8], который к началу вой­ны так и не был сдан в эксплуатацию. Развитие города предпо­лагало и новое широкомасштабное строительство.

Для реализации программы повышения образовательного уровня населения существовал целый ряд учебных заведений. В 1940 г. в городе действовало 28 начальных и средних школ, в которых насчитывалось 13 000 учащихся. Обучение можно было продолжить в нескольких средних специальных учебных заведе­ниях, а с 1940 г. — в созданном на базе педагогического институ­та университете, в котором имелось четыре факультета. Одним из достижений довоенного времени была ликвидация негра­мотности населения, в основном завершенная к началу войны. Неграмотность была весьма распространена еще в 20-е гг. XX в.

Из других образовательных и культурных учреждений следует назвать Карельский научный институт, педучилище, опытную станцию сельского и рыбного хозяйства, музей, филармонию, три театра и сеть библиотек. Радиостанция начала свое вещание в 1926 г., с ее передачами познакомились позже и финны.

Советская власть привнесла свои символы в облик городских улиц. Круглую площадь в центре города, которую окаймляли возведенные в XVIII в. административные здания, переименова­ли в площадь 25 Октября, а памятник Петру Великому уступил место гранитному Ленину. На другой площади в центре города установили памятник партийному руководителю Ленинграда Сергею Кирову. Мариинскую улицу, соединяющую эти площа­ди, переименовали в проспект Карла Маркса. Многих других вождей и идолов, таких как Энгельс, Калинин, Крупская и Либ­кнехт, увековечили в названиях улиц. Кафедральный собор, гла­венствовавший в облике всего города, был снесен.

Городская территория довоенного Петрозаводска, которая была застроена в основном по принципу квадратной планиров­ки, занимала площадь примерно 2,5x2,5 километра. За предела­ми центральной части больше всего имелось построек вдоль по сторонам ведущего в северо-западном направлении Первомай­ского шоссе. За пределами центра преобладали приземистые, частично обветшалые, бревенчатые и дощатые дома, сохраняв­шиеся еще в большом количестве и между новыми зданиями в центральной части города. Одним из последствий быстрого рос­та численности горожан стал острый дефицит жилья.

Как и в дореволюционный период, население города по на­циональному составу оставалось преимущественно русским. В статистических данных за 1933 г. только 16,1% жителей Пет­розаводска было зарегистрировано как финны и представители родственных финнам народностей. В общей же численности населения КАССР доля финно-угорского населения составляла примерно 35%. Невзирая на меньшинство, влияние финнов в Карелии в 20-х и начале 30-х гг. XX в. было значительным, вплоть до верхних эшелонов власти. Ситуация кардинально изменилась в середине 30-х гг. XX в., по-видимому, вследствие роста между­народной напряженности и страха перед внутренней оппози­цией, а на бытовом уровне, возможно, по причине недоверия и зависти. Так, например, вначале американские финны пользо­вались привилегиями при распределении товаров и продуктов питания, а их заработки из-за лучшей организации и произво­дительности труда были, вероятно, выше, чем у местного населения. Кризис в отношении к финнам привел к их масштабным арестам и к изменениям в языковой политике. Эдвард Гюллинг был освобожден от руководства Советом Народных Комиссаров уже в 1935 г.

После Зимней войны в отношении финнов приступили к не­которым реабилитационным мероприятиям, о чем свидетель­ствовало и новое название советской республики. В 1940 г. на руководящие посты в республике стали возвращать послушных центральным властям финнов, и О. В. Куусинен был назначен на должность Председателя Президиума Верховного Совета КФССР.

Для понимания истории оккупации Петрозаводска нет необ­ходимости подробно освещать здесь процессы, в результате ко­торых в научных кругах Финляндии под влиянием романтизма и национальной идеи начала XIX в. стал развиваться интерес к Восточной Карелии. К началу XX в. этот интерес в умах сторон­ников независимости Финляндии превратился в «политический карелианизм», а после получения независимости привел к пер­вым попыткам осуществить присоединение «ирредентных»[9] тер­риторий к Финляндии силой. В этой связи можно отослать чита­теля к уже существующим исследованиям. Данный процесс был длительным, и его начало относится еще к периоду господства Швеции, стремившейся к приумножению своих владений, когда и было намечено провести государственную границу по линии Свирь — Онежское озеро — Белое море[10]. Получив независимость, Финляндия поспешила обосновать необходимость присоедине­ния Восточной Карелии как стратегическими, национальными, географическими, так и экономическими обстоятельствами.

Кульминацией начавшихся весной 1918 г. «племенных» воен­ных походов, которые в той или иной мере поддерживались пра­вительством и армией Финляндии, стала попытка проведения наиболее крупной операции по захвату Олонецкой (Южной) Ка­релии. Наступление было остановлено летом 1919 г. в несколь­ких километрах от Петрозаводска. По условиям подписанного в 1920 г. Тартуского мирного договора государственная граница пролегла совсем не так, как рассчитывала финляндская сторона. Попытки поднять восстание в Карелии окончательно прекрати­лись только в 1922 г..

По мере того как политическое руководство Финляндии стало терять интерес к Восточной Карелии, разработкой карельской идеи стали заниматься различные племенные организации. Не­смотря на то, что результаты их деятельности остались незна­чительными, эта работа, возможно, создавала благоприятную духовную среду для развития идеи Великой Финляндии и за пределами племенных организаций. Карельское академическое общество (КАО), объединявшее 2-3 тысячи человек, уже исходя из качественного состава своих членов, оказывало исключитель­но большое влияние на умонастроения в стране.

Весной 1941 г. интерес к карельской идее вновь проснулся как в политических, так и в военных кругах. В ожидании военного похода Германии на восток и помня уроки Зимней войны нача­ли составляться новые варианты прохождения границы на слу­чай, если сложится ситуация, благоприятная для присоединения новых территорий. Предварительные разработки, составленные Главной ставкой финляндской армии в мае 1941 г., предусматри­вали как достижение более ограниченных целей с захватом тер­ритории к западу от Мурманской железной дороги, так и выход на линию трех перешейков, в зависимости от развития ситуации в Советском Союзе. В докладе, составленном по поручению пре­зидента Финляндии Ристо Рюти профессором Ялмари Яаккола, подчеркивалось значение национальных факторов, а сфера вли­яния финляндского государства расширялась до линии, прохо­дившей к юго-востоку от Беломорско-Балтийского водного пути.

Поскольку немцы не выступили с возражениями, а военные действия развивались успешно, достижение линии Свирь-Онежское озеро-Белое море с обеспечением достаточного по террито­рии военного предполья стало целью как Главной ставки, так и большей части политической элиты, хотя это и не было офици­ально зафиксировано. Некоторые племенные круги желали пой­ти и того дальше.

Спустя неполных три недели, прошедших с начала войны между Германией и Советским Союзом, 10 июля 1941 г., началось наступление в Карелии. Для его успешного исхода имелись все предпосылки.

В зоне ответственности финляндской армии соотношение сил, рассчитанное по количеству соединений, было два к одному в пользу наступающей стороны, а в Северном Приладожье пре­восходство было почти трехкратным. Территории, утраченные по мирному договору 1940 г., были отвоеваны стремительными темпами: в направлении главного удара границу, определенную Тартуским мирным договором, перешли влечение неполных двух недель, а к 27 июля войска достигли реки Тулокса, где временно остановились. Севернее войска вышли в район деревни Хюрсюля, выдвинувшись оттуда к восточному берегу Сямозера.

В Карелии, как и по всему Советскому Союзу, всеобщую моби­лизацию объявили только в первый день войны, 22 июня. Посколь­ку военное руководство считало данный театр военных действий второстепенным, из резерва туда направляли самые минимальные подкрепления, и основные усилия по обороне северо-западной части СССР сосредоточили к югу и юго-западу от Ленинграда. Регулярную армию пополняли, формируя из местного населения войска ополчения и небольшие войсковые части — истребительные батальоны и партизанские отряды. Например, в Петрозаводске создали отряд «Красный Онежец» под командованием директора Онежского завода, в нем насчитывалось около 100 рабочих завода. Известно, что всего на территории города было организовано че­тыре партизанских отряда или их подразделений. Два истреби­тельных батальона, сформированные из горожан, насчитывали в сентябре около 350 человек. Для защиты от воздушных налетов приступили к строительству бомбоубежищ и укреплению про­тивопожарной обороны. В зданиях университета, филармонии и некоторых школ были организованы госпитали.

Эвакуация в Карелии началась в июле. Первыми были эваку­ированы детские учреждения и семьи с детьми. Из Петрозаводс­ка, согласно отчету, датированному 19 июля, на восточный берег Онежского озера и в южные районы Южной Карелии успели к этому времени эвакуировать уже более 4 500 женщин и детей. Одновременно приступили к демонтажу оборудования тепло­электростанции лесозавода в Соломенном и городской гидро­электростанции, а ненужные склады вывозились в безопасные районы. Онежский завод эвакуировали в сибирский город Красноярск, находившийся на расстоянии в пять с половиной тысяч километров, где он стал выпускать продукцию уже в ок­тябре 1941 г. Лыжную фабрику перевели в населенный пункт Шала, расположенный на противоположном берегу Онежского озера. Университет эвакуировали в Сыктывкар (Коми АССР).

В середине сентября центральный республиканский комитет партии переехал в Медвежьегорск, а в конце октября — в город Беломорск, ставший временной столицей республики.

Помимо перевозок по суше, эвакуация осуществлялась вод­ным путем, продолжаясь, по-видимому, до конца сентября. Еще 28 сентября воздушная разведка финнов заметила два грузовых судна в акватории порта Петрозаводска. В результате наступле­ния финляндских войск по северному берегу Онежского озера осенью того же года часть судов оказалась в их руках. Среди гру­зов было обнаружено, кроме прочего, оборудование петрозавод­ской радиостанции.

После овладения Карельским перешейком, получив подкреп­ление, финны 4 сентября возобновили наступление вдоль се­верного побережья Ладожского озера. Прорыв на реке Тулокса позволил передовым частям уже 7 сентября выйти к Свири. На следующий день была перерезана Мурманская железная доро­га, в результате чего Петрозаводск лишился своей самой важной коммуникации в южном направлении. 11 сентября был отдан приказ о начале операции по захвату города, в наступление пе­решли через четыре дня. Основная ударная группировка насту­пала с запада, в направлении железной и автомобильной дорог, проходящих через Суоярви и Пряжу. Наступление поддержива­ли войска, продвигавшиеся со стороны реки Свири в северном направлении, которые к 25 сентября достигли побережья Онеж­ского озера приблизительно в 20 километрах к юго-востоку от города. Над защитниками города стремительно нависала угроза окружения, и, чтобы избежать его, они к 1 октября оставили свои позиции, пока путь отхода на север был еще свободен.

Впервые город стал непосредственным объектом военных дейс­твий уже ночью 21 июля, когда эскадрилья бомбардировочной авиации финнов нанесла удар по железнодорожной станции и находившимся поблизости военным целям. Согласно сохранив­шимся отчетам экипажей участвовавших в операции самолетов о результатах бомбежки, становится ясно, что бомбы, многие из ко­торых были зажигательными, взрывались по всему городу, вызвав одновременно множество пожаров. Во время налета разбрасыва­лись также листовки, предназначенные для карельского населе­ния. Карел призывали избегать эвакуации и прятаться со скотом и другим имуществом в лесах, ожидая прихода освободителей.

Тот воздушный налет на Петрозаводск, по-видимому, остался все же единственным широкомасштабным нападением такого рода до начала операции по захвату города. Это объяснялось тем, что уже в начале операции был отдан приказ о захвате его с минимальными разрушениями. Разведывательным отделом штаба ВуВК в город была направлена группа, которая заранее нанесла на карту важнейшие объекты Петрозаводска. В конце сентября железнодорожную станцию бомбили трижды: судя по небольшому количеству сброшенных бомб, по-видимому, каж­дый раз использовался один бомбардировщик.

На заключительном этапе сражения за город он подвергся разрушениям в незначительной степени. Начиная с 28 сентября огонь артиллерии финнов стал достигать территории Петроза­водска, и, согласно советскому источнику, в последующие дни артобстрел nocwi систематический характер и вызывал пожа­ры. На основании же записей в военных дневниках атакующей стороны можно сделать вывод, что за исключением единичных случаев, велся лишь беспокоящий огонь. Имеются данные и о потерях среди гражданского населения. В «Очерках истории Карелии» рассказывается о воздушных нападениях в ходе эваку­ации. Например, 27 сентября артиллерийский огонь вызвал по­жар на барже с гражданским населением. Спасти сумели лишь малую часть из оказавшихся в воде людей.

Согласно распоряжениям советского руководства, при отступ­лении все ценное имущество, которое не удалось эвакуировать, подлежало уничтожению. Сталин в своем выступлении по ра­дио в начале июля заявил о проведении тактики «выжженной земли». По-видимому, в соответствии с этим указанием стали уничтожать наиболее важные объекты Петрозаводска, а перед сдачей финнам город был подожжен. Ночью, накануне захвата, из города доносились мощные взрывы, а накануне днем над ним поднимались густые клубы дыма.

В советских источниках нет упоминаний об этом, а разрушения приставляются как действия, осуществленные исключительно оккупантами[11]. Эти обвинения выдвигались уже во время войны, что, по-видимому, стало причиной проведенных в начале 1944 г. допросов большого числа представителей местного населения. Согласно протоколам допросов, работы по разрушению нача­лись 27-28 сентября 1941 г. За проведение этих работ отвечали заранее назначенные люди и группы. Сначала были взорваны электростанция в Соломенном и Онежский завод. После этого стали поджигать здания[12]. К материалам допросов можно отно­ситься в какой-то степени критически, но, в то же время, ясно, что на данном этапе у финнов не было мотивов для нанесения городу больших разрушений.

На территории города финны уже не встретили серьезного со­противления. Еще находившиеся в нем советские солдаты были взяты в плен, а немногие встретившиеся гражданские жители — соб­раны под наблюдение военной полиции. К локализации пожаров смогли приступить во второй половине дня, когда на место прибыло подразделение, направленное для выполнения этой задачи со сво­им оборудованием. Работы продолжались до 3 октября, и похоже, что в связи с большой площадью, охваченной пожарами, основные усилия были направлены на предотвращение их распространения, чем на собственно тушение. Тем не менее виды, открывавшиеся в районах города, не пострадавших от пожара, вполне могли пока­заться почти идиллическими, по крайней мере, согласно записям в дневнике офицера роты пропаганды Мартти Хаавио:

«У меня сложилось весьма позитивное представление о Пет­розаводске. Этот город отнюдь не показался мне убогим[13]. Здесь старые здания в русском стиле, подобные которым я видел в Пе­чоре, в Сетумаа[14] и в латвийской Валге: приземистые, коричнева­того цвета, конечно же, зачастую ветхие, тяжелые по стилю, но по-своему достойные внимания, я бы сказал, архаичные. Кроме них имеются многочисленные общественные здания как царс­кого, так и советского времени. Меня заинтересовал универси­тет, который я собираюсь посетить, и музей, разместившийся в небольшой церкви. Местами архитектуру города можно назвать просто красивой.

Обширные парковые территории свидетельствуют о хорошем уходе. У памятников Ленину и Кирову имеются роскошные лу­жайки и пестрые цветники. Вокруг музея разбит очарователь­ный сквер. Барельеф Сталина у одной из эстрад выполнен из бумажной массы.

Тротуары сделаны из деревянных досок, улицы лишь частич­но вымощены камнем. На табличках с наименованиями назва­ние на финском языке повсюду стоит первым. Над местностью господствует так называемая десантная вышка»[15].

Олави Пааволайнен через два дня дал такое описание: «Це­лый день кружили по Петрозаводску, изучая город. На окра­инных улицах еще можно увидеть десятка два незахороненных трупов солдат противника. Пожары большей частью уже по­тухли. Только теперь проясняется полная картина разрушения центра города. Из наиболее значительных новых зданий среди прочих сохранились правительственный дворец, университет и красивый родильный дом. Все сожалеют о разрушении поисти­не роскошного здания гостиницы «Северная». Посетили также радиостанцию, знаменитое царство Тилту[16]. Мародерство вовсю продолжается, причем наибольшей популярностью у мародеров пользуются, по всей видимости, постельные принадлежности, что и понятно, принимая во внимание приближающуюся зиму.

В течение дня я все больше укреплялся во мнении, что вряд ли когда-либо видел столь типичный советско-русский город, как Петрозаводск. Такое сочетание стилей: крайнего модернизма, чистого классицизма и чрезвычайно обветшалой русской де­ревянной архитектуры царских времен является классическим примером «большевизированного» города. Об этом можно было бы написать целое исследование. Петрозаводск все еще в равной степени как город Петра Великого и Николая II, так и город Ку­усинена, Гюллинга и Армаса Эйкия. Символами этого противо­речия можно считать два полностью уцелевших в ходе войны памятника, которые являются первоклассными произведения­ми искусства. Перед музеем стоит грациозная бронзовая статуя Петра Великого в величественной позе, а на Административной площади возвышается гигантский монумент из серого гранита, изображающий Ленина на трибуне — творение известного совет­ского скульптора Манизера»[17].

В целях поддержания порядка беспричинный въезд в город был запрещен. Всем подразделениям, за исключением штабных, несущих патрульную службу и занятых уборкой территории, было приказано расположиться лагерем на окраинах города. Но любопытство все же одержало верх, и уже через пару дней после захвата солдаты стали самостоятельно пробираться на террито­рию города для сбора трофеев. Часть командиров смотрела на этот беспорядок сквозь пальцы, а некоторые даже отправляли своих подчиненных за вещами на автомашинах. Патруль воен­ной полиции, несший службу на главной дороге, которая вела на север, конфисковывал у военнослужащих трофеи целыми кузова­ми. В городе был обнаружен большой склад алкогольных напит­ков[18], вследствие чего полк, назначенный для несения гарнизон­ной службы, сам угрожал стать опасным для порядка, который он должен был обеспечивать. Приказ о выступлении на фронт вызвал всеобщий беспорядок, так как многие, по-видимому, счи­тали, что Петрозаводск станет конечной целью наступления, или надеялись, по крайней мере, на более продолжительный отдых. Командир армейского корпуса вмешался в самоуправство, издав 19 октября приказ, в крайне резких выражениях осуждавший командный состав, пренебрегший своей обязанностью осущест­влять контроль. Несмотря на это, еще и в начале ноября дисцип­лина на улицах города была «ниже всякой критики».

В Финляндии о захвате города сообщалось аршинными заго­ловками в вышедших на следующий день газетах. Статьи, пред­назначенные для общественности, были написаны фронтовыми корреспондентами армейской службы пропаганды, так как у собственных корреспондентов печатных изданий чаще всего не имелось допуска на фронт. В октябре в газеты было направлено в общей сложности более 50 статей, из названий которых можно определить, что в них обсуждалась тема «Петрозаводск-Яанислинна». Все они, за исключением двух, были опубликованы, от­дельные — даже в десятках изданий.

Нет необходимости более подробно анализировать содержа­тельную сторону творчества службы пропаганды. Но поскольку это все же имело значение для формирования общественного мнения того времени и представления о Петрозаводске, то в ка­честве примера приведем цитату из одной из первых наиболее подробных статей. Речь идет о материале фронтового коррес­пондента Тапио Хиисиваара, опубликованного 3 октября в не­скольких газетах, в том числе в «Хельсингин Саномат», «Суомен Сосиалидемокраатти» и «Ууси Суоми». По-видимому, инспек­тор, прочитавший ее в отделе пропаганды Главной ставки, пос­тавил на полях пометку «хорошая статья»:

«Когда машина въезжает в город с юга по Болотной улице, то первое, что встречается по правой стороне, на берегу Онежского озера, — это завод по переработке рыбы с его многочисленными строениями. Далее располагаются многочисленные промышлен­ные предприятия, которые носят всякого рода величественные названия, часто сочетающиеся с какими-нибудь словами вроде «артель» или «комбинат». На западной стороне Болотной улицы располагаются жилые дома, и вдруг мне становится ясно, почему рюсся так кричали о мировом пролетариате. Они ощущают свое обособленное положение как единственные в мире настоящие пролетарии. Жилые дома по большей части одноэтажные и да­леко не такие чистые и величественные, как те старые здания, которые уцелели при пожаре в Турку и сейчас переоборудова­ны в музеи. Маленькие скособочившиеся деревянные развалюхи стоят, опираясь друг на друга, на песчаной улице. Такое впечат­ление, что город пострадал от землетрясения, внезапно ослабив­шего свою хватку в самом разгаре волнообразного движения...

Кое-где неожиданно замечаешь магазин. На обочине дороги стоит готовое развалиться строение размером с наш киоск, кото­рое оказывается то хлебным, то рыбным магазином и т. д. В пере­дней стенке киоска-магазина имеется стеклянное окошко, через которое товары, если они есть, выдаются покупателям. Вот такая она, культура торговли в Петрозаводске.

В самой южной части города находится лыжная фабрика — как уверяла большевистская пропаганда, самая большая в мире. Надо сказать, что эта пропагандистская ложь, несомненно, самая большая в мире. Сама фабрика лежит в развалинах. Сохрани­лись лишь пустые помещения главной конторы. Расположенный на берегу реки Лососинки, самой южной из трех рек, протекаю­щих через город, металлообрабатывающий завод также сожжен, о чем можно сказать, что в общем-то и к лучшему.

Только на другой стороне реки есть кое-что, заслуживающее внимания. По краям изогнутой полукругом площади построено украшенное колоннами, состоящее из двух частей здание, кото­рое, очевидно, восходит к царским временам. Посреди площади возвышается высеченная из гранита статуя Ленина — единствен­ная из того, что я видел, представляющая собой хоть какую-то художественную ценность. Это статуя колоссального размера, она едва-едва поместилась бы в Мессухалли[19], на выставке, посвя­щенной войне. На небольшом расстоянии от этой статуи к югу находится бронзовая статуя Кирова. Ну что же, бронзы у нас тоже не хватает...

В городе имеются и хорошие здания. Заходил в Дом специа­листов. Там проживали самые высокооплачиваемые работники. Дом даже отштукатурен, но качество штукатурных работ вызва­ло бы приступ бешенства у любого финского штукатура. Внут­ри дома, в квартирах — пудра, духи и удобства со сливом воды. Однако унитазы забиты, а поскольку туалеты по большей части находятся рядом с общей кухней, то читатель легко может до­мыслить все остальное».

Встречались также и местные жители:

«Когда наши войска входят в южную часть города, на нас наты­каются десятка два гражданских жителей, передвигающихся ма­ленькими группками. Они устремляются к нам с плачем, и я уже заранее предвижу, что сейчас они опять начнут просить и умо­лять, чтобы их не расстреляли. Но эти женщины и мужчины ведут себя иначе. Они уже заранее знают, какая их ожидает судьба...[20]

Вокруг нас собирается все больше народу. Трудно удержать себя и пройти мимо, не сказав чего-нибудь утешительного этим людям. Большая группа собирается вокруг нас и начинает благо­дарить и благословлять». Так часто повторялось, особенно в пос­ледние годы, что «население захваченного города встретило ос­вободителей с радостным ликованием», что это звучит не очень убедительно. Но на самом деле нужно сказать, что автора этой статьи никогда и нигде не приветствовали с таким сердечным ра­душием и счастьем, как в Петрозаводске, после освобождения го­рода от тирании рюсся. Это казалось совершенно невероятным.

Подготовка к замене названия города на более подходящее на­чалась задолго до его захвата. Первая докладная записка, предла­гавшая название Яанислинна, подписанная начальником отдела Вилхо Хеланеном и начальником бюро Юрьё Вуорйоки, датиро­вана в отделе по делам просвещения штаба ВуВК 8 августа. Новое название придумал капитан Эйно Лескинен, занимавший долж­ность лингвиста в лингвистическом отделе Главной ставки. За­мысел отдела заключался в том, чтобы оно использовалось сразу, со дня захвата, как и произошло на самом деле. Общеизвестным название Яанислинна стало, между прочим, благодаря статьям службы пропаганды. Официальные праздничные торжества, посвященные захвату Петрозаводска, состоялись 12 октября, и в ходе их на площади Кирова, переименованной в площадь Сво­боды, был проведен военный парад. На время мероприятия на голову стоявшего на площади памятника советскому руководи­телю был надет мешок.

Для определения ущерба, нанесенного городу, уже в октяб­ре была проведена строительная разведка и оценено состояние промышленных предприятий и учреждений. Самой разрушен­ной была признана центральная часть города между двумя ре­ками, где между проспектом Карла Маркса и Онежским озером почти полностью выгорело более десяти кварталов, в том числе большое количество общественных зданий. Другой, меньшей по площади территорией, пострадавшей при пожаре, был ка­зарменный квартал к юго-западу от площади 25 Октября[21] с ок­рестностями. Согласно оценкам, примерно из 60 самых больших каменных зданий, расположенных в центре, было уничтожено в общей сложности около 30-40%. Кроме того, некоторые части бе­реговой полосы к югу от реки Лососинки, где располагались мно­гочисленные промышленные предприятия, также превратились в руины. Относительно лучше сохранились северные районы го­рода. Правда, окрестности главного железнодорожного вокзала выгорели, но само здание, как и станция Голиковка, находивша­яся на южной окраине города, уцелели (см. приложение 7).

В финляндских источниках не обнаружены точные сведения о количестве разрушенных зданий. Согласно рапорту, представ­ленному советской комиссией, изучавшей состояние города ле­том 1944 г., только жилых домов было разрушено около 500, из них — 50 каменных зданий. В эти данные были включены здания, сгоревшие или снесенные в период оккупации. В современных исследованиях количество разрушенных зданий увеличилось примерно до 1 000. Самая последняя информация об общем чис­ле жилых домов в довоенном Петрозаводске (около 2 200) — дати­рована 1934 годом. Поскольку эти данные устарели, и здания на подвергшейся разрушениям территории по величине были явно больше среднего, то сравнение, конечно же, не дает правильно­го представления, например, о размере ущерба, причиненного жилищному фонду. В отчете, составленном чиновниками Военного управления в 1944 г., он был оценен примерно в 40%, а в на­печатанном докладе Мерикоски говорится, что сожженных зда­ний насчитывалось даже 75%. Документального подтверждения столь большого числа не обнаружено. Многие издомов к момен­ту возвращения советской власти летом 1944 г. были повреждены настолько, что жилого фонда, пригодного для жилья, оставалось лишь 40% от довоенного.

Некоторое представление о положении дел в конце 1941 г. дает составленный в декабре список домов, пригодных для использо­вания в качестве жилья. Правда, он охватывает лишь центр горо­да, да и то нет полной уверенности, что весь. В списке упомина­ются 500 домов, из них около 40 кирпичных или каменных. В 26 было от трех этажей и больше, самым высоким было пятиэтаж­ное здание, и уровень благоустройства этих домов был в целом довольно непритязательным. Водопровод имелся в 30 зданиях, а центральное отопление — в двух десятках домов. Из уцелевших общественных зданий, наряду со старым административным центром, примечательными были новое здание Верховного Со­вета на улице Ленина, университет, а также некоторые другие административные здания, школы и больницы. Казармы в юж­ной части города полностью уцелели, как и большая часть ка­зарм, расположенных в центре.

В докладе отмечалось, что эвакуация и уничтожение про­мышленных предприятий были проведены очень основатель­но. Лыжная фабрика, лесозавод со складами лесоматериалов и основная часть предприятий пищевой промышленности были сожжены, а ремонтные мастерские почти полностью опустоше­ны. Из станков Онежского завода сохранились лишь остатки, а большая часть его зданий лежала в развалинах. На территории завода, впрочем, осталось большое количество стальных загото­вок. Сохранились слюдяная фабрика, хлебозавод, часть зданий мясокомбината и завод по переработке рыбы.

Две из трех гидроэлектростанций города были разрушены, а в третьей демонтировано машинное оборудование. Правда, предполагалось, что одна турбина и генератор уцелели. Теп­лоэлектростанции в устье реки Лососинки и Соломенном были взорваны. В какой-то степени могла функционировать только маломощная дизельная электростанция. Распределительная сеть и трансформаторные подстанции частично сохранились. Считалось, что небольшую водопроводную сеть с ее оборудова­нием можно восстановить.

Насколько известно, первая памятная записка, касавшаяся буду­щего управления Восточной Карелией, датируется 16 июня 1941 г. К разработке соответствующего плана в Главной ставке приступи­ли примерно на Иванов день. За выполнение этой работы отве­чало несколько активистов[22], подготовивших 10 июля предназна­чавшийся для узкого круга доклад, и чувствовалось, что к нему приложил руку заместитель председателя Карельского академи­ческого общества доктор Рейно Кастрен. Государственный совет[23] также проявлял интерес к этой проблеме, но вследствие разногла­сий относительно порядка действий и быстрого развития ситуа­ции существенных результатов в этом им не было достигнуто.

15 июля 1941 г., за неделю до того, как Карельская армия пе­решла границу 1939 г., был отдан приказ главнокомандующего о временном управлении Восточной Карелией в военное время. В приказе ставилась задача «учитывая интересы ведения войны, организовать управление захваченной территорией, восстано­вить порядок, решить проблемы ее экономики, прежде всего сельского хозяйства и снабжения населения, а также осущест­влять санитарный контроль и решать другие задачи, которые будут поставлены позже в особом порядке». Начальником Во­енного управления Восточной Карелии, находившимся в пря­мом подчинении главнокомандующему, был назначен горный советник[24] (подполковник) Вяйне Котилайнен, занимавший в гражданской жизни должность исполнительного директора фирмы АО «Энсо-Гутцайт». В помощь начальнику был создан штаб ВуВК с соответствующими отделами, который находился сначала в Миккели[25], затем — в народном училище населенного пункта Нииттюлахти, а с ноября — в Йоэнсуу.

В соответствии с приказом главнокомандующего, территорию, находившуюся непосредственно в тылу наступающих войск, сле­довало разделить на округа, районы и селения, по возможности соблюдая ранее существовавшее административное деление. За управление округами отвечали начальники округов, на ступень ниже находились начальники районов, а низший администра­тивный слой состоял из местных начальников с подчиненными им штабами. На первом этапе за военное управление отвечали командующий Карельской армией и командиры армейских кор­пусов, входивших в нее. Начальники округов и районов подчи­нялись им до передачи зоны ответственности в ведение началь­ника Военного управления.

