<image l:href="#i_001.jpg"/>

Томас Макгуэйн ШАНДАРАХНУТОЕ ПИАНИНО

Эта книга — моим матери и отцу.

По спокойной глади моря

любая лодка

гоголем плывет.

— У. Ш.^{1}

1

Много лет тому назад дитя шандарахнуло из мелкокалиберной винтовки с дерева по пианино в открытые летние окна соседской гостиной. Дитя звали Николасом Болэном.

Будучи стащен с дерева хозяином пианино, а мелкашка — разбита о камень и выброшена, — он, удерживаемый за шиворот в гостиной, вынужден был разглядывать пианино в упор, копаться у него в нутре и видеть порванные струны, щепастые дыры, сквозь которые стройные столпы света воспламеняли внутри пианино кружочки тьмы.

— Ты мне испортил пианино.

Дитя потом вспоминало громадное крыло крышки у себя над головой, тьму, рваные струны, завивавшиеся вокруг самих себя, запах пряности и неожиданную мысль, что пианино, груженное пряностями, морем приплыло с Индских островов без дырок от пуль, из-за которых пошло бы на дно, все звучное от нерваных струн, крышка красного дерева режет ветер, а внутри укрыт влажный и душистый груз специй.

Ну и мысль.

Уже после — зубы мудрости, полный ужас: один выскальзывает легко, словно апельсиновое зернышко из пальцев; другой не так прост, там требуется надрезать клапан кожи и долбить тугой свиль корней и нервов насквозь, зуб изымается осколками, а из воспалившегося провала сверкает сама его смертность.

Затем: поездка на дедову ферму. Брошенную. Окна пусто посверкивали на сенокосное поле, полностью заросшее лебедой. Из крылатых костянок лапины на трухлявой древесине покоробившихся ставень получались мягкие черные луны. Прикрывая козырьком глаза у окна передней веранды и заглядывая в старую кухню, он узрел там трубы неисчислимых разъемов, торчавших и целивших в пустоту; а в полусвете дальнего угла белый эмалированный титан, на боках выступила сыпь ржавчины, присел чудищем. Он пнул парадную дверь, и та распахнулась настежь, закачалась; из замка посыпались чересчур длинные шурупы. Он пустился исследовать, но бросил в ванной, где сама ванна легонько замерла танцовщицей на чугунных львиных лапах, краны пересохли, все выпуклые.

Много лет тому, но, думал он, прямым следствием женщина сидела на синей табуретке, нападала на свои волосы черепаховой расческой. А за нею, на кровати — Николас Болэн, ее соблазнитель, целился меж двух первых пальцев правой ноги, жалея, что та — не винтовка Гэранда^{2}.

От той эпохи подобного осталось сколько угодно, но горсть вот такого, казалось, мостит прямую дорожку к безумию: веснушчатое лицо маклера, к примеру, его мягкие жирные глазки и его совершенно личиночий голос.

Он еще не дорос до необходимости устанавливать подобные связи, катя по пустому городу ранним утром, красноглазым, в купальном халате, испачканном яйцом, сунув по пальцу в оба угла рта и оттягивая его вниз до гротесково белеющей щели, сквозь которую проталкивается язык. Поскольку его сочли занятно опасным, служители снабдили его холщовым пальто с длинноватыми рукавами. Это было оскорбительно и избыточно.

С тех пор уже прошло какое-то время, и поправлялся он дома. Если ему чудилось — иногда, по ночам, — он подходил к окну спальни, рассупонивался и облегчался на грецкие орехи, деревья лучились под ним в лунном свете. Иногда он варил яйца на электрической плитке и забывал их съесть или входил в чулан и стоял в темноте посреди пыльной обуви. У него была старая виолончель, выкрашенная в синий, и он на ней часто пилил. Однажды накинулся на струны с плоскогубцами, и на этом всё.

Родня сказала, что к музыкальному инструменту его подпускать нельзя.

Затем, уже когда у него все так хорошо получалось в школе, он рванул на мотоцикле. И нынче та поездка возвращалась к нему мелкими счастливыми вариациями и эпизодами. Любому было ясно, что он опять что-нибудь эдакое отчебучит. Даже материна подруга, руководившая «Симфониеттой „Лонжин“»^{3}, предвидела, что он намерен нечто подобное отмочить. Она преподавала фортепиано, и Болэн от нее натерпелся.

Но помнил Болэн лишь ту поездку через всю страну. Сидел он на английском «бесподобном» мотоцикле^{4}и направлялся в Калифорнию. Небраска ему показалась такой пустой, что порой он не мог понять, движется или нет. То были дни земельных банков^{5}, и приходилось следить, чтоб не сбить на дороге фазана. Болэн интуитивно чувствовал, что одного взрослого петуха достаточно, чтобы обездвижить английский гоночный аппарат. Позднее он припомнил, как два ковбоя под Вёрнэлом, Юта, на ураганном ветру гонялись по всей откормочной площадке за пятидолларовой бумажкой.

Из Лордзбёрга, Охайо, в Рино, Невада, с ним ехала девушка, она и купила ему фунтовую банку «Сиреневого бриллиантина Флойда Коллинза», чтоб у него волосы на мотоцикле оставались на своем месте.

А Калифорния с первого взгляда оказалась жалкою, прекрасной дуростью Золотого Запада и бурленьем упрощенческих желтых холмов с металлическими насосами под ветряками, невозможными автотрассами к краям земли, прибрежными городами, лесами и хорошенькими девушками, у кого хвостики по ветру. В кинотеатре Сакраменто шел «Мондо Фройдо»^{6}.

В Окленде он видел, как два ребенка трущоб сражаются мечами на куче шлака. В Пало-Альто одутловатый фат в джодпурах на грани разрыва кричал из ворот роскошной конюшни: «У меня лошадь обмаралась!» А одним промозглым вечером на Юнион-Сквер он слушал, как дикошарая юная женщина разглагольствует о том, что видела, как нежных бабуль насилуют зомби-«киванисы»^{7}, видела, как негодяи-«ротарианцы»^{8} мутузят пасхальных заек в угольном погребе, видела, как Ирвинг Бёрлин^{9} покупает в Куинзе «ориндж-джулиус»^{10}.

Весной того года в Сан-Франциско было темно от свами. Надолго он не задержался. До осени жил к северу от Сан-Франциско в съемном домике, в городке Болинас. Память об этом нынче обособила те месяцы до единственного утра, когда он поднялся на заре и подошел к окну. Глядя через луг — южную оконечность низкой заросшей столовой горы, на которой он жил, — Болэн видел серебристый китовий очерк тумана, что накатывал с моря, утишенный, покрывая собою Болинас, лагуну и дальние предгорья. Эвкалипт вокруг дома благоухал под ранним влажным солнцем и полнился птицами. Раскочегарив мотоцикл, он покатил по Видовой дороге к океанскому ободу столовой горы, прямиком к стене тумана на утесе. Чуть ли не по самому краю свернул на Террасную дорогу и довольно быстро стал опускаться сквозь эвкалипты и кедры, вообще-то на предельной скорости, через повторы поворотов, запахи, минуя его нос, попадали прямо в легкие, зелень над головой просеивала и разбрасывала тени, нырки дороги чашками своими собирали солнечный свет, виражи развертывали ему тень, вся дорога уплощалась, скользя вдоль основанья Малой Столовой, вниз по ребристому бетонному скату на пляж, где он оказался в тумане, который солнце растапливало на ленты, а сам пляж темен, исчеркан, с мягкими бороздами, точно его контурно вспахали; и повсюду через песок высовывала рыло скальная подкладка, и Болэну приходилось тщательно рулить, не сбрасывая скорости, переднее колесо слегка вело, покуда он не доехал до рифа Дагзбёри, где некогда поймал большого стыдливого осьминога оттенка бессчетных подвядших тюльпанов, а также таскал джутовыми мешками мартышколиких морских вьюнов, скорпен и сердцевидок — фураж. Теперь он взялся собирать мидии, нетерпеливо сдергивал их с камней, не столько философски стараясь жить дарами природы, сколько просто желая дважды в неделю есть мидии, отваренные в горном белом третьего отжима, шестьдесят центов за кварту, и фенхеле. Закончив работу, он уселся на самом крупном валуне в конце рифа, чье основанье окружило дрейфующей бурой водорослью, морской травой и щепками от разбитой крышки люка. Туман отступил до почти кругового периметра, в котором сияло фиолетовое солнце. Море стояло шеренгой дальней ртути. По краю моря в едва ль не гнилостном соленом воздухе наперегонки бегали песчанки. И Болэн, думая о доме и зная, что домой он вернется, с некоторой отчетливостью увидел, что как гражданин он ни в малейшей мере не добропорядочен. Понимать это было в некотором смысле приятно. Как только он стал считать себя общественным мертвым грузом, на него снизошло нечто вроде энергического успокоенья, и он уже не чувствовал, что просто ищет себе неприятностей.

Само возвращение домой так и плескалось в смутно вспоминаемых подробностях; пароходный причал на Сахарном острове, казалось, зашторен дождем. Это он помнил. В Мичигане стояла мокрядь, заурядь; он забыл, какое время года. Таких бывало несколько. И вот еще: списанный сухогруз «Майда», который буксиры тянули к известковой облатке солнца, к свинцово-белой шири реки Детройт, черные с отливом подъемные краны, шлак — вся мертвенная панорама клоачной американской природы, что льстиво дебуширует в озеро Эри, где — когда Болэн охотился на уток — гребок весла о дно вздымал синий вихрящийся нимб нефтяной слякоти и отравленных свертывающихся стоков, куда радушная длань национальной промышленности отправляет детишек купаться. То была вода, что течет по венам. Гордая вода, не желавшая смешиваться. Вода, чьи теченья выгоняли присадки на поверхность глянцевыми лужами и веселыми ядовитыми радугами. Вода, хожденье по которой едва ль можно счесть чудом.

Хандря на заброшенном угольном причале, Болэн репетировал свой воображаемый дом. Ударной силой пытался втащить обратно воды, кишащие окунями, какие помнил на самом деле. Грезил живописные виденья долгих утоптанных лужаек, плавно спадавших к реке и озеру в светящейся дымке за ними. Припоминал, как мимо проплывают сухогрузы и пароходы с колесами по бортам, хрустально-оконные дворцы «Линии Д-и-К»^{11}, что столь недавно ушли величественным парадом вверх по Канадскому каналу, и звук их оркестров по воде долетел до Гросс-Иля.

Вот только на сей раз перед ним по гнилостному теченью буксировалась «Майда», картинно испещренная стрелами ржавчины, бившими вниз из унылых шпигатов. На палубе горсть мужчин довольно предметно проклинала день. Жизнь в брюхе США поменялась. Не заметил бы этого только обалдуй.

Стало быть, не замечать — это вариант. Следовательно, он влюбился в девушку по имени Энн — та интересовалась искусствами, была вполне красива и необузданна; и, как никто другой, залипла на Болэне, причем до той степени, что его не принижала, видела Болэна как на ладони. Поначалу встреча их была той полухимической, тропистической, что кажутся такими романтичными в печати или на пленке. У Энн был красивый, легкий голос с песочком, от которого скручивает промежность; и, откликаясь на него, Болэн выдал ей всю обойму, одну дебильную улыбку за другой, сплошь чистые, сверкающие, квадратные белые зубы, какие способна производить лишь область, где также производится большое количество зерна, круп и кукурузы, — и совершенно ее ошарашил, чтоб повернулась к этому, к этому кому? этому улыбщику, у кого лицо гофрировано кретинизмом желанья и эклектичными воздействиями трансконтинентальной мотоциклетной обветренности, ухмылка рьяности — глыбиста, блистательна, возможно юродива. И уставилась на него!

Он отправился к ней домой. Он прохрипел «будь моей» из-за откаченных стекол своего «хадсона-шершня»^{12}, каковой перед лицом ее несколько представительного заведения выглядел нестерпимо убогим. Он чувствовал, как между его машиной и домом образуется странное напряжение. Мятно-зеленый «шершень» больше не был его радостью. Дурацкому шатанью его краскобаночных поршней недоставало былого очарованья. Машина теперь духовно была ему не ровня. Руль в руках далек, колесо обозрения. Грубая ткань сидений распростиралась вечно. Все датчики: мертвы. Одометр заикнулся своим первым повтором в 1953-м, когда Болэн был ребенком. Месяц назад он установил новый карбюратор. Когда поднимал капот, его тошнило от вида этого яркого клубня подогнанной стали среди смутных заржавленных поверхностей двигателя. Оскорбительная невинность грибов. Такое вот берет верх. Бледно-зеленое пятнышко на буханке хлеба за неделю превращается в волосы дыбом от ужаса. Эти мелкие контрасты выбивают из колеи тех, кто их видит. Теперь такое творил контраст между его машиной и ее домом. Болэн едва прозревал сквозь ветровое стекло, но чистое стекло было б невыносимо. Такими преградами мир и менялся. Предметы скользили и прыгали за его лобовым стеклом, когда он их проезжал. Он точно знал, как постепенно всю его ширь пересечет здание, а затем оптическим волшебством вдруг прыгнет на пятнадцать градусов. Не вынуждай меня входить в тот дом. В самой середине ветрового стекла возникла голубоватая белая прожилка, щупальцем, что закручивалось вниз вокруг себя и взрывалось идеальным эмбрионом ящерицы, вскармливаемой капиллярами, что расползлись по всему стеклу.

Постепенно он с трудом оторвался от машины, подошел к двери, его впустили, прошел вглубь, где Энн Фицджералд красила белую шпалеру и, с кистью в правой руке, капала бледными звездами краски на землю.

— Да, — сказала она, — буду. — Указывая тем самым лишь на то, что будет с ним и дальше видеться. — Стой, где стоишь, — сказала она. Мгновенье спустя сфотографировала его крупным, сложным с виду аппаратом. — На этом всё, — улыбнулась она.

Пароходный причал, бывшая собственность «Развлекательной компании Сахарного острова», усопшей в 1911-м, представлял собой пирс с длинными балконами, полусползший под воду. У подножья пирса среди деревьев забросили навевавшие воспоминанья разнообразные павильоны, билетные кассы и конюшни. Были две резные высокомерные рампы, что решительно вздымались в пространство. А крупнейшей постройкой — в том же стиле, что и павильон, — был роликовый каток. Это здание тоже полупоглотилось лесом.

Время было вечернее, и уши Николаса Болэна полнились ревом его роликовой погони за девушкой, за Энн, скоростной, по качкому и покоробленному полу из твердого дерева. Он слегка отставал, поскольку скользил вдоль по склонам, пригнувшись, когда она съезжала вниз; и потому она все время его опережала и с ревом носились они по кругу, содрогаясь взад-вперед на свету из восьми высоких окон. Болэн увидел, что у одного неразбитого стекла утихомирена луна, ахнул что-то вроде «ну смотри у меня» и заскользил на роликах еще быстрей, а в уши ему еще глубже врезался деревянный гул, и зеркальный столб, отмечавший собой центр зала, посверкивал в углу глаза; Болэн сокращал разрыв, пока Энн не перестала казаться облачной и неопределенной в изменчивом свете, а ясно засверкала перед ним короткой плиссировкой юбки, вихрившейся на мягких исподах бедра. И Болэн, бравадой растянув собственные способности, ринулся вперед на одном коньке, одна нога задрана позади, словно трюкач-конькобежец на голландской картине, сильно вытянулся весь перед собой, обмахнул рукой ее бедро и поймал ее за промежность. И тут же, за блаженство этого мига, рухнул ниц, ударился об пол, а нос его протащило, словно пятку киля, и он, растянувшись, выбросился на сушу, подбородок его упокоился, вытянувшись вперед, а он пялился в пухлый, призрачный пробел посередке ее трусиков. Энн Фицджералд, ноги расставлены, присаживаясь, деревянные колесики на шарикоподшипниках еще жужжали, рассмеялась сама себе и ему и сказала:

— Ну и придурок.

2

В такие дни жизнь кажется чуточку большим, нежели набивать песком крысиную нору. В тот день он поехал кататься на своем «хадсоне-шершне» и получил облегчение и удовлетворение. До поры до времени он просто был автолюбителем.

После долгого обхаживанья и взаимного доверия, произросшего из этого времени, Болэну случилось осознать, что никакого взаимного доверия из того долгого времени, что они провели вместе, не произросло.

У него имелось надежное доказательство — подтвержденное зрительное наблюдение, — что Энн в тот день виделась со старым своим наперсником по имени Джордж Расселл. Это оговаривалось соглашением. Сама по себе невеликая компенсация того, что она лишь годом ранее упорхнула с этой птицей в Европу, как раз в то время, когда взаимное доверие, как воображал себе Болэн, выросшее между ними, не должно было давать возможности даже смотреть на другого мужчину. После, между ними же, случились месяцы нутряных выпадов, от которых они оставались опустошенными, но, как он считал, «по-прежнему влюбленными». И вот опять Джордж Расселл поднял свою ухоженную голову. Его «Виталис»^{13} тяжко обволок всю землю.

Дело Болэна и Энн было причудливо. Довольно долго они чуть ли не постоянно виделись друг с другом утром, днем и вечером. Родители ее, Дьюк и Эдна Фицджералды, были светскими фикциями автомоторных денег; и Николас Болэн им не нравился даже на полстолько. Дьюк утверждал, что он лошадь, которая нипочем не дойдет до финиша. Эдна говорила, что он попросту не считается.

Но Болэн и Энн виделись каждое утро, день и вечер. Определенное количество этого времени неизбежно не тратилось ни на что хорошее. Для Болэна — да и для Энн — все это казалось одним из одержимых заклинаний жизни, пространственным пробоем, небесами.

Однажды, к примеру, были они на лодочке Болэна; он — в каюте, регулировал пламя параболического бутанового обогревателя. Энн — на койке с ним рядом, Болэн — в иезуитской истерике взаимного непонимания. Энн явно, прелестно этого ждала. И Болэн ей взял и выдал, вот так вот. Оседлывая ее, он заглянул под низ: от берега к берегу прыгала селедка, морская идиллия. Энн, с ее стороны, нипочем не следовало советовать ему придержать коней; поскольку один тревожный миг он вообще не мог запуститься. Она ободрительно потрепала его и сообщила, что мы теперь большой мальчик. Своими лодыжками она скользнула ему за колени. Болэн чувствовал, будто надувается, становится скрипучей поверхностью, а та расширяется, твердея и бледнея, что он метеозонд, подымающийся сквозь стратосферу, поначалу лишь сдутый мешок, с набором высоты он круглеет и тончает, затем — взрыв и долгое безумное паденье в океан.

После они вместе наблюдали закат на озере Эри; отбеленное водянистое солнце осторожно опускалось на горизонт и лопалось, как волдырь, сочась красным светом на ядовитое озеро. Можно было сосчитать семь труб «Электрической компании Эдисон»^{14}. С нежностью вдыхали они отходы «Химикатов Уайандотт»^{15}. Спали в объятьях друг друга на коллоидной, слегка радиоактивной зыби.

Назавтра он был слегка с похмела. Покурил травы и, как следствие, обрел понимание, что его стул поет блеклым голосом Дика Хеймза^{16}. Снаружи его настигло убежденье, что небо вулканизовали. Он попробовал позвонить Энн, а получил в ответ ее мать, которая держалась с ним прохладно. Болэну она напомнила, что все семейство пакует чемоданы ехать на ранчо в Монтану, и, наверное, лучше будет, если Болэн позвонит в конце лета.

У Болэна по-прежнему не умещалось в голове, что Энн даже минуту проведет с другим. От таких мыслей у него рвалось сердце. Ее семья его ненавидела. Из-за этого Энн всегда с неохотой принимала его в доме. Они знали, что он не работает. Они видели его на мотоциклах и чуяли, что он промотал свое образование. Теперь, по телефону, свиноподобная мать Энн сочла необходимым велеть ему дожидаться конца лета, чтобы позвонить. Болэн души не чаял в удовольствии, какое мог бы принести выстрел этой старой манде в хребтину.

— Бармен, — сказал Болэн, — у меня стакан протекает. — Он глянул на мигавшую снаружи вывеску «Бара Поншантрейн», видимую изнутри. — Вы когда-нибудь пробовали баклана?

Джорджа Расселла, другого, он не знал, но без всяких сомнений позвонил ему.

— Слышь, Джордж, — сказал он. — Я требую прекращения глупостей с твоей стороны.

— Ох, Болэн, — с жалостью сказал Джордж.

— Я хочу тебе помочь.

— Ах, Болэн, пожалуйста, только не это.

— Помню, как-то раз, Джордж, ты сказал, что не мог бы жить без лацканов.

— Я такого не говорил, — произнес Джордж учтивым тоном.

— Не могу жить без лацканов.

— Это неправда. Ты пьян или принимаешь наркотики?

— Правда это или нет, но почему ты так сказал?

— Я этого не говорил.

— Что бы это могло значить?

— Я этого не говорил.

— Что бы это значило? «Не могу жить без лацканов»?

— Болэн, — перебил Джордж. — Ты можешь с этим смириться: Энн встречается со мной. Можешь? — Про Джорджа Болэн мог припомнить лишь одно — таких, как он, стоматологи называют сопунами. Зубы у него были приличные — он приобрел их на аукционе имущества Вудро Уилсона^{17}. Джордж повесил трубку. Одной ногой Болэн — в пропасти.

Кто-то кинул мелочи в музыкальный автомат. Две пары, знакомые друг с другом, материализовались сентиментальным джиттербагом. Такое вытворяли друг с другом и швабрами моряки, когда сердце у них разбито на авианосцах посреди Второй мировой, джиттербаги на летной палубе, а камикадзэ налетают нанести свой смертельный удар; тот самый танец, что могли б исполнять боцманмат с главным старшиной в ста пятидесяти трех милях от Сайпана под военно-морской оркестр из восьмидесяти пяти человек, играющий «Шлюпку враскачку»^{18} на верхушке четырехсот тысяч тонн бризантной взрывчатки, при том что к ним приближается набожный японец на летающей бомбе.

Болэн направился обратно к своему столику, но тот перехватил какой-то чудик.

— Кто чудик? — спросил он у бармена.

— Вы.

— Я видел табличку в урыльнике, где написано: «Не ешьте, пожалуйста, мятные лепешки». К вам тоже относится. — Бармен напустил на себя смешок, закинув голову, чтобы Болэн сумел рассмотреть черные овалы-близнецы, разделенные черенком его носа. Он все равно пошел к столу, неся свежий виски. — Расскажите мне о своей семье, — сказал он чудику.

— Нас всего трое, — улыбнулся тот, — две собаки да змея. — Болэн посмотрел на него, чувствуя, как его мозг вкручивается в первую фокальную точку вечера. Человек поднял с пола одну свою галошу и поднес к собственному уху. — Я слышу Экрон, Охайо, — объявил он. Болэна покорило.

Человек на вид был неряшлив и изможден. Заметив, что Болэн смотрит, он похвалился, что прежде был чудовищно жирен.

— Угадайте.

— Двести, — сказал Болэн.

— Тепло. Пять лет назад я весил четыре восемьдесят. К. Дж. Кловис. Зовите меня Джек. — Натужно привстал. Ему недоставало ноги. Потом Болэн заметил костыли. У Кловиса не было шеи, не дороден, а голова его просто сидела в мягкой луже плеч. — Я потерял веса больше, чем сам могу поднять! — Он обратил внимание Болэна на различные уродства своего скелета, вызванные исчезнувшим весом. К примеру, бедра вывернулись наружу. — У меня стопы оплощали! Варикозные вены по мне всему выскакивали! Куда ни кинь, отовсюду опасность! — Он рассказал Болэну о двух своих друзьях с Верхнего полуострова, те оба весили больше четырех сотен и, как и Кловис, мучились болью сердечной оттого, что при таком весе не могли раздобыть себе щелку. Стало быть, дали обет сбросить весь этот излишек. Он сел на диету под приглядом врача; друзья его пошли на ломки собственного изобретения. Вначале он сокращался слишком быстро и, следовательно, пока тело его кормилось собой, заработал себе подагру.

— Затем разжился этой стариковской болезнью, гангреной, и потерял ногу.

— А давно это вы потеряли… ногу?

— Месяц. Но я себе раздобуду устройство — и справный стану, как золото.

— Говорят, недостающий член продолжает болеть.

— Ох, естественно, да. Случается.

— Как же другие толстяки выкарабкались?

— Как выкарабкались?

— То есть как они сократились?

— Нормально они сократились, — сказал К. Дж. Кловис, сердито глянув в сторону бара.

— В каком смысле? — спросил Болэн.

— Сдохли оба! — Кловис огляделся, елозя, выглянул в окно и неистово заерзал, а только потом вдруг поглядел на Болэна. — Я себе устройство раздобуду! — Руки его вспорхнули, как толстые птички.

— Сдается, что и раздобудете, Джек.

— Буду качаться и кататься, — произнес тот с истовым торжеством. — Справный, как золото! Потеху себе устрою! Вы понимаете, черт бы его драл?

— …да…

— Тебе точно говорю, всех улыбкой одарю! Дай мне шанец — я сбацаю танец! Только отчаль ты — крутну тебе сальто! Отчебучу трепака с потолка на полпинка! Справный буду, как золото! — При всей этой декламации глаза Джека Кловиса замерли, выдвинувшись на позицию. Болэн тоже замер — в пароксизме неловкости за него. — Это мой стих, — сказал Джек Кловис. — Берите или валите.

— Возьму.

— Я в профи податься могу, Кореш. Не забывайте. — Назваться Корешем — единственное, что не понравилось Болэну.

— В чем, — нагло спросил он.

— Дык ведь, заимев это устройство себе, я и за инструмент смогу взяться. Могу ста разными путями пойти. Вы, может, еще за милю услышите, как я хохочу и исполняю на каком-нибудь проклятущем инструменте. — Он сердито мотнул головой, описав ею угол в сто восемь градусов. — Как подумаю про тех других двух толстяков и чего им не перепало. Блин! слишком они тогда перемудрили. — Болэн подумал о двух толстяках, вздутых шариками внутри своих гробов, пока его старый друг замышлял себе искусственную конечность, совершенно волшебную в розовых пластичных и эластичных петлях.

Два человека сидели в поле формайки и не разговаривали. Болэн не мог принять облегченья электрического китайского бильярда, что расцветал для него. Даже без Болэновой благодарности тот плескал вокруг пастельными тучками и звонил в свои колокольчики, а несгибаемый игрок заплел два пальца вокруг рычага и ждал, чтобы аппарат вывел его победу из своего организма.

— Позвольте ваше ухо? — спросил К. Дж. Кловис, от ампутанта — вопрос пугающий. — Мне нужно ваше доверие. Вы же слыхали небось про фермеров, что с одного дерева собирают по десять цитрусовых. Слыхали про озимую пшеницу. Встречали, вероятно, выгнанные овощи. Я пока не могу об этом подробно; однако позвольте мне вот что сказать. Эти чудеса имеют особое применение применительно к нетопырям. А потенциал тут? Длинный доллар. Больше я ни слова не скажу.

Мое собственное устройство, — продолжал говорить он, — которое я намерен вот-вот уже иметь, само по себе будет чудом природы. Я в нем уверен. В нем будет больше подлинной выразительности, чем в натуральной конечности. Хоть я по-прежнему и монопод, это алюминиевое чудо станет переносить меня с места на место. Ваше имя и адрес? — Болэн ему предоставил. — Дайте мне допить в покое, сынок. И последнее — вот что. Вы ж не забудете, правда, что я значусь в «Желтых страницах»?

— Никак нет, сэр.

В баре и впрямь иногда людей встречаешь, думал Болэн, продолжавший пить. Постепенно он прекратил размышлять о невообразимом К. Дж. Кловисе; а принялся вместо этого нянькаться со своей одержимостью тем, что Энн может ему изменять. Подумал было позвонить в дом, но понял, что в голосе услышат его страхи. Более того, ее родители его немного пугали. По крайней мере, в своем мире они были хороши; а он казался плох даже в своем. Дорогая будь моею я тебя люблю. Еще «Черных-Джек-Дэниэлзов», сказал он, да пошустрей. Я клиент. Принесли.

— Я плачу, — сказал он, хлеща капустою о стойку. — Я хозяин сети куриных салонов с «вурлицерами»^{19}, и у всякой тушки для жарки, Класс А, на жопке мое клеймо. — Позднее воспоследовал некий совершенно теоретический спор, по ходу которого бармен сунулся лицом к Болэну через стойку поинтересоваться, как вообще можно вести окопную войну на луне, если при всяком шаге подпрыгиваешь в воздух на сорок футов. Болэн отвалился в ночь.

Он стоял перед дверью Фицджералдов, в потемках, на уме ничего хорошего. Энн наверняка спит. Внутри у него, где во тьме гнездились все тайны, в действие вступил некий «Дизниленд» кишок, выметывая из себя иллюзии, невпопады и ложные треволненья. С Болэном случился миг кошмарной малости. Он поддернул рукав узнать время и обнаружил, что часами более не владеет. Ему получшело. Он снова увидел, как может стать прославленным. Кованый латунный молоток на дубовой двери в нише гласил «ФИЦДЖЕРАЛД» строгими прописными буквами; сверху геральдические эмблемы, вточенные в сам металл, провозглашали тех или иных Фицджералдовых зверей на задних лапах; под ними же — пауза, в которой Болэн совершенно расфокусируется, задумывается о собственной смертности, нынешних временах и музыке сфер, после чего вновь сходится в фокус, — под ними же, стало быть, полукруг английских унциалов помельче предупреждал: «Не будите спящих псов». Делалось на заказ, заподозрил Болэн, микроцефальным автозаправщиком из Бёрбэнка.

Суровый Болэн приподнял молоток объявить о своем приходе, но замер на замахе. Скрип молотка изменил ему настроение. Мысли его омывались всеми теми шумами, что он терпеть не мог; особенно шпицами, ветряными колокольцами и оконными стеклами, завывающими под мягкими тряпицами. Он опустил молоток и отпустил его.

Затем подумал изо всех сил. Простоял без движенья долгий миг и подумал крепче некуда. И когда этого занятия с него абсолютно хватило, он медленно и твердо повернул ручку, открыл дверь, шагнул внутрь и прикрыл дверь за собой: правонарушитель.

На первом этаже все огни были погашены, в гостиной — тоже, хотя в воздухе, казалось, было достаточно светло, чтоб видеть, куда идешь; и на приставных столиках тускло сиял хрусталь. Он выбрел из гостиной в кабинет и закрыл за собой дверь.

Чуть ли не в первом шкафчике, где Болэн порылся, нашлись бренди и великолепнейшие гаванские сигары, какие ему в жизни попадались, легендарные «короны», «Рамон Альонес Номер Один»^{20}. У него потекли слюнки, не успел он одну прикурить. С первым синим клубом, развеявшимся в воздухе, он налил себе высокий глоток бренди. Вытащил из витрины Фицджералдово ружье «холланд-и-холланд»^{21}, подбросил его к плечу и в счастье своем уверовал, будто видит, как плоско на него налетают крупные нырки, проскальзывая под ветер и вспыхивая вокруг.

Услышали Фицджералды или нет? Слышны ли им были ружейные звуки, что он производил ртом? Громкие? Типа двенадцатого калибра? Он подошел к двери, постоял за ней, толкнул ногой, чтоб открылась, и выпрыгнул в проем, поводя в темноте ружьем. Если там кто-то был, ситуация прояснилась, и они предпочли не показываться. Болэн снова притворил дверь, держа ружье за стволы, возложил приклад на плечо и сел, уставясь в темное окно на еще более темные ветки, тыкавшиеся в него.

— Удовольствие не есть отсутствие боли^{22}, — сказал он вслух и заглотил весь бренди. Глаза его тут же переполнились слезами, и он забегал кругами по комнате, восклицая: — Я умираю, египтянка, умираю!^{23} — Затем он снова сел, снял ботинок, сунул дула «холланда-и-холланда» себе в рот и, прицела в глаза не видя, нажал большим пальцем на спуск. Раздался единственный, металлический, дорогостоящий и довольно церемонный английский щелчок. Он вытащил стволы изо рта и созерцательно заменил их сигарой.

Ощупывая ружьем путь перед собой, он принялся исследовать дом. В льющемся лунном свете поднялся по лестнице. Первой комнатой справа была ванная с утопленной ванной и форсункой душа на поворотной штанге. Болэн чиркнул молнией ширинки и стал мочиться в унитаз, тщательно метя в фаянсовые стенки чаши. Потом — и жест этот был совершенно аристократичен — перевел струю в центр. Шуму получилось много. Затем он спустил воду.

Болэн заткнул хвостик туалетной бумаги себе в задний карман, не оторвав ее от рулона, и вернулся в коридор. Бумага тихонько разматывалась за ним следом, словно бечевка спелеолога. Оглядываясь через плечо, он видел в темноте ее надежную полосу.

У двери первой спальни он повернул ручку. Дверь заело, она не желала открываться свободно. Он помедлил, затем хорошенько дернул. Дверь отстала с мелким скрипом. В зияющем пространстве стояла громадная двуспальная кровать, Фицджералд ниц, его супруга на спине лицом к потолку. Враг. Лишь несколько мгновений спустя Болэн осознал, что дверь пропускает сквозняк без помех и шторы из органди торчат в комнату, трепещут и шумят. Закрыв за собой дверь, он ощутил несомненный гул страха. Тот устроил себе штаб-квартиру у него под грудиной. Он сбился со следа того, что делал. Координация движений с ним рассталась, и он ненужно шумел ногами. Все равно ему удалось храбро добраться до края кровати и опустить взгляд на дула ружья, что покачивались под носом у барыни Фицджералд. Ему выпало припомнить тьмы изощренных способов, какие находила она, дабы сделать ему неловко. Вспомнил он и — глядя, как она эдак вот разлаталась, — что святой Франсиско Борха к монашеству своему был подвигнут ужасом при виде трупа Изабеллы Португальской^{24}. Подле нее и невидимый под уступом тени, ее супруг крутнулся в одеялах и разоблачил жену свою. Лишь в просторных боксерских трусах с ярлыком «Вековечье»^{25} явилась ее отвратительная фигура. Болэн расстроило видеть эдакое. Тут она зашевелилась, и он убрал ружье. При свете луны он различал, где вороненая сталь запотела от ее ноздрей. Теперь в комнате было полно сигарного дыма. Прямо у Болэна на глазах двое Фицджералдов слепо и замедленно сражались за одеяло. Она победила и оставила его дрожать голым. Он был пушист и причудливо сложен, как новорожденный страус.

Открытие, что Энн в ее комнате нет, все испортило. Теперь его сердила туалетная бумага, навеки вся в задирах и полосах. Он злобно подумал, не залезть ли ему на старуху, чтоб только их проучить; но ощутил, в общем и целом, что лучше не стоит. Освободившись от бумаги, он мрачно прошествовал сквозь синий свет, стряхивая пепел на ковер, кручинясь сердцем. Вот сука.

Он поваландался по верхнему этажу, на сей раз уже не слыша, как шевелятся Фицджералды, а затем направился к кабинету, слегка постанывая. Налил себе еще бренди, вновь подкурил сигару, залпом хватанул бренди и дерябнул стаканом о дальнюю стену.

Наконец его вниманье привлекли щелчки выключателей и лукавое шарканье комнатных туфель по ковру. К подножью лестницы выдвинулся язык света. Болэн заскакал по комнате, то и дело воображая, что отделается обычной трепкой.

То были они оба. Болэн теперь съежился на полке у дверей. От их внезапных голосов он повернулся и врезался носом в дверцу ружейной витрины, отчего та вообще-то захлопнулась. Паралич был ему знаком. Голос:

— Это, это, они что, где?..

Затем барыня Фицджералд уже оказалась в кабинете, мгновенно засекши разбитый стакан, ружье на полу и пятно бренди. Глаза ее встретились с Болэновыми. Поразившись, она вскорости довела до его восприятия свою радость от краха его как ухажера.

— Я, знаете ли, личность, — заявил Болэн.

— Пойдем.

— С клапанами.

— Тебе предстоит немного проветриться в нашей превосходной окружной тюрьме, — сказала она, придвигаясь к нему. — Тебе это известно?

— Я желаю извещения об увольнении.

— Нет. Ты сядешь в тюрьму, ничтожный, ничтожный ты мальчишка.

— А ну-ка назад, — сказал Болэн, — иначе от вашей головы останется столько, что в райке даже мухи не слетятся. — Он обернулся и с пяти дюймов уставился в книжные полки. — Когда гляну, требую, чтоб вы дали мне проход и я б ушел. Считаю до трех. — В шкафах он увидел, как только сфокусировал взгляд с такой близи, множество интересных томов, не в последнюю очередь средь них — несравненный «Лавенгро» Борроу^{26}. Но Ля Фицджералд отвлекла его. Когда он обернулся вновь и двинулся к выходу, она визжала и тянулась к телефону. Он протиснулся через узкое окно в сад; всякий отводок куста разом кусал; он был весь в темных, набитых корой укусах до красного мяса.

По садовым клумбам он прошел на четвереньках. Шел не как мужчина, на руках и коленях — но с отрывистой раскачкой членов, держа голову повыше в целях наблюденья, охотясь и не сбавляя хода. Это вельд, думал он, и вот так поступают львы.

Я веду игру с добычей, думал он, или нет?

3

Среди ночи Болэн часто просыпался, обуянный ужасом. Но ничего не произошло. Это следовало предвидеть. Не вызывать легавых — в точности черта Фицджералдова снобизма. Имя в газеты попадет.

Позавтракал он с матерью, вернувшейся с ранней партии в гольф. Волосы в ловкой атлетической скрутке, она хлопнула свои шоферские перчатки подле бодрой сумочки цвета бычьей крови. Излучая холодный наружный воздух, она вынесла их завтрак на веранду. Сегодня она орлица, отметил Болэн. К круассану она потянулась лепной рукою Гибсоновской девушки^{27}.

