Я, как убежденный материалист, не верю в хиромантию, астрологию и прочие оккультные науки. Но в моей практике был случай, который заставил меня ненадолго усомниться, а права ли я, отвергая возможность узнавать судьбу по линиям на ладони.

Был сентябрь. Утром в понедельник я, как всегда по дороге на работу, вышла из метро и прыгнула в троллейбус, который должен был довезти меня до здания районной прокуратуры. Для меня даже нашлось удобное местечко возле заднего стекла, и пока водитель поджидал людей, бегущих от метро, я с тревогой заметила несколько патрульных машин и скопление людей в милицейской форме в скверике напротив; но разглядеть происходящее там мешала еще не пожелтевшая листва.

Предчувствия меня не обманули: не успела я войти в кабинет, как раздался телефонный звонок — дежурный вызывал меня на происшествие, труп был обнаружен за полчаса до начала рабочего дня в скверике за местным рестораном.

Через десять минут я уже осматривала труп женщины, еще даже не остывший. На вид ей было лет тридцать, нарядная одежда — юбка и джемпер с люрексом — была аккуратно завернута наверх, свернутые колготки лежали на расстоянии вытянутой руки, а туфельки стояли под деревом; каблучок к каблучку, носок к носочку. Мы с экспертом-медиком понимающе переглянулись — да, все указывало на то, что был половой акт на пленэре, но не насильственный, а то, что в милицейских протоколах любят называть «по обоюдному согласию».

На первый взгляд, ресторан и скверик — место обнаружения трупа — хорошо увязывались, складываясь в версию: женщина кутила с кем-то в ресторане, вышла оттуда с кавалером, направилась в ближайший скверик с совершенно определенной целью, благо ранний сентябрь был теплым и погода еще позволяла предаваться любовным утехам на открытом воздухе. Начальник территориального отдела милиции сообщил мне, что ход их мыслей был таким же и он уже направил оперативников в ресторан.

Наверное, при жизни это была привлекательная женщина, но следственно-оперативной группе оценить ее привлекательность было трудно, лицо трупа сплошь было залито кровью, голова размозжена тяжелым предметом. Искать предмет долго не пришлось; окровавленный булыган весом больше четырех килограммов (мы его потом взвесили) валялся в стороне. От трупа вела к асфальту дорожка примятой травы, и там, где трава кончалась, на асфальте краснели четыре большие капли крови.

Эксперт-медик приподнял руку трупа и подозвал меня. Смотри, сказал он, какая короткая у нее линия жизни. Я присела рядом с трупом на корточки. Действительно, никогда раньше я не видела, чтобы линия жизни обрывалась у человека посреди ладони. Тут подошли оперативники с первыми новостями. Почти вся ночная смена официантов уже ушла домой, но остался один официант, без труда вспомнивший веселую компанию из трех дам, отмечавших день рождения подруги, которая, и это он припомнил точно, была одета в джинсовую юбку и джемпер с люрексом. Дамы явно скучали за столом без кавалеров и с готовностью принимали ухаживания случайных ресторанных гостей. Но больше всех жаждала мужского внимания именинница. Ей исполнилось тридцать лет, и наблюдательный официант отметил отсутствие на ее руке обручального кольца. Опьянев, она стала все громче жаловаться на несложившуюся личную жизнь, на существование в общежитии, а под конец вечера уже сидела на коленях у какого-то азербайджанца.

Это было уже кое-что. Закончив осмотр места происшествия и допросив официанта, я пригласила оперативников на производственное совещание в прокуратуру.

Там мы начертили план ресторана, отметив столик, за которым сидела жертва преступления. Нам предстояло всего лишь установить, что за азербайджанец увел женщину из ресторана, поскольку сдавалось нам, что именно он многое может нам рассказать о последних минутах ее жизни.

В ресторанном зале было двенадцать столиков. Планируя работу, мы исходили из того, что там были и завсегдатаи, пара-тройка человек, которые по вечерам ходят в этот ресторан как на работу. Их знают официанты. Эти завсегдатаи, в свою очередь, могут знать других посетителей, поскольку, по показаниям работников ресторана, кое-кто из них называл по имени заходивших в зал в течение вечера гостей. А так, глядишь, и на азербайджанца выскочим, надеялись мы.

Ребята распределили между собой официантов, которых им предстояло собрать после ночной смены и подробно опросить о посетителях, сидевших за их столиками. Даже если они не были знакомы с посетителями, они могли слышать обрывки разговоров, на основании которых можно было строить версии о том, где их искать. (Так, один из официантов показал, что двое молодых людей за обслуживаемым им столиком обсуждали курсовую работу по сопромату. Опера в течение трех дней вычислили не только вуз, где учились эти молодые люди, но и самих молодых людей нашли.)

Я сидела в прокуратуре и собирала донесения. Мне привозили официантов, я их допрашивала, и постепенно наша схема ресторанного зала заполнялась подробностями, и мне уже казалось, что я сама была в тот вечер в ресторане. Я уже знала, сколько мужчин и сколько женщин занимали места за столиками, сколько было завсегдатаев, а сколько незнакомцев: кто отмечал в тот вечер какие-то даты, а кто забрел просто перекусить и выпить. Так, мы нашли молодого человека, пытавшегося завязать знакомство с нашей потерпевшей. Нашли его по цепочке: один из официантов показал, что этот молодой человек неприкаянно бродил по залу, не желая сидеть на своем месте, и подсаживался к разным компаниям. в том числе и к девушкам, бывшим вместе с потерпевшей, и что мужчина за соседним столиком сделал ему замечание, назвав его при этом по имени (хотя пришел молодой человек в ресторан один, а не в компании этого мужчины). Далее установили, что мужчина, сделавший замечание, о чем-то перемолвился с охранником. Вытащили охранника, тот подтвердил, что мужчина просил у него закурить и, увидев у него на руке армейскую наколку, поделился, что служил в той же части, только восемью годами раньше.

Полетел запрос в воинскую часть, пришел телетайп с данными военнослужащих срочной службы из Ленинграда, мы отобрали для начала тех, кто проживал в нашем районе, и спустя пару дней охранник уже опознавал мужчину. А мужчина помог найти неприкаянного молодого человека. Молодой человек оказался невиновен в убийстве, это подтвердил водитель такси, увозивший его от ресторана задолго до убийства. (К слову, водителя такси было найти и вовсе легко — по вечерам у ресторана «дежурили» одни и те же таксисты. Мы на всякий случай допросили всех.)

Итак, наш виртуальный зал, как сказали бы теперь, медленно, но верно заполнялся. Уже нашли человека, который видел за столиком местного азербайджанца, проживающего в общежитии на территории района; этот азербайджанец захаживал в ресторан и был знаком с барменом. Через бармена нашли азербайджанца и спросили. не видел ли он в тот вечер в зале соотечественников. Тот долго мялся, но потом все же выдавил из себя, что мол, был парень но имени Алик, недавно приехавший из Баку, но больше он ничего не видел. Еще из него удалось вытащить сведения о том, что Алик когда-то был судим в Питере.

К этому времени оперативники уже установили подружек потерпевшей, проживавших в общежитии. Они рассказали, что их погибшая подруга в день своего тридцатилетия очень переживала по поводу несложившейся личной жизни, поэтому и выпила больше, чем нужно, и еще горько шутила, показывая свою ладонь: мол, видите, девочки, какая у меня короткая линия жизни, вот сегодня и оборвется...

В течение вечера к ним за столик подсаживались разные мужчины, но в основном с целью выпить на халяву; азербайджанец по имени Алик появился почти к закрытию ресторана, когда имениннице было уже все равно... Подруги предупреждали ее, что ничего хорошего из этого не выйдет, но той было уже море по колено. Подруги, обидевшись, ушли без нее. Несколько человек из числа таксистов, коротавших время у ресторана, и припозднившихся гостей видели, как именинница в обнимку с Аликом удалялась от ресторана в сторону скверика. Да, Алик был именно тем человеком, который нам нужен.

Мудрые опера первым делом поехали в общежитие, где жил допрошенный нами азербайджанец, рассудив, что раз свидетель Алика знал, то Алик, скорее всего, именно в том общежитии и остановился, у земляка. И в ресторан пошел неподалеку от общежития.

В общежитии сразу нашлись вещи Алика — чемодан и деньги. Самого Алика не видели с того самого воскресенья. Он как сквозь землю провалился. Сбежал после убийства? Вряд ли, в это не верилось, поскольку в его чемодане лежал обратный билет на самолет до Баку. На прошедший понедельник. Если уж надо бежать, то самое логичное — быстро сесть на самолет. Куда же он подевался? Пришлось идти по наиболее сложному и трудоемкому пути. Мы запросили информационный центр ГУВД о лицах с азербайджанской фамилией, значившейся в билете, осужденных несколько лет назад в Петербурге, и два опера стали кропотливо проверять огромный список мужчин, а один полетел в Баку.

Прошло две недели. За это время я провела положенные экспертизы, которые, в частности, установили, что кровь на асфальте — не женская, а мужская, а на камне — орудии убийства — смешение женской и мужской крови.

Оперативники все ковырялись в информационном центре, раскрытие преступления, казавшееся таким близким — только руку протяни, отодвигалось. Мы собрали производственное совещание и мозговой атакой родили мысль, принесшую нам удачу. Если искомый Алик не улетел в Баку и труп его до сих пор не обнаружен в Питере, то где он может быть? Правильно; не сел ли он за это время, не был ли он задержан?

Найдя Алика, мы долгое время не могли вспоминать без смеха о том, что пока мы снашивали ноги до колен, лопатили горы бумаг и тратили государственные денежки на командировку в Баку, Алик преспокойно сидел в здании ГУВД, только этажом ниже убойного отдела — в приемнике-распределителе, куда был забран в ночь убийства милицейским патрулем соседнего района. Азербайджанец, без документов, пьяный — другого решения и не ожидалось, а он почел за благо молчать про свою настоящую фамилию, справедливо рассудив, что его уже ищут за убийство.

Его с ходу опознали и подружки потерпевшей, и таксисты, и официанты. Он, правда, имел еще возможность сказать, что да, был с потерпевшей в скверике, где они вступили в половую связь, после чего он ушел, а что с ней было дальше, не знает; именно это он и сказал. Кровь, обнаруженная на месте происшествия, была его группы, но для генетической экспертизы, которая установила бы индивидуальную принадлежность, ее было маловато. Если бы мы нашли на Алике следы повреждений... Но их не было, эксперт очень тщательно осмотрел его и развел руками.

Прошло еще два месяца, я отправила следы крови с места происшествия в Москву, где эксперты-одорологи сказали однозначно — это кровь Алика. Но черт побери, где же был источник кровотечения? Я снова вызвала судебного медика, объяснила ему ситуацию и сказала, что не выпущу его из изолятора, где сидит злодей, пока он не найдет мне рану, откуда у Алика шла кровь.

Наверное, эксперт испугался, так как источник кровотечения нашел. Торжествуя, он вышел ко мне и сообщил, что у Алика под густющей шапкой черных вьющихся волос — рубец, по времени относящийся к дате убийства. Осматривая его раньше, он и не копался в его шевелюре, а сейчас от отчаяния перебрал его волосяной покров буквально по волосинке.

Круг замкнулся. Алик рассказал, что после полового акта поссорился с женщиной, и она ударила его камнем по голове, причинив рану; он отобрал у нее камень и в ярости бил ее, пока та не перестала шевелиться. Горсуд приговорил Алика к тринадцати годам лишения свободы. А я еще долго, выезжая на осмотры трупов, проверяла, какой длины линия жизни на их руках. Но больше никогда я не видела такой короткой линии жизни, которая обрывалась бы прямо посреди ладони.