В датированном 30 июля сообщении штаба ВуВК объявлялось о разделении подлежащей захвату территории на Олонецкий, Масельгский и Беломорский округа. 5 августа штаб Карельской армии приказал создавать в некоторых местностях, по мере за­хвата их войсками, временные административные и организаци­онные центры. Порядок работы Военного управления на терри­ториях, подчиненных ему, был утвержден месяцем позже.

Помощник начальника Военного управления по юридичес­ким вопросам Вели Мерикоски изложил основные особенности этой организации в памятной записке, датированной 8 сентября. Штаб ВуВК, начальники округов, районов и местные начальники на подчиненной им территории осуществляли высшую власть, и в их ведение передавалось решение всех административных вопросов, не входивших в компетенцию войсковых соединений или частей. 01ужащие штабов не имели права самостоятельного принятия решений и должны были действовать только по при­казу начальника. Связь между различными ступенями управле­ния осуществлялась по инстанции, а с гражданскими властями Финляндии — только через штаб ВуВК, за исключением отдель­ных, главным образом рутинных, вопросов.

При назначении на административные должности следовало учитывать интерес кандидатов к Восточной Карелии, а предпочтение отдавалось лицам, прошедшим офицерскую подготовку и свободно владевшим финским языком. По причине недоста­точного владения финским языком лица, чьим родным языком был шведский, могли претендовать на занятие должности лишь в виде исключения[26]. В работе администрации большое внима­ние должно было уделяться практическим навыкам служащих: так, направляемым в сельскую местность следовало иметь опыт работы в сельском и лесном хозяйстве. Тяжелые условия жизни предполагали хорошую физическую форму кандидатов, в силу чего предпочтение отдавалось молодым людям.

Начальниками районов в основном назначались люди, имев­шие юридическое образование, прежде всего ленсманы[27], а мест­ными начальниками часто — полицейские констебли. В списке, составленном в июле 1941 г., значатся кандидаты на администра­тивные должности, назначенные даже в Кемь и Беломорск[28].

Местный колорит Военному управлению придавала совеща­тельная комиссия в составе 12 членов при начальнике ВуВК, составленная из бежавших после революции из Восточной (Рос­сийской) Карелии в Финляндию политически благонадежных карелов. Задача комиссии заключалась в оказании помощи при выработке принципиально важных решений. Никакими полно­мочиями для самостоятельного принятия решений этот орган, существовавший отдельно от других структур штаба ВуВК, не обладал. На рассмотрение комиссии поступало очень мало воп­росов, и ее деятельность не оказала существенного влияния на ход событий.

Первая памятная записка об основных направлениях деятель­ности Военного управления, предназначенная для широкого распространения, датирована 21 июля. В документе, в целом повторявшем положения упоминавшегося доклада Кастрена, назывался приоритет интересов обороны, что должно было стать основой всей деятельности. Исходя из этого императива, следовало начать создание основы системы будущего гражданс­кого управления, принимая за образец административную сис­тему Финляндии. Документом устанавливались следующие за­дачи организационной работы:

— Оставшееся на оккупированной территории население долж­но быть временно обеспечено продовольствием.

— Урожай должен быть собран.

— У жителей, оставшихся на оккупированной территории, сле­дует пробуждать доверие к прочности власти финнов и ее ис­креннему стремлению улучшить положение населения.

— Население должно быть очищено от чуждых элементов с тем, чтобы оставшихся можно было безоговорочно считать частью народа Финляндии.

— Иностранным державам следовало демонстрировать, что Фин­ляндия желает и в состоянии хорошо управлять этой террито­рией.

— У населения следует вызывать активное стремление присо­единения к Финляндии. Это стремление необходимо демонс­трировать иностранным державам.

Практические мероприятия, содержавшиеся в памятной за­писке, состояли из 25 пунктов, которые касались, кроме проче­го, поддержания порядка, регистрации и снабжения населения, хозяйственной деятельности и просветительской работы. Цент­ральным был пункт о разделение населения по национальному признаку. Еще в июньском докладе профессора Я. Яакколы со­держалась рекомендация выслать «чуждое» население из Каре­лии в глубь России как можно быстрее.

Положение гражданского населения Восточной Карелии бо­лее подробно рассматривалось в памятной записке, составлен­ной профессором в. Мерикоски в сентябре 1941 г. В документе, исходившем из положений Гаагской конвенции 1907 г. о законах и правилах ведения сухопутной войны, отмечалось, что права личности, которые предоставлялись прежней правовой систе­мой, надо было сохранить. Исключения могли делаться в тех случаях, когда реализация этих прав препятствовала ведению войны или противоречила иным интересам Финляндии. Част­ная собственность подлежала защите в объеме, определенном советской конституцией, что на практике означало сохранение права собственности на заработную плату, сбережения, жилье и движимое имущество.

Права принимать участие в управлении население не имело. Оно было лишено также свободы слова, печати, объединений и собраний. Свобода вероисповедания признавалась, но право проводить богослужения временно предоставлялось только пра­вославной и лютеранской церквям.

Население было обязано беспрекословно подчиняться издавав­шимся властями приказам и распоряжениям. Порядок несения трудовой повинности и прохождения обязательного обучения предполагалось установить позже. Прямые налоги временно не взимались. Не вводилась на оккупированной территории и во­инская повинность.

Предполагалось, что судопроизводством будут заниматься независимые суды, а на первом этапе — полевые суды воинских соединений. Приговоры должны были выноситься на основе гражданского и военного уголовного кодексов, а также некото­рых правительственных законодательных актов, касавшихся за­рубежных территорий.

Основополагающим принципом в отношении к населению должно было стать обеспечение интересов оккупационной армии и Военного управления. Вообще, с так называемыми привилеги­рованными национальными группами, представлявшими буду­щее коренное население Карелии, следовало обращаться лучше, чем с русскими. Возможность продемонстрировать симпатии ка­релов к финнам представилась уже в июле на организованном в только что захваченной деревне Вуоккониеми национальном собрании, которое, «ликуя», объявило о выходе Беломорской и Олонецкой Карелии из России и единогласно приняло решение о присоединении к Финляндии на вечные времена. Для эконо­мии времени резолюция собрания была задолго до его проведе­ния составлена в Главной ставке финляндской армии.

Планы для северной части территории, подлежавшей захва­ту, существенным образом отличались от планов, упомянутых выше. Цели отвечавших за северный участок фронта немецких войск носили преимущественно военный характер и, соглас­но приказу, отданному штабом немецкой армии «Норвегия» 27 июня 1941 г., Военное управление должно было предприни­мать только такие действия, которые содействовали бы их до­стижению. Следовало без промедления наладить максимально интенсивное хозяйственное использование этой территории. От отношения местного населения к немцам зависело то, в какой степени принимались бы во внимание его интересы. Возможное сопротивление должно было подавляться всеми средствами и с беспощадной суровостью.

Планы по управлению Петрозаводском начали появляться не позднее сентября 1941 г., после начала операции по захвату горо­да. Составление детального плана будущей организации управ­ления, как отмечалось в датированном 19 сентября проекте, не представлялось возможным, поскольку не было известно, сколь­ко людей останется в городе. Считалось все же, что ко времени захвата Петрозаводска большая часть населения будет эвакуи­рована, а сам город частично разрушен. Помимо предваритель­ного деления управления на отделы, в проекте предлагалось и несколько кандидатур на различные должности. На должность главы Военного управления города был предложен капитан Миика Симойоки, в мирное время занимавший пост полицмейс­тера г. Куопио. Его кандидатура упоминалась уже в июльском списке кандидатов, и, как было сказано в тексте, он «особенно подходил для выполнения этих обязанностей». Симойоки и был назначен на эту должность несколько дней спустя.

Формально Симойоки как начальник Петрозаводского района самым наилучшим образом соответствовал требованиям, предъ­являвшимся к служащим Военного управления. Он был млад­шим братом одного из основателей Карельского академического общества Элиаса Симойоки, и сам в уже в 20-х гг. XX в. занимал должность председателя выборгского отделения этого общества. Прослужив десять лет в армии на офицерской должности, он перешел в 1932 г. на работу в полицию. Занимая должность на­чальника полиции города, Симойоки одновременно участвовал в деятельности шюцкора[29]. О его спортивных увлечениях свиде­тельствовали записи в послужном списке о членстве во многих спортивных и гимнастических обществах и участии в соревно­ваниях по легкой атлетике, в том числе — на международном уровне. До назначения в Военное управление Симойоки служил офицером-артиллеристом в Карельской армии.

Штаб Петрозаводского района на первом этапе включал семь отделов для решения самых неотложных задач. О его руководи­телях см. таблицу 2.

На должности начальников отделов также были назначены люди, отвечавшие упомянутым выше требованиям. Все, кому позволяет возраст, участвовали в племенных военных походах.[30] Начальник командного отдела лейтенант Хагман успел в 1919-1920 гг. послужить в польской армии, а также в армиях Юденича и Врангеля. Офицер отдела социального обеспечения Лаурикайнен в период племенных походов отвечал в Олонецком исполни­тельном комитете, своего рода временном правительстве, за во­енные вопросы. Возможную связь с Карельским академическим обществом личные документы этих людей не раскрывают, но, по крайней мере, глава отдела просвещения Лахтинен, похоже, был членом общества.

Трое из шести руководителей штаба в разное время состояли на действительной военной службе (Хагман, Лиллквист и Лаурикайнен) и один работал в министерстве обороны (Совинен). Доста­точно было и практических навыков: Хагман работал начальни­ком отдела мобильной полиции; Туоми — заместителем ленсмана. Лиллквист, до того как стать коммивояжером, многие годы был начальником хозяйственного отдела в вооруженных силах, как и Лаурикайнен в 20-х гт. XX в. Начальник строительного отдела Совинен был в мирное время городским инженером Куопио, а начальник отдела просвещения Лахтинен — служащим централь­ного управления кооперативных магазинов Финляндии.

Начальник района прибыл в Петрозаводск уже в день захва­та города. Служебные помещения штабу были выделены в ад­министративном здании на площади 25 Октября, и большая часть его отделов приступила к работе в течение первого месяца. К концу октября численность служащих штаба увеличилась до 60 человек.

В течение неполных четырех месяцев после захвата город нахо­дился на территории, в административном отношении подчинен­ной армии, и высшую власть в нем представлял командир 7-го ар­мейского корпуса генерал-майор (позднее — генерал-лейтенант) В. Хеглунд. В штабе 7-го АК для этой цели летом был создан особый организационный отдел захваченной территории (позднее — от­дел гражданской администрации). Поскольку вышестоящий руководящий орган ВуВК, штаб Олонецкого округа, находился тогда далеко — в деревне Видлица, взаимодействие военных с на­чальником Петрозаводского района осуществлялось преимущес­твенно напрямую, без посредничества других подразделений штаба ВуВК. В первое время начальник района исполнял также обязанности коменданта, занимаясь решением проблем гарнизо­на города. Уже в конце октября 1941 г. эти обязанности, не считая некоторых вопросов, касавшихся расквартирования войск, были переданы в ведение комендантского ведомства.

25 января 1942 г., когда территория города и некоторые другие прифронтовые районы были переданы от военных соединений в подчинение начальника ВуВК, в управлении Петрозаводским районом произошли изменения организационного характера. Со своей стороны штаб 7-го АК обосновал необходимость такой передачи практическими соображениями. Городские предпри­ятия, учреждения и недвижимость нуждались в таком содержа­нии и уходе, на которые у армейского корпуса не хватало сил и средств. Управление городом представляло собой настолько сложную задачу, что успешно заниматься им могла лишь специ­ально созданная для этого организация. Учитывая запланиро­ванное на ближайшее будущее сокращение численности лично­го состава корпуса, соединение было не в состоянии обеспечить снабжение населения, поддержание порядка и деятельность су­дебных учреждений, пуск промышленных предприятий.

Независимо от административных преобразований, команду­ющий Карельской армией и командиры корпусов по-прежнему пользовались правом в неотложных случаях отдавать распоряже­ния служащим Военного управления, подчинявшимся началь­нику ВуВК, если это вызывалось необходимостью обеспечения обороны государства и безопасности или поддержания обще­ственного порядка. На территориях, оставшихся в подчинении военных соединений, вопросы, касавшиеся хозяйственной жизни и населения, остались в ведении органов Военного управления в прежнем объеме. Позднее, в ходе войны, территория, подчинен­ная штабу ВуВК, уже не увеличивалась, и Петрозаводск остался на ней своего рода островком, поскольку побережье Онежского озера в течение всей войны относилось к территории, в админис­тративном отношении подчинявшейся армии.

К детальному определению административных границ города приступили в конце ноября 1941 г. Территория гарнизона, кото­рая на практике ограничивала компетенцию органов Военного управления, была утверждена в октябре. На этом этапе в нее вхо­дили только самые важные районы города и расположенная на северо-западе Сулажгора.

Приказ о формировании органов Военного управления дикто­вался необходимостью сохранения административного деления советского времени. Поскольку соответствующих карт не было обнаружено, то, возможно, в работе по определению админис­тративных границ частично пришлось исходить из сведений, полученных от местных жителей. В начале декабря 1941 г. Соло­менное, расположенное к северу от Петрозаводска, включили в городской район, назначив туда местного начальника с помощ­никами. Проект административных границ города был подго­товлен позже, но в том же месяце.

В соответствии с ним, в городской административный район должны были включить часть окружавшей Петрозаводск сель­ской местности: от южной части Хиилисуо[31] на запад и северо-за­пад до р. Томица и на севере до Соломенного. На северо-востоке и востоке, согласно плану, также присоединялась часть террито­рии находящегося на противоположном берегу Петрозаводской губы мыса Шуйнаволок. Судя по карте, общая площадь Петро­заводского района составляла 100 кв. км, но начальник района в своем обосновании подчеркивал то обстоятельство, что речь шла только о проведении административной границы. В будущем го­род для поддержки его экономики должен был получить в поль­зование значительно большие по площади лесные участки.

Начальник ВуВК утвердил предложение об административных границах города в соответствии с этим проектом в марте 1942 г. В дальнейшем граница менялась только на Шуйнаволоцком мысе. В 1943 г. его юго-восточную оконечность, а весной 1944 г. всю его юго-восточную часть, присоединили к Прионежскому району. Причины этого носили явно военный характер: армия подчиня­ла своему более жесткому контролю наиболее важную для обо­роны территорию.

В связи с расширением сферы деятельности в штабе Петро­заводского района было проведено большое количество реорга­низаций, из которых наиболее важными являлись следующие. В феврале 1942 г. был образован организационный отдел, в ко­торый входили бюро паспортов и по делам населения, а также городской отдел полиции. Городской врач прибыл в Петро­заводск в начале года, а весной 1943 г. была открыта и вторая вакансия врача. Для решения проблем снабжения населения в апреле 1942 г. из отдела снабжения было выделено специальное подразделение. В последующем оно временами объединялось с отделом социального обеспечения.

Решавший множество технических вопросов строительный отдел путем расширения в августе 1942 г. был преобразован в техническое бюро. Оно состояло из инженерного (по содержа­нию в порядке улиц), архитектурного (по содержанию поме­щений) отделов и отдела недвижимости, служб электро- и во­доснабжения и поддержания чистоты в городе. Геодезический отдел временно действовал в качестве отдельного подразделе­ния. В ноябре 1942 г. был организован бухгалтерский отдел, в июне 1943 г. — отдел офицера по трудовым ресурсам, а в начале 1944 г., пекле того как фермы, находившиеся в ведении сельско­хозяйственного отдела штаба Прионежского района, передали Петрозаводскому району, — отдел сельского хозяйства.

Произведенный в ноябре 1941 г. в чин в майора Симойоки за­нимал должность начальника Петрозаводского района до лета 1944 г. Наряду с Туоми его заместителем в январе 1942 г. был на­значен Совинен. Фактически же оба являлись начальниками отделов. Позднее Туоми перешел на работу в штаб Медвежье­горского района, а Совинен демобилизовался весной 1943 г. За исключением Лаурикайнена и Лахтинена, другие начальники отделов также сменились за время оккупации. Численный со­став штаба района менялся следующим образом:

13.1.1942 — 60 человек

27.6.1942 — 180 человек

3.12.1942 — 393 человек

17.6.1943 — 353 человек

25.5.1944 — 389 человек

Что касается численности персонала штаба Петрозаводского района, то она достигла максимума в конце 1942 г. Структура штаба на начало лета 1944 г. представлена в приложении 10. По­мимо служащих-финнов, на службе в то время состояли, учиты­вая и подчиненные учреждения, 125 человек из числа местных жителей, занимавших преимущественно различные вспомога­тельные должности. Самым большим по численности персонала стало техническое бюро (112 человек), за ним, в порядке убыва­ния, — отдел здравоохранения и медицинского обслуживания (92 человека), отдел общего управления и поддержания порядка (90 человек) и отдел просвещения (пропаганды) (53 человека).

Почти половину персонала штаба составляли женщины. Тем не менее в районном управлении преобладали мужчины, и, за исключением первого городского врача доктора медицинских наук Айно Юлируокас, никто из женщин не занимал высших должностей.

Помимо штаба Петрозаводского района в городе располагались и другие административные органы и учреждения Военного уп­равления. С осени 1941 г. здесь функционировали штаб Прионеж­ского района и основная часть подразделений разведывательного отдела штаба ВуВК. Штаб Олонецкого округа переехал в город в апреле 1942 г., а штаб ВуВК в полном составе — в марте 1943 г. После этого административная система была упрощена путем сначала частичного, а в августе — полного объединения штабов Олонецкого округа и ВуВК, что означало ликвидацию одной из ступеней управления. Занявший в июне 1942 г. после Котилайнена должность начальника ВуВК полковник (впоследствии — ге­нерал-майор) Йохан Виктор Араюури вернулся на должность начальника полиции Хельсинки, которую он занимал до войны. Его место в августе 1943 г. занял бывший начальник Олонецкого округа подполковник (впоследствии — полковник) Олли Палохеймо, который занимал эту должность до ликвидации ВуВК.

«Вдоль всей дороги из Вознесенья в Петрозаводск сотни рус­ских семей шли из своих домов в концентрационные лагеря. Шли очень медленно, и некоторые находились в пути больше недели. Естественно, что эти толпы людей производили самое удручающее впечатление: они апатично ожидали на обочинах, пока освободится дорога, и неопределенность будущего отража­лась в выражении их лиц. Приказ отправиться в путь застал мно­гих врасплох, самое ценное имущество спешно было собрано в узлы, свертки и сундуки. Многие с тревогой жаловались на то, что вещи и продовольствие (зерно и муку) пришлось в спешке оставить дома, и все это теперь оттуда не забрать, потому что на южный берег Свири никого их тех, кого перевезли на северный берег на пароме, больше не пускают».

Когда войска Карельской армии в июле 1941 г. вышли на ис­ходные для наступления позиции, им был зачитан приказ глав­нокомандующего, содержавший указания об обращении с во­еннопленными и поведении на оккупированной территории. Приказом определялись и основные направления политики, которую следовало проводить в отношении гражданского на­селения. С гражданским карельским населением надо было об­ращаться дружелюбно, но с осторожностью. Русское население, напротив, следовало отправлять в концентрационные лагеря.

В памятной записке штаба ВуВК от 21 июля содержался пере­чень лиц, подлежавших изоляции, включавший всех руково­дителей коммунистической партии, партийных работников и милиционеров, служащих НКВД, политических руководителей промышленных предприятий, объединений и организаций. Упомянутый перечень был почти идентичен приказу об органи­зации Военного управления, отданному примерно за месяц до этого немецкой армией, действовавшей с территории финлянд­ской Лапландии. Что же касалось довоенной территории Фин­ляндии, то на ней иностранцам вообще нечего было делать. Все советские граждане, находившиеся на утраченной Финляндией после Зимней войны территории, почти 1 400 человек, были за­держаны. Позднее они были перемещены в трудовой лагерь, ор­ганизованный в Миехиккяля[32].

Продвигаясь к востоку от государственной границы 1939 г., войска поначалу встречали преимущественно родственное фин­нам население, а русских — в большом количестве лишь на терри­ториях, прилегающих к реке Свирь и Онежскому озеру. Населе­ние, эвакуированное ранее советскими властями в район Свири, стали вывозить вглубь захваченной территории в сентябре 1941 г. Концентрационные лагеря были организованы в деревнях Видлица, Ильинское, Кавгозеро, Погранкондуши, Паалу и Усланка[33]. Карелов же расселяли на свободе, на колхозных землях в окрес­тностях Олонца. Большое количество русского населения име­лось и в Петрозаводске, но здесь к этой проблеме относились бо­лее сдержанно, и начальник района распорядился изолировать только мужчин в возрасте от 17 до 50 лет, остальных же — только в виде исключения.

Впрочем, в отношении города армия вынашивала далеко иду­щие планы. В лагерях Южной Карелии дополнительное раз­мещение людей было уже невозможно. Из-за своей близости к фронту сомнительным считался и выбор Усланки. Через две недели после захвата города штаб 7-го АК отдал приказ об орга­низации в Яанислинне «концентрационных, или трудовых лаге­рей». Вместимость лагерей рассчитывалась примерно на 10 000 человек. В них намеревались временно поместить всех русских мужчин, находившихся в зоне ответственности армейского кор­пуса и родившихся в 1891-1924 гг. В лагеря препровождалась и часть остального русского населения, если это вызывалось необходимостью поддержания общественного порядка и безопас­ности или проблемами снабжения. Действовавший в Южной Карелии 6-й армейский корпус также получил право высылать со своей территории население, если это было необходимо для ведения боевых действий. В первое время лагерь, состоявший из четырех частей, разместили на южной окраине города: на Кукковке (лагерь №1), на территории сельскохозяйственного училища, или на Северной точке (лагерь №2), в кварталах, на­ходившихся к юго-западу от лыжной фабрики (лагерь №3), и на Голиковке (лагерь №4).

Но и после этого вместимость лагерей оставалась недостаточ­ной, из-за чего людей, прибывших со Свири, были вынуждены оставить на свободном поселении в окрестностях населенного вепсами Шелтозера. В ноябре вышло распоряжение об очи­щении всей южной части Олонецкой Карелии в соответствии с делением на русских и карелов. Русское население осталось и на захваченных осенью территориях, например, в Заонежье. Вследствие этого в конце ноября в качестве лагеря стал исполь­зоваться находившийся в северо-западной части города Крас­ный поселок[34] (лагерь №5), а затем еще и часть территории за­падной перевалочной биржи, на Перевалке (лагерь №6) {см. приложение 7).

Выбор Петрозаводска в качестве места изоляции населения объяснялся несколькими факторами практического свойства. Го­род находился достаточно далеко от линии фронта, и здесь было просто организовать размещение людей и их охрану. Снабжен­ческие перевозки можно было осуществлять по железной дороге, «ведь здесь они[35] готовы к отправке за границу[36], когда ситуация достигнет такой стадии, что от них можно будет избавиться», как отмечал в ноябре начальник отдела по делам населения штаба ВуВК. Кроме того, русское население представляло собой прак­тическую ценность в качестве рабочей силы, что, как свидетель­ствуют формулировки приказов об организации лагерей, также принималось в расчет с самого начала.

Поскольку такое решение проблемы изоляции русского насе­ления считалось временным вариантом, организационным воп­росам не уделялось большого внимания. За организацию лаге­рей, а также за их управление и охрану отвечали роты военной полиции. Численность персонала в октябре 1941 г. была неболь­шой. Помимо начальника лагеря, его заместителя, фельдфебеля, начальника снабжения и лагерного лазарета, на различных кон­торских и снабженческих должностях числилось лишь 9 финнов, в качестве вспомогательной силы — 3 военнопленных. В каждом жилом доме всех лагерей из числа заключенных назначался до­мовой староста для наблюдения за порядком и информирова­ния администрации лагеря. Медицинский персонал полностью состоял из военнопленных и других русских.

В январе 1942 г. 7-й АК передал штабу ВуВК лагеря, находив­шиеся в городе, и они вошли в подчинение штаба Петрозавод­ского района. За охрану и снабжение стала отвечать подчинен­ная Военному управлению рота противовоздушной обороны, командира которой назначили начальником лагерей. В лагеря №№5 и 6 был назначен общий начальник в офицерском звании, в других лагерях на практике начальниками охраны являлись военнослужащие из числа унтер-офицеров или рядовых. В мар­те 1942 г. упоминаются в качестве служащих персонала лагерей офицеры по вопросам труда, охраны и права, начальник главно­го продовольственного склада, а также начальник центрального госпиталя. В связи с ростом числа административных задач в том же месяце в штаб района командировали особого началь­ника всех городских лагерей, а также приказали назначить на­чальников в каждый лагерь. Это не привело к существенному улучшению ситуации. Так, в начале апреля в письме начальни­ка Петрозаводского района, направленном в штаб Олонецкого округа, по-прежнему отмечалась малочисленность командного состава. Во все лагеря следовало бы направить офицеров, и, кро­ме того, работа по снабжению предполагала вакансию офицера хозяйственной службы.

Подчинение лагерей штабу Петрозаводского района, в фун­кции основной деятельности которого они плохо вписывались, прекратилось в конце апреля 1942 г., когда было приказано под­чинить их напрямую штабу Олонецкого округа. Новым началь­ником городских лагерей и одновременно инспектором других концлагерей Олонецкого и Масельгского округов был назначен подполковник в отставке Густав Эмиль Левялахти, в гражданской жизни — директор спортивного училища в Виерумяки. Началь­ник ВуВК утвердил первый регламент, касавшийся характера лагерей, управления ими и поддержания в них порядка только в конце мая 1942 г. — спустя полгода после их организации! В соот­ветствии с ним в лагерях содержались:

— ненациональное население с тех территорий, где его пребы­вание в связи с возможностью ведения боевых действий было не­допустимым;

— политически неблагонадежные лица вне зависимости от на­циональности, находящиеся на территории, подчиненной ВУВК;

— в исключительных случаях и другие лица, чье пребывание на свободе на территории, подчиненной ВуВК, считалось нежела­тельным.

Вопросы заключения в лагерь и освобождения из него решал начальник округа. Решения же, принимавшиеся в отношении больших групп и всех политически неблагонадежных, относи­лись к компетенции начальника ВуВК. Политически неблагона­дежных людей следовало размещать отдельно от других заклю­ченных, и для них были организованы отдельные лагеря. Лица, относившиеся к родственным финнам народам, содержались в Колвасозере[37], а «ненационалы» — в Видлице, откуда они впос­ледствии были переведены в Киндасово.

В подчинении начальника лагерей находились начальники отдельных лагерей. Военные звания лиц, получивших назначе­ние в Петрозаводск в мае-июне 1942 г., варьировались от фен­рика (младшего лейтенанта) до капитана. Текучка здесь оказа­лась большой: весной 1944 г. из лиц, первоначально занимавших должности в администрации лагерей, остался лишь один чело­век. Летом 1942 г. управление лагерями сосредоточили в глав­ном бюро концлагерей Олонецкой (Южной) Карелии, подчи­ненном административному отделу штаба Олонецкого округа, но численность персонала лагерей оставалась по-прежнему не­достаточной. В начале октября 1942 г. в помещениях, находив­шихся на Лососинской набережной, помимо Левялахти работали начальник снабжения, штабной офицер, офицеры поделай ра­бочей силы и вопросам права, ответственный за продовольствен­ное снабжение и 5 других служащих отдела, всего — 11 человек. Принадлежавший к старшему поколению начальник (Левялах­ти) демобилизовался в конце 1942 г. и на его место был назначен служивший в отделе контроля штаба ВуВК майор (позднее под­полковник) Рольф Шильдт.

Сокращение численности заключенных привело к закрытию лагерей на Кукковке и Голиковке (№№1 и 4) уже осенью. Голиковский лагерь действовал в последующем как приемный пункт, в котором люди, прибывшие в город и подлежавшие изоляции, проходили карантин перед отправкой в собственно лагеря. В феврале 1944 г. лагерь на Кукковке был вновь открыт.

После переезда штаба ВуВК в Петрозаводск управление лаге­рями весной 1943 г. вывели из подчинения штабу Олонецкого округа, преобразовав главное бюро концлагерей в штаб конц­лагерей Восточной Карелии, напрямую подчиненный штабу ВуВК. В качестве своего рода косметического нововведения в ноябре того же года стали использовать термин «переселенчес­кий лагерь», который, как полагали, больше соответствовал сло­жившимся обстоятельствам. После этого концентрационными лагерями стали называться только места изоляции политичес­ки неблагонадежных лиц. В действительности проведение это­го мероприятия, очевидно, вызывалось внешнеполитическими причинами и усилившейся пропагандой, направленной против оккупации. Никаких реорганизаций за этим не последовало.

Регламент лагерей был обновлен еще и в апреле 1944 г. Штаб состоял теперь из командного, снабженческого, медицинского и охранного отделов. Руководящими служащими, помимо началь­ника переселенческих лагерей, являлись адъютант, офицеры по вопросам снабжения, рабочей силы и юридическим вопросам, а также начальник охраны и лагерный врач. В каждом лагере имел­ся подчиненный начальнику лагеря отдел в составе фельдфебе­ля и переводчиков. С целью усиления контроля в дополнение к домовым старостам из числа заключенных следовало выбирать лагерных старост с помощниками.

За управление дислоцированными в городе оккупацион­ными войсками отвечали в основном их собственные штабы и соответствующие им органы. Формирование гарнизона проис­ходило быстро — уже в списке, датированном 18 ноября 1941 г., упоминаются 102 войсковые части и другие воинские учреж­дения. В течение первых полутора лет самые значимые власт­ные функции в городе исполнял штаб 7-го армейского корпуса. В процессе реорганизации системы управления весной 1943 г. он был расформирован, и его место позднее занял штаб Олонецкой группы войск. Помимо него в октябре 1943 г. в Яанислинне дис­лоцировались войска и персонал 5-го армейского корпуса, тан­ковой дивизии, Онежской бригады береговой обороны, военно-воздушных сил, а также непосредственно подчиненные Главной ставке и различным женским организациям (Лотта-Свярд[38], Союз солдатских клубов).

Общие вопросы координировал начальник гарнизона при помощи комендантского ведомства. Обязанности коменданта исполняли поначалу командиры расквартированных в городе воинских соединений. Первым постоянным начальником гар­низона в ноябре 1941 г. был назначен подполковник Пааво Суситайвал, а в конце марта 1942 г. его сменил полковник Оскар Норденсван, занимавший эту должность до конца оккупации.