Отсюда им была видна река. Стол окружали телескоп, книги о птицах и кодексы сухогрузного мореплавания, по которым отец Болэна отслеживал на реке рентабельный тоннаж. («Вон пошел „Химикат Монсанто“^{28}, груженный по самые шпигаты! Деньги лопатой гребут! Не верь мне на слово, бога ради! Почитай „Бэрронз“!^{29}»)

Сквозь стеклянную столешницу, на которой ели, Болэн видел обе пары их стоп, вывернутых наружу на терраццо. Он смотрел, как его мать элегантно зондирует свой безрадостный завтрак чемпионов^{30}, омытый голубоватым снятым молоком. И по теплому отчужденью ее улыбки понимал, что сейчас она чем-нибудь его огорошит.

— Что такое, ма?

Ее улыбка воспарила из пшеничных хлопьев, непостижимая и хрупкая.

— Ты же знаешь папу. — Голос ее богат модуляциями терпимости, понимания. — Знаешь, каков он, ну, в том, что касается тебя, когда нужно сделать что-нибудь чуть, ну, хоть чуточку приличного или респектабельного, ты же знаешь, как он, как он, как он…

— Знаю, но прекрати.

— Что?

— Как он, как он.

— Как он хочет, чтобы ты просто воспользовался преимуществами своих самых очевидных преимуществ и вступил в фирму; и дело тут не в…

— Я не подвергну себя карьере в йуриспрюдэнции. Йуриспрюдэнции я напробовался в йуридическом анститюте.

— Понимаю.

— Да-с, в йуридическом анститюте.

— Да-да, что ж, я по правде считаю, что тебе следует знать: если ты повторишь эту речь перед ним… — Сказала она это просто и очень мудро. — …полезно будет рассчитывать на то, что мозги себе ты вправишь. Э, и хорошенько, я бы сказала. — Она категорически воздела тонкую руку, держа ложку на весу; и капля молока, словно бы из бледно-голубой вены у нее на руке, потрепетала на ручке, затем стекла в ладонь. Она обратила к ней взгляд. — Ты презираешь человека, который предложил дать тебе…

— Привязок.

— …дать тебе…

— Слишком много привязок.

— Дать тебе, как бы то ни было, передать тебе прекраснейшую юридическую практику во всем Нижнем течении.

— Слишком уж много вообще привязок у прекраснейшей йуридической практики во всем Нижнем течении.

— Но нет…

— Но нет, я хотел заняться чем-то полностью сам по себе, а возможно — и вообще не в Нижнем течении.

— Вот правда, Николас, заткнись, будь так добр. — Болэн положил в рот кусок горячей миндальной булочки в глазури и перестал разговаривать. Возможно, Дьюк Фицджералд в эту самую минуту нанимает кого-нибудь его убить, а он отправляет миндальную булочку в пищевод, который обречен. Он с приязнью взглянул, как его мать вновь воздела ложку и зачерпнула кусок хлеба и желтка из подставки для яиц.

— Считаешь, будто твое содержание возобновится.

— Ладно, прошу тебя, хватит. Я всегда сам себе средства раздобываю.

— Снова я бы этого не пережила, — упорно продолжала она. — Вроде прошлой Осени. Твой отец работает, а ты каждый день недели охотишься на уток и набиваешь нашу морозилку этими вульгарными птицами. А годом раньше ездишь взад-вперед по всей стране на мотоцикле. У меня голова кругом. Ники, у меня от такого голова кругом идет!

— Я вынужден стоять qui vive^{31}, чтоб не упустить духовную возможность.

— Ох да бога ради.

— Честно.

— И бедняжка Энн. Как я сочувствую ей и ее родителям. — Много ты понимаешь, подумал Болэн. В этих краях приходится тужиться.

— Мам, — осведомился он. — Хочешь мой девиз? Он опять на латыни.

— Выкладывай.

— Non serviam^{32}. Здорово, а? А на гербе у меня змея ногами шаркает. — Мать захихикала.

Никто б его тут не вынудил рассматривать мир как грязевую ванну, в которой прям-таки круто получать прибыль. Он изобрел шуточку в том смысле, что кровь всегда в красном, а смерть всегда в черном^{33}; и подумал: «Что за здоровская шутка!»

К тому времени, как тем же вечером до него добрался отец, Болэн, по тщательном изучении, обнаружил себя в дрейфе. У обоих мужчин в руках было по выпивке. Его отец закончил свой годовой медосмотр и уже пребывал в ожесточенном настроении. Ему ставили бариевую клизму. Если у тебя кишечная закупорка, утверждал он, «эта бариевая сволочь раскупорит сукина сына к чертям». Болэн сказал, что учтет на будущее.

Имелись неполадки с печью. Поскольку дом уже четыре поколения принадлежал семейству его матери, весь тот сектор был подвержен механическим неисправностям печи. Мистер Болэн ныне утверждал, что эта машина спасена из Английского канала, где принимала знаки внимания от корпуса немецких подводных лодок в 1917 году.

— Ее поставили нам в погреб, не тронув ни латуни, ни коррозии, во всей ее первоначальной славе. Трогательные судовые маховики, которыми регулируют жар, все заело в одном положении, поэтому нам остался единственный способ регулировки — открывать двери и окна. В зимние месяцы меня все больше не развлекает создание ложной Весны для шести кубических акров вокруг нашего дома. Счета «Вакуумно-нефтяной корпорации Сокони»^{34}за такую феерию обычно доходят до трех тысяч в день.

— Понимаю твои чувства, — нескладно произнес Болэн.

— Нет, не понимаешь. Вчера я узнал, что волнолом съезжает в реку на невообразимой скорости. Боюсь, если я не залью туда немного бетона, этой зимой мы утратим насосную станцию.

Болэн поднес холодный стакан ко лбу.

— Я и сам видел, что он осыпается. — Похрустел кубиком льда; иллюзия того, что крошатся его собственные зубы.

— Ты не представляешь себе, сколько все это стоит, — сухо заметил отец, глаза его освинцовели авторитетом.

— Но раз это нужно делать.

— Само собой, это-нужно-делать. Но о стоимости всего сожалеешь. Стоимость чуть ли не затмевает собою ценность насосной станции, которую пытаешься спасти.

Болэн уделил этому мгновенье спокойных размышлений.

— Может, и пусть тогда, — сказал он.

— И потерять насосную станцию! С незаменимым насосом!

— Что именно ты хочешь от меня услышать?

— Я хочу, чтоб ты мне дал совет. Мне бы хотелось услышать твои мысли.

— Продай дом и купи что-нибудь с двускатной крышей где-нибудь очень глубоко на суше.

— Ох, ну если ты что-то замышляешь.

— Сколько в этом смысла, а?

— И, возможно, тебе следует полегче вот на это нажимать, — сказал его отец, барствуя в аккуратности своего сшитого на заказ наряда. Он ткнул пальцем в выпивку Болэна, плеснувшую ныне на стену, а затем и стекшую по ней. — И если не хочешь пить, так и не наливай себе. Налить себе выпить, а потом выплеснуть все на стену — это не решение, знаешь. То есть в определенных кругах, возможно, и решение; но финансировать его я не намерен.

— Я купил эту выпивку в баре. Я ее владелец.

— Я попытался с тобой о волноломе поговорить, об этом недужном волноломе, который, если его не вылечить, сбросит мою дорогостоящую насосную станцию в реку Детройт, незаменимый насос, туго сбитый дощатый сарай и все остальное. Едва ли следует упоминать, что это разобьет твоей матери сердце. Ее семейство в этом заведении уже десять поколений; и эта насосная станция становилась свидетелем чертовой уймы их надежд и страхов. И будь я проклят, если позову в гости эскадрон профсоюзных ковбоев по шести дубов за штуку в час лишь для того, чтоб не пускать реку Детройт ко мне на газон и, полагаю, в конечном итоге в подвал.

— Ладно, — сказал Болэн, — я починю волнолом.

— Не делай ничего такого, что для тебя слишком грубо.

— Хватит уже меня задирать, — сказал Болэн. — Починю я тебе волнолом, но вот с этого момента всякого остального с меня уже хватит.

— Поступай как знаешь, мальчик мой. — Он выделил улыбку любви и понимания, которая производится в первую очередь нижней губой. — Тебе жить своей жизнью. В противном случае…

— Противном чему? — перебил Болэн, став уже какое-то время назад знатоком подобных юридических скачков, посредством которых на мошонке смыкается хватка, так сказать — одерживается верх.

— В случае, противном твоему исполнению некоторых разумных обязанностей в этих местах как основы для нашего предоставления, безвозмездно, твоего содержания, я не понимаю, как мы можем позволить тебе продолжать в том же духе.

— Вот ты и промазал, — сказал Болэн. — Я бы все равно это сделал. Очень жаль.

— Я с улыбкой выдержал сколько-то месяцев твоей бесцельности, пронизываемой лишь нелепыми путешествиями по стране на мотоциклах и в автомобилях со свалки. Я просто считаю подход к обретению себя согласно «Рэнду Макнэлли»^{35} слегка ошибочным. Да будет тебе известно, что я позволю тебе тихариться в доме в ожидании твоего очередного ужасного мозгового штурма. Мой довольно обычный человеческий отклик заключается в том, что мне вовсе не хочется ходить на работу перед лицом подобной праздности. С моей стороны, разумеется, глупо было воображать, будто праздность эта невозможна без того, чтобы я ходил на работу. Как только я это увидел, так сразу понял, что могу, по меньшей мере, получить удовольствие от того, что начальником стану я. Понимаю, что это все тщета; но меня она приводит в дешевый, однако нешуточный восторг.

— Ты выразился очень ясно, — с восхищением сказал Болэн.

— Иными словами, — любезно произнес его отец, — чини волнолом или вали.

— Ладно.

— Ты его починишь?

— О, отнюдь.

— Тогда придется съехать, — сказал отец, — тебе придется валить.

Они немного погуляли. Вечер был приятный, и садовые клумбы пахли лучше, чем запахнут впоследствии, когда их укроет летняя растительность.

Наутро они побеседовали на подъездной дорожке. Теперь ум отца снова сосредоточился на его судебных делах. И беседа Болэна не удовлетворила, как это было накануне. Вот уж отец его стоял со шляпой в руке, скучая до слез.

— С тобой тут все кончено, — сказал он с приглушенной тревогой. — И что ты теперь будешь делать? То есть… что? В понятиях твоего образования ты совершенно подготовлен к… — Лицо его выглядело тяжелым и недвижимым, будто его можно было срезать от бровей до подбородка и снять все, не затронув кости. — …к… — Он отвернулся и вздохнул, крутнул шляпу в руке на девяносто градусов и посмотрел на дверь. — …ты мог бы…

Скука была заразна.

— Я мог бы что?

— Я б мог тебе найти место рекламщика.

— Non serviam, — сказал Болэн, — я перенацелился.

— Что это, бога ради, значит?

— Вообще-то я совершенно без понятия.

Они поцеловались, как двое русских.

— До свиданья.

В ту же минуту, как отец его уехал, у Болэна заболел геморрой. То же самое предшествовало последнему мотоциклетному путешествию, начавшись с отвратительной фистулы, что сразилась вничью с шайеннским пенициллином на восемьдесят долларов. От нескончаемых сидячих ванн в хлипких раковинах блошатника ноги у него сделались, как у бегуна на милю. Болэн знал, что решающий поединок недалек.

Болэн чувствовал, что неправильно он вечно держится до последней капли крови. Текущая нисходящая нота была мгновеньем. Он слишком долго прожил со всеми раздражителями домашней жизни, мелкими дебатами и соперничествами, какие создавали ничтожные помехи его счастью. Подобные встречи всегда сопровождались неким унылым нагроможденьем шуточек. В итоге его погребало в херне светской суровости, а та превращала его во вздорного тунеядца par tremendoso^{36}, о чем сам он сожалел.

В прошлом он бегал туда-сюда по Америке, не в состоянии отыскать эту апокрифическую страну ни в какой ее частности. Его адреналиновая кора изрыгала столько отходов энергии, что происходило много чего изумительного. И он преднамеренно изо дня в день менял свою шоссейную личину; а потому по всей стране его разнообразно вспоминали по опрятному платью, полной противоположности оному, его упорному собирательству «данных», произвольному и циклоническому произнесению речей, клятвенной преданности его матери и отцу, регулярному стулу, симпатичному, довольно расхристанно организованному псевдомадьярскому лицу, крохотной библиотеке и транзисторизованным машинкам, запираемым в канистры для боеприпасов, предполагаемой коллекции сухих завтраков минувших лет и привычному параболическому курсированию по всем США с сопровождающими крупными неприятностями, погонями и маленькими драгоценными гаванями спокойствия либо странных нежностей соответственно сценариям разъездных коммивояжеров, когда неприятелю выставлялись декларации суровой личной вражды размерами с рекламный щит, сотни улочек глубинки запруживались прискорбными глаголами и существительными, острыми, тяжелыми и такими, что громоздились баррикадами и танковыми ловушками в мирных летних деревеньках, где никто на неприятности не напрашивался.

Почти со всех сторон это требовало небывалых усилий, таких, с какими он сам был бы рад покончить. И вот, вновь на этой грани, он ощущал в уме громовое напряженье.

4

Люди объявляются.

Слишком уж долго не переставал он выглядеть ошарашенным. Часто думал: «Быть большей свиньей я б и не мог». Интересуясь лишь тем, после чего не наступает похмельного завтра, он отслюнивал обманные разговоры, от каких все, кто их слышал, неловко ерзали.

Когда он закрывал глаза, Энн, казалось, проносилась по кобальтовому небу, прелестная переводилка на жестком Птолемеевом куполе. Всякая комната расседалась по углам. И с чего бы кому-то в изобилье поздней весны воображать, что зима неподалеку, чешет себе яйца в какой-нибудь мрачной чащобе?

Он грезил и грезил о своем отрочестве, когда тратил свободное время на просмотр медицинских фильмов, таскал с собой револьвер и ходил повсюду, нипочему, на костылях.

Ныне его интересовало, как люди слушают.

Он их слышал. Совершенно оклопев на каркасной кровати, он нашарил лапой на стене выключатель. Вот они тут: собаки. Он слез с кровати, загнав тень цвета замазки к верхушке лестницы. У подножия ее к унитазу текло море шерсти. Он слышал, как они по очереди лакают. Его будоражило и пугало. Он чувствовал, как из груди у него торчит длинный, жуткий прямоугольник пространства и доходит аж до первого этажа.

Назавтра он отправился смотреть кино про Аравию из «Серии всемирных приключений»^{37} и много часов не затыкался о «Смерти в Африке». Две тысячи лет пустынной жары превращают человеческое тело в невесомый гриб-пылевик, из которого можно сделать полезный каяк, раскроив брюшко. Брать с собой на рыбалку. Показывать друзьям.

Он позвонил Энн на ранчо.

— Тебя арестовали? — поинтересовалась она.

— Пока нет.

— Ох, ну что ж. Я не знала, что они станут делать.

— Я этого никогда не забуду, Энн.

— Я б так и подумала.

— Быть большей свиньей я б и не мог.

— …ну… — двусмысленно произнесла она.

— На ранчо все хорошо?

— Тут этот новый десятник, — ответила Энн, — он как бы такой прекрасный гад.

— Я сам с собой управлюсь, — сказал Болэн.

— Очевидно, ты так и считал, — прокомментировала Энн, — когда той ночью устраивался на каминной доске…

— Вообще-то на полке.

— …и орал вороной — как ворона — на мать. Это кое-что — в общем и целом тянет на приз.

— У меня уже есть, — загадочно произнес Болэн.

— Николас, ох…

— Ты плачешь.

— Этот звонок… заметно дорожает.

— Ты же плачешь, правда?

— …Я…

— Я вижу тебя, — ясно начал Болэн, — почти богиней, волосы твои текут, а за ними Северное Сиянье. А ты мне говоришь, что это дорогостоящий звонок. Когда у меня в голове твой портрет, который абсолютная классика. Уровня чего-то А-1. — Напротив подбородка Болэна три отверстия: 5Ø, 10Ø, 25Ø; крохотный поршень грезит о поршнетке; со всех четырех сторон стекло, круги волосяного сала отпечатаны миллионом линий волос, а под ними — дубленого цвета поднос, исцарапанный именами, цепочка и справочник.

— Николас, — сказала Энн, — попробуй выдрессировать в себе здоровый ум.

— С какой целью?

— Счастья и искусства.

— О боже мой. — Он быстро завершил и повесил трубку.

Двинь дверь, и она сложится. Выхлопы и автомобили. Я очутился в той роли американского корпуса, что дурно пахнет. На лике государства стригущий лишай. Эти женщины. Ну правда. Все они изумительно двуглавы. Улыбаются с обоих концов. Янус. Своя подлива у них — что собачий корм. Я всяких выдерживал. Некоторые руку задерут, а там острота пристойного европейского чеддера. И вся эта болтовня об искусстве. Я знаю, к чему это у нее приведет: лишь больше невоздержанности во имя его. И всякое вроде отреченья от нижнего белья в знак протеста против того, что ЦРУ прослушивает ее телефон.

Что уместно, кирпичную стену напротив украшает вывеска ручной покраски: усталый Дядя Сэм в красном, белом и синем тянет смиренные, умоляющие руки к смотрящему; скошенный подбородок опущен, являя подлый скат его рта, который говорит: «НУЖНО ВЗБОДРИТЬСЯ». Болэн приблизился, потрясенно увидел подпись: «Вывески К. Дж. Кловиса». Вернувшись в будку, поплескался в «Желтых страницах» и нашел его имя.

Болэн зачарованно вздрогнул, видя еще одну, дальше по переулку, что заканчивался в четверти мили впереди синей роскошной цистерной пропана; другой конец, маленький пробел грязного неба, вроде паузы между концом торцевого ключа, поднесенного, вообще нипочему, к глазу, небольшое пространство и — в центре — красная старомодная телефонная будка, где он сказал свое слово. Играло радио, его лютую музыку оспаривала остервенелая свара «электрических помех». Не годится такое для счастливого мальчика. То была страна крысиных войн, темный феод бактерий, младшие капралы с шестью паучьими ногами.

Дальняя стена, над пропановой цистерной, между сточных труб, исполосованных окислением, другая вывеска, эта изображает смуглую андалузскую красотку, возможно, чуточку буквально. За нею высится линия муниципального горизонта, щупальца и куски зданий, во всеобъемлющей мерзости среды обитанья; самые кончики ее пальцев, пульсирующие и патрицианские, едва поднимаются над нижним обрезом; дешевые люминесцентные буквы провозглашают ее послание: «Друззя маво муша миня ни лубяд патужда я хиспанга жэншчына». Подпись — о боги! — К. Дж. Кловис. Под нею — его торговая марка, геральдическая лилия из кожзама.

Будь здесь Энн, она бы посмотрела на него, глаза кругом от многозначительности. Она б нипочем не увидала юмора вывески на следующем здании, изображавшей пятерку грубо нарисованных французских пуделей, выписывающих «СТРАНА ПАЛОМНИКОВ» техниколорной собачьей блевотиной по новоанглийскому пейзажу. Как бы она восприняла последнюю картинку, какую сумел отыскать Болэн, где «фермер» бросается на «домохозяйку», пойманную им за воровством, при лунном свете, у себя в огороде? Под нею: «Вот огурец, какого никогда не забудешь!»

Болэн, пылая нетерпеньем, несся, пешком, прочь из этого околотка; и в итоге оказался сидящим на поребрике. Вопрос был в том, видел ли он вообще всю эту дрянь. Вот в чем на самом деле был вопрос.

Осторожно вернулся он к телефонной будке, набрал номер Кловиса и молча прослушал записанное сообщение:

— Алло, э, алло, э, алльё вам там, эт ты, Боб, Марти, Джен, Эдна, Декстер, Дезмонд, Дезилу, Ди-Ди, Дэрил, собачий бой, кулачий корм…

У Болэна крыша ехала.

К своей чести, он спросил себя: «Я это слышал?»

Солнце падало далеко за кормой переулка.

Средь останков пружинного матраса пробиралась усталая крыса, полная решимости отыскать Путь.

В темно-буром кабеле лифта, на котором перед кабинетом стоматолога из «Рыцарей Колумба»^{38} на сороковом этаже свисал целый съезд стареющих монахинь, в тысячефутовом столпе голубого пыльного света лопнула еще одна микроскопическая прядка.

Некие солдаты выдвинулись на позицию.

Инженер в Менло-Парке^{39} размышлял над возможными почтовыми ящиками будущего.

В полусвете кабинета ярыжка имел машинистку; домохозяин, шпионя из технического чулана, до боли в глазах напрягал зрение в не слишком хорошем свете и считал, будто видит, как две посудные терки «Брилло»^{40} не поделили сосиску.

— Не претендую на святость, — заметил Болэн.

Одна нога охромела, карман чесался от нехватки в нем его старой волыны, его старого Хартфордского Уравнителя^{41}.

От миллионов звучных, незримых фортепианных струн вся страна раскачивалась окрест телефонной будки величавыми, страдальческими кругами. Болэн чувствовал, как она гудит через истертую черную ручку складной двери. Справочник, с его тысячекратными экспоненциальными объектами ссылки, бил чечетку тайной жизни нации.

Вот он ушел, думая об Энн: невозможно не воображать себя и Энн в некоем космическом двойниковании; они плывут в курчавом кучево-дождевом облаке, коллаж святых говорит: «Вот пересеклись».

И, представляя себя в высоких интерьерах Горного Запада, он думал о старых мотоциклетных выездах. Посмотрел на «хадсон-шершень» и спросил: сгодится ли?

5

«Хадсон-шершень» возникает в устье долгого изгиба, двухполосная сельская дорога в горах Прайор Монтаны. Голые потеки в облесенной стране, ледниковые морены, осыпи щебня, словно лакающие языки, шалфей на дне ручьев, осины и тополя. За кренящимся «шершнем» грохочет самодельная повозка на четырех шестислойных восстановленных колесах с фабрики «Файерстоун и компания»^{42}. Повозка есть дело рук водителя, Николаса Болэна. С гнутой цыганской крышей, стенки — сетки от комаров со стойками из твердых пород. Внутри спальные скатки, канистра для боеприпасов, наполненная книжками в бумажных обложках, стопа пластинок Джанго Рейнарта^{43}, дешевый японский магнитофон; грохоча с борта на борт в повозке без рессор, пастушья печка, похоже, господствует над всем; ее трубу можно совать в асбестовое кольцо в крыше и навесе, опускаемом, чтобы закрыть боковины. Есть «винчестер .22» для походного мяса. Есть удочка.

Болэн погулял по Ливингстону, руки глубоко в карманах, голова глубоко в раздумьях, ноги глубоко в темной таинственности сапог. Зашел в «Ранчерскую одежду и седла Гоголя» примерить обувь. Денег у него не было, но хотелось затей. Он чувствовал, что, если сумеет напасть на правильные сапоги, все станет лучше. Горло у него болело от понимания, что столкнуться в этом городке с Энн ему отнюдь не будет невозможным.

— Драсьте! — Продавец. Болэн сел.

— Сапоги, — сказал он.

— Что будет угодно?

— Ничего, кроме сапог.

— Ладушки.

— На счет запишете?

— Живете в городе?

— Ну еще бы, — сказал Болэн.

— Так ступайте к ней, — сказал продавец. — А начнем мы с вами вот с чего. — Он снял пару сапог с витрины. Упер каблук одного себе в левую ладонь, а кончиками пальцев правой поддержал его носок. — Вот какой экземпляр очень ходко идет у нас тут, в Стране большого неба. Весь сделан в Америке из телячьей кожи, а труба голенища высокая, как у старины Бизоньего Билла^{44}. Этот сапог могу вам предложить в отделках грубой буйволиной, натуральной кенгуриной или антикварного золота…

— Нет.

— Нет что?

— Не подобает ковбою наряжаться каким-то фруктом.

— Так, послушайте-ка вы меня. Я только что продал пару сапог рабочему ковбою в розовой водолазке и ботинках из кожи азиатского буйвола с контрастными накладками.

— Злиться совсем не обязательно.

— Я продал пару двуслойных из передубленной подпружьей кожи пекари с персиковыми союзками настоящему мужчине. А вы мне говорите «фрукт».

— Никто не просил вас быть таким врединой из-за этого.

— Ладно, ну его. — Продавец настоял на том, чтоб они пожали друг другу руки. — Давайте всунем вас в парочку.

— Теперь я хочу теннисные туфли оттенка мокко.

— Я думал, вам сапоги нужны.

— Если я пойду босиком, вы мне мизинчики накрасите в «антикварный пармезан»?

— Сэр.

— Да?

— «Ранчерская одежда и седла Гоголя» не нуждается в ваших покупках.

Болэн вышел в перед магазина, шагнул к рентген-машине, щелкнул выключателем и приблизил глаза к окуляру. Сбоку у нее была ручка, управлявшая стрелкой, которую Болэн направил на memento mori^{45} своих скелетных стоп на зеленом, как бильярдный стол, фоне. Он вдруг увидел, как не будет жить вечно; и пожелал подправить себе жизнь, прежде чем умрет.

Болэн уединился в номере и несчастно продремал до вечера. Проснулся он, думая о том, как однажды ночью встал лагерем на Континентальном водоразделе и тщательно нассал в Атлантический бассейн. Теперь он не был уверен, что следовало. Он попробовал вообразить, как говорит «пока-пока» убывающей лицемеризации; и привет боевокличной интеллигенции краснокожей возможности с Энн как смутным шайеннским суккубом — полная выделка оленьей кожи.

Но под его окном в Стоунхендже бензоколонок дрейфовали заправщики. «Заливай!» — казалось, говорила Америка. Голубой, сверкающий столп четко опустился под смазочной установкой, и «тойота-корона» рванула в монтанскую ночь. Эй! Вам Подарочные Марки «Золотой Колокол»^{46}! На фоне далеких, зримых гор заправщики стояли у радужной волнистости «Марфака»^{47}.

Все окна были открыты прохладному высокогорному вечеру; под одеялом арендованной постели Болэна вдруг настигло убеждение, что он зарыт в какой-то теневой сопатке Америки. На сосновой стене над головой — календарь «Пива Великие Водопады»^{48} с репродукциями Чарлза Ремингтона^{49}: волки, бизоны и одинокие ковбои, пытавшиеся утверждать, что со своими траченными глазами и изнеможенными донельзя лошадьми они имеют право на весь континент. Джордж Вашингтон пробовал то же самое: швыряя монетки за реку, он увел Америку у англичан. Болэн даже мог понять, как в первые дни индейцев, ориентированных на индеек и тыквы, извели нестреляными мушкетонами, парусными судами, географическими картами. Ровно так же, чувствовал Болэн, как макадам и банковские счета лишают его возлюбленной.

Это, ощущал он, была еще одна мигреневая весна. Он сел и куснул яблоко, симпатичное, холодное «северный лазутчик»^{50}; кровь на белой мякоти; зубы портятся; зубной камень; признак низших порядков; сбрось их у стоматолога; поднови-ка их, ну, ты.

Спать.

К. Дж. Кловис, бывший толстяк и предприниматель крупномасштабных «прибамбасов» значительной стоимости и выгоды для себя, сидел в своем «Моторном доме Додж»^{51}, высвобождая прозрачную смазку в блестящий металлический сосок на верхнее сочленение своего устройства. Он восхищенно улыбнулся сточенным на станке фаскам его «колена» и увидел, как маленькие четверти-арки шарикоподшипника светлеют от масла. Аккуратно пришнурованный к алюминиевой ноге со своим собственным носком в ромбик, хорошо сработанный тяжелый кожаный ботинок казался вполне как дома.

Перед ним бормотал встроенный телевизор: программа Джонни Карсона^{52}. Кловис щелкнул его выключателем и раскатал на обеденном столе два чертежа, прижав их углы тяжелыми монетами какой-то иностранной валюты, которые выудил из карманов. Чертежи изображали модель башни-нетопырятни, которую Кловис построит для Америки: современная всеобщая инженерная разработка нетопырных анклавов во имя сокращения вредоносных насекомых по всей земле. На чертежах привлекательность конструкций не скрывалась; они величественно вздымались от лепных бетонных устоев и были оборудованы стильными крышами из колотого гонта, увенчивавшими три уровня отверстий, сквозь которые могли проникать летучие мыши. Поэтажный план, если его так называть, создавался, в общем, на основе великого храма Механтапека на высокогорьях Гватемалы. То есть «монахи» в данном случае — нетопыри — обитали в отдельных, но связанных между собой цепочках келий, грубо продолговатых в поперечном сечении, и каждая дебушировала в центральный желоб, сиречь говносток; сбор из него, ценное удобрение, можно было продавать для покрытия амортизации самой башни.

Нетопырная башня требовала шестнадцати сотен долларов на материалы и постройку. На готовое изделие Кловис пришпилил ценник в восемь тыс; и считал себя готовым к торгам до пяти. Не ниже. Уж точно не в стране, где москиты переносят энцефалит. Далее записка Болэну, который перепритерся и не станет служить: предлагая ему должность бригадира в предприятии, занимающемся возведением определенных конструкций по борьбе с вредителями, в высшей степени инженерный род сдельщины. Финансово никаких препон. Требуется настырный молодой человек с намерением не упустить ключевую возможность. Направлять мне Кловис/Нетопырник, до востребования, Опорос, Северная Дакота. Всего наилучшего.

Кловис добрался до кормы и начислил себе на сон грядущий: одиннадцать пальцев ржаного в кружке для корнеплодной шипучки, — и удалился в туалет произвести быстрый залп; чарующее устройство: машина уничтожала экскременты пламенем. Кловис стоял в ныне тугодумственном одиннадцатипальцевом изумленье, пока солдатики принимали приговор огня. Словно жареные зефиринки, держащиеся за руки, они становились простыми тенями и исчезали.

За миг до того, как он уснул в удобной двуспальной постели, ему начало взгрущаться. К. Дж. Кловис имел полное право верить, как и верил, что никакой радости нет в том, чтобы иметь очертания кукурузного амбара под брезентом и иметь лишь одну ногу. От устройства его уже тошнило. Он выглянул в высокое слоистое окно на Стрельца в близком ночном небе, чувствуя тупую боль слезных протоков у себя под глазными яблоками; и подумал, скоро настанет…

Рано поутру под окном у Болэна вообще никто не движется. Вдоль всей обочины углами выстроились машины, пикапы и бортовые грузовики. Улица пыльна перед скатанными маркизами, обыкновенными лавками в краю, где «Монтгомери Уорд»^{53} торгует пастушьими седлами. Башня абсарок^{54} на южном конце Главной улицы; к востоку от городка рыба из беленых камней украшает табачного цвета горный склон, ее спинной плавник преувеличен там, где дети со своими камнями заходили слишком далеко.

В этот самый миг Болэну следовало бы видеть Энн. Неужто он боится ареста?

Какое-то время назад, когда Болэн и Энн только повстречались и так заинтересовались друг другом, Энн отправилась в Испанию с неким Джорджем Расселлом, молодым компаньоном ее отца. В Энн-Арборе у нее развилась реакция на бесплодную группу богемных игроков в бридж, что ошивались в Союзе^{55} и с кем она, как художник, проводила время. Джордж, кто хотя бы казался решительным, каковым ее новый друг Болэн не был, убедил ее совершить это путешествие. В отличие от игроков в бридж, думала она, Джордж такой тип, кто способен принимать и передавать силу, большую силу «Дж. М.»^{56}. Тем не менее ее общественные представленья были таковы, что она оказалась способна, невзирая на свою увлеченность Болэном, провести пробный прогон для своего европейского путешествия с Джорджем в детройтской гостинице. В том, что касалось Энн, он оказался едва приемлем. Финансовая сметка Джорджа не соответствовала его спаленным уменьям. Он казался зловеще неподходящ.

Скобочно: именно расстройство Болэна подтолкнуло его к первому мотоциклетному путешествию через всю страну. Ее отъезд вызвал в нем такое безрассудство, что он перенапряг мотоцикл и порвал цепь передней передачи под Монро, Мичиган (домом Джорджа Армстронга Кастера^{57}, кто отправился на Запад^{58}), на скорости семьдесят миль в час; и оба колеса замкнуло. Он попал в долгую ленивую последовательность косинусоид, прежде чем совершенно предался земле во взрыве грязи и асфальта, вслед за коим забили три изящных фонтана гравия; последний омрачил черты падшего мотоциклиста лишь на единое мгновенье того года. Не последовало никаких серьезных травм; лишь множество унизительных дорожных ссадин. Девять дней спустя он во весь опор уже мчался к Побережью.

Раздумья об Энн упорядочивали старанья Болэна; любое прозрение, получавшееся из нынешней свободы его состояния, сколь безответственной бы свобода эта ни казалась, в итоге счастливо отольется их матримониальными радостями. Он расскажет ей обо всех своих чумовых деньках. Он ей расскажет о своем мотоцикле в горах, о голубом глянце гололеда в Юте, когда он спускался по западному склону гор Юинта к прекрасным бесснежным городкам, багровым от холода; о том, как ел сэндвичи с кровянкой три дня, пока стоял лагерем в пустыне Эскаланте и на плато Водолея. Почти ни словом не упомянет красотку, которую то и дело кобелировал у входа в свою нейлоново-поливиниловую экспедиционную палатку «Эдди Бауэр»^{59}, чей международный сигнальный цвет жженого апельсина привлек внимание охотника на крупную дичь в лесу; охотник этот наблюдал такую наплевательскую ебаторию в свои «лейц-триновиды»^{60} 8×32. Та же девушка, что купила ему «Сиреневый бриллиантин Флойда Коллинза», чтобы волосы его на мотоцикле оставались на месте, показала ему кой-какое Американское Пространство под Элко, Невада, в кустах у железнодорожной ветки. Ей нравилось, когда он говорил ей, что он дурак стопроцентной выдержки, который родился стоя и пререкаясь. То была прелестная осень — соколы спрыгивали с заборных столбов, словно маленькие самоубийцы, но лишь улетали прочь; осень гоночных шин «Данлоп К70», окружавших хромированные спицы, рисовавшие в ночи блистающие звездные пейзажи. «Мне только авто подавай, — говорила она. — А с таким и радио не включишь».

Увидеть сейчас Энн, ну, неважно. Я без средств. Хочу унижаться почтовыми переводами. Поцелуй меня. Я не из твоих никудышников.

По пути на Запад от реки Боулдер бортовые грузовики оставляли за собой громадный султан пыли. Та замывала собой боковины на виргинских соснах, высоко вздымалась за грузовиком и краснела в раннем утреннем солнце. Пластинки Джанго Рейнарта Болэну играть было не на чем.

Он подумал, как они вдвоем становятся единым целым, и эта мысль ему не понравилась. Тень блендера «Уэринг»^{61}. Если не толковать о чистом супружестве, он не видел, почему это чем-либо лучше бильярдных сшибок, отмечавших их непредсказуемые многолетние хожденья вокруг да около друг друга.

Если б только увидеть ее. Вот в чем вся штука. Не мысль. Штука определенной весомости. Они бы бродили средь костей старого бизоньего сброса^{62}, подбирая чешуйки яшмы и обсидиана, то и дело останавливаясь ради той первобытной румбы, что ведома всем мужчинам. У нее была б «виктрола»^{63} для его пластинок Джанго Рейнарта. Они бы кренились и дергались от залитых зарею предгорий до сладкой, разбитой закатом предельности высокого одиночья^{64}.

Зависнув в неопределенности — вопрос с Кловисом, чье письмо, причудливо изложенное, предлагало Болэну возможность производительного движенья, комплект скобок для вот этого другого. Но отвечать на предложение Кловиса его немного пугало, как прыгать с поезда, — не из-за того, что оно непосредственно соизволяло предоставить, но из-за того, чем грозило на дальнем пробеге. Раз начав, как остановиться? Как вообще бригадир на стройке по борьбе с вредителями уходит на пенсию?

Он написал Кловису и сказал: я весь ваш; приходите и забирайте. У меня оперативный радиус пятьдесят миль, нужда в: чистом постельном белье, алкогольных напитках в разумных количествах, безопасных наркотиках, одной зубной щетке «Тек» с натуральной щетиной и резиновой массажной накладкой для десен, деньжатах, достаточных, чтобы стирать или латать четыре пары «Ливайсов», четыре ковбойские рубахи вырви-глаз, восемь пар армейских носков, одну непромокаемую куртку «Филсон»^{65}, жилет на пуху, один спальник в форме мумии, одну пару походных ботинок на «вибрамовой»^{66} подошве, одну пару сапог «Нокона-Элеганте» с ковбойскими каблуками и голенищем-трубой, один шейный платок от Эмилио Пуччи^{67}, одну пару артиллерийских варежек с выделенным указательным пальцем и один смокинг «После шести»^{68}.

Он принял, иными словами, предложение Кловиса с ощущеньем, что с добавлением этой работы к распорядку дня жизнь его может восстановиться, как замороженный апельсиновый сок.

Непреклонно представит он себя вниманью Энн таким манером, что выйдет за пределы простой ссоры и вызова полиции.

Он станет легендой.

6

Сейчас пять часов утра Четвертого июля на ярмарочной площади Ливингстона, Монтана.