Нынешний Уголовный кодекс — пятый из действовавших на территории России в двадцатом веке. После революции судам велено было «руководствоваться законами свергнутых правительств в той мере, в какой они не противоречат революционной совести и правосознанию». И суды пользовались Уложением о наказаниях уголовных и исправительных 1885 года, поскольку новое Уложение, разработанное в 1903 году, в части общеуголовных преступлений так и не вступило в силу до самой Великой Октябрьской. Так что нежелание принимать новые законы у российских депутатов наследственное. В 1922 году вступил в действие первый советский Уголовный кодекс, который в 1926 году с незначительными изменениями стал российским, в связи с образованием Союза Советских Социалистических Республик. Он действовал почти сорок лет, а в шестидесятом году был принят кодекс, который прослужил почти до конца двадцатого столетия.

Уже несколько лет действует новый Уголовный кодекс, и следователи постепенно привыкают к новым номерам хорошо известных статей. Привыкают и к тому, что некоторые составы преступлений декриминализированы, иными словами — за некоторые деяния, считавшиеся ранее преступлениями, уже не наказывают. К ним относятся, например, спекуляция, гомосексуализм без насилия, валютные операции. А последнее из перечисленных вообще считалось тяжким преступлением, за это можно было получить от трех до восьми, а при отягчающих обстоятельствах — аж до пятнадцати. И именно из-за этого у меня когда-то не раскрылось сразу дело об изнасиловании.

А было так. Прокурор поручил мне рассмотреть материал, чтобы решить вопрос о возбуждении уголовного дела. Материал провалялся в прокуратуре без малого месяц, поскольку потерпевшая ничего от прокуратуры не хотела.

Прочитав материал, я представила себе, как все происходило. Молодая женщина пошла со своим кавалером в ресторан; кавалер перебрал, дополз до туалета и там и остался. А женщина — не пропадать же вечеру — пересела за другой столик к троим веселым иногородним мужчинам и продолжила отдыхать с ними, сначала в ресторане, а потом на квартире, куда они ее пригласили. С ними-то все развивалось складно; но в разгар отдыха в квартиру явился еще один мужчина, как выяснилось — хозяин. Он увел девушку к себе в комнату и для начала избил ее, так что ей пришлось долго лечиться и вставлять выбитые зубы. А потом изнасиловал и до утра издевался над ней. Утром он разрешил ей уйти, она добрела до ближайшего травмпункта, откуда и пришла телефонограмма о побоях в милицию. Участковый вызвал пострадавшую, она заявила, что на возбуждении дела не настаивает и очень просит оставить ее в покое. Вот тогда материал был отправлен в прокуратуру — пусть прокурор решает, отказывать в возбуждении дела или все-таки искать насильника.

Я созвонилась с экспертами-медиками. По их словам, потерпевшей были причинены серьезные телесные повреждения, и это значило, что возбуждать дело придется независимо от желания потерпевшей.

Жертва преступления оказалась интересной и очень неглупой молодой женщиной, не работающей, но хорошо одетой в импортные вещи, что в застойные годы было, в общем-то, редкостью.

На ней еще не прошли следы побоев, и один из передних зубов она вставить еще не успела. Но тем не менее она категорически отказывалась участвовать в деле в качестве потерпевшей. «Мне ничего не надо, отстаньте от меня», — все время повторяла она.

Ну что ж, на время я от нее отстала и вызвала хозяина квартиры, ранее многократно судимого джентльмена. Он очень возмущался наветом, доходчиво объяснял, что никого не насиловал, поскольку не имеет такой привычки, и что девушку привели в квартиру и, видимо, обидели его квартиранты, которым он имел глупость сдать угол. Почему потерпевшая указывает на него — он ума не приложит, и вообще у него алиби, он всю ночь гулял в парке со своей невестой. Невеста, на вид сильно пьющая, сообщила, что они, конечно, гуляли, раз жених такое говорит. Но больше из нее ничего вытянуть не удалось.

Что же за квартиранты, откуда они, как их зовут — домогалась я от подозреваемого. Откуда я знаю, отвечал он, я паспортов у них не спрашивал и местом их прописки не интересовался.

Вот тут я и уперлась в стену. Дело пришлось приостановить за неустановлением лица, подлежащего привлечению к уголовной ответственности, поскольку доказательств на хозяина квартиры не было, кроме первоначальных объяснений девушки, настаивать на которых она явно не собиралась.

Еще через пару месяцев, за текучкой, я забыла про это дело. Как вдруг мне вечером домой позвонил замначальника уголовного розыска с сообщением о том, что меня разыскивает сотрудник ОБХСС, командированный из Минска. Недоумевая, что нужно белорусскому оперу, я связалась с ним, и услышала вопрос, нет ли у меня в производстве нераскрытого изнасилования.

Сотрудник минского ОБХСС рассказал, что у них есть дело о крупной спекуляции черешней. В Минске задержаны трое спекулянтов, которые скупали на юге черешню тоннами и везли перепродавать в Ленинград. При задержании у них нашли крупную сумму валюты — и доллары, и фунты, и финские марки, и даже иены, и эта находка существенно осложнила их положение, спекуляция в крупных размерах вкупе с нарушением правил о валютных операциях тянула на длительный срок лишения свободы.

Задержанные, трясясь от страха, стали рассказывать какую-то малосвязную историю о том, что в Ленинграде, в ресторане познакомились с девушкой, привели ее на квартиру, которую снимали, и там они у девушки из сумочки вытащили эту валюту. Поскольку спекулянты, перепуганные обвинением в государственном преступлении — а незаконные валютные операции относились именно к государственным преступлениям, — называли даже гостиницу, где познакомились с носительницей валюты, и адрес квартиры, которую снимали, минские следователи срочно командировали в Ленинград опера отдела по борьбе с хищениями соцсобственности — все-таки государственное преступление не шутка.

Оперативник со смехом рассказывал мне о своих приключениях в Питере:

— Приезжаю я в адрес, и узнаю, что хозяин искомой квартиры отбывает пятнадцать суток за мелкое хулиганство. Приезжаю я к нему туда и спрашиваю про валюту, а он мне — «я не насиловал». Я ему про спекулянтов, а он мне — «я не насиловал». Я ему опять про черешню, а он талдычит одно и то же. И понял я, что где-то есть «факт».

Я не знала, что такое «факт», и попросила объяснить. Оказалось, что в разных регионах нераскрытые преступления называются по-разному. У нас привычное выражение — «глухари». В Москве, например, они называются «висяки» — висят на отделе и портят статистику. А в Белоруссии это «факт». Этимология такова: факт преступления есть, а лица, подлежащего привлечению к уголовной ответственности, нет.

Опер добавил еще, что спекулянты забрали у дамочки валюту не просто так. Пока они развлекались по обоюдному согласию, у одного из них из кармана пиджака, повешенного на спинку стула, пропал паспорт. Когда владелец паспорта этот факт обнаружил, он пожаловался друзьям, и они все вместе обыскали девушку в поисках пропажи. Паспорт так и не нашли, зато в сумочке у девушки, среди пачек презервативов, нашли кучу валюты и забрали ее в качестве материальной компенсации морального ущерба. Кто ж знал, что по приезде в родную Белоруссию их повяжут и изымут валюту!

Так вот почему избитая и изнасилованная потерпевшая так не желала никакого уголовного дела! Она прекрасно понимала, что единственными свидетелями являются белорусские спекулянты. Но если вытаскивать их на свет божий, они могут заикнуться про валюту, и тогда ей придется объясняться, откуда у нее доллары и марки, то есть у нее появляется реальная перспектива из потерпевшей по делу об изнасиловании превратиться в обвиняемую по делу о валютных операциях. Поэтому она, располагая паспортом одного из них и прекрасно зная, как их зовут и где их искать, молчала про это, предпочитая отделаться выбитыми зубами.

В свете данных, которые привез белорусский борец с хищениями соцсобственности, у меня появились основания к возобновлению уголовного дела об изнасиловании. Я снова вызвала потерпевшую и стала задавать ей уже конкретные вопросы. Деваться ей было некуда, и она нехотя, с недомолвками, стала потихоньку рассказывать, как было дело.

Все-таки показания про валюту я из нее вытащила. Но если меня интересовало в первую очередь изнасилование, то моих минских коллег — валютные операции, и им очень хотелось заполучить мою потерпевшую для очной ставки. Начались длительные телефонные переговоры между мной и начальником следственного отдела одного из районных управлений внутренних дел города Минска на тему, кто куда и с кем приедет. Но поскольку очевидно было, что проще и легче мне привезти в Минск одну потерпевшую, чем белорусам этапировать сюда троих арестованных, вопрос решился понятно как.

И я уехала в командировку. Там мы успешно провели следственные действия, выгодные следователям с обеих сторон. И успешно обменялись опытом. Так, я узнала, что в Белоруссии женщины в прокуратуре практически вообще не работают. И дел в прокуратуре почти нет, прокурорские следователи ходят хвостом за милицейскими и клянчат — «ну, дайте дельце порасследовать...» Когда ребята спросили, сколько у меня дел в производстве и я ответила — девятнадцать, они чуть со стульев не попадали: у нас, говорят, если у человека скапливается больше десяти дел, мы бьем тревогу, всем отделом бросаемся ему на помощь... Мне оставалось только вздохнуть. Вот такие были региональные и национальные особенности советского следствия в восьмидесятые годы.

Остается добавить, что дело об изнасиловании так и осталось формально нераскрытым. Я не решилась предъявлять обвинение злодею в обстановке, когда потерпевшая отказывалась уличить его в преступлении. Насколько я знаю, н минчане дело о валютных операциях прекратили, ничем это не кончилось, осудили клиентов только за спекуляцию черешней. Единственная польза от той моей командировки — я за государственный счет посмотрела столицу Белоруссии и приобрела там друзей на много лет.

По сообщениям об обнаружении трупов на место происшествия выезжает группа, в которую входит следователь прокуратуры, судебно-медицинский эксперт и эксперт-криминалист. Конечно, если приехавший следователь видит нож, торчащий в спине трупа, или топор, вонзенный в голову, тут все ясно. Следователь, вздохнув, ищет, на что сесть, и достает из дежурной папки бланк протокола осмотра. А вот если труп без внешних признаков насильственной смерти или обстановка указывает на то, что был несчастный случай, — тогда следователь с надеждой смотрит на эксперта-медика: если доктор подтвердит некриминальный характер смерти, следователь облегченно вздыхает и говорит заветное слово, адресованное местному участковому: «Оформляйте...»

Именно так и было, когда дежурного следователя вызвали на труп мужчины в одну из квартир Купчино. Труп обнаружила соседка по дому: проходила мимо квартиры, обратила внимание на приоткрытую дверь, не удержалась и заглянула, а там хозяин в странной позе, в коридоре, на четвереньках, и в странном виде — раздет до трусов и синий местами.

Дежурная группа обнаружила туго затянутую на его шее веревку, но приунывшего было следователя обнадежил медицинский эксперт: ведь, по словам соседей, от покойного недавно ушла жена.

— Ну? — спросил следователь.

— Ну! А где лежит труп? Правильно, аккурат под раскидистыми оленьими рогами, привинченными к стене в коридоре.

— Ну? — повторил следователь.

— Неужели ты не понимаешь? — удивился эксперт. — Он же хотел повеситься на рогах, петля затянулась на его шее, только веревка соскользнула.

— Здорово, — потирая ручки, воскликнул следователь и произнес заветное слово. Участковый покорно достал бумагу и ручку, а следователь с медиком стали собираться восвояси. И только эксперт-криминалист, Андрей Докшин, не разделил их облегчения. Он стал методично доставать свои экспертные причиндалы и обрабатывать поверхности в квартире для выявления следов рук.