В круг обязанностей начальника гарнизона входило реше­ние проблем расквартирования, поддержания порядка, охраны и других вопросов гарнизонной службы, а также поддержание контактов в этих делах с другими местными чиновниками. При необходимости он также руководил обороной города и его ок­рестностей. В отдельные гарнизонные городки назначались для осуществления контроля начальники казарм. Численность персонала постоянных гарнизонных органов управления остава­лась небольшой. Так, например, в июне 1942 г. численный состав комендантского ведомства достигал 18 человек, а в конце марта 1943 г., считая вместе с комендантской ротой, — 61 человек.

Границы гарнизона с осени 1942 г. частично выходили за пре­делы подчиненной Военному управлению территории. В то вре­мя они включали в себя также находившийся на юге Хиилисуо, а на юго-востоке — использовавшуюся уже с лета территорию по­лигона, так называемого «танкового поля». В конце 1943 г. грани­цы, не считая юго-восточной части Шуйнаволоцкого мыса, были унифицированы.

Сотрудничество гарнизона со штабом Петрозаводского райо­на в основном касалось вопросов расквартирования, поддержа­ния порядка и военной безопасности. Начальник гарнизона яв­лялся и начальником по расквартированию, но получение новых зданий в пользование армии предполагало получение согласия начальника Петрозаводского района. Судя по дышащему раз­дражением письму, направленному в декабре 1942 г. Норденсваном занимавшему должность инспектора генералу Эстерману, дела не всегда обходились без трудностей. Помимо прочего, в письме указывалось на трения, возникшие в связи с организа­цией расквартирования войск и управлением недвижимостью. Поскольку Яанислинна была самым крупным за всю историю Финляндии гарнизонным городом и к тому же расположенным в войсковой оперативной зоне, армия должна была во всех от­ношениях находиться в привилегированном положении, а весь город — исключительно в подчинении военных властей.

Это письмо, содержавшее серьезные нападки на Военное уп­равление, не привело к желаемому результату, и трения продол­жались в какой-то мере вплоть до завершения оккупации. Еще в отчете начальника Петрозаводского района в 1944 г. он упоми­нал о «некоторой предвзятости» армии и столкновении интере­сов именно в делах, касавшихся недвижимости.

Войдя в Петрозаводск, войска обнаружили здесь поначалу очень мало местных жителей, однако уже в первые дни после захвата города жизнь в нем стала постепенно активизировать­ся, когда в свои дома вернулись люди, укрывавшиеся в окрест­ностях. Среди них, возможно, были и те, кто пытался избежать эвакуации. Встреченных далеко за пределами города людей, эвакуированных советскими властями и впоследствии попавших в руки финнов, возвращали обратно на грузовых автомобилях. Через город транзитом проходило также большое количество людей, перемещаемых в другие места.

Уже в начале октября 1941 г. отдел по делам населения штаба Петрозаводского района приступил к составлению списков и ре­гистрации населения. Это было важное мероприятие, заклады­вавшее основу для всей будущей политики Военного управления в сфере народонаселения. В связи с этим инструкциями предписы­валось разделить население на родственное финнам — в перспек­тиве коренное население города — и на ненациональное, подле­жавшее высылке за пределы Карелии, когда ситуация позволит это сделать. Видимым знаком принадлежности к той или дру­гой группе служил цвет выдаваемого разрешения на жительство: у национального населения он был зеленого цвета, а у ненацио­нального — красного.

Вид на жительство в Петрозаводске могли получить все ранее там проживавшие лица, а также достигшие 15-летнего возраста и намеревавшиеся жить здесь на постоянной основе, за исклю­чением русских, прибывших в город в связи с эвакуацией из-за пределов Карелии. Русское мужское население 1891-1924 г. р., а также лица, представлявшие опасность для общественного по­рядка и безопасности, следовало поместить в концентрацион­ные лагеря.

Критериями определения национальности были происхожде­ние, язык и обучение в школе. Во многих случаях решение этой задачи представляло собой трудность, поскольку часть карельско­го населения в языковом отношении обрусела и считала себя рус­скими. В выданных начальникам районов инструкциях подчерки­валось значение принятия продуманных решений. В случае, когда регистрируемый обладал как унаследованными национальными, так и ненациональными чертами, его следовало зарегистрировать скорее, как относящегося к родственной финнам группе, если, впрочем, это было целесообразно. В сложных случаях следовало принимать во внимание собственное мнение человека.

В докладе начальника отдела населения г. Яанислинны, со­ставленном в декабре 1941 г., сообщается о принципиальном решении не разбивать семьи. Русский по происхождению так­же мог получить разрешение на жительство зеленого цвета, если его супруг(а) был(а) соплеменником финнов. К группе привиле­гированных также мог быть отнесен человек, дедушка и бабуш­ка которого были карелами. В эту же категорию могли входить люди, вышедшие «из семьи, которая каким-либо другим обра­зом доказала свою принадлежность Восточной Карелии, и мож­но полагать, что члены этой семьи станут в будущем добропо­рядочными гражданами Восточной Карелии». Сведений о том, какое количество паспортов было обменено на паспорта другого цвета в результате проведенных позднее проверок, обнаружить не удалось. По-видимому, следует считать, что широкомасштаб­ный обмен не предпринимался.

В конце октября 1941 г. в Яанислинне проживало 3 775 человек, занесенных в книгу регистрации населения или имевших времен­ное разрешение на жительство. К концу года это число возросло до 4 847 человек, что составило 7,3% всего свободно проживавшего населения захваченной территории Восточной Карелии (66 371) и почти 6% от довоенной численности населения города. В пос­ледующем этот показатель оставался на одном уровне до осени 1942 г., после чего стал быстро увеличиваться. В начале 1943 г. на­считывалось уже 6 818 человек, а в октябре того же года — 7 756 че­ловек. Затем имел место небольшой спад, и в начале апреля 1944 г. численность населения города составляла 7 589 человек, или 11,1 % всего свободного населения Восточной Карелии (68 453).

В период войны в Яанислинну с различными целями переез­жали также жители из собственно Финляндии. В марте 1942 г. их насчитывалось 45 человек, в конце года — 457 человек, и в апреле 1944 г. — уже 1 432 человек. Таким образом, к концу периода ок­купации общая численность населения города успела вырасти примерно до 9 000 человек.

Заполнение концлагеря, начавшего свою работу в октябре 1941 г., продвигалось быстро. Первые 756 человек, эвакуированные, по-видимому, из Усланки, прибыли через два дня после того, как был отдан приказ об открытии лагеря. В ноябре количество помещен­ных в лагеря достигло 7 270 человек, в декабре — 16 686 человек, и в феврале 1942 г. — 19 851 человек. Численность заключенных до­стигла пика в первую зиму. Еще в июне 1942 г. в лагерях находи­лось 18162 человек, но уже в конце декабря — лишь 12 278 человек. По сравнению с февралем количество заключенных уменьшилось на целую треть. В конце 1943 г. их численность составляла 11 876 человек и в апреле 1944 г. — 12183 человек (см. таблицу 3).

В лагере №4, который после осени 1942 г. действовал как ка­рантинный и не предназначался для постоянного проживания, число заключенных временами могло достигать многих сотен. В 1944 г. здесь находилось от 5 до 40 заключенных.

В течение всего периода оккупации г. Яанислинна оставался самым важным лагерным центром Восточной Карелии. В апреле 1942 г. в лагерях города находилось 82,5% от общей численности изолированных (23 984) и весной 1944 г. — 80,7% (15 088). В ос­новном эти люди были выходцами из других оккупированных районов. Известно, что из жителей города на 7.11.1941 в лагерях находились всего 368 мужчин и 11 женщин. Правда, в феврале 1942 г. Карельская армия выступила с инициативой поместить все русское население города за колючую проволоку, однако эта мера не была признана необходимой.

Наряду со свободным гражданским населением и лагерника­ми третью основную группу населения г. Яанислинны состав­ляли войска финляндского гарнизона. В июне 1942 г. их общий численный состав был 11 637 человек, а в конце года — 13 759 че­ловек. В 1943 г. рост численности продолжился, и в октябре на службе состояли 1165 офицеров, 2 414 унтер-офицеров, 8 577 че­ловек рядового состава, а также 1 984 женщины: лотты[39], сестры солдатских клубов и другая рабочая сила — в целом 14 996 чело­век. Изменения в численности произошли в начале следующего года. В конце марта 1944 г. в связи с передислокацией войск чис­ленный состав гарнизона уменьшился до 11 449 человек.

В качестве особой группы населения следует упомянуть еще и формирования военнопленных. Некоторое количество воен­нопленных было взято уже во время захвата города, а в апреле 1942 г. их численность значительно увеличилась, когда нахо­дившийся до того времени в д. Салменицы, в 70 км к западу от Яанислинны, лагерь военнопленных № 5 перенесли в располо­женный к северу от города п. Томицы. Этот лагерь действовал до конца периода оккупации и находился, начиная с февраля 1944 г., в южной части города на уконтие. В конце июня 1942 г. в Яанислинне насчитывалось в общей сложности около 1 500 во­еннопленных, часть из которых находилась в главном лагере, а часть была размещена в разных концах города поближе к своим рабочим местам. В ноябре 1943 г. пленных было, по крайне мере, около 1 200 человек, а в мае 1944 г. — чуть меньше 900 человек.

Общая численность всех групп населения города превысила отметку в 30 000 человек, возможно, уже в конце 1941-начале 1942 г. В связи с тем, что статистические данные являются непол­ными, более точные срезы информации могут быть представле­ны лишь начиная с лета 1942 г.

Данные, представленные в таблице 4, показывают, что г. Яанислинна прежде всего был местом изоляции ненационального на­селения и гарнизонным городом. В середине лета 1942 г. лагерни­ки составляли около 50%, финляндские войска — 32% и свободное местное гражданское население — лишь 14% населения города. Весной 1944 г. эти группы составляли, соответственно, примерно 36%, 34% и 23% населения города. На долю финнов в то время приходилось примерно 38% всех проживавших в городе.

В отношении национальной принадлежности жителей до вой­ны Петрозаводск был преимущественно русским городом. Теперь же национальный состав свободного населения города стал со­вершенно иным. В конце декабря 1941 г. примерно 58% жителей города были обладателями зеленого паспорта. Если учесть, что в лагеря было помещено относительно небольшое число довоен­ных жителей города, это может указывать на то, что, как и ожи­далось, среди родственного финнам населения не пожелавших эвакуироваться, действительно, оказалось несколько больше.

Родственные финнам жители сохраняли за собой доминиру­ющее положение до осени 1942 г., когда «ненационалы», вышед­шие из лагерей в связи с масштабно проводимыми мероприяти­ями по освобождению, стали незначительным большинством. В дальнейшем соотношение снова изменилось в пользу упомя­нутого первым населения, и в заключительный период военного управления, весной 1944 г., оно составляло примерно 56%.

Родственное финнам население состояло в основном (на 79-89%) из вепсов и карелов. На всей оккупированной террито­рии г. Яанислинна был вторым после Шелтозера крупным цент­ром проживания вепсов, тогда как относительный удельный вес карелов оставался, напротив, ниже среднего показателя. Рус­ские составляли 93-95% всего ненационального населения.

Представителей национального населения изолировали в кон­центрационных и переселенческих лагерях в очень небольших количествах в сравнении с «ненационалами», так, например, в апреле 1942 г. русские составляли 96% всех изолированных. «На­ционалов» насчитывалось в общей сложности лишь 621 чело­век, большинство из которых были карелами, признанными в результате проверок обрусевшими в языковом отношении. Впос­ледствии они были освобождены.

В связи с призывом на службу в армию большей части мужчин призывного возраста состав оставшегося населения по возрастному и половому признаку стал специфичным, характеризуясь исклю­чительно высоким удельным весом женщин и детей. Статистичес­кие данные о составе свободного населения города были обнару­жены лишь до марта 1942 г. Позднее в половозрастной структуре, возможно, имели место некоторые изменения, но ее основные чер­ты оставались неизменными в течение всего периода оккупации.

На долю детей младше 15 лет приходилось 36% всего насе­ления и 42% родственного финнам населения. Примерно одну треть (34%) жителей города составляло население в наиболее трудоспособном возрасте (19-45 лет) и около 7% — люди старше 60 лет. Население, достигшее 15-летнего возраста, на целых три четверти состояло из женщин. Мужчины 19-45 лет составляли около 5% родственных финнам жителей и лишь около 3% не­национального населения. Следовательно, не вся упомянутая последней часть населения была помещена в лагеря, хотя это и предусматривалось приказами, отданными осенью 1941 г.

Подобная ситуация наблюдалась также в концентрационных и переселенческих лагерях.

Удельный вес детей, в число которых при подсчете включа­лись, в отличие от свободного населения, также 15- и 16-летние, составлял 43,7%. В лагерях было относительно меньше взрослых женщин, чем среди живущих вне лагеря, тогда как мужчин, на­оборот, несколько больше.

Среди различных факторов, влиявших на изменения числен­ности гражданского населения, наиболее важными были осу­ществленные оккупационными властями массовые перемещения жителей, которые, как было сказано выше, привели к тому, что к началу 1942 г. численность заключенных в лагерях, открытых на территории города, составила приблизительно 20 000 человек. Перемещения меньшего масштаба осуществлялись и после этого. Например, в период май-июнь 1943 г. в лагеря было помещено около 800 жителей Заонежья и в ноябре того же года — еще около 200 человек.

В связи с затяжным характером войны первоначальные шины были частично пересмотрены, поскольку содержание в изоля­ции такой массы людей не было признано необходимой мерой. Во внимание были приняты высокая смертность, экономическая нерентабельность лагерей, нехватка рабочей силы, а также сооб­ражения, связанные со снабжением и повышением интенсивнос­ти труда.

Уже в мае 1942 г. из лагерей было освобождено 555 человек, признанных родственными финнам, а с июля по декабрь — в общей сложности 4 374 человек, в основном представителей не­национального населения. По сравнению с положением дел на апрель, общее число содержавшихся в лагерях в результате пе­ремещений уменьшилось примерно на четверть. Основными критериями при принятии решения об освобождении были спо­собность заключенного обеспечить себе средства к существова­нию или наличие трудоспособного опекуна, а также поведение, состояние здоровья и другие факторы пригодности. Тем не менее освобожденных предполагалось заносить в списки отдельно от остального населения, в связи с чем они были зарегистрированы как т. н. ненациональные переселенцы. Яанислинна стал основ­ным местом проживания этой группы населения. В начале 1943 г. на территории города проживало в общей сложности 1 517 нена­циональных переселенцев, а в октябре того же года — 1 640.

Перемещения свободного населения в количественном отно­шении остались менее значительными. Осенью 1942 г. в Кондо­погу возвратили 800 человек, проживавших в городе до войны, и с конца 1943 г., в целях решения проблемы нехватки рабочей силы, почти 400 человек было направлено на постоянную рабо­ту на лесозаготовки в прилегающей местности. Эти мероприятия продолжались вплоть до начала 1944 г. Первоначально планиро­валось, что они затронут лишь представителей ненациональных переселенцев, но поскольку выделение нужного количества лю­дей из их числа оказалось трудновыполнимой задачей, на работу приходилось направлять также и других «ненационалов».

К перемещениям населения можно также отнести и занесе­ние в списки жителей Яанислинны в 1943 г. почти 550 человек, служивших в финляндской армии бывших т. н. «соплеменных» военнопленных[40]. Данная мера была вызвана заботой о будущем города и предпринята с целью исправления диспропорции в структуре его населения, вызвав в период оккупации, по-видимому, значительный рост численности ингерманландцев (см. таблицу 9)[41].

Влияние внутренней миграции людей на оккупированной территории на состав населения было значительно меньшим, чем вышеупомянутых перемещений. С согласия чиновников Военного управления проживавшее на свободе население могло менять свое местожительство — такого права были, однако, ли­шены ненациональные переселенцы. Найдены данные, свиде­тельствующие о масштабе миграции в 1942-1943 гг., когда при­рост населения г. Яанислинны составил около 400 человек.

Статистические данные о рождаемости и смертности среди свободного населения имеются по всему периоду оккупации (см. таблицу 10). Особое внимание привлекают данные за 1942 г., когда смертность значительно превысила рождаемость. В даль­нейшем она пошла на спад, а рождаемость, в свою очередь, не­сколько повысилась. В итоге естественный прирост населения оказался практически нулевым.

Данные о рождаемости и смертности среди заключенных кон­центрационных и переселенческих лагерей являются неполны­ми и противоречивыми. Сообщается, что за период с февраля по сентябрь 1942 г. число родившихся в них составило 170 человек, а в 1943 г. — 48 человек. При отсутствии данных за другие пери­оды можно все же предположить, что общее число родившихся в лагерях за период с 1941 по 1944 гг. составило около 300-400 че­ловек и, относительно общей численности населения, было явно ниже, чем аналогичный показатель у свободно проживавшего населения.

Согласно докладу, составленному после войны по поручению Союзной контрольной комиссии, в лагерях г. Яанислинны умер­ли 4 003 человека, из которых 3 467 человек — в 1942 г. В 1943 г. смертность в лагерях составила 442-458 человек и в период с ян­варя по июнь 1944 г. — в общей сложности 73 человека. В совет­ской литературе говорится даже о более чем 7 000 умерших. В статистических данных оккупационных властей имеются дефек­ты, однако на основании сравнительного анализа данных из раз­ных источников столь высокий показатель представляется все же явно ошибочным.

Итак, смертность в лагерях в 1942 г. поднялась исключительно высоко, намного выше, чем среди свободного населения.

В действительности разница была еще большей, чем это сле­дует из таблицы, так как известно, что кривая смертности заклю­ченных построена с использованием заниженных данных, напри­мер, в это число за 1942 г. не включено, по крайней мере, около 500 случаев смерти. Пик смертности в обеих группах населения пришелся на лето, правда, за пределами лагерей колебания по­казателей смертности не были столь значительными. Учитывая общую численность населения, смертность среди свободно про­живавшего населения выросла до 2,9%, а среди изолированного — примерно до 17,5%, превысив в шесть раз показатель для первой группы. Для сравнения можно отметить, что упомянутый пока­затель превышал усредненные данные смертности (около 16%) в пользовавшихся дурной славой лагерях для военнопленных-красногвардейцев, действовавших в Финляндии в 1918 г.

Умерших лагерников хоронили в северной части города, в братских могилах, вырытых в районе Пески, расположенном вдоль шоссе, ведущего к Соломенному, и в самые тяжелые ме­сяцы, как говорят, покойники доставлялись на кладбище непре­рывным потоком. В показателях смертности среди различных национальных групп свободного населения, возможно, также были различия. Данные по г. Яанислинне не обнаружены, но, согласно статистическим данным, относящимся ко всей терри­тории Восточной Карелии, индекс смертности ненационального населения (около 3,2%) превысил аналогичный показатель родс­твенного финнам населения (около 2,3%) примерно в полтора раза. Соответствующий показатель для Финляндии составил в 1942 г. без учета военных потерь лишь около 1,3%.

В 1943 г. смертность свободного населения снизилась до 1,7%, а лагерях — до 3,7% и в Финляндии — до 1,2%. В лагерях ситуация нормализовалась к весне. Еще в январе 1943 г. показатель (1,1%) был в несколько раз выше, чем годом ранее (0,2%). В1944 г. поло­жение продолжало улучшаться, и разрыв с уровнем смертности в Финляндии сократился — статистически ситуация была даже несколько более благоприятной, чем в самой Финляндии[42].

В общей сложности за время оккупации в Яанислинне умер примерно каждый двадцатый из свободно проживавших жите­лей и примерно каждый пятый из находившихся в лагерях. Сле­дует упомянуть, что в финляндских лагерях для военнопленных смертность в период с 1941 по 1944 гг. поднялась еще выше, со­ставив почти треть от общего числа заключенных.

Необходимой предпосылкой для всей последующей деятель­ности Военного управления была оборона завоеванной тер­ритории и поддержание общественного порядка среди новых подданных. Прежде всего надо было основательно проверить и очистить местность, подчиненную Военному управлению, а также организовать надзор за населением и его перемещениями. Этими соображениями, помимо прочего, было вызвано составле­ние упомянутых выше списков населения и изоляция в лагерях его части. Деятельность полиции, принимая во внимание обсто­ятельства военного времени, с самого начала следовало органи­зовать так, чтобы со временем ее можно было бы максимально гибко согласовать с общей государственной полицейской систе­мой Финляндии. Большое внимание, уделявшееся организаци­онным вопросам, особенно отчетливо было заметно в подборе начальника района и местных начальников, у всех назначенных на эти должности обычно имелся опыт именно административ­ной или полицейской работы, и в этом отношении показатель­ным примером был начальник Петрозаводского района. Часть периода оккупации полицейское управление было также пред­ставлено и в руководстве ВуВК.

В качестве исполнительных органов начальникам округов и районов могли подчинять полицейский персонал, подразделе­ния военной полиции, а при необходимости и другие форми­рования, прежде всего войска противовоздушной обороны. Для проведения следствия по сложным уголовным делам необходимо было организовывать особые группы криминальной полиции.

Первое время за решение этих задач отвечала армия, указания об охране важных объектов были даны заранее, но после взятия Петрозаводска пришлось констатировать, что большая часть этих объектов была охвачена огнем или превратилась в развалины.

Начало собственному полицейскому управлению Яанислин­ны было положено образованным в октябре 1941 г. следственным органом по уголовным делам, который действовал сначала вмес­те с подчиненными штабу городского района подразделениями военной полиции. В Соломенном за порядком следил образо­ванный в декабре местный штаб, состоявший из двух человек. С начала 1942 г. деятельностью полиции руководил администра­тивный отдел, начальник которого возглавил и полицию Петро­заводского района. Разделение функций между ним и начальни­ком Петрозаводского района, который являлся полицмейстером, так и не было официально утверждено. На практике первый от­вечал за обычную работу полицейского управления и доклады­вал Симойоки только о самых важных делах.

Весной 1942 г. полицейский персонал увеличился, и в июне смог начать работу особый отдел полиции по наблюдению за правопорядком, после чего деятельность полиции Яанислинны в основных чертах стала соответствовать формам работы поли­цейского управления финляндского города. Общая численность личного состава полиции, находившейся в подчинении началь­ника Петрозаводского района, вместе с персоналом штаба и уп­равления насчитывала в конце месяца 123 человека, в том числе 45 военных полицейских. Весной 1944 г. в полиции состояло око­ло 100 человек.

Наряду с силами полиции штаба Петрозаводского района в городе действовали подразделения военной полиции армии, в которых в октябре 1943 г. насчитывалось в общей сложности 142 человека. При необходимости из частей гарнизона города можно было вызвать значительное подкрепление. За возможной подпольной деятельностью, направленной против финнов, на­блюдал подотдел надзорного отдела Главной ставки, в котором в июне 1942 г. работали 8 человек, а в марте 1943 г. — уже 27 человек. Среди местного населения была создана секретная сеть инфор­маторов, в которую в августе 1943 г. входило около 60 горожан.

Для облегчения работы полицейских было отдано большое количество ограничительных распоряжений. Жители города не могли без специального разрешения покидать его территорию, а в ночное время действовал комендантский час. Пребывание солдат в квартирах гражданского населения было запрещено в декабре 1941 г., а позже, из-за опасности шпионажа, было запре­щено всякое общение с местными жителями. Время от времени в приказах по гарнизону затрагивались проблемы поддержания порядка в воинских частях.

Летом 1943 г., когда деятельность полиции уже можно было считать профессиональной, применялись различные формы надзора. Места расквартирования войск, склады, общественные учреждения и ведомства охранялись войсками гарнизона. Высы­лавшиеся ими патрули выполняли задачи нарядов на железной дороге, они контролировали дороги, движение транспорта и порядок на улицах, а в темное время суток, кроме прочего, на­блюдали за соблюдением режима затемнения. Для контроля за высадкой десантов противника территория городского района была разделена на оборонительные участки и были отданы осо­бые приказы по противодействию им. В квартирах местных жи­телей проверки проводились два раза в сутки силами 30-50 чело­век, в основном для предотвращения самовольного пребывания в них солдат.

Полицейские силы штаба Петрозаводского района патрули­ровали часть города с наиболее оживленным движением и про­веряли квартиры, рестораны и гостиницы. Для надзора за населением город был разделен на 24 района, за каждым из которых был закреплен полицейский, отвечавший также за своевремен­ное обновление списков жителей. В район Сулажгоры патрули высылались в среднем раз в неделю. В Соломенном эти задачи выполнялись тремя находившимися там полицейскими. О воз­можных подозрительных случаях докладывали также сотруд­ники социального отдела, которым часто приходилось бывать в домах горожан.

В особых случаях — подозреваемый в партизанской деятель­ности, сбежавший военнопленный — могли проводиться крупно­масштабные облавы, которые охватывали всю территорию горо­да. Облавы проводились обычно под руководством начальника Петрозаводского района, и в их ходе в дополнение к полицейс­ким силам привлекались войска гарнизона. Общая численность участников облав могла составлять 200-300 человек. В военном дневнике дислоцированной в Яанислинне 21-й роты военной полиции содержатся упоминания в общей сложности о 55 об­лавах, проведенных с 1941 по 1944 гг. Наибольшее их число (29) пришлось на 1942 г.

Несмотря на многообразие форм надзора, организационная их сторона еще в августе 1943 г. считалась несовершенной. Конт­роль осуществлялся главным образом в центре города, но и там, в основном, за своими же военнослужащими, общественным правопорядком и движением транспорта. Прилегающая к горо­ду местность оставалась без эффективного контроля, а по ночам он ослабевал и в центре.

Для исправления положения патрулирование города силами отдела полиции по наблюдению за правопорядком в форме, ко­торая была до этого, прекратилось в сентябре 1943 г., когда посто­янное патрулирование распространили уже на всю территорию городского района. Для упрощения системы подчиненности на­чальник Петрозаводского района и, таким образом, городское полицейское управление были в ноябре того же года подчинены начальнику гарнизона Яанислинны в вопросах, касавшихся во­енной безопасности.

Принимая во внимание задачи надзора и охраны, при органи­зации концлагерей считалось целесообразным стремиться к со­средоточению людей на возможно минимальных по территории площадях. Представляется, что в лагерях №№1, 2 и 5 «коэффи­циент полезного действия», т. е. соотношение количества людей и занимаемой ими площади, по MI .ению администрации, был са­мым что ни на есть замечательным. В 1942 г. только в последнем из упомянутых лагерей заключенных насчитывалось больше, чем свободного гражданского населения во всей Яанислинне. Лагеря №№3 и 4 занимали относительно большую площадь. По этому показателю самым большим был лагерь №6, организован­ный последним. Других, более лучших вариантов расположения концлагерей, в дальнейшем не нашлось.

Лагеря отделялись от окружающей местности ограждениями с колючей проволокой, преимущественно в один ряд, с высотой столбов примерно в два метра. Выход из них запрещался под угрозой применения оружия, о чем предупреждали надписи на табличках, вывешенных вдоль ограждения. Для того, чтобы можно было отличать заключенных от остального гражданского населения, всем достигшим 15-летнего возраста приказали но­сить в качестве отличи­тельного знака красную повязку на рукаве. До января 1942 г. за охра­ну отвечала военная полиция армии. В пер­вое время охранников было совсем мало. Так, например, в конце ок­тября 1941 г. на четыре действовавших тогда лагеря приходилось всего 35 человек охра­ны.

После передачи ар­мией концлагерей Во­енному управлению эти задачи были возложе­ны на войска проти­вовоздушной обороны, подчиненные штабу ВуВК. В феврале-дека­бре 1942 г. численность охраны лагерей состав­ляла около 200 человек.

За порядком помогали следить люди, назначенные из среды ла­герников. Домовые старосты, со своей стороны, отвечали за соб­людение всех распоряжений, отданных администрацией.

Согласно правилам внутреннего распорядка заключенным надлежало вести безупречный, образцовый образ жизни и быть в работе прилежными, добросовестными и честными. Жилища следовало содержать в чистоте и полном порядке. С 20.00 до 6.00 утра должна была соблюдаться тишина, все обязаны были нахо­диться в своих комнатах. Выход из лагеря или прием гостей из-за его пределов осуществлялся только по разрешению начальника. Употребление спиртного, чтение подстрекательской литерату­ры, пронос в лагерь и хранение оружия, взрывчатых веществ и тому подобного, а также обсуждение политических вопросов были запрещены. О лицах, занимавшихся этим, разжигавших недовольство и проникавших на территорию лагеря без разре­шения, следовало доносить администрации лагеря. Правилами внутреннего распорядка для лагерей, принятыми в мае 1943 г., запрещались все разговоры о государственных и военных воп­росах, а также общение в больших группах. Заключенным было запрещено также общаться с остальным населением города.

Опасная эпидемия сыпного тифа, вспыхнувшая в начале 1943 г., привела к усилению охраны. Персонал увеличился почти на 100 человек, но затем численный состав охраны вновь сократил­ся. Роту противовоздушной обороны, отвечавшую за охрану ла­герей, летом 1943 г. вывели из Яанислинны, а охрану напрямую подчинили администрации лагерей. В конце года число кара­ульных постов варьировалось в зависимости от лагеря и времени суток от 2 до 9, при этом не везде постоянно находились охран­ники. Для компенсации малочисленности охранного персонала и на случай беспорядков, в качестве дополнения к имевшимся винтовкам, для вооружения охраны были заказаны пулеметы. В начале марта 1944 г. протяженность ограждений лагерей со­ставляла приблизительно 13 км, постов охраны насчитывалось 31 и охранников — 124. По крайней мере, в лагерях №№2 и 6 с целью облегчения наблюдения были построены сторожевые вышки, а в лагере №5 установлены прожекторы. Весной 1944 г. численность персонала вновь была увеличена. Известно, что во всех лагерях Восточной Карелии численность охраны увеличи­лась тогда примерно на треть.

После перехода к позиционной войне в конце 1941 г. воен­ная ситуация с точки зрения обороны города была весьма бла­гоприятной. Проведение против него сухопутной операции предполагало осуществление глубокого обходного маневра, что на практике было возможно только в ходе более крупной насту­пательной операции. На большом по площади Онежском озере было просто вести наблюдение, а в период навигации оно пред­ставляло собой эффективную естественную преграду.

За охрану основной части побережья озера отвечала сформи­рованная в ноябре 1941 г. бригада береговой обороны Онежского озера (позднее — Онежская бригада береговой обороны), укреп­ления и другие оборонительные объекты которой располагались на огромной территории от истока Свири до Великой Губы.