Накануне Болэн сидел на трибунах в нечестивой зачарованности Тони Хаберером^{69} из Подковы Мула, Техас, кто объявился на брыкающейся лошади, которая, по ощущенью Болэна, была сравнима с безупречными фаэнами Эль Вити^{70}, что он видел на Пласе-Майор. В один миг, утишившись у себя в уме, Хаберер, стоя в стременах, голова лошади между стоп, задние ноги ее высоко у него над головой, позвоночник изящно выгнут от талии назад, левая рука высоко в воздухе и так же невозмутима, как двадцатидолларовый соломенный «стетсон», покоящийся на голове: череда вот таких вот — иногда отраженных, с лошадью на задних ногах, танцующей в воздухе шимми, шпоры в электрическом контакте с плечами необъезженной лошади, потом вниз, потом вверх, затем вниз, покуда с трибуны судьи не дунет временем и лошадь не выгнется дугою по всему песку чокнутым галопом; наездник на подхвате бок о бок с брыкающимся, сумасшедшим животным, тот, что на мустанге, тянет к нему руки и покидает седло, скользит рядом с другой лошадью — необъезженный по-прежнему сам по себе брыкается дикими дугами с пустым седлом — и приземляется на ноги к: мгновенному замедленному движенью. Хаберер переходит к загону для мустангов с безукоризненным самообладанием; сафьяновые перчатки, обработанные ланолином, одним пальцем касается полей совершенного светлого «стетсона» с высящейся тульей; рубашка элегантно блузится складками мятого чернослива; линялые, слишком длинные «ливайсы» спадают к ятаганным сапогам, затуманенным инкрустированными кожаными бабочками. Болэн весь в поту: Пусть это буду я!

Но в пять часов поутру Четвертого июля на арене ярмарочной площади Ливингстона, Монтана, назавтра после того, как выезжал Хаберер, Болэн съежился в положении «на старт» в загоне для телят. В загоне по соседству к доскам пятилась его подседельная лошадь, Джим Дейл Болин, арканщик с песчаных дюн Западной Небраски, скользнул хондой^{71}по своей веревке и сделал петлю. Два раза крутнул петлей вокруг головы, метнул ее вперед удлиненной параболой и заарканил столб передней калитки; потом, запустив по веревке горб, сдернул петлю со столба, скатал веревку, снова сделал петлю, подвесил ее циркулярность рядом, чтобы тыл петли туго прижимался локтем, склонился далеко вперед над рожком, задницей упершись в заднюю луку, а шпоры позади, рядом с пристругой.

— Как будешь, — сказал он Болэну.

Болэн рванулся из телячьего загона, зигзагом по нивелированной земле. Джим Дейл дал ему фору, затем стукнул подседельную, которая вылетела прямо из загона, всадник привстал вперед, его веревка арканом уже вознесена на тот миг, что потребовался на поимку Болэна, затем метнулась, охватывая Болэна, затягиваясь вокруг его плеч на неуловимое мгновенье, Джим Дейл же Болин оттянул жестко свой конец веревки и закрепил вокруг рожка седла, чтоб Болэн перевернулся вверх тормашками, а длинная тонкая веревка в момент удара описала мягкую арку, между рожком седла и Болэном. Лошадь занесло, она встала — и, очень слегка сдавая назад, чтоб натянулась веревка, потащила Болэна. Джим Дейл уже его настиг, стягивал ему руки и ноги веревкой для связки телков.

Болэн лежал, чувствуя на губах и зубах песок. За трибуной судьи виднелись гора Абсарока, снег на высокогорье, долгие бродячие облака зацепились за вершины. Он вспомнил проигрыватель по вчерашнему громкоговорителю — «Я хочу быть подружкой ковбоя»^{72} — иголка перепрыгивала канавки, поскольку шесть мустангов в куски распинывали столбы под судейской трибуной.

— Еще два, — говорит Джим Дейл, лениво сматывая веревку между рукой и локтем, — и я тебя научу держаться в седле мустанга. — Болэн направляется к телячьему загону.

У Фицджералдов места были в ложе. Они почти единственные из зрителей родео не сидели на трибуне, а значит — обособились на островке среди пустых лож. Сидели господин, барыня и Энн Фицджералд с десятником Фицджералдов. Его наняли агенты по недвижимости, управлявшие ранчо Фицджералдов и ведшие их бухгалтерию за солидный куш. Звали его Бренн Камбл. Само ранчо находилось в распадке, заваленном списаньями со счетов, поскольку его сонно амортизировало Налоговое управление.

Бренн Камбл представлял собой молодого, сумрачно глупого человека из Мититсе, Вайоминг. Глаза его, маленькие и близко сидящие, намекали на альтернативный комплект ноздрей на другом конце носа. Несправедливо было бы брать необъяснимые пики недавней истории Камбла и оценивать его, не говоря о его прошлом; возможно, к примеру, что его во младенчестве несколько раз переехало автомобилем.

Одним из финтов Камбла было вытащить из кузова своего «джи-эм-си»^{73} седло и занести его в бар, где он пристегивал его к табурету, поставленному посреди танцевального пятака, и заставить весь вечер сидеть на нем какого-нибудь ярыжку, хлеща его до уссачки всякий раз, как только попытается спешиться. Время от времени Бренна Камбла подстреливали и подкалывали различным оружием; однако он не умер.

Камбл своего отношения к старшим Фицджералдам не таил. Он часто произносил: «Тюуу!» — в ответ на очевидные замечания Фицджералда, а иногда звал его г-ном Пижоном П. Щеглом.

Не скрывал Камбл и своей чесучей похоти к Энн. У Фицджералдов имелась небольшая банька у ручья, орошавшего все их ранчо; и однажды, когда ему полагалось ремонтировать головную заслонку, Бренн Камбл лежал в этой баньке под зеленым сосновым полом, чьи стыки между досок предоставляли ему пронзительный вид промежности Энн. Через два дня он спустил свою недельную зарплату на «полароид-свингер»^{74}, который сложил под половицами баньки в чехол для переноски коньков.

Мероприятия поскучнее, казалось, тянулись очень долго. Гонки в бочках, дойка диких коров, синхронизированная групповая езда местных верховых клубов, часто состоявших целиком и полностью из дам с ранчо с их сверхжирными задницами, никак не заканчивались.

— Давайте же поприветствуем Уэйна Балларда и его Летучие Белые Тучки! — вскричал комментатор после особенно дурацкого номера, в котором недокормленный лепненосец носился по арене, выделив по ноге двум крепким арабским скакунам.

В далеких высящихся Абсароках под елью Энгельманна один на один встретились суслик и гремучка. Горные тени, насыщенные ультрафиолетовым светом, сеялись сорок миль вниз по склонам к ярмарочной площади Ливингстона. А много, много выше этого противостояния двух обитателей ультрамонтанного леса в отрицательном тяготении похрапывал космонавт и лелеял нечистые мысли о шлюшке, которую повстречал не то в Ленинграде, не то в Киеве, забыл где.

— Публика, — медоточиво произнес комментатор, — хочу поговорить с вами о жыстокси к жывотным. Через минуту-другую сюда к нам выйдут мустанги. И как некоторым из вас, люди-добры, уже известно, опрыдленные группы доброхотов с особыми антиресами утвержають, что у нас в этом смыссе жыстоксь. А я хочу, добры-люди, чтоб вы на это глядели во как: если б вы не смотрели сегодня на этих мустангов, вы б бедолаг лизали на какой-нить почтовой марке. — Сильно, сильно далеко от трибун и лож комментатор в надежде воздел руки для тех, кому видно.

И объявил шесть следующих наездников в программке.

Первым был Чико Хорват из Прея, Монтана.

— Испытаем лошадку, ковбой! Призовые деньжаты ждут тебя! — Чико сбросился сразу и скверно, а величественный ковбойский выход его был испорчен легким изгибом от талии вперед, что указывало на повреждение желудка. Выбежал клоун и свалился наземь, впрыгнул в бочку и выпрыгнул из нее, то и дело позволяя штанам своим спасть. Последовали две хорошие ездки, в порядке появления — Дона Диммока из Бейкера, Орегон, на лошади по имени Восход Апачей, и Чака Экстра из Кейси, Вайоминг, на Ночной Кошмаре. Четвертого ездока, Карла Тиффина из Ty-Дот, Монтана, растоптал полуморган по имени Препарат Ха. Пятый всадник вычеркнулся.

— Наш наездник Номер Шесть, — заговорил комментатор, — новичок, причем — необычный. Наш ковбой — Ник Болэн из Гонконга, Китай. Ранние годы свои Ник провел в борьбе с коммунизьмом. Давайте же на него теперь посмотрим. Ссе он выбрал зловредного старину чалого, многим из вас известного не понаслышке. Давайте посмотрим — Ник Болэн из Гонконга, Китай, на Неотложке!

— Объездчик-китаец, — воскликнул Бренн Камбл. — Черномазых и краснокожих я видал, но тут уж совсем ни в какие ворота. — Фицджералды с реанимированным интересом кинулись выдирать друг у друга бинокль. Лично она, Ля Фицджералд, укрепила их ужаснейшие сомнения.

— Это он, — выдохнула она. Энн вздела телеобъектив к арене, рука ее в поту на черном стволе с накаткой.

Ошалев от ужаса, Болэн стоял на помосте рядом с загоном для мустангов Номер Шесть, глядя на Неотложку немного свысока. Прямо на лошадь смотреть он не мог. Уши Неотложки были прижаты к норовистому черепу в форме банджо, а копыта Неотложки выстрелами звенели по древесине. Мужчина в полосатой рубашке рефери — ложно предполагая, что здесь мы имеем дело со спортом, — подбежал к Болэну.

— Черт возьми, ковбой! А ну-ка на борт! — Болэну искусно удалось не замарать нижнего белья. Он опустил взгляд на перчатки. Двигался он будто под водой. Джим Дейл насмолил ему перчатки, и они были липки, как пчелиный воск. Поглядев затем на Неотложку, он задался вопросом, кому из них суждено окончить дни свои клеем. Теперь уже на него орали все. Пора. Перетянутая мышца ляжек Неотложки неожиданно дергалась при движеньи копыт, незримо щелкавших по древесине под ними.

Он залез. Дружественные руки сзади натянули ему потуже шляпу, чтоб не потерял. Болэн попытался удержать ноги на свободе необычайными позами йогов — после чего уронил их в стремена и приготовился получать люлей. Как Болин ему показал, Болэн обернул себе брыкающейся веревкой оперчатанную и просмоленную руку ладонью вверх. Когда веревка обернулась вокруг пятки большого пальца, он сжал ладонь и втихаря мумифицировался. Затем вздел левую руку в воздух, где судья мог бы видеть, что она свободна и не обременена.

Радость Болэна — теперь его наполнявшая — была постоянна и ширилась; и освещала лица ковбоев, сидевших вокруг на оградах, улыбаясь тому, чья очередь сейчас подошла, чья собственная рубашка миллиона цветов раздувалась и мягко трепетала на ветерке, чей собственный сладкий авантюрный задок без обмана покоился на четырехсотдолларовом седле Ассоциации, приобретя билет в один конец к тысяче фунтов норова сомнительной родословной. Все вопросы его истории и честолюбия потеряли законную силу. Кто б ни натянул шляпу ему на уши, знал это наверняка. Болэн залез.

Он кивнул и сказал то, что говорили другие:

— Давайте испробуем лошадку. — И кто-то у него за спиной протянул руку и дернул пристругу. Калитка распахнулась, и ковбой из Гонконга, перепутав лязг клоунского комического ботала с собственными гремучими тестикулами, задался вопросом, как, после двух жутких стремительных взбрыков, ему не только удалось остаться на борту, но и — пока лошадь парила вперед на передних ногах так, что он опасался вылететь задом вверх через голову, — совершил магическое касанье шпорами плеча, левая рука все так же в поднебесье, а правая заведена назад куда-то ему под промежность.

Затем лошадь встала во всю свою длину, высясь на сатанинских своих задних ногах, елозя и ловя солнце тысячефунтовым туловом, и завалилась на спину.

Болэн улизнул, откатившись от разъяренной лошади, которая, все там же на земле, и впрямь потянулась его укусить; ее громадные ноги бились по другую от него сторону, а она вспрядывала, чтобы вновь подняться. Болэн, уже встав — радость его затопляла ослепительными радугами от того, что все закончилось, не начавшись, без явления какого-либо доказательства, что он не умеет ездить на мустанге, — поправил на себе шляпу рядом с бившейся лошадью, предпринял два изощренно скучающих шага, дал Неотложке хорошего пинка под зад, повернулся и изящно поклонился ликующей толпе, что уже вскочила на ноги, отдавая дань.

Лошадь наконец обрела почву под ногами и рассерженно унеслась прочь между двумя подхватчиками, один при этом дотянулся и рывком расслабил пристругу, так что лошадь, казалось, доскользила до полной остановки, фыркая силуэтам и оградам.

Болэн улыбнулся неумолчным аплодисментам и сбил пыль с «ливайсов» взятым напрокат соломенным «стетсоном».

7

Вел Бренн Камбл. Фицджералд сидел впереди, не думая о Болэне. Он пытался вообразить, почему у всех херефордов, что он приобрел, телята рогатые. Он подозревал, что Камбл, договаривавшийся о покупке, попросту спилил рога у дешевого скота с выпасов и прикарманил кругленькую сумму. В ужас приводило думать, что этот вырожденец мог его облапошить.

Энн сидела сзади с матерью. Она вся пылала от любви и восхищения, в то время как мать ее пылала, и всё. Вчетвером они ехали вверх по Долине Щитов и остановились, когда через дорогу единым натиском пастух погнал отару черномордых овец, а две его собаки важно бегали по периметру, как спутники Земли.

— Тебе надлежит быть строго недоступной, — рекомендовала мать в недвусмысленных понятиях.

Энн не ответила. Ей оказывалось трудно не откликаться на героическое действо Болэна. Она все еще видела его, беззаботного, вдалеке на арене и под судейской трибуной, а исполинская злобная лошадь взмывала у него над головой. Какая жалость, думала она, что ей недостало мужества звать его, хоть бы и только в душе́, Пекосом Биллом^{75}. В кои-то веки мнилось, что его смятенья и нерешительность незримы и пропали, пока стоял он в совершенно ясном воздухе под горами — заодно с обстоятельствами. И от этого задумалась она о его отказе читать ее любимые романы Д. X. Лоренса, поскольку, утверждал он, Лоренс вечно пытался быть «заодно» со всем.

— Мы не в Блендере «Уэринг» родились, — говорил он Энн. Лоренса он называл «Леденсом» и частенько ассоциировал его с устройствами для превращения овощей в труху.

Сразу к востоку от них, в Полоумных горах, самолет Лесной службы укомплектовал горное озеро форелью, выпустив в дельфтски-синем небе тучу рыбы.

Энн откинула голову на рыже-бурую кожу сиденья «мерседеса» и какое-то время порешала в уме квадратные уравнения; затем перечислила сочленения скелета макаки-резус, которую вскрывала, соответственно «Анатомии Грея»^{76}. По причинам, известным ей одной, Энн была готова к перепиху.

У Бренна Камбла — на этой работе два года — имелись определенные опасения насчет своих нанимателей. У его предшественника на посту десятника лопнул желудочек, и накануне зимой он умер, сталкивая с повозки тюки зимнего фуража. Камбл считал этого человека славным старичиной, и когда в его просьбе — чтобы его похоронили на старом ранчо — Фицджералдами было отказано, Камбл отмежевался от них навсегда. Десятнику хотелось себе местечка под бескрайним небом, на старом Содовом холме, откуда он мог бы видеть призраки отступающих шошонов. Камбл, тогда всего лишь подручный, знал, что старого десятника на его посту он сменит, если только не станет обижать агентов по недвижимости, которые всем здесь заправляли; но ход дела его озлобил. Все равно казалось — хоть старичина и проработал на ранчо всего пять с половиной недель, — что его просьба быть похороненным в этой одинокой вышине заслуживала большего, чем Фицджералды ему выделили.

Вместо этого они отправили тело десятника обратно его жене и ребенку, которых он бросил в Уайандотте, Мичиган. Местный профсоюз похоронил его в наряде дугового сварщика. Гроб украсили гирляндами. Поминальный ужин обслуживали «Полинезийские сады Ривер-Руж».

У Бренна Камбла не только физические черты, но и память была слоновья. Он знал, что, когда припрет, Фицджералды скинут за борт все, что он, к чертовой матери, считал порядочным. То же касалось и Энн. Именно поэтому в жаркие летние дни он столько долгих часов проводил под банькой. К концу дня маленький «полароид-свингер» словно бы весил тонну; и за эти хлопоты, а также за хлопотное лежанье на спине, отмахиваясь от крупных полосатых слепней, «стетсон» нацеплен на острый нос одного сапога, а к перламутровым пуговицам-брильянтам расползаются круги честного пастушьего пота, он получил стопку смутных маленьких фотокарточек того, что походило на мышь-полевку за решеткой.

Барыня Фицджералд глазела на первый из их наделов, настроенье ее полностью закалено явленьем Пекоса Билла. Она выучилась определять по виду красноватый дрок зрелого костреца кровельного, и ее поставили в известность, что скот им не прокормить. И хотя то была единственная трава, какую она могла опознать, помимо Мятлика Лугового, она, похоже, выделяла ее из некоего баснословного разнообразия, когда вскрикивала: «Это кострец кровельный!»

Само ранчо, с его спальной верандой внизу, производившей впечатление выступающей нижней челюсти, окружали зданья поменьше, все бревенчатые: амбар, конюшня, жилой флигель и мастерская. Она уже видела его в конце неровненой дороги средь тополей, которые считала ни рыбой, ни мясом. Она была рьяной наблюдательницей за птицами с небольшим уклоном в славок. В этих краях дух ей отягощали какие угодно зверские хищные птицы, что возникали в ее «цейссе». Вообще-то она вновь и вновь просила Камбла подстрелить ей большого луня, полевого, которого ей было видно из утренней столовой: тот низко парил над овражками и выбоинами. Время от времени Камбл палил, но без толку. А барыня Фицджералд, видя огромного хищника, заново ощущала, будто Природе от него убывает. Хотелось ей только славок, маленьких красоток.

Они подъехали к фасаду и остановились. Фицджералд оглядел дом и двор. Посмотрел на огромную укрывистую иву, что запустила корни в септический отстойник и взбесилась.

— Тишь да гладь, — сказал Папенька Фицджералд. — Ну не чу́дно ли?

Ранчо Фицджералдов «Двойной вигвам», чье тавро двойного треугольника побуждало местных ковбоев вожделенно звать его «Титьки скво», располагалось на банке жирной поймы в излучине реки Щитов где-то между ручьем Стриженый Хвост и ручьем Полоумная Башка. То было одно из множества крупных землевладений, чья продажа зачалась через страницы «Уолл-Стрит Джорнэла». Ранчо под его нынешним названием основал Энсел Брейтон, гуртовщик из Нью-Мексико, который первые свои стада покупал аж в этих северных краях. Продалось оно — через «Уолл-Стрит Джорнэл» — внуком Энсела Брейтона, широко известным педиком из Хайалии.

Фицджералд гордился своим владеньем и частенько говаривал своей супруге: «Ранчо — это хорошо, Эдна». Прогуливался под своими приречными ивами или вдоль ряда пирамидальных тополей, останавливался у пышных орошаемых сенокосных угодий, кои нынче сжинали и ворошили, а тюки по-прежнему лежали причесанным золотым порядком на скошенной площади. То было его ранчо, не Эдны.

Конечно же, ей хотелось иметь к этому наималейшее отношение. Из своих заработков в «Дж. М.» он выделил определенные инвестиционные мощности для них двоих; и те произвели определенные счастливые раздоры. На свою долю она построила на Вудуорд-авеню банк париков для хранения шиньонов в современных санитарных условиях. Его прибыльную бухгалтерию она часто сравнивала со слегка пугающими потерями «Двойного вигвама». Фицджералд навестил заведение супруги, прошел по ультрафиолетовым хранилищам, от пола до потолка заполненным дезинфицированными шиньонами. Там отнюдь не Горный Запад. По уклонам коридоров чахлые работники в бледно-зеленых униформах катали тележки из нержавейки, из которых дыбились человеческие волосы. На пластмассовых, без особых примет головах покоились прототипы стилей париков. Нетушки, сударь мой Боб, подумал Фицджералд, мне уж лучше Монтану.

Гостиная ранчо была двух этажей высотой с балконом на втором ярусе. Вся отделана чем-то вроде сельского ар-нуво: золоченая береста и декорированные излишества неокорённых поленьев.

В северном конце первого этажа располагалась библиотека, где проводили сегодняшнюю встречу. Вопрос на повестке дня: вызывать полицию или нет.

— Не знаю, — сказала барыня Фицджералд, — вообще любое применение полиции унижает всех вовлеченных.

— Они просто средство.

— Но они значат нечто пошлое, — сказала она.

— Они простое общественное удобство.

— Я знаю, что такое общественное удобство, — сказала она.

— Ладно, хорошо. — Он отмахнулся от нее обеими руками.

— Тут как будто что-то низкое…

— Мы за них платим. Надо ими пользоваться.

— Что-то неопрятное…

Фицджералды женились в 1929-м. В их первое совместное утро он взревел, требуя завтрака. Она вызвала ему полицию.

— …просто…

— …даже вульгарное или…

Он никогда больше не просил себе завтрака. Чтоб так уж. Иногда, правда, все равно его получал, в те первые дни. Ныне его приносили горничные. Он ревел на них, как в 1929-м. Пусть попробуют воззвать к закону.

— Вызывай полицию, — упрямо сказал Фицджералд. — Опиши им обстоятельства. Они ему извещение об увольнении ой как быстро вручат. Или я этого паразита сам по телефону достану. Скажу ему, что он не считается? Как меня слышно?

В 1929-м, когда два крупных ушлепка полицейской профессии выхватили перспективного экономиста из-за стола с завтраком, у него возникли сомнения о будущем его брака. Когда тень его сражавшихся очертаний покидала миску «Быстрорастворимого Ролстона»^{77} в ее несъеденном одиночестве, между ними пал вакуум, который впоследствии стал крохотным, но полностью так и не исчез. «Год краха», — часто сухо замечал он, имея в виду собственный маленький обвал^{78}.

Барыня Фицджералд растеряла озлобленность, временно, в осознании того, что все посягательства Болэна стали возможны благодаря определенной доле сотрудничества, если не прямого поощрения со стороны Энн. Какое разочарование. Пастиш отъявленных улик со всей ясностью показывал, что́ она затевает. Молниеносными последствиями казались бесчестье и позор. И хоть она несколько утешалась подобными абстракциями, времена темнели, когда окидывала она мысленным взором преувеличенную действительность — Болэна в нагой его ярости, пристегнувшегося к ее распростертой дочери, а то и хуже — ровно наоборот. В такие времена барыня Фицджералд вновь и вновь поглощала успокоительные, покуда думать удавалось лишь о тяжелой технике, неуклюже ворочавшейся в громадных глиняных ямах.

Фицджералд же думал о том, что следовало надавать ей по мордасам еще в 1929-м, в тот редкий сбрендивший год. (За шестнадцать лет до того, как родился Болэн, когда его мать и отец разъезжали по Уэльсу в прокатном трехколесном «моргане»^{79}; и за двадцать лет до рождения Энн. Зачали Энн в 1948-м. Мать ее, уже рубенсовская, если выразиться пощедрей, стояла на раннеамериканском сапожницком верстаке, держась за лодыжки, а Папенька Фицджералд, тогда еще с осиной талией — и столь недавно чемпион Д. А. К.^{80} по сквошу — набрасывался на нее сзади. Когда с ним случился оргазм, он принялся издавать свои хомячьи звуки, что лежали в основании последующего полового недуга его супруги. Ноги у него подкосились, и он рухнул на пол и вывихнул себе плечо. Никто из них не знал, пока ехали в больницу, что первая клетка Энн уже поделилась и заметалась во времени на встречном курсе с Николасом Болэном, тогда еще колотившего кулачками по внутренним стенкам уайандоттского манежа.) Но по мордасам он ей так и не надавал, а теперь уже было слишком поздно.

— Поневоле заинтересуешься стариком Болэном, — сказал Фицджералд.

— Да, поинтересуешься.

— У него лучшая адвокатская практика во всем Нижнем течении.

— Да, это так.

— Он прям там, знаешь, прям наверху, и навязывает миру свое хрестоматийное чудовище во втором поколении.

— Поневоле заинтересуешься матерью, — сказала барыня Фицджералд. — Некогда она была председательницей «Субботнего мюзикаля». Организовывала поголовную рассылку каталогов Шуонна^{81}. Как могли приличные люди развить личность в таком ключе? Я задаюсь подобными вопросами.

— Да, но, как и всем женщинам, тебе не удается подыскать ответ.

— Так, всё.

Папенька раскрыл и закрыл пальцы, изображая болтающий рот.

— Надоел мне теоретический подход к дурным вестям, — сказал он. — Я прагматик. На втором курсе колледжа со мной случилось две вещи. Первая — я начал курить трубку. Вторая — я стал прагматиком.

Маменька Фицджералд заходила кругами вокруг Папеньки, шея ее укорачивалась под синим облаком причесона.

— Ах ты маленький прагматик с трубкой, ах ты исполнительная шишка «Дж. М.», — сказала она. Перед нею запорхали руки, изгонявшие скверные мысли. — Ты нам сейчас накрутишь помаленьку, как обычно, да? Всю свою историю образования, верно?

— Я…

— Я тебе покажу прагматика, сопящий ты кретин из «Дж. М.».

— Пилюли, Эдна, пилюли. Ты начинаешь блажить.

— Покажи-ка мне этот свой фокус рукой, где она говорит, что я слишком много болтаю.

— Сходи за своими пилюлями, Эдна.

— Валяй, показывай.

Он показал ей трепливое движенье рукой в тот же миг, когда сказал: «Сходи за своими пилюлями, Эдна». Она хлестнула его по ладони. Он снова произвел трепливое движенье.

— Иди за пилюлями, я сказал! — После чего она заехала ему в разъяренную багровую ряху и кинулась спасаться. Он галопом поскакал за нею, хрюкая и ржа, покуда оттаскивал ее от рабочего стола. Тогда она развернулась и чиркнула ему по груди горстью шариковых ручек и транспортиром.

Он рванул на себе рубашку, обнажая грудь и своими изумленными глазами видя красные и синие линии, исчеркавшие ее всю.

— Ты маньячка! Засранка! Ох господи, какая же ты зассынь!

Бренн Камбл, горячечно привлеченный этим компрометирующим событием, ринулся через всю громадную гостиную.

— Я могу чем-то помочь? — спросил он, приглядываясь к сему необычайному треволненью: Папенька Фицджералд полугол до пояса, супруга его всхлипывает на тахте, попа напоказ, облеченная обширным подкрепленьем розового прорезиненного пояса и методичные доспехи приложений к нему; повсюду, где их не сдерживало, вперед рвались ужасающие вафли телес. Камбл чувствовал, что застал их с поличным.

— Седлайте мою лошадь, Камбл, — сказал Фицджералд.

— Хотите верхом выехать?

— Седлай эту лошадь, чертов вахлацкий тупица.

Камбл глянул на резьбу по груди Фицджералда.

— Со мной так никто не разговаривает, Фицджералд.

— Ох, еще как разговаривают. А теперь ступайте и седлайте. Не надо лясы мне тут.

Камбл кинулся в конюшню. Не то время для лобовых столкновений. Он намеревался не отсвечивать.

Фицджералд обернулся к Эдне.

— Дьюк, — сказала она. Подбородок его с нежностью покоился у него на абстрактно-экспрессионистской груди. Их одержимость Болэном временно приостановилась виденьем «Быстрорастворимого Ролстона», сапожницких верстаков и счастливых турниров по сквошу в те поры, пока Европа пинками загоняла себя обратно в Каменный Век.

— Эдна, — сказал он.

8

Энн копалась совком в грядках клубники у себя в огородике, прижимая углы каждого квадрата сетки. Милый Бренн Камбл построил ей ирригационную системку, миниатюру тех, что на сенокосных угодьях, со своей главной заслоночкой, и полотняной плотинкой, и с отводными канальчиками, что шли по всем рядкам между клубничками. Каждый день Бренн приходил и открывал заслонку, затопляя огородик чистой холодной водичкой из ручья, от которой клубника перла быстро, как пожар в лесу. И какой же сладенькой она будет, подумала Энн, купаясь в свете горного солнышка и бултыхаясь в густых сливках, что Бренн снял и принес из амбара. Николас, а ты думаешь о моем клубничном огородике?

Мистер Фицджералд ехал на своем клубнично-буланом жеребце через ручей, грудь ему саднило от клубничного оттенка настойки мертиолата. Он был начеку. Он думал о том, сколько еще перчику осталось в старушенции.

«…что умеют эти пять футов кто-нибудь видел мою…»^{82}

Болэн втянул на прицепе повозку вверх по ручью Стриженый Хвост и, мучаясь от трудов своих, теперь сидел по пояс в спальном мешке. Он перегнулся поглядеть на неохватное клубничное таянье, завершавшее день, и возопил к небу:

— У меня больше мук сердечных, чем печеночных пилюль у Картера!^{83}

Энн порхала у себя по комнате в ночнушке, как мотылек. Случилось так, что настало время вновь думать о Джордже Расселле. Она, в конце концов, жила с этой птицей; и перед лицом сиятельного явленья Болэна накануне казалось уместным обозреть варианты. Она перенеслась в тот день, когда они путешествовали по нетронутым в разумных пределах лесополосам Прованса, катясь броско в седане «опель» мимо пирожковых жестянок «Deux Chevaux»^{84}. Следовали обычные стенанья о том, что в американских городках таких деревьев нет; и, вдобавок, их единственным откликом на все, что требовали городки, обрастившие собою римские руины, было скаредное нытье. В тот день они добрались до пограничного городка Ирун, где, превозмогая вопросы испанских пограничников и поверх лакированных голов Гвардии-Сивиль^{85}, пялились на серо-зеленую чудо-махину Эспаньи.

Расторопностью хитроумного молодого исполнительного директора Джорджа Расселла они оказались на боях быков в Малаге — всего лишь днем позже. Знание Энн об этом поступило толчками, там, в окне в сад, сад в Монтане:

Они смотрели, как быкобо́ец готовит быка к убийству. Основа боя — выкобениванье и гарцеванье — осталось уже позади. Он убрал деревянную шпагу, взял вместо нее стальную и сдвинул быка накидкой, чтоб тот раскрестил свои передние ноги. Джордж с нею рядом вел неукоснительнейший репортаж с места событий: язык у быка вывалился, потому что пикадоры слишком задержались и тыкали в быка чересчур сзади. Размещение пик, сказал Джордж, — сущие танцульки. Умение тореро вести себя на арене весьма сомнительно: он позволил бою длиться, пока голова у быка не поникла.

— Вместе с тем, — подвел итог Джордж, — все, что делалось правой рукой, и конкретно я имею в виду derechazos^{86}, стоило того, чтобы сюда ехать. — Энн кивнула и перевела взгляд обратно на песок; тут же впавши в унынье.

Быкобоец сложил мулету на шпагу, вытянулся, размещая тряпку перед быком, и, выхватив шпагу, приподнялся на цыпочки, целясь клинком. Изможденное животное не сводило с мулеты взгляда. Мгновенье спустя оно подняло голову от тряпки, и тореро ткнул его в нос, чтобы пригнуть ему голову. Вот уж получилось так получилось. Энн отвернулась. Даже искусство…

— Послушай-ка этих англичан, — сказал Джордж. — Эти сволочи подбадривают быка! — Быкобоец кинулся вперед. Бык даже не попытался наброситься на него. Шпага вонзилась по самую рукоять, а бык не свалился замертво. Вместо этого он медленно отвернулся от того места, где принял шпагу, и медленно побрел прочь от тореро. Шею он вытянул, голову держал низко — далеко перед собой, близко к земле. Часть свиты последовала за тореро, шедшим за быком, пока тот обходил кругом арену. Бык двигался мучительно, вол, вращающий мельничное колесо, тореро за ним, терпеливый, шпагу тащил за собой по песку. Бык остановился, тореро и его свита тоже остановились. Бык содрогнулся и выблевал несколько галлонов яркой крови на песок, после чего поплелся снова. Вот наконец задние ноги его не выдержали, и бык осел задом наземь. Тореро обошел его спереди и подождал, пока завершится умиранье. Бык поднял голову и заревел — и заревел так, будто вдруг вспомнил свое телячество.

Трибуны разразились хохотом.

Потом бык просто умер, вогнав один рог в песок. Тореро вытянул руку над головой совершенно тем же жестом, какой сделал в своем мустанговом загоне Болэн, и медленно развернулся на месте к аплодисментам.

— Троечка-с-плюсом, — сказал Джордж Расселл. — Ухо.

К тому времени все равно не так уж легко стало заснуть. В Испании они уже провели несколько недель в домишке, в районе вилл Северной окраины Малаги: Монте де Санча. Дни стояли не жаркие, но все еще ясные, а ночи наставали миловидно, зигзагами по наклонной системе улиц и проулков. И когда становилось темно, на несколько часов воцарялась тишина. К полуночи, однако, почти ритмичными интервалами на прибрежной дороге подымали вой свой автомобили с мощными двигателями, что прерывалось то и дело независимыми воплями итальянской техники, «феррари» и «мазерати».

Джордж, сотрудник «Дженерал Моторз» и сдержанный автомобильный сноб, отмахивался от «макаронных тачек»; но частенько зависал в Торремолиносе или Фуэнхироле, дабы погладить чувственный окрашенный металл или смутно улыбнуться в лица водителей. Энн воображала, что от шума он даже лучше спит; и, вообще-то, входя с террасы бессонной середкой ночи, когда долгие конусы света заталкивались под дом стеною шума, вздымавшейся и опадавшей острыми щепками звука, пока машины гнали к поворотным точкам на пути в Валенсию и Альмерию, Гибралтар и Кадис, она обычно видела Джорджа, спавшего на большой кровати, губа аккуратно вздернута над зубами Вудро Уилсона в чем-то, всецело похожем на улыбку.

В тот день они вернулись из Севильи, где Джордж сделал четыреста девятнадцать фотографий Диего Пуэрты^{87}, убивающего трех быков Домека^{88}, которых он пренебрежительно счел храбрыми, но «мелковатыми».

— Мелкие, но храброватые?

— Храбрые, но мелковатые, я сказал.

— Зачем же тогда ты их снимал?

— Ой, ладно тебе.

В Джордже она замечала необычный, даже тревожащий интерес к быкобойцам, рядившийся в то же обманчивое презренье, что и к макаронным тачкам; но как-то раз она застала его перед зеркалом, где он защипывал волосы большим и указательным пальцами, искоса глядя на свое отражение, и поняла, что ему интересно, как на нем будет смотреться свинячий хвостик быкобойца — даже с современными изводом «шпаг» на пристежке — и каково будет курсировать по Коста-дель-Соль в своей итальянской автомеренге, всю дорогу от Малаги до Марбеллы, где лоснящиеся бывшие нацисты терзали плоть на испещренном солнцем бетоне Испанского Средиземноморья и слали открытки генералиссимусу Франсиско Франко в его день рожденья.

Все это было нестерпимо — поглядеть только, как Джордж швыряет совершенно вялые и грязные пачки испанских купюр официантам, африканцу, который гнул железную арматуру зубами перед «Кафе Эспанья», или консьержке «Пласы де Торос» в Севилье, чей сын, работяга в майке, не вовремя ввалился в дверь, как раз когда Джордж высокомерно пытался подкупить его мать; да так, что Джорджу почти перепало, не сходя с места, вот-вот бы и перепало; и когда в барах он громко произносил: «Еще Сьенто Три пара мне»^{89}, — она тщетно принималась замышлять побег и прекращала, лишь когда не могла придумать, куда бы ей сбежать. Иногда к тому ж она оставалась, поскольку чувствовала, что страданья художнику полезны, источник его мудрости.

Значит, стало быть, с само́й могилы Кристобаля Колона и, прерывисто, еще до нее побегом ей были мысли о Болэне. Не могла она, даже в помыслах, избежать того совершенно зверского и бесполезного, что он натворил. Но отчего-то мысль о запойном пьянстве его, о неизбывном просыпавшемся шлейфе сигарного пепла у него на переду, о пылкой чепухе и вулканическом каскаде врак и предательства теперь, когда эти двое не сидели бок о бок для сравнения, рядом с расчетами Джорджа, казалось, не вызывала возражений.

Джордж уже планировал другую поездку. Начиная с Сицилии, они последуют за термоклинами, вычисленными целиком и полностью в тонком блокноте карт на пигментной фотобумаге, чтобы не покидать температуры и влажности, что с наименьшей вероятностью воспалят пазухи Джорджа. Меняться будет только пейзаж.

Но Джордж был всеобщей мечтой. Однажды ее отец разговаривал с Джорджем в кабинете, а Энн подслушивала.

— Как с тобой обходятся в «Дж. М.»? — спросил отец тогда.

— О, боже! — ухмыльнулся Джордж.

— Вот так молодец!

— Стараются заездить меня до смерти, — признался Джордж.

— И ты должен понимать почему!

— Пытаюсь делать пять работ одновременно. Они думают, что я…

— Ты пойдешь, Джордж! Ты далеко пройдешь!

— …думают, я на атомной энергии или еще на какой чертовне.

— На атомной энергии! О боже, парнишка, ты еще как пойдешь.

Не в силах больше об этом думать, Энн вышла на террасу в темноте. Над головой стандартная переводилка луны Испании висела под эгидою Фаланги^{90}. При таких обстоятельствах едва ли турнюр тубероз^{91}.

Она влюбилась в Болэна; или, по крайней мере, в понятие об этом.

Болэн мучительно дремал в своей повозке, поблизости — рев ручья Стриженый Хвост. Вернувшись домой из Европы, Энн обнаружила, что Болэн сбрендил. Они сняли домик на неделю. И остались вместе.