— Ты что, сдурел? — спросили его следователь и Айболит; вообще-то, если следователь принимает решение уехать с места происшествия, поручив осмотр местной милиции, другим членам группы как-то неэтично игнорировать его решение. Тем не менее эксперт грубо ответил, что сдурели они сами, если не видят здесь убийства. Он указал им на стол, уставленный тарелками и рюмками, причем две рюмки имели на краях следы помады. Он указал им на шкаф в комнате, дверцы которого были распахнуты, а пустые полки красноречиво указывали на похищение имущества, в нем находившегося. Наконец он снял со спины трупа волос, явно ему не принадлежащий, и аккуратно опустил его в пакетик, хотя вообще-то это должен был сделать судебный медик. И все, что он обнаружил, он молча сфотографировал.

Следователь был явно недоволен таким своеволием эксперта; все-таки следователь — главный на месте происшествия, и все члены группы должны подчиняться ему. А главное — очень были недовольны местные оперативники, так как поведение эксперта означало очередной убойный «глухарь» в их районе. Следователь пошел на принцип, находки эксперта его не убедили, он решительно заявил, что здесь самоубийство, и велел сворачиваться.

Так и списали этот труп как некриминальный, и две недели жили спокойно, пока сотрудники отдела Управления уголовного розыска, занимающегося грабежами и разбоями, не привели двух проституток, которые желали покаяться в содеянном и рассказали леденящую душу историю о том, как с потерпевшим познакомились в ресторане «Метрополь», где он заливал свою личную драму горячительными напитками. И после знакомства решили ехать к нему продолжать отношения.

Весь фокус был в том. что вслед за ними поехали два их сутенера, которые собирались действовать по отработанной схеме: девушки распаляют клиента, а потом неожиданно провоцируют ссору. Клиент, как правило, распахивает дверь и говорит что-то вроде «Вот Бог, а вот порог», и девушки выходят, снимая с себя подозрения, однако в открытую дверь тут же заходят двое крепких мужчин, которые нейтрализуют клиента и грабят квартиру.

В этом случае все шло по плану, за исключением одного: потерпевший оказался крепышом, и преступники не рассчитали силу. Придушили его слишком сильно, до смерти. Но делать было нечего, они позвали девушек, терпеливо дожидавшихся в парадной, и вчетвером обнесли квартиру.

Вот тут-то и возбудили дело по разбойному убийству, и поручили его одному из следователей нашей районной прокуратуры. Проститутки жаждали оказать посильную помощь следствию и рассказывали не умолкая. Благодаря их разговорчивости одного из сутенеров задержали сразу же, но особой радости это не принесло: он оказался психически больным, сразу был отправлен в тюремную психбольницу и признан невменяемым, так что от его поимки толку было мало. А вот второй, организатор преступления, был птицей гораздо более крупной; шесть раз судимый за корыстно-насильственные преступления, он ловко скрылся от расставленных на него засад и, похоже, вообще уехал из города.

Прошло три года. Проституток осудили за кражу, сутенера-психа направили на принудительное лечение в психиатрическую больницу специального типа, а мне прокурор кинул приостановленное дело по розыску скрывшегося главаря преступной группы.

Я с нерастраченным молодым задором принялась его искать. Подобно тому, как Егору Прокудину деньги жгли ляжку, «глухие» дела жгли мне сейф. Я проверила разыскиваемого по всем мыслимым учетам, выполнила все обычные в таких случаях мероприятия, но это не дало никаких результатов. Опытные опера-розыскники вздыхали — мол, не приставай больше к нам с делами давно минувших дней, в свежих-то убоях не разобраться

Так бы и зависло это дело, если бы в район не пришел молодой розыскник, Витя Хромойкин, с таким же нерастраченным молодым задором, и не подошел бы к делу творчески.

Он запросил оперчасть одной из колоний, в которых наш главарь отбывал наказание перед совершением последнего преступления, и получил сведения, что клиент писал своей пожилой тете, проживающей в Питере. После получения этих ценных сведений опер не поленился съездить к данной тете и прямо спросил, пишет ли племянник. Пишет, простодушно ответила тетя, и вытащила пачку открыток из исправительной колонии в Анжеро-Судженске. Через два месяца клиента этапировали в наши «Кресты», чему он был несказанно удивлен. Не желая отставать от опера-энтузиаста, я на свои деньги (поскольку командировку не дали) съездила в Москву, где злодей был осужден за кражу кошелька из кармана женщины в трамвае. И когда я прочитала дело, у меня создалось впечатление, что это было демонстративное преступление — он просто хотел отсидеться в колонии, пока не утихнет шум с его розыском.

Когда я предъявляла ему обвинение, он уставился на меня тяжелым взглядом и пробурчал что-то насчет излишнего рвения, которое будет наказано, как только он отбудет срок. Из понятных соображений я удержалась от того, чтобы разъяснить клиенту, что за свой арест он должен благодарить дотошного эксперта-криминалиста, не внявшего утешительным выводам о самоубийстве потерпевшего и поступившего наперекор следователю, а также грамотного розыскника, подошедшего к розыску преступника творчески. Я решила, что они меня простят за то, что я в данной ситуации присвоила их лавры.

Конечно, никто мне мстить не стал. Потом я убедилась в том, что они так говорят, пока перед ними сидит следователь. А когда они, отбыв наказание, выходят за ворота колонии — только психи с навязчивой идеей выполняют свои давние угрозы: а остальным приходится решать собственные проблемы, им уже не до зануды-следователя.

В один прекрасный день меня, как молодого, но подающего надежды следователя, вызвали в городскую прокуратуру. В кабинете начальника следственного управления находилась моя коллега, грамотный, скрупулезный следователь Вера Мякунова. Я знала, что она увольняется из прокуратуры, а судя по тому, что перед ней на столе лежало уголовное дело, мне предстояло закончить его расследование.

Предчувствия меня не обманули, начальник Следственного управления написал резолюцию — «т. Топильская Е.В., примите дело к производству», и мы с коллегой пошли обсуждать ситуацию.

Вера рассказала мне, что в прошлом году состоялся приговор по делу группы мошенников, речь шла о каких-то крупных аферах, и участники группы получили весьма суровые приговоры, а больше всех получил мошенник, который на следствии, что называется, вломил своих соучастников и активно сотрудничал с правоохранительными органами.

Осознав, что он на восемь лет изолирован от общества, осужденный как с цепи сорвался, начал бомбить жалобами все возможные инстанции, а потом — скорее всего, это был жест отчаяния — написал в Комитет государственной безопасности (тогда он так назывался) о том, что ему известно про убийство, совершенное высокопоставленным чиновником несколько лет назад и он готов поделиться подробностями в обмен на некоторое смягчение своей участи. Из КГБ заявление переслали в прокуратуру города, и проверить его поручили моей коллеге.

Мякунова не ограничилась чтением заявления, она не поленилась и съездила в колонию, где заявитель отбывал срок. Заявитель, брызгая слюной и обещая разоблачить всех, рассказал, что известный в городе чиновник — номенклатура обкома партии — задушил женщину, а дело потом прикрыли, дав взятку судебно-медицинскому эксперту и получив от него заключение, что женщина просто перепила.

Моя коллега разыскала это дело пятилетней давности. Действительно, ночью в квартире директора крупного магазина — Тер-Ованесяна — был обнаружен труп женщины со странгуляционной бороздой на шее. Скорую помощь вызвал хозяин квартиры, рассказав, что это его случайная знакомая, которую привел в гости его друг, директор другого крупного магазина Жаров. За столом женщина куражилась, лихо пила, хозяину поведение гостьи стало неприятно, и он демонстративно лег спать, надеясь, что гости уйдут сами. Встав ночью по нужде, он обнаружил в туалете труп этой женщины.

Тогда, пять лет назад, Тер-Ованесяна задержали на трое суток по подозрению в убийстве, но в ходе следствия выяснилось, что смерть женщины (ее звали Галина Кузина) наступила от алкогольной интоксикации. Тер-Ованесян был отпущен, дело прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления. Жаров и его подружка Решкина дали показания о том, что пришли в гости к Тер-Ованесяну, прихватив приятельницу Решкиной, та быстро напилась, стала вести себя неприлично, и Жаров с Решкиной ушли. Когда они уходили, Кузина была жива, но сильно пьяна и, сидя на стуле в прихожей, пыталась попасть ногами в босоножки.

Вот то, что удалось установить моей предшественнице. С этого момента к расследованию приступила я. И начала с разговора с родственниками погибшей Кузиной (несмотря на то, что они были подробно допрошены следователем Мякуновой; но следователю всегда лучше самому все проверить). Вот что они мне рассказали.

Галина работала кассиром в магазине, жила одна в коммунальной квартире, разведясь с мужем несколько лет назад. Когда родственникам сообщили о ее смерти, они поехали в морг на опознание трупа, потому что документов при Кузиной не было. В морге женщина-эксперт сказала им, что дело серьезное, убийство; тут экспертрису вызвали к начальнику, а через полчаса родственникам выдали свидетельство о смерти Кузиной с диагнозом «алкогольная интоксикация». А родственники клялись, что Галина не пила; то есть могла выпить рюмку хорошего вина в компании, но никогда не злоупотребляла спиртным.

В отделении милиции, куда той злополучной ночью привезли задержанного Тер-Ованесяна, этот случай помнили. Дежурный мне сказал, что он никогда в жизни не видел такого количества черных «Волг», как в утро после задержания Тер-Ованесяна, когда к отделению было не подойти из-за слетевшейся туда номенклатуры.

В протоколе осмотра трупа содержалась фраза о наличии на шее трупа странгуляционной борозды, а это означало, что женщину душили петлей. Интересно, как это объяснила экспертиза, подумала я, найдя в протоколе еще и сведения о том, что при осмотре трупа выявлены признаки непроизвольного опорожнения мочевого пузыря, а это тоже указывало на смерть от асфиксии — удушения. И прочитала в заключении экспертизы, что след на шее был, но потом он оказался просто потертостью. Тер-Ованесян заявил, что, находясь в гостях, пьяная женщина терлась шеей о спинку кресла. Он показал, как это было, в присутствии судмедэксперта на следственном эксперименте, и судмедэксперт признал, что полосу на шее потерпевшая натерла спинкой кресла.

Была одна закавыка. «За столом участники вечерники выпили, по показаниям Тер-Ованесяна, Жарова и Решкиной, лишь одну бутылку коньяка на четверых. С чего бы Кузина так опьянела, что умерла от отравления алкоголем? Через неделю после описываемых событий Тер-Ованесян пришел к следователю и сообщил, что, вернувшись домой из изолятора временного содержания, обнаружил отсутствие в холодильнике еще одной бутылки коньяка: а потом нашел пустую бутылку закатившейся под кресло; весь коньяк наверняка выпила та женщина, отчего и померла. Больше у следователя вопросов не возникло, и он ничтоже сумняшеся прекратил дело.

А вот у меня вопросы были. Я поговорила с судебно-медицинским экспертом Алексеевым, выезжавшим на место происшествия и осматривавшим труп в квартире Тер-Ованесяна.

Опытный судебный медик с непререкаемым для меня авторитетом, он уверенно заявил, что борозда на шее была, и именно странгуляционная. Сказки о том, что это потертость, — для легковерных.

Ситуация осложнялась тем, что в деле отсутствовала фототаблица к протоколу осмотра, а без нее можно было только спорить о внешнем виде повреждения на шее. Например, медик, проводивший наружный осмотр трупа, утверждал, что борозда была длиной не менее десяти сантиметров, охватывала переднюю и боковые поверхности шеи и имела четко выраженные края, а в акте вскрытия этот след трансформировался в поверхностную ссадину длиной около четырех сантиметров, с нечеткими краями. Куда же делась фототаблица?