Целью артиллеристской группировки бригады было созда­ние единой огневой системы от южной оконечности озера до Медвежьегорска. Для действий в акватории Онежского озера в бригаду включили отряд кораблей. Штаб Онежской бригады береговой обороны и некоторые ее части дислоцировались в Яанислинне.

Сухопутную оборону обеспечивали войска, дислоцирован­ные в городе, из которых в случае необходимости планировали сформировать особый гарнизонный полк. Например, в марте 1942 г. численный состав полка был около 2 000 человек, и его поддерживали средства усиления — в том числе примерно 50 тан­ков, средства противовоздушной обороны и артиллерия форта береговой обороны в Ужесельге. Вход в Петрозаводскую губу был прикрыт минными заграждениями, а за Онежским озером наблюдение велось патрулями и со сторожевых постов, располо­женных на островах.

В окрестностях города для организации обороны частично ис­пользовались позиции, построенные ранее советскими войска­ми. Летом и осенью 1943 г. приступили к дальнейшему развитию ближней обороны города, с целью превращения Яанислинны в отдельный оборонительный район с укреплениями полевого типа. На случай воздушного нападения на территории города было сосредоточено большое количество подразделений ПВО. В отражении нападений с воздуха могли принимать участие и дислоцированные в городе войска, используя свое вооружение. Первая эскадрилья истребителей финляндских ВВС прибыла на аэродром в Соломенном уже в октябре 1941 г.

За исключением нескольких бомбардировок в 1942 г., причи­нивших незначительный ущерб, Яанислинна не являлась объек­том военных действий, — фактически в ней было спокойнее, чем во многих городах самой Финляндии. В целом же, с весны 1942 г. в течение последующих двух лет на территории Карелии не ве­лось крупномасштабных боевых действий, поскольку основные усилия советских войск были сосредоточены южнее, на фронте против немцев, а финны вели себя пассивно. На оккупированной территории, конечно, все время отмечались действия партизанс­ких отрядов, которые нападали на военные объекты, обозы и ком­муникации. Некоторые служащие Военного управления погибли в стычках с партизанами или были взяты в плен. Партизаны были замечены и в окрестностях Яанислинны, но для нападения мел­ких отрядов сам город был слишком крепким орешком.

Основой деятельности судебных учреждений в завоеванной Карелии были общий и военный уголовный кодексы Финляндии, а также приказы, издаваемые главнокомандующим оккупа­ционной армии и Военным управлением в рамках своих полно­мочий. Судебные органы, действовавшие здесь, рассматривались как часть судебной системы Финляндии. Финляндские служащие и местные жители могли быть дисциплинарно наказаны и в соот­ветствии с армейским дисциплинарным уставом. У начальника Петрозаводского района в ноябре 1941 г. имелись карательные полномочия командира полка, а с декабря того же года — коман­дира батальона. Это означало, что с декабря за правонарушения он мог назначать максимально 14 суток обычного или 4 суток строгого ареста. С апреля 1943 г. за начальником района было официально закреплено право задержания и содержания под арестом.

В соответствии с приказом об учреждении Военного управле­ния Восточной Карелии в округах следовало организовать необ­ходимое количество полевых судов. Первоначально эти задачи решались судами воинских соединений, до такой степени за­груженных делами о воинских преступлениях, что они были не в состоянии рассматривать правонарушения еще и гражданского населения. По этой причине в Яанислинне в период с 10 октября по 10 декабря 1941 г. около двухсот зафиксированных случаев на­рушения закона остались без судебного рассмотрения. В особен­ности увеличилось количество имущественных преступлений, поскольку в городе было много бесхозного добра. Вынесенные судами приговоры, связанные с лишением свободы, было невоз­можно привести в исполнение, поскольку не имелось тюрьмы. По-видимому, в некоторых случаях для этих целей в качестве замены использовались концентрационные лагеря, хотя началь­ник района и считал это не совсем целесообразным. Нецелесо­образной считалась и отправка осужденных в пенитенциарные учреждения Финляндии.

Поскольку существовавшие способы поддержания дисципли­ны оказались недостаточными для поддержания порядка, Симойоки в направленном им в декабре 1941 г. письме штабу 7-го армейского корпуса подчеркнул важность организации терри­ториальных полевых судов и системы исполнения наказаний. Иначе в существовавшей ситуации авторитет чиновников Воен­ного управления мог оказаться под вопросом.

Первые полевые суды ВуВК были организованы в начале 1942 г. Собственная система исполнения наказаний стала действовать с открытием в мае районной тюрьмы в Яанислинне. Она пред­назначалась для содержания задержанных, арестованных, сле­довавших по этапу, подследственных и т. п. случаев. Сроки, свя­занные с лишением свободы, отбывали в других местах: жители Восточной Карелии — в центральной тюрьме, открытой в Киндасово, а финны — в пенитенциарных учреждениях Финляндии. За исполнение смертных приговоров отвечала военная полиция.

По мнению начальников районов Олонецкого округа, опыт применения мер по поддержанию дисциплины оказался в ос­новном негативным. Эта проблема рассматривалась, в том числе, и на состоявшемся в мае 1942 г. совещании, на котором Симойоки констатировал, что его карательные полномочия яв­ляются «совершенно недостаточными и настолько ребяческими по сравнению с прежними условиями, что (местные) жители над ними только посмеиваются». Для повышения эффективности наказания следовало увеличить срок ареста и использовать при­нудительный неоплачиваемый труд, что, как следовало из его заявления, и предпринималось на практике вопреки законам и распоряжениям. Одним из вариантов решения проблемы могло стать право наложения штрафов. На общую эффективность на­казаний, связанных с лишением свободы, как таковую, не наде­ялись, так как правосознание населения, часто подвергавшегося арестам[43], было иным, чем в Финляндии.

Симойоки не получил дополнительных карательных полно­мочий, как он надеялся. Вместо этого в апреле 1943 г. отдали рас­поряжение о том, что мелкие правонарушения, совершавшиеся местными жителями, переставали рассматриваться судами и на­казывались только штрафами. Система взимания штрафов при­менялась успешно, и в апреле 1944 г. она была распространена законом также на граждан Финляндии, находившихся на терри­тории, подчиненной ВуВК.

Организация гражданской судебной системы не считалась столь же срочным мероприятием. Несмотря на это, правила, ре­гулировавшие вопросы брака, были утверждены довольно рано, поскольку это считалось важным с точки зрения управления, политики в отношении населения, косвенно — его снабжения и, возможно, общественной морали. В соответствии с распоряжени­ями, отданными в феврале 1942 г., на территории, подчиненной ВуВК, признавались законными все браки, заключенные как до революции, так и во время советской власти. Из т. н. незарегис­трированных[44] браков признавались лишь те, которые были по обоюдному согласию сторон занесены в регистрационную книгу населения. Таким образом, в этом вопросе следовало, главным образом, соблюдать финляндское законодательство. Правом объ­являть о вступлении в брак пользовались начальники районов, которые, наряду со священнослужителями, могли также регис­трировать браки. Если одна из сторон, вступавших в брак, явля­лась гражданином (кой) Финляндии, церемония должна была все же проводиться на территории Финляндии. Заявление о разводе следовало подавать на имя начальника ВуВК. При вступлении в брак с лицом родственной финнам национальности предста­витель ненационального населения получал вид на жительство зеленого цвета и пользовался теми же преимуществами. В слу­чае, когда муж являлся гражданином Финляндии, супруге также предоставлялось гражданство с соответствующими правами.

Организация системы рассмотрения гражданских дел откла­дывалась до марта 1943 г. Суд нижней инстанции был пред­ставлен мировым судьей, в судебный округ которого входила территория, подчиненная начальнику района, а судом высшей инстанции выступал верховный суд Восточной Карелии. В ос­новной массе эти суды рассматривали дела по выплате алимен­тов на содержание внебрачных детей.

В принципе, для заключенных концлагерей также могли при­меняться нормы, действовавшие в отношении свободного насе­ления. Согласно первому своду правил внутреннего распорядка, нарушения должны были наказываться «строго, в соответствии с законами военного времени». Поскольку пребывание изолиро­ванных в лагерях на оккупированной территории шинировалось как временное, то, например, применение длительных сроков, связанных с лишением свободы, на первом этапе не считалось целесообразным, так как нахождение в лагере само по себе уже означало лишение свободы. Поэтому дела заключенных переда­вались в полевые суды очень редко.

После подчинения лагерей начальнику Петрозаводского райо­на, он решил проблему более простым образом, приняв особый дисциплинарный устав, образцом для составления которого явно были аналогичные уставы лагерей военнопленных: в тек­сте устава изолированных также называют «заключенными». Весной этот устав стал применяться во всех лагерях Восточной Карелии.

В соответствии с уставом, принятие решения о способе нака­зания виновного в нарушении дисциплины относилось к ком­петенции начальника лагеря или начальника всех лагерей. Ви­новные могли наказываться работой без смены максимально 8 раз, а также заключением в карцере: с освещением — не более 30 суток и в темном — не более 8 суток; при сложении наказаний, соответственно, не более чем на 45 и 12 суток. Содержание под арестом можно было ужесточить, сократив паек и (или) исполь­зуя жесткое спальное место. В случае, если эти меры оказывались неэффективными или это вообще требовалось для поддержания порядка, лагерника могли выпороть, нанеся не более чем 25 уда­ров плетью.

В принципе, дисциплинарный устав позволял наказывать без учета пола и возраста, тогда как в лагерях для военнопленных фи­зические наказания для женщин специально были запрещены. Максимальные сроки содержания под арестом также были весьма велики. Если дисциплинарных мер воздействия оказывалось не­достаточно, дело могло передаваться для рассмотрения в суд.

Принимая во внимание международные договоры, исполь­зование плетей для наказания было сомнительной практикой, хотя позднее финляндские юристы и выяснили, изучая ее, что у оккупационных властей не было в этом отношении юридичес­ких обязательств перед Советским Союзом, так как последний не ратифицировал Гаагскую конвенцию 1907 г. о законах и прави­лах ведения сухопутной войны. В свою очередь, Финляндия не участвовала в Женевском договоре 1929 года по правилам обра­щения с военнопленными.

Деликатный характер этого вопроса осознавался уже во время войны. В начале 1944 г. вышло распоряжение согласно «пожела­нию начальника Военного управления» об отмене физических наказаний. Если в будущем в них возникала бы потребность, то в каждом таком случае следовало запрашивать разрешение на­чальника переселенческих лагерей. В дисциплинарном уставе переселенческих лагерей, принятом в апреле 1944 г., это распо­ряжение было пересмотрено в сторону упрощения, и согласно ему начальник лагеря мог назначить наказание не более десяти ударов плетью. Уставом вводился и абсолютно новый вид нака­зания — заключение в особом дисциплинарном лагере, организо­ванном весной 1944 г. на базе переселенческого лагеря №6.

Для рассмотрения конфликтов между заключенными в фев­рале 1944 г. было создано две согласительные комиссии, пред­седателем которых был офицер по юридическим вопросам, а членами — избранные путем выборов представители из числа лагерников. До окончания оккупации в этих комиссиях успели рассмотреть только одно дело.

Когда осенью 1941 г. Военное управление приступило к ра­боте, ситуация с обеспечением населения продуктами питания по ряду причин была сложной. Перед отступлением советские власти пытались, по возможности, вывезти с оставляемой терри­тории все имевшиеся запасы продовольствия. Часть урожая из-за военных действий осталась неубранной или была уничтожена, а часть его — реквизировала для своих нужд оккупационная ар­мия. К концу года в Олонецком округе запасов самого основно­го продукта питания, хлеба, из собственного урожая оставалось только до февраля 1942 г. С целью решения проблемы дефицита продовольствия начальник Военного управления распорядился конфисковать запасы зерна, сахара, пищевых жиров, мяса, мясо­продуктов, а также кофе и чая.

В части продовольственного снабжения большинство насе­ления Яанислинны с самого начала оказалось в зависимости от действий оккупационных властей. В дни, последовавшие за за­хватом города, в разных его частях на базе армейских продоволь­ственных складов были организованы пункты, на которых жела­ющие могли бесплатно получать продукты питания. Эти пункты использовались также для распределения продовольствия в на­чальный период организации карточной системы. Продуктовые карточки давались горожанам одновременно с регистрацией.

Поначалу дневная продовольственная норма на человека со­стояла из 400 гр. хлеба, 40 гр. сахара и 10 гр. соли. Сокращенная до 300 гр. в конце октября 1941 г. норма выдачи хлеба считалась властями недостаточной, поскольку «у большинства жителей го­рода не было никаких запасов продовольствия, а... картофель и овощи из-за ранних холодов остались неубранными и замерзли». Дополнительно горожанам стали выдавать по куску соленой тю­ленины из тех запасов, которые нельзя было использовать для продовольственного снабжения армии.

Оккупационные власти исходили из того принципа, что насе­ление должно было само обеспечивать свое существование, и во второй половине ноября 1941 г. районный штаб прекратил вы­дачу ему продуктов. В дальнейшем продовольствие предполага­лось выдавать в основном за плату. За организацию розничной торговли в Восточной Карелии на правах монополии отвечало образованное четырьмя наиболее крупными финляндскими оп­товыми фирмами (СОК, OTK, «Кеско» и «Туко») акционерное общество «Вако» (Vako Оу), деятельность которого контроли­ровали чиновники ВуВК, отвечавшие за снабжение населения. Людям, обращавшимся с просьбой о выдаче продуктов питания в районный штаб, предлагалось теперь устраиваться на работу.

Согласно планам, в нормируемые продуктовые пайки долж­ны были включаться хлебобулочные изделия, корнеплоды, кар­тофель, мясо, пищевые жиры, молоко и сахар; затем этот список пополнился мармеладом. Время от времени в пайки добавляли горох, крахмал и т. д. Право приобретения продуктов зависело от возраста, пола, национальности работника и тяжести тру­да. По заключению врача больные могли пользоваться правом приобретения дополнительных продуктов питания, а с осени 1942 г. это право было предоставлено беременным женщинам и кормящим матерям. В конце 1943 г. существовало 11 категорий продуктовых пайков. Кроме того, дети обеспечивались дополни­тельным питанием в столовых народных школ, а также в яслях и детских садах. Правда, до конца 1943 г. в школах учились только дети родственных финнам народов.

До октября 1943 г. в обеспечении продуктами питания свобод­ного национального и ненационального населения применя­лись разные нормы: представителям ненационального населе­ния приходилось довольствоваться меньшими пайками. Финны, проживавшие в городе, получали такие же пайки, как население в самой Финляндии, а большая часть работников Военного уп­равления — более калорийный армейский паек. В концентра­ционных/переселенческих лагерях пайки рассчитывались по таким же нормам, как в лагерях для военнопленных. Поначалу в лагерях выдавались пайки двух типов: для неработающих (А) и для работающих (В).

В январе 1942 г. в лагерях стал выдаваться С-паек для заклю­ченных, занятых особо тяжелым физическим трудом. Осенью того же года А-паек был отменен, после чего всем заключенным выдавался как минимум В-паек.

На графике 2 представлены оценки теоретической питатель­ной ценности ежедневных норм потребления продовольствия для разных групп населения, составленные на основе послево­енных сводных данных. Из графика следует, что продуктовые нормы для гражданского населения как самой Финляндии, так и Восточной Карелии изменялись практически ежемесячно.

В пайки свободного населения включалось также незначитель­ное количество ненормированных дополнительных продуктов, таких как рыба, яйца, ягоды, грибы. Впрочем, в первый год окку­пации эти виды продовольствия не имели сколько-нибудь сущес­твенного значения, и питательная ценность пайков оставалась значительно ниже потребностей людей. До осени 1942 г. паек представителей родственных народов превышал паек ненационального населения примерно на 10%, т. е. ненамного, но в су­ществовавшей тогда ситуации это означало сокращенное потреб­ление самого необходимого. После сбора нового урожая пайки заметно увеличились, а дискриминация в их величине по национальности оказались столь большие недостатки, что их положение было другим (хуже, чем у свободных). Продукты питания могли быть частич­но испорченными, а недостающие заменялись другими, менее калорийными. В худшем случае вместо мяса и пищевых жиров выдавалась только мука, в которую, по свидетельству некоторых заключенных, добавляли суррогаты. Согласно инструкциям, ра­ботающие заключенные должны были получать продовольствие как минимум в соответствии с В-пайком, однако в 1942 г., наибо­лее тяжелый по снабжению продовольствием период, более 90% заключенных — по-видимому, и большинство работающих — вы­нуждены были довольствоваться А-пайком. Контрольные про­верки пайков В и С выявили недостачу дневной продовольс­твенной нормы, достигавшую 400 Ккал. Приготовление пищи в стесненных условиях само по себе уже представляло проблему. Весной начался голод — в источниках содержатся упоминания о потреблении в пищу отбросов и падали — и показатели смерт­ности резко пошли верх. Только в июле 1942 г. от голода в лаге­рях умерли по меньшей мере 500 человек.

Особенно тяжело переживали недоедание многотысячное дет­ское население и ослабленные старые люди. Молока, получае­мого от коров лагерного хозяйства, хватало для распределения, например в сентябре 1942 г., кроме скотников только больным и ослабленным людям, детям до двух лет и финскому персоналу концлагерей. Дневная норма молока составляла примерно чет­верть литра.

Очевидно, что возможности получать дополнительное про­довольствие в лагерях были незначительны. Брать продукты у посторонних было запрещено, но голод заставлял людей, даже под угрозой наказания, без разрешения выходить за пределы огражденной зоны. Так, например, командир дислоцированной в городе егерской бригады жаловался в июне 1942 г., что заклю­ченные бродят и просят милостыню на территории раскварти­рования войсковых частей. Уже в феврале солдатам запретили делиться своими пайками с гражданскими лицами после того, как у некоторых женщин-заключенных был обнаружен хлеб из пайков финских солдат.

Общее улучшение продовольственной ситуации осенью 1942 г. отразилось также на положении в лагерях. В начале октября был отменен наименее калорийный А-паек. По всей видимости, на это решение повлияли помимо гуманных соображений причи­ны самого практического свойства, например, необходимость повышения низкой производительности труда.

В дальнейшем помимо повышения норм, по-видимому, и рас­пределение стало осуществляться более эффективно. С целью получения дополнительного продовольствия весной 1942 г. в ла­герях стали устраиваться огороды, и к 1944 г. эта деятельность получила весьма широкое развитие. Кроме прочего, обрабаты­вались 40 га пашенных земель совхоза №4, были разработаны целинные земли на территории лагерей и в прилегающих к ним местностях, а в лагерях № 2 и № 5 занимались животноводством. Весной 1943 г. на территории двух лагерей были открыты две продовольственные точки акционерного общества «Вако», в ко­торых продавались промышленные товары и такие ненормируемые продукты питания, как рыба и квашеная капуста.

Память о голодных временах пробудила среди свободного на­селения города большой интерес к самостоятельному возделыва­нию земельных участков. Кроме клочков земли на придомовой территории под огороды использовались, к примеру, пепелища сгоревших домов. По оценке начальника района, в личном поль­зовании свободного населения в 1944 г. насчитывалось пример­но 25-30 га обрабатываемой земли. Тем не менее частично обес­печить себя продовольственным зерном могли лишь немногие; например, в 1943 г. таких земледельцев насчитывалось около 20 человек. Для нужд школьных столовых сельхозпродукты выра­щивались на участках, обрабатывавшихся учащимися, у части населения еще с довоенного периода имелся домашний скот, а для пополнения скудных мясных пайков выдавались разреше­ние на приобретение поросят. По мнению начальника района, в 1944 г. продовольственные пайки могли в целом считаться до­статочными, хотя в какой-то мере торговля продуктами на чер­ном рынке по-прежнему продолжалась. Незаконной торговлей занимались в основном финские солдаты, продававшие продо­вольственные товары из армейских запасов.

В начале 1944 г. пашенные земли Петрозаводского района, за которые отвечал сельскохозяйственный отдел штаба Прионеж­ского района, по предложению Симойоки были переданы в подчинение штаба Петрозаводского района. Площадь пашни составляла в общей сложности почти 490 га, а наиболее крупны­ми хозяйствами были совхоз № 1 (около 230 га) и Сулажгорская ферма (около 128 га). Из общей площади пашни примерно 355 га принадлежало сельскохозяйственному отделу, а остальные земли были переданы в пользование армии, переселенческих лагерей, АО «Вако» и др. Помимо выращивания зерновых, картофеля и корнеплодов, по инициативе районного штаба занимались садо­водством и разведением домашнего скота. Весной 1944 г. стадо молочного скота насчитывало около 100 голов .

В долговременной перспективе обеспечение одеждой оказа­лось более трудной задачей, хотя и не столь серьезной, как снаб­жение продовольствием. Уже в начале 1942 г. отмечался недоста­ток товаров для свободного населения города, и, прежде всего, обуви и нижнего белья. Кроме того, в продаже фактически не имелось тканей. Когда в конце 1941 г. открылись народные школы, оказалось, что посещавшие их дети были очень плохо одеты. Поскольку чиновники Военного управления не могли ре­шить этот вопрос, то учителя по собственной инициативе стали организовывать доставку одежды из Финляндии. В результате, одежда и обувь поступили в таком количестве, что их хватило для распределения всем детям школьного возраста и частично даже их младшим братьям и сестрам. Представляется, что на долю ненациональных детей, не посещавших школу, из этой по­мощи ничего не досталось.

В дальнейшем товарами из захваченной военной добычи, пос­тупивших в магазины, спрос был удовлетворен настолько, что ситуация с обеспечением одеждой летом 1942 г. даже считалась нормальной, а с обувью — удовлетворительной. По мере продолжение войны и истоще­ния трофейных запасов дефицит товаров стал проявляться вновь, и в 1943 г. обеспечение насе­ления одеждой и обувью получило неудовлетво­рительную оценку. То­вары для нужд населе­ния Восточной Карелии из самой Финляндии поступали в очень огра­ниченном количестве и, например, кожаные изделия поставлялись только взамен присыла­емых необработанных шкур.

Большую часть одежды и обуви приходилось передавать взрослым, занятым выполнением работ на открытом воздухе; часть же тканей считалось необходимым выделять для одежды младенцев, которая имелась в каждом комплекте белья, выда­вавшемся роженицам бесплатно. В конце 1943 г. в Яанислинну поступила довольно крупная партия обуви из кожзаменителя, а также небольшие партии штапельных тканей, но еще и в нояб­ре отмечалось, что многие дети не могли посещать школу из-за отсутствия обуви. Весной 1944 г. ситуация со снабжением жи­телей города одеждой и обувью характеризовалась в целом как удовлетворительная.

О положении дел с одеждой и обувью в концентрационных лагерях осенью 1941 г. и в начале 1942 г. не имеется никакой ин­формации. Возможно, часть имущества заключенных была ут­рачена в ходе эвакуации. Летом же 1942 г. ситуация ухудшилась, поскольку запасы одежды и обуви иссякли, а новых поступлений не было. В лагерях открылись швейные и сапожные мастерские, но из-за отсутствия сырья от них было мало пользы. Считалось необходимым обеспечить одеждой и обувью в первую очередь детей. Дефицит одежды и обуви снижал производительность труда заключенных, занятых на лесозаготовках, и, судя по жало­бам, вопрос обеспечения их зимней одеждой не был решен до конца 1942 г.

Довольно тяжелой ситуация в лагерях оставалась и в начале 1944 г., хотя, согласно докладу о деятельности переселенческих лагерей, весной положение улучшилось. За счет ремонта списан­ной армейской обуви и выделки валенок были изготовлены ты­сячи пар обуви. Другие предметы одежды распределялись мел­кими партиями. Тем не менее, например, заключенные лагеря № 6, по утверждению его начальника, и в 1944 г. не получили из одежды и обуви ничего.

При организации военного управления в качестве главной задачи деятельности врачей в Восточной Карелии было опре­делено предотвращение распространения эпидемических забо­леваний. Особое внимание предполагалось уделять жилищным условиям населения, ситуации с продуктами питания, водоснаб­жению, содержанию отхожих мест и борьбе с паразитами. Боль­ницы, поликлиники и аптеки необходимо было, по возможнос­ти, открывать там, где они имелись прежде, и в первую очередь в важнейших населенных пунктах.

Выявление случаев заболеваний на возможно более ранней ста­дии предполагало наличие хорошо оборудованных лабораторий в центрах оккупационных районов. В качестве профилактичес­кого мероприятия могла проводиться вакцинация населения.

В течение двух недель после захвата Яанислинны вопросы здравоохранения решались с помощью армии. В середине ок­тября 1941 г. на средства, выделенные Красным Крестом, была открыта больница для гражданских лиц, в которой могли про­ходить лечение только жители города, относившиеся к наро­дам, родственным финнам. Вначале в ней имелось лишь 10-15 больничных коек, а персонал состоял из медсестры, патронаж­ной сестры и двух лотт медицинской службы. В том же месяце приступили к работе родильный дом и аптека. На попечении осталась также не эвакуированная советскими властями психи­атрическая больница, сбежавших пациентов которой собирали по городу почти неделю.

Для ненационального населения лечебный пункт открылся только в середине ноября 1941 г. после того, как относившаяся к этой же категории населения русская женщина-врач согласи­лась заниматься врачебной практикой. При лечебном пункте действовало родильное отделение, а весь его персонал состоял из местного населения.

Первый финский городской врач приступил к работе в ян­варе 1942 г., а весной 1943 г. в Яанислинну прибыл второй врач. Увеличилась также и численность представителей других кате­горий медицинского персонала: в июне 1944 г. на службе район­ного штаба состояли два стоматолога, девять медсестер, две пат­ронажные сестры и две акушерки. Количество больничных коек преобразованной в городскую больницу бывшей национальной больницы для гражданских лиц увеличилось до 40, что считалось достаточным. Для пациентов с заболеваниями зубов действовала стоматологическая поликлиника.

В связи с большой численностью детского населения на реше­нии проблем детского здравоохранения пришлось обратить осо­бое внимание. В январе 1942 г. под контролем городского врача была открыта детская больница Яанислинны на 25 больничных коек, число которых затем увеличилось до 35. Детские консуль­тации стали функционировать с весны 1943 г. Осенью 1942 г. от­крылся туберкулезный диспансер Восточной Карелии на 60 коек. Психиатрическая больница в феврале 1943 г. была подчинена ме­дицинскому отделу штаба ВуВК, и только после этого в ней смог­ли приступить к более организованному лечению больных.

В результате такой целенаправленной деятельности организа­ция здравоохранения на оккупированной территории стала во многом напоминать систему, существовавшую в самой Финлян­дии. В отчетах говорится о том, что в период оккупации финс­кий медицинский персонал смог добиться полного доверия на­селения. Численность пациентов городской больницы за период с 1941 по 1944 гг. составила в целом примерно 1 800 человек, из которых часть были сельскими жителями. За этот же период по­сещений поликлиник насчитывалось почти 26 000. Численность пациентов детской больницы с 1941 по 1944 гг. составила 950, а количество посещений поликлиники детьми — 3 200. В 1943 г. почти все роды принимались в родильном доме. В психиатри­ческой больнице в 1943 г. находилось на лечении 76 человек, а в 1944 г. — 174 человека.

Развитие медицинского обслуживания улучшало положение в основном представителей национального населения, поскольку дискриминация по национальному признаку сохранялась в этом секторе до самого конца оккупации. В городской больнице для не­национального населения медицинский персонал состоял в нача­ле 1942 г. из врача, фельдшера, 4 медсестер и 2 акушерок. Финский городской врач контролировал работу этой больницы, проверяя, кроме прочего, заявки на лекарства. Начальник медицинского от­дела штаба ВуВК А. Балле в марте 1942 г. оценивал работу больни­цы для ненационального населения как удовлетворительную. Тем не менее еще в июне того же года отмечалось, что положение с ее обеспечением оборудованием, постельным бельем и больничной одеждой было крайне неудовлетворительным. Статистических данных за 1941-1942 гг. о количестве больных, прошедших лечение в этой больнице, не найдено. В 1943 г. их насчитывалось 401 чело­век, а за помощью к врачу обратилось 6 003 человека — весьма вну­шительные показатели, хотя и составлявшие лишь около половины соответствующих показателей национальной больницы. В 1943 г. показатели средней численности национального и ненациональ­ного населения городского района были примерно одинаковыми. В ноябре 1943 г. больница для ненационального населения была ликвидирована, и оказание медицинской помощи сосредоточилось в центральной больнице переселенческого лагеря №6, в которой насчитывалось 120 больничных мест. Что касается стационарно­го лечения ненациональных детей, то оно было организовано явно хуже, чем детей представителей родственных финнам народов. Еще в начале мая 1944 г. больничные койки для ненациональных детей отсутствовали полностью, и в детскую городскую больницу их помещали только в исключительных случаях. Ненационалъные дети не были охвачены работой детских консультаций и не наблю­дались патронажными сестрами. Только в конце весны в централь­ной лагерной больнице организовали пять детских мест.

Посетивший концентрационные лагеря в ноябре 1941 г. глав­ный врач вооруженных сил Финляндии Суолахти охарактеризо­вал увиденную им больницу на 20 мест как хорошо организован­ную. Врач-ординатор военного госпиталя руководил ее работой и, наряду с выполнением своих обязанностей, принимал боль­ных. Русские фельдшеры проводили назначенные им процеду­ры и следили за соблюдением правил общей гигиены. Таким образом, с самого начала положение дел в этой сфере формально было в порядке, но на практике — не настолько благополучно. Так, судя, например, по показаниям людей, занимавших руководящие должности в лагере №1, ситуация с медицинским обслуживанием поначалу была очень тяжелой. Главный военный врач Восточ­ной Карелии Балле в апреле 1942 г. также оценивал ситуацию как неудовлетворительную, поскольку в лагерях отсутствовало даже самое простое оборудование. В то же время, по его мнению, рас­ход лекарств в лагерях был чрезмерно большим.

Уже зимой 1941-1942 гг. во всех лагерях были открыты поли­клиники и дополнительные больницы. Импульсом для даль­нейшего развития медицинского обслуживания в концлагерях стали случаи сыпного тифа, выявленные весной в лагерях воен­нопленных, расположенных в Южной Карелии. Распростране­ние этой опасной болезни среди гражданского населения и боль­шого по численности гарнизона Яанислинны могло привести к серьезным последствиям. По этой причине лагеря попали под более пристальный контроль финских специалистов, и в апреле 1942 г. врача Олонецкого округа с двумя другими военными вра­чами назначили ответственными за состояние здравоохранения в них. Кроме того, врачу примыкавших к городу территорий, должность которого учредили в июне 1942 г., вменили в обязан­ность вникать в вопросы ухода за больными и общей гигиены лагерей.