Болэн задремывал и просыпался в совершенно неотчетливом измождении. Каждую ночь в домик заходили собаки. Он знал, что они тут. Всегда знал. Наблюдал за ними месяцы напролет. Присматривался к головам, но при свете карандаша-фонарика видел только блеск глаз. Он никогда не понимал, сколько их. Не боялся. Разрешал им пить из унитаза. Он его ради них чистил. Оставлял им еду, только они не брали ни разу. Он никогда не боялся. Одна неделя. Она осталась и их увидела. Подняла карандаш-фонарик, и они оба их увидели. Прикинули — двенадцать футов, и разделили это на четыре собаки. А может, и три собаки. С ужасом подумали они, что там могло быть две собаки. Иногда они хихикали и говорили о том, что собака всего одна. Слышали, как они пьют. Не знали. Но унитаз поэтому чистили тщательно. Не забывали смывать за собой в такие времена. Знали, что собаки придут. Держали в чистоте. Занимались любовью и разговаривали о собаках. Болэн пытался снова привести в порядок свою систему подвески. Какое-то время там с нею все было в порядке. Ему, однако, нужно было снова войти в соприкосновение. Что-то вроде заболевания среднего уха. Он проснулся и не смог определить, куда ориентирован, голова его или ноги показывают на дверь. Когда придут собаки, тут-то он и завертится. Может, следовало их шугануть. Смысла в этом он не видел. Энн тоже. Он был до ужаса заморочен, а вреда от собак никакого, и позже Энн сказала, что никаких собак не было. Он отбивал отскоки. Жарко было весь день. Он воображал, что вся листва побурела. Что все снаружи сияет изморозью. Что зима невдалеке. Про это он не знал. Не то чтоб зимы ему хотелось. Хотелось ему вычеркнуть свои белые Рождества из банковского календаря.

— Всё у тебя в голове, — сказала Энн. Что было донельзя правдой. Конечно же, подобные праздные сведения никогда никому не приносили пользы. Но она так старалась, так ужасно старалась. Нет, не старалась. Она вообще нисколько не старалась. Вечно его накрывала этим ебаным Искусством. Что делал Гоген. Что делал Достоевский. Что делал Леденс. Он рассказывал Энн все. Истинное и ложное. Она выказывала предпочтение ложному. Он рассказывал ей истории про Бабулю, как она проворачивала фарш под конец осени еще в Альберте, а сквозь ее заношенное платье виднелись огромные сального цвета ягодицы. Сплошь ложь, сплошь неправда, сплошь неуместно. Из этого она вывела весь свой взгляд на него. Всю историю. Всю художественную историю его детства.

Затем Энн принялась догонять. Она увидела, что он себя изобрел ab ovo^{92}. Ее расстроило. После первой трещинки он все просрал. Она звала его миражом. То был конец их недели. Она по-настоящему на него набросилась. Неискренности. Подсознательные бортовые залпы. Но обидно ему стало из-за этого самого миража. Имелись определенные области, где миражом он не был. Точка. Имелись определенные области, где он был неумолим, разве непонятно.

Он выпнул ее вон. Энн выяснила, что он не мираж, таким манером, что осеклась скорее резко, чем быстро. Парадокс: оказаться выгнанной из дому миражом. Ему нравилось так все ощущать. Фактор отдачи действительности. Теперь он такого не замечал. Такого рода нетерпенья. Но его вынудили. Два года самого остроконечного притеснения в собственном доме.

Через десять дней он ее увидел. Научная выставка в средней школе. Он в точности это запомнил. Там была Энн. Прямо там, где они могли друг друга видеть. У стены стояла диорама под стеклом. Предполагалось, что это Патагония. Он запомнил одно дерево, увешанное гипсовыми плодами. Похожи на гранаты. Над всем, на тысячах тонких проволочек, висела туча синих попугаев. Он ушел без единого слова. Самонадеяннейше дешевая разновидность гордыни. Не говоря. Он заплатит.

Ночь ложной весны. Он был в саду за домом. У него с собой матерчатый мешочек подсолнечных семечек. Он был пьян. Семечки он пихал в землю указательным пальцем. Небо походило на крышу диорамы. То была Патагония. Его тоже выставили экспонатом. Последовательно он в это не верил. Теперь он в это не верил. Но еще поверит вновь.

В случае его матери вскоре за кулисами обнаружился красноносый монсиньор, готовый его наставлять. Монсиньор сообщил Болэну, что, если тот «этого» не бросит, — будет жариться на вечном огне, как баранина. Что бы там Болэн ему на это ни ответил, монсиньор подскочил в возбужденье. Чуть до драки не дошло.

Болэн взошел по лестнице банковского здания в кабинет окружного казначея. Он искал работу. Лестница вихрилась над зеленой застекленной крышей банка на первом этаже. Неким образом все это отвратительное здание начало топорщиться, запульсировало. И он выронил свой портфель-дипломат сквозь застекленную крышу. Делопроизводитель взглянул на него снизу вверх сквозь дыру. И Болэн увидел, что лучше пусть на тебя глядят снизу вверх сквозь дыру, сколь бы ты ни сбрендил, чем самому быть глядящим делопроизводителем.

Он принялся мыслить в понятиях крупных жизненных перемен, об искусстве и мотоциклах, горах, грезах и реках.

Останься на закат. Этот чувак — цвета клубники. Он подползает по ручью Стриженый Хвост и расцветает в елках. Он полосует потолок повозки, оттеняет пористый «хадсон» и, сквозь жалюзи, делает что-то дикое из Болэнова лица.

9

Без ведома Болэна редкий черноногий хорек, что для колонии сусликов нечто среднее между Си-Си Райдером и Стэггером Ли^{93}, метнулся из своей берлоги и пересек Окружную дорогу 87 между Дождливым Холмом и Бизоньими Ключами, Северная Дакота; неподалеку, вообще-то, от Кедра, что есть южный рукав реки Пушечное Ядро. Это редкое крохотное злобное шушешство чуть было (случайно) не переехалось К(лопусом) Дж(еймзом) Кловисом, всесторонней личностью всеобъемлющих грез о нетопырных башнях, коя жала на Запад в своем «Моторном доме Додж».

Единым махом Кловис оправдал по крайней мере летние траты. Применяя лишь местную рабочую силу и сам выступая прорабом, он возвел нетопырную башню на Западе и предоставил первые безгнусные условия пикнику «Американского легиона»^{94} в Опоросе, Северная Дакота. С некоторой радостью наблюдал он, как летучие мыши бросают родные высокие крутые холмы и тучей вьются по сухим руслам и гравийным отмелям, в ивах и тополях, нетопыри в древесных кронах и небесах изливаются дымом из своих пещер и дыр, из обиталищ своих в утесах и полых столовых горах, устремляясь к первому Западному Нетопырнику Кловиса с его квартирами класса А-1. У маленьких «маянских» входов затевались нетопырьи бои. Принцип тут — и неизбежно — кто смел, тот и съел. На краткое время крысы одержали верх в летучих мышах; на маленьких ярусах лоджий разразилась нетопырья война. А ниже, со своим первым клиентом Долтоном Трюдом, мэром Опороса, стоял встревоженный К. Дж. Кловис и слушал отдаленную потасовку. Вот начали падать жертвы схватки; черные викторианские перчатки; смертетрепет.

Но едва все успокоилось и всяческих оголтелых нетопырей анархии либо сшибли вниз, либо отправили назад к утесам, Кловис понял, что башня действует. Через два дня провели пикник, и в сумерках, в вышине над «горячими собаками», жареными курами и целым сральником картофельного салата, собрались летучие мыши. Вполне сам по себе разразился приветственный клич. Ура! Ура этим нетопырям! Ура Пикнику Опоросного Отделения Американского Легиона! Ура К. Дж. Кловису из корпорации «Нетопырник Савонаролы»^{95}. Ура!

Кловис отправился в путь.

Он едва не сбил черноногого хорька. Он переехал Кедр, сиречь южный рукав Пушечного Ядра, между Дождливым Холмом и Бизоньими Ключами, Северная Дакота.

К. Дж. Кловис направлялся в Монтану.

Опускавшееся небо несло через Ливингстон дым от древесно-массного завода. Болэн посмотрел на картинки родео на стене салуна «Долгая ветка», праведным мановеньем руки отказался от другой порции выпивки. За ночь самый северо-западный квартал Главной улицы выгорел дотла. Двадцать четыре постояльца «Гранд-Отеля» спаслись невредимыми. Из швейного ателье в смятенье выбежал пожарный, таща пылающий манекен, с криком: «С вами все будет хорошо!» Все хорошо с манекеном не было. Он превратился в лужу горящего пластика и не один час испускал ядовитый черный дым. Пара наштанников, принадлежавших человеку, отряженному в похоронную команду после битвы у Маленького Большого Рога^{96}, бесследно потерялась. Как и мексиканский ленчик с серебряной лукой. Как и пидарская коллекция бомбазинных прикидов. Как и птица, ловушка, боло. Вся эта дешевая розница, без следа.

Болэн обошел зону пожара. Вокруг пожарной машины куролесили несгибаемые добровольцы, опрыскивая золу и пробуя разное. С гостиницей, казалось, все в полном порядке; но нехватка окон, необычная темнота интерьера сообщали, что никого нет дома. Возможно, лишь какой-нибудь коммуняка.

Насквозь по всей Главной было разбросано стекло. Витринное окно «Рынка приборов Пола» выбило, когда стены выгнулись, и второй этаж провалился в погреб. Папку с рецептами «Городской аптеки» спасли и переместили в «Общественную аптеку», где заказы выполнялись как обычно. Упреждающая пропитка водой крыши «Западного авто» привела к необычайному ущербу от воды. Бозмен прислал своего самого крупного машиниста насосной установки и четверых пожарников. Давайте же похлопаем Бозмену. «Подростки Ливингстона оказали помощь при „зачистке“ „Городской аптеки“», — двусмысленно провозгласил мэр. «Ливингстонское предприятие» упоминало «ревущую преисподнюю», «силуэты пожарных на фоне пламени», «печальный день для всех затронутых» и различных личностей, «прилагавших все силы».

Это, подумал Болэн, глазея на разор и погибель, — сгоревший квартал моих надежд, орошенный пожарными бригадами всамделишной жизни. Какая-то гнида подписала меня на левый приход. И, честно говоря, не понимаю, с чего бы.

Вроде дождь будет. Тем не менее голову подняло искусство. Энн внесла свои книги внутрь, определители и романы; и поставила полевой бинокль на стол в вестибюле. Из футляра вытащила фотоаппарат и водрузила его на алюминиевый штатив, а затем натянула дождевик и снова вышла наружу. Штатив она сложила и понесла все это хозяйство на плече, как лопату, пересекла двор, пролезла сквозь две нижние пряди проволоки и обогнула навоз — так всю дорогу до неорошаемой возвышенности, где душистыми полосами синевы рос шалфей. Небо серебрила молния, и это ее пугало на славу — она благоразумно избегала рисоваться на вершинах холмов. Когда наконец установила камеру, ровной земли у нее не было, и пришлось подпирать штатив камнями. Она часто заглядывала в видоискатель, сверяясь, пока не почувствовала, что все на месте, и начала сочинять композицию. Видоискатель изолировал ясный прямоугольник окрестности; три слегка пересекающихся и нисходящих холма, вполне вдалеке; вечерний свет распределяется из-под густого облачного покрова. Холмы делили кадр единственной напряженной линией; и хоть она считала, что в копьях света есть что-то утомительное и тёрнеровское^{97}, ей нравился накал тополей, чьи очертанья мягко усеивали резкие контуры холма. Она выучилась предварительно переводить весь цвет в серую шкалу, чтобы можно было управлять фотографией в черно-белом. Ей нравилось видеть, что шкала здесь будет абсолютна. Белая, обжигающая молния с ее долгим полусветом вспышки, распределенная по просматриваемой области до чисто черных теней в лощинах и оврагах. Энн ощущала эту полярность света с чуть ли не физической опаской; толчки молнии казались плотными и жесткими. Объектив она чуть вывернула из фокуса, чтобы преувеличить контуры композиции; затем вернула его к бритвенной остроте. Затаила дыхание, словно стреляла из ружья, и руку оставила бережно поддерживать объектив, поглядывая вниз на его пастельные цифры глубины резкости, на три алюминиевые ноги, раскрывавшиеся из-под аппарата звездой. На верхней губе у нее выступила легкая испарина, пока она подрезала, наводила на резкость, подбирала диафрагму и выдержку до чистой фотографической четкости, которую воспринимала воображением. В картинку непременно должна попасть молния, иначе получится глупая открытка. Но молния сверкала беспорядочно, и Энн никогда не понимала, когда та появится. Ей хотелось, чтоб та была далекой и левее нижнего края холмов, чтобы композиционное равновесие оказалось пристойным. Пока буря, еще далекая, нарастала, удары молнии возникали с большей регулярностью — с такой, в какой Энн уже начинала ловить ритмичность. Она попробовала предвосхитить этот ритм, чтобы успеть спустить затвор в подходящий миг; при каждом нырке молнии, при каждом обжигающем проблеске она сжимала мышцы и постепенно подбиралась к интервалу, пока, после дюжины мгновений или около того, не отступила от фотоаппарата со спусковым тросиком, зажатым между пальцев, и не подвигалась — очень слегка — вся с головы до пят. Глаза у нее были закрыты, следует сказать. Через несколько мгновений этого утомительного занятия она открыла глаза, ошеломленная, и спустила затвор в ту микросекунду, когда замерцала молния, вдали, над нижней оконечностью холмов. Черное и белое, убывающие серые, знала она, обездвижились и стали прекрасны на тридцати пяти миллиметрах эмульсии азотнокислого серебра внутри ее аппаратика.

Энн какое-то время отдувалась, а затем сложила ноги штатива и направилась обратно вниз, к ранчо.

Она себя чувствовала заодно со всем.

Будто бы она, вымотавшись напрочь, сдрочила. Она знала, что в ящичке у нее — непроявленное изображение, ожидающее купели настоящих химикатов. Ум ее и сердце звенели от этих цвиркавших залпов. Шаг пружинил. А ее желанная маленькая попка была туга и расколота, как персик, от девчачьей ретивости. Аристотель говорит: Эвдемония^{98}, — думала она.

ЛОРЕЛ, МОНТАНА

дружелюбные церкви

приезжайте

повидать

нас

Теперь уже недолго, думал Кловис. Биллингз наконец-то остался позади. Непосредственно справа от контрольных приборов располагался телевизор. Кловис включил его и смотрел «Игру в свиданья»^{99}. Привлекательная девушка-подросток только что выиграла две недели в Рино с железистым Главным Старшиной. Она выбрала его, потому что голос его напоминал ей Нила Седаку^{100}. Но когда он вышел из-за шторы, девушка обалдела.

Летние горы были цвета пум. На переднем плане проявлялся легкомысленный антагонизм «Бирма-Брижки»^{101}. Под сенью знаков покрупней стояли лошади и били хвостами. Кловис думал о моложавой силе Болэна. Уже недолго, напоминал он себе.

Справедливо ли это, спрашивал себя Болэн, так ли? Он выглянул в окно кафе «Большой рог». На улице собралась толпа — смотрела на руины пожара: ковбои, лесорубы, предприниматели, верблюд. Молодая учительница обедала с подающим надежды учеником.

— Как только возьмешь на мушку Шекспира, — говорила учительница, — вся сделка у тебя срастется. — Снаружи прибыл мэр.

Сквозь полусгоревшее здание пронеслась шар-баба, старое похоронное бюро, осыпая дождем недоделанных надгробий, шпунтовой обшивки, птичьих и мышиных гнезд. Вокруг мэра собралась кучка, а он вздетой ладонью показывал на ущерб от пожара.

— Мы разукрасим этого сукина сына или жизнь свою на это положим, — уверял он своих избирателей.

— Мне моя работа не нравится, — сообщил Болэн пожилой официантке.

— Это ничего, — сказала та. — Прими брому, милок.

— Я несчастен от своей судьбы, — сказал он ей.

Энн не была маленькой. Но сложена была деликатно и скорее длинна, нежели как-то особо стройна, хотя и стройна она была; но впечатление на тебя ее кисти, нос и стопы производили своею длиной и бледностью кожи. Глаза ее, казалось, очень полностью распахнуты, верхнее веко почти что невидимо, а нижнее выглядело так, словно его обстрогали до лучинки, хоть и без обычного качества пристального взгляда. Когда курила, сигарету Энн держала с небрежной точностью и могла забыть ее во рту, дыша и щурясь сквозь дым, а при этом выглядела довольно красиво. Внимательно слушала даже Бренна Камбла, который решил, что после медового месяца в Париже они будут прям постоянно ходить в оперу.

В тот назначенный день Болэн наблюдал за Главной улицей, едва забрезжила заря. Едва забрезжили сумерки, появился громадный «додж», перегородив собой конец Северной Главной и пасясь по разделительной полосе, а внутри озиралась голова бессмертного толстяка.

Болэн подскочил со своего сиденья перед зданием «Питерсона Дьюинга» и побежал рядом с машиной. Они пожали друг другу руки через окно, и Болэн поехал дальше на подножке, пока Кловис охотился на сорокафутовое стояночное место.

Той ночью они встали лагерем на ручье Стриженый Хвост, оставив громадную тушу «доджа» на шоссе. Как арабы, строили они козни до утра и поднялись с первым светом. Болэн развел костер в маленькой колесной тачке, которую нашел; и в утренней промозглости они возили тачку так, чтобы оставаться на солнце. Грели руки и все спланировали.

Проверить можно было и потом; но, вероятно, Болэн уже начал видеть, как не видел этого прежде, что с неких важных сторон его собственная жизнь, как и у Кловиса, была не смешна; либо такова лишь с оговорками — как, отплясывая кекуок, оказаться под заградительным огнем; или, еще лучше, одна из кошмарных вывесок Кловиса, Дядя Сэм, к примеру, съежится и попросится на ручки. Окольные пути странно вели Болэна, как будто он ими заболевал, зряшный грипп. Безрассудный подход К. Дж. Кловиса превращал его, со всеми его напором и надменностью, в палочку, на какой держится карамельное яблоко Америки; Болэн от него полнился радостью знания, что скоростные трассы населены искусными пройдохами^{102}, высокомерными интуитивными анархистами, которые в расчет не берутся, но своим обширным коллективным сердцем верят, что США — плавучая игра в кости с удушающим духовным кредитом. Зарубите на носу.

Кловис же в Болэне видел нечто совсем иное.

10

К. Дж. Кловис стоял на скамье в парке Сакаджавея^{103}в Ливингстоне, Монтана, разглагольствуя перед аудиторией, состоявшей из чудиков и побродяжников, вполне похожих на него самого, на тему нетопырьих башен. Летучие мыши по описанию Кловиса выходили ангелочками, пекущимися о благосостоянии общества, декоративно порхающими по вечернему небу, избавляя атмосферу от комаров. Ну а комар для Кловиса был просто шприцем с крылышками, наполненным гноем. Вы хотите, чтобы это наполняло вам воздух? Если да, ну их, эти нетопырьи башни. Если нет, пишите в корпорацию «Нетопырник Савонаролы», до востребования, Ливингстон, Монтана.

«Уважаемый губернатор Уоллес^{104}, — писала Энн знаменитому алабамцу. — Будучи американским художником, я бы хотела выразить Вам соболезнования в связи с кончиной Вашей супруги^{105}. Будьте покойны, Ваша дорогая Лурлин ожидает Вас в Вахлацких Небесах. Искренне Ваша, Энн Фицджералд». Энн всегда готова проехаться по сиварям и правокрылым.

По паркету ее спальни наступала ясная тень. В комнате она сидела с рассвета, оставляя на полу отметины, в начале каждого часа, нумеруя продвижение тени, чтобы показывало время. План несовершенный, думала она, но я всегда теперь смогу глядеть туда в августе и знать, quelle heure est-il^{106}. Я ж только в августе и приезжаю. Она поет «Звезды падали на Алабаму»^{107}спокойным, прелестным голоском. Ее отношение к губернатору Уоллесу постепенно смягчается.

Ее мысли о Болэне порывисты и неотступны; в них наблюдается закономерность. Мысли о любви по пробуждении утром. Мысли о депривации, затем удовлетворении на великой неколебимой опорной точке перед самым обедом. Под вечер она часто думает о нем со злостью. Почему он так себя ведет? В свете нынешних перипетий в домашнем хозяйстве, что до ужаса неконкретны, сама Монтана начинает омрачаться, и, следовательно, Запад, Америка и так далее. По мере того как черты мира истираются, Болэн остается на мели, точно судно в резервуаре, откуда спустили воду. Энн томится по томительному перемещенью среди его разбухших от воды шпангоутов, неся ключ от его рундука. Морские ангелы, красавчики грегори, губаны, фонареглазы, абудефдуфы, мурены, бычки, барракуды, морские окуни, тунцы, палтусы, скаты, морские дьяволы, морские петухи, синехвостые полурылы и нарвалы разевают рты на безводных палубах, покуда Энн бежит сквозь переборки Болэна.

Болэн прошел через город к железнодорожному вокзалу, где оставил машину. Повозка осталась у ручья Стриженый Хвост; он надеялся не слишком всерьез, что ее не попортят вандалы. Под деревьями на долгой лужайке у станции прохлаждались пуллмановские носильщики, болтая друг с другом и с проводниками, перекрикивая стальноколесые вагонетки, перевозящие к вокзалу багаж. Болэну хотелось проехать по Северо-западной Тихоокеанской до Сиэттла, сидя с Энн в экскурсионном вагоне; быть может — делая наметки в дневнике свиной кожи: «Мое путешествие».

Иногда я рассматриваю себя, думал Болэн, в иных понятиях, нежели стоя на парапете в развевающейся накидке; но не так уж и часто.

Болэн не носил пистолета и старался не хромать.

Болэн смотрел, как Кловис ест. Кловис не ел, а клевал; не из тех, кому не нравится есть, а из тех, кто раздразнивает себя и растягивает еду на подольше. Между клевками Кловис описывал сделку, заключенную им на постройку нетопырьего сооружения на верхнем этаже заброшенного зернохранилища. Болэну надлежало осуществить строительство и тем самым подготовиться к проектам помасштабнее. Называться оно все должно быть либо «Нетопхаус», либо «Нетопыриум», либо «Нетопырка»; но ни в коем случае не «Нетопырья башня»; последнее наименование оставлялось для всеохватных проектов, о которых мечтал Кловис.

Нетопырье сооружение возводилось для зажиточного ранчера/пшеницевода, чьей супруге нравилось по вечерам лущить горох на улице. У нее была аллергия на 6-12 и Далее^{108}.

— А что, если эти башни привлекут вампиров? — поинтересовался Болэн и не получил ответа. Кловис поклевывал и покусывал, время от времени прикасаясь самым кончиком языка к кусочку и заново осматривая его, прежде чем пропихнуть все целиком себе в утробу.

Болэн за ним наблюдал. Тот весь обвисал на своих костях. Лишь устройство казалось в нем живым. Человек весь лучился болезненным духом, некой всеохватной смертностью, что наводила Болэна на довольно отчаянные мысли об Энн.

— Вы чего это захлебываетесь? — спросил Болэн у Кловиса, который глотал воздух.

— Наполняю свой воздушный мешок.

— Зачем?

— О, потому что отчаянье — мой постоянный спутник, наверное.

Болэн подумал: что?

— Я не видел никаких упоминаний в «Желтых страницах».

— Что там в «Желтых страницах» — это между мной и телефонной компанией.

— Ладно.

— Поэтому не надо меня в «Желтые страницы» тыкать носом.

— И те бредовые вывески, что вы своим именем подписали, в переулке у Грэшит-авеню.

— Ну да, что с ними не так?

— Они непатриотичны!

Единым неистовым рывком Кловис выхватил у себя из-за пояса сзади пистолетик. Болэн вырвал его у Кловиса из хватки и прострелил дыры в шинах «хадсона-шершня».

— Хотите мне навредить? — сказал он. — Вот! Теперь мой «шершень» никуда не поедет! — Голос у него сорвался.

— Я не имел в виду ничего… — Теперь Кловис расстроился.

— Вот как? Вы этот пистолет выхватили! — У Болэна болело и спирало горло. Он думал, что сходит с ума. Рядом с ними, как аэроплан, ревел ручей Стриженый Хвост. На его поверхности вылуплялись поденки и веснянки и воспаряли к звездам. Двумястами ярдами выше он сливался в собственный омут, где вокруг собственного носа рисовал круги койот.

Шум ручья не позволил этому мелкому представителю семейства псовых услышать спор.

Позднее они перешли в «Моторный дом Додж» и посмотрели Джонни Карсона. Эд Макмэхон^{109} Кловиса бесил, и он орал на телевизор. В гостях были Кейт Смит, Дейл Эванс, Оскар Левант, Жа Жа Габор и Норман Мейлер, художник^{110}. Джонни улыбался глазами, но не ртом; и проделывал все эти свои замечательные невозмутимые штуки. Главное было в том, что наряд его на самом деле сидел на нем как влитой. Потом они посмотрели «Поздний сеанс»: «Алмазную голову»^{111}; прекрасные Гавайи, очень замысловато, очень парадоксально. Там действительно были ковбои. Но интерес ваш удерживала именно эта уникальная расовая сделка, разыгранная Иветт Мимьё^{112}, влюбившейся в аборигена, который был темнокож. Кловису пришло в голову, что, поскольку программа Джонни Карсона шла в записи, вероятно, Джонни и его гости сейчас дома и тоже смотрят «Поздний сеанс».

— Неужто больше не осталось никакой пристойности? — спросил Кловис.

Болэн отправился спать к себе в повозку. Он разглядел — висевший в неестественной бледности лунного света — тяжелый горбыль бекона. Смутные коробки сухих завтраков, тусклые, кроме тех участков, где поблескивала их внутренняя упаковка из фольги, стояли рядом с неровными рядами консервированных продуктов. Сковородки висели подле кастрюль, подвешенных за длинные ручки; а посреди всех этих припасов, возле плотного простеганного мешка гречки, принимался догорать на ночь сияющий фонарь Коулмена^{113} с новой шелковой калильной сеткой.

Когда они проснулись, Болэн приготовил завтрак для двоих на походной печке. Их окружал глубокий бальзамический аромат глубинки. Болэн заметил, что «шершень» неподобающе просел на ссутулившихся шинах, и обозрел собственную патологию с некоторой исторической отстраненностью.

— От этих Малых Бурых Ночниц у меня уже геморрой развивается, — сказал Кловис.

— И что вы собираетесь делать?

— Вероятно, ничего. У меня была мысль попробовать что-нибудь с Юмскими Короткоухими; но их естественный ареал слишком, нахрен, южней, кажется. Я видал эту сволочь в шахтных стволах аж на западе в Айдахо; но не знаю. — Он недолго помолчал. — Не намерен я начинать никакого, к черту, разведения экзотических летучих мышей на этом рубеже своей жизни!

Болэн совершил потугу на разумное замечание.

— Штука в чем, вы хотите такое, что будет на самом деле лопать жучков.

— Ох, дьявол, они все это делают. Я б мог взять Западного Нетопыря и заставить этого мелкого сукина сына жрать хрущей столько, сколько сам он весит, ночь за ночью. Тут у нас вопрос стиля, вопрос класса. Мне нужна шикарная летучая мышь! И я не хочу такую, какой обязательно селиться у проточной воды или жить в узкой щели или в радиусе двух миль от эвкалипта или кто бешенство из ветерка насасывает. Какая разница. Малые Бурые нормальные. То же применимо к Серебристому Гладконосу. Но никто не станет и близко делать вид, будто все это шикарные летучие мыши.

— А что… такое шикарная летучая мышь, к примеру?

— Ну, уж точно не Короткоухая! Это уж как пить дать, к черту!

— Что ж тогда?

— Почти что угодно, Болэн, я вас умоляю. Обыкновенный Листонос, вот приятная летучая мышь. Западный Бульдог: если на этого сукина сына поближе взглянуть, у вас волосы дыбом встанут. Восточная Желтая хороша. Бледный Гладконос, Сумеречный Гладконос, Бразильский Складчатогуб, Пятнистый Ушан, Западная Желтая. — Когда он умолк, Болэн вручил ему завтрак на картонной тарелке. Когда голос его зазвучал снова, был он сладкозвучен и сентиментален. — Был у меня однажды Семинолский Волосатохвост. Бур, как красное дерево, а сверху на нем вроде как тончайший налет измороси. Весил треть унции в зрелости и по самой природе своей был одиночка.

— Вы дали ему имя?

— Да, дал. Я назвал его Дейвом.

— Понятно.

Красная звезда «Тексако»^{114} поднялась в небо не так высоко, как Полоумные горы позади нее. Позади красной звезды «Тексако», подумал ее владелец, хочется не Полоумных или каких-либо еще гор, а зданий, где полно людей, владеющих автомобилями, которым нужны горючее и обслуживание. Изо дня в день мимо тек жиденький поток машин курсом на Белые Сернистые Источники, все уже заправлены на путешествие. Ему доставались лишь отбившиеся; и день ото дня те же самые «коки», «нихаи», «хайэрзы», «фанта-оринджи», «несбитты» и «д-ры перчики»^{115} стояли тем же непрерываемым порядком в пластиковом окне торгового автомата. Если он сам одну не покупал. Тогда на него изнутри пялилось что-нибудь другое, то же самое; вроде оберток батончиков в витрине с выцветшими на солнце обертками; или недостающих инструментов на доске с колышками в гараже, чьи очертанья описывали их отсутствие.

Потому-то когда Болэн пришел ни свет ни заря, катя перед собой стайку спущенных шин, гоняясь за отбившимися по всему шоссе, это показалось необычным в достаточной мере для того, чтобы хозяин станции беспомощно сместился на несколько неощутимых шажков ему навстречу в знак приветствия.

— Славный денек.

— Так и есть.

— В самый раз с эть-самыми. Спустили, никак?

— Да.

— Сам вижу. Надеюсь, их еще можно спасти.

— Придется спасать.

Мужчина яростно заработал, снимая шину с обода на первом колесе.

— Вот так пробой! — Что-то загремело; он пошарил внутри. — По этому колесу стреляли!

— Так точно, сэр.

Человек смятенно поднял взгляд, затем приступил к следующей шине.

— Что тут за покрышки?

— Шестислойные «Файерстоуны, Город и Деревня». Самоочищающиеся протекторы.

— И в это стреляли.

— Угу.

Мужчина выпрямился, свернув вспотевший лоб в угол локтя.

— Дальше никуда не пойду.

— В каком это смысле?

— В каком это я смысле?

— В каком смысле?

— В том смысле, что здесь была перестрелка.

— Я просто хочу, чтоб вы мне чертовы шины залатали.

— Просто залатал их, э, и вопросов не задавал? Как стар-добрый доктор Мадд залатал ногу Буту^{116}? Давайте я у вас вот что спрошу. Вы историю себе читали? Вот что я у вас спрошу.

— Нет.

— Тогда давайте я вас с ней познакомлю.

— Не хочу я ни с кем знакомиться. Я хочу, чтобы вы шины эти залатали.

— Пальцем не двину без объяснения.

Двое мужчин были готовы на все. Болэну не к кому больше было обратиться. Хозяин станции имел дело с первым клиентом за уже какое-то время. Разрядку начал Болэн.

— Я их сам прострелил, — сказал он.

— Больше ничего мне слышать и не надо было. — Человек вытер руки о тряпку кирпичного цвета. — Вообще-то это попросту больше похоже на правду. — Он взялся ставить горячую заплату на первую шину. — Честность — вот лучшая политика, — добавил он.

— Ох ну вас нахуй, — вставил Болэн.

— Теперь говорите так сколько угодно. Я с вами не ссорился. Но когда вы сюда приходите и хотите, чтоб я начал вам чинить то, что явно результат перестрелки, так то ж вы тем самым от моей профессиональной этики отъедаете.

— Я сейчас закричу.

— Я не намерен садиться в федеральное исправительное учреждение ради делов на полтора доллара.

— Я сейчас заору «пожар».

— Они на что садятся?

— Они от «хадсона-шершня».

Мужчина закончил и взял с Болэна три доллара. Болэн сообщил, что ему казалось — делов там на полтора доллара.

— Ставка поднялась, — сказал мужчина, — из-за осложнений юридического свойства… «Шершень» этот, — сказал он, — вот так автомобиль была. Жми на всю катушку, если память не изменяет. Ну и движок был у нее. Втопил ногу — и она как с цепи срывается.

— Ага, только моя ни с какой цепи не срывается, куда ногу ни втапливай.

— Через дорогу перевезет?

— Еле-еле.

— А больше ничего и не нужно, — сказал владелец, напрягая ум подбором шуточки про ели и переход через дорогу.

— Когда-нибудь, — сказал Болэн, нахраписто фантазируя, — я себе обзаведусь пикапом «форд» с подножкой, 390-м движком и четырехскоростной коробкой. И стереодеку я себе тоже хочу, а там картриджи^{117}Тэмми Уайнетт, Роя Экаффа и Мерла Хэггарда^{118}.

— Еще б, но движок-то. Запорешь этого чувака, и пиши пропало. — Впрочем, владелец подхватил фантазию Болэна. Ему хотелось такой же грузовичок, те же стереокартриджи. — Разогнать бы этого хуесоса до 90. Поехать бы в Британскую Колумбию. И музыки бы по пути.

— В этом у вас что-то есть.

Хозяин станции помог Болэну вытолкать шины из гаража. Болэн их подпихнул, и шины наперегонки покатились вниз по уклону, разбежались и попадали наложившимися друг на друга параболами возле колонок. Болэн их собрал и запустил все сразу, а сам бежал и улюлюкал рядом, как полоумный. Если одна пыталась отбиться вбок, он пинком сурово загонял ее обратно в строй.

Когда он подогнал всю стайку обратно к лагерю, все четыре шины у него получили свои имена: Этел, Джеки, Леди Птица^{119} — и Энн.

Хорошо нынче с таким задором. Ему еще на пушку брать.

11

Отчасти экспериментально, Энн спустила волосы из окна второго этажа. Черное и довольно невыразительное на фоне бревен, ее прекрасное, овальное, лисье лицо тем не менее светилось в стеклянном пространстве за нею.

Она отступила внутрь и принялась убираться в комнате. Транспортиры, объективы, полевые справочники, топографические карты Геодезической службы США, огрызки недоеденных яблок, все когда-либо воспроизведенные фотографии Доротии Лэнг^{120}, теннисные шорты, трусики, банка-морилка, монтажная доска, дурацкие романы, книга по теософии, бюст Успенского^{121}, пачка дешевых оттисков Пиранези^{122}, ее дипломы и бюстгальтеры, ее антикварные мышеловки, ее таблетки дексамила и либриума, ее танги, шутихи, ее шары для бочче и графины, ее финская деревянная зубная щетка, ее «Витаванна»^{123}, ее спортивный пистолет, парасолька, мокасины, шарфики от Пуччи, оттиски с надгробий, буйволиные рога, эластичные бинты, определители грибов, гигиенические салфетки, краситель для монограмм на канцелярскую бумагу, маска Элмера Фадда^{124}, взрывающиеся сигары, книги «Скиры»^{125} по искусству, чучело кроличьей совы, чучело мохноногого канюка, чучело танагры, чучело пингвина, чучело курицы, пластмассовый гранат, гипсовая пепельница-гремучка, снимки Болэна под парусом, за стрельбой, за выпивкой, смеющегося, читающего комиксы, снимки Джорджа, который мягко улыбается на сиденье у барьера валенсианской Пласы-де-Торос, аннотированная «История О.»^{126}, серия фотографий телевиком — ее мать и отец выясняют на кулаках отношения у старого грузового канала в Вашингтоне, О. К.^{127}, мастерка Болэна из команды его подготовительной школы, английское седло, крышка от «панамской зеленой», безуспешная автобиография Чарли Чаплина^{128}, куклы, афиша фильма «На ярком солнце»^{129}, меню из ресторана «Галлатуар»^{130}, то же из «Коламбии» в Тампе^{131}, то же из «Каменного краба Джо»^{132} и еще одно из «Джо Мьюэра» в Детройте^{133}, а также одна скрученная кожа сетчатого питона, навернутая на основание шведской орбитальной лампы из нержавейки — короче говоря, уйма барахла, валяющаяся от стены до стены неопрятной массой, на которую Энн накинулась с энергией, порожденной ее разлукою с Николасом Болэном.

Все размышленья ее касательно его, иные — в ее фантастическом стиле, иные — в рациональном, проникнуты были настроеньем невозможности. Умом она понимала, что ее воспитание запрещает любовный роман in extenso^{134} с человеком, способным называть себя хамьем, тем, в ком довольно мало почтения к структуре ее происхождения, говоря антропологически, а оттого он способен назвать ее отца «мудаком». Но на задворках того же ума тихий голосок ей сообщал, что Болэн — тот, чьи невозможности можно приспособить к расширению ее духовных ресурсов. Не произошло ничего такого, чего она бы не могла перерасти; но тревожило ее немного — иногда, — что у Николаса, из-за некой всеобщей романтической хрупкости, не было вполне той же стойкости. Его эмоциональные утраты как-то умели превращаться в подлинные. Как в книжках, и оттого она завидовала.

Тут, как ни забавно, в Энн виделась некая нравственная точность; и то было свойство, преломлявшееся из совсем другой ее части, нежели той, что заставляла ее свешивать из окна голову, волосами по бревнам. А еще страннее, что именно эта часть, а не Рапунцель, некогда вынуждала ее так млеть от любви к Болэну, хамью, Пекосу Биллу; это она околдовывала Энн так, что для той лишь один взгляд на него — и все, срывает швартовы навсегда, хотя так рисковать никто не советует.