Конечно, напрашивалась версия, что ее злонамеренно уничтожили лица, заинтересованные в прекращении дела. Но для начала я решила проверить другую версию, канцелярско-бытовую. Дело в том, что дежурную группу образуют следователи и эксперты-криминалисты из районных подразделений, которые раз в месяц дежурят по городу. Криминалисты, отдежурив, готовят фототаблицы со снимками мест происшествий и отправляют их в тот район, где преступление произошло. В тот раз дежурил молоденький, неопытный криминалист. Я предположила, что он мог по ошибке направить фототаблицу не в тот район, где произошло преступление, а туда, где работал следователь, дежуривший в ту ночь по городу. Отправившись в прокуратуру, где находилось рабочее место следователя, осматривавшего труп Кузиной (следователь к тому времени давно уволился), и выслушав все, что желала мне высказать завканцелирией, которой предстояло рыться в невостребованных фототаблицах пятилетней давности, я довольно быстро искомую таблицу нашла. Криминалист действительно по ошибке направил ее не в тот район.

Да, на снимке шеи трупа, сделанном крупным планом, отчетливо виднелась борозда длиной не менее десяти сантиметров, охватывавшая не только переднюю, но и боковые поверхности шеи. Съездила я и домой к Тер-Ованесяну. Причитая, что ему смертельно надоела вся эта история, он показал нам кресло, о которое якобы терлась женщина. Широкая спинка велюрового кресла убедительно свидетельствовала: если кто-то согласился с тем, что полоска на шее покойной натерта об эту спинку, значит, ему очень этого хотелось. Да и потом, зачем тереться о спинку кресла шеей? До крови?

Я поехала в морг и поговорила с экспертрисой, вскрывавшей труп Кузиной. Отводя глаза, она сказала, что поначалу действительно приняла повреждение на шее за странгуляционную борозду, и решила, что причина смерти — асфиксия. Но потом к вскрытию подключился заведующий моргом и разъяснил ей, что повреждение на шее — поверхностное и что в данном случае имела место скоропостижная смерть от алкогольной интоксикации, которую очень легко спутать с асфиктической смертью.

Я задала ей вопрос, что же склонило ее в сторону диагноза об алкогольном отравлении? Помедлив, она ответила, что все симптомы очень похожи, и единственное, что подтверждало диагноз «интоксикация», — заключение судебных химиков, исследовавших кровь погибшей; в крови содержалось 5,5% алкоголя, это безусловно смертельная доза, даже для мужчины.

Вот с этого момента я уже не сомневалась, что имею дело с убийством и фальсификацией заключения экспертизы. Заявитель, сидевший в исправительно-трудовой колонии, оказался прав.

Прямо из морга я поехала в отделение химической экспертизы: в то время еще не существовало большого красивого здания судебно-медицинской экспертной службы, ныне украшающего Екатерининский проспект, экспертные учреждения были разбросаны по всему городу, и кровь из трупов доставляли химикам на исследование с курьером.

У химиков я изъяла сопроводительные документы к пробирке с кровью из трупа Кузиной и выписку из журнала поступления материалов для исследования. Что и требовалось доказать: труп был обнаружен в ночь с четверга на пятницу, в морг доставлен в пятницу утром, вскрытие произведено в первой половине дня в пятницу, судебно-медицинское свидетельство с диагнозом «алкогольная интоксикация» выдано родственникам в пятницу в два часа дня, а кровь для исследования на содержание алкоголя поступила химикам только в понедельник. И только в среду был готов результат исследования...

Осталось выяснить, как получилось, что в крови из трупа Кузиной оказалось такое высокое содержание алкоголя. Замечательный эксперт из медицинской академии им. Мечникова Евгений Степанович Мишин рассчитал мне количество спиртного, которое Галина должна была выпить, чтобы концентрация алкоголя в ее крови достигла 5,5%. Получилось чуть больше литра. Но за общим столом она выпила один бокал коньяка, потому что бутылку распили на четверых. Плюс еще одна бутылка коньяка из холодильника, якобы выпитая женщиной из горлышка, залпом, без закуски, — это пол-литра. Все равно маловато...

Может быть, Галина уже была пьяна, приехав вместе с Жаровым и Решкиной в квартиру Тер-Ованесяна? Я прошла по следу Галины Кузиной за последние два дня ее жизни. На работе ее все любили, жалели из-за того, что незадолго до смерти она перенесла сложную полостную операцию, ей запретили половую жизнь и не рекомендовали употреблять спиртное. Коллеги по работе категорически отрицали, что Галина могла выпивать на работе в те последние два дня.

Пожилая соседки Кузиной по коммунальной квартире тоже жалела тихую и спокойную Галю. Только неодобрительно вспоминала Галиных друзей; оказалось, что за несколько дней до происшествия к Гале домой завалилась пьяная компания во главе с ее подружкой Решкиной, устроили оргию; соседка слышала, как они приставали к Гале с требованием выпить, Галя отказывалась, потом все-таки выпила всего лишь рюмку вина, и ее после этого до утра тошнило в туалете. Соседка клялась, что ни в предпоследний, ни в последний день перед смертью Галина не выпивала. В последний день она пришла с работы, стала стирать, потом позвонила неугомонная Решкина и уговорила ее поехать в компанию; соседке Галя сказала, что Решкина обещает ее познакомить с влиятельными людьми, может, и с работой повезет, а то сколько можно сидеть кассиршей в продуктовой лавке...

Значит, Решкина знала, что Галя не может пить; и тем не менее горячо настаивала, что та пила за столом наравне со всеми... Но при этом ни она, ни Жаров не говорили, что Кузиной было плохо от выпитого, что ее тошнило; и рвотных масс в квартире не было...

Тем более непонятно, зачем непьющей Кузиной надо было шарить по холодильнику в чужой квартире, и глушить коньяк из горлышка? Получалось, что к Тер-Ованесяну она приехала трезвая, и максимум, что выпила — да и то маловероятно, — бокал коньяка.

В морге меня отозвал в сторону один санитар, который всегда нежно ко мне относился, при случае подкармливал шоколадками и без очереди выдавал мне вещдоки. Между прочим он сказал мне, что если взять у трупа кровь в пробирку, а потом капнуть в эту пробирку водки из пинетки, то заключение химиков будет понятно какое... В тот же день мне позвонил эксперт Мишин, которому я назначила повторную экспертизу трупа, и спросил, нет ли у меня данных о том, что кто-нибудь из участников событий носил подтяжки? Дело в том, что в след на шее трупа, который явно образовался от сдавления шеи полужестким материалом с частицами текстиля, очень хорошо вписываются мужские подтяжки.

Конечно, у следствия были такие данные. Полный, крупный Жаров не носил поясов, брюки его держались на подтяжках... После этого открытым остался только один вопрос: мотив убийства.

Я стала рассуждать. В квартире находились двое мужчин и две женщины, одной из которых была запрещена половая жизнь, и она не пила. Мужчины и вторая женщина явно были пьяны: собственно, иначе зачем они собирались вместе? Был еще один момент: чтобы задушить кого-то подтяжками, надо было или отстегнуть подтяжки, или снять брюки...

Судебно-медицинский эксперт, производивший наружный осмотр тела, ни минуты не сомневаясь в том, что это убийство, добросовестно взял мазки из половых путей и изо рта жертвы, как это и полагается делать при осмотре криминальных трупов. Эти мазки были отправлены на исследование биологам, но... не востребованы назад. Ни эксперта-танатолога, ни следователя, прекратившего дело, результаты этих исследований не заинтересовали. А зря.

Я изъяла у биологов эти результаты. И во рту, и в половых путях трупа Кузиной, которая не имела постоянного полового партнера в течение последнего полугода, да и легкомысленной склонностью к случайным связям не отличалась, были обнаружены следы спермы. Да еще и происходящей сразу от двоих мужчин. Бот вам и мотив, и повод снять брюки, державшиеся на подтяжках...

Заканчивая расследование, я думала о том, что в данном случае мне повезло: все свидетели по делу оказались живы и сразу вспомнили то, что меня интересовало; вещдоки не были уничтожены или потеряны, и даже фототаблица нашлась. Но почему все это не было сделано пять лет назад?..

Когда я, будучи молодым следователем, пришла работать в прокуратуру, начальник стал поручать мне дела о сексуальных преступлениях, видимо, считая это исключительно женским направлением работы. А поскольку никаких кризисных служб для жертв насилия у нас как не существует, так и не существовало, приходилось работать еще и психотерапевтом. Молодой женщине без жизненного опыта, каковой я являлась в начале своей следовательской карьеры, это давалось нелегко. Но я утешала себя тем, что мужчины справились бы с этим гораздо хуже.

Однажды прокурор пригласил меня к себе в кабинет и вручил очередное дело о сексуальном насилии в семье. «Потерпевшая, пятнадцатилетняя девочка, с мамой ждут в коридоре», — сказал он. Из материала, собранного работниками милиции, усматривалось, что девочку изнасиловал ее собственный отец; и мне сразу представилась небритая личность с тяжелым запахом перегара, наказание для измученной жены и забитых детей.

Но сидящая в коридоре женщина была дорого и со вкусом одета и не производила впечатление жены алкоголика. Ее дочь тоже выглядела достаточно современно, симпатичная, с короткой модной стрижкой. Позже, когда опера привели в наручниках злодея, я увидела не опустившуюся личность, а красивого мужчину средних лег, с гордой посадкой головы, как выяснилось — ведущего инженера конструкторского бюро и заочного аспиранта экономического факультета университета.

В ходе расследования выяснилось, что в этой дружной семье было двое детей: пятнадцатилетняя дочка и девятилетний сын. Отец, пишущий рефераты по экономике и читающий в подлиннике Шекспира, в полном согласии с верной женой воспитывал детей в строгости. За маленькую провинность полагалось наказание в виде трех ударов резиновым жгутом по обнаженным детским ягодицам, за провинность посерьезнее — девять ударов.

В день преступления дочка отпросилась с подружкой в парикмахерскую, сделать модную стрижку, ей велено было прийти домой к восьми. Но в парикмахерской была очередь, а потом нужно ведь было обсудить с приятельницей изменившийся внешний вид; в общем, девочка опоздала домой на час. Отец объявил ей, что в связи с ее провинностью он выдаст ее замуж по своему усмотрению (этот разговор был абсолютно всерьез, все члены семьи восприняли такое решение отца как должное), после чего девочка покорно разделась и вынесла девять ударов резиновым жгутом до крови.

Наказав дочь, строгий отец взял йод и смазал раны на нежных девичьих ягодицах. А потом, «заодно», как рассказал он мне, не моргнув глазом, решил проверить — а девственница ли дочь. А то вдруг строгое воспитание где-то дало брешь и дочь в ее годы занимается развратом! А тут подвернулся удобный момент для проверки на невинность, все равно девочка без штанов. Заботливый родитель, пекущийся о нравственном воспитании дочери, сначала проверил ее на девственность пальцем, но что-то его насторожило, и он прибег к более кардинальной проверке. Раздевшись сам, он совершил с дочерью половой акт.

Честно говоря, у меня ум за разум заходил, когда я слушала сначала показания девочки, потом показания папы, мамы и девятилетнего мальчика. Никому из членов семьи такие отношения не казались чем-то из ряда вон выходящим; все эти удары жгутом по ягодицам, проверки девственности, обещания выдать замуж по своему усмотрению — весь этот бред, навязанный императивным, подавляющим отцом семейства, явным шизофреником, они воспринимали покорно, без критики.