Весной 1942 г. в трех лагерных больницах насчитывалось в общей сложности 85 больничных коек, и их русский персонал состоял из 5 врачей, 4 фельдшеров, 11 медсестер, 7 акушерок и 12 человек младшего медицинского персонала. В июле 1942 г. в лагерях имелось семь больниц, из которых три — для инфек­ционных больных, с общим количеством коек — 162. Первый финский лагерный врач прибыл в Яанислинну в январе 1943 г., когда, несмотря на профилактические меры, началась эпиде­мия сыпного тифа. В помощь ему были командированы также финские медсестры, а весной в качестве сменщика в лагеря на­правили еще и второго доктора. В 1943 г. в лагерях насчитыва­лось 195 больничных мест; в лагерных больницах за год прошло лечение 2 500 человек, а число побывавших на приеме у фель­дшеров превысило 33 000 человек. На заключительном этапе оккупации в каждом лагере помимо поликлиники имелась своя больница. При центральной лагерной больнице, находившейся в концлагере на Перевалке, функционировало отдельное вене­рическое отделение, где можно было получить и стоматологи­ческую помощь.

Весной 1942 г. стали проводиться массовые прививки насе­ления. Не считая детей младшего возраста, от брюшного тифа стремились привить всех — как свободное население, так и заклю­ченных концлагерей. Кроме того, части жителей были сделаны прививки от оспы, а медицинскому персоналу и прививки от сыпного тифа. Затем детям стали делать прививки от дифте­рии и туберкулеза. Прививочные мероприятия продолжались еще и в 1944 г.В сравнении со всеми группами местного населения медицин­ское обслуживание финляндских оккупационных войск относи­лось совсем к другой категории. Медицинские части прибыли в город вскоре после его захвата, и уже во второй половине ок­тября 1941 г. был готов к работе большой госпиталь 7-го армей­ского корпуса (66-й военный госпиталь). В нем оказывались все важнейшие виды специализированной медицинской помощи, а количество больничных мест увеличилось к 1943 г. примерно до 1 300. Кроме того, в гарнизоне действовали более мелкие ле­чебные учреждения, например, в октябре 1943 г. — три полевых госпиталя и гарнизонная больница. Армейским медицинским обслуживанием в некоторой степени пользовалось и восточно­карельское гражданское население. В военный госпиталь на­правляли также некоторых тяжелобольных и из лагерей, и в нем весной 1942 г. открылось отдельное хирургическое отделение для военнопленных.

Общее санитарное состояние города после его захвата было, по мнению главного санитарного врача вооруженных сил Фин­ляндии, крайне неудовлетворительным. Строения и отхожие места находились в антисанитарном состоянии, большинство колодцев во дворах домов не имело крышек, и их пригодность в качестве источников питьевой воды вызывала сомнения. Цен­трализованная система канализации отсутствовала, впрочем, учитывая возможность распространения инфекций, это могло считаться скорее достоинством, чем недостатком.

В октябре прибыли и приступили к работе два специальных взвода: дезинфекционный и взвод, занимавшийся очисткой, на базе которых в начале 1942 г. сформировали коммунального предприятие, отвечавшее за санитарное состояние города. Ру­ководитель этого предприятия одновременно являлся и поли­цейским по вопросам санитарного состояния Петрозаводского района. В городе стали проводиться систематические проверки санитарного состояния, а весной, после схода снега, приступи­ли к уборке домов, улиц, парков и других публичных мест. В ка­честве вспомогательной силы на этих работах использовались заключенные концлагерей, численность которых достигала мак­симально 500 человек. В городе оборудовались свалки, давались указания по санитарному уходу за отхожими местами, а также проверялось качество воды в колодцах. С целью уничтожения получивших повсеместное распространение паразитов летом было введено обязательное посещение населением бань, причем одновременно проводилась дезинфекция жилья. Эти меропри­ятия проходили регулярно до начала 1944 г. Тем не менее еще осенью 1943 г. санитарное состояние жилищ особенно ненацио­нального населения, оставляло желать лучшего. В сентябре 1943 г. был назначен специальный инспектор, который контролировал санитарное состояние, к примеру, предприятий общественного питания, магазинов, частного жилья, общественных туалетов и свалок. В многоквартирных жилых домах за этим следили и вы­бираемые жильцами старосты.

Наиболее острой была проблема соблюдения гигиеничес­ких норм в условиях перенаселенных концлагерей. Внешний порядок на их территории навели уже в течение первой зимы, но чрезмерное скопление людей внутри помещений вызывало затхлость воздуха, неопрятность и опасность распространения инфекционных заболеваний. В марте 1942 г. на территории четырех лагерей обнаружили попадание в некоторые колодцы загрязненных фекалиями грунтовых вод. Нежелательным счи­талось также использование для пищевых целей воды из рек и озер, что делалось по необходимости. Еще в июле в документах упоминалось о том, что часть туалетов не соответствовала сани­тарным требованиям.

Изолированным в лагерях почти не выдавалось мыло, а в круп­нейшем лагере, расположенном в Красном поселке, не имелось бань еще и в конце 1941 г. Все же к февралю 1942 г. было объяв­лено о наличии бань во всех лагерях, посещение которых стало обязательным. В апреле того же года началось строительство спе­циальных бань для выведения вшей. Подчиненные штабу ВуВК взводы химзащиты приступили к проведению санитарных и дез­инфекционных мероприятий в отношении жилищ и заключен­ных концлагерей. Санитарный врач Вартиоваара в августе кон­статировал, что все проверенные им объекты были обработаны, часть из них — дважды.

После начала эпидемии сыпного тифа в лагерях установили карантин и увеличили их санитарный персонал. Согласно отче­ту, составленному в начале 1944 г., после этого в санитарном со­стоянии концлагерей не отмечалось значительных недостатков. Все население лагерей могло посещать бани, по крайней мере, раз в неделю; уборные и система уборки отходов были приведе­ны в порядок, качество питьевой воды улучшено, в частности, путем строительства водопроводов. Кроме того, было заявлено о полном уничтожении вшей, распространявших инфекции.

По мнению городского врача, в первый год оккупации состо­яние здоровья свободного взрослого населения Яанислинны на­ходилось на неожиданно высоком уровне. Все же случаев заболе­вания ревматизмом вследствие недостатка одежды, наблюдалось много; было зарегистрировано несколько фактов заболевания брюшным тифом, а летом — малярией и дизентерией. По причи­не однообразного питания весной отмечались случаи заболева­ния цингой. Общее состояние здоровья детей, напротив, в пер­вой половине 1942 г. было удручающе плохим. Почти все дети дошкольного возраста страдали малокровием и рахитом. Состо­яние здоровья школьников было лучше, что, по-видимому, стало и результатом работы школьных столовых, правда, это относи­лось лишь к представителям родственных финнам народов.

В 1943 г. ситуация с состоянием здоровья свободного населе­ния в целом характеризовалась как удовлетворительная. Особо значимые положительные тенденции имели место в состоянии здоровья детей, хотя случаи слабости и анемии встречались еще часто, а в первой половине года также отмечались заболевания рахитом. В основном, рахитом болели ненациональные дети, ко­торые провели первый год своей жизни в концлагерях. Согласно оценке начальника Петрозаводского района, состояние здоровья свободного населения города в завершающий период оккупации могло считаться даже «отрадно хорошим». На положительные тенденции в этой сфере указывала также постоянно снижающа­яся смертность.

По мнению военного врача Балле, еще в феврале 1942 г. об­щее состояние здоровья заключенных концлагерей, принимая во внимание условия их содержания, могло считаться удовлет­ворительным. Тем не менее в лагерях отмечалось много случаев заболевания туберкулезом и чесоткой и несколько — брюшным тифом и дифтерией. Все же распространения эпидемий удалось избежать, и в дальнейшем инфекционные болезни не оказали существенного влияния на ухудшение ситуации.

Дефицит продовольствия стал основной причиной ухудшения общего состояния заключенных, что отмечалось уже в марте 1942 г., и эта тенденция сохранялась в течение всей весны. Про­должительный недостаток белков в летний период вызвал боль­шое количество случаев опухания от голода, в то время как нет ни одного упоминания о таких случаях среди свободного населе­ния. Когда главный врач вооруженных сил Финляндии Суолахти в сентябре 1942 г. ознакомился с положением дел в лагере №6, кар­тина, увиденная им в лагерной больнице, была неутешительной: «Все тяжело больны, много худых, истощенных или опухших от голода. Среди больных много туберкулезников и умирающих».

В месячных отчетах отдельных лесозаготовительных отрядов без прикрас характеризуется состояние заключенных, выпол­нявших тяжелую физическую работу. Например, из списков 56-й рабочей роты лагерников, которая находилась в Кутижме и некоторое время в Яанислинне, были вынуждены в период с июля по октябрь 1942 г. исключить по причине болезни, смерти и по другим причинам — по-видимому, в основном из-за нетру­доспособности — более половины из примерно 300 заключенных. В октябре значительная часть численного состава роты, не менее трети, ежедневно была не в состоянии выходить на работу.

Ухудшение физического состояния и высокая смертность за­ключенных не стали неожиданностью для Военного управле­ния. Балле предвидел кризис уже в марте 1942 г. и рекомендо­вал увеличить продовольственные пайки или сократить нормы выработки и уменьшить интенсивность труда. Представляется, что ни того, ни другого не было сделано. В составленном в мае 1942 г. докладе о причинах смертности в лагерях главный врач Олонецкого округа Э. Сарасте также пришел к выводу о недо­статочности продовольствия как основной причине смертности заключенных. Наряду с этим им упоминались и другие факто­ры, вызывавшие повышенную смертность лагерного населения. К ним относились качество человеческого «материала», выра­женное плохим физическим состоянием людей уже при поступ­лении в лагеря, широкое распространение туберкулеза, а также влияние на показатели смертности весеннего периода, когда больше, чем когда-либо, умирало ослабленных людей. Сарасте оптимистично полагал, что ситуация улучшится уже в июне.

В марте 1942 г. было дано разрешение использовать трофей­ные препараты, содержавшие витамин С, которые выписыва­лись для лечения больных с подтвержденным диагнозом цинги, а в апреле шведский Красный Крест подарил партию витамина D для лечения детей, больных рахитом. Весной заключенным рекомендовалось добавлять в пищу свежие побеги растений, а лагерных врачей учили готовить хвойный экстракт и объяснять способы его применения.

Настоящий же перелом наступил только после улучшения продовольственного снабжения, однако выздоровление после тяжелых заболеваний, вызванных недоеданием, продолжалось долго, и люди, опухшие от голода, находились на излечении в лагерных больницах еще и в начале 1943 г. Впрочем, следует от­метить, что новых случаев водянки тогда уже не отмечалось. Посетившие лагеря в августе 1943 г. шведские наблюдатели не заметили в них истощенных людей, что, по всей видимости, со­ответствовало действительности, поскольку большое количество людей, страдавших дистрофией, вряд ли смогли бы скрыть.

Высокую смертность, имевшую место в концлагерях в 1942 г., можно было бы, без сомнения, в основном предотвратить, увели­чив продовольственные пайки. То обстоятельство, что исправле­ние ситуации задержалось до осени, можно было обоснованно объяснять критическим положением с продовольствием в Вос­точной Карелии и самой Финляндии, что и сделал, например, окружной врач в своем докладе. Сопоставление ситуации в ла­герях с положением остального населения города указывает все же на то, что в этом объяснении содержится не вся истина и что существовали также другие причины высокой смертности. Об этом говорит в своих воспоминаниях Эдвард Линкомиес, кото­рый в период войны был депутатом финляндского парламента и занимал пост премьер-министра Финляндии. По его мнению, численность военнопленных — а ведь к ним приравнивались и гражданские заключенные концентрационных лагерей — не была настолько значительной, чтобы увеличение им продовольствен­ных пайков выше границы дистрофии оказало бы существенное влияние на общее продовольственное положение страны. Упо­мянутые категории составляли лишь 2% от всего снабжаемого продовольствием населения страны, и при желании в рамках во­енной организации эти вопросы можно было быстро решить[46].

Все же следует отметить, что на пути принятия беспристраст­ного решения оказалось много препятствий, поскольку речь шла о населении враждебной страны, дискриминация которого офи­циально одобрялась. Кроме того, поскольку было известно о том, что немцы в то же самое время истощали голодом жителей Ле­нинграда, то свои собственные действия на их фоне могли пока­заться очень даже умеренными. В системе управления лагерями, особенно в начале 1942 г., имелись недостатки, и местные власти были во многом бессильны изменить ситуацию, поскольку для повышения норм питания требовалась санкция Главной став­ки. Уменьшение интенсивности труда улучшило бы положение взрослого населения, но предпочтение отдавалось потребностям оккупантов. Поскольку вера в поражение Советского Союза в войне была еще сильна, то невозможно было предположить, что плохое обращение с заключенными может в будущем стать по­литической проблемой. Что же касается общественности Фин­ляндии, то из-за цензуры она, видимо, тогда абсолютно ничего не знала о положении в лагерях.

После некоторого улучшения продовольственной ситуации в начале 1943 г. новую угрозу стал представлять сыпной тиф. Не­сколько случаев этого заболевания было отмечено уже прошлой весной, однако на этот раз заболевших насчитывалось более четырех с половиной сотен, в основном на территории лагеря в Красном поселке. До объявления карантина болезнь успела распространиться и на рабочих, занятых на лесоразработках в районе Вилги, Деревянного и Кутижмы. Наиболее тяжелый удар пришелся по Кутижемскому лесозаготовительному отря­ду, в котором заболело более трети заключенных. Усиленными мерами по противодействию этой болезни удалось предотвра­тить распространение эпидемии за пределы лагеря, и от сып­ного тифа умерли в общей сложности около 30 человек, что, принимая во внимание характер этой болезни, следует считать невысоким показателем.

Причины смертности свободного и изолированного населения в той мере, в какой имеющиеся материалы позволяют это сде­лать, рассматриваются в таблице 11. В отношении заключенных концлагерей приходится использовать общие данные по всем лагерям Восточной Карелии, поскольку соответствующих ста­тистических данных отдельно по Яанислинне не имеется. К то­му же, в них нет сведений по крайней мере о трети всех случаев смерти в лагерях (данные за 1941 г. отсутствуют полностью), что, со своей стороны, указывает на недостатки в медицинском обслуживании. Велико было и количество смертей как в лагерях, так и среди свободного населения, причины которых остались не выясненными.

В обеих группах данные о причинах смертности за 1942 г. от­ражают кризисное положение с продовольствием, что особенно заметно среди лагерного населения. Помимо ясных случаев, воз­никших вследствие голода и недоедания, таких как рахит, цинга и водянка, значительная часть различных заболеваний органов пищеварения, слабость и увядание (атрофия) проявлялась, по крайней мере частично, вследствие недостаточного питания. Из общего показателя смертности свободного населения на долю болезней, вызванных голодом, приходилась треть всех смертей, а в лагерях — примерно две трети, хотя в действительности, оче­видно, эта цифра была еще больше. В 1943 г. удельный вес смер­тей, вызванных голодом, сократился в обеих группах пример­но до одной пятой. Впрочем, вероятно, что вызванная голодом слабость была косвенной причиной смерти и во многих других случаях. Следующими в порядке значимости причинами смертности были заболевания сердца и органов кровообращения. В 1942 г. смертность по этим причинам относительно средней численнос­ти населения в лагерях превышала аналогичный показатель для свободного населения примерно — в два, а в 1943 г. примерно в три раза. В дальнейшем эти абсолютные показатели в обеих группах снижались, а в 1944 г. и относительные различия стали незначи­тельными[47].

В отношении туберкулеза как причины смерти заключенные по сравнению с другими категориями населения находились в худшем положении. В 1941-1942 гг., согласно статистическим данным, относительная смертность, вызванная этой причиной, превышала аналогичный показатель для свободного населения примерно в два с половиной раза, и еще в 1944 г. — почти в два раза. Опасность заражения туберкулезом в стесненных условиях лагерей, хотя и в них наблюдалось явное улучшение ситуации по мере продолжения оккупации, была выше.

В документах отмечается, что от воспаления легких или гриппа в лагерях умерли более 150 человек, из которых большинство — в 1942 г. Среди свободного населения Яанислинны таких случаев насчитывалось менее десятой части от этого показателя. Из таб­лицы следует, что показатели смертности, вызванной другими причинами, намного уступали упомянутым выше болезням, а случаи смертей вследствие заболевания сыпным тифом в статис­тических данных и вовсе не выделяются.

Более детальное рассмотрение случаев насильственных смер­тей возможно только в отношении свободного населения. На долю несчастных случаев, жестокого обращения, казней, само­убийств и т. д. приходится примерно 14%, а в 1943 г. — почти чет­верть от общего числа смертей. К погибшим на войне, по-видимому, были отнесены зарегистрированные в списках населения городского района бывшие военнопленные-красноармейцы, представители родственных финнам народов, поступившие на службу в финляндскую армию.

Из таблицы следует, что основная часть смертей приходилась на младшие и старшие возрастные группы. Из 383 человек, зарегист­рированных в списке умерших в Яанислинне в 1941-1944 гг., более трети составляли дети младшего возраста (1935-1944 г. р., всего 138 человек), а более четверти (99) — люди, родившиеся до 1880 г.

Смертность детей и пожилых людей достигла пика в 1942 г., когда, например, из общего числа новорожденных в течение года умерли примерно 24% (28 человек). Соответствующие данные о концла­герях имеются только за 1942 г., и показатели смертности разных возрастных групп в основном соответствовали данным для свобод­ного населения. Впрочем, удельный вес смертности людей трудос­пособного возраста несколько превышал аналогичный показатель людей, находившихся по другую сторону колючей проволоки.

Организуя систему обеспечения свободного населения Вос­точной Карелии, оккупационные власти стремились, главным образом, к тому, чтобы люди, по возможности, зарабатывали средства существования для себя и близких своим трудом. Лю­дям, не способным делать это, должны были оказывать помощь на основе подходящих в данном случае норм законодательства Финляндии попечительские органы Военного управления. Ре­шение вопросов, относившихся к компетенции органов муници­пального самоуправления, планировалось передать районным штабам. В Яанислинне социальное обеспечение было отделено от других видов обеспечения вскоре после захвата города.

Наибольшую потребность в помощи население испытывало осенью 1941 г. В первые недели, когда проводились мероприя­тия по обеспечению людей работой и организации торговли, власти вынуждены были оказывать помощь практически всем жителям, и еще в конце 1941 г. в ней нуждалось более 80% насе­ления. Проблема заключалась главным образом в обеспечении продовольствием. Начиная с весны 1942 г., после стабилизации положения, численность людей, получавших помощь, резко со­кратилась. В январе 1942 г. их насчитывалось около 2 800 человек, в августе того же года — более 300, а в 1944 г. осталось чуть более 100 человек. За весь период оккупации помощь была оказана в денежном выражении на сумму почти 900 000 марок, из которой на 1941-1942 гг. пришлось 85%.

Вопрос о том, осуществлялась ли в оказании помощи населе­нию дискриминация по национальному признаку, остался, на основании имеющихся источников, в некоторой степени невы­ясненным. В феврале 1942 г. относительное количество получа­телей продуктовой помощи среди национального и ненацио­нального населения было равным; весной того же года помощь, видимо, оказывалась в большей мере представителям родствен­ных финнам народов, а начиная с осени, напротив, ненацио­нальному населению. Кроме того, нет и точных данных об объ­емах оказанной помощи. Что касается одежды, то практически вся она выдавалась национальному населению.

Для пресечения спекуляции социальной помощью получатель таковой обязывался позже возместить Военному управлению ее стоимость, о чем каждый давал письменное обязательство. Взи­мание денег началось уже в 1942 г., и к весне 1944 г. общая сумма выплат составляла примерно половину затраченных на оказание помощи средств.

Дети, оставшиеся сиротами и найденные в городе и концлаге­рях, были помещены в детский дом, открытый в октябре 1941 г. Их численность достигла пика в 1943 г., когда в детском доме находились на попечении почти 100 детей, в основном из числа ненационального населения. В конце 1941 г. начались провер­ки условий содержания детей в родительских семьях. Помимо социальных работников этим занимались учителя народных школ и две патронажные сестры из дислоцированного в горо­де полевого госпиталя. В случае ненадлежащего содержания мог быть поставлен вопрос о взятии ребенка на попечитель­ский контроль или передаче его на воспитание в детский дом. Например, весной 1943 г. в детском доме на полном казенном попечении числилось, как уже было отмечено, почти 100 чело­век. Попечительский контроль осуществлялся также за воспи­танием всех приемных детей.

Для т. н. «трудных» детей летом 1942 г. открыли исправи­тельную школу на противоположном берегу Петрозаводской губы, на Бараньем берегу. Осенью того же года исправительную школу перевели в Лохикоски[48], а в конце 1943 г. — в Шую. В ней воспитывалось в общей сложности только 10 мальчиков из Яанислинны. Потребность в изолировании по причине плохого поведения была больше, однако недостаток мест ограничивал направление детей в исправительные заведения. В 1944 г. на тер­ритории переселенческого лагеря №6 заканчивалось строитель­ство более вместительного детского исправительного заведения, но этот проект до конца оккупации так и не был реализован.

Для ухода за малолетними детьми, и, с другой стороны, с целью решения проблемы дефицита рабочей силы, с весны 1942 г. ста­ли открываться детские ясли и сады. В конце 1943 г. действовали четыре таких учреждения — три для детей родственных финнам народов и одно для ненациональных детей. Детские дошколь­ные учреждения посещали в среднем 250 детей, что позволило устроиться на работу почти 230 матерям. Поначалу население настороженно относилось к детским учреждениям, и хорошей приманкой, очевидно, стал дополнительный продовольствен­ный паек, который начали выдавать в них с конца 1942 г..

В исключительных условиях оккупации рождалось много вне­брачных детей. Из числа зарегистрированных в 1941-1944 гг. но­ворожденных таких насчитывалось 45% (178). Среди местного населения было много так называемых «волчьих пар»[49], но чаще всего отцом ребенка оказывался финский солдат.

После установления личности отца ребенка власти стремились заключить с ним соглашение о выплате алиментов, но оконча­тельное решение вопроса о денежных компенсациях отклады­валось до весны 1943 г., когда на территории ВуВК было нала­жено судопроизводство по рассмотрению гражданских исков. Решение о выплате алиментов, после вступления решения суда в силу, обязано было в принудительном порядке исполняться и на территории самой Финляндии. В Яанислинне на рассмотрение третейского суда попадал примерно каждый третий случай рож­дения внебрачных детей.

Содержание пожилых людей в стационарных учреждениях не получило значительного развития. Для представителей обеих национальных групп были открыты отдельные дома престарелых, и в июне 1942 г. в них находились в общей сложности 46 человек, через год — 36, а в 1944 г., после объединения националь­ных домов престарелых Яанислинны и Пряжи в одно учрежде­ние, — 73 человека. Находившийся на Бараньем берегу дом инва­лидов закрыли весной 1942 г, а его жильцы были распределены по другим учреждениям.

В соответствии с принятыми принципами, бродягой считал­ся человек, который без разрешения или веской причины на­ходился за пределами района своего проживания; не соблюдал распоряжений, касавшихся порядка исполнения трудовой по­винности; нищенствовал или позволял своему ребенку поби­раться; вел аморальный образ жизни или представлял в силу сво­их привычек угрозу для общественного порядка, безопасности и благопристойности. Если мягкие меры воздействия не давали эффекта, бродягу могли поместить в исправительно-трудовую колонию, открытую летом 1942 г. в Лохикоски. Большая терри­тория города затрудняла контроль, и количество выявленных случаев бродяжничества оказалось небольшим. В 1942-1943 гт. предупреждение было сделано 13 человекам, и в исправительно-трудовую колонию отправили примерно столько же.

Контроль за употреблением алкоголя осуществляла в основ­ном полиция. Работники социальных служб вмешивались в тех случаях, когда речь шла, например, о невыплате алиментов или вызывавшем осуждение образе жизни. До конца 1942 г. таких слу­чаев не отмечалось, и в дальнейшем пьянство оставалось, по всей видимости, в основном проблемой самих финнов. Местное насе­ление не имело права покупать спиртные напитки, хотя, конеч­но, их можно было приобрести на черном рынке, однако главным препятствием оставались очень высокие относительно доходов населения цены. «Пиво»[50] варили в небольших количествах прак­тически везде, однако его употребление не вызывало проблем, связанных с алкоголизмом. Необходимости в организации ста­ционарного учреждения для лечения больных алкоголизмом не было ни в Яанислинне, ни в других районах Восточной Карелии. Понятно, что благоприятная ситуация в этой сфере частично объ­яснялась малочисленностью взрослого мужского населения.

Со времени открытия концентрационных/переселенческих лагерей в них, помимо изолирования ненационального населе­ния, решались и вопросы попечительского плана. Помещенные в лагеря люди должны были, в принципе, обеспечиваться необ­ходимым во всех случаях, независимо от их трудоспособности или других обстоятельств. В 1941-1944 гг. система плохо справля­лась с решением этой задачи, но представляется, что во второй половине периода оккупации там смогли обеспечить, по край­ней мере, минимальные потребности жизнеобеспечения. Для сирот и престарелых организовывались специальные заведения, и в 1944 г. стационарный уход за ними начали сосредотачивать во вновь открытом лагере на Кукковке. Для женщин, которые вели аморальный образ жизни, был оборудован барак-изолятор в лагере №3. В исправительно-трудовой колонии в Лохикоски к концу 1943 г. содержались 14 человек, переведенных туда из пе­реселенческих лагерей.

Скорейшее привлечение всех трудоспособных к оплачивае­мому труду было важной задачей и вызывалось тяжелой ситу­ацией с рабочей силой, необходимостью восстановления про­мышленного производства и промыслов, упрочения финансов на базе финляндской марки, а также осуществления принципа самообеспеченности населения. Самыми неотложными задача­ми стали сбор урожая, завершение прерванных сплавных работ, заготовка дров и подготовка к зимним лесозаготовкам. Надежды возлагались и на рыболовство. Из промышленных предприятий первоочередному восстановлению подлежали заводы пищевой отрасли, ремонтные мастерские, лесопилки и типографии. Ар­мия также нуждалась в большом количестве рабочей силы.

Приказ о введении всеобщей трудовой повинности на терри­тории, подчиненной Военному управлению, был отдан в августе 1941 г., и в начале ноября в Яанислинне он вступил в силу. Приказ касался всех людей в возрасте от 16 до 59 лет, а в феврале 1942 г. границей нижнего возраста определили 15 лет. Регистрацию за­вершили до конца 1941 г., и уже в ноябре к различным работам привлекалось около 800 человек. В январе 1942 г. в Петрозавод­ском районе насчитывалось 2 743 человек трудоспособного воз­раста, в том числе 618 мужчин и 2 125 женщин. В зависимости от семейного положения и степени трудоспособности они были разделены на три группы: «А» — лица, не имеющие на иждивении детей или престарелых; «В» — имеющие таковых; «С» — инвалиды и лица с ограниченной трудоспособностью. Людей, входивших в первую группу, могли при необходимости отправлять на ра­боту за пределы Петрозаводского района. Лица, отнесенные ко второй группе, направлялись за пределы городской территории только в случае, если чиновники социальной службы брали на себя заботу об их иждивенцах. Лицо, у которого на иждивении были маленькие дети или другие немощные лица, могло быть полностью освобождено от несения трудовой повинности. В на­чальный период оккупации из-за наличия излишков рабочей силы около 200 молодых женщин и подростков были направле­ны за пределы города, в основном в армейские подразделения на строительство укреплений. Впрочем, в конце зимы в городе стала ощущаться нехватка рабочей силы.

Массовые освобождения из концлагерей летом и осенью 1942 г. привели к заметному увеличению занятости. В февра­ле 1943 г. предельный возраст обязательного несения трудо­вой повинности был увеличен до 64 лет (группа «Д»), а летом на работы привлекались даже семидесятилетние старики. Отправка рабочих на лесозаготовки в Прионежье и Пряжу, начавшаяся осенью 1943 г., вновь привела к дефициту рабо­чей силы. В мае 1944 г. в Яанислинне было зарегистрировано 4 243 лица, обязанных нести трудовую повинность, или при­близительно 56% всех жителей города. Из них в группу «А» входили 2 393 человек, в группу «В» — 1 251 человек, в группу «С» — 194 человек и в группу «Д» — 405 человек. Кроме того, еще 176 человек числились как работающие.

Таким образом, на Военное управление работало 46% всех за­нятых, на армию — 21% и на других работодателей — 17%. Без­работных насчитывалось менее 2% и, в основном, они отбывали наказания в различных исправительных учреждениях. Положе­ние с рабочей силой было в целом весьма хорошим в течение все­го периода оккупации, а с весны 1942 г. в город в значительном количестве стала прибывать рабочая сила из Финляндии. Тем не менее в Яанислинне все время ощущался недостаток квалифи­цированных рабочих-мужчин. В то же время поиск подходящего места работы для лиц, не имевших профессиональной подготов­ки и способных только к легким работам, мог сопровождаться трудностями.

Заключенные концентрационных лагерей стали использо­ваться в качестве вспомогательной рабочей силы уже в октябре 1941 г., и в ноябре вышло распоряжение о привлечении к ра­ботам всех трудоспособных заключенных. Для распределения рабочей силы система концлагерей была очень удобной: людей не надо было доставлять на работу из разных мест города, а боль­шие их количества без проблем могли доставляться к месту рабо­ты в короткий срок.

Сначала доля трудоспособных людей в общей численности на­селения оставалась относительно низкой. Так, в феврале 1942 г. она составляла лишь примерно 16% от всего населения горо­да, или 3 096 человек. Препятствием для привлечения женщин часто были маленькие дети. Благодаря новым мероприятиям, таким, как организация детских садов, численность работаю­щих смогли заметно увеличить: в мае 1942 г. их насчитывалось 5 842 человека (около 31% от всего населения), а в декабре того же года вследствие сокращения численности населения лагерей абсолютная численность занятых сократилась до 4 219 человек (34%). Соответствующих данных за 1943-1944 гг. не сохранилось.

На основании сохранившихся отчетов известно лишь, что доля работающих в зависимости от лагеря варьировалась от трети до четверти общей численности заключенных.