Где-то она читала, что любовь — преувеличение, какое ведет лишь к другим преувеличениям; и она присвоила это представление. Ей хотелось шкалы эмоций поутонченней, нежели предложенная любовью. Ее изматывало до синяков грубо чередовать экстаз и отчаянье. Для того, кто верит, что она, возможно, беззаветная интеллектуалка, это унизительно. Той первой зимой они с Николасом гуляли по берегу озера Эри, тщательно стараясь, чтобы опустошающие волны с накатом человечьих отходов не касались их стоп; увлеченные либо всеобъемлющим духовным слияньем, либо мучительной дисгармонией; вспоминая теперь это, думать она могла лишь о ярых, металлических закатах, дугах сухогрузного дыма и бурой унылой черте Канады за ними.

А кроме того, в подобных чередованьях имелось определенное космическое щегольство, окончательность Хитклиффа и Кэти^{135}, от которой они сами казались ей важными. Да и скрытность была хороша. Никто не знал, что они в этой лодчонке совокупляются на веревочной койке, из ночи в ночь. Никто не знал, что они запустили и своих граждан в город презервативов, триангулированный между Кливлендом, Баффало и Детройтом. Никто не знал, что они скинулись и отправили матери-настоятельнице из начальной школы Болэна соблазнительную ночнушку из «Фредерика в Холливуде»^{136} с запиской: «Настоящей ятой тельницу!» Никто не знал, несмотря на неприятие Болэном Леденса, что она чувствовала, будто трансцендентно пришпилена всю зиму к каждому проходящему дню.

Ныне же, с удобно расположенного дерева в центральной Монтане, Бренн Камбл наблюдал, как Энн рухнула на кровать в замусоренной комнате, дабы несчастно, судорожно порыдать. Ну и зрелище! Он отнял от глаз и опустил бинокль, отвергнув довольно ничтожный позыв к самоистязанью. Ну его к черту. Они — работа, какую нужно выполнять. Он чуял, как в глазах его лепится имперская синева Запада. Он чуял возмужалую выпуклость ковбоя в мифографической экосистеме Америки. Подобно лоснящейся мускулистой гиене, знал он о бросовости болванов и плакс, знал, что хищники, орлы человечества, еще воспарят. Он проелозил вниз, готовый к ранчерству. Уж он-то не плачет с самого детства.

Для барыни Фицджералд на стене готовы были возникнуть написанные от руки буквы^{137}, как шаткая механическая истерия, что приняла — в данном воплощенье — форму «хадсона-шершня».

Для Болэна ехать и слушать животноводческие сводки — «Эти жирные волы прут в цене как на дрожжах» — было не так-то просто, как оно казалось; похоже, в Долине Щитов его поджидает обширный гриб-нетопырь реальности; а точнее — поблизости от «Двойного вигвама», сиречь ранчо «Титьки скво». Однако следует сказать в его пользу, что прежней суеты с подходцами, старой околичности в нем уже не было. Нет, как бы ни боялся, подъедет он прямо в лоб.

Из дремотной дневной жары утешенья извлекалось мало. Для начала, лето было жарким и засиженным мухами; но сия трупномухая экстраваганца мерцающих окрестностей вообще не напоминала того, что можно было б звать Монтаной. Зверье носилось ополоумев, а по всей трассе валялась битая дичь. Ручьи текли струйками. Их форель пряталась в ключах и под ярами. Сбоку от дороги оканчивался долгий горный утес, всего-навсего кончик языка у зевающей вселенной.

Пока ехал, он наслаждался видом собственного ужаса с высоты птичьего полета. Свысока, из вышины над горным Западом, Болэн видел автомобилькулу, микроскопическую, зеленую, ползущую по распадку в волос толщиной меж горами с жировик. За рулем кто-то крохотный, не разглядеть. Горизонт изгибался бумерангом. Болэн «добродушно хмыкнул» крохотуле за рулем, какого даже не разглядишь, кто полагал, будто его страх пропитывает все вплоть до самой докембрийской коры. Ай-я-яй!

Бог-Отец где-то там; что же касается Святого Духа, тот просто вихрился тихонько в кювете, не видимый никем.

Болэн раздраженно крутнул шкалу приемника, а в ответ — лишь британская рок-музыка. Это его взбесило. Ну и опаскудилась же мелкая Англия, экспортирует этих своих кроманьонских песенных додо, всех этих изнуренных плюшевых артистов. Болэну подавай Ричи Вэленса или Карла Пёркинза^{138} — и немедленно.

Барыня Фицджералд, стараясь хоть как-то загладить резковатые слова и недавнюю атаку с применением шариковых ручек, собственными красными руками приготовила густой горшочек утятины, свинины, ягнятины и фасоли. Своим замечательным парижским венчиком-шариком в огромном луженом медном чане она взбила пудинг; и поставила его — подрагивающий — на сушилку для посуды.

Болэн приподнял передние ворота и качнул их вбок, осторожно переступив через скотозащиту. Руки у него подрагивали. Провел машину внутрь, вышел и закрыл ворота за собой.

Вдоль дороги к постройкам ранчо тек неширокий быстрый ручеек, сильно обмелевший, и там, где он сворачивал, после весеннего половодья намывало широкие отмели гальки. Тут рос ивовый кустарник, а в откосах были ласточкины дыры. За ними начинался смешанный лес, который — знать этого Болэн не мог — представлял собой последний отрезок географии между ним самим и домом. То, что лес состоял из лиственницы, диких трав и желтой сосны, не представляло для него никакого интереса. Ему требовалось многовато ходить по нужде. Относительно небольшая ленточка чистого американского пространства, казалось, накинула ему на глотку удавку.

Болэн не предпринял ни малейшей попытки облегчить свою поступь по веранде и, еще до мысли, хорошенько громыхнул в дверь кулаком. Господин и барыня Фицджералд отворили дверь вместе и раскрыли ему свои объятья, отцовски и матерински. В длинном, тепло освещенном коридоре стояла и робко бормотала «дорогой мой» Энн. Его ввели внутрь, согревая своими телами; всем, казалось, хочется подержать его за руку. «Можно, мы будем звать тебя сыном?» Энн заплакала от счастья. Они подскочили друг к дружке, поцеловались с юношескою страстью, чуть отпрянули друг от друга. «Наконец-то!» Вперед выдвинулся сияющий крепкий проповедник, словно бы на тележке, одной дланью поддерживая Библию, а другую возложив на нее сверху.

Болэн не предпринял ни малейшей попытки облегчить свою поступь по веранде и, еще до мысли, хорошенько громыхнул в дверь кулаком. Услышал, как внутри кто-то движется, и убоялся. Безмолвие тревожили частые нервные попукивания. Он думал: «Уиндекс»^{139}, бизоны, Сарагоса. Постучал еще раз, и дверь за небольшой решеткой отворилась на уровне глаз. Не послышалось ни звука. Он постучал еще, тихонько постоял и постучал снова. Из решетки донесся усталый голос — мистера Фицджералда:

— Слышу, слышу. Я просто пытаюсь придумать, что с вами сделать.

— Впустите меня.

Дверь внезапно распахнулась.

— Это точно, — сказал Фицджералд. — Господи помоги нам. — Он захлопнул дверь. — За мной. — Фицджералд втащил его в вестибюль. Болэн последовал за ним в хозяйственный чуланчик. — Сидеть. — Фицджералд вышел.

Болэн простоял почти без движения минут десять или пятнадцать. Ничего. Стиральная машинка остановилась, а несколько минут спустя с жужжаньем замерла и сушилка, которая тоже работала. Болэн праздно открыл стиральную машинку и увидел, что еще мокрая одежда центробежно прижата к стенкам барабана. За ним открылась дверь.

Из-за его спины раздался голос барыни Фицджералд.

— Вы кто?

Болэн обернулся, выпрямился, улыбнулся. Лицо ее было нежнее запеканки.

— ВОН.

Когда утонченные либо состоятельные женщины злятся, они пытаются превратить свои лица в черепа на вид. Барыня Фицджералд это и сделала и при этом стала ужасно похожа на фонарь из тыквы. Так толста она была.

Болэн предложил объясниться.

— ВОН! — Она только что это сказала. — ОН У НАС В ДОМЕ! — добавила она, присвоив открытие, которое ей не принадлежало.

— Я могу…

— НЕТ!

— Я могу…

— НЕТ!

— Нет — что?

— НЕ МОЖЕТЕ… СТУПАЙТЕ ВОН ОТСЮДА!

Где-то тут посреди она принялась по-тяжелой набирать очки с «другом сантехника», которым лупцевала Болэна. Тот прикрывался и искал защиты за корзинами.

— У вас преступность на лбу написана, — пыхтела она. Болэн перехватил «друга сантехника», подавил в себе зуд прописать им ей по первое число. Явился Фицджералд, позволивши сцене в свое удовольствие созреть.

— Придурок, — сказал Фицджералд, — вы не поняли, когда вам оказали услугу. — Он мрачно сам себе хмыкнул. — Вы отдаете себе отчет, — спросил он, — что, когда полыхала Вторая мировая война и Гитлер был на коне, я стал чемпионом по сквошу в Детройтском атлетическом клубе? — Это все и решило.

— А это какое здесь отношение имеет! — взвыла Эдна, его супруга. Фицджералд пустился в долгие песни и танцы о том, что он вообще за парень. И хотя в его последней глупости звучала значительная мука, она подействовала — первобытное лицедейство визга и обвинений барыни Фицджералд оказалось разбито вдребезги.

— Энн! — взревел Болэн, несколько поразмыслив, стараясь все как-то оживить. Он поймал нужную ноту; поскольку Фицджералд кинулся его заткнуть. Но Болэн не мог ошибиться в легком ее беге вниз по лестнице — одна рука на перилах, — который длился, казалось, целую вечность.

Когда она возникла, он принялся жаться пред ее родителями. Они под яростным взглядом ее растаяли. Болэн увидел ее, дух его скрутился и туго натянулся. Пред ним, одна истинная. Они улыбнулись посреди всеобщей бесполезности этой жучиной свары. Украдкой Энн записывала все своей камерой, включая и последний удар вантузом.

— По нейтральным углам, — крикнул Фицджералд.

— Неужто никогда не будем мы в безопасности? — вопросила его супруга. Болэн тишком снова включил стиральную машинку.

— Я могу все объяснить, — произнес он со внезапною слепой радостью.

— Не желаем слушать!

— А стоило бы, — сказала Энн, голос ее — шафранный бизон, рысящий в Иерусалим с почтовым мешком пони-экспресса^{140}, набитым любовными приветиками. — Может, вам бы и стоило.

— Неужто никогда не будем мы ограждены от мародерства этого преступника?

— Эдна, — произнес Фицджералд монодией здравого смысла.

— Никогда? — В голосе ее возник крохотный излом.

— Эдна, — сказал Болэн.

— Я желаю, чтобы мне кто-нибудь сказал, — произнесла она с благородной осуждающей миной — как будто голос ее независимо угрожал расплакаться… — Я вполне готова иначе распорядиться собственной жизнью, если нас и дальше снова и снова мимоходом будет вытеснять мародерство этого громилы… этого католического преступного элемента.

— Ох, будет тебе, Эдна.

— Я вероотступник, — сказал Болэн. — Между мной и моей последней новеной пролег не один пустой день.

— У меня свой банк париков, как бы глупо это ни звучало. Но для меня там работа найдется.

— Нет-нет-нет. Болэн уберется. Вот увидишь.

Из глаз Фицджералда к оным же Болэна дугой сверкнула вспышка ненависти, какую способен произвести лишь предприниматель, каковому причинили неудобство. Болэну так хотелось устроить решающий поединок; однако он знал, что с Энн это ни к чему не приведет. В ее стиле было представлять себя неотъемлемой частью благородного семейного пакета.

С другой стороны, когда ее отец взял Болэна за глотку и попробовал его придушить, расцепила руки ему Энн.

То была еще одна ошибка Фицджералда; ее неуместность даже выгнала из помещения его супругу. Та вышла, утверждая, что больше не понимает, как можно населять это ранчо.

— Выступление оказалось неудовлетворительным, — осторожно высказался Фицджералд, обворожительно, — со стороны барыни и меня.

— Говоря откровенно, часть с туалетным вантузом оставила меня равнодушным. — Перекрикивать стиральную машинку стало трудно. Та содрогалась и колыхалась упаренными взбрыками. С двигательным приводом, воображал Болэн, она вихрем крутила священный груз мелочевки Энн.

— Папуля, — сказала Энн, — уже поздновато для подобной… защиты.

— С этим трудно смириться, милая.

— Но ты должен.

— Это я знаю, дорогая. Я и сам это вижу. Мы никогда раньше особо не вмешивались, правда? До того, как Болэн вломился в дом? Правда, моя дорогая? И забросал маму мерзостью, когда она его обнаружила в библиотеке? Правда же? Но, детишки, попробуйте взглянуть на все с моей стороны, а? Ник тут вопит, что на мамину голову в райке даже мухи не слетятся, — это некрасиво, не так ли, детки? Или это поколенческое?

— Мы можем выйти из прачечной? — поинтересовался Болэн.

— Позвольте мне вот что сказать, — продолжал Дьюк Фицджералд. — Энн, поступай как хочешь. Мы уважим все, что б ты ни решила. И мама меня поддержит. Честно.

— Я не знаю, чего я хочу!

— Энн…

— Не знаю, папа! — Энн не желала спариваться. Ей хотелось еще несколько лет играть со всяким мусором у себя в комнате. Фицджералд, трупоед, это видел.

— То есть, послушай, — ты хочешь замуж?

— Никто этого не говорил, — сказала Энн. Болэна уязвило болезненно. Фицджералд вздел ладони, обе сразу, к одной стороне своего лица жестом заведомого невмешательства.

— Хочешь свой дом — я отойду и не стану мешать. — Тут Фицджералд мог вести мяч на своем поле, не сходя с места; но внезапное виденье дома без Энн в нем и его супруги, идущей в атаку с горстями шариковых ручек в кулаке, вынудило его отступить. Ему недоставало — по крайней мере, в тот миг — инстинкта, присущего убийце.

Но Фицджералд продемонстрировал свое право, даже в этом незавершенном наскоке, на комнату наверху^{141}. Теперь ему хотелось все закруглить.

— Ник, вам здесь найдется комната. Энн вам скажет, когда мы едим. — Даже это потребовало некоторой выдержки. Фицджералд хотел пообещать Болэну, что, если он повернется спиной, ангельские хоры запоют задолго до того, как он решит, будто никогда их больше не увидит.

— Прекрасно, — сказал Болэн, благосклонно кивнув.

— Ладно, парнишка. По рукам.

Фицджералд подошел к двери и взялся за ручку. Голове своей он позволил слегка поникнуть, не поворачиваясь глянуть на них.

— Спок’ночи, Энни, — хрипло вымолвил он и вышел.

Когда он скрылся, Энн сказала:

— Раньше он никогда не звал меня Энни.

Болэн ее сграбастал. Они любовно сцепились средь корзин. Один знаменитый человек сказал, что мы проходим по жизни с «худеющим портфелем восторгов»^{142}; и вот эти, эти, эти дети, эти эти эти эти маленькие дети вскоре уже не смогут больше так ни к чему относиться.

12

Бренн Камбл легонько прикрыл за собою дверь флигеля и проследовал по открытой подъездной дорожке туда, где Болэн выгружал пару низких, невзрачных, всеобъемлющих чемоданов. Совсем не такого рода багаж Камбл связывал с высшим уровнем прибывающих в «Галлатин-Филд» Бозмена^{143}. Четырнадцатикаратные объездчики из Центрального агентства подбора типажей Чувацкого города, высыпавшие из турбовентиляторных «электр» «Северозападного Востока»^{144}, не шныряли с фанерным багажом столь жалкого разбора. Это его успокоило.

Затем причесон. У этого ублюдка не видно ушей. Камбла подмывало подойти и прямо выложить Болэну, что красный белый синий — цвета несочетаемые. Вместо этого он не спеша оценил Болэна, словно тот был говяжий филей; и вывел для себя обескураживающие разведданные — Болэн скорее великоват. Более того: он швырял амуницию по всему задку повозки так, что напоминал Камблу, особой параноидной телепатией, его самого — так в некотором будущем станут третировать и его. Он подошел.

— Приятный денек, — сказал Камбл.

— Да, он таков. — Болэн свернул индейское одеяло и уложил его рядом с походной печкой в передке повозки.

— Жара-то какая.

— Какая, да.

— Теперь тут работаете?

— Просто в гости. — Он вылез из повозки. — Работаю я с другим парнягой. Но, думаю, тут подзадержусь.

— Надолго?

— Не знаю.

— Хоть примерно?

— Вот уж точно не могу вам сказать. — Болэн представился, и они пожали руки.

— Значит, не работаете тут, э?

— Нет.

— И не прикидываете работать.

— А что? Тут вы работаете?

— Верняк, приятель.

— Вы, похоже, ситуацию при себе держите, — объявил Болэн.

— Держу, — сказал Камбл. — И намерен дальше держать.

— Что ж, и впрямь мило, если можешь расслабиться и никто над тобой при этом кнутом не щелкает.

— Ага, только я так не делаю.

— Это еще чудесней.

— Я не говорил, что это чудесно, — сказал Камбл.

— Ну, тогда еще больше то, чем вы это, по-вашему, называете.

— Угу.

— Слушайте, — сказал Болэн, — вы же сами подошли ко мне поговорить.

— Так и есть. Подошел.

— Вы тут десятник?

— Верно.

— Есть чем сейчас заняться?

— Нечем.

— В таком случае, — сказал Болэн, — не отвалить ли вам обратно во флигель, чтоб я спокойно доделал свое дело.

Из верхнего окна высунулся Фицджералд.

— Бренн, подсоби там Нику, если ему нужно.

— Затащите все эти чемоданы в гостевую комнату, — сказал Болэн, выуживая сигару из кармана рубашки. — А я поиграю в десятника вон там, под деревом.

Камбл ткнул указательным пальцем в грудь Болэну, предваряя тем некое замечание. Болэн испортил ему подготовку, шлепнув по руке, отчего ту чуть за спину Камблу не унесло, и тем самым положил особые личные пределы.

Он закурил сигару и удалился под сень у подножья тополя. Камбл скрылся во входе в дом. Фицджералд наверху улыбался… чему?

Болэн приподнял дышло повозки со скрепы и уперся спиной, чтоб сдвинуть этого сукина сына под деревья у каптерки, где повозка будет неприметна. Он предполагал применить свою значительную рукастость для помощи всем на ранчо. Тогда все здесь будут счастливы и милы друг другу. Думая об Энн, о ранчо, о своем счастье и доброй работе под горами и солнышком, он поет:

По всему по свету Ноги стер до дыр, Ищу свою малышку И обошел весь мир! Беру я зубочистку, Копаю ею ров! И бегаю по джунглям, Прутом гоняю львов! Потому что я тебя люблю! Сама знаешь, я тебя люблю! Эге-гей как я тебя люблю! Ну а если вдруг и не люблю — МАМАЛЫГА БАКАЛЕЯ! КУРИЦА И ПТИЦА! МОНА ЛИЗА ВА-АПЩЕ МУЖИК!^{145}

Десятью часами и четырнадцатью с половиной минутами ранее К. Дж. Кловис вышел из операционной по поводу удаления его левой руки, ставшей бесполезной и опасной в результате всеобщей остановки кровообращения и начавшейся гангрены. Опрометчивы были его врачи в отсечении конечности или нет, остается вопросом спорным. Как бы там ни было, они посовещались с его лекарями в Мичигане, среди них — выдающийся юный хирург, на чью долю выпадала неприятная задача, окончившаяся кантовкой тяжелой левой ноги Кловиса через всю операционную к мусорке из нержавеющей стали; куда эта конечность и была свалена, как гнилое мясо, коим, допустим, она и была. Как и с ампутированной ногой, рука, выброшенная, являла на себе пагубные зигзаги разрезов, словно работу выполняли фестонными ножницами.

У Болэна ушло несколько часов на то, чтобы отыскать Кловиса в пустой больничной палате, где он покоился в тот особенно прекрасный летний день. Болэн, хуже, чем никчемный, позволил слезам струиться себе по щекам, пока Кловис не заорал:

— Хватит! Мне, может, вообще конец! Просто хватит, и всё!

— Я б остался в Стриженом Хвосте, кабы знал, что вы болеете.

— Этого я и сам не знал. Что и говорить, хуетория.

— Врач сказал, что на этом всё. Сказал, что к этому придется привыкнуть, но потом больше ничего отсекать не будут.

— Не слушайте их, Болэн. Они меня и так всего обглодали. Не знаю, на чем они остановятся!

— Они уже остановились.

— Но неужто не видите! Со своим жестянобаночным оптимизмом они не чувствуют ответственности за точность! Им просто не хочется, чтобы у них в приемных устраивали сцены! У всех все будет хорошо! И пидары эти, вероятно, сами в такое верят, что хуже всего. Верят, что все будет хорошо, до того самого момента, когда пациент загнется, тогда они переключаются на знаменитое врачебное смирение в вопросах жизни и смерти. Когда ебучки эти заводят свою песню, как проповедники, о том, как сделали все, что было в человеческих силах, мне хочется надрать им жирные, мягкие, белые задницы. Я хочу заорать: «В жопу ваши человеческие силы! Вы меня демонтируете! У меня руки уже нет! Ноги у меня нет! Просто дайте мне, к черту, расписание, чтоб я знал, когда вы оттяпаете у меня все остальное!» Вот вопрос, какой ставит в тупик, Болэн: где в данную минуту моя рука?

Немного погодя Болэн признал: ему неведомо, что тут сказать.

— Почти что худшее тут, — сказал Кловис, — в том, что у меня только что возник контракт на Нетопыриум.

Болэн вспомнил волнолом дома.

— Я сделаю. Сам построю… нетопыриум.

— Вы не умеете, — сказал Кловис, лицо его, как ни трудно в это поверить, осветилось честолюбием и алчностью.

— Разберусь.

— Я так счастлив. Чего бы не сказать такое. Счастлив.

Болэн устремился прочь с ощущеньем, какого у него не было с самой доставки газет. Чувство последних нескольких дней — что сон ему больше не нужен — тут же преувеличилось.

Стало быть, следующие два дня Болэн пролежал навзничь на верхушке той силосной башни, в инфражаре чистой высоты над пропастью, усиленной теплотой ферментации под ним. И тщательно прибивал, расклинивал, стыковал, укреплял, подпирал и стесывал проходы Кловисова Нетопыриума, и пот исторгался из Болэна в туман. Даже тощелицый — фермер — признал, что это «отменная плотницкая работа»; и никаких загвоздок не возникло с изъятием полной оплаты, кою Болэн доставил вполне довольному множественному ампутанту в Ливингстонскую клинику.

Голос Энн из лестничного колодца, с песочком и мелодичный одновременно:

— Николас! Ужинать!

— Садитесь, где нравится, — сказала барыня Фицджералд с тошнотворной радостью при появлении Болэна. — Где угодно. — Болэн разместился рядом с Энн. Уже довольно-таки стемнело; хотя канделябр свечей пчелиного воска прожигал во мраке осьминог света. Пока все прочие рассаживались, Фицджералд у блюд раздачи, Болэн уверовал, что заметил — в дальнем крайнем окне, — как взмыло, раззявилось и пропало лицо Камбла.

— Монтана, — произнесла барыня Фицджералд с тяжким лязгом по такому случаю, — это просто кудыкины горы.

— Вас тут что-нибудь не устраивает, мистер Болэн? — сказал Фицджералд.

— Ничего.

— Вам нравится путешествовать? — Ля Фицджералд.

— Очень нравится, благодарю вас.

— И где же вы побывали?

Болэн поименовал места.

Ля сообщила, что бывала во всех и даже больше.

— Мать, — сказал Фицджералд, — маниак путешествий.

— Чего путешествий?

— Маниак.

— Начала я, — согласилась барыня Фицджералд, — еще юной девочкой, поехав в Италию. Итальянцы в те дни самых прелестных девушек щипали…

— Уж им-то Муссолини всыпал по первое число, — сказал ее супруг.

— А мне, — сказала барыня Фицджералд, — пришлось уехать из страны.

— Ясно, — сказал Болэн, нервничая.

— Уйма крохотных синяков.

— Все э-э понятно.

— Италия, такова была Италия.

Болэн не нашел, что сказать.

— Должно быть, это случилось давно, барыня Фицджералд, — ощупью попробовал он. Неделикатность такого замечания была ему невидима, другим — явна. И тут барыня Фицджералд вновь возненавидела его до самых преступных его потрошков.

— Мама, Николас не это имел в виду.

— Да, — сказала мамуля, — как правило, так и не предполагаешь.

Болэн начал это различать и, бессловесно, ощутил себя тупым, как пробка. Ситуация вполне лишила его присутствия духа. В последний раз, когда его принимали в этом доме… ох, да что ж тут толку-то. Это было у всех на уме. Кинг-Конг входит в штопор. Манифест императора. Магистерский похабник на Папских боях быков. Бродил по всему дому, с ружьем у губ, каждому уху по бренди. Бренный шум^{146} — вот окрас его виты. Проще некуда.

Болэн взглянул на Энн, печалясь, что он не всегда тот мужчина, какой сидит за собственным рулем. Вспышками, она тоже разъярялась, что ему недостает Джорджева лоска. И Болэн задавался вопросом: буду ль я тебе небезразличен, когда состарюсь? Раскошелишься ли ты на два места для взрослых в бельэтаже, когда мы отправимся на субботний утренник? Или вынудишь меня сидеть в салоне для курящих с моей дешевой сигарой, на штанинах — велосипедные защипы, с карточкой, гласящей: «Соцстрах США подпирает этого лизоблюда каждое утро. Ваш гражданский долг — относиться к нему как к дядюшке-резонеру». Не дай мне стареть, мамуля. Помнишь меня? Мальчика, что хотел на ракете улететь в вечность в белом льняном костюме, выгодно подчеркивающем его дельтовидные мышцы? Не позволяй годам утомить его. Но опять же. Что ж. Не само ли время действительно и есть то говно, что идет у всех по трубам? Колись, а? Но, Энн, держать меня за руку, когда все прочие ушли и оставили мне лишь слова безосновательной критики, после целых эпох, чтоб мы вдвоем пред последней канавой изрыгали возвышенные мысли, словно перья из вспоротой наволочки. Не мечта ли это, от царственности коей закроется отдел особых доставок «Нейман-Маркуса»^{147}?

— Вот, — с отчетливостью произнес Болэн. — Мне стало гораздо лучше. — Они посмотрели на него. Его вдруг ослепило смущеньем; и ум его ускользнул прочь, на самом деле ускользнул. За дальним краем соусника различал он кондоминиум Оскара Нимейера^{148} высоко в кордильерах Анд. Пожилой бразильский дипломат высился над молодой индейской проституткой, палец вздет, нос в инструкции, приговаривает: «Делай так!»

В то же время он видел, как на Американском Западе творятся любопытные штуки. К примеру, у подножья Поясных гор молодой человек, ранее совершивший душераздирающее убийство заезжего кувейтского нефтебарона, ел из жестянки и гавкал «бивство» своим поимщикам.

Над долиной реки Щитов навис высокий летний грозовой фронт, более того — прямо над ранчо Фицджералдов, уверенных в том, что стены их главного дома укроют небольшое ужинающее общество от взглядов вообще кого угодно.

Вообще кого угодно очень бы заинтересовало смущенье Болэна, кое довольно тщательно культивировалось двумя или тремя персонами вокруг него.

— Нет, — сказал Болэн, — в меня не полезет еще одна репа.

— Картошки?

— Нет, — сказал Болэн, — (то же) картошка.

— Что скажете о спарже?

— Нет, — сказал Болэн, — (то же) нисколько больше спаржи.

— Болэн, — сказал Фицджералд, — чего же вы хотите?

— Это в каком смысле?

— От жизни?

— Потехи.

— Полноте, — сказала барыня Фицджералд.

— Вы тоже.

— Но, — сказала она, — едва ли я бы стала так это формулировать.

— Да и я. — Фицджералд, само собой.

— А я бы стала, — сказала Энн, стараясь показать собственное удивление их замечаниям. Слово «потеха», казалось, обросло образами раскрепощения.

— Вы бы сформулировали это, — сказал Болэн, обращаясь к старшим вообще, — внушительнее. Но имели бы при этом в виду потеху.

— Нет, — сказала Ля, — мы б имели в виду и нечто повнушительней потехи.

— Судя по всему, вы воображаете, будто под потехой я скрываю некую темноватую преисподнюю шашлей-машлей. Ничто бы не могло быть дальше от истины.

— А что вы имеете в виду под потехой? — поинтересовалась барыня Фицджералд.

— Я имею в виду счастье. Почитайте Сэмюэла Батлера^{149}.

— Уверяю вас, читали.

— Перечтите еще разок.

— Ох, Болэн, будет вам, — улыбнулся Фицджералд, лицо его — этюд масштабного греческого сожаленья. — Болэн, Болэн, Болэн.

Болэн почувствовал, думая о печи своего отца, что ему хочется нагреть воздух до накала на шесть кубических акров вокруг дома.

— Кончайте уже эту срань, — велел он Фицджералду.

Энн, чуя осуществимость того, что у Николаса рванет трубу, приподняла кончики примирительных пальцев над краем стола, как бы говоря: спокойней, спокойней давай, парняга, не стоит копытами овсы расшвыривать вот так парняга так-то лучше ну.

— Я хотел, — сказал Болэн, — просто отужинать в приятной обстановке. Щедрость больше не выдается?

— Ах, Болэн, Болэн, Болэн.

— Выкладывайте уж прямиком. Я снесу.

Мать сообщила Болэну, что его с них хватит.

— Мы просто спросили, во что вы верите, — сказала она. — Мы и понятия не имели, что это вызовет такую злобу.

— Во что я верю? Я верю в счастье, контроль рождаемости, щедрость, быстрые машины, экологическое здравомыслие, пиво «Курз»^{150}, Мерла Хэггарда, дичь нагорий, дорогую оптику, шлемы для профессиональных боксеров, каноэ, скиффы и слупы, лошадей, не позволяющих, чтоб на них ездили, речи, произнесенные по принуждению; я верю в усталость металла и бессмертие остистой сосны. Я верю в Деву Марию и прочих того же разбора. Даже в ее сына, которого цивилизация винит в том, что он уснул у рубильника. — Видели, как барыня Фицджералд покинула комнату, а Энн уставилась себе в колени. — Я верю, что я молекулярное отклонение, какое не собьется бодренькими отвлеченьями дешевых умов. Я верю в верховное правленье спящих людей. Я верю в груз апатии, коя есть исторически зафиксированное завещание политики. Я верю в Кейт Смит и Домашние Органы «Хэммонд»^{151}. Я верю в пандусы и съезды. — Фицджералд тоже вышел, оставив лишь Болэна и Энн; она, отринувши муку свою и чувствуя, что, возможно, близка к Чему-То, подняла на безумца взгляд, полный обожания. — Я верю в запаски и срочные ремонты. Я верю в предельного опоссума. Я верю в икринки света, что падают из внешнего космоса, и бомбардировку полюсов свободными электронами. Я верю в ферротипы, ротогравюры и припаркованные машины, все по своим местам. Я верю в жареного молодого барашка с вареной картошкой. Я верю в шпинат с беконом и луком. Я верю в каньоны, затерянные под ногами водных лыжников. Я верю, что мы необходимы и восстанем вновь. Я верю в слова на бумаге, картинки на камне, межгалактические приветы. Я верю в мошенничество. Я верю, что лишь притворяясь тем, кто не ты, можно претендовать на освобожденье от уз времени. В своих мертвых я верю больше, чем в твоих. Более того, credo in unum deum, я верую во единого Бога^{152}. Он где-то там. Он мой. И ума у него палата.

В общем, — мелодично и с убого изысканным жестом произнес он, — ты понимаешь, к чему я все это. Очень не хочется плюхать на стол старую философию, как свинячьи потроха. И многое я выкинул. Но, в общем, вот она вся.

Так оно и было. Хлеб в печи все-таки нужно проверять время от времени.

Мгновенье спустя он вообразил, что поет песню волжских бурлаков. Энн ладонью заткнула ему рот. То не была песня волжских бурлаков. То была некая лихорадочная, паранойяльная, ржущая чепуха. Никто не понимал, с чего б ему так себя вести.

— Что ты делаешь? — Ей это напомнило, как люди сходят с ума по телевизору, в отличие от Достоевского.

— Ненаю.

Он весь перенапрягся.

По его ощущеньям, именно эта столовая, сам акт поеданья драматизировали то, что маменька, папенька для него мыслили. Вот что означала их яростность за едой; они делали вид, что все из-за него, решил он; а ему это не нравилось с чуть ли не метафизического плана протеста; в том смысле, что мученичество следует представлять поразительней, нежели блюдами мяса и овощей. Все это, думал Болэн, не реликвии. Кусочки истинной вырезки. Он воображал дарохранительницы с бататом и бамией; наш любимый пир горой уже произошел.

Болэн успокоился. Поразмыслил над торжественным вздором ухода Фицджералдов, воздействие на сей раз не пройдет мимо него бесследно. Он посмотрел на Энн — ей личило опираться на стол обоими локтями. На ум взбрел некий косматый моллюск.

— Ужину, похоже, чего-то не хватило до одной из тех цивилизованных встреч умов, о каких мы наслышаны.

— Да, — сказала Энн, неблагодарно прибавляя: — И ты виновен в этом не меньше их. Это просто кажется совершенно некультурным.

— Я думаю.

— Такая дурь могла бы длиться бесконечно. Вы никогда не возьмете друг друга измором.

— Моя дурь означает гораздо большее.

— Ох, я не знаю.

— Я превратил ее в образ жизни, — сказал Болэн. — А это уже кое-что.

— Но что же нам делать. Я так устала от этого, этого…

— Да, я тоже.

— Этого, этого…

— Да, — сказал Болэн.

— Могли б сбежать, — сказала она, думая, что сможет поснимать картинок, превратить сам акт бегства в объединяющий фактор или тему.

— Так и вижу это мысленным взором, — утомленно произнес Болэн.

— Но я же не шучу, Николас.

— Закос под бродяг-сезонников. Американская дорога. Сидим в канавах, покрытые шалфеем и пыльцой. Небо вокруг нас затапливают канонады исполинского среднеамериканского хохота; он наш. Мы великаны на земле, и бомбардировщики Стратегического авиакомандования^{153} запутались у нас в волосах, потому что волос у нас много. Растут вверх. Где бомбардировщики.

У двери случилось возмущенье, небольшое агрессивное шорканье ног, мужланское шевеленье Камбла.

— Я тут подумал.

— Да? — сказал Болэн при открытии смутного зрелища.

— Не мог бы я тут чем-нибудь посодействовать.

— Нет, Бренн, — приятно сообщила Энн. — Спасибо, не сейчас.

— Но мистер Фицджералд велел сходить и посмотреть, можно ли как-то посодействовать.

— Никак, спасибо, Камбл, — сказал Болэн.

— Я был уверен, что…

— Старый додо прогнал вам туфту, — просто сказал Болэн.

— Я ему сообщу, — сказал тут Камбл с улыбкой.

— Сообщите ему, что он прогнал вам туфту и вы ее получили в хорошем состоянии.

— Да, потому что он мне велел сходить и посмотреть, могу ли я чем-нибудь посодействовать. Но я ему передам от вас, что это не вы меня прогнали, а он мне туфту.

— Вот еще что, Камбл.

— Нет, вот еще что через минутку. Я думаю, не врезать ли вам, к черту, по зубам.

— Нет, Камбл.

— Нет — что.

— Не врезать. Об этом вы объявляете снова и снова, но в итоге так ничего и не сделаете.

— Это вы так думаете, а.

— Еще бы.

— Так вот, если получите, — сказал Камбл, — плакать ко мне не прибегайте. Потому как это просто ровно тот случай, когда вы напросились, а я вам дал.

— Как здешний гость я негодую на оскорбленья неумех. Того и гляди услышим, как я визжу, вызывая управляющего.

— Валяйте.

— Пип. Видите? Душа у меня к этому не лежит. Камбл, одно неверное движение, и я натяну вам верхнюю губу на затылок. И вот еще что: я вас люблю.

— Тогда вы псих.

— Но и Энн тоже, видите? Такова одна из сделок всемирного братства, что, возможно, завершится ликвидацией. Черт побери, я умываю от вас руки. Я-то надеялся, что вы окажетесь несколько лучше вот этого. Мы с вашей матерью мечтали, что вы станете старпомом на торпедированном нацистском эсминце. И я не знаю, с чем тут мы теперь останемся; с нашими мечтами, вероятно; о том, кем вы могли бы стать; если б не годы войны.

— Вам вот чего надо, — сказал Камбл, похоже, отдавая себе отчет в том, что говорит, — съездить в Уорм-Спрингз и получить справку^{154}. А для меня вы слишком полоумный, чтоб вас бить.

— Да, — сказала Энн. Согласно ее крепчайшему общественному убежденью, все на свете слишком полоумные, чтоб их бить.

Камбл прошел по вестибюлю, бульдожьи каблуки его крошечных ковбойских сапог звенели по твердой древесине. Легким финтом головы он избежал увечья лосиными рогами на углу гостиной; увильнув низким прыжком, избежал впутывания в медвежью шкуру перед гротескным камином известкового туфа с железной подставкой для дров и престолитовыми^{155}ароматизированными псевдополеньями. Крутнувшись резким шаловливым маневром вокруг дальнего входа в гостиную, он оказался в идентичном вестибюле, где еще раз зазвенели крохотные сапоги, а его стремительная осанка вскоре пронесла его сквозь дальнюю сетчатую дверь. На лужайке он перешел через выгребную яму, не видимую для него под слоем почвы; среди тяжких ив шагал он к своему флигелю под неповторимой татуировкой Ориона.