Но половой акт с отцом все-таки произвел на девочку впечатление, она пережила стресс. Любящая мама, впрочем, ничего не заметила, и продолжала бы и дальше пребывать в счастливом неведении, если бы классная руководительница девочки не обратила бы ее внимание на то, что дочка третий день ходит подавленная, с заплаканными глазами. Вот только тогда все и выяснилось.

Мама сгоряча побежала в милицию; но когда закрутилась правоохранительная машина, она явно пожалела, что вынесла сор из избы. Муж уже не казался ей таким монстром, а девочка — такой невинной жертвой; опоздала ведь все-таки, негодница, из парикмахерской...

Я недрогнувшей рукой написала постановление об аресте отца семейства. Шеф тоже без колебаний поставил на нем свою санкцию, и ведущий инженер поехал в камеру...

Мне пришлось допрашивать его еще несколько раз, предъявляя обвинение и знакомя с заключениями экспертиз, и каждый раз я узнавала новые подробности. Во время одного из допросов я спросила своего подследственного: как он собирался проверять, девственна ли его дочь? Разве он гинеколог? На что подследственный надменно ответил в том смысле, что каждый хороший отец должен быть немного гинекологом.

В середине следствия обвиняемый стал активно ходатайствовать об очной ставке с дочерью; посовещавшись с прокурором, мы решили эту очную ставку провести, предварительно выяснив у дочери, сможет ли она выдержать такое следственное действие.

Девочка к тому времени уже подуспокоилась и пообещала, что все выдержит. И еще — мне показалось, что она уже соскучилась по отцу и рада хоть такой возможности его увидеть. И вот началась очная ставка. Папа был очень ласков с дочерью и начал очную ставку с увещеваний: «Девочка моя, — пел он медовым голоском, — подумай хорошенько, не пора ли тебе изменить показания? Ведь это ты меня в тюрьму упекла, из-за того, что ты сказала, я здесь сижу. Ты ведь собираешься поступать в университет; подумай как следует, примут ли тебя в такое серьезное учебное заведение с судимым отцом?..» Девочка разрыдалась, очную ставку пришлось прервать.

Дальше следствие пошло своим чередом. Я длительное время не вызывала своего подследственного на допросы, поскольку ждала заключений экспертов и характеристик на обвиняемого, но в один прекрасный день клиент сам запросил следователя. Наш пожилой прокурор против обыкновения лично зашел ко мне в кабинет, тяжело присел на стул и помолчал, а потом положил передо мной заявление моего подследственного. В бумаге каллиграфическим почерком было написано следующее: «Уважаемый товарищ прокурор! Я с такого-то числа нахожусь в камере следственного изолятора. Вчера в мою камеру был помещен некий заключенный, который начал общение со мной с заявления, что он совершил на территории одного из районов города несколько изнасилований несовершеннолетних. Приметы этого человека такие...» Далее следовал исчерпывающий словесный портрет сокамерника. «Убедительно прошу вас проверить данного человека на причастность к совершению сексуальных преступлений на территории указанного района, а также на территориях других районов города, и о результатах проверки сообщить мне, как заявителю».

Прочитав, я подняла на прокурора глаза, и мы дружно рассмеялись. Конечно, речь шла о том, что доблестные опера подсадили в камеру к нашему фигуранту своего человека, агента, который должен был расколоть злодея на другие сексуальные преступления. А как он мог вызвать разрабатываемого на разговор? Испытанным способом — только начав хвалиться своими собственными подвигами, чтобы разрабатываемый сказал: что ты, а вот я сколько всего наворотил... А эта разработка, благодаря невероятно занудному характеру клиента, приняла неожиданный оборот: разрабатываемый стал разоблачать агента.

После этой бумаги мой подследственный прислал мне еще несколько заявлений и жалоб, в которых обращал внимание на недобросовестную работу персонала следственного изолятора, антисанитарное состояние мест общего пользования, грубость контролеров и т. п. В последних его жалобах даже несведущий в судебной психиатрии, на мой взгляд, мог заметить явные признаки проявления душевной болезни. Я назначила ему судебно-психиатрическую экспертизу, но ответ был — вменяем. Я настояла на проведении ему стационарного обследования. «Вменяем», — ответили врачи. У меня не укладывалось в голове, как вменяемый человек может с серьезным видом изнасиловать собственную дочку, а потом еще подводить под это педагогическую базу, но против заключения врачей не попрешь.

Мой подследственный был осужден к длительному лишению свободы, и за всю мою дальнейшую, очень долгую следственную практику я больше ни разу не сталкивалась с подобным случаем. Были алкаши, которые в белой горячке путали дочек с женами; были похотливые скоты, которые, пользуясь отсутствием дома жен, склоняли бедных детей к принудительному сожительству. Но гинекологов-любителей, из соображений высокой нравственности проверявших девственность дочери путем совершения с ней полового акта, я больше не встречала. Может, он все-таки был психом?..

В тот вечер родители семнадцатилетней Насти Осинской не спеша возвращались из театра. Пьеса, которую они посмотрели, была о любви, и они невольно обратились мыслями к своей юной дочери. Отец Насти был очень обеспеченным человеком, дочери они ни в чем не отказывали, и красивая длинноногая Настя, и без того не обиженная внешностью, выделялась среди своих подруг невероятными туалетами и дорогими украшениями.

Родителей, души в ней не чаявших, беспокоило легкомыслие дочери. Настя легко знакомилась с молодыми людьми, и папа с мамой уже не удивлялись, когда кто-то из бесчисленных поклонников оставался ночевать в их огромной квартире; возражать дочке родители даже не пытались.

Свет в Настиных окнах горел; значит, Настя дома. Отец вставил ключ в замок и удивился тому, как легко открылась дверь — она была не заперта. Квартира была освещена, но безмолвна. Отец позвал Настю, она не ответила. Не слышно было музыки, которая обычно сопровождала пребывание в доме Настиных гостей. Встревоженные родители прошли прямиком в комнату дочери, на ходу подбирая с полу валявшиеся вещи — предметы одежды дочери, разбившийся хрустальный бокал, почему-то — паспорт на видеомагнитофон.

Дверь в комнату дочери была открыта, и отец с матерью застыли на пороге, не в силах даже крикнуть: труп Насти в прозрачном пеньюаре лежал поперек огромной кровати, раскинув руки.

Приехавшая следственная группа зафиксировала смерть Насти Осинской от удушения, скорее всего — руками: на шее трупа виднелись ссадины в форме полумесяца от ногтей убийцы. Убитые горем родители с трудом перечислили следователю перечень похищенных из дома вещей: видеомагнитофон, музыкальный центр, крупная сумма денег.

На кухне нашлась пустая бутылка из-под шампанского, бокал, из которого явно пила Настя — на краях бокала были следы помады, по цвету совпадающей с помадой на губах трупа. Второй бокал, разбитый, валялся в коридоре. Криминалист приступил к обработке поверхностей порошком для выявления следов рук, медик начал наружный осмотр еще не остывшего трупа.

А следователь занялся изучением личных вещей потерпевшей. Вся обстановка указывала на то, что убийцей был близкий Насте человек, и на то, что убийство было совершено после акта любви. В сумочке Насти следователь нашел небольшую тетрадку — и зачитался. Это был дневник Насти, в котором она описывала свои победы на любовных фронтах; каждый из ее бесчисленных ухажеров получил в дневнике прозвище и характеристику; но надо отметить, что лестных характеристик там было очень мало, Настя, судя по всему, была очень требовательной девушкой и весьма искушенной в науке страсти нежной. Поэтому кавалеры, не выдержавшие экзамена, были описаны в таких выражениях, что, прочитав это, вполне могли убить автора.

Следователь понял, что он практически держит в руках список подозреваемых. Из разговора с родителями и подругой Насти он выяснил, что жестокая кокетка имела обыкновение возвращаться к брошенным любовникам, приближать их на несколько дней, а потом отвергать еще более изощренно. Поэтому проверять пришлось всех перечисленных в дневнике, а не только тех, кто занимал в списке последние строчки.

Работа осложнялась тем, что в дневнике не назывались подлинные имена мужчин, только прозвища. Часть подозреваемых установили благодаря подруге Насти, которая сопоставляла известные ей от Насти сведения о кавалерах с хлесткими характеристиками, данными им в дневнике.

К концу второй недели расследования неустановленным оставался только один мистер Икс, проходивший в дневнике под кличкой «поручик Ржевский». Все, чем располагало следствие, содержалось в нескольких скупых строчках: было понятно, что Настя познакомилась с ним на дискотеке, была пленена его мужественной внешностью и выражала надежду, что его «экстерьер», как она выражалась, не уступит его способностям в постели.

Почему «поручик Ржевский», задумался следователь. Военный? Обладатель роскошных усов? Просто дамский угодник? В дневнике было вскользь брошенное упоминание о том, что в гусарской форме, в отличие от современной, он был бы просто неотразим. Как следовало понимать это замечание — как сожаление о том, что теперь нет гусар, или как указание на то, что форма у мистера Икс есть? Работники уголовного розыска прошерстили дискотеку и установили всех, с кем Настя танцевала в тот раз. Но никто из выявленных молодых людей не подходил на роль «поручика Ржевского».

В который раз следователь перебирал список подозреваемых, пытаясь понять, кто мог совершить преступление. И ноги сами понесли его в клуб, где проходила дискотека. Следователь пришел туда днем, танцев еще не было, но работало кафе, а за стойкой сидели только два работника милиции, охранявшие клуб. У одного из парней в милицейской форме была весьма мужественная внешность, а описание его могло уложиться в бессмертную фразу Шарапова: «Рожа у него такая — ну, в общем, бабам нравится». И следователь подумал, а почему, собственно, контактная и заводная Настя не могла познакомиться на дискотеке с милиционером?

Установив, что красавец милиционер Хабаров дежурил в день, а вернее — в ночь той пресловутой дискотеки, следователь и оперативники начали тихо проверять Хабарова. Выяснилось, что указанные в дневнике даты свиданий Насти и «поручика Ржевского» совпадали с выходными днями Хабарова. Оперативным путем получили его отпечатки пальцев, и вот тут не осталось сомнений — Хабаров был в квартире Насти.

При обыске в его квартире обнаружили не только похищенный из дома Осинских видеомагнитофон. К большому удивлению следователей, в тайнике нашелся пистолет Макарова, но вовсе не табельное оружие Хабарова. Этот пистолет, как оказалось после проверки, был украден у участкового инспектора, на которого напали неизвестные несколько месяцев назад в дальнем районе города. Еще в тайнике лежала боевая граната.

Оснований для ареста Хабарова было больше, чем достаточно; и в суд дело можно было направить даже без его признания. Эксперты установили, что перед смертью Настя вступала в близкие отношения с Хабаровым, на бутылке были отпечатки его пальцев...

Но следователя сбивало с толку поведение Хабарова: было похоже, что он гордится содеянным. Во всяком случае, на угрызения совести это не тянуло. Хабаров с некоторым даже удовольствием рассказал о том, как познакомился с Настей, как она пригласила его в гости, упомянув, что родителей дома не будет; как он пришел с шампанским и как в постели она объявила ему, что он оказался не на высоте. А потом стала над ним издеваться в таких выражениях, что он не сумел сдержаться. Набросившись на девушку, которую только что сжимал в объятиях, Хабаров задушил ее. «Она меня оскорбила, и должна была быть наказана», — как само собой разумеющееся, объяснил он на допросе. У следователя складывалось впечатление, что это Хабаров чувствует себя потерпевшим. У него даже голос дрожал, когда он описывал, каким подвергся оскорблениям. А вот про сцену убийства Хабаров рассказывал с ледяным спокойствием. И упомянул, что, задушив Настю, он осмотрел богатую квартиру и решил, что должен еще и имущественным способом компенсировать себе причиненный Настей моральный ущерб. Поэтому он вынес из квартиры аппаратуру и прихватил деньги.