Часть изолированных работала на территории лагерей, часть — за их пределами, но на территории города, а некоторые — вне Петрозаводского района. Люди, входившие в первую груп­пу, использовались для проведения работ по обслуживанию и приведению в порядок городских объектов, таких как, например, ремонт зданий, уборка, заготовка дров и доставка воды. Позднее в лагерях организовали различные мастерские (рабочие избы), в том числе столярные и слесарные, составившие со временем своего рода малую промышленность. В эти мастерские могли на­правляться инвалиды, старики и дети, неспособные выполнять другие работы.

Людей, находившихся в наиболее трудоспособном состоя­нии, обычно направляли к посторонним работодателям, а не в распоряжение Военного управления. В апреле 1942 г. в Яанис­линне трудились 2 963 человека на 104 объектах, а за пределами города — 2 130 человек на 19 объектах. В соответствии с новыми указаниями, вступившими в силу в сентябре 1942 г., по причи­не нехватки рабочей силы, она могла использоваться только на самых важных работах, а не, например, уборке территорий, как это широко практиковалось раньше. Тем не менее проблему дефицита квалифицированных кадров не удалось решить, при­влекая рабочих из лагерей, так как там их почти не было.

До марта 1942 г. работа могла выполняться семь дней в неделю, но из-за их плохого физического состояния изолированных в лаге­рях в конце месяца распорядились предоставлять им один выход­ной каждый седьмой день, предпочтительно в воскресенье. Фак­тически продолжительность рабочего дня могла устанавливаться в произвольном порядке до конца мая того же года, когда за не­которыми исключениями был узаконен 8-часовой рабочий день. После завершения рабочего дня и возвращения в лагерь заклю­ченных могли привлечь для выполнения других работ, например, по благоустройству территории и т. п. В особенности в лагере № 2 коллективные работы по вечерам были частым явлением.

Вскоре после организации лагерей заключенных стали на­правлять на работы за пределы городского района. Наиболее важными постоянными объектами в сельской местности стали лесозаготовки и заготовки дров в районе Кутижмы около желез­ной дороги на Суоярви, в деревне Вилга, находящейся к запа­ду, и в деревне Орзега — к югу от города. Из переведенных туда заключенных организовывались трудовые роты по образцу рот военнопленных (лагерные трудроты 53-я, 54-я, 55-я.), которые были заняты на тех же работах. Из Орзеги работавших там за­ключенных в конце 1942 г. перевели в Терваоя и в Вилгу. В свою очередь, участок в Вилге был закрыт в сентябре 1943 г. После это­го оставшиеся трудовые отряды фигурировали под названием «Трудовой лагерь № 1 и № 2».

Скорее всего, причиной ранее упомянутого перевода лагеря военнопленных на территорию Петрозаводского района весной 1942 г. стал дефицит рабочей силы. В июне 1942 г. здесь насчиты­валось около 1 500 военнопленных, из которых примерно 20 че­ловек было занято у различных работодателей, а основная масса использовалась армейскими подразделениями и учреждениями. Только в Ужесельге на заводе по заготовке чурок для газогенера­торных двигателей работало более 300 военнопленных. В мень­шем количестве труд военнопленных использовался также раз­личными органами и учреждениями Военного управления.

В соответствии с планом, составленным штабом Военного уп­равления в августе 1941 г., уровень зарплаты родственного фин­нам населения, а также лиц, прибывших из Финляндии, должен был соответствовать финляндским стандартам. Важной задачей являлось обеспечение установленной покупательной способ­ности населения с тем, чтобы оно не осталось получателем па­губной с точки зрения морали бесплатной помощи. К тому же, ожидалось, что осуществление принципа равноправия могло бы способствовать росту положительного отношения населения к новым хозяевам. С целью избежать в начальный период оккупа­ции с его крайне убогими условиями жизни слишком быстрого в сравнении с предложением роста доходов населения, что могло привести к развитию инфляционных процессов, планировалось принудительно «замораживать» до лучших времен часть зара­ботной платы. Впрочем, эти планы не были реализованы.

Свободное ненациональное население должно было довольс­твоваться самое большее половиной от той суммы, что получали финны за одинаковый труд, а впоследствии и заработная плата «националов» была снижена до 70% от уровня зарплаты фин­нов. Снижение зарплаты обосновывалось более низкой произво­дительностью труда и приспособленностью населения к более низкому уровню жизни. Возможно, на это решение повлияла и боязнь упоминавшейся инфляции.

В зависимости от профессии в оплате труда имелись заметные различия. Почасовая зарплата «националов», занятых на рабо­тах, проводившихся штабом Петрозаводского района, в октябре 1941 г. составляла 4-16 марок, а русских — 30-50% от этих сумм. Согласно утвержденному в декабре того же года тарифу, дейс­твовавшему на всей оккупированной территории Восточной Карелии, почасовая зарплата карелов и представителей других родственных финнам народов составляла 3,50-9 марок, а месяч­ная зарплата — 700-1 800 марок. Зарплата «ненационалов» рав­нялась 50-60% от этих сумм. После пересмотра в конце августа 1942 г. шкалы зарплаты она еще более расширилась, и месячная зарплата стала варьироваться от 400 до 2 500 марок. С этого вре­мени «ненационалам» могли платить 70% от указанного уров­ня. Повышением верхнего показателя шкалы попытались повы­сить низкую, как было установлено, производительность труда и улучшить отношение людей к финляндским властям. Осенью 1943 г. различия в оплате труда по национальному признаку, в принципе, были полностью устранены.

В наилучшем положении в течение всего периода оккупации находились квалифицированные рабочие — электрики, токари, плотники и каменщики. В конце 1941 г. они могли получать в два раза больше, чем, например, женщина-разнорабочая, типичный представитель населения Яанислинны, а осенью 1943 г. разница в зарплате еще более увеличилась.

О значении зарплаты можно делать выводы, лишь сравнивая ее с уровнем цен в то время. Если рассматривать только цены на основные продовольственные пайки, в соответствии с нор­мированием, представляется очевидным, что для проживавшего одиноко человека было нетрудно заработать на паек даже в том случае, если его труд оплачивался по низшему разряду, при ус­ловии, что он имел постоянное место работы.

После оплаты пайка деньги на другие цели оставались и у работников-«ненационалов». Поддержание уровня заработной платы на таком низком уровне, чтобы ее не хватало на жизнь, конечно, не считалось разумным решением, так как это привело бы к увеличению расходов на социальное обеспечение[51]. Ситуа­ция усугублялась при увеличении числа иждивенцев. Например, в конце 1943 г. у уборщицы с тремя детьми после отоваривания продовольственных карточек совсем не оставалось денег, даже если она получала максимально возможную заработную плату[52].

Как отмечалось выше, начиная с лета 1942 г. численность лю­дей, получавших социальную помощь, была относительно неве­лика. Это свидетельствует о том, что доходы все-таки в основном обеспечивали минимальный уровень благосостояния. В июне 1943 г. помощь приходилось оказывать лишь 45 семьям. В на­ихудшем положении находились многодетные матери, которые были вынуждены обменивать сахар и куриные яйца на хлеб и муку. С другой стороны, значение дополнительных заработков было, скорее всего, невелико, поскольку, не считая товаров, вы­купаемых по карточкам, магазины могли предложить лишь ог­раниченный их ассортимент, а плата за проживание оставалась небольшой’. Распоряжение о введении подоходного налога на территории, подчиненной Военному управлению, было отдано лишь в начале 1943 г. Налоги продолжали быть относительно невысокими, а лица, получавшие зарплату по низшим ставкам, по-видимому, и вовсе не платили налогов.

Лица, прибывшие из Финляндии, могли за счет различных над­бавок получать зарплату явно большую, чем на родине. Например, работники акционерного общества «Вако» — на четверть больше, чем на соответствующей работе в Финляндии, а в число их льгот включалось также бесплатное проживание. Зарплата находивше­гося на службе штаба Петрозаводского района учителя народной школы увеличилась в начале 1942 г. до 5 350 марок, а городского врача — до 7 350 марок. Для сравнения следует отметить, что ре­зервист-рядовой, служивший в гарнизоне города, получал в виде суточных 372 марки в месяц, что приблизительно соответствова­ло самому низкому месячному доходу «ненационала».

В августе 1941 г. планировалось использование заключенных концлагерей исключительно в качестве бесплатной рабочей силы. Все же в начале октября того же года начальник Олонец­кого округа распорядился о том, что заключенным, работавшим за пределами лагерей, можно было платить не более 10 марок в день в зависимости от результатов их работы. Начальник Пет­розаводского района установил величину выплат заключенным на еще более высоком уровне — примерно 50% от уровня зарпла­ты в Финляндии, но в ноябре штаб ВуВК полностью запретил оплачивать труд заключенных.

По мнению Симойоки, это решение было необоснованно. Он опасался, что невыплата заработной платы приведет к исчезно­вению трудовой мотивации, что заставит увеличить численность охраны и руководителей работ, само по себе бывшее трудной за­дачей. Кроме того, это решение затрудняло содержание членов семей заключенных, проживавших на свободе, и заставило бы перевести их в лагерь из-за проблем с обеспечением. Казалось несправедливым то, что, когда находившиеся на свободе женщи­ны и старики получали зарплату, более трудоспособные работ­ники, изолированные в лагерях, оставались без нее. Ссылаясь на эти доводы, начальник Петрозаводского района ходатайствовал о срочной отмене запрета, по крайней мере, в Яанислинне.

В декабре 1941 г. вновь была одобрена выплата зарплаты за­ключенным концлагерей, хотя ее уровень в сравнении с пре­жним, ощутимо снизился. Уровень зарплаты заключенных был установлен в 30% от зарплаты родственного финнам населения Восточной Карелии, но не более 9 марок в день для мужчин и 7 марок — для женщин. По поручению чиновников значитель­ная часть заработка должна была передаваться находившимся на свободе родственникам. В мае 1942 г. было принято решение удерживать из зарплаты 4 марки в день в качестве компенсации за увеличенный продовольственный паек, в результате чего ос­новная зарплата стала составлять до 5 марок в день в зависимос­ти от пола и производительности труда. С этого времени выпла­чивать зарплату без взимания с нее налогов стали и некоторым работающим на территории лагеря, таким, как главные старо­сты, писари, врачи и квалифицированные рабочие. За рабочую силу, предоставлявшуюся частным работодателям, Военное уп­равление помимо сумм, выплаченных заключенным, выставляло дополнительно счет на 15 марок в день на человека для компен­сации расходов по содержанию заключенных».

Несмотря на подрядную систему, производительность труда заключенных оказалась низкой. Окружной врач рекомендовал в июле перевести большинство заключенных в сельскую мест­ность с более свободными условиями содержания и повышением заработной платы, поскольку «тесная и серая лагерная жизнь» сама по себе действовала отупляющим образом даже на лучших работников, возможно, имевшихся среди заключенных. Это ме­роприятие могло также повысить и общее состояние здоровья заключенных концлагерей, которое в то время, без сомнения, было одной из причин низких трудовых показателей.

Приступить к широкомасштабному освобождению заключен­ных из концлагерей, предложенному Сарасте, сочли невозмож­ным. Летом в оплате труда произошло некоторое улучшение в связи с прекращением вычета денег за продовольствие. Более ощутимое повышение зарплаты было отложено до мая 1943 г., когда стали платить 2,45-9 марок в час, в зависимости от вида ра­боты, работодателя и пола заключенного. В декабре 1943 г. уро­вень зарплаты лагерников и свободного населения был унифи­цирован. Высшим пределом зарплаты оставался средний доход каждой профессиональной группы, не считая частных работо­дателей, которые могли платить по более высоким тарифам.

В 1944 г. почасовая зарплата заключенных у работодателей за пределами лагерей варьировалась от 5 до 9 марок. Из этих денег на руки им выдавалось 30%, а остальная часть зарплаты удер­живалась в пользу Военного управления. Постоянный персонал лагерей, занимавшийся обслуживанием и обеспечением, с июня 1944 г. получал от 90 до 800 марок в месяц на человека. На стро­ительных и ремонтных работах применялась сдельная оплата труда, а лицам, занятым в рабочих избах, выплачивался установ­ленный процент от продажной цены изделий. Другое дело, как можно было использовать эти деньги, ведь возможности заклю­ченных по приобретению товаров были еще более ограничен­ными, чем у свободного населения.

Главным условием восстановления промышленного произ­водства было обеспечение его электроэнергией, в которой остро нуждалась и армия. Эту проблему было сложно решить, так как осенью 1941 г. от электростанций города мало что осталось. До войны основным производителем электроэнергии в этом районе была новая гидроэлектростанция в Кондопоге, расположенная более чем в 30 километрах к северу от Петрозаводска, но после захвата территории было установлено, что и оттуда самое важ­ное оборудование эвакуировали, и для ее восстановления требо­валось длительное время.

Сначала ток вырабатывался по временной схеме, с использова­нием различных двигателей. Городское энергоуправление в конце 1941 г. было в состоянии обеспечить электроэнергией лишь около сорока важнейших потребителей: штабы, учреждения, больницы и т. п. Кроме того, у армейских частей имелись свои небольшие электростанции. В сравнении же с потребностью в электроэнер­гии положение характеризовалось как абсолютно неудовлетвори­тельное, а ее недостаток тормозил выполнение всех видов работ.

Уже осенью приступили к восстановлению частично сохра­нившейся гидроэлектростанции в устье реки Лососинки. По инициативе фортификационного отдела Главной ставки в Со­ломенном на месте демонтированной электростанции началось строительство небольшой теплоэлектростанции. Позднее, ког­да расчеты показали, что ее мощности будет недостаточно, там была построена более крупная ТЭС. Гидроэлектростанцию на реке Лососинке пустили в строй в феврале, небольшую ТЭС в Соломенном — в июне, а более мощную ТЭС — в октябре 1942 г. В ноябре того же года вступила в строй гидроэлектростанция и на территории Онежского завода (Лососинка-2).

Но и после этого не удалось полностью удовлетворить пот­ребность в электроэнергии, особенно в самое темное время года, когда одновременно увеличивалось ее потребление промышлен­ностью и на освещение города. В связи с этим отпуск электроэнер­гии на городские нужды приходилось ограничивать. В эксперт­ном докладе, подготовленном в конце 1942 г., в качестве одного из вариантов решения проблемы рассматривалось частичное восстановление гидроэлектростанции в Кондопоге. Городское энергоуправление считало этот вариант наилучшим. К этому же выводу пришли и авторы доклада, при условии эффективного использования энергии Кондопожской ГЭС. Впрочем, капита­ловложения в восстановление ГЭС в сумме 14 миллионов марок противоречили принятой линии по экономии средств, и вместо этого был выбран более дешевый вариант восстановления треть­ей гидроэлектростанции на реке Лососинке. Строительные ра­боты на этой ГЭС были завершены в конце 1943 г.

После этого ток вырабатывался на пяти различных станциях. Одна из ГЭС на реке Лососинке находилась в ведении городс­кого энергоуправления, а две других — в ведении армии. Две соломенские ТЭС в апреле 1943 г. передали в ведение отдела деревообрабатывающей промышленности ВуВК. Выработка электроэнергии значительно увеличилась: в период с 27 ноября по 27 декабря 1941 г. она составила 27 тыс. кВт ч, в декабре 1942 г. — 551 тыс. кВт ч, а еще через год уже — 951, 5 тыс. кВт ч. В 1943 г. почти две трети общей выработки электроэнергии при­ходилось на соломенские ТЭС.

Приоритетным было обеспечение электроэнергией армии, Военного управления и промышленности. Местным жителям электроэнергия в значительных масштабах стала поставляться лишь осенью 1942 г., а к концу этого года к распределительной сети было подключено 1 500 жилищ.

Концентрационные лагеря были подключены к сети, очевидно, летом 1943 г. Возможно, что в завершающий период оккупации электричество было проведено в большую часть квартир заклю­ченных. Население платило за электричество по установленно­му тарифу, и, таким образом, энергоуправление города могло из­влекать прибыль из своих энергетических мощностей, которые, в связи с сокращением потребления энергии промышленными предприятиями в вечернее время, оставались бы без использова­ния. В 1943 г. производство электроэнергии стало прибыльным.

Точные данные о структуре энергопотребления относятся к кон­цу 1943 г. К этому времени в городе насчитывалось 20 G0D комнат с электрическим освещением, из которых на долю армии приходи­лось 56,5%, на учреждения ВуВК — 23,7%, на частные лица — 14,3%, на АО «Вако» — 2,8% и на Государственную железную дорогу — 2,7%. Из имевшихся мощностей на долю армии приходилось 55,2%. В начале 1944 г. ситуация значительно улучшилась, ког­да танковую дивизию, продолжительное время дислоцировав­шуюся в городе, перевели в другое место. После этого недостатка электроэнергии больше не было.

В связи с недостатком промышленного сырья в Финляндии и во всей Европе слюдяную фабрику, здания которой не подвергнулись разрушению, пустили в строй уже в ноябре 1941 г. На ее территории была обнаружена партия сырья, а в концлагере был выявлен бывший технический директор предприятия, ока­завший экспертную помощь. Представляется, что крупных ин­вестиций это производство не требовало, поскольку обработка слюды в основном производилась вручную. В декабре 1941 г. Главная ставка передала предприятие в управление акционер­ному обществу «Суомен Минераали», но потребности армии и в дальнейшем следовало ставить на первое место. Согласно дого­вору, 90% прибыли перечислялось трофейному отделу Главной ставки. Весной 1944 г. на слюдяной фабрике работало около 200 свободных жителей города, но известно, что до этого привлека­лись и заключенные концлагерей.

Восстановление лесопильного завода в Соломенном заверши­лось в конце 1942 г., и он был передан лесному отделу штаба Олонецкого округа в апреле 1943 г. До войны на лесозаводе на­считывалось шесть пилорам, а после восстановления — лишь две, но при планировании производственных помещений учитыва­лось расширение производства в будущем. Лесозавод произвел в 1943 г. 4345,6 тыс. куб. м пиломатериалов, из которых основная часть, очевидно, была поставлена армии. В конце года на нем работали до 100 свободных местных жителей и около 30 военно­пленных.

Восстановление наиболее важного промышленного предпри­ятия города, Онежского завода, из-за эвакуации оборудования и частично разрушенных производственных зданий было невоз­можно, и в сохранившихся помещениях разместились армейские ремонтные мастерские. В Соломенном в 1943 г. были организо­ваны подчиненные лесному отделу верфь и ремонтная мастерс­кая. В период деятельности Олонецкого строительного округа у него, как и у штаба Петрозаводского района, имелась собствен­ная столярная фабрика, которая позднее перешла в подчинение строительного отдела штаба ВуВК. В Ужесельге действовал завод по производству чурок для газогенераторных двигателей, кото­рый весной 1944 г. производил почти треть этого вида продук­ции всей Финляндии.

Осуществление платного распределения продуктов и других товаров предполагало быструю организацию коммерческой деятельности. При этом считалось, что государство не должно было заниматься торговлей, но не одобрялась и нерациональная трата ресурсов в случае, когда большое количество собственни­ков открывало бы свои магазины на одной и той же террито­рии. Предпринимателей, желавших открыть свое дело, было достаточно, но время частных и кооперативных магазинов долж­но было наступить позже, после стабилизации положения. Как отмечалось выше, вопрос был решен с помощью открытия ак­ционерного общества, организованного на средства фирм «Кес­ко», OTK (Акционерная Оптовая Торговля), СОК (Центральная Организация Кооперативов Финляндии) и «Туко», которое по­лучило монопольное право на ведение розничной тор­говли на всей захваченной к востоку от границ 1939 г. тер­ритории, не считая несколь­ких небольших исключений. Коммерческая деятельность должна была осуществляться под контролем штаба ВуВК, и на первом этапе следовало открывать один продукто­вый магазин на 1 000-2 000 человек. Для привлечения коммерсантов предлагались очень выгодные условия при­обретения лицензий на тор­говую деятельность.

Первый магазин «Вако» открылся в ноябре 1941 г. на улице Ленина, и затем в этом же месяце приступили к работе еще два. В конце 1943 г. в городе насчитывалось пять бакалейных магазинов, три мясных лавки, молочные, по прода­же тканей и книжные магазины, три мужских парикмахерских и мастерские по ремонту обуви. Кроме того, в Соломенном и в двух концлагерях имелись торговые точки. Находившееся на улице Мякикату трехэтажное здание было приведено в порядок и отдано под магазины, жилье и конторские помещения.

Согласно договору помимо торговли в обязанности акционерно­го общества входила организация ресторанов, кафе и гостиниц. В начале 1942 г. в бывшем общежитии университета открылась гос­тиница «Яанислинна», в апреле в служебном здании на улице Мя­кикату — «в данных условиях ресторан высшего класса». В южной части города позже открылся ресторан «Укко». В этой области «Вако», несмотря на монополию, вынужден был терпеть рядом с собой присутствие таких организаций, как «Лотта-Свярд» и Сою­за солдатских клубов, которые, следуя за армией, распространи­ли свою деятельность на Восточную Карелию. Например, весной 1942 г. потребности гарнизона обслуживали дом офицеров, шесть солдатских клубов, одиннадцать кафе-закусочных, содержавшихся лептами, и гостиница-ресторан «Лоттахови». Обе эти организации все же были обязаны приобретать у акционерного общества «Вако» торговые лицензии и покупать товары при его посредничестве.

Кроме того, акционерное общество «Вако» имело право зани­маться комиссионной торговлей и промышленной деятельнос­тью, за исключением торговли лесоматериалами. В Яанислинне специализировались на производстве и переработке продоволь­ственной и пищевкусовой продукции. В конце 1941 г. начала работать скотобойня, при которой открылись кожевенный цех, колбасная фабрика и фабрика-кухня по изготовлению полу­фабрикатов. Хлебозавод, арендованный у Военного управления, приступил к работе в начале 1942 г., и со следующей осени при нем начала действовать мельница. Основная часть продукции шла на нужды армии. Кроме того, изготовлялись прохладитель­ные напитки, мармелад и квашеная капуста. Продовольственное сырье поступало из своего подсобного хозяйства в Сулажгоре. Использовался также и городской цех по засолке рыбы. На Онеж­ском озере пытались организовать лов рыбы. Результаты оказа­лись неудовлетворительными, а позже пребывание гражданских лиц на озере было полностью запрещено.

В период оккупации АО «Вако» стало одним из главных ра­ботодателей в Петрозаводском районе. Весной 1944 г. на него, в дополнение к финнам, работало около 400 свободных горожан, а также, возможно, и лагерники. В хозяйственном отношении деятельность общества была прибыльной, и в течение всего пе­риода оккупации его бизнес развивался по восходящей линии. Часть прибыли передавалась Военному управлению и различ­ным организациям на общественно полезные нужды. Самую большую сумму получило открытое в 1943 г. Восточно-Карель­ское профтехучилище, в котором, помимо прочего, из карелов готовили служащих «Вако». Представлялось логичным, что по­жертвованные средства главным образом, если не полностью, направлялись на нужды родственных финнам народов.

Распространение деятельности финляндских финансовых орга­низаций на захваченные территории объяснялось как потребностя­ми военной администрации, так и армии. Контора Финляндского банка, которая должна была облегчить финансовое обслуживание войск, открылась в Яанислинне уже в октябре 1941 г. В самом нача­ле предусматривалось, что за организацию сберегательных банков, которые, возможно, стали бы действовать в Восточной Карелии, будет отвечать АО «Вако»'. На практике же этим стали занимать­ся другие финляндские фирмы. В1942 г. лицензии на этот вид деятельности были выданы Национальному акционерному банку, Объединенному северному банку и Акционерной кассе.

Банковскими услугами пользовались, очевидно, в основном граж­дане Финляндии. Интерес к хранению денег в сберегательных банках пытались привить и местному населению, например, через народные школы, но результаты оказались незначительными. К апрелю 1942 г. только финны-ингерманландцы сделали вклады в конторе Национального акционерного банка на улице Ленина, из карелов и вепсов же — никто. В дальнейшем положение не улучши­лось. Проблема заключалась, конечно, еще и в том, имелись ли во­обще у населения марки, которые можно было бы положить в банк.

Почтовыми перевозками в первое время занималась армейская полевая почта. Поскольку почтовые конторы следовали за воински­ми соединениями, то, с точки зрения Военного управления, такое решение проблемы было неудовлетворительным. По этой причине было решено открыть отдельную почту. В октябре 1941 г., получив согласие главнокомандующего, Государственный совет Финляндии одобрил составленный в штабе ВуВК план организации почты.

Согласно этому плану в штабе организовывался почтовый отдел, а на территории, подчиненной ВуВК, — необходимое ко­личество почтовых контор, отделений, станций и точек, а также система почтово-багажной и конной доставки и сеть сельских почтальонов. Предполагалось, что формально отдел будет под­чиняться начальнику ВуВК, работая в тесном взаимодействии с чиновниками финляндской почты. Персонал набирался бы по представлению почтового и телеграфного ведомств, которые и платили ему зарплату, а также предоставляли необходимое обо­рудование. Военное управление, со своей стороны, отвечало бы за выплату суточных, питание и размещение. Почтовая конто­ра Яанислинны была организована в середине октября 1941 г., и весной следующего года на захваченной территории начала ра­ботать почтовая автомобильная служба. В июне 1944 г. на почте работали 42 человека, все — граждане Финляндии.

Обмен корреспонденцией среди местного населения требо­вал особого порядка, так как, например, адреса на русском языке представляли трудность для финнов-служащих почты. По этой причине почтовая контора и штаб Петрозаводского района до­говорились о доставке почтовых отправлений через отдел «до востребования», действовавший при отделе социальной службы. Там имелись работники, владевшие русским языком, а при необ­ходимости можно было ознакомиться и с содержанием писем.

За железнодорожное движение, важное в военном отношении, отвечало управление железных дорог, работавшее под непо­средственным руководством Главной ставки. Для Восточной Карелии в декабре 1941 г. был создан новый линейный отдел с центром в Яанислинне. Город был самым важным транспортным узлом на оккупированной территории: здесь железная дорога из Финляндии соединялась с дорогой, идущей на юг, к реке Свирь, а также с идущей до Медвежьегорска на север мурманской до­рогой, по которой осуществлялись все снабженческие перевозки для войск Масельгского направления. Участок железной дороги Суоярви-Петрозаводск, разрушенный советскими войсками при отступлении, был восстановлен уже в октябре 1941 г., и сооб­щение с Финляндией стало занимать меньше времени к весне 1942 г., когда был введен особый скорый поезд Хельсинки-Яанислинна. В нормальных условиях путь занимал чуть менее суток.

Этот вид деятельности требовал очень много рабочей силы. В конце марта 1944 г. на службе управления железной дороги в го­роде состояли 405 финнов и в различных военных железнодорож­ных подразделениях — 345. Кроме того, в ведомостях на получение зарплаты за май 1944 г. числилось около 100 свободных горожан.

Наряду с решением административных и экономических вопросов, а также организацией материальных условий жизни, в задачи оккупационной политики включалось проведение ак­тивной пропагандистской работы среди родственного финнам населения, которому в будущем предстояло стать коренными жителями Восточной Карелии. Необходимо было пробудить в нем чувство национального самосознания и положительное отношение к финнам, понимание того, что они пришли сюда не завоевателями, а освободителями, чтобы выстроить систему, несравнимо превосходившую существовавшую до этого. Захват территории означал на практике естественное и законное объ­единение земель, населенных финским племенем. И на самом деле, предполагалось, что значительная часть населения будет радостно приветствовать приход войск. При этом считалось, что самую серьезную проблему будет представлять собой молодое поколение, выросшее и сформировавшееся в советское время.

Уже во временных административных и организационных центрах, открытых силами армии, было приказано проводить сходы, на которых следовало информировать людей о решениях народного собрания в Вокнаволоке, о положении в Финляндии, а также акцентировать внимание на восстановлении в Восточной Карелии права на частную собственность. С другой стороны, подлежавший публичному оглашению манифест главнокоман­дующего давал ясно понять, что возможные случаи неподчине­ния будут подавляться твердой рукой.

Офицеры по вопросам пропаганды вплоть до районного звена были назначены уже со времени организации Военного управления. Пропагандистской работой руководили в основном чле­ны Карельского академического общества, и их мотивация была высока. Да и работа им предстояла большая. Помимо монито­ринга настроений населения и факторов, негативно влиявших на них, на оккупированной территории следовало проводить собрания и развлекательные мероприятия, организовывать ра­боту среди молодежи, кружки, библиотеки, избы-читальни, про­слушивание радиопередач, раздачу информационно-пропаган­дистских материалов. Все эти виды деятельности должны были проводиться на темы, связанные с патриотизмом, родным краем и обороной страны. Школьной администрации и духовенству следовало оказывать помощь в организации работы народных школ и церквей. Библиотеки, архивы и предметы, имеющие эт­нографическую ценность, которые могли находиться на оккупи­рованной территории, подлежали сохранению.

В Яанислинне в качестве места проведения пропагандистской и просветительской работы в основном использовалось здание театра на площади Кирова, избежавшее уничтожения. До кон­ца 1941 г. в городе успели провести четыре мероприятия под знаком Дня независимости Финляндии, Рождества, новогодней елки и начала занятий в школе. За 1942 г. имеются сведения о 46 проведенных мероприятиях с общим количеством участни­ков свыше 20 тысяч человек. Очевидно, в это число входили и финны. Мероприятия часто проводились в подчеркнуто наци­ональном духе и с соблюдением традиций. Наиболее важными темами, кроме прочего, были День «Калевалы», Иванов день, День освобождения города и День независимости. Кроме того, на рабочих местах проводились информационные собрания, в программу которых с целью привлечения публики включались развлекательные мероприятия. Население, впрочем, поначалу относилось к просветительской работе сдержанно. Привлечение людей оказалось сложной задачей, и в связи с этим приглашения стали раздавать работодателям, которые, в свою очередь, обязы­вали своих работников принимать участие в этих мероприятиях. Как отмечалось, в последующем интерес к ним увеличился. Ко­личество же больших праздников и разного рода мероприятий для публики, проведенных в 1943 г., снизилось до 13, а присутс­твовавших на них людей — до 8 тысяч. Это объяснялось появле­нием других форм воздействия на население.