Вися позднее вверх тормашками над мансардным окном комнаты Энн, он наблюдал ее мнимый бурлеск перед Болэном, их последовавшую затем спутанность, ее сжатый подъем залившейся румянцем ягодицы, его плоть побледней и ее, вспыхивающие в их припадке, долгую обалденную прелюдию и финал, судорожное, связующее проникновенье, отмеченное — неведомо для них обоих — мрачным выплеском реактивной струи Камбла на гонт сверху.

Камбл, извергнувшись, увидел, как в поле его зрения вдруг опускается коньковый прогон, Орион вскакивает, — и осознал, что падает. В ужасе от того, что его узрят болтающимся на оконном переплете, а одеянье вкруг колен, он запустился в пространство, рухнул в удачную иву и слился с тяжелым крепким стволом, покуда Болэн барабанил костяшками взад-вперед по всему подоконнику, утверждая, мол, я знаю, что вы там.

Удовлетворившись тем, что это просто ветка упала, Болэн вернулся к Энн, лежавшей на животе. Несравненная, долгая спина дугою изгибалась у ее попы; Болэн сел с нею рядом и скользнул рукою под низ, думая: вот где Дарвин подцепил представление о первичной жиже^{156}; сунь его частичку под микроскоп — увидишь, как сквозь время скачет Шекспир; а также омары, саламандры, один целакант. Он встал на колени у нее меж ног, приподнял ей бедра, беспомощно пихнул и затопил. Боже мой. Сколько писем поклонников можно этим запечатать? Хватило б донести смысл послания, быть может. Суп из квазичерепахи.

Покинув комнату Энн и следуя в свою собственную, в огромном скорбном вестибюле дома он миновал мистера Фицджералда, сварливо курившего и одной рдеющей ногой поправлявшего изящную железную подставку для дров.

— Вечер, сэр.

— Что ж, Болэн, добрый вечер.

— Желаете со мной поговорить? — спросил Болэн.

— Отнюдь.

Болэн продолжил свой путь мимо каменного входа в ту поистине забавную комнату и в глянцево отлакированный проход к своему собственному обиталищу. Примерно на полпути по этому коридору он столкнулся с Бренном Камблом, каковой, из своего положения в незначительной тени, отбрасываемой крупным гипсовым пингвином, поинтересовался, желает Болэн подраться или же нет.

— Нет, — сказал Болэн и ушел к себе в комнату, где залюбовался на туго натянутое, как кожа на барабан, одеяло «Хадсонова залива» с четырьмя черными полосами, указывающими на класс или же общий шик^{157}. Дверь он запер; но совсем немного погодя раздалось пощелкиванье Камбловой отмычки, нащупывавшей безразличные кулачки Болэнова замка. Болэн погладил прохладную поверхность простыни.

— Это счастливый Западный приют, — сказал он себе. — Чую дух лося в этой подушке. — Затем, близко к двери, произнес: — Минутку, минутку, сейчас отопру. — Долгий миг он не двигался. — Вам нужно ключ вытащить.

— Ладно. — Ключ извлекся.

— Входите, — сказал Болэн. Ручку вывихнули, и дверь не открылась.

— По-прежнему заперто, — провыл голос, навязчивый от гнева.

— Постойте. Секундочку. — Болэн почистил зубы. — Как вы меня назвали? — Ответа нет, лишь еще одна стремительная полная неудача отмычки. Омовенья Болэна были крайне тщательны. Сперва он ловко почистил зубы, затем гладко причесал волосы. Гречишное тесто ни разу не наливал он гладко. Ключицы он аккуратно расправил, а копчик приподнял под пикантным углом, как масаи. В рассужденье подготовки попрыгал по комнате в чем-то ставшем похожим на совершенное неистовство. Резко распахнул настежь дверь, вырубил намертво Камбла, закрыл дверь и улегся на боковую.

Но вот, однако, послышался отрывистый стук в дверь, и Болэн ответил, рассчитывая видеть безотрадную, ненормально преувеличенную рожу недавно коматозного Камбла. Неожиданно обнаружил он перед собой Фицджералда же, мучительно старавшегося не наступить на своего десятника.

— Что это с ним?

— Получение удара в челюсть. Гидравлическое воздействие его, как видите, к сокращению сознания. — Фицджералд перешагнул его и вошел в комнату. — Я знаю, зачем вы пришли.

— Правда?

— Oui, топ enfant^{158}, — сказал Болэн, — вы хотите пригласить меня к себе в семью.

— Вы отдаете себе отчет, сколь недорого мне обойдется распоряжение вас пристрелить?

— Да.

— Правда?

— Но меня тревожит, что вы поддерживаете подобные связи.

— Что ж, ну, спокойной ночи, Болэн.

— Вам спокойной ночи, сэр. Смею надеяться, эти мрачные треволненья не нарушат вашего сна. Взгляните на это и вот с какой стороны: я точно так же задешево мог бы распорядиться убрать вас. Предполагаю, цена нам обоим по карману.

— Да, наверное. Что ж, тогда спокойной ночи, Болэн. — Он вышел, болезненно тщась не наступать на лицо своего десятника Бренна Камбла. Болэн лег спать, тронутый муравьиной суетою магнатов — их нескончаемыми грезами, то есть о том, как можно распорядиться деньгами.

13

За долгим скользом сна для Болэна последовал призыв к завтраку. Он вывалился в коридор и оказался в некоего рода процессии — все семейство перемещалось в одном направлении и наконец расселось в молчании за стеклянным буфетным столом. Подавала им старая индейская дама, державшаяся сурово, отчего никто не произносил ни звука. Тарелки ставились на стол с необязательным стуком. Затем, когда показалось наконец, что возможно есть с удобством, в коридоре раздался гвалт. Вслед за Камблом, темнеющим от ярости, явился баснословный множественный ампутант неподобающих грез о нетопырьих башнях — ничуть не хуже, хоть и изношенный, — К. Дж. Кловис, разнообразно поддерживаемый привлекательно сработанными алюминиевыми механизмами и надстройками; вокруг оного дорогой фланелевый костюм, в котором он щеголял (а теперь и в перламутрового оттенка «доббзе»^{159} с заломленными полями), казалось, ниспадал с изумительной футуристической элегантностью. Вздорным откликом на шум в створчатые двери дымчатого стекла шагнула индеанка. Кловису заказали завтрак. Фицджералды поднялись, в ужасе весело улыбаясь. Надо сказать, довольно-таки металлургическая поверхность Кловиса, явленная миру, повергала бы в робость любого, кто не следил за процессом.

Болэн всех представил. Камбл, щеголяя рубцами, откланялся. Болэн наблюдал за ним, покуда его вниманье не вернулось к остальным; он обнаружил, что Кловис уже продает нетопырью башню.

— Нам не нужна нетопырья башня, мистер Кловис, — сказала Ля.

— Вы это в каком смысле имеете в виду?

— В любом, какой ни возьми.

Кловис засветил им энцефалитный трюк — комары как наполненные гноем шприцы, так далее, тому подобное, — включая чарующее изложенье смерти от микроба, при котором его пухлая обвислая тушка скорбно корчилась под отрывистыми движеньями металлических членов. С точки зрения Фицджералдов, это было поистине омерзительно. Без помех остывали кофе и тост. Сам Фицджералд прямо-таки вытаращил глаза; хотя по некой причудливой ассоциации он припомнил, как сплавлялся на каноэ в летнем лагере возле Синего Холма, Мэн; впоследствии (1921) же его тошнило на морском пикнике.

— Все равно летучие мыши не нужны? — тихоньким голоском поинтересовался Кловис.

Барыня Фицджералд, отлично умевшая не упускать мяча из поля зрения, сказала:

— Няу. И башня тоже не нужна.

— Где мой завтрак? — взревел Кловис.

— Мы хотим жить вместе, — обратилась Энн к матери. — Николас и я.

— Как вы нас избрали?

— Я искал своего бригадира.

— Закрой ротик, — велела барыня Фицджералд дочери, которая судорожно глодала колбаску. У двери вновь нарисовался Камбл.

— Выпишите мне чек, — сказал он, — я свое уже взял.

— Поговорим об этом после завтрака, — сказал ему Фицджералд. — Возможно, вы правы.

— Или он, или я, — сказал Камбл.

— Вполне, — сказал Фицджералд, — но позже, ладно? Мы всё выясним.

— Я достаточно взрослая, чтобы принять это решение, — сообщила матери Энн. Камбл вышел. Принесли завтрак Кловиса. Он похмурился на даму америндского^{160} происхождения, колотившую по столу, расплескивая чашки, полные кофе.

— Что ты сказала? — спросил у своей дочери Фицджералд, этот потрясенный человек.

— Николас и я желаем завести хозяйство.

— Ты просто неразборчива, — обвинила ее мать, — не так ли.

— И пора уж ей начать, — заявил папа.

— Так она ж нет, Дьюк. Она неразборчива и никогда такой не была.

— Жизнь умеет по-своему проявлять в людях разборчивость.

— Энн, — сказала мать, — я очень не хочу, чтоб ты училась разборчивости трудным путем.

— Я же сказал вам — позже! — сказал Фицджералд Камблу, который возник вновь. — А теперь прочь. — Камбл улизнул. — Ни единой нетопырьей башни, — сказал он, перехватив взгляд Кловиса.

— Я ее могу вам не задорого, — сказал Кловис.

— Скажи нам, что ты это не всерьез, — сказала барыня Фицджералд.

— Я это не всерьез. — Энн пожала плечами.

Тут Кловис на самом деле взялся есть так, словно не доживет до следующего дня, сметая не только собственный обильный завтрак, но и все остатки. В какой-то момент его приспособление стискивало три куска тоста и невыжатый грейпфрут. Добро и весело будет сказать, что он завораживал всех.

Болэн извинился, самую малость подмигнув, что означало «туалет»; и сбежал. По правде, кровеносные сосуды у него в голове бились апоплексическим всплеском. Он вышел наружу под взрывающиеся тополя и жаркий горный свет, ощущая взбуханье свободы облегченья пространства редкости знания того, что где-то совсем рядом есть незримый журчащий спуск горной воды. В потоках по боковому склону он различал зеленые руки осин — миллионы крутящихся листиков. Затем прыгнул в «шершня» и был таков.

Покадровая съемка показала бы бледнейшую мятно-зеленую полоску на фоне гор и неуклонный ливень трансконтинентальных комьев земли из-под умирающих боковых нижних молдингов и пробитых выпуклин крыльев. За спиральной ящеркой дефектов стекла — озабоченное лицо его, Болэна. Что он вообще кому-нибудь сделал?

Человек из «Тексако», возбудившийся от вида шандарахнутых восстановленных шин, сказал:

— Валяйте, звоните. Не межгород, мы надеемся. — Болэн огляделся. Больше никого не было.

— Мы?

— Вы и я.

— О, нет-нет-нет, нет, просто местный звонок.

Минуту спустя Болэн попросил Камбла дать ему Кловиса. Тот подошел к телефону.

— Алло? — опасливо спросил он.

— Я, Болэн. Сваливайте оттуда. Я не хочу, чтоб вы впаривали нетопырью башню моей будущей родне.

— Будущая родня. Вы б их слышали на вашу тему, дружок.

— Слышал и больше не хочу.

— Лошадь, что и до финиша не дотащится.

— Этого мне знать не нужно.

— Вы где?

— В «Тексако».

— Возвращаться вообще собираетесь? — Стало быть, Кловис просек подлинную тональность Болэнова отъезда.

— Тело говорит, что да.

Не было его час. Когда он уселся за стол, видно было, что Фицджералды принюхиваются к протечкам топлива из «шершня». Однажды Болэн видел портрет Андре Жида у себя в библиотеке, в уютной ермолке, он смотрел на переплетенный фолиант и пыхал «Голуазом». Подумав об этом сейчас, Болэн не смог до конца понять, зачем ему и дальше получать здесь люлей, в присутствии объедков завтрака и истощенных грейпфрутов.

— Мы провели невероятную беседу с вашим начальником, — сказала ему барыня Фицджералд.

— Хорошо, — сказал Болэн.

— Об этих диковинах, этих нетопырьих башнях, что вы с ним навязываете.

— Я лишь простой плотник, — сказал Болэн.

— Мистер Кловис говорит, вы оправляетесь в Ки-Уэст, — сказал Фицджералд, неестественно воодушевленный тем, что способен об этом объявить.

— Это для меня новость.

— Ага, — ухмыльнулся Кловис, — так и есть. Вы к остальному готовы?

— Готов.

— Я их прижал на двадцать кусков: одна башня и только одна. Естественно, это будет наш шедевр. — Известие Болэна порадовало; хотя ему было мучительно, что Кловис эдак доверительно разговаривает при Фицджералдах. — Одна загвоздка. Там нет летучих мышей. Придется нам привезти своих. Единственная тонкость. И вы слышали меня про двадцать кусков.

— Да. — Болэн поморщился. Они беседовали так, будто в комнате, кроме них, никого не было.

— Видали б вы те двухстраничные телеграммы, что я им туда впихивал. Вы этого не знали, но я сочинял эти чертовы запросы на дне того ручья. И видали б мой литературный стиль. Прямо из того авантюриста Уильяма Биби^{161}, по чьим стопам под водой мне всегда очень хотелось пройти сквозь атоллы Микронезии.

— Вы о чем это, к дьяволу, толкуете?

— О двадцати тысячах долларов, — сказал Кловис, — и том, как мы их получили.

Примерно когда стало очевидно, что Болэн не только вскоре очистит территорию, но и, быть может — хотя Фицджералдам очевидно это не было, — прихватит с собой Энн, Камбл начал составлять причудливый набросок собственных планов: всё к тому, чтобы задать себе вопрос, желает ли он отправиться в Исправительное Учреждение Оленьего Приюта, а там заняться изготовлением номерных знаков для автомобилей или нет, и это — ради удовольствия задвинуть Николаса Болэна на подобающее тому место и, неким окончательным манером, проучить его навсегда. Вопрос такой в конечном счете вытекал из фантазии о том, как сам он выскакивает из низкого, густого кустарника, выносится из этих кустов почти невидимо на полной своей скорости, дабы двинуть Болэна по башке чем-то плотности, сопоставимой с круглым бойком молотка, чего будет довольно, чтобы Болэн не поднялся с этого места ни на чем, за исключением носилок для усопших. Он хихикнул от мысли о Болэне, плавающем в мозгах и цереброспинальной жидкости. ПсМ^{162}, если считаешь, что его заслужил, поскольку все в свои руки тут берет Господь! Бренн был пареньком набожным.

Облегчение, полученное Камблом от того, что он разработал схему действий, позволило ему насладиться, как некогда всегда с ним бывало, своим флигелем. На полке рядом с «Моторолой» лопался от маков синий цветочный горшок — их высадили прямо из пакета «Бёрпи»^{163}. Для этого потребовалась нежная любовная забота! Его открытки, ковбойская бумага для письма, электрический хлыст для скота, облегающие солнечные очки, «винчестер модель 94» калибра 30–30^{164}, купальный костюм (модели Роже Вадима^{165}), грыжевой бандаж «Абсорбина-мл.»^{166} и детекторный приемник «Филмор» с рамочной антенной^{167} — все они были аккуратно выставлены в бездверном чулане рядом с телевизором. Его ременная пряжка из «4-Эйч»^{168}, игральные кости из ангорской шерсти, деньрожденные открытки (30) от бабушки и каталоги причудливой галантереи лежали на комоде рядом с дедушкиной конфедератской пилоткой и прабабушкиным ночным горшком твердого фарфора, из которого он съел несказанный тоннаж протравленного зерна и круп с фабрик Бэттл-Крик, Мичиган^{169}.

А на стенах было множество табличек из лакированной сосны, украшенных девизами. И были там снимки подружек, призов из кегельбана, пришпоренных тачек, дохлого орла, распяленного на броском капоте «бьюика-роудмастера»^{170}. В верхнем правом ящике комода под армейскими носками хранилось множество нечетких снимков щелки Энн. Подсмотренная из-под пола бани бесстрастным глазом «полароида», сама по себе она казалась маленькой, неотчетливо тревожной птичкой, не сильно отличающейся от крохотного извода американского орла, лежащего на капоте «бьюика-роудмастера»; во всяком случае, тревожной для Камбла, кто, будемте честны, никогда толком не понимал, как к ней относиться. В чем прок делать много снимков этой клятой штуковины, если ее не потрогать?

Кровать была просто кроватью. Стулья — лишь компашкой стульев. Имелся параболический обогреватель с черно-белым фабричным шнуром. Обычнейшая компашка окон — ну, всего четыре; но они, казалось, занимали всё вокруг. Одно располагалось близко от двери и сегодня обрамляло пылающую красную харю несчастного Дьюка Фицджералда.

— Выдьте-ка на минутку, Бренн.

Внутри находился лишь один Бренн Камбл, и тот вышел.

— Сэр?

— Неужто вы ничего не можете?

— Он не дал мне возможности.

— Дал позавчера ночью. Я обнаружил вас в нокауте у него на пороге.

— Меня подло подбили, сэр.

— Ну, Камбл, а я думал, у вас в этом свой интерес имеется.

— Сэр?

— Я имею в виду, что не знаю, отдаете ли вы себе отчет, к чему он ее принуждает.

В главном здании упала и еле слышно разбилась тарелка.

— О, еще как отдаю, сэр, — твердо сказал Камбл, — я их за этим видал.

Фицджералд неистово замахал руками у себя перед носом.

— Бога ради, Бренн. — Тот опустил взгляд на свои сапоги, вспомнил, как взмывает Орион, как хлещут деревья.

— Я их видел, сэр.

Как ни отвратительно, Фицджералду явился мучительный образ Болэна в виде исполинской игуаны или варана, вплоть до трепетного горла, в гоне, над смутной сливочностью Энн. Внезапно из обобщенной этой эротики он вновь оказался в зиме 1911 года — лежал на своем «Ловком летуне»^{171} на горке в Экроне, изобретательно противостоя летучему клину голых женщин. Он вспомнил их резинистое столкновенье, женщины корчились и визжали под его полозьями.

— Камбл, это грубо. Химия… меняющиеся времена… Господи, я не знаю.

— Но работу я выполню, сэр.

— Ох, Бренн, я очень на это надеюсь. Это то, что ему причитается.

— Голову себе этим не забивайте, сэр. Он свое получит. — Камбл принялся немного похмыкивать, расчувствовавшись от того, что объявил, хоть и в столь завуалированной манере, свою тягостную верность. У него нет родни, и никто его не любит. Придется обходиться вот таким.

— Энн, — сказала ее мать, — ты не задержишься на минутку?

— Задержусь, конечно, мама. Ты никогда…

— Я знаю, что утомляю тебя и, быть может… старовата. — Улыбка. — Но лишь на сей раз.

— Ты никогда не хочешь, чтобы я оставалась! Ты постоянно меня прогоняешь после еды. «Чего б тебе не пойти?» — всегда говоришь ты! Мне бы очень хотелось посидеть и минутку поговорить, елки-палки!

Барыня Фицджералд от всего этого отмахнулась — вся эта наглость, все это пугающее подростковое что ни попадя, вся эта химия.

— Я намерена сделать тебе предложение.

Маленькая бороздка, пока всего одна, между клиновидными бровями; деликатно нарумяненная носопырка, сузившаяся от серьезности заявляемого. Энн пришла в отчаянье. Я же всего лишь ребенок, подумала она, я хочу нестись во весь опор; а не вот это вот с бумагами. Она задалась вопросом, что это вообще могло бы означать, чувствуя, как химикаты ее вскипают в горлышке пирексной мензурки. Но старая дама выглядела спятившей, уже доставая красный виниловый портфель с именем своего юриста, Д. Шёвка, Адвоката-Консультанта, золотым штампом по ручке. Извлеклись бумаги, деловые бумаги, девонька; бумаги, при помощи которых барыня Фицджералд планировала создать серьезное препятствие для Николаса Болэна.

— Они не только для тех, кто лысеет, — сказала барыня.

— Что это? Что это такое, мама?

— Банк париков! Банк париков! — Знаменитый ляпис-лазоревый посверк глаз.

— Ох.

— Ты сказала «ох».

— Вообще-то да.

— Интересно, сказала б ты «ох» в некоторых обстоятельствах, какие я принуждена была себе представлять.

Гномический тон обеспокоил Энн.

— Может, я бы сказала нечто совсем иное, мама.

— Интересно, сказала б ты «ох», будь ты секретаршей на полставки в банке в Уайандотте, которая спустила всю декабрьскую зарплату на взбитый шиньон блондинки — его она хранила все лето и решила обновить лишь на Балу пожарных в ноябре, но обнаружила лишь, что в этом дорогостоящем предмете завелась и процветает колония тараканов и долгоносиков; и вот ты опрыскиваешь его ДДТ, или 2,4-Д^{172}, или «Черным флагом»^{173}, или «Тараканов-Больше-Нетом»^{174}, и все жучки, все тараканы, все долгоносики выбегают, а парик вспыхивает пламенем при самопроизвольном возгорании, и дом, в котором ты и муженек твой — потому что именно так они называют своих супругов, эти люди: муженек, — сгорает вокруг парика, и все, что ты откладывала на черный день, вылетает вместе с закладной, и это конец. Интересно, стало быть, если б ты вот ею была и то был бы твой парик, который ты бы хранила в частном порядке, интересно, тебя, в конце концов, заинтересовал бы охлаждаемый несгораемый банк париков? Или нет.

Тихий голосок:

— Я бы сдала свой парик в банк париков.

— Я ТАК И ДУМАЛА. И мне вот еще что наконец интересно. Мне интересно, если бы хозяин этого банка париков пришел к тебе и намекнул на возможность партнерства, мне интересно, отмахнулась ли б ты от этого, пожав плечиками, с этим своим бестолковеньким личиком, и сказала бы «ох».

Внезапно Энн захотелось убирать урожай сахарного тростинка в провинции Ориенте, где работа и земля хороши все сразу, а по вечерам выходит Кастро, подает несколько иннингов и, может, мацает тебя немножко за сиську и говорит, как он ценит, что ты грузишь arrobas для народа; и поля тростника сбегают к морю, где первобытная, но подлинная вера в Искусство помогает людям пережить очередной день.

— Как мне можно стать твоим партнером? — спросила она.

— Поехали со мной сейчас в Детройт.

— Но Николас, я хотела больше видеться с Николасом.

— Ты хотела больше видеться с Николасом.

— Не насмехайся.

— У меня было не так много возможностей, чтобы разработать критерии, девочка моя. Но я их разработала, ты уж мне поверь. Я была разборчива.

— Ну так и я тоже.

— На мой взгляд, нет.

— С этим я соглашусь.

— Следи за тоном, — сказала мать.

— И ты.

— Пытаешься вымогать у меня половину барышей в банке париков и при этом не планируешь появляться на работе — вот с какой стороны я это вижу.

— Не хочу я половину барышей в твоем сучьем несчастном банке париков.

— Ты все равно не отвечаешь критериям такой работы, — говорит мамуля, закуривая «Бенсон-и-Хеджес». — Ну так ты ее и не получишь, уверяю тебя. Нам нужны разборчивые люди. — Когда барыня Фицджералд пускалась во все тяжкие, едва ли кто-нибудь в поле зрения оставался неошкуренным.

Энн ушла к себе в комнату. Та ее немного утешила, как и неисчислимое множество знакомых предметов в ней. Однако сами по себе вещи вызывали в ней особое неудобство. Вот как: Энн чувствовала, что вскорости от нее потребуется уехать куда-нибудь с Болэном, и этого ей хотелось. Но также ей хотелось остаться и поиграть со всяким мусором у себя в комнате, посмотреть в окно, и почитать страстных книжек, и пописать стихов, и поснимать фотографий, в которых был бы смысл. Да и против укладки в постель она не возражала, если только спать ей можно будет дома; но оказаться там, в дороге, и делать это без возможности вернуться и поиграть вечерком со всяким мусором… Кроме того, однажды, и с этим разобраться нужно будет довольно-таки досконально, когда станет необходимо думать в смысле долгого пробега, ей не хотелось бы обнаружить, что она закрыла дверь перед носом Джорджа, птицы редкой, как его называл ее отец.

Болэн знал, что время его подходит. Он не знал, когда именно; да и не знал, что Бренн Камбл, бывший морпех, а ныне смертоубийственный чрезвычайный тупица, выслеживает его издали, дожидаясь случая и ощущая за спиной крепкую поддержку старшего из Фицджералдов. У самого Камбла плана не было. Он лишь ввяжется, и пусть верх берут его худшие инстинкты. Болэна же, напротив, будоражили его грядущие путешествия, он думал о вольных дорогах Америки, «Субботней вечерней почте»^{175} и ее обложках любимого художника Болэна после Пауля Клее — Нормена Рокуэлла. «Пусть там буду я!» Он видел просторные небеса и янтарные волны посевов. Чаще всего видел он крокодильи гамаки Флориды и, мысленным взором, статную нетопырью башню, стоящую среди бескрайней саванны меч-травы, а над нею проплывают постоянные тени тропических облачных пейзажей; веселые летучие мыши во время кормежки вычисляют жалящих жучков; Болэн сталкивается со стеной семинолской благодарности. А на высоком округлом пляже множественный ампутант, изначально придумавший эти авантюры с летучими мышами, улыбается синему горизонту.

Можно решить, что он там никогда не бывал.

Эти морозные утра наводили скитальца на мысли о Тропе Тэмиэми^{176}. Он вспоминал, не без критики, безалкогольные бары с соками, куда шлюхи заходят пополнить себе витамин С. Вспоминал коктейльный буфет с аквариумными стенами, через которые можно смотреть водный балет. Вспоминал, до чего удивился, когда девушки, прежде обслуживавшие его, возникли вдруг за стеклом, струйки пузырьков взмывали из углов их натянутых подводных улыбок. Больше всего вспоминал он бодрую упругую ложбинку между грудей одной девушки, плывшей к стеклу. Ему хотелось взволновать ее собственными сморщившимися от воды пальцами. В один из дней он сидел близко к стеклу и над своим «куба либре» скроил обезьянью морду. Девушка, оказавшаяся семинолкой, расхохоталась огромными серебристыми шарами до самой поверхности.

Ему было семнадцать. То были дни, когда он еще ходил повсюду на костылях, нипочему, и носил пистолет. Ехал на своем первом мотоцикле, хряке ранней модели, вырезанном ацетиленовой горелкой по контуру «харли-74» («Зовите его „харкли“, потому что он харкает, а не заводится».), к Эверглейдз-Сити с девушкой-семинолкой на заднем сиденье. В первую часть тех десяти дней, что они вместе путешествовали, она казалась так же ассимилирована, как стюардесса авиалинии: у нее было бикини, она ела дрянь из пакетиков, трахалась с жеманной сдержанностью и при этом издавала тот же самый «бип», который Болэн впоследствии слышал от маленьких метеоспутников. На мотоцикле он перевозил костыли, пистолет — в штанах. К концу путешествия жеманная сдержанность пропала во всех отношениях, чувствовал Болэн, она превратилась в аборигенку.

Она его научила вот чему: держи пистолет наготове, перемещайся по проселкам Болот ночью на первой передаче, только с ближним светом; когда засечешь кролика, врубай дальний свет, переключайся на вторую и «жми тонной на полную», пока не догонишь кролика, тут хватай пистолет, подстреливай кролика и останавливайся.

Затем аборигенка свежевала кролика, разводила костер и готовила его над язычками пламени, что освещали их лица, мотоцикл и пальметто. После этого начиналось питье виски и нездорового цвета игры.

Однажды ночью она растрясла его, чтобы увидел аллигатора, которого не нашли браконьеры: громадного красавца, все челюсти в шрамах от того, что ел черепах. Майами был невдалеке; но то было тыщу лет назад, когда еще «харли» уже был стар.

Нынче Болэн намеревался показать Энн, как оно все было. Зарождавшийся в нем кальвинизм не даст ему поделиться подробностями того, чему его учила девушка-семинолка. Исторически она была просто индеанкой, которая провела его по Болотам.

Никак не мог Болэн знать, что Энн расширит все его представление о слове «аборигенка» собственными пикантными штучками.

Камбла призвали в библиотеку, на место недавних засад с шариковыми ручками и заключительных совещаний отн.: проступков Болэна. Барыня Фицджералд созерцательно курила в эркерном окне, глядя через него на алчную иву, втайне нащупывавшую аппетитные стоки Фицджералдовой выгребной ямы. Фицджералд, повернувшись к повозке напитков, спиною к Камблу, руки его занимались чем-то незримым, словно у бейсбольного подающего, половчее примеривающего к мячу свою тайную хватку. Внезапно повернулся он, держа на весу один из своих коренастых хайболов для Камбла — подумавшего: «Десятника зовут выпить с хозяином», — и сказал:

— Дорогой наш Камбл.

Почему просто не принять факт, что ива — символ.

— Спасибо, — сказал Бренн.

— Что вы думаете об этом Болэне? — спросила барыня Фицджералд.

— Да ненаю вообще-то.

— Валяйте, — сказал Фицджералд, — обмозгуйте хорошенько: что вы на самом деле думаете об этом мерзавце.

— Есть у меня сомнения, — сказал Камбл.

Барыня Фицджералд хмыкнула.

— Вы так сервильны, Бренн. От этого мы к вам еще больше расположены. — Бренн подумал об автомобильных сервоприводах — как они вбирают силу двигателя и заставляют массивно вращаться колеса в учебных фильмах для начальной школы о США в движении.

— Бренн, — сказал Фицджералд, — у нас тоже есть свои сомнения. Но из-за Энн, которая, по сути дела, по-прежнему еще ребенок, вы это понимаете? по-прежнему еще ребенок, Бренн, из-за Энн этот парень вертит нами как хочет, и у нас вообще нет никаких средств воздействия на него. Его невозможно отвадить. Его нельзя никуда услать. Господи, я помню, как ухаживал за супругой, да я, к черту…

— Давай сейчас не будем об этом, дорогой.

— Верно, милая. Не будем упускать из виду мяч. …Э-э, Бренн, даже не знаю, как облечь это в слова… — Он повернулся к жене. — …но черт бы драл, милая, не расположены ль мы к Бренну?

Тут уж Бренн сразу уловил нить — его назначают зятем. Перед мысленным своим взором он покручивает шелковый оперный цилиндр; рядом в ложе Энн завороженно слушает, как дородный парняга в камзоле блеет: «Amour!»

— Да, Дьюк, еще как расположены.

— Бренн, позвольте мне сразу выложить мясо на стол. Эта птица держит нас чем-то вроде двойного захвата, поскольку Энн в данный момент лишь немногим лучше маленького ребенка. И, на таком вот уровне, с парнем этим наши руки связаны.

— Это уходит корнями в прошлое, — говорит барыня Фицджералд. — К нам в дом он проник как взломщик, знаете, рылся в баре с выпивкой и в чем не. — Фицджералд присмотрелся к ее лицу на предмет опрометчивости. — Нет, Дьюк, сейчас, — сказала она, заметив. — Бренну должно знать.

— Это правда, — медленно признал Дьюк.

— Как бы то ни было, мы хотели в это вас посвятить, — сказала она.

— Как бы подзудить вас, — сказал он.

— И вы тогда как бы посмотрите, что тут сможете придумать, — сказала она.

— Валяйте, допивайте свой хайбол, — сказал он.

— Вы его едва попробовали, — сказала она.

— Ох, черт, забирайте его во флигель, там допьете, — сказал он. — И принесете стакан, когда закончите.

14

И К. Дж. Кловис тоже теперь спал в своем передвижном доме; снял с себя две искусственные конечности. Поскольку недостающая рука и недостающая нога были с одной стороны его туловища, он, спя на животе, напоминал собою бумеранг. В снах своих он подергивался от счастья. Он видел, как башни его пересекают всю страну, всякая в пределах видимости другой. Он грезил о естественной гармонии, при которой безмолвная война летучих мышей с жучками оставляет по себе под деревьями на уровне ног тишь да гладь, где дамы лущат горох в погожий вечерок. Меж веками просвечивали лучинки белков, пока глаза его вращались под аплодисменты.

Два года назад Джордж опубликовал стихи Энн. То был подарок на день рожденья. Книжку отрецензировали в «Сумахе» — литературном журнале, который перехватил подписчиков у предшествовавшего издания «Дизель», журнала лесбийской апологетики. При новом взгляде на рецензию у Энн возникло такое сильное ощущенье способности синтезировать жесткие контуры опыта, что почти весь страх отъезда с Николасом испарился:

Трудно говорить о работе Энн Фицджералд, не упоминая об ощущении томления, времени и былой любви, что просачивается сквозь лучшие ее стихотворения. Это изысканные настроенья, что выдерживают даже самые конкретные — вплоть до грубых — детали. Вот из «Утраты лепестков» (Издания Джорджа Расселла, Малага, 1968):

«Рядом со мной в нашей постели сон его прерывист: Мы затянули с любовной игрой (-ами). И в его метаньях его хрен шлепнулся изнуренно В „позапедические“ тени мышей и потерь».

В то время, когда перед поэзией встали раскол и смерть подлинного дара, совершенные грезы Фицджералд бьются прямо под кожей дискредитированного мастерства.

Книжку она бы давно показала Болэну, если б не колофон издателя. И на самом деле она не хотела, чтоб он знал, какая она умная. Больше того, у нее был особый интерес к тому, чтобы фотографировать его, когда он исполнялся самого пустого превосходства, когда рефлекторное мужское начало проявляло в нем худшее. Ничего личного, учтите; она гоняется за универсалиями.

В непосредственном будущем ей хотелось лишь намертво ровного обзора страны. Она желала ехать пассажиркой, как те ковбойские шалавы, каких видела во всякое время: те сидели под зеркалами заднего вида в пикапах. Простые национальные архетипы, вроде этих самых шалав, игроков в кегли и ротарианцев, вдруг, казалось, все заодно со всем вещным, возможно, так, как Леденс и не мог бы предвидеть. В такую эпоху, когда глупо быть друидом или краснокожим, есть все же некое утешение часа ноль от того, что ты — нечто достаточно крупное, чтобы вызывать презрение. Энн не терпелось стать шалавой, как какая-нибудь другая девчонка могла предвкушать свой первый год в Вассаре^{177}. С чуть ли не германской тщательностью навела она свой прицел на то, чтобы стать доступной дешевкой — и ни в коей мере не разборчивой.

Она вскрыла перекись, вылила ее на себя перед зеркалом и пискнула:

— Зови меня Шерри.

В тиши мичиганского вечера мать Болэна щипчиками выковыривала собачью шерсть из мясного рулета. Мгновенье спустя, без предупрежденья, она швырнула испорченный сыр в пластмассовое мусорное ведро без крышки. Отец Болэна, в кабинете, пялился на портрет Болэна, ведущего мяч к броску из-под корзины.

— Мать, — окликнул он мадам Болэн, которая, очевидно, старалась протолкнуть этот сыр на самое дно ведра. — Вот тот портрет Николаса, ведущего мяч к броску из-под корзины, о котором ты спрашивала!

Николас Болэн притаился в своей самодельной гнутокрышей и сетчатостенной моторной повозке и с радостью паковал пожитки. Он знал, что этот маленький проезд, где он ее запарковал, подстегнут ко всем дорогам Америки до единой: и все эти дороги ведут к морю.

Он медленно упихал свой спальник-мумию с капюшоном в жесткий чехол, тем самым закрыв скобки на всех что ни есть фантазиях, что были у него насчет пешего похода через горы в то лето. Разобрал на части пастушью печку и сложил. Поднял с крюков в потолке кухонную утварь и закатал фонарь Коулмена в полотенце.

Бренн Камбл сидел на единственной ступеньке того крыльца, каким располагал его флигель, наблюдал за Болэном и ждал, когда стемнеет. Ему просто хотелось ввязаться, а дальше играть на слух. Впоследствии — в те вечера, что они с Энн будут проводить не в опере, — они станут приглашать две, от силы три вручную отобранных пары на бридж и выпивку. Иногда, если неймется, — ездить в «Галлатин-Филд» смотреть, что за публика выходит из самолета, чтоб только руку на пульсе держать. Позже тем же вечером Энн исполнит свои супружеские обязанности. Камбл поволновался мгновенье-другое из-за этой мысли, ошибочно подчеркнув в уме слово «исполнит»; покуда в изысканном страданье не увидел, что в этом понятии существенно.

— Обязанности! — простонал он в экстазе. — Исполнит обязанности!

Папенька Фицджералд был до ужаса голоден и просто рыскал по кухне и мешал собой барыне. Та не обращала на него внимания и передвигалась по всему помещению с определенным изяществом дирижабля. Когда время от времени он ловил ее взгляд, они друг другу улыбались; пока в какой-то раз он не улыбнулся ей, а она просто не воззрилась на его лицо. Подошла к нему поближе.

— Так и думала, — сказала она. — Вернись наверх и приведи в порядок нос!

— Я есть хочу!

— За ужином я этого не потреплю. Говорила же тебе, если станешь себя запускать, я вернусь к банковскому реестру. А теперь иди и постриги волосы в носу. — Фицджералд двинулся прочь из кухни. — Ужин будет готов, когда спустишься, — добавила она, дабы умиротворить гнусавое автододо.

Он снова взошел по лестнице дома, выстроенного на охотничьих угодьях индейских предков абсарока, в мрачной уверенности, что роторная машинка для стрижки волос в носу осталась дома. И, хоть и знал, что это иррационально, начал терять к Западу интерес.

Камбл, первоначально затаившийся у повозки, притаился теперь у куста; а затем, из чисто звериного инстинкта, переместился, бессознательно, под сам куст, пока маскировка его полностью не завершилась и ботанику, вздумавшему бы вглядеться, дабы распознать, что это за куст (можжевельник), не остались бы видимы лишь сияющие носы его ковбойских сапог-«марипоз» да тлеющие глаза.