Еще Хабаров поведал, что пистолет у участкового он похитил вместе со своим знакомым, для того чтобы впоследствии ограбить банк. «Вы же знаете, как мало платят в милиции», — доверительно говорил он следователю, как бы призывая посочувствовать небогатым милиционерам и заодно порадоваться за предприимчивых служителей порядка, которые, не обременяя государство, сами пытаются решить проблему материального обеспечения. «Вообще, — сказал он, — я собирался стать гангстером. А банк мы не успели ограбить, потому что мой товарищ сел». «Товарища» установили, он действительно был арестован за разбой вскоре после нападения на участкового.

Бесхитростные признания «поручика Ржевского», от которых подирал мороз по коже, заставили следователя назначить ему психиатрическую экспертизу. Вообще случай беспрецедентный, поскольку при поступлении на службу в милицию выясняется не только состояние психического здоровья, но и проверяются психологические особенности претендента, чтобы выявить черты характера, препятствующие работе в милиции. И было странно, как такой изощренный циник, как Хабаров, прошел эту психофизиологическую проверку. Но эксперты признали его вменяемым. А цинизм — это не болезнь.

За свои деяния Хабаров получил максимальное по тем временам наказание — пятнадцать лет лишения свободы. Скоро, наверное, освободится. Слава богу, в милицию его уже не возьмут, по причине судимости.

Двадцать седьмого марта отмечается День театра. По иронии судьбы, именно в день этого профессионального праздника в районе, где я работала заместителем прокурора, был обнаружен труп известной театральной художницы. Незадолго до этого она отметила свое семидесятилетие, но, по отзывам знавших ее людей, продолжала вести светский образ жизни, очень следила за собой, была кокетлива и не отказывалась выпить по бокалу шампанского с приятными мужчинами.

Ее труп нашли дома, в огромной квартире возле Казанского собора, украшенной дорогими предметами антиквариата. Руки и ноги пожилой женщины были связаны хитроумным узлом за спиной, имелась черепно-мозговая травма, обстановка свидетельствовала о нешуточной борьбе; в стороне от тела оперативники нашли даже выпавшую изо рта потерпевшей вставную челюсть...

Однако, на первый взгляд, разбойным нападением не пахло. Во-первых, все картины висели на стенах, антикварные вазы украшали комнаты, шкафы ломились от дорогих шуб, даже бриллианты были на месте. Во-вторых, следов взлома квартирных запоров эксперты не обнаружили. Замок на входной двери, правда, был слегка поврежден, но явно не снаружи, а изнутри; около двери были набросаны сгоревшие спички.

Создавалось впечатление, что преступник вошел в квартиру без проблем, а вот выйти после убийства уже не смог так просто, ковырялся в замке и, только чуть погнув его детали, сумел отпереть дверь. И в-третьих, на кухне обнаружились два бокала с остатками алкоголя и пустая бутылка из-под дорогого шампанского. Вряд ли хозяйка чокалась шампанским с вломившимся грабителем...

Еще меньше следователям импонировала версия о сексуальном мотиве убийства; хоть потерпевшая и была холеной, хорошо одевавшейся дамой, но смущал ее возраст. И к тому же следов сексуального насилия при исследовании трупа не нашли.

Поэтому мотивы убийства следователи стали искать в других направлениях. Выяснилось, что дама уже давно судилась из-за квартиры с неким отставным генералом, перспективы у ответчика были неважные. Очередное судебное заседание по гражданскому делу было назначено... аккурат на первое апреля — то есть истица очень своевременно скончалась за несколько дней до решающего суда. Так что генерал уже мог считать себя хозяином шикарной жилплощади с видом на Казанский собор.

Оперативники вцепились в генерала и отработали его по полной программе, но тот оказался «чище снега альпийских вершин». Пришлось вернуться к версии о разбойном нападении с целью завладения какой-то ценностью.

Племянница покойной, осмотрев вместе со следователем квартиру, наконец определила, что отсутствуют два канделябра эпохи Александра II. Правда, неизвестно было, пропали они в результате разбойного нападения, или, может быть, были проданы владелицей, или, наконец, отданы на реставрацию... Но в любом случае приходилось считаться с этой пропажей. Удивляло только то, что преступник или преступники не тронули прочие ценности, стоимости немалой, на которые давно уже облизывались не только питерские, но и московские коллекционеры. Вывод напрашивался только один: если канделябры унесли грабители, значит, это было целенаправленное исполнение заказа. Именно на эти канделябры.

Но для того, чтобы объявить розыск предмета антиквариата, нужно было подробное описание этого предмета, а еще лучше изображение его или аналогичной вещи. И следователь стал скрупулезно изучать архив потерпевшей — вдруг найдется какое-то изображение пропавших канделябров. Часами он разбирал рисунки художницы и любительские снимки, которых за долгую жизнь хозяйки накопилось немало. И нашел: была фотография, запечатлевшая художницу дома, возле потрясающе красивого камина, а на заднем плане отчетливо был виден попавший в кадр канделябр.

Фотографию, а вернее, этот самый задний план увеличили, размножили и стали искать — а вдруг эта вещь всплывет где-то на антикварном рынке. Прошло немало времени, пока в поле зрения следствия не попал известный питерский торговец антиквариатом, но с московскими корнями, держатель салона в центре города. Похоже было, что через его руки прошел какой-то канделябр, как раз вскоре после убийства художницы. Но как ни обкладывали его оперативники, хозяин салона стоял насмерть: единственная информация, которую от него удалось получить, заключалась в том, что канделябр был и очень быстро «ушел» в Москву, он даже лично его туда отвез, а в столице следы произведения искусства потерялись. Во всяком случае, сказал он оперативникам, даже если вы и узнаете, где шандалы, вы их никогда оттуда не получите, и стал намекать на Кремль, Белый дом и даже на руководство РАО ЕЭС.

Дело об убийстве, сопряженном с разбойным нападением, было приостановлено, но операм оно покоя не давало.

Прошел год. И вот накануне следующего Дня театра они привели в прокуратуру гражданина средних лет, со следами интеллекта на траченом жизнью лице. Гражданин одет был в рубище, носил толстовскую бороду, источал омерзительный запах и поведал, что некогда был известным художником, но не выдержал конкурентной борьбы и ушел из мира чистогана в бомжацкие подвалы. Покойной даме был в свое время представлен — все-таки одной музе служили.

Гражданин охотно пошел на контакт со следователем и дал себя допросить. В ходе многочасового разговора он, постоянно отвлекаясь на проблемы современных живописных школ и свободно оперируя именами Коро, Тулуз-Лотрека и Пюви де Шаванна, упомянул про другую даму, одного возраста с потерпевшей, можно сказать — ее однокашницу. Похоже было, что в молодости дамы влюблялись в одних и тех же молодых людей, и художница была удачливее своей соперницы, потому что соперница до преклонных лет не могла успокоиться и плевалась ядом при упоминании фамилии потерпевшей. Была между ними еще какая-то история с профессиональным уклоном: не то потерпевшая присвоила творения соперницы, не то перехватила у той выгодный заказ из крупного театра...

Потом в устах свидетеля прозвучало слово «шандалы». Были какие-то антикварные подсвечники, которые потерпевшая никак не хотела продавать, а желающие ими завладеть не хотели успокаиваться. Больше всех, кстати, хотела заполучить эти шандалы мадам Алексеева — та самая соперница. Но чем дело кончилось, гражданин говорить упорно не хотел и замыкался.

Каким-то шестым чувством ощутив, что этот новоявленный схимник — не просто свидетель по делу, следователь отказался отпускать его. Я согласилась с задержанием гражданина, и он поехал в камеру, не слишком о том переживая. В конце концов, сказал он на прощание, там тепло, сухо, и кормежка регулярная. Оперативники сдали его в изолятор временного содержания и отправились устанавливать все про мадам Алексееву.

Выяснилось, что Алексеева действительно была знакома с потерпевшей с юности; кто кого обидел, история теперь уже умалчивает, но то, что между ними существовала ненависть, достойная Монтекки и Капулетти, подтверждали абсолютно все.

Алексеева была не столь хороша собой, как ее соперница, не столь богата и не столь удачлива, ей приходилось крутиться в антикварном бизнесе, и там ее характеризовали как матерую акулу, не обремененную даже мало-мальскими принципами. Товар свой она собирала в самых маргинальных местах, не брезгуя клиентами ломбардов и помощью персонажей «со дна». Накануне Дня театра она подобрала в каком-то притоне нашего свидетеля, притащила его к себе домой, обогрела и накормила. (В изложении дальнейших событий они, правда, разошлись: мадам ссылалась на то, что искала прислугу «за все», этакого дворника Герасима, без претензий, который спал бы на коврике у двери и исполнял ее задания за тарелку каши. А вот месье искренне полагал, что вызвал у дамы светлое чувство, и даже намекал на некие неплатонические отношения...)

В принципе расклад нам был уже более-менее ясен. Заказчицей преступления, скорее всего, выступала Алексеева. Пользуясь знанием привычек художницы, она как-то внедрила к ней опустившегося художника, тот убил старушку и упер канделябры. Через два дня нахождения в изоляторе художник запросился к следователю и стал рассказывать, не умолкая.

Действительно, через каких-то своих дальних знакомых Алексеева вывела на художницу своего подельника, причесав его и приодев и представив его посланцем из провинции с какой-то посылочкой. Художница впустила мужчину в назначенное время, тот пришел с бутылкой шампанского, был галантен и блистал красноречием, а после нескольких бокалов набросился на старую леди и стал связывать ее приготовленной веревкой. А поскольку бойкая дама сопротивлялась, как молодая, пришлось тюкнуть ее по темечку. Когда хозяйка затихла, он аккуратно упаковал нужные шандалы, не тронув никаких больше ценностей, и попытался выйти из квартиры, но не справился с замком. Боясь зажигать в прихожей свет, он потратил коробок спичек, ковыряясь в замке, наконец, сумел открыть его и еле унес ноги. Канделябры он принес даме своего сердца и более их не видел.

Фигурант наш изъявил желание даже показать, как все было, на месте преступления. Я проводила с ним следственный эксперимент и, слушая, как спокойно и обстоятельно излагает он свою версию происшедшего, впервые подумала, что у господина не все в порядке с головой.

Но, как бы там ни было, данных у нас уже хватало на задержание заказчицы. Когда ее привезли в РУВД, на нее бегал смотреть весь оперативный состав.

Оплывшая, с визгливым голосом, с волосами, выкрашенными стрептоцидом, как у героини Раневской, причем сквозь негустую прическу явственно просвечивал розовый младенческий череп, она своими манерами производила впечатление прямо титулованной особы. Спустя считанные минуты собеседник подпадал под ее ядовитое обаяние.

Она с порога заявила, что ни за что отвечать не может, поскольку голова у нее пластмассовая (несколько лет назад она попала в автокатастрофу, получила травму головы, в связи с чем ей была вставлена в череп пластина-протез), и тут же вломила своего подельника, представив дело таким образом, что это он манипулировал ею, втянув в грязные махинации с антиквариатом. По ее словам, он воспользовался ее хорошим отношением, чтобы проникнуть в дом к художнице, где хранились шандалы, совершил там зверское убийство с ограблением, и она чувствует себя виноватой: мы ее, можно сказать, перехватили с порога, когда она как раз направлялась в милицию, чтобы рассказать всю правду о совершенном злодействе. На очной ставке она просто задавила мужика своим авторитетом, было похоже, что он начал верить, что так все и было; но анализ доказательств, собранных по делу, говорил об обратном — заказчиком и вдохновителем преступления была она.