Уже в докладной записке, датированной июлем 1941 г., упо­минались некоторые факторы, которые могли помешать про­ведению пропагандистской и просветительской работы. Так, из библиотек следовало изымать неподходящие книги, заменяя их литературой на финском языке. Напротив, газеты, публиковав­шиеся в Финляндии, не распространялись на оккупированной территории, где разрешались только издания, выходящие под контролем штаба ВуВК. Первый номер самой главной газеты Военного управления «Вапаа Карьяла» («Свободная Карелия») был напечатан в августе 1941 г. Она выходила раз в неделю и сре­ди населения Яанислинны распространялась бесплатно, с конца 1941 г. — при посредничестве отделов районного штаба и народ­ных школ.

Тираж газеты, расходившийся в Петрозаводском районе в 1942 г., составлял около 800 экземпляров, что, как считалось, почти точ­но соответствовало количеству национальных семей. В «Вапаа Карьяла» сообщалось о положении в Финляндии, ее истории, о событиях за рубежом, этапах борьбы за освобождение Карелии и о восстановлении края. В каждом номере печатались также мате­риалы на религиозные темы. Статьи в основном публиковались на финском языке, но использовались и карельские диалекты. О том, как принималась «Вапаа Карьяла» населением и сколько людей ее читало, данных нет. По мнению Антти Лайне, ее зна­чение для большинства населения, очевидно, было незначитель­ным или несущественным. В особенности это касалось вепсов, которые, наверное, с трудом понимали финский язык, а значи­тельная часть людей старшего поколения была неграмотной.

В течение всего периода оккупации сохранялся запрет под­писываться на финляндские газеты, что, по мнению начальни­ка Петрозаводского района, не было достаточно обоснованно, поскольку их можно было свободно купить в торговых точках акционерного общества «Вако». На журналы подписываться было разрешено, но количество подписчиков осталось незна­чительным. Считалось, что «Вапаа Карьяла» не удовлетворяет информационные потребности Яанислинны, и в дополнение к ней считали необходимым иметь местное издание. С целью ком­пенсации этого дефицита в 1942 г. было выпущено четыре номе­ра брошюры «Валистустоймистон тиедойтуксиа» («Сообщения отдела просвещения (пропаганды)»), которая, впрочем, спустя некоторое время уступила куда более действенному средству массовой информации — радио.

Начало радиотрансляции задерживалось нехваткой оборудо­вания. К тому же, в начале 1942 г. в Яанислинне имелось всего три радиоприемника, и завезти достаточное для городских нужд их количество не представлялось возможным. Два радиоприемника имелось в домах карелов, однако, после того, как выяснилось, что по одному из них слушали передачи из Москвы, их пришлось срочно изъять. Иначе говоря, деятельность в такой форме мог­ла привести к совершенно противоположным результатам, чем планировалось. Поэтому, согласно распоряжению, отданному в марте 1942 г., право иметь радиоприемник могли получить толь­ко граждане Финляндии.

Наилучшим решением данной проблемы считалось строитель­ство в городе собственной радиосети, что планировалось еще осе­нью 1941 г. В таком случае жителям города выдавались бы только репродукторы, что позволяло экономить на аппаратуре и давало возможность контролировать содержание радиопередач. К рабо­там приступили весной 1942 г., в конце мая репродукторы были установлены в 70 квартирах, и к этому времени почти все городс­кие семьи заказали их установку. В сентябре количество радиото­чек увеличилось до 210, после чего радио стали считать наиболее эффективным средством массовой инфюрмации. К концу 1943 г. было установлено 745 репродукторов, а к весне 1944 г. — уже око­ло 1 000. Из этого числа значительная часть, в 1943 г. — половина, использовалась привилегированными жителями города — корен­ными финнами гражданами Финляндии.

При помощи собственной студии «районное радио» Яанис­линны получило возможность транслировать, в частности, сооб­щения районного штаба и другие местные программы. Тем не менее, большую часть эфирного времени занимали программы размещенного в городе армейского фронтового «Олонецкого радио», которое помимо передач для войск вело вещание и для гражданского населения. С целью придания вещанию местного колорита в передачах участвовали и восточные карелы с выступ­лениями и радиофельетонами. Правда, в будущем этот «жаргон» намеревались изгнать из народного языка. Передачи на русском языке, которые велись на первом этапе, были прекращены уже весной 1942 г.

С помощью новой техники стало возможно сделать город и всю Восточную Карелию более широко известными. Уже в нояб­ре 1941 г. финляндская общественность могла услышать первый концерт, проведенный в актовом зале Петрозаводского универ­ситета. В последующем радиопрограммы записывались, кроме прочего, и в народных школах. Весной 1942 г. в радиосети Яа­нислинны стали транслировать популярную детскую передачу «Дядюшка Маркус» («Маркус-сетя»).

Первую городскую библиотеку удалось открыть весной 1942 г., когда сюда были доставлены книги из трех деревенских библи­отек Финляндии, а также большое количество журналов. Фин­ляндский «Союз братьев по оружию» («Асевельиен лиитто») пода­рил библиотеке 600 томов, а на средства Фонда просвещения была приобретена дополнительная литература. В конце 1943 г. здесь на­считывалось почти 2 600 книг и чуть менее 800 читателей, из кото­рых большинство составляли финны, и лишь четверть — карелы. С целью изъятия нежелательных печатных изданий в народных школах были организованы соревнования по сбору коммунис­тической литературы на русском и финском языках. В общей сложности школьники собрали около 50 000 томов.

Охарактеризованной выше деятельностью было охвачено только родственное финнам население. Вначале использование ресурсов для русских, подлежавших депортации, не считалось необходимым. В марте 1942 г. штаб Олонецкого округа выступил с предложениями о работе среди ненационального населения, которые натолкнулись на отрицательную позицию штаба ВуВК.

И в последующем достижения на этом направлении были нич­тожными, хотя информационный голод среди населения рабо­тал не в пользу оккупантов, способствуя, в частности, появлению вредных слухов.

Известно, что в концентрационных лагерях время от времени распространялась предназначенная для военнопленных газета «Северное слово». В 1942-1944 гг. в некоторые номера этой га­зеты включались приложения для русскоязычных гражданских лиц. Ненациональное население не было охвачено радиовеща­нием, да и вряд ли оно могло что-либо понять из сообщений на финском языке. Для разъяснения вопросов, касавшихся военной безопасности и правопорядка, для «ненационалов» периодичес­ки проводились информационные собрания, а в начале июня 1944 г. было решено начать выпуск платного информационного листка на финском и русском языках. После этого выходившая к концу оккупации лишь раз в две недели газета «Вапаа Карьяла» должна была стать бесплатным молодежным изданием. Впро­чем, времени на такую ее переориентацию не хватило.

Работа по организации развлечений частично была связана с задачами просвещения (пропаганды), а иногда проводилась отдельно от них. С самого начала на этом направлении сложи­лось тесное сотрудничество с военными. Осенью 1941 г. была достигнута договоренность о том, что отдел пропаганды штаба Петрозаводского района будет организовывать мероприятия для дислоцированных в городе войск. Этими развлекательными услугами частично пользовалось и местное население. Первые кинотеатры открылись в начале 1942 г., и восточным карелам было разрешено посещать платные сеансы. Кроме того, для них проводились специальные бесплатные сеансы, например, про­смотры кинофильмов о жизни в Финляндии.

В большом военном гарнизоне нашлись дарования в самых различных областях, достижения которых могли быть самого высоком уровня. В репертуаре основанного в 1942 г. «театра Яа­нислинны», например, в 1943 г. значились 17 различных пьес, по­казанных в течение года 129 раз. Среди гражданского населения могли распространяться бесплатные билеты в театр. По иници­ативе любителей музыки были сформированы хоры и симфони­ческий оркестр, который гастролировал и в Финляндии. Часть концертов транслировалась по радио. На организованных Глав­ной ставкой гастролях в городе побывали многие ведущие деяте­ли эстрады и других видов искусства. Весной 1944 г. город посе­тила Финская опера.

Напротив, инициатива местного населения в этой сфере не приветствовалась. Ему была отведена пассивная роль слушате­лей и зрителей, за исключением детей, которых часто исполь­зовали для выступлений в концертных программах. Видимо, единственным исключением стала выступавшая в 1944 г. группа из ненациональной молодежи («Молодые русские Яанислин­ны»), получившая разрешение выступать с номерами в городе и на лесопунктах. Развлечения для изолированных в лагерях стали организовывать лишь в феврале 1944 г., для чего создали специальные комиссии по организации развлечений и давали возможность просмотра кинофильмов, а весной 1944 г. заклю­ченные посетили оперу. В течение двух предшествующих лет все это не считалось целесообразным.

Все найденные в городе печатные издания, которые не успели эвакуировать в 1941 г., были собраны в архиве военных трофеев, открытом в здании университета, и библиотеке. В их числе нахо­дились и финские материалы, оставшиеся после Зимней войны на территории, перешедшей к СССР. Их систематизация про­водилась под руководством назначенного для решения данной задачи доктора философии Пентти Ренвалля. В декабре 1942 г., когда пожар уничтожил около двух третей письменных материа­лов и большое количество архивных коллекций, этой работе был нанесен огромный ущерб. Тогда все же удалось спасти более 5 тысяч метров стеллажей. Было решено, что распределением уце­левшей литературы займется библиотека Хельсинкского универ­ситета, а после предварительной сортировки также и архивные материалы были отправлены в Финляндию, за исключением тех, в которых нуждались на месте. Продолжалась работа и по сбору новых архивных материалов.

«Финнизация» города включала в себя также и удаление из об­щественных мест памятников советским вождям, о чем в ноябре 1941 г. был отдан соответствующий приказ. Монументы Ленину и Кирову, а также другие советские памятники подлежали де­монтажу без повреждения их частей и складированию с целью их возможного дальнейшего музейного использования. Не было необходимости сохранять только памятник Сталину на краю площади Кирова, и отдельными частями этого монумента была заполнена находившаяся рядом большая яма. Художественные скульптуры, напротив, должны были остаться на местах. Вес­ной 1942 г. наиболее ценные экспонаты Карельского государс­твенного музея были отобраны для отправки в запасники Хель­синкского музея «Атенеум» и Военного музея Финляндии.

Процесс воспитания из многочисленного детского населения оккупированной территории будущих граждан Великой Фин­ляндии начался еще в период боевых действий в Карелии. В конце октября 1941 г. на территории, подчиненной ВуВК, было введено всеобщее обязательное образование для всех детей родс­твенных финнам народов в возрасте от 7 до 15 лет. Подыскать учителей не составило труда — желающих оказалось так много, что только десятую их часть смогли принять на подготовитель­ные курсы. Учителя, отправлявшиеся в Восточную Карелию, должны были обладать патриотическими и христианскими убеждениями, а принадлежность к организациям «Шюцкор» или «Лотта-Свярд» считалась преимуществом. В ноябре первые девять прошедших отбор для работы в Яанислинне учителей во главе со старшим преподавателем прибыли в город.

На первом этапе учебные помещения были подготовлены в двух прежних зданиях школ, одна из них находилась в централь­ной, а другая — в северной части города (Восточная и Западная народные школы). В конце октября на территории Петрозаводского района насчитывалось около 400 детей, подлежащих обучению, и их численность в результате переселенческих меро­приятий постоянно увеличивалась. Школы приступили к работе в конце ноября, и на торжества по случаю их открытия были приглашены также и представители командования городского гарнизона. В соответствии с программой празднеств ученики выступили с собственным номером, исполнив «Песню карелов» («Карьялайстен лаулу»), которая, разумеется, была исполнена еще не без ошибок.

Проблем было много. Не хватало учебных пособий, и, напри­мер, поначалу вообще не имелось букварей. Работе мешало и то, что дети были плохо одеты, неважно питались, а в зимние морозы классы были «почти невыносимо холодными». К тому же, было заметно, что и к самому обучению в школе дети не относились с полной серьезностью, а их поведение оставляло желать лучшего: «Многие стандарты поведения, характерные для финских школ, этим детям были незнакомы, например, построение на линей­ках, выход на улицу на переменах, тихое поведение в коридорах и классах и т. д. Хотя температура в классах была терпимой, дети хотели сидеть на уроках в верхней одежде. В школу приходили подчас или задолго до начала занятий, или в течение дня, ког­да выполнят обязанности по дому. По незначительным и часто выдуманным причинам прогуливали уроки. Для сопровожде­ния таких учеников в школу использовались другие ученики, а сами учителя после уроков посещали их дома. На вопросы учи­теля отвечали все одновременно, и часто возникал невыносимый шум, когда ученики принимались обсуждать между собой вся­кие дела. Преподавателям было трудно заставить себя слушать, ученики отличались крайней медлительностью, и на одевание у них могла уйти целая перемена. Более сильные физически часто применяли насилие по отношению к более слабым. Нарушения дисциплины скрывались единодушно. Большая нечистоплот­ность детей и «неправильное пользование» туалетом также не добавляли школе привлекательности».

О деятельности учителей по улучшению ситуации с одеждой для учащихся уже говорилось в предыдущей главе. С января 1942 г. в школах ввели горячее питание, что при тех обстоятельс­твах наверняка увеличило привлекательность этих учебных заве­дений. В весеннюю четверть количество школьников выросло до неполных 500 человек. В марте открылась школа в Соломенном. С целью наиболее эффективной реализации принципа обяза­тельного школьного обучения к осени 1942 г. были подготовле­ны полные списки детей школьного возраста Петрозаводского района, и с акционерным обществом «Вако» был заключен дого­вор, в соответствии с которым по продовольственным карточкам учеников хлебопродукты выдавались только в случае наличия на них отметки школы. Тем не менее еще и в начале учебного года город при помощи полиции обследовали с целью выявле­ния уклоняющихся от учебы.

В конце 1942 г. количество учащихся увеличилось до 700 чело­век, в дальнейшем остановившись на этой цифре. По сравнению с весной дополнительно стала обучаться примерно половина учащихся. Новое помещение появилось, когда для занятий стало использоваться здание школы в центре города на улице Мякикату. Несмотря на то, что было объявлено об устранении самых больших недостатков в школьном деле, по-прежнему сохраня­лась потребность в активном контроле. Учащиеся прогуливали уроки, а работодатели в связи с недостатком рабочей силы бра­ли на работу детей школьного возраста. Тем не менее отноше­ние к школе улучшилось, что было заметно, помимо прочего, по уменьшению количества отсутствующих на уроках.

Согласно указаниям, обучение должно было осуществляться на финском языке в христианско-патриотическом духе, и са­мой важной его целью было воспитание свободных и независи­мо мыслящих индивидуумов. Поначалу надо было стремиться пробуждать в учащихся «чувство соплеменности», которое поз­днее перерастало бы в любовь уже ко всей великофинляндской родине. Это предполагало воспитание чувства необходимости защищать родину, ведь свобода пришла не в качестве дара, а в результате борьбы. Согласно выводам Антти Лайне, изучавшего содержание образовательных программ, эти мировоззренческие подходы принимались во внимание во всех учебных предметах, даже на уроках арифметики, на которых могли подбираться со­ответствующие примеры.

Для достижения поставленных целей наиболее важными предметами были финский язык, история, география и религия. В учебники, использовавшиеся в финских школах, стали вклю­чать специальные приложения для Восточной Карелии, а для обучения чтению рекомендовались классики, такие как Рунеберг и Топелиус, а также «Калевала». В 1942 г. в школы поступил отдельный учебник под названием «Книга нашей страны Вели­кой Финляндии» («Суур-Суомен Маамме-кирья»).

По причине плохого владения учениками финским языком со­ставленные заранее образовательные программы не могли быть реализованы в первоначальном виде. Большая часть учащихся говорила только на русском языке, которым их учителя не владе­ли. Несмотря на то, что в качестве переводчиков использовались ученики, владевшие финским языком или карельским диалек­том, языковый барьер сильно затруднял процесс обучения. Тем не менее по итогам весенней четверти 1942 г. считалось, что все ученики довольно сносно понимали финский язык, а в старших классах на нем в какой-то степени умели и писать. И все же раз­говорная речь для многих учеников по-прежнему представляла трудность. С целью большей эффективности самостоятельного освоения языка учащимся предоставлялась возможность пере­писки со сверстниками из Финляндии, а в конце учебного года по всем предметам, а также в поведении отмечались изменения к лучшему. В 1944 г. достижения в этой сфере считались весьма удовлетворительными.

С октября 1942 г. в связи с открытием городского лицея совмес­тного обучения появилась возможность получить среднее обра­зование. В конце 1943 г. в нем имелось три первых класса высшей ступени, а учащихся насчитывалось 181 человек.

С целью обучения молодежи, вышедшей из школьного возрас­та в марте 1942 г. в городе было открыто национальное учили­ще, в котором планировалось проводить занятия три раза в не­делю в вечернее время. Вскоре учеба, основанная на принципе добровольности, прекратилась из-за недостаточного к ней инте­реса. Занятия возобновились только в конце 1942 г., и теперь все жители города в возрасте от 15 до 19 лет были обязаны посещать их два раза в неделю. Наряду с финским языком, считавшимся основным предметом, в училище преподавались национальные искусства, пение, а затем — домоводство, садоводство и гимнасти­ка. Несмотря на то, что в начале учебного семестра в националь­ное училище подали заявления около 300 человек, несколько бо­лее 100 из них ни разу не появились в нем, а посещение занятий остальными было нерегулярным. Возможно, большая их часть находилась на работе, а после нее не всегда оставалось рвение к учебе. В 1944 г. начальник Петрозаводского района даже сомне­вался относительно соответствия этого учебного заведения пос­тавленным задачам. По крайней мере, национальное училище никоим образом не помогло решить проблему послешкольного образования.

Для молодежи, отправленной на строительство оборони­тельных сооружений, были организованы занятия, в частности, по финскому языку, национальным искусствам и трудовому обучению. В городе высказывались различные идеи по прове­дению досуга: в форме различных кружков, курсов, лагерей, спортивных мероприятий, а также различных кампаний по сбору и субботников[54]. Особенно большими масштабами при­влеченной молодежи отличался сельскохозяйственный кружок, открывшийся весной 1942 г. — уже с начала работы в нем на­считывалось более 400 человек. В летний период много труда требовал уход за посадками овощей для школьных столовых. Начиная с конца 1943 г. музыкально одаренные дети смогли по­лучать бесплатное образование в открытом тогда в Яанислинне музыкальном училище.

Для получения профессионального образования весной 1943 г. при поддержке акционерного общества «Вако» в городе появи­лось профтехучилище, в котором сначала открыли курсы продав­цов для «Вако». В1943 г. в училище числилось 130 учеников. После пожара в апреле 1944 г. оно закрылось.

В небольшом количестве местную молодежь отправляли на учебу также и в учебные заведения Финляндии, главным обра­зом в высшие народные училища. Уже в 1941 г. в специальных педагогических лагерях началась переподготовка учителей, по­лучивших образование в советское время. При этом представле­ния о Финляндии, формируемые у обучавшихся в этих лагерях, несли в себе и мощный пропагандистский заряд.

Все охарактеризованное выше касалось только родственного финнам населения. Обучение «ненационалов» поначалу совсем не планировалось. Учителя-заключенные концентрационных лагерей осенью 1942 г. с разрешения властей организовали на­чальное обучение для детей-заключенных, не умевших читать и писать, но уже следующей весной и летом эти школы были за­крыты, так как в них, по мнению властей, обучение проводилось согласно «коммунистическим принципам». Эта деятельность возобновилась только в конце 1943 г., когда была открыта на­чальная школа и для ненациональных детей свободного населе­ния. Ставилась цель организовать обучение детей в возрасте 7-12 лет в лагерях, 10-14 лет — вне лагерей, то есть, гораздо меньшему числу детей, чем для национальных семей. В этих школах пре­подавали учителя из числа местного населения, и наблюдался большой дефицит учебных пособий и материалов, а цели обуче­ния вообще не были сформулированы. По-видимому, основной целью открытия школ для ненационального населения на этом этапе было стремление показать, например, приглашенным в го­род иностранным наблюдателям, что в этой сфере что-то пред­принимается.

Важной частью борьбы против большевистской идеологии в захваченной части Карелии считалось возрождение духовной работы с населением, не проводившейся в советское время, и возвращение свободы вероисповедания. Ведь религия наряду с Родиной и отчим домом была определена в качестве одного из краеугольных камней триединства ценностей, во имя которых и начиналась война. Возможности для проведения работы должны были гарантироваться для лютеранской и православной церк­вей, деятельность же других конфессий на оккупированной тер­ритории временно не разрешалась, как и межконфессиональные споры и переход из одной веры в другую. Тем не менее, по мне­нию главного епископа вооруженных сил Финляндии, несмотря на сильные традиции православия в Карелии, здесь следовало попытаться по возможности упрочить положение лютеранства, что самым наглядным образом содействовало бы стремлению к национальному объединению.

В сентябре 1941 г. по причине возникшего среди духовенства двух конфессий соперничества был введен всеобщий запрет на проведение обряда крещения. Этот запрет был отменен уже в конце октября, но определение точных правил проведения ре­лигиозной работы было временно отложено, а религиозное вос­питание распорядились проводить, не переманивая прихожан. Несмотря на это, православные по-прежнему полагали, что они подвергаются дискриминации, поскольку многие из данных Военным управлением указаний противоречили их церковной догматике и традиции. Кроме того, подавались жалобы на созна­тельное стремление воспитывать в народных школах из детей лютеран.

Первый лютеранский пастор Петрозаводского района был вне­сен в списки штаба в ноябре 1941 г. По причине отсутствия более подходящего помещения церковные службы стали проводиться в актовом зале народной школы, расположенной в восточной час­ти города. Позднее для этой_ цели стал использоваться быв­ший Дом Красной Армии, пе­рестроенный в гарнизонную церковь. К концу ноября на­чали осуществляться и другие виды религиозной деятель­ности: стали действовать вос­кресная и конфирмационная школы, церковные приходы, организовывались похороны по церковному обряду. В от­дельных случаях проводился обряд крещения одновремен­но до 10 детей, и в декабре в помощь пастору прибыл помощник-адъюнкт. Эта де­ятельность была распростра­нена и на Соломенное, а так­же на находившиеся за ним деревни, где почти все жители говорили только по-русски, что вызывало определенные трудно­сти. В январе 1942 г. было заново освящено закрытое при советс­кой власти старое лютеранское кладбище, территория которого использовалась до этого как парк развлечении.

Православный священник прибыл в город в декабре 1941 г., и в сочельник провел первое богослужение в Крестовоздвиженской церкви, сохранившейся в своем первозданном облике в южной части города. В своем «пастырском послании» штаб Олонецкого округа призвал священнослужителей, принадлежащих к разным конфессиям, работать во взаимном доверии и уважении. Обуче­ние в соответствии с христианским учением должно было прово­диться на систематической основе, а его незыблемые истины — со школьной методичностью внедрены в сознание людей, заложив тем самым основы устойчивых христианских убеждений. Вместе с тем, наряду с заботой о церковных таинствах следовало пом­нить, что эта работа должна была содействовать пробуждению национального самосознания.

В обоих приходах Яанислинны, лютеранском и православном, имелось по одному священнику, при каждом из которых — по одному помощнику. Запрет на выбор конфессии был отменен весной 1942 г., после чего жители города при желании могли за­писываться в один из двух приходов. Согласно указаниям, этот выбор должен был основываться на истинном убеждении и сво­бодном волеизъявлении, а любая агитация запрещалась. При таких условиях господствовавшая в свое время в Восточной Каре­лии православная церковь одержала настоящую победу.

К началу 1944 г. в церковные приходы записались 3340 жите­лей Яанислинны, или 45% от общего количества его свободного населения. Для представителей родственных финнам народов этот показатель составил 57%, для ненационального же населе­ния — лишь 28%. Трое из четырех, принявших крещение, выбра­ли православие.

По причине большого числа верующих в конце 1942 г. откры­лась и вторая церковь, расположенная на северном берегу Неглинки[55], а затем православные храмы были открыты в Соломен­ном и Сулажгоре. По сообщениям священников, работы у них постоянно прибавлялось. В то же время лютеранские богослуже­ния посещало сравнительно мало местных прихожан, и факти­чески лютеранство по большей части оставалось «гарнизонной религией». В связи с этим не было и потребности в составлении проектов ремонта старой или постройки новых церквей.

Количество людей, записавшихся в прихожане, совсем не обя­зательно дает правильное представление об их действительном духовном состоянии, поскольку трудно определить степень воз­можного воздействия властей или численность тех, кто поступил так из желания угодить захватчикам. В источниках отмечалось в целом положительное отношение к религии, однако, по мне­нию лютеранского пастора, еще и в 1943 г. представления людей о вере были смутными и ни о каком всеобщем пробуждении не могло быть и речи. Часто поступали жалобы на плохой пример, подававшийся самими же «коренными финнами»[56], поскольку слишком многие из них «своей безбожной, легкомысленной и распутной жизнью причиняли огромный вред той духовно-про­светительской работе, посредством которой пытаются поднять живший во тьме народ».

Духовное призрение в принципе отвергает дискриминацию по национальному признаку. К религиозной работе в концент­рационных лагерях приступили в начале 1942 г. В них открылись помещения для проведения церковных служб, которые прово­дил заключенный в лагере русский священник, впоследствии освобожденный и получавший заработную плату из средств Во­енного управления. В отличие от богослужений, проводившихся для свободного населения, в лагерях разрешалось использование русского и церковно-славянского языков, однако выбор религи­озной общины был для верующих-заключенных невозможен.

В январе 1942 г. по поручению главнокомандующего разведы­вательный отдел Главной ставки приступил к кодификации то­понимики Восточной Карелии и некоторых соседних регионов, таких как Кольский полуостров и Ингерманландия, для исполь­зования ее в государственном языке и официальных целях. Целью этого мероприятия был тщательный сбор топонимов с использо­ванием всех доступных письменных источников, составление на этой основе вариантов названий, которые следовало сравнить с топонимами, использовавшимися местным населением, и лишь после этого принималось бы окончательное решение. В связи с потребностью во временных названиях, например, для примене­ния на военных картах, уже на начальном этапе этой работы, в конце зимы 1941-1942 гг., разведывательный отдел вместе с линг­вистической комиссией Финляндского литературного общества наметил основные направления этой работы. В соответствии с ними сохранялась финская по происхождению[57] топонимика Восточной Карелии, приспособленная к использованию в язы­ке оккупантов, при этом по возможности принимались во вни­мание местные диалектные особенности. Русскоязычные назва­ния, которым не было найдено эквивалентов, переделывались на удобный для финского языка лад, подлежали переводу или заменялись новыми. Этим достигались также национальные цели пропагандистской работы.

Как отмечалось выше, название «Яанислинна» было предло­жено задолго до начала работы по изменению топонимики Вос­точной Карелии, самое позднее в начале августа 1941 г. Новое название города использовалось в переписке отделов штаба Пет­розаводского района, за редким исключением, сразу после орга­низации штаба. В объявлениях для ненационального населения эта версия названия города, плохо подходившая для произноше­ния на русском языке, появилась только весной 1943 г.

Уже осенью 1941 г. штаб ВуВК дал также указания о «финнизации» названий улиц населенных пунктов на захваченной тер­ритории. Рекомендовалось использовать названия, относящиеся к «Калевале» и «Кантелетар», топонимы Финляндии и родствен­ных народов, а также подходящие имена собственные. Из пос­ледних предлагались, помимо прочего, — маршала Маннергейма, президента Рюти, начальника ВуВК Котилайнена, руководив­ших операциями по захвату Южной Карелии генералов Талвела и Лагуса, покойного активиста Карельского академического об­щества Элиаса Симойоки, а также Лённрота и Рунеберга.

Проект начальника Петрозаводского района был готов в на­чале ноября, а в январе 1942 г. разведывательный отдел подгото­вил собственный вариант, который частично совпадал с первым. Решение вопроса затянулось надолго. Список названий, кото­рый вновь отличался от двух предыдущих, был предварительно одобрен штабом ВуВК лишь в декабре 1941 г., но еще и в начале следующего года в него вносились поправки. Новые названия стали использоваться с начала апреля 1943 г., после получения согласия главнокомандующего. В Соломенном реализация этого мероприятия была отложена до ноября 1943 г..

В списке начальника Петрозаводского района главной улице города, проспекту Карла Маркса, путем перестановки нескольких букв было дано более подходящее название — Марскинкату (улица Маршала). Разведывательный отдел считал, что лучшим вариантом было бы название Маннерхейминкату (улица Ман­нергейма). В соответствии с указаниями, данными позднее, имен, относившихся к продолжающейся войне, следовало избегать, и имя Маннергейма вообще не было использовано, а проспект ок­рестили нейтрально — Валтакату (Главная улица). Улица Ленина стала Карьяланкату (Карельская улица), улица Энгельса — Кескускату (Центральная улица), улица Кирова — Калеванкату (ули­ца Калева). Первомайское шоссе, которое разведотдел шиниро­вал переименовать в величественное Войтонтие (шоссе Победы) было переименовано в Виенантие (Беломорское шоссе). Поэта Пушкина заменили Лённротом, ветерана революции и бывше­го начальника советской тайной полиции Дзержинского в свою очередь, — Вяйнямёйненом. Военная тема была представлена, например, названиями Хеймосотуринкату, Хаккапелиитанкату, Сиссинкату (улицы Воина-соплеменника, Кирасирская, Пар­тизанская). Из числа активистов были выбраны (Элмо) Кайла, (Боби) Сивён и (Элиас) Симойоки. В последнем случае началь­ник штаба Петрозаводского района подозревал, что жители го­рода будут ассоциировать название улицы с его собственной фа­милией, и высказал пожелание об использовании в сочетании с фамилией имени (Элиас). По всей видимости, улица Вилхонкату была названа в честь председателя Карельского академическо­го общества Вилхо Хеланена. В источнике говорится о том, что улица Ряйхянкату была названа так, в связи с пожеланиями вос­точных карелов, в честь малоизвестного в Финляндии выходца из Беломорской (Северной) Карелии Василия Ряйхя.

Широко использовалась «Калевала» и топонимика Восточной Карелии. В названиях улиц Петрозаводска и в советское время встречались заимствования из топонимики Восточной Карелии, и часть этих названий, также как и некоторые другие (Кунналлискату — Коммунальная, Мякикату — Гористая, Метсякату — Лес­ная и т. д.), были оставлены. Лотты увековечили свое название за счет бывшей улицы Советской, на которой находилась содер­жавшаяся этой организацией гостиница с рестораном. Располо­женную в центре города площадь 25 Октября переименовали в Халлинтоаукио (Административная площадь), как ее уже назы­вали и до этого. В свою очередь, площадь Кирова — в Вапаудентори (площадь Свободы).