Острие его левого локтя покоилось на колене. Левая рука поддерживала голову, лицо склонено влево, слегка смазывая мякоть англо-монгольской скулы. Правое предплечье покоилось на другом колене с таким креном, что палец свисал до самой земли, мягко возлегая на конце железного оконного противовеса.

Если бы сфотографировать Камбла и нарисовать вокруг его изображения круг, чьим диаметром была бы прямая линия, проведенная от носка одного сапога до его макушки, всем остальным своим телом он бы занял весь этот круг; был он компактен, в такой-то позе, весь сжатый и напряженный, словно цельнолитое пушечное ядро.

Никто Камбла не фотографировал. Никто не знал, что Камбл сидит под кустом с оконным противовесом и наблюдает за Болэном через сетку его повозки. Камблу видно было немногим больше движений лампы — и за сетками, и за листвой его собственного куста. Подымаясь над амбаром в небе, все еще слегка голубоватом, месяц оставлял такую отметину, будто тебя хватают за руку и впечатывается след ногтя. В амбаре по-прежнему горел свет. Ворота стояли открытыми, и сияющий золотой прямоугольник сенной пыли подсвечивался сзади. Камбл проводил время, прикидывая вес и дистанцию. Хоть и, по всей видимости, человек терпеливый и обстоятельный, Бренн Камбл вместе с тем в самых важных смыслах совершенно съехал с катушек. Слова «круглый боек» крутились у него в уме слишком уж пылко, чтоб приятно было кому бы то ни было, кроме него самого.

Болэн с фонариком осмотрел сцепное устройство для трейлера. То была хорошая крепкая конструкция с приваренными распорками и двухдюймовым крюком. Беда лишь в том, что по необходимости она крепилась к автомобилю. Он увидел круги разъеденного металла у каждого сварного шва и, заглянув под низ, обнаружил, что почти целые секции рамы, похоже, механически повреждены и разваливаются. Себя проявляла внутренне присущая кошмарность «хадсона». Тот начал саморазрушаться.

Он залез под машину поглубже, осматривая те места, где сталь рессор кристаллизовалась. Амортизаторы безнадежны. Каждый патрубок солидолонагревателя извергал кулаки песчанистой жижи. Озираясь, Болэн начал опасаться, что машина рухнет сейчас прямо на него.

Как же хотелось ему вернуть старый свой «бесподобный», с его единственным цилиндром в 500 кубиков, низкобюджетным чудовищным крутящим моментом и простотой. Его тошнило от мотыляющейся механической истерии. Хотелось вытянуться на «бесподобном», уперев подбородок в топливный бак, ноги скрещены на заднем крыле, руки впереди, как человек в гоночном рывке, и слушать, как этот английский движок наскакивает на кулачок, издавая чистейший, неотступнейший вой, что он только слышал после Ниньи де лос Пейнес^{178}.

Никаких больше тебе пружин «хадсона-шершня», внезапно высвобождающихся из сидений после долгого угнетенья обивкой, чтобы колоть тебя в зад. Никакого металлического визга тормозов и неожиданного зрелища автотрассы сквозь панели пола. Никакого постепенного крученья зеркальца заднего вида или же безудержного рывка по тихим улицам, хоть нога и не на педали газа, а сам он шарит рукою по полу, чтобы вытянуть эту педаль обратно.

Болэну хотелось «куп-де-вилль»^{179} с норковой отделкой. Хотелось фабричного воздуха и «четверки в полу»^{180}. Тонированных стекол и факультативных четырех баррелей. «Стетсона» с узкими полями и усиков на двадцать три волоска. АМ-ЧМ-радио со стереодинамиками позади, пленочную деку; и рукоять контроля климата, какая всегда позволит тебе Весну в Лаврентиях.

Долгое время лежал он с «рей-о-ваком»^{181} на девяти батарейках в руке. Ему никогда не приходило в голову, что фонарик неуклюж и хлипок в сравнении с оконным противовесом.

Камбл увидел, что из-под машины веером растекается свет, и начал делать свой ход. Он пролился вперед на кончики пальцев, подняв лицо и вытянув шею, как у мандрила; и бочком выскользнул в вечерний воздух.

Во время родео в Ливингстоне высоко в пропитанных ультрафиолетом тенях Абсарок под некой елью Энгельманна встретились один на один суслик и гремучка. Со вниманьем сумела отнестись только змея. После этого с сусликом было покончено. Капец ему. Более того, суслик умер девственником. Его собственное тайное генетическое послание, отправленное миллион лет назад, осталось недоставленным. Послание змеи, вместе с тем, пошло заказным отправлением первого класса с особой обработкой. Что доказывает: жмотиться на марки не окупается.

Болэн вспоминал, когда собаки проходили у подножья лестницы. Этим они и были? Собаками? Да, решил он, то были лучшие друзья человека, проходившие у подножья лестницы. Иногда он боялся наутро спускаться — вдруг они еще там, разорвут его махровый халат и вгрызутся ему во внутренности.

Он поглядел на довольно неотчетливый край порога «шершня». Под него подсунулись носами к нему ковбойские сапоги-«марипозы» Бренна Камбла из змеиной кожи.

Теперь Болэн понял. Он неуловимо переместил фонарик с груди и подпер его с собой рядом, чтобы тот продолжал разбрасывать веером свет в точности с тем же углом. Теперь стало осмысленным, что Камбл разместил так ноги аккурат вне этого полусвета. Затем Болэн осторожно переместился сам, чтобы выбраться из-под машины с другой стороны. Оглянулся. Сапоги не сдвинулись с места. Их долгие изгибы крест-накрест исчерчивались тенями соединительных тяг. Болэн выкатился на свободу и медленно выпрямился, чтобы поглядеть на Камбла через стекла машины. Голова у того была склонена вперед, он наблюдал весь во внимании и совсем без движенья.

Пока что Болэн еще не обозначил свою тревогу — выбирал оттенок вкуса между ужасом и озабоченностью. Очень опасливо он переместился к переду машины, стараясь не привлечь внимание Камбла, и еще несколько мгновений понаблюдал за ним. Засек длинный брусок противовеса и ощутил собственное негодование, совершенно опасное. Тогда он рассмотрел Камбла очень пристально. Ничего не мог упустить. Не упустил и беззвучного движения Камбловых глаз, обернувшихся и увидевших его.

Камбл задвигался, расхлябанный и праведный в сознании того, что́ ему предстояло сделать. Оказавшись достаточно близко, он замахнулся на Болэна. Замахнулся слишком далеко, поскольку утяжеленный кулак ударил Болэна под ухо, поэтому тот ощутил, как сквозь него что-то пропело, но не упал. Затем, когда со следующим взмахом Камбл промазал и попытался несдержно пнуть Болэна, тот набросился на него и, завалив на капот машины, принялся колотить его о двугранное ветровое стекло, освещенное луной, а сам в себе чувствовал колоссальное вихренье, вознося тряпично-кукольный вес визжавшего Камбла снова и снова, обрушивая всю его длину на перед машины. И, словно бы Камбл вообще был без всякого веса, перестал слышать, как тот бьется о машину, а лишь видел голову, хрупкую, как зимняя дыня, — она врезалась в изгиб сверканья ветрового стекла, оставляя на нем при каждом касании следы паучьих падучих звезд.

Болэн отпустил его — в отвращении — и сел. К нему на полной скорости бежал Фицджералд, то вступая в прямоугольник света из амбара, то выступая из него. Затем и Энн побежала, вокруг головы — огромный серебряный нимб обесцвеченных волос.

Полностью физически овладев собой, Болэн наблюдал, как из головы Камбла сливается вся качка, когда тот сползал с капота машины. Всего миг спустя Камбл, казалось, шатнулся обратно от угла сапог-«марипоз» — и поднял высоко над головой оконный противовес, и обрушил его на череп Болэна. Тот почувствовал, что сам глазом направляет его спуск. Миг сотрясенья был единственным щелчком, как будто биток касается треугольника бильярдных шаров, чистая линия, идеальный звук, затем цветные шары взрываются из центра, и темнота вливается до самого нуля.

15

Быстро стало очевидно, что Камбл не нанес Болэну, как это выглядело поначалу, такой удар, что был бы смертелен. Вопрос об ущербе мозгу вместе с тем не решился. У Энн возникло представление, что ее семья достойно отнесется к воздаянию Николасу. Что же касается ее самой, честь будет обязывать ее делать то, что ей велит он.

А вот это тревожная мысль. Ее переполняло ужасающее и восхитительное виденье — она проживает свою жизнь с человеком, которого травма мозга превратила в слабоумного. Она видела, как родители ее из превратно понятой верности дают Болэну такую работу, какую он в силах выполнять. И вдруг жуткая картинка: Болэн катает лари с дезинфицированными шиньонами в банке париков ее матери — пришла Энн на ум. Уже долгое время она втайне фотографировала Болэна в его худшие моменты; но изображения его, низведенного до идиотизма мозговой травмой, имели бы просто патологический, а не художественный интерес. Эта ее мысль, сколь ясной бы ни была, умаляла Энн больше, чем она когда-либо сможет осознать.

Но, бедная девочка, она была покамест столь надорвана. Когда случилось это происшествие, она увидела, что Камбл и ее родители — сообщники; сговор, предположила она, вышел из-под контроля. Затем мать заметила пероксидные волосы Энн и — еще не решили, мертв Болэн или нет, — завизжала:

— Ах ты маленькая шлуха!

Когда Болэн обрел сознание, он обнаружил, что утратил почти все свое боковое зрение; произвелось тем самым то, что врач назвал «виньетированием»; ему оно сообщило ощущенье, что он глядит в пару трубок. Добавившись к безумной головной боли, у него начавшейся, это весьма обескураживало. Никто не знал, навсегда это или нет.

Энн приходила часто, но он ни разу не сумел вычислить, только что он ее видел или просто это вообразил. А потому лежал в неописуемом состоянии ожиданья, которое по большей части оказывалось неоправданным.

Постоянно входил и выходил Кловис, проявляя знакомство с персоналом. Болэну он давал кое-какие советы, казавшиеся поначалу довольно-таки дикими, но впоследствии выяснилось, что они разумны. Кловис кое-что устроил для их подкрепления, и два дня спустя Болэн почувствовал себя достаточно неплохо, чтобы им последовать.

Вызванные юрисконсультом Болэна, сидевшим сейчас подле него, в больницу прибыли Фицджералды, все трое. Болэн указал им на стулья, и они сели, рядом с раковиной.

— Как только сумею, — сказал Болэн, — отправлюсь в Ки-Уэст строить нетопырью башню. Планирую взять с собой Энн. Жить мы, конечно, будем вместе; «сожительствовать» это называется, как мне сообщает Хит. — Болэн сделал жест, отмечающий рядом советника Эгдона Хита. — Как по пути туда, так и после того, как там окажемся.

— Боюсь, это будет невозможно, — улыбнулась Ля, вместо глаз — вареные яйца. — Мы так не работаем.

— Просветите их, Хит.

Хит услужливо подлизался с предполагаемой, если не всамделишной волнистостью и чарующей меренговой улыбкой. Фицджералдов бросило в устрашающий дискомфорт.

— В настоящее время мы можем вручить вам произвольное количество повесток, — начал он. — Я рекомендовал своему клиенту подавать индивидуальный иск на сумму в два миллиона. У мистера Болэна имеется притягательная неспособность рассуждать в понятиях таких цифр. Потому я показал ему довольно сдержанную оценку налогового консультанта стоимости вашего ранчо и заверил своего клиента, что еще довольно много останется на сдачу! Я ни в коем случае не намекаю на алчность, когда утверждаю, что эта процедура произвела воздействие на пробуждение интереса мистера Болэна. И, разумеется, мы еще не отказались от мысли нацелиться и на банк париков. Моя личная точка зрения зиждется на том факте, что я здесь наудачу. А уезжать из своей конторы в Лос-Анджелесе стоит мне двадцать тысяч долларов в неделю.

Более того… мятную пастилку? — Они покачали головами. Он съел одну, фольгу смяв в ладони. — Более того, некий мистер Бренн Камбл, временно проживающий в жутком городишке, подписался под полудюжиной заявлений, составленных им собственноручно. По моей оценке, они дают понять криминальный оттенок всего этого дела, который можно рассмотреть с целью не только ободрать вас, но и упечь! — Он неискренне побормотал себе под нос, что надо бы отказаться от подобных выражений, после чего вскричал: — Вонючая какашка! Мне известно, каково это вам! Поначалу я не понимал, чего ради уезжать мне из Лос-Анджелеса. Просто не видел, и все. Но что-то тут меня возбудило. Что-то привело меня в восторг, и я это выискал. Лежал в своем «баркалодыре»^{182}, пока меня не осенило. И выяснилось, что все дело здесь в том, что в удовлетворении этого иска у нас есть как карательные, так и компенсаторные варианты, и у меня, честно говоря, неким образом встало на то, чтобы представлять интересы этого человека. — Тут Хит подпустил себе в голос сухой епископальной насмешки, какой выучился много лет назад в Крэнбрукской школе для мальчиков^{183}.

— Мистер Болэн заставил меня дать слово, что я скажу следующее: он отзовет меня в том случае, если ваша дочь отправится во Флориду не только без всяких помех, но и без неодобрения, выражаемого в условиях получения ею наследства. — Хит полагался на некую республиканскую основательность Фицджералдов в том, чтобы в деле его не было протечек.

— Мы не уступим шантажу, — твердо сказал один Фицджералд, а то и оба.

— Так и предполагается, — сказал Хит, — и подобная точка зрения наполняет меня удовольствием. Лично я и не рассчитывал никогда на то, что вы продадите свою дочь вниз по реке примерно тем манером, что был здесь обозначен.

— Хит, — сказал Болэн, — вы хотите объегорить.

— Вполне.

— Я говорил вам, что не потерплю вашей чертовой жадности, — сказал Болэн. Хит устыдился.

— Вы совершенно правы, — сказал он; такое себе он позволить мог. Болэн поймал оппозицию с поличным.

— Я предлагаю вам взять назад все, что вы сейчас сказали, — объявила барыня Фицджералд, глядя в потолок со скучающим речитативным видом, — пока у вас еще хоть что-то осталось.

— Добавить мне больше нечего, мадам, — сказал Хит, не только юрист, муж и отец, но и влиятельная персона, подарившая Лос-Анджелесской Епископальности ее особенный лоск. — Вы же знаете, как оно все. Предполагаю, мы начинаем подачу иска. Будьте добры, немедленно свяжитесь со своим адвокатом; и удостоверьтесь, что он хорош. — Фривольные подделки под щедрость со стороны Эгдона Хита.

— Я бы решила — ваши расследования должны продемонстрировать, что консультант у нас действен, — сказала барыня Фицджералд, и убежденье звучало в ее словах и только словах.

Встрял сам Фицджералд, довольно продолжительно похмыкав себе под нос.

— Вы, юристы, уже много лет меня дразните. Все вы — захолустные пентюхи, пока не сдохнете. Мне плевать, если вы даже по миллиону в месяц зашибаете.

— Валяйте. Вас замели. Произносите речь.

— Могу я продолжать, мистер Хит? Я говорил, что не могу не хмыкать… — Он показал, как это. — …когда думаю о вас, ребята. Вам в голову никогда не приходит человеческий фундамент. Вечно вы размахиваете своими повестками и предписаниями, а при том даже не видите, что закон — простое продолженье обычных человеческих дел.

— Это не так. Дальше.

— Могу продолжать, мистер Хит?

— Давайте. Но вас замели — и замели по-крупному.

— Можно мне сказать, ебаный ты ярыжка?

— Дьюк!

— Папочка!

— Дико и эмоционально неточно. Но говорите.

Фицджералд взял себя в руки и сказал:

— Как конкретный юрист в этом конкретном деле вы упустили то, что идеально выражает мною произносимое. — Фицджералд оседлал свой триумф, как уморительного товарища по детским играм. — Наша дочь уже выразила желание отправиться с мистером Болэном! — Барыня Фицджералд влилась в развлечение улыбчивого триумфа, направленного против этого лос-анджелесского тупицы.

— Это я знаю, — просто сказал Хит.

— Так в чем же тогда проблема? — хором спросил один Фицджералд, а то и оба сразу.

— Вы сказали, что ехать ей нельзя, — с еще большей простотой сказал Хит.

— Ваше мелкое для профессионального законника ощущенье уместности поведения удивляет нас, — сказала барыня Фицджералд. — Любой родитель признает в нашем отказе способ, к которому прибегают матери и отцы, чтобы выиграть время, покуда они свыкаются с мыслью. — Ее произношение слов «матери» и «отцы» было заимствовано прямиком из «Дика и Джейн»^{184}. Фицджералды переглянулись. Навалились они плечом к плечу, завися сейчас от своей близости, своего знания друг друга. Это станет испытаньем того, на чем зиждется их брак.

— Мы решили, — сказал мистер Фицджералд, с надеждой глядя на свою невесту, — что Энн уже достаточно взрослая, чтобы самостоятельно принимать решения. В данном случае… — О, это было прекрасно. — …мы определенно не одобряем ее решение.

— Но станете ли вы ей мешать? — взмолился Хит, собою не владея.

— Нет.

— Как! Вы распахиваете двери похоти!

— Хит, — предостерег Болэн.

— Она взрослая женщина, — стояла на своем барыня Фицджералд.

Хит принялся кричать:

— Да тут речь идет о супружеской общности, черт бы драл! Остается технически сомнительным, имеют ли эти люди право на сношение. А без этого юридического права они суть прелюбодеи! И вы еще зовете себя родителями перед лицом подобного аннулированья пристойности!

Болэн:

— Заткнитесь, Хит. Заткнитесь и ступайте вон.

Хит пренебрег им.

— Мелкое наложение ареста на движимое имущество — и вы продаете собственное дитя в рабство! Позвольте спросить у вас кое-что. Позвольте спросить вот что. Вы интересовались воздействием, какое произведет рождение внебрачного ребенка на уваженье, коим вы, вне всяких сомнений, пользуетесь в своем обществе? Иными словами, если на свет произведется ублюдок? И если да, то что?

Болэн теперь лежал на боку, держась за голову. Остальные выпрямились и замерли от ужаса, покуда напряженный до белизны костяшек лос-анджелесский ярыжка грешно кружил над ними.

— Давайте поговорим разумно. Штрафные либо принудительные убытки в этом деле крайне маловероятны, верно? Сообществу не нужно устраивать из вас показательный пример. Вы следите за ходом моей мысли? По справедливости, оценка убытков целиком и полностью зависит от решения суда, где к вам с хорошей точностью отнесутся сочувственней, нежели к моему клиенту. То есть поглядите на него. Он похож на сумасброда. Так все представляют себе амбулаторного анархиста. А вы нет? Задайте себе этот вопрос.

Теперь последнее — и постарайтесь ничего не перепутать: свести убытки к минимуму, указанному деликтом, есть ответственность истца. В данном случае в действительности нанесенный совокупный ущерб определить трудно.

Рекомендую вам улаживать дело во внесудебном порядке. Рекомендую удержать свою дочь дома, где ей самое место.

— Сколько? — спросил Фицджералд.

— Я думаю о сотне кусков.

— К черту весь этот шум, — сказал Фицджералд и вышел, супруга — рядом, с достоинством из комнаты. Им придется купить шампанского и отпраздновать свою победу.

Энн задержалась. Она склонилась над кроватью Болэна и затопила Болэново ухо жарким дыханьем, когда сказала:

— Они продали меня вниз по реке, дорогой. Мы теперь с тобой одни. — Она ушла.

Покидая палату сам, Эгдон Хит сказал Болэну едковато:

— Мне по крайней мере следует взыскать с вас стоимость моего авиабилета.

— Такова жизнь спекулянта, — сказал Болэн. — Попытка засчитана.

Болэн был измочален. Он подружился с медсестрой, которая за ним присматривала. У нее были крохотные, близко посаженные глаза и вздернутый нос картошкой. Она рассказал Болэну историю всей своей жизни, время от времени делая в ней паузы, чтобы залиться слезами. Незамужней она оставалась вплоть до сорока; затем вдруг вышла за пожилого автолюбителя из соседнего городка. Не так давно он сообщил ей, что это ни в малейшей степени не была любовь с первого взгляда. Вот от чего и было ей сейчас плакать. Болэн взял ее за руку, видя ее лицо в другом конце трубы, и сказал ей:

— Не парьтесь, дорогуша, — самым утешительным своим гортанным баритоном.

Болэну не делали ничего, лишь производили какие-то замеры, включая сюда рентген. Замеры они делали изо дня в день.

— Какая у меня температура? — спрашивал Болэн. Или: — Какой у меня пульс? — Или: — Какое у меня кровяное давление? — Однажды, сонно, он поинтересовался: — Я какие номера, доктор?

— Довольно многие, — сказал врач. — Мы все таковы.

Вот о чем Болэн думал непрерывно — о том разе, когда он из своего .22-го калибра дерябнул по пианино, о красивом щепленье чрезмерно отполированной древесины, о том, как завивались лопнувшие струны, отставая от высвобожденных столбиков пряного пианинного света, о теплом ореховом прикладе своего .22-го, о другой пряности израсходованных патронов, о слове «разрывной», о ярости врага, о серебряных дисках, что пули проделали в окне, о простой точности планки прицела, о синеве дульной стали, о названии «винчестер», когда ты в Америке, о мире Капсюльных Пневматических, Короткоствольных, Длинноствольных и Снайперских с Удлиненным Стволом, о неутолимой тяге паскудить памятники, даже памятник частному фортепиано, который он продырявил с красивого дерева, переживая почти ослепляющее неотвратимое виденье того, как эта жалкая дрянь взрывается расколотым красным деревом, слоновой костью, черным деревом и проволокой. Никакие больше аккорды Баха не наполнят деревья своим суровым отрицаньем. Нет тут места для пианино, праведно вспомнил он. Никаких пианин тут, пжалста.

Энн сидела на переднем сиденье «хадсона». Совсем как в песнях, волосы у нее были из сверкучего злата, а уста — как вишневое вино^{185}. Быть может, волосы из сверкучего олова, уста цвета напитка, прозываемого «Холодная утка»^{186}. Выглядела она жуткой шалавой. В глазах таяла сурьма, которой обведены веки. Бог знает, что она замыслила. Она смотрелась гулящей, как любая бульварная раскладушка после десяти лет стоячих промежностных захватов любого чревного червя, что полз в ее сторону.

А у него зрение меж тем улучшилось; до той степени, что мир не казался уже круговой панорамой в конце трубопровода. Его тяга рвануть по трассе теперь превратилась в тихую, зудящую манию.

— Давай нам о себе знать, — сказали Фицджералды, когда прекратились поцелуи.

— Еще как дам, — сказала Энн, — черкну вам весточку на днях. — Родители на нее посмотрели. Им требовалось нужное слово — и побыстрей. Что-то здесь совсем умерло.

— Давай нам знать, если что-нибудь нужно, — попробовала ее мать.

— Ага, ну. — Болэн начал сдавать назад.

— Не стоит, — сказала Энн. И они уехали.

— Сдается, — сказала Энн после того, как они проехали некоторое время, — настала пора прийти времени мне выйти из игры.

— Ладно, — сказал Болэн, — не стоит, ну.

— Дорогуша, я расстроена.

— Да, я тоже. У меня голова наперекосяк.

— Я себя чувствую шлухой, — сказала она. Болэн ощутил смутное обязательство ей возразить.

Они проехали ящичный каньон Йеллоустоуна, где эффект Вентури от чинуцких ветров возносит полутонный пикап прямо до верха его амортизаторов, выравнивающих нагрузку, и наводит водителя на мысли о призрачных всадниках в небесах^{187}, покуда пружины снова не успокоятся и долгие незримые изгибы ветра не распрямятся и не прогонят его сквозь каньон так, словно скорость на нем маслом нарисована.

Несколько часов спустя Энн, похоже, впала в дурное настроение.

— Куда мы едем?

— К нетопырям, — сказал Болэн. Это ее приструнило.

— Знаешь, что? — спросила она потом.

— Что?

— Эта твоя чертова машина спускает мне на одежду.

У Ключа Аполлинария^{188} Энн подумала: боже мой, видел бы Джордж, как я отмачиваю такую низкопробную корку! Вообще-то здесь есть о чем подумать. Она принялась записывать путешествие на камеру.

Они рухнули в Вайоминг и направились к Лэндеру, проезжая невозможную местность, где за объедки со стола истории США дрались Сакаджавея и Джералд Макбоинг-Боинг^{189}.

Проезжая сквозь Колорадо, по-прежнему западнее Раздела, они миновали небольшую идейную общину — людей их возраста, — у кого все дома были геодезическими куполами, выстроенными из крыш раскуроченных автомобилей. Болэн увидел садики, колодец, солнечный нагреватель и захотел к ним заехать. Но все члены общины столпились и терлись друг о друга. Они трамбовались, Болэн ощутил жуткую тень Блендера «Уэринг» и поехал дальше. Энн рассвирепела.

— Почему ты не желаешь общаться, черт возьми? — Я читал Шопенхауэра, подумал Болэн, вот же вертихвостка!

Они двинули в Дуранго, побыли там денек, затем спустились в Нью-Мексико и направились в Биг-Спринг, Техас.

Рассекли Амарилло и раскаленным докрасна осенним днем срезали путь до Шривпорта в Коламбию, Флорида, куда Болэна в самом начале и посылал Клопус Джеймз Кловис. То была земля нетопырей. Болэн вытащил из кармана клочок бумаги. Немного погодя он уже стучался в двери отремонтированного дома издольщика. Когда тот открыл ему, Болэн увидел, что стена у него за спиной завешана аллигаторовыми шкурами на просушке.

— К. Дж. Кловис сказал с вами увидеться насчет летучих мышей, — сказал Болэн. Браконьер велел им входить и взять себе выпить чего-нибудь прохладного.

Днем позже Болэн с величайшим в своей жизни бодуном и соратник его, браконьер Младший Мест, с великим своим; и Энн, посапывающая в «шершне», с похмельем от рыготной «белой молнии»^{190} и пероксидным ульем, в котором полно веточек и всякой дряни того сорта или другого, а также солнце Северной Флориды хлещет сверху самоубийством; мужчины помедлили в конце песчаной дороги среди пальметто рядом с грудой расколошмаченных автомобилей, где в каждом еще оставалось немного стекла-и-металла, — за такую продукцию в этих местах давали значительно лучшую цену, нежели за любое нерастаможенное пойло, что можно найти в вашей торговой пласе. Болэну польстило такое конфиденциальное разоблачение.

Ехать им было недалеко. Младший одолжил Болэну пару собственных змеезащитных штанов — брюк сборщика цитрусов с сеткой из толстой проволоки, вшитой в холщовые штанины от колена и ниже. И они вдвоем пошли через пальметто по неуклонно забирающему вверх склону, у гребня которого Младший Мест принялся разведывать взад-вперед, разыскивая вход в пещеру.

Болэну он велел нащупывать, как может, ветерок. Потому Болэн побродил по гребню холма, нащупывая ветерок, который вскорости и прилетел к нему дыханьем чего-то прохладного и водянистого, чего-то подземного, вознесшегося вокруг. Он отыскал вход в ку́пе кустов — оттуда струился прохладный столп воздуха. Он выкрикнул местонахождение.

Двое несли треугольные сачки на длинных шестах твердого дерева. У Болэна с собой был девятибатарейный «рей-о-вак», а Младший Мест тащил карбидную лампу. Младший подошел и толкнул куст в сторону, явив угольно-черный овал в земле, бессветную дыру, в каковую и скользнул, словно долго тренировался.

Про Болэна одно доказывает, что он сразу последовал за ним. Ему хотелось поддерживать контакт голосом.

— Откуда вы знаете К. Дж. Кловиса?

— Аще его почти не знаю, — сказал Мест. Никак было не постичь громадности этой черноты; она всасывала голос Болэна без всякого эха.

Мимо его головы на огромной скорости проносились штуки.

— Я пять минут с этим мужиком потрещал, — сказал Мест. — Он фортель природы. — Чернота давила Болэну на лицо. — Я для него что угодно на свете сделаю. Теперь подходите обок меня. Ладно, включайте лампу. — Зажегся свет. Бледность известнякового зала удивила и ужаснула Болэна. Столкнувшиеся плоскости потолка и стены выглядели безмятежными, футуристическими и холодными. Все поверхности над головой были увешаны гирляндами летучих мышей. Все сложенные, хотя некоторые, ожив от присутствия людей, гнули шеи; а несколько упало и залетало, безумно попискивая, сквозь лучи света. Затем еще сколько-то спорхнуло, завихрилось по всему помещению вместе с остальными; и, будто по сигналу, все вернулись на потолок.

Они установили свет там, откуда тот мог выгодно им все освещать; и сачками на длинных ручках принялись соскребать с потолка такой груз, от которого шесты стонали. На свободу вырвался миллион летучих мышей и закружил по всей зале с крещендо писка. Они вываливали нетопырей в мешки из пластиковой сетки и продолжали размахивать сачками над головой. Теперь им уже приходилось всего лишь держать их на весу, и те наполнялись, покуда над головой их больше не удержишь.

Нетопыри хлестали на Болэна, как выхлопы реактивных двигателей; чистые полосы и изгибы твердых несшихся летучих мышей наполняли воздух до полного насыщения. От суеты и писка вокруг Болэн словно бы левитировал. Как и тогда, когда в доме были собаки, он уже не понимал, в какую сторону смотрят его голова или ноги. Никакого понятия о том, где вход. Младший Мест продолжал работу — человек, рыхлящий мотыгой свой сад. Болэн вертелся пропеллером.

Когда все закончилось, Болэна пришлось выводить из пещеры вместе с сачком и авоськой. Случился жуткий миг — сам выход начал стискивать Болэна удиравшими летучими мышами. Когда же он встал наконец у дыры снаружи — увидел одинокую высящуюся воронку: острие в дыре, а сама ее форма и башня — над ним.

Надо будет сказать Кловису: башня, сама сложенная из нетопырей.

Летучих мышей они выпустили в повозку за «Хадсоном». Те полетали кругами диким пищащим вихрем, после чего налипли на сетчатые борта, чтоб сердито напищать на людей. Некоторые, частично развернув зонтичные крылья, неловко ползали по дну повозки, после чего цеплялись за сетчатые бока. Вскоре сколько-то их, приспособившись, уже повисло на потолке.

— Вы имеете какое-нибудь понятие о том, каково похмелье перед лицом вот такого? — спросила у двоих мужчин Энн.

Они попрощались с Младшим Местом в конце дороги. Болэн вернул штаны, опасливо выудив из повозки свои собственные.

Энн обмякла на нем и уснула опять. Мест, в конце дороги, что как белая молния, облаченный в змеезащитные штаны, помахал соломенной шляпой и вздел сачки вверх на краю пальметтовой глухомани.

Болэн нацелился к Ки-Уэсту.

У меня десять передних И нейтралка на разгоне. Я жую свои пилюльки Они сон мне весь разгонят…^{191}

16

Наутро они проснулись в спальнике возле машины. По всей проволоке бегали летучие мыши. Они уже знали, что кормит их Болэн: бананами и кусочками иссохшего гамбургера.

За мокрым полем поутру в торфяном запахе Северной Центральной Флориды и в окружении стены сосен стоял сарай из ржавеющей гофры, а дневной свет проникал сквозь его стены разнообразно. С одного конца высовывалась задняя часть очень крупного полевого мула; и слышно было, что внутри животное пасется. На широкой волнистой стороне самого сарая чудовищными пароходными буквами, с филигранью, каплющей с каждого угла:

СУВЕНИРНЫЯ

ЛАВКА

ФЭЙ

Болэн покормил летучих мышей и принялся варить кофе на походной печке, а Энн тем временем, волосы скручены в нечто невероятное, метнулась к Фэй. Когда кофе был готов, она вернулась к машине, а с ушей у нее свисали длинные позолоченные серьги.

— Прикинь, — сказала она. — Здорово же они на мне будут, когда пойдем танцевать.

— Это они и будут.

До Отмелей они б добрались к сумеркам. Но Энн захотелось посидеть в придорожной таверне возле Хоумстеда, где она крутила в музыкальном автомате все пластинки Портера Уэгонера, Мерла Хэггарда, Джинни К. Райли, Бака Оуэнза^{192} и Тэмми Уайнетт и танцевала с поистине бесперспективным сборищем южнофлоридских сборщиков салата и захолустных шаромыг. После чего Болэн слишком напился и рулить уже не мог; поэтому они провели еще одну ночь на дороге, у края Болот, а летучие мыши пищали и желали полетать в темноте, хотели куда-то отправиться, и Болэн некоторым образом вспоминал, что вынудило его расстроить аборигенку десятилетней давности.

В своем обалдении от выпитого — и вообще довольно ошалело от тропической слякоти и исполосованного красного неба, москитов и комаров, совершенно поразительной мягкости воздуха и недавнего воспоминанья о дергучих переплясах под музыкальный автомат — он самую чуточку тревожился от пыла Энн при отходе ко сну. У нее под рукой была камера, и он опасался, что она откинет какой-нибудь изврат. И к тому же он был просто отчужден от всего, что с ним происходило; а потому видел, словно бы издалека, как Энн совершает с его причиндалами первобытную оральную стимуляцию. Обжираясь, откровенно, словно бы брюквой, ее изящный английский носик затерялся в туче лобковых волос. Спальный мешок у них был раскрыт, под повозкой, на случай дождя. Энн учуяла сдержанность Болэна и нахраписто взгромоздилась на него сверху, дергая его за причинные. Места было так мало, что, всякий раз вздымаясь, ягодицы ее стукались об испод повозки, а летучие мыши от этого взмывали и пищали над головой. Она комически заполняла душный вечер вагнеровскими хрюками любви.

Они двинули по шоссе А1А через Ки-Ларго, материк все больше полосовался водой, а суша крошилась от крупных кусков до мелких, пока они наконец не оказались на самих Отмелях, черно-зеленые мангровые горбы тянулись до горизонта и низались, как бусины, на автотрассу. Испакощенное, как и все остальное в стране, это, как ни крути, было краем земли.

— Чем это ты, по-твоему, занимаешься? — в конце концов спросил Болэн.

Энн повернулась к нему лицом бесстрастным, как пудинг, под прилипшими, блиставшими волосами.

— Чем я, по-моему, занимаюсь? — повторила она, словно бы комнате, забитой людьми.

По обе стороны безмятежные морские пейзажи, казалось, насмехались над мерзким двухрядным движением, где в обе стороны господствуют чудовищные ковчеги дальнобойных фур. Время от времени, в самой середке дорожных загвоздок, Болэн поглядывал на бледные песчаные равнины и видел собирателей губок с граблями на длинных рукоятках — они стояли на баках своих деревянных лодочек, правя рахитичными подвесными моторами при помощи бельевой веревки, обмотанной вокруг талии. Затем, ниже Айламорады, он увидел ржавые трейлеры, окруженные опутанными морской травой кучами омарных ловушек, трудолюбивые промысловые рыболовы жили при этом в миазмах отбросов американской дороги.

В Маратоне небольшая возвышенность подарила ему огромность океана в более располагающей упаковке — не такой младенчески-голубой, — и он увидел, до чего муравьино-ничтожной долей земноводного глобуса на самом деле оказывается суша. Они остановились поесть, и Болэн заказал черепаху. Конец той улицы был перекрыт втиснутыми громадными носами четырех креветколовов. Наверху спутались их траловые выстрелы. Он читал: «Южный крест», «Мисс Беки», «Клипер Тампы» и «Ведовство». На палубе «Клипера Тампы» рыбак в деревянном кресле, шляпа надвинута на глаза, полуспящий, показывал средний палец даме, целившей в него через видоискатель своего «кодака». Когда она сдалась, его рука упала обок кресла, голова упокоилась под углом поудобней. Он спал.

Вдруг они оказались посреди Ки-Уэста и заблудились с повозкой, набитой летучими мышами, что мотылялась за ними по боковым улочкам, где и без нее-то трудно свернуть. Проехали Баптистскую церковь на Пятой улице и прочли девиз на вывеске перед входом:

ГДЕ ДРУЖЕЛЮБИЕ — ПРИВЫЧКА,

А ПАРКОВКА НЕ ЗАГВОЗДКА.

Они заехали в старый соляной пруд, и пришлось сдавать назад. Срезали по Тропической авеню к Семинарской затем по Семинарской к Гриннелл с Гриннел на Оливию и вниз по Оливии к Переулку Богадельни где машина у них заглохла и пришлось вербовать местное население; кое им помогало, покуда хорошенько не присмотрелось и не отпрянуло, сказав:

— Нетопыри!

Но Болэн вдруг стал счастлив оттого, что он в Ки-Уэсте. То был любимый городок Хэрри Трумена^{193}, Хэрри Трумен Болэна устраивал. Ему нравилось замечание Трумена о том, чтоб валить из кухни, если не переносишь жары^{194}. Болэн считал, что оно лучше чего угодно у Кьеркегора. Кроме того, ему нравились Труменовы костюмы из Канзас-Сити и внутренне присущая безмятежность до-итальянского вымогателя с часовой цепочкой. Наслаждался он самим ощущеньем того, что Первая Леди лысеет^{195}, меж тем как дочка лестью проникла в передачу Эда Салливана, где затопила всю публику в студии оперной грязевой ванной собственного изобретения^{196}.

Они проехали мимо кладбища, крупнейшего открытого пространства в Ки-Уэст, заполненного надземными усыпальницами, старыми жертвами желтой лихорадки, моряками с «Мэна»^{197}, равно как и обычными мертвецами, если можно так выразиться.

Энн фыркала по поводу всего, хоть и переняла, совершенно без иронии, сельский выговор.