Однако больше ни ей, ни ему не довелось поучаствовать в следственных действиях: оба были признаны экспертизой невменяемыми, не могущими отвечать за свои действия.

Решением суда они были направлены на принудительное лечение, шандалы так и сгинули в недрах частных коллекций — судя по тому, что так и не появились на рынке. Правда, представитель потерпевшей в суде пытался доказать, что не могли два психа действовать столь обдуманно и слаженно, и оспаривал результаты экспертизы; но психиатрия — наука таинственная...

Для меня всегда было психологической загадкой, почему преступник признается в содеянном, даже если его еще ни в чем не подозревают. Неужели так сильно желание открыть кому-то душу, поделиться подробностями происшедшего? И если нет привычки ходить в церковь на исповедь (а откуда она могла взяться у советского человека?), то в качестве исповедника иногда выбирают первого встречного.

Много лет назад, еще в качестве секретаря судебного заседания городского суда, я участвовала в судебном процессе над двумя жителями нашего города, которые убили приезжего, чтобы завладеть крупной суммой денег, приготовленной им для покупки машины. Они две недели тонко обхаживали его, заверяя, что имеют блат в автомагазине, в конце концов вынудили снять деньги с аккредитива и убили. Расчленили, вывезли за город, облили останки бензином и подожгли. От трупа остались одни головешки. И никто никогда не связал бы эти обуглившиеся части трупа неизвестного с двумя мошенниками, поскольку они устроили все так, что никто из родственников приезжего не знал, что тот общается с криминальной парочкой. Никто никогда... Если бы одному из убийц не приспичило облегчить душу, и он стал рассказывать случайному попутчику в поезде, что убил человека. Попутчик оказался капитаном милиции, возвращавшимся из отпуска; на первом же полустанке убийца был сдан им в линейный отдел милиции, и дело раскрылось.

Конечно, признание обвиняемого всегда считалось весьма веским доказательством. Но в конце девяностых годов участились жалобы на то, что в милиции применяют насилие к задержанным и выколачивают признания в совершении преступлений, в погоне за раскрываемостью. И Генеральный прокурор издал приказ, согласно которому человека, признавшегося в совершении преступления, должен обязательно допросить не только следователь, но и заместитель прокурора — чтобы убедиться, что признание дано добровольно, а не вырвано под пытками.

Как-то поздним вечером меня, как заместителя прокурора Центрального района, вызвали, чтобы допросить фигуранта, явившегося с повинной и рассказывающего — ни много ни мало о тройном убийстве.

Мы со следователем прибыли в управление милиции и увидели молодого человека лет около тридцати, весьма приятной наружности, по фамилии Аскольдов. Он нежным голосом повествовал, как в состоянии самообороны вынужден был убить своих соседей по квартире, мужа и жену. Он якобы застал соседа за избиением сына как раз в тот момент, когда восьмилетний мальчик от побоев испустил дух. Он вступился за мальчика, между ним и соседом завязалась драка, в ходе которой он нечаянно ударил соседа с большой силой головой об пол; тот скончался на месте; на помощь мужу выбежала соседка, почему-то с однозарядным пистолетом в виде авторучки (мы уж со следователем, боясь спугнуть признание, и не уточняли пока, откуда у рядовой гражданки оружие из шпионского арсенала); он стал бороться и с ней, выкручивая руку с оружием, и во время борьбы она непроизвольно выстрелила себе в голову. Оказавшись в квартире с тремя трупами, он решил избавиться от них и вывез за город, где закопал. Эти подробности Аскольдов перемежал с рассуждениями о творчестве Достоевского, в частности, о фигуре Раскольникова, к которому питал особые чувства, и о националистической идее.

Оперативники по секрету мне сказали, что начался их разговор в другой тональности: задержанный рассказывал про умышленное убийство всех членов соседской семьи, после которого он стал хозяином в трехкомнатной сталинской квартире; и только к приезду следователя этот рассказ чудесным образом трансформировался и спасение ребенка и самооборону. Это нас не удивило: такое бывало часто, человеку свойственно приукрашивать свои поступки, особенно если речь идет об уголовной ответственности.

Меня лично удивило другое: молодцу было двадцать семь лет, он был высок, хорош собой, образован — но женат никогда не был, подруги (ни временной, ни постоянной) не имел, женских имен не упоминал, и, по словам знакомых, в его комнате полгода жил с ним вместе его дружок, ранее судимый за разбой.

Выйдя с оперативником в коридор, я поинтересовалась, все ли в порядке у задержанного с сексуальной ориентацией. Оказалось, что не все в порядке, ориентация нетрадиционная. Это обстоятельство мы со следователем держали в уме во время дальнейшей работы по делу.

Не выявив ни малейших признаков давления на подозреваемого со стороны милиции, мы арестовали Аскольдова. Следователь потратил несколько дней на то, чтобы убедить его показать нам место сокрытия трупов, и две недели на поездки вместе с Аскольдовым в область, где тот упорно водил за нос следственную группу: вроде здесь, а может, и в другом месте, а сегодня у меня нет настроения показывать, а вчера следователь косо на меня посмотрел, поэтому контакт нарушен и т. п. Следователь, несколько экспертов, понятые и конвой терпеливо ездили по области, дожидаясь, пока клиент соизволит показать захоронение, поскольку без трупов продолжение расследования представлялось проблематичным.

Наконец, после двухнедельных мытарств, следственная группа в месте, указанном подозреваемым, откопала три полуразложившихся тела. И даже при беглом осмотре прямо там в лесу стало ясно, что восьмилетний ребенок и его отец незадолго до смерти подвергались гомосексуальному насилию; а у женщины действительно имелось огнестрельное ранение головы, но получить его в результате непроизвольного выстрела, при условии, что оружие находилось у нее в руке, она вряд ли могла: входное отверстие располагалось на затылке, под линией роста волос.

Допросив мать Аскольдова, следователь узнал, что ребенком Аскольдов был необычно жесток; уже в семилетием возрасте он мучил дворовых животных и обожал смотреть по телевизору сцены пыток в фашистских концлагерях, в связи с чем был отведен родителями к психиатру и длительное время находился под наблюдением специалиста. Мать призналась, что сама боялась своего сына, даже когда он был еще мальчиком. Аскольдову была назначена психиатрическая экспертиза, которая, несмотря на прогнозы следователя, признала его абсолютно вменяемым.

Согласитесь, что дело приобрело новую окраску. Но если бы мы знали, какой сюжетный поворот нас ожидает в дальнейшем!

Пустующая квартира в сталинском доме, один из жильцов которой отныне находился в следственном изоляторе, а трое — в морге, была опечатана. И примерно через месяц матери Аскольдова что-то понадобилось там взять. Вместе с участковым они пришли в квартиру, сняли печати, и в холодильнике на кухне обнаружили труп сестры Аскольдова.

Если бы мы не были уверены, что Аскольдов находится в следственном изоляторе, мы бы вменили ему в вину еще одно убийство. Но на момент наступления смерти женщины Аскольдов, вне всякого сомнения, уже почти месяц находился за надежными запорами.

А вскоре оперативники принесли на хвосте известие о том, что сестру Аскольдова убил на почве личных неприязненных отношений ее муж, Дрынов. И не нашел лучше места для сокрытия трупа, чем пустующая квартира ее братца, здраво рассудив, что там еще долго никто не появится; аккуратно снял бумажные наклейки, затащил в квартиру труп, запихал его в холодильник и снова прилепил на дверь бумажки с печатью прокуратуры.

Вот Дрынов-то оказался стопроцентным психом. Его стали активно искать, но он прятался. И регулярно звонил следователю в прокуратуру, цветисто расписывая тому, каким пыткам хотел бы его подвергнуть. Следователь бесился, требовал, чтобы оперативники срочно нашли Дрынова, но тот был неуловим и так быстро выкрикивал угрозы, бросая после этого трубку, что и по телефону засечь его было невозможно.

И вот наконец Дрынов позвонил в прокуратуру с очередной порцией оскорблений и угроз, и увлекся настолько, что монолог его длился больше сорока минут. За это время следователь успел связаться с другого телефона с дежурной частью милиции, установить адрес, откуда имел место звонок, и отправить туда дежурную группу. Дрынов еще брызгал слюной в телефонную трубку, когда опера сломали дверь его пристанища.

Выяснилось, что все это время скрывавшийся Дрынов жил у своего знакомого, попа-расстриги. Повязали их обоих, и когда везли в милицию, поп сквозь дремучую бороду мрачно вопрошал: «Что за иуда нас продал?!»

В итоге один из членов этой выдающейся семьи — Аскольдов — был признан виновным в тройном убийстве и приговорен к длительному сроку лишения свободы. Психиатры сочли, что его немыслимая жестокость, проявившаяся еще в детском возрасте, не достигла степени психического заболевания, которое освободило бы его от уголовной ответственности.

А вот Дрынов был отправлен на принудительное лечение. А матушка Аскольдова до сих пор обивает пороги присутственных мест, доказывая, что все это дело — грандиозная провокация и в отношении ее сына, и в отношении зятя. Их, дескать, подставили, трупы подложили, и заставили признаться в том, чего они не совершали. В связи с чем я подсознательно ожидаю появления где-нибудь еще одного трупа.

Поиск пропавших без вести — это, наверное, самое трудное в розыскной практике. Найти бесследно исчезнувшего законопослушного человека даже сложнее, чем схватить беглого уголовника. Юристы-практики знают, что большой процент таких «потеряшек» — это на самом деле скрытые убийства, и распутывать подобные преступления очень трудно. Несмотря на то что существует много научных рекомендаций по расследованию «убийств без трупа», дела таких категорий обычно в суд не направляются. Если есть все основания полагать, что N убил М, но трупа М не найдено, то дело судебной перспективы не имеет.

Некоторая логика в этом присутствует. Юристы — народ сомневающийся — нет трупа, который можно исследовать — значит, нельзя с уверенностью сказать, что имело место убийство. Бывает, некто искренне полагает, что убил другого человека, а смерть оказывается некриминальной. Я уже рассказывала про парня, который в ссоре схватил за горло отчима. Тот испустил дух, а парень опомнился и пошел заявлять в милицию, что задушил человека. Но экспертиза установила, что отчим скончался от острой сердечной недостаточности.

То же относится и к расследованию убийств людей, пропавших без вести. Все юристы знают байку про мужчину, у которого пропала жена. Накануне ее исчезновения соседи слышали в их доме шум скандала. На полу обнаружили замытую кровь, по группе принадлежавшую хозяйке. Так набралось много косвенных улик, и мужчину осудили на десять лет за убийство. Отсидев их от звонка до звонка, бедолага вскоре в курортном городке встретил свою супругу, живую и невредимую. Оказалось, что она тогда просто сбежала с любовником. Справедливо полагая, что в его сидении «ни за что» есть и ее вина, мужчина... убил бывшую благоверную. На этот раз — по-настоящему. Теперь труп был налицо, и убийца — тоже. В задачке спрашивалось, можно ли осудить мужчину за убийство жены, раз он уже отсидел десять лет за совершение именно этого преступления?

Поэтому дела, возбужденные по признакам совершения умышленных убийств в связи с пропажей человека, следователи, как правило, не любят. Слишком часто выясняется, что на самом деле искомый скрывается от кого-то, а родственники уже забили тревогу. С другой стороны, может, он и вправду убит. Только труп спрятан так, что его потом не может найти и сам убийца. А прокуроры, возбуждая такие дела, порой просто перестраховываются. Раз те, кто заявил об исчезновении человека, жалуются на плохую работу сыщиков, возбудим-ка мы дело и проведем следственные действия, чтобы никого не упрекали в халатности. А следователю, и без того заваленному делами с реальными, а не мифическими убийствами, лишний «глухарь» с призрачной судебной перспективой — как нож острый.