В декабре 1941 г. штаб Олонецкого округа в адресованном ду­ховенству письме обратил внимание на то, что при крещении де­тям слишком часто давались совершенно неподходящие русские имена. Следовало пытаться склонять население к тому, чтобы вместо них оно выбирало для новорожденных финские имена, а в качестве руководства был направлен список имен, одобренных православной церковью. Список новорожденных Петрозаводс­кого района свидетельствует о том, что в период оккупации поч­ти половина родившихся детей (49%) в качестве первого имени получала финское по происхождению или часто встречавшееся в Финляндии имя. Процентное соотношение существенно не менялось по годам в течение всего периода оккупации. Наиболь­шей популярностью эти имена пользовались в национальных се­мьях. Ребенок, оба родителя которого принадлежали к ненацио­нальному населению, почти всегда получал русское имя.

Распоряжения об изменении имен и фамилий были даны осенью 1942 г. Заявление об изменении фамилии должно было подаваться на имя начальника ВуВК, а об изменении имени до­статочно было известить начальника Петрозаводского района. До конца июня 1944 г. на территории, подчиненной ВуВК, было изменено в общей сложности несколько меньше 2300 фамилий. Это относительно небольшой показатель, если учесть, что численность национального населения составляла почти 42 тыс. человек. Статистические данные об изменении имен нами не обнаружены.

В системе организации Военного управления наблюдение за настроениями новых подданных входило в сферу компетенции в первую очередь чиновников, занимавшихся общими вопро­сами пропаганды и просвещения. Священники в своих отчетах рассматривали эти проблемы, прежде всего, с точки зрения ду­ховного и морального состояния населения. Почтовая цензу­ра предлагала свой подход, и, кроме того, на оккупированной территории организовали особую, действовавшую в секретном порядке сеть чиновников по надзору, куда в качестве осведоми­телей вербовались и местные жители. Из ежемесячных отчетов, направлявшихся узкому кругу офицеров надзорного отдела Главной ставки, следует, что карельское население Восточной Карелии находилось под постоянным наблюдением. Что же ка­сается ненационального населения, то, как представляется, ин­терес к нему высшего руководства появился лишь позднее. Пос­кольку материалов по этой теме, относящихся непосредственно к Яанислинне, немного, мы вынуждены рассматривать ее в более широком аспекте.

Ожидалось, что после времени советской власти среди насе­ления будет много положительно относящихся к финнам. Это представление отражалось, например, в предложенной штабом ВуВК в июле 1941 г. идее о привлечении национального населе­ния даже к решению задач обороны. Возможно, выбор времени проведения национального собрания карелов в д. Вокнаволок и принятие на нем декларации также представлялись в тот момент более целесообразными, чем впоследствии, когда стало известно дальнейшее развитие событий.

Эти оценки подлежали проверке по мере продвижения войск в глубь Карелии, так как поначалу в захваченных деревнях практически не имелось людей. Совсем безлюдным показался первым вошедшим в город солдатам и Петрозаводск. Это явле­ние можно было, разумеется, объяснить насильственной эвакуа­цией, но и среди оставшихся жителей проявления радости ока­зались скромнее, чем ожидалось. Если судить по письменным источникам, атмосфера «освобождения» находит отражение в основном, в статьях военных корреспондентов. Пребывание в районе военных действий представляло собой страшное ис­пытание для гражданского населения и означало, что в реша­ющий период боев, возможно, людям приходилось проводить время в холодном осеннем лесу, ожидая прекращения огня, а по возвращении обнаруживалось, что дом был разрушен или использовался захватчиками. Советская военная пропаганда, определенно, создала нелестный образ финнов, а у старшего поколения, которое имело личные воспоминания о действиях финнов во время Олонецкого похода[61], они совсем не обязатель­но были радужными. Войска занимались и самоуправством — в первые дни дисциплина была не на высоте, и вместо обещанного облегчения положения оно стало еще более невыносимым, чем прежде. С самого начала не хватало продуктов, свобода пе­редвижения ограничивалась, и военная полиция производила обыски в квартирах. Помимо своих трудностей на настроениях населения могли сказываться и беспокойство о судьбе родствен­ников по другую сторону фронта.

Правда, внешне ситуация казалась спокойной, так как насе­ление, относившееся к новой власти с недоверием, вело себя от­чужденно, не демонстрируя финнам свои сокровенные чувства. Правда, среди русского населения оккупационная политика вызывала сильное недовольство. Меньшие продуктовые пайки, переселения и заключение в концлагеря не могли ни у кого ос­тавить сомнений в том, что их считали людьми второго сорта. В лагерях велись подстрекательские разговоры, направленные против финнов, а сведения о ситуации с немецким наступлени­ем в конце 1941 г. пробудили надежду на возвращение советской власти и в Карелию.

Как отмечалось в документах, продолжение войны и недоста­ток продовольствия к весне оставили на настроениях горожан глубокий след и печать безысходности. Еще и весной 1942 г. они повсюду характеризовались как в целом нестабильные, но летом произошел поворот к лучшему. Хороший урожай вызвал чувс­тво удовлетворения и вообще было замечено, что простой народ подвергал критике условия своей жизни, в основном исходя из экономической ситуации. Правда, высокая смертность и слухи о предстоящем наступлении Красной Армии по-прежнему нега­тивно влияли на настроения. Устойчивость власти финнов вы­зывала сомнения, и люди вели себя очень замкнуто. О настрое­ниях среди ненационального населения сведений за 1942 г. нет, хотя они вряд ли изменились, по крайней мере, в лучшую сторо­ну на фоне продолжающейся дискриминации. Что же касается развития ситуации в концлагерях, то вряд ли мы сильно оши­бемся, если заключим, что настроения людей в них изменялись пропорционально кривой смертности. Вероятно, настроения бе­зысходности особенно проявлялись весной и летом 1942 г.

С точки зрения оккупантов, более точное представление о си­туации, касавшейся настроений людей, не имело большого зна­чения, но уже во второй половине 1942 г. пришлось привыкать к тому, что запланированные массовые переселения, если бы о них зашла речь, следовало отложить на неопределенное буду­щее. Ненациональное население появилось в отчетах надзорно­го отдела Главной ставки как отдельная группа в начале 1943 г.

В то время население Олонецкого округа, по данным инспек­торов, можно было разделить по их отношению к оккупации на три группы. В первую, небольшую по численности, входило в основном, национальное население деревень, находившихся в глубоком тылу, которое сделало выбор в пользу финнов. Вторая группа по-прежнему находилась на выжидательных позициях и поэтому отличалась осторожностью и замкнутостью в своем по­ведении. Третья группа, состоявшая, по большей части из русс­кого населения, надеялась на возвращение прежнего порядка. В концлагерях Яанислинны настроения характеризовались, без дальнейшего анализа, как удовлетворительные, хотя воспомина­ния о голодном годе вряд ли забылись.

Поражение немцев под Сталинградом в феврале 1943 г. вы­звало беспокойство у населения, относившегося к финнам ло­яльно. Что касается ситуации на северном участке фронта, то, например, в марте того же года циркулировали вредные, с точ­ки зрения властей, слухи о высадке англичан в Мурманске, о за­нятии Красной Армией Медвежьегорска и готовности финнов оставить всю Восточную Карелию. Весной настроения стабили­зировались, и отмеченное ранее благоприятное развитие на­строений среди национального населения продолжилось. Близ­кие отношения между местными жителями и финнами могли приводить и к заключению смешанных браков. В Яанислинне, где общения имелось достаточно, в 1943 г. было заключено 32 смешанных брака из 89 зарегистрированных в течение года. Представитель(-ница) местного населения был(-а) главным об­разом, если не всегда, из числа «родственных финнам». К об­щению с «ненационалами» власти относились неодобрительно, и во всей Восточной Карелии тогда же было зарегистрировано всего пять таких браков.

Отношение русских к оккупации, по крайней мере в начале 1943 г., было в основном отрицательным. Правда, они не выра­жали негативного отношения публично, что могло быть истол­ковано как подрывная деятельность и привести к заключению в концлагерь. С лета 1943 г. настроения этой категории населения стали улучшаться, очевидно, вследствие улучшения экономи­ческих условий, и в июле надзорный отдел Главной ставки оха­рактеризовал их как удовлетворительные. В обзоре отмечалось положительное влияние на заключенных более разнообразной пищи, открытия на территории концлагерей магазинов «Вако» и организации мастерских для тех, кто не мог работать за преде­лами лагерей.

События на фронтах осенью 1943 г. отразились и на Восточной Карелии. В начале 1944 г. отмечалось, что национальное население Олонецкой Карелии реагировало на новости о победе советских войск сильнее, чем любая другая группа населения. Беспокойство о будущем усиливалось и предположениями о том, что территорию Карелии теперь невозможно будет удерживать, у финнов спрашивали о том, как они намерены поступить с местными жителями, возьмут с собой или оставят русским. Люди опасались мести в отношении тех, кто сотрудничал финнами, и отношение к финнам опять стало более сдержанным. Провал попыток мирных переговоров[62] весной 1944 г. разрядил обстановку. В обзорах отмечалось, что люди старших возрастов вообще надеялись на сохранение власти финнов, а что касается молодежи, то многие полагали, что при прежней власти жизнь была лучше. В связи с успехами Красной Армии у русского населения росло чувство собственного достоинства, и наблюдавшееся ранее позитивное развитие настроений снова повернулось в противоположную сторону. Наблюдалось явное изменение сознания, что проявлялось, например, в сочинении антифинских песен.

В источниках очень мало внимания уделяется отношениям между различными национальными группами населения. Чем меньше между ними было контактов, тем было лучше для реализации целей оккупационной политики, и на это стремились воздействовать различными административными методами «Националов» и «ненационалов» в сельской местности не было, селились в одни и те же деревни, в Яанислинне же разде­ление реализовывалось в соответствии с возможностями. Соглас­но правилам внутреннего распорядка, узники концлагерей без особого разрешения не имели права контактировать с посторон­ними. Тем не менее ежедневные контакты все-таки имели место, например, во время работы, и понятно, что благосклонное отно­шение к «националам» могло вызывать зависть. Согласно указа­ниям, в просветительской (пропагандистской) работе следовало предотвращать смешанные браки, которые и так были относи­тельно немногочисленны, хотя, возможно, взаимная неприязнь к представителям другой группы имела и более давние корни.

Общественный правопорядок в городе в первые месяцы после захвата вызывал серьезную озабоченность в штабе Петрозаводс­кого района. Особенно много совершалось преступлений против собственности. В связи с тем, что организация судов и учрежде­ний исполнения наказаний задерживалась, было трудно влиять на развитие ситуации, и возникали опасения, что для местного населения действенность новой власти может оказаться под сом­нением. По мнению начальника штаба района, главную пробле­му представляли русские, особенно заключенные концлагерей, где слабые ограждения не могли предотвратить их выход за пре­делы территории лагерей. Детская и молодежная преступность также была обычным явлением.

Летом 1942 г. по мере стабилизации ситуации положение в этой сфере уже можно было считать удовлетворительным. Правда, за период с июля по декабрь 1942 г. общее количество зарегистрированных нарушений закона составило 1 554, что в три раза превышало показатели первого полугодия (497), но со­вершенно очевидно, что эта цифра отражала не рост собствен­но преступности, а увеличение эффективности в поддержании правопорядка. По мере поступления новых ресурсов контроль усилился и, возможно, сами жители в большей мере, чем прежде, стали по собственной инициативе обращаться с заявлениями к властям. В среднем за день регистрировалось около 10 заявлений о совершенных преступлениях, и в дальнейшем этот показатель существенно не изменился. Количество зарегистрированных преступлений за период с января по июнь 1944 г. (1746) было на 12% больше, чем во втором полугодии 1942 г., но и численность населения района увеличилась. Заслуженный Военным управ­лением авторитет показывает, кроме прочего, и то, что ни один служащий полиции не подвергся насилию за все время оккупа­ции. На это, разумеется, повлияла также и структура населения.

За 1942-1944 гг. властям стало известно о 7 075 преступлениях и правонарушениях. Сведения об их классификации имеются с июля 1942 г. Удельный вес преступлений против собственности колебался в пределах 27-32% в год, а случаев пьянства 19-21% в год. Остальная часть нарушений закона была, очевидно, пред­ставлена главным образом нарушениями различных распо­ряжений Военного управления. Так, в 1944 г. их удельный вес составил 92%. Что касается преступлений против личности, то известно, что во второй половине 1942 г. их было совершено око­ло 20. В январе-июне 1944 г. их количество почти удвоилось, что, возможно, объяснялось общей нервозностью, вызванной попыт­ками проведения мирных переговоров.

За период с 1942 по 1944 гг. по подозрению в совершении пре­ступлений и правонарушений полицией было задержано в общей сложности 2566 человек. Количество задержанных ежегодно увеличивалось, и в 1944 г. доля раскрываемости нарушений зако­на составляла 60-65%, что, по мнению начальника штаба Петро­заводского района, можно было считать удовлетворительным ре­зультатом. Самыми трудно раскрываемыми были преступления против собственности: совершившие их задерживались только в одном из 4-5 случаев. Согласно сведениям за вторую половину 1942 г. и первый квартал 1944 г., 69-76% всех преступивших закон были солдатами оккупационной армии или другими граждана­ми Финляндии. Из числа местных жителей, нарушивших закон в первом квартале 1944 г., доля «ненационалов» составляла 58% и «националов» — 42%, т. е. первых было заметно больше, чем их относительная доля в общей численности населения.

Пертти Элсинен в своей дипломной работе подробно рас­смотрел уровень преступности в различных районах Восточной Карелии (см. таблицу 13).

Основную группу составляли преступления против собствен­ности. Кроме того, кражи, совершенные несовершеннолетними мальчиками, постоянно представляли собой сложную проблему, так как из-за недостатка мест их невозможно было поместить в детдом, а «наказания не особенно влияли на их исправление». Отчасти такому поведению детей способствовали и действия финнов. До конца 1943 г. для ненациональных детей не было ор­ганизовано никакой деятельности, и они могли проводить время по своему усмотрению, пока родители находились на работе.

Как уже отмечалось ранее, пьянство не стало серьезной про­блемой среди местного населения, а случаи насилия были весь­ма редкими. Несколько больше было людей, участвовавших в деятельности, направленной против оккупантов. Эту тему мы рассмотрим более подробно в следующей части данной главы.

Помимо дел, рассмотренных судами, горожанам назначили 422 наказания и около 300 административных наказаний, прежде всего за нарушение изданных властями распоряжений об обще­ственном правопорядке, разрешений на временное жительство, передвижения, трудовой повинности и т. д. За участие в запре­щенных в военное время танцах было наказано штрафом или арестом более 200 человек. Было известно, что танцы постоянно устраивались, главным образом, в воинских подразделениях, но полиции, очевидно, становилось известно лишь о малой части такого рода развлечений.

Судом низшей инстанции 12 человек были приговорены к смертной казни и столько же к пожизненному заключению — все по обвинению в шпионаже или предательстве. К различным сро­кам лишения свободы приговорили 116 человек и оштрафовали 111 человек. В среднем, осуждался 1 человек на 30 жителей, что было относительно высоким показателем, принимая во внима­ние состав населения.

Статистика о национальности осужденных не велась, вследс­твие чего невозможно оценить, отражалась ли дискриминация по национальному признаку на решениях суда. В принципе, жители были перед судом равноправны, хотя, по крайней мере поначалу, расследование в отношении представителей ненацио­нального населения могло вестись с изъянами. Дела, касавшиеся русских, рекомендовалось вести упрощенным порядком, и они совсем не обязательно доходили до суда. Неудобного человека всегда можно было препроводить в концлагерь.

Военный порядок в гарнизоне города осенью 1941 г. характе­ризовался как неудовлетворительный, и еще следующей весной было признано наличие недостатков, подлежащих исправле­нию. О соблюдении формальной дисциплины постоянно из­давались распоряжения, и, например, за не отдание воинской чести, как правило, полагался арест. Запрет на пребывание в квартирах местного населения нарушался столь часто, что он фактически оставался «мертвой буквой». Поскольку солдаты и гражданские жители могли проживать в одних и тех же кварта­лах, то на практике полностью воспрепятствовать их общению оказалось невозможно. Отнюдь не все такие визиты были же­лательны для принимающей стороны, и в ходе их могли иметь место случаи насилия и присвоения имущества, о которых, по мнению начальника штаба района, местное население не всегда решалось заявлять в полицию.

О преступлениях и правонарушениях, совершенных в концен­трационных (переселенческих) лагерях, в нашем распоряжении статистики нет. В полевых судах такие дела рассматривались редко: во всей Восточной Карелии за период с 1941 по 1944 гг. заключенным концлагерей было вынесено 2 смертных пригово­ра, 49 приговоров о лишении свободы с пребыванием в испра­вительной тюрьме или в изоляторе и около 10 штрафов. Не­большое количество преступлений указывает на то, что тяжкие преступления совершались очень редко. Вообще эти проблемы в концлагерях, очевидно, решались посредством применения менее сложной внутренней системы дисциплинарного воздейс­твия. О том, как часто применялась такая практика, невозможно судить, так как журналы, в которые следовало заносить сведения о наказаниях, не сохранились.

Совершение запрещенных отлучек из лагерей, по мнению на­чальника штаба Петрозаводского района, поначалу не представ­ляло труда для заключенных. В феврале-апреле 1942 г. было 136 случаев побегов, в основном с мест работ, где охрана была еще менее действенной. Побег обычно ограничивался пределами го­рода, где беглецов быстро задерживали. Побег в другие части оккупированной Карелии вряд ли давал бы что-нибудь, а путь к своим предполагал пересечение Онежского озера или преодо­ление десятков километров по суше и опасный переход через линию фронта, что на практике для большинства заключенных было абсолютно невозможно. Напротив, случаев незаконного вы­хода заключенных в город имелось много, по крайней мере, еще и в начале 1943 г., а наряду с этим наблюдалось и движение в об­ратную сторону. Так, летом в приказе по гарнизону отмечались постоянно продолжавшиеся случаи проникновения солдат на территорию лагерей. Очевидно, теснота способствовала увели­чению воровства — о многочисленных случаях такого докладывал начальник охраны лагеря №6. В отдельных случаях отмечалось из­готовление заключенными пива, что было запрещено. Напротив, о случаях насилия среди заключенных концлагерей в документах упоминаний нет, а что касается посягательств на жизнь финнов, то известен лишь один случай. Весной 1944 г. в лагере Красный поселок был зарезан охранник. Впоследствии виновный был при­говорен полевым судом к смертной казни.

Согласно отчету о деятельности концлагерей за февраль 1942 г., тогда отбывали арест 150 человек, а заключенные двух лагерей, за исключением занятых тяжелым физическим трудом, были ли­шены пищи в течение одного дня. В апреле под арестом содержа­лось 108 человек. Что касается других сторон лагерной жизни, то о них имеются лишь собранные после войны свидетельства заключенных и входивших в персонал концлагерей финнов, на­блюдения которых сильно расходятся, в зависимости от того, ка­кую сторону они представляют.

Согласно протоколам допросов заключенных дисциплина поддерживалась методами произвола и отличалась крайней жес­токостью. Порки проводились ежедневно, невзирая на возраст и пол, и вдобавок к официальным наказаниям имелось много слу­чаев «неофициального» жестокого обращения и издевательств. Персонал и охрану ненавидели все заключенные. Последние по времени начальники концлагерей №№ 2, 5, 6 и некоторые дру­гие осенью 1944 г. были включены в советский список военных преступников.

Финны признавали применение телесных наказаний, но — в незначительной мере. Этим видам наказания подвергались так­же и женщины, в то время как Мерикоски, например, утверждал обратное. Линия, которой придерживались в лагерях, во многом зависела от начальства, и, очевидно, в зависимости от личных качеств людей, проводилась различными методами. Начальник лагеря №6 майор Аарне Кууринмаа рассказал на допросе, что примерно за год работы на этой должности он назначил около 20 наказаний плетьми, которым, как правило, подвергались одни и те же лица, в основном, подростки за воровство. Согласно по­казаниям начальника охраны того же лагеря, виновных сначала вразумляли арестом на 5-10 суток и затем, если это не действо­вало, назначали 5-15 ударов резиновой дубинкой. Детей наказы­вали розгами. Иногда в качестве нового наказания не выдавался дополнительный паек или зарплата, или людей назначали на более тяжелые работы.

Представляется, что особенно дурной славой пользовался упо­мянутый в памфлете Куусинена лагерь № 2 «Северная точка», в котором действия молодого лейтенанта, начальника лагеря с лета 1942 г., критиковали также некоторые его подчиненные-финны. В этом лагере широко применялись телесные наказания, после завершения нормального рабочего дня часто проводились сверхурочные работы, с ведома начальства велась меновая тор­говля с заключенными продуктами из государственных запасов, а употребление алкоголя начальником характеризовалось как чрез­мерное. Его собственную версию происходившего следователи не смогли узнать, так как он бежал из Финляндии осенью 1944 г.

После перехода лагерей в начале 1942 г. под юрисдикцию Военного управления их охрана и другой персонал состояли в основном из не годных к службе на фронте резервистов. Пред­ставляется, что никакого отбора людей, принимая во внима­ние специфику решаемых задач, не проводилось, и, по словам Кууринмаа, еще в 1943 г. среди них присутствовал «дурной эле­мент», а некоторые, кроме прочего, даже сделали детей заклю­ченным-женщинам. Все же кажется очень неправдоподобным, что все члены лагерного персонала, или даже большая их часть, были «зверьми», как дают понять в некоторых показаниях за­ключенные. Отсутствию дисциплины и возможным проявлени­ям насилия, конечно, без труда можно придумать объясняющие их факторы. К ним относятся недостаток персонала в начальный период, изъяны в системе контроля по причине организацион­ных обстоятельств, общая русофобия, монотонность службы, растущая усталость от войны, языковой барьер, который мог соб­лазнить «разговаривать руками» и т. д. Среди служащих вполне могли быть люди, склонные к садизму, поведение которых могло запятнать весь персонал.

С другой стороны, есть основания полагать, что оценки заклю­ченных могли появиться под воздействием атмосферы страха и давления, что вызвало искажения. Возможно, влияла и жажда мести после почти трех лет лишения свободы. В аналогичных заявлениях финнов местами просматривается явная «оборони­тельная» тенденция. Проводивший допросы некоторых глав­ных лиц лагерной администрации член контрольной комиссии Илмари Хеломаа возглавлял прежде административный отдел штаба ВуВК, и поэтому его нельзя считать объективным следо­вателем. Вообще, основываясь на источниках, целостное пред­ставление о дисциплине в лагерях, выдерживающее критику, невозможно составить. В любом случае, это явление содержало в себе множество очень спорных моментов.

Для поддержания порядка в исключительных случаях нор­мами караульной службы дозволялось применять оружие. На­пример, по заключенному, который самовольно покидал тер­риторию лагеря и не подчинялся приказу остановиться, после предупредительного выстрела можно было открывать стрель­бу. Таких случаев, как по финляндским источникам, так и по рассказам заключенных, было мало. Большая часть заключенных относилась к категории легкоуправляемых, и основные беспо­рядки имели место только перед самым завершением оккупации в июне 1944 г.

В деятельности, направленной против финнов, в Восточной Карелии принимали активное участие как жители оккупирован­ной территории, так и переброшенные с другой стороны фронта люди, группы и партизанские отряды. По характеру эта деятель­ность варьировалась от сбора и передачи информации до пропа­гандистской и партийной работы, а в наиболее радикальном виде принимала форму диверсий, захвата «языков» и подготовленных военных ударов. По причине частичного совпадения задач, решав­шихся различными организациями, граница между собственно шпионажем, военной разведкой и партизанским движением часто оставалась трудно определимой. В советской литературе движе­нию сопротивления обычно уделялось очень большое внимание.

Подготовку на случай возможной оккупации Петрозаводска в этом отношении начали заранее. По сведениям, собранным над­зорным отделом Главной ставки в ходе допросов, местные ра­ботники НКВД уже в августе 1941 г. приступили к организации тайной разведывательной сети. В задачи людей, остававшихся на оккупированной территории, входил сбор сведений о численнос­ти, дислокации и вооружении частей финляндской армии, рас­положении штабов. Помимо этого следовало вести антивоенную пропаганду. Куприянов также рассказывает об оставленных в городе разведчиках и партработниках, которые осенью послали в Беломорск первые радиосообщения[63]. Связь с ними прервалась в конце ноября 1941 г.

Позже число людей, направляемых за линию фронта водным, наземным и воздушным путем, увеличивалось. В начале 1942 г. основные усилия наземной разведки были сосредоточены на Свирском направлении и особенно на Яанислинне. В дополне­ние к сбору сведений военного характера следовало наблюдать за настроениями населения либо лично, либо с помощью остав­ленных в городе агентов. Выяснению подлежали вопросы отно­шения оккупантов к населению, о том, кто из жителей находился у финнов на службе, а также какие разрешения требовались для пребывания и передвижения на оккупированной территории.

Разведчиками в основном были люди, владевшие финским язы­ком, такие как американские финны или финны-ингерманландцы, но, по большей части, плохо подготовленные «люди из на­рода», и, с точки зрения Главной ставки, их деятельность на этом этапе была почти безрезультатной, так как вскоре после перехо­да линии фронта большую их часть задерживали.

Особенно заметно шпионаж активизировался во второй поло­вине лета и начале осени 1942 г., причиной чего был, по-видимому, сбор сведений о планах возможного продолжения наступле­ния финнов и немцев. Разведчики пытались устанавливать связь с местным населением и подготавливать их для сбора информа­ции. С наступлением зимы активность снизилась, а в 1943 г. ин­терес к финляндскому фронту явно ослабел, по крайней мере, судя по количеству случаев шпионажа, сведения о которых пос­тупили в надзорный отдел Главной ставки. Возможно, были так­же пересмотрены способы ведения разведки, так как летом было замечено, что шпионаж велся в связи с растущей партизанской деятельностью. В необитаемой лесной местности, например в глухом лесу в районе деревни Кашканы к юго-западу от Яанис­линны, были организованы базы, откуда высылались развед­группы и поддерживалась связь со своими по другую сторону фронта. Эти хорошо подготовленные и вооруженные группы в основном состояли из знающих местность восточных карелов. Позднее, осенью, число замеченных случаев активности опять сократилось, но весной 1944 г. снова возросло.

Сбор сведений о положении, по крайней мере, в Яанислинне, в принципе, не представлял трудности, так как горожане могли постоянно делать наблюдения и связь с ними, вероятно, легко поддерживалась из-за слабого контроля в окрестностях города. Отчеты разведчиков можно найти, например, в используемом нами советском сборнике документов.

Осуществлять в городе более радикальные действия было опас­нее и труднее из-за большого количества в нем военных. Имелись подозрения, что сход нескольких поездов с рельсов на станции в ноябре 1941 г. был результатом саботажа, правда, потом предпо­лагали, что виновником был человек из числа собственного пер­сонала железной дороги, а в декабре известен лишь один случай распространения листовок с речью Сталина. Случаев насилия по отношению к финнам в источниках упоминается лишь не­сколько: в декабре 1941 г. двое русских зарезали патрульного во­енного полицейского, в марте 1942 г. убили охранника концла­геря, а осенью 1943 г. в южной части города были обнаружены захороненные под сараем тела трех солдат-финнов. О том, кто мог стоять за этими случаями, сведений нет.

Время от времени имели место вызывавшие подозрения пожа­ры. В материалах расследования пожара в университете не ис­ключалась возможность поджога, а пожаром на складе армейс­кой базы снабжения летом 1943 г. было уничтожено снаряжения и амуниции на сумму почти 4,5 млн марок. Согласно советским источникам, упоминавшийся ранее пожар на территории Онеж­ского завода в декабре того же года, причинивший большой ущерб, был вызван поджогом. Финнам не удалось определить его причину, и никаких доказательств, указывавших на саботаж, материалами следствия так и не было установлено. В мае 1944 г. в течение одного дня через небольшие промежутки времени в различных частях города возникло четыре пожара, которыми, кроме прочего, был уничтожен большой армейский лыжно-ве­лосипедный склад. Очевидно, что все они были вызваны дивер­сиями, но виновных задержать не удалось.

Полную картину участия горожан в подпольной деятельнос­ти трудно составить. Судя по всему, достижения подпольщиков, оставленных в городе осенью 1941 г., были незначительны, пос­кольку о существовании сети вскоре стало известно. Например, целью задержанной в ноябре 1942 г. группы была организация подпольного органа для проведения партийной работы. Ясно, что такой орган в то время не существовал.

Напротив, прибывшему в город в середине 1943 г. подпольщи­ку удалось, согласно Куприянову, проработать среди населения 4,5 месяца и, кроме прочего, организовать «несколько групп сто­ронников». Диверсии, проведенные весной 1944 г., также могут указывать на существование какой-то организации. За шпионаж и военную измену в годы оккупации было осуждено примерно 30 местных жителей, а часть, возможно, осталась неразоблаченной.

В большей степени, чем активная деятельность против окку­пантов, встречалось то, что можно классифицировать как пас­сивное сопротивление, проявлявшееся в нежелании людей со­трудничать с финнами. В особенности поначалу было трудно собрать людей на пропагандистские мероприятия и, например, реализация обязательного образования требовала постоянного контроля. Производительность труда в течение всего времени оставалась низкой, причиной чего был совсем не обязательно спланированный саботаж, а, скорее, нежелание людей утруж­дать себя больше, чем было необходимо для обеспечения прожи­точного минимума. По причине недостаточности материальных

стимулов не имелось конкретных мотивов для напряженного труда. Все же прямых случаев нарушения распоряжений о тру­довой повинности отмечалось сравнительно мало. Так как пов­лиять на положение в целом не было возможности, то и раздра­жать оккупантов не имело никакого смысла, как бы человек ни относился к трудовой повинности.

Очевидно, что концентрационные/переселенческие лагеря решили поставленную перед ними задачу обеспечения безопас­ности хорошо. Отучай подстрекательства против оккупантов были известны, но к категории серьезных относилась лишь ма­лая их часть. За весь период 1941-1944 гг. за шпионаж и военную измену из числа заключенных концлагерей на всей территории Восточной Карелии было осуждено лишь 5 человек. Понятно, что тяжелые условия жизни не вызывали большого желания ра­ботать, а летом 1944 г., в ходе эвакуации выяснилось также, что у заключенных имелось и некоторое количество единиц огне­стрельного оружия, которое, впрочем, было до этого спрятано.