Много лет назад я проявила принципиальность, получив в производство такое уголовное дело. Его прислали из городской прокуратуры после очередного указания партии и правительства о более внимательном отношении к розыску лиц, пропавших без вести. Как правило, после подобных накачек наблюдался всплеск уголовных дел, возбужденных по признакам убийства на основании заявлений о пропаже кого-то без вести. Потом волна затихала.

Прокурор поручил мне дело третьего января, в первый рабочий день после Нового года. В папке имелось ровно три страницы. Первая — это постановление о возбуждении дела по признакам умышленного убийства. Вторая — заявление гражданки Искенен Ирины Ивановны, бабушки Игоря Искенена, датированное 28 декабря. Где было написано, что ее внук месяц назад забежал к ней, взял рюкзак, свитер, опустошил холодильник, побросав в рюкзак шпроты и «завтраки туриста», после чего она его больше не видела. И из этого делался вывод, что внука, наверное, убили, поскольку иначе он дал бы о себе знать. А третий листочек в деле представлял собой сопроводительную от грозного начальника, предписывавшую принять активные меры к установлению лиц, по мнению заявительницы, убивших ее внука.

Я возмутилась. В законе, вообще-то, сказано, что уголовное дело возбуждается при наличии к тому достаточных оснований. А из дела никаких оснований считать, что Игорь Искенен мог быть убит, не усматривалось. Наоборот, его уход от бабушки с рюкзаком, набитым провизией, означал, что он как раз собирается куда-то надолго исчезнуть, но по собственной воле. А когда я посетила отделение милиции, на территории которого Игорек был прописан, то первое, что увидела, войдя в дежурную часть, был плакат из серии «Их разыскивает милиция» с добрым лицом Игоря Искенена на нем. Под фотографией сообщалось, что данного гражданина активно ищут за совершение ряда квартирных краж.

Вот вам и мотив ухода Игорька из дома. Вот и основания прятаться, не сообщая о своем местонахождении даже любимой бабушке. Вероятно, именно поэтому бабулька не пошла с заявлением об исчезновении внука в родную милицию, а обратилась сразу в городскую прокуратуру.

Кипя негодованием в адрес зонального прокурора, пошедшего на поводу у бабушки, несомненно, прекрасно знавшей о подвигах внучка, я без всяких угрызений совести подшила в дело четвертый листочек: постановление о прекращении уголовного дела за отсутствием события преступления. И забыла про Игоря Искенена как про дурной сон. На расследование у меня ушел ровно один день. Дело я прекратила четвертого января.

И надо же, какая ирония судьбы! Через много лет, занимаясь диссертацией и обобщая в архиве горсуда судебную практику, я открыли одно из уголовных дел, и мой глаз зацепился за знакомую фамилию. Уголовное дело было возбуждено по факту убийства Игоря Искенена...

Листая страницы архивного дела, я вспоминала заявление его бабушки. Игорь действительно тогда бежал из дома, опасаясь ареста за кражи. Ушел он вместе со своими подельниками — парнем и девицей. Которая, кстати, была организатором преступной группы. Шайка некоторое время скрывалась на квартире у знакомых. Вздрагивая при виде любого милиционера, они давно перестали выходить на улицу — безвылазно сидели дома. А для молоденького пацана это довольно тяжкое испытание. Телевизора в «хате» не было, компьютерных игр тогда не знали, читать они не приохотились, пить особо не пили, и на третьей неделе заточения стал зреть бунт. Искенен, изнывая в четырех стенах, предложил пойти и сдаться в милицию.

Атаманша сначала подняла его на смех, но когда он стал настаивать, приводя довольно разумные доводы, к которым начал прислушиваться и второй парень, девица испугалась. На ее совести имелись не только квартирные кражи, но и разбойные нападения. О чем знали подельники. Если они пойдут в милицию и начнут все это рассказывать, ее судьба незавидна. Или ее сразу арестуют, или ей всю жизнь придется провести на нелегальном положении. И она принялась лихорадочно искать способы заткнуть Игорю рот.

Для начала соблазнила третьего участника их группы (до этого речь о сексе внутри группы не шла — девица была постарше ребят, и с этой точки зрения они ее не интересовали, а парни просто робели перед атаманшей).

Соблазненный почувствовал себя на седьмом небе. Помимо того, что это было все-таки развлечение в их тоскливом существовании, его грело еще и осознание своей избранности. Особенно на фоне того, что Игорь был куда привлекательней, и избранника удивляло, почему именно он был осчастливлен Прекрасной Дамой.

А дальше атаманша, в лучших традициях Миледи, стала умело разжигать вражду между своими подельниками. Она открыто флиртовала с Искененом, a когда ее избранник выговаривал ей за это, ловко переводила стрелки на Игоря — мол, это он на самом деле строит ей глазки и мечтает отбить ее у любовника. Так, потихоньку и довела парня до белого каления. Постоянно видя перед собой ненавистное лицо соперника, да еще сознавая, что проигрывает на его фоне, ревнивец в конце концов сам предложил девице избавиться от Игоря. Ночью, дождавшись, пока Искенен уснет, «сладкая парочка» зарубила его топором, найденным в кладовке квартиры. И рванула оттуда — моталась по области, где и была задержана. Поскольку хозяин квартиры, обнаружив труп, решил, что «так они не договаривались», и побежал в милицию с подробным описанием беглецов.

Девицу и парня осудили, но мне долго не давало покоя роковое совпадение в датах. Убийство произошло 28 декабря — именно в тот день, когда бабушка Игоря пришла с заявлением в прокуратуру. А труп обнаружили четвертого января — как раз тогда, когда я прекратила дело об убийстве Игоря Искенена.

Этот случай любят рассказывать преподаватели на юридическом факультете, чтобы проиллюстрировать, что не всегда преступление можно раскрыть с помощью криминалистики и формальной логики. Легенда гласит, что когда-то Архимед, сидя в ванне, крикнул: «Эврика!» — и положил начало эвристике, решению задачи с помощью озарения.

Очень давно одному молодому следователю, выпускнику юрфака, досталось дело об убийстве богатой пожилой дамы. Убийство явно было совершено с целью ограбления, а из квартиры потерпевшей было что выносить. И именно поэтому дверь потерпевшая открывала далеко не всем. Во-первых, без предварительного звонка по телефону даже друзья к ней в квартиру попасть не могли. И не факт, что после телефонного уведомления потерпевшая соглашалась их принять.

Всякие почтальоны, молочники и сантехники и вовсе не имели никаких шансов. Для решения хозяйственных вопросов у мадам имелась компаньонка, или экономка, или домоправительница — как угодно; тридцатилетняя женщина по имени Оля. Так вот, работники жилконторы и разносчики газет могли войти в квартиру только в сопровождении Оли.

Сама мадам практически не выходила из дому, выманить ее было невозможно никакими коврижками.

В общем, она являла собой образец безопасного, с криминологической точки зрения, поведения. Хотя вообще-то богатые старухи отличаются полной непредсказуемостью; криминальная практика Петербурга знает случай, когда вдова известного академика, чья квартира была буквально набита антиквариатом, завещанным Эрмитажу, которая пила и ела с золота в прямом смысле этого слова, — купилась на дармовой кулек с гуманитарной помощью и открыла свои тройные двери с гаражными замками аферистам, пропевшим с лестницы о том, что они принесли ей из жилконторы банку сухого молока и пакет гречки. А как только она двери открыла, ее стукнули по кумполу и вынесли весь антиквариат...

Но наша мадам была не такой, поэтому аферисты могли отдыхать. И тем не менее в одно непрекрасное утро компаньонка Оля, придя к хозяйке, стала звонить в дверь (а ключа от квартиры не было даже у нее), но та не отвечала. Тогда Оля, заподозрив неладное, побежала в жилконтору, в милицию, двери с трудом взломали и нашли окровавленный труп хозяйки. Квартира была обчищена с большим тщанием. Осмотр места происшествия показал, что замки во входной двери не взламывались и не открывались подбором — да это было и невозможно, слепки с замков не делались...

Версию о том, что хозяйка сама открыла дверь своим убийцам, подтвердила, после длительной внутренней борьбы, одна из соседок. Трясясь от страха, она рассказала оперативникам, что слышала, как накануне кто-то звонил в квартиру старухи и, когда та подошла к двери, представился Анатолием. Во всяком случае, старуха якобы сказала: «Анатолий, заходите» — и впустила гостя. Соседка слышала все это через дверь своей квартиры, в глазок не смотрела и своей двери не открывала, поэтому про мужчину ничего вразумительного сказать не могла — ни о росте, ни о возрасте его, ни об одежде следователь так от нее и не узнал.

Оперативники и следователь сломали головы, доискиваясь пресловутого Анатолия. Ни одного человека с таким именем в окружении старухи не было. У нее никогда не имелось родственника с таким именем (проверили даже умерших), никаких записей об Анатолии не было в ее бумагах, и даже в жилконторе и на почте Анатолии не работали.

На всякий случай проверили и Олино окружение — женщина молодая, соблазнов много: но и тут следствие ничего не обнаружило. У Оли, конечно, имелся кавалер, но звали его вовсе не Анатолием.

Никаких более ценных сведений следствие не добыло, срок расследования закончился, и следователь приостановил дело и забросил его на полку, иногда натыкаясь на него и вспоминая загадку про неведомого Анатолия.

И вот как-то поздно вечером, роясь в сейфе в поисках запропастившейся бумажки, следователь вытащил запылившееся дело об убийстве старухи. Оно мешало; он положил дело на стол и стал составлять справку по свежему делу, изредка взглядывая на то, старое. Поглядывая на него, он невольно вспоминал обстоятельства убийства пожилой женщины и машинально повторял про себя сакраментальную фразу: «Анатолий, заходите!»

Он твердил эту фразу на разные лады, то высоким, то низким голосом, то громко, то тихо, то быстро, то медленно, подражая голосу старого человека, и вдруг у него перехватило дыхание: его осенило.

В конце концов, подумал он, соседка могла не расслышать, что же именно было сказано. Она слышала невнятный мужской голос, который что-то отвечал старухе, после чего та впустила его. И у соседки в голове услышанная ею фраза вполне могла трансформироваться так, чтобы слова оказались связанными с личностью мужчины, то есть с мужским именем.

А если он и не представлялся, не называл свое имя, а сослался на того человека, кто его рекомендовал? Так бывает: ты кто такой, спрашивают, и человек отвечает я от Иван Иваныча. Но рекомендовать кого-то старухе мог только одни человек. Ее компаньонка. Которую звали Олей.

«А, от Оли? Заходите», — произнес вслух следователь и набрал номер телефона уголовного розыска.

Оля уже давно не жила по старому адресу. Но оперативники разыскали ее, провели обыск у нее в квартире и нашли несколько антикварных вещей, которые та по прошествии времени уже не сочла нужным прятать. Эти вещи принадлежали ее убитой хозяйке и пропали во время преступления.

Расколоть Олю было делом нехитрым: конечно, она сразу назвала своего подельника и рассказала, что прислала того к старухе под предлогом починки телевизора. У подельника тоже нашли кое-что из украденного. Его отпечатки пальцев даже остались в квартире. В суде они дали исчерпывающие показания, что немного смягчило их участь. Но до самого конца они оба ломали головы — кто же их сдал? Ведь они все продумали...