— Что это за номер? — спросил Болэн так, словно не были нелепы его собственные попытки экстраполировать эти земли посредством мимикрии под ее самые сомнительные общественные черты.

Но Энн просто смотрела, как мимо скользят красивые деревянные домики; всяк, похоже, отделялся от другого пустырем, забитым разлагающимся и сверкучим мусором либо маленькими ржавеющими автосадиками с глыбами просроченных фантазий из мастерских Детройта.

Ей в тот миг Америка говорила одно красивое за другим.

Болэну же она сказала: У меня весь чугун в чушках.

— Куда на площадь Мэллори?

— Езжайте дальше.

Они ехали дальше и уперлись в креветочную пристань Томпсона-О’Нилла.

Овамо и направились. Издали анодированный фантазм «Моторного Дома Додж» был несравненно очевиден. Он осел под псевдомавританскими укрепленьями Первого национального банка. На «Моторном Доме» — такая записка: «Болэн, я в отеле „Гавана“. Номер 333. Шевелись. К. Дж. Кловис, корпорация „Нетопырник Савонаролы“».

Сам Кловис капризно выглядывал в окно Номера 333, не будучи уверенным, что Болэн вообще когда-нибудь приедет. Он видел отражающие металлические крыши Ки-Уэста, растительность, произрастающую между, и, через весь город, пристани Береговой охраны и «Стандард Ойла». Ему хотелось сыграть в теннис, но у него были всего одна рука и одна нога.

Он попробовал заинтересовать себя строительными чертежами башни, которую предстояло возвести неподалеку на Отмели Менте-Чика. Но он был расстроен. Хотелось водки. Хотелось шлюшки. Эта Болэнова девчонка — шлюшка. Почему он от нее не избавился? Богатая шлюшка со старой богатой шлюшкой-матерью и преуспевающим глупым шлюшком-отцом. Надо было развести мерзавцев на нетопыриум в пятнадцать уровней.

Кловис был весьма расстроен. У него недуг.

В маленьком светящемся пластиковом кубике парило числительное 3. Болэн надавил на кубик указательным пальцем, и двери наглухо съехались, а они вдвоем воспарили. Но вот остановились, двери открылись, и там была табличка.

← 300 — 350

351 — 399 →

Болэн свернул налево по коридору, ведя Энн за руку. Тяга Энн к рабочему классу вынуждала ее заводить беседы со всеми кубинками-горничными, что в неохватности своего непонимания были исключительно хрупки.

Наконец-то номер 333. Стук.

— Да?

— Это я.

— Входите. Я не могу подойти к двери. У меня недуг.

Они вошли. Кловис лежал в постели, покрывала натянуты до подбородка. Выглядел он осунувшимся.

— На сей раз у меня он, — сказал он торжественно-напевно, как всегда говорил о болезни.

— Что.

— На этом пробеге такое, что любо-дорого смотреть, — сказал он.

— Другая нога.

— Нет. — Кловис надолго выглянул в окно. По его щеке сползала слеза. Снова на них он не посмотрел. — У меня сердцу кранты.

Они сели. Убогий это способ начинать предприятие. Нужно выполнить работу. Было тепло. Можно сходить выкупаться и всем остаться друзьями.

— С точки зрения беглеца, — сказал Кловис, беря себя в руки, — это худшее место на свете. С трассы съехать нигде нельзя отсюда до континента на сто пятьдесят миль. Сволочи загнали бы тебя в воронку.

— Вы планируете стать беглецом?

— Нет. Болэн, как ваш геморрой поживает?

— Прекрасно. Спасибо, что спросили.

— Вы о нем заботьтесь, пока совсем не разыгрался. Как только пойдут тромбы, начнется закупорка и прочая чертовня.

— В них уже тромбы.

— Тогда вам светит послеоперационное Ватерлоо.

— Нет, не светит. Я их не намерен оперировать.

— Ну, я просто это и хотел у вас уточнить.

— Что уточнить?

— Не ляжете ли вы со мной в больницу.

— Нет, не лягу.

— Мне теперь страшно.

— Мне все равно. Ответ — нет.

— Где твоя человечность? — поинтересовалась Энн, полагая, что та лежит в корнях Западной культуры.

— Среди издыхающих грунионов, — ответил Болэн, — на Пляже Редондо.

Они загнали все — «хадсон-шершень», повозку и моторный дом — под тенистое дерево за баром «Два друга». Болэн покормил летучих мышей и подумал, не скучают ли они по родине в известняковой пещере. Стало жарко.

Оказавшись внутри моторного дома, Болэн задвинул все жалюзи и включил кондиционер. Вскоре стало приятно, и они вздремнули на широкой поролоновой постели. Когда проснулись, стемнело. Энн жевала крупный комок резинки и прихлебывала из бутылки виски, которую купила в баре «Два друга», пока Болэн спал. Налила ему выпить, ничего не говоря. Она бродила вокруг без одежды.

Болэн скинул ноги с края кровати. И выглядел он, и чувствовал себя изможденным. Энн крутнулась к нему лицом, «никон» у глаза, и его сфотографировала.

Чтобы отыскать радио, времени много ей не потребовалось. Она настроилась на кубинскую станцию с танцевальной музыкой, как из автомата «штэн»^{198}, и пустилась в пачангу взад и вперед по проходу в некоем необъяснимом восторге.

— Танцуем? — окликнула она Болэна. Тот отклонил. Музыка была обескураживающе громка. Он едва мог не отводить от нее взгляд, пока она куролесила по всему моторному дому. В какой-то раз прошмыгнула мимо, а он попробовал ее схватить. Она постоянно сквозила мимо, груди сигали. — Танцуем? — крикнула она ему снова. Болэн отказался, глядя в изумленье, и разделся, сложил одежду. — Тихоня! — Он подумал, что такая тщательная сдержанность будет для чего-нибудь хороша. Но у него возникла эрекция; поэтому никого тут не одурачишь. Нацелена она была на его собственный лоб; и ему кружило голову, как от опасности. Он вдруг поверил, что разбухший пенис всю свою кровь берет у мозга. Он заставил Энн подойти и на него сесть; и она неистово размялась от этой процедуры. В высший миг вся голова его стала матовой.

— Ебогу! — кратко гавкнул он. Болэн впервые глянул на нее за тот вечер; она ему показалась до ужаса большой, и каскад серебряных волос совершенно сбил его с панталыку. Когда он вытащил, прозрачное щупальце соединяло их мгновеньем дольше, затем, блеснув, упало ей на одно из безукоризненных бедер.

Болэн выключил «Радио Гавану». Кто-то зачитывал квоты на сахар, от провинции к провинции, от арробы к арробе. Он нашел шоколадную печеньку с грецким орехом и съел, не обеспокоившись одеться. Немного выпил. Огляделся. Энн лежала на тахте рядом с диваном. Над головой освещение — такое чувство, что без роду без племени, но, вероятно, флуоресцентное — сияло с лунным отсутствием теней. Это как в атомной подлодке; быть может, в пылесосе будет точнее. Все встроено. Из гнутых стен не выступало ничего. Все нутро моторного дома было вариацией на тему трубы. Они в кишке, легкомысленно подумал Болэн; а пищеварение — хуже всего, что с тобой может сделать Блендер «Уэринг».

Болэн подумал, что из-под его чокнутого трюка выдернули коврик. У Энн трюк этот начинал выглядеть немного маргинальнее, чем у него, если такое вообще возможно. Однако у него — считал он — за трюком просматривалась некая цель и до сих пор никуда не делась; а именно — если по-простому сказать — привести все в порядок. На той мотоциклетной экскурсии он пытался обвести это все чертой; теперь же старался обведенное раскрасить.

Время от времени той ночью в дверь стучались пьяные креветколовы. «Вторжение в частную жизнь», — думал Болэн. Ему некуда было больше поставить машину; посему такую деятельность следует совершенно пресечь. Какое-то время они пробовали спать; но долго ни разу не удавалось — гвалт начинался сызнова. Затем он услышал, как сколько-то их спорит некой пьяной комедией, и один попытался взломать дверь. «Взлом и проникновение», — подумал Болэн. Они знали, что внутри женщина, и совсем окобелели. Дверь моторного дома прогнулась, и Энн испугалась до того, хоть и временно, что перестала вести себя как вахлак. Болэн поднялся, зашарил в шкафах.

В ящике с бельем Кловиса он нашел револьвер, из которого недавно шандарахнул по шинам своего «хадсона-шершня». Болэн был в одних трусах. Тем не менее, открыв дверь, спустившись и обойдя пьяных с револьвером, он оказался по-своему странно внушителен. У пьяных был вожак в лице жилистого типа с конфедератским флагом, нататуированным на предплечье, гласившим: «Черт, нет, я не забыл». Человек этот предпринял попытку разоружить Болэна и проникнуть на борт. Сказал, что тем, кто вытаскивает пушку, лучше быть готовым из нее и палить. Но стоило Болэну ухватить в горсть его щеку, сунуть дуло револьвера ему в рот и предложить разнести мозги по всему Мексиканскому заливу, у того случилась потеря интереса к порче моторного дома и вообще всходу на борт. Им стало понятно, что Болэн достиг эмоционального плато, которое не обязательно как-то соотносится со злостью, — заберешься на него, и один человек уже может запросто убить другого. Болэн нипочем бы этого не узнал, покуда сам так не сделал; но совсем чужие люди могли сказать заранее. Поэтому Болэн вернулся на борт, лишь недоумевая, почему не нервничал; и не сознавая, как близко подошел он к самому значительному человеческому деянью; пьяные же, теперь визжа шинами, заводясь, переключая передачи и с ревом отъезжая, несколько протрезвели от того, насколько близко это было.

Вышел хозяин бара.

— Извините, что этим парнягам взбрело в голову вам докучать. Черт, как неловко.

— Никаких хлопот вообще, — сказал Болэн. Человек присматривался к нему, пытаясь определить, сколько он сможет выдержать. — Но мне, я чувствую, действительно следует вам сказать, что в следующий раз, когда такое случится, я кого-нибудь убью. — Болэну казалось, что он лжет. Лицо у хозяина побелело.

— Я передам, — сказал он.

— В итоге им это больше понравится.

Хозяин бара очень слегка рассмеялся.

— Думаю, да, — согласился он. — Я точно им передам.

Болэн забрался обратно и запер дверь. Энн взглянула на него, когда он клал оружие на место. Она его сфотографировала, когда он стоял в дверях в одних трусах, когда поворачивался к искусственному свету, револьвер за скобку болтается на указательном пальце. Выглядел он не помнящим себя.

— Я пчелиный царь, детка^{199}, — сказал он.

— Ты летучих мышей покормил? — спросила она.

Перво-наперво с утра Болэн и Кловис встретились с кубинцем по имени Диего Фама, кто должен был выступить со-бригадиром и переводчиком на проекте возведения башни. Кловис желал применять только труд беженцев. Говорил, что ему хочется внести свою лепту в то, чтобы оппозиция Кастро стала привлекательной.

Диего Фама был эдаким мускулистым подрядчиком, а вот его кубино-индейская физиогномика — напротив, отнюдь. У него были поразительно большие предплечья, которые он скрещивал высоко на груди, когда слушал. По-английски говорил не особо хорошо; но выслушивал планы с тяжким, германским вниманием. Он уже ухватил суть проекта лучше Болэна и Кловиса.

— Легкая работа, — точно выразился он, когда с разговорами было покончено.

— Долго?

— За неделю. — Известие смутило и Болэна, и Кловиса относительно суммы, которую они получали; но ненадолго.

— Сколько людей?

— Это я прикину, — сказал Диего Фама. — Но теперь я скажу, возможно, двадцать таких людей.

— Где вы их найдете? — спросил Болэн.

— Это я прикину, — зловеще ответил Фама.

— И какова ваша субподрядная ставка?

— Три тысячи долларов, — сказал Фама. Это было невероятно мало.

— Цена высокая, — сказал Кловис, — но мы согласны. Когда начинаем?

— Понедельник утром.

Когда Фама ушел, Кловис выписал счет в таком блокнотике, какие носят официантки, и отдал его Болэну на осмотр.

СЧЕТ
1 нетопырья башня	$16,000.00
1500 стандартных летучих мышей	$1500.00
1 ловушка для гуано с контейнером д/хранения	$1000.00
1 особая эпоксидная тропическая краска, кисти и растворитель	$500.00
БЛАГОДАРИМ ВАС. ОБРАЩАЙТЕСЬ ЕЩЕ

— Я тебе удивляюсь, — сказала Энн, когда он вернулся в моторный дом. — Так относишься к старому пердуну.

— Вот как?

— Он же до смерти боится, что его недуг сведет его в могилу.

— А какой прок будет, если я влезу и задницу свою под ножик подставлю?

— Удивляюсь я тебе, — сказала она, — что ты его бросаешь в зарезе.

— Я не бросаю его в зарезе.

— В зарезе.

— Нет.

— Объяснись, если нет, — сказала она, и как только он бросился неистовствовать, она вскинула камеру, чтобы его фотографировать. Он расплылся привычной улыбкой со свадебного портрета, не успела она щелкнуть.

— Удивляюсь тебе, — сказала она.

— Я буду навещать его каждый день, — сказал Болэн.

Эн ходила фотографировать мусор, бензоколонки и «Молочные королевы»^{200}.

— Бросил его в беде. — Она обратила орудийную башню объектива «Никона Фотомика ФТН» и выстрелила в упор. — Ты на вид такой убитый, что мне захотелось оставить это на пленке со всей этой пластмассовой дрянью вокруг. Это чересчур.

— Надеюсь, снимок получится, — сказал Болэн.

— Я вчера один тебя сделала, просто бесценный. Ты наливал выпить в одном белье и, должна сказать, с одного конца до другого весь провисал.

— Я хочу его увидеть.

— Увидишь.

— Ты мне вот что скажи, у тебя тут что — маленький социальный эксперимент? Ты это когда-то называла «терпеть лишения»?

— Не понимаю, о чем ты.

— Вот и скажи мне тогда, что это, — сказал Болэн.

— Это искусство.

— Ну, — сказал Болэн, — еще сколько-нибудь ебаного искусства тут, и я примусь свершать что-нибудь плачевное. Мне и от рук мамы с папой искусства хватило.

— Не могу тебя понять, — сказала Энн; но ей краем мелькнуло то, что видели креветколовы, и она знала — необходимо станет заткнуться.

— Не могу тебя понять, — сказала она с расстояния.

— Претерпевай.

Энн вышла из моторного дома и затаилась в глубине бара. Болэн наблюдал, как она делает бессвязные снимки цитрусовой кожуры и неорганических отходов. Мимо прошел толстый и пьяный турист в бермудах, и она какое-то время кралась за ним, щелкая его зад, после чего вернулась в моторный дом.

У нее были все надежды, что ее темная ночь души^{201}останется на пленке.

Посреди ночи Болэн вдруг проснулся с ужасным, неопределимым ощущеньем печали. Дождался, пока не возьмет себя в руки. Потом разбудил Энн.

— Ты права, — сказал он.

— Насчет чего?

— Насчет Кловиса. Я должен лечь с ним в больницу. Энн его поцеловала.

— Ты всегда думаешь о людях, — сказала она.

— Покормишь летучих мышей?

17

Болэн позвонил Кловису и сообщил ему. Облегчение передалось ему по проводу.

— На сей раз не хочу этого делать один. — Болэн чувствовал, будто укрепился в своем решении; хоть его самого и пугала операция, ему уготованная.

Возведение башни должно было остаться в руках Диего Фамы.

С больницей искусно по блату договаривался Кловис, ссылавшийся на собственную историю болезни в завуалированных тонах. Звучало готически и возбуждало. Персонал восторгался нехваткой у Кловиса конечностей. Он казался подлинным в больнице, осажденной мелкими задачками здравоохранения.

Сквозь здание прошел отнюдь не незанятый лифт; он в себе нес одинокого пациента в пластиковых больничных тапках с золотым тиснением и неудобной сорочке, завязанной на крапчатой шее. Волосы у него были de rigueur^{202} алкашными, зачесаны назад и коротки. На верхнем этаже двери отворились, и он побежал к солнечному свету, весь лучась собственной разновидностью сверхчувствительности.

После проктологического осмотра, в ходе которого нужда Болэна в хирургии была определена как «острая», Болэн уснул. Его повергло в ужас, когда врач рулил своей машинкой по его внутренностям, как перископом подводной лодки.

Больница округа Монро местом была необычайным. Располагалась рядом со свалкой («санитарным захоронением отходов»), дым от горящего мусора продувало сквозь палаты. Меж тем Кловиса катали по всему испытательному оборудованию. Ему сделали кардиограмму, электроэнцефалограмму, рентген. Проверили его мочу, стул и кровь. Взяли соскобы кожи и образцы волос. К. Дж. Кловиса взвесили.

Меж двумя кроватями задернули занавеску. Болэн слышал, как врач и Кловис разговаривают. Врач требовал сообщить, на что пациент жалуется.

— У меня все тело ноет и раскалывается от боли, — сказал Кловис.

Врач, сварливый бывший летчик-истребитель Морского флота США, сказал просто:

— С вами все в полном порядке. Вы привыкли болеть. Вам надлежит выписаться.

— Как вас зовут?

— Доктор Проктор.

— Я вас за жопу возьму.

— Я договорился, — без обиняков сказал врач, — чтобы вас выписали. Вы привыкли болеть.

Врач прошел мимо ширмы, где лежал Болэн. Когда он удалился, настало молчание. Немного погодя Кловис проковылял вокруг изножья кровати Болэна.

— Вы слышали?

— Да…

— Я его за жопу возьму.

К тому вечеру Кловиса не стало. К утру он вернулся. Врача ему никакого не назначили вообще. Поскольку свободных кроватей было множество, они согласились, чтобы медсестры время от времени брали у него анализы и вообще применяли его как некую куклу для практики. Кловис все время спал. У него отпуск. Болэну было довольно скучно, и скверные времена портили ему осанку. Он везде ходил изгибом. Выглядел как гений.

Здесь никогда раньше не бывало такой хорошенькой девушки, как Энн. Немало женщин, сюда прибывших, знали, во что ввязываются, и соглашались на это из некоего плотского принуждения. Иными словами, отсюда происходило определенное количество групповых изнасилований; их и помнили. Вместе с тем она в баре держалась независимо, локоть к локтю с креветколовами в их хаки и с их неописуемым портовым амбрэ.

Когда позднее завязалась драка из-за того, кто именно подойдет к ней поговорить и в каком порядке, она увидела во всей этой кровавой каше эктахромную^{203}фантазию, висящую на стенках Гуггенхайма.

Рядом с бильярдным столом, дожидаясь своего череда и ни разу вообще не взглянув на потасовку, стоял креветколов лет под сорок, походивший на слегка более симпатичную и чуть более упитанную разновидность Хэнка Уильямза^{204} или произвольного количества других вахлацких певцов, вот только носил он рыбацкое хаки. Он испортил себе легкий дуплет и сказал:

— Подушки мягкие. Тут что, никто ничего не заменяет?

Подошел прямо туда, где стояла Энн.

— Не место тут даме, — сказал он. — Вы когда-нибудь бывали в Гэлвестоне у моря?

Весь следующий день Болэн и Кловис провели у телефона. Они решили дать Диего Фаме и семье отмашку, пусть строят башню. Следовало утрясти много вопросов кредита, заручиться оборудованием и товарной бетонной смесью. Самые напряженные разговоры — а они достались Болэну — происходили со служащими «Среднеотмельных поборников», которые изначально и повелись на этот замысел Кловиса. И с самого начала они брюзжали, а чем больше от них требовалось денег — тем сильней.

Болэн пытался дозвониться до Энн в бар «Два друга» и получал неудовлетворительные ответы.

Позвонила мать Диего Фамы и пожелала узнать, чем кормить летучих мышей.

Распростертому на спине Болэну выдалась возможность побурчать из-за Энн. Она слетала с катушек. Но он думал, что сумеет помочь ей преодолеть эту фазу, если сможет быть с нею. Между ними, казалось, встал его геморрой. Он выглядел отвратительно ненужным. Как поступали с таким состоянием люди в минувших веках? Никак. И жизнь у них происходила в величественных па-де-де меж изобильного антиквариата и обжедаров, способных по-настоящему заинтересовать знатока. Каждый из нас инстинктивно знает, что геморрой был неведом до нынешнего столетия. Таково воздействие времени, выраженное символически. Его удаление — просто косметическая хирургия.

Когда он прогуливался, разглядывая коридоры, казалось, будто больничные палаты, полные, в некоторых случаях, самых чудовищно изувеченных или недужных существ, должны смотреть на деревья, лужайки и жвачные машины, управляемые — то и дело — теми людьми, с которыми все в порядке. Полном.

Он делал вид, будто находится среди умирающих, и упражнение это повергло его в довольно-таки тоску. Входит врач. Не хотелось бы вам это говорить, но все мы порой. Боюсь, так. Я знаю, доктор, я знаю. И другие. У других известно. Что мне надлежит. И маленькие девочки. Возьмут ли они, согласятся ли взять в руки робкий придаток человека, которого здесь не будет?

Из своего окна, что было не слишком-то и чистым, он видел далеко не одно оскальпированное дерево и жалкую пальму на просторах асфальта. Бог весть как, но говорят, будто здесь заводишь друзей. Которые тебя никогда не забудут. Болэн огляделся. Господи-Христе, они загонят мне в попу свою дорогущую сталь. И в итоге платить за это мне. Вот, пожалуйста, доктор. Все эти зеленые за то, что вы со мной сделали.

Рядом с Болэном спит некая деформированная персона, предмет огромного любопытства: Кловис. Он испакостил свою постель. Болэн — по-прежнему накрахмаленный и провентилированный в сорочке, застегивающейся на спине, — это заметил. Немного помни простыни, и покажется, будто они пожелтели. Возможно, все дело в отвратительном свете, который отбрасывает столько мягких, расстраивающих теней. Болэн чувствовал, что лицо у него удлиняется. Он знал — голос его крепок не будет.

Но Кловис спал себе дальше, лицо его растеклось по всему громадному предплечью. Лежал он ниц и толкался вперед ногой, спал как младенец.

— Закройте рот с термом. — Болэн на вкус ощущал спирт. Была в медсестре та румяная, чистая прелесть, какую можно выдуть из одной капли термодинамической пластмассы; такая красота столь иллюзорно распределена среди мажореток и девушек шампуня «Брек»^{205}, что некоторые ротарианские лица пытались выделить ее как национальный тип.

При мысли о том, что грядет, боль в нем появилась под несколькими личинами, и главной среди них было нечто пустяковое, зудящая фолликула, хотя расползалась она, как сукин сын. Почему я?

Заглянув в следующий раз, хорошенькая медсестра задернула шторку вокруг Болэна, тем самым отсекши некое зарождающееся разговорное злорадство между Болэном и Кловисом на предмет нетопырьей башни.

К своей профессии девушка явно пришла через неверные представления о Нэнси Дрю^{206}. Взбила подушки. Ну вот, разве так не гораздо лучше? Перевернитесь. Чтобы вогнать столбик ртути, она применила всю его корму. Интересно, подумал он, зачем она меряет температуру там, где не меряла раньше. Она к чему-то готовится.

Он уронил голову, изнуренно. Поверх шторки потолок пересекала белая крашеная труба. Рядом, слышал он, Кловис грубо складывает газету; на потолке дергалась ее тень.

Медсестра выложила свои инструменты с ним рядом на поднос, покрытый тканью; термометр, какие-то бритвенные принадлежности и некий суровый, вроде как резиновый предмет с отделениями, спускными клапанами и трубками. Болэн перепугался.

На животе, шея неудобно задрана и натянута, он уставился в стену и молча ждал первого касанья. В нескончаемое мгновенье ощутил он, как ее неуверенные пальцы безуспешно пощипывают край его сорочки, холодные кончики проводят по испуганной заднице, затем сорочка вздернулась, и Болэн почувствовал ужас движения воздуха. Услышал вздох как-то стравленного давленья, пахнуло мыльной мятой, и он ощутил, как его промежность и зад несравненная длань юной медсестры намазывает валом мягкого крема. С лица его на впитывающую наволочку лился пот.

При первом скребке, совпавшем во времени с первым невольным вздохом сестры, он выгнул шею и посмотрел через плечо. Увидел ее склоненное лицо за широким силуэтом в форме сердца; слезы лились, а она орудовала бритвой, прополаскивая ее, когда та перегружалась кремом для бритья, в лоханке, стоявшей у нее на подносе. Такой эпизод не появлялся ни в одном издании историй про Нэнси Дрю.

Щеки она втянула, и ее лицо было совершенно умоляющим олицетвореньем утраты, скорби, не расписанной по пунктам печали и чего не. Наконец она отерла его глянцевую корму полотенцем, и Болэн погреб сорочку вниз. Сестра оттолкнула его руку и выдавила:

— Нет.

Она разломила резиновое сердце, разбухшее от жидкости, и погрузила его форсунку ему в попу. Держа тяжелый, раздавшийся мешок обеими руками, казалось, она его ему предлагает. Болэн вообразил, что неприглядный предмет этот содержит ледяную воду. Самого его насадили на замерзший сталагмит и тот вгоняли в него, покуда она не извлекла сопло. Он обернулся увидеть ее слезы, но вместо этого обнаружил, что она безмолвно смеется. Это тревожило.

А иначе то стал бы миг для ясной и непосредственной мысли. Ему бы хотелось видеть, во что превратится жест дружбы с медсестрой по отношению кто знает к кому. Но как бы там ни было, стопы его неистово, нетерпеливо запищали по навощенному ведомственному полу. Он исполнил пару сложных маневров — те, что были б незаконны в автомобиле: безрассудных разворотов в особенности, — лишь бы обрулить столы на пути к ванной, где, сидя, совершил крайне катарсический выпуск, словно камеры, мембраны, крохотные переборки и стенки все рухнули разом единым направленным броском.

Когда он закончил, та его тщательная, байроническая грандиозность, кою он был склонен в себе культивировать, совершенно исчезла. И он себя почувствовал, все еще сидя, обычной ссохшейся мухой.

— Я долго спал? — спросил Кловис.

— Долго. Не знаю.

— Как я себя вел? Говорил ли что-то.

— Вы просто лежали и подергивались, как собака.

Вскоре после ужина снова пришла медсестра. Она раздернула штору Болэна, сама внутри, и выделила ему достаточно своей нервирующей улыбко-игры для того, чтоб он замыслил что-то попробовать. Отбросив назад его сорочку, она прошептала ему на ухо:

— Изгваздаете белье, мистер, — и наши отношения насмарку! — Болэн, в восторге, вовсе не слыша слов — уж во всяком случае лишь легкий голосок — и обоняя ее сказочный жасмин из центовки, попытался извернуться и поцеловать ее.

Но она умело заправила сопло ему в анус, поистине спустив из него воздух, и ввела столб жидкости тринадцати футов в длину, хоть и, естественно, не по прямой.

Мгновенье спустя, перехватив взгляд Кловиса, он рванул прочь, и стопы его визжали по твердому полу, как причальные крысы. На сей раз его облегченье себя было прогрессирующим обрушеньем его внутренностей вслед за их опустошавшимся содержимым.

Из палаты до него донесся хохот Кловиса:

— Мэй Уэст!^{207} Человек за бортом! Вы о чем там думаете?

— О бомбах.

— Бомбы! — встревоженно произнес Кловис. — Какие бомбы?

Затем, после третьей клизмы, ему уже не пришлось испражняться. Он никак этого понять не мог. Ничего не произошло. Двадцать минут поразглядывав Болэна, Кловис сказал:

— Вы уже сходили?

— Нет.

— Что вас удерживает?

— Мне больше не надо ходить, — раздраженно сказал Болэн.

— Вы не сходили после очистительной клизмы?

— Мне не надо. Это ничего?

— Господи, вот опять что-то новенькое. Не сбегать после очистительной. После того, как ему ее поставили. Ну и ну.

Пять минут молчанья.

— Хотите вихревую ванну? — спросил Кловис. Болэн сосредоточился на нем.

Болэн проследовал за Джеком Кловисом в обширное помещение. Кловис прислонил свои костыли, заковылял и заскакал вдоль высоких стен, залитых флуоресценцией. Комната была однообразной, чистой, тюремно-серой, а в цементе у основания стен бежала канавка. В центре помещения имелся круглый слив, содержавший металлическую вставку, похожую на ту, что у горелки на газовой плите.

В помещении располагалось полдюжины одинаковых вихревых ванн. Уступая возможности, Кловис отрегулировал Болэну ту, что ближе к двери. Нужник по-военному они уже обнаружили. Ванна уже заполнялась прибывавшей водой. Болэн дотянулся и почувствовал, как в его ладонь могуче бьется приятная температура. Кловис ушел готовить свою несколькими футами дальше. Болэн забрался, резко втянув в себя воздух. Он ощущал, как маниакальная чувственность тропической воды накачивает ему плоть, лишает его дара речи. Кловис влез к себе, держась, до побеления костяшек, одной рукой. Болэн погрузился в стискивающее тепло, пока над возмущенной поверхностью не осталась лишь голова.

Мозг его мягко просел в мирное и небесное безразличье. От кружевного пара, восходившего от воды, словно из карового озера друидов, увлажнились глаза. Ум его стал немногим лучше шифра, активирующего амебу и инфузорию-туфельку.

Лишь тогда лабиринт организма начал ставить его в тупик; сперва кишечными сомненьями, каковые, в блаженстве своем, он старался игнорировать; затем чередой схваток, что пробежали по всему его нутру молнией. Игнорировать их было уже слишком поздно.

Он схватился за бока из нержавейки, как будто сидел в качкой шлюпке, и, громко застонав, ощутил резкие спазмы в самой сокровенной, однако властной из всех кишок.

Поглядев вниз, оставивши всякую надежду, он увидел, словно бы сквозь тучку, застившую собой солнце, как вода вокруг него вдруг потемнела. И понял, что случилось худшее.

Он яростно задергал ручки, покуда ванна не отключилась и он не остался сидеть в теперь притихшей жидкости. Мгновенье спустя Кловис, что-то почуяв, осторожно отключил свою, и двое мужчин стали сидеть, а вокруг них ревела новая тишина.

Внезапно Джек Кловис неистово сморщился.

— Боже праведный, Болэн! Что это, во имя всего святого, вы там у себя варите!

Болэн поднялся на ноги — и выглядел при этом, вообще-то, как будто только что вернулся из Майами, города, какой ему не очень-то и нравился. И для того, чтобы оценить шутку, он зашел уже слишком далеко.

18

Доктор Проктор, гранд-манипулятор ректоскопа, инструмента, раскрывающего человеческому глазу просторы, вероятно, запретные (а вероятно — и нет), бездельничал дома, глядя отборочные соревнования по бобслею в «Широком мире спорта» «Эй-би-си». Пухлый синий ковер тетешкал его розовые врачебные пятки, и он, когда ходил по его ближневосточному богатству, делал вид, будто профессия вынуждает его жить среди кишок, потрохов и взбаламученного нутра.

Тут же все было иначе. Здесь, где пучеглазые беспризорники пялились друг на друга с самых ценных его полотен на мягких контурах стен, его тянуло грезить обо всем, чем он больше не был. Затем он понимал, что несколько вял и его как-то слишком уж подмывает чпокнуть парочку амфетаминов из своей солидной врачебной заначки. А потом, когда перестарается, как он сделал сегодня вечером, — снова становился энергичным мальчуганом, как прежде, — смеялся, плакал и быстро цапал себя за промежность тем жестиком спортсмена: дескать, глядите-ка, что у нас тут есть.

Сегодня вечером, слегонца шмыгая носом по улету, Проктор пробрался в потемки комнаты трофеев у себя дома в Ки-Уэст; и еще раз принялся пылесосить сотни смутных задранных ртов своих призов хорошо пользованным «хувером»^{208}. Стоя по пояс среди крылатых побед и раззявленных кубков любви, он — отчего-то — знал, кто он такой.

Частенько в таком настроении воображенью его представлялась его медсестра, частенько же — вознамерившись свершить какое-нибудь извращение, которого Проктор обычно измыслить бы не мог. Вновь и вновь, с другой стороны, она возникала нагишом и елозила сверху по громадному трубопроводу, покрытому не содержащим жира растительным саломасом. Такую мысль нельзя бы претерпеть без дальнейшего облегчения; и для предстоящего серьезного дела наставал и не проходил черед его мелких рывков запястьем самого себя.

Но, в общем и целом, ничего разрушительного. Проктор функционировал. Потому-то в утренние часы, когда большинство народу спит, Проктор, кто так и не уснул, направлялся в клинику в своем зеленом «астон-мартине ди-би-4»^{209}. Перекатываясь с пятки на носок, чтоб число оборотов не падало, он бросался рывками и дрейфовал по сырым утренним улицам Островного Города.

Что ж, говорил он себе, жизнь есть пробный рейс. На что спорим? Домашней работой, пилюлями и оргазмами он с вечерних сумерек потерял восемь фунтов. В забег зомби он не пускался со службы, где, со своим обычным атлетическим изяществом, выделился как летчик-истребитель.

Летал он на почти легендарном и зловещем брандере, авианосно-базирующемся «фантоме Ф4»^{210} — и ночные вылеты, и дневные, с тем же пронзительным фанатизмом, что пропадал от совсем небольшого старения и требовал подпитки пилюлями.

Какое-то время его не отпускали все летчицкие жупелы: ночные посадки на шкивающую палубу авианосца в яростном, груженном ракетами тридцативосьмитысячефунтовом летающем пианино, из всех чертовых сил надеясь, что на той почернелой палубе самолет отыщет один из четырех тормозных тросов и не даст ему кувырнуться в море через бак.

Головокружение: одной безоблачной ночью в Южно-Китайском море Проктор отрабатывал маневры при боковом ветре, бочки и быстрые наборы высоты, когда форсажная камера выжимает последнюю возможную тягу за «махом II»^{211}; и тут его мозг вдруг больше не уравновешивается и он не понимает, с какого конца верх; как-то ему удалось чисто по приборам сесть на авианосец, целя прямиком в маячок Френеля на корме корабля, зацепиться за четвертый трос и удержаться самую малость до ставосьмидесятиградусного обзора почерневшего Южно-Китайского моря. Он ощущал все вращенье своего мозга целиком; все физические восприятия, что были единственными его нравственными фактами, снова качнулись на место; и назавтра он принялся завинчивать их накрепко сонниками.

Довольно скоро летчики помоложе, кому начала не нравиться его застенчивая рука на рычаге, убедились, что старый падла все-таки цел и невредим; и с тех пор если он возвращался с боевого вылета с остатком горючего, то украдкой заходил за острова, взрывал джонки и топил посудины местных ударной волной и тем по-настоящему давал другим о себе знать.

Естественно, шкипер, наблюдавший за этим обаятельным Янки-Дудлом^{212} и предупрежденный насчет этого нового пижонства тем, что возрожденный Проктор впал в привычку выбирать при посадке свой тормозной трос — а это традиционный мужской финт летчиков-истребителей, — вызвал его на ковер и, похмыкивая, велел ему прекратить, поскольку косоглазые наверняка набьют свои джонки зенитным оборудованием и возьмутся пропалывать эти «фантомы» по четыре миллиона долларов штука.

Проктор сострил, что ему плевать, собьют они самолет или нет, главное — чтоб у него сиденье работало. Но старый шкипер ему напомнил, что чарли найдут тебя, даже если катапультируешься, и сделают из твоего языка «Графиню Мару»^{213}. Но Проктору все равно было плевать — вот плевать, и все тут! Он грохотал, бомбил, взрывал и убивал, и топил мелкие суденышки так же, как и прежде, вот только сейчас все это делал в перерывах между бомбометанием, когда ему полагалось быть на разведке.

В эту вот нескончаемую голубую даль Янки-Дудл Проктор и отправился, залетевши в такую высь, в какую только и мог улететь на частых хищеньях из старого ранца авиационного врача; по-прежнему дрочливый, как невесть что, он иногда цапал себя за промежность летного костюма посреди боя, хихикал, когда зенитки мягко покачивали его воздушное судно или гасили какой-нибудь «небесный ястреб»^{214} помельче, что всегда летали на боевые задания вместе с «фантомами» «Макдоннелла».

Порой, сверхзвуково налетая по-над деревьями, он мельком видел «миги», размещенные на взлетно-посадочных полосах в джунглях, некоторые — при подъеме в воздух. А однажды в боевом строю возникла ракета класса «земля-воздух», словно эмалированный древесный ствол, и Проктор намеренно дал ей себя выбрать и следовать за ним тысячу футов, пока не одурачил компьютерный мозг и ракета не пронеслась мимо цели. Вновь он хихикнул и цапнул себя пятерней за летный костюм, вообразив, как это ценное капиталовложение косоглазых предпринимает жалкую попытку убить солнце, которым Проктор подменил самого себя посредством безумного параболического маневра, от которого бледные металлические крылья «фантома» мягко приподнялись от силы бог знает скольких перегрузок; от такого даже старая ухмыльчивая рожа Янки-Дудла натянулась и стекла к жопе; от этого гладкие пышные изгибы Азии, ласкаемые его ударной волной, засорились невообразимой ажурной резьбой деревьев и деталей. Он набирал высоту, звуковые удары залпами раскатывались по всей местности, форсажные камеры тянули до предела и вынесли на пятидесяти тысячах футов в завитках, волютах, красивых спиралях пара.

От трех недель цапанья на его летном костюме осталось блестящее пятно.

Как близко все это теперь казалось. И вообще-то — портило ему езду; в спортивном автомобиле, христа-ради, с его дурацкими вялыми приборами, показывающими нелепое перемещение машины, привязанной к земле. Оказываясь на парковке для персонала, он весь исходил на мочу. У грузового пандуса стоял фургон фармацевтической компании, и Проктор, уже успокаиваясь, вообразил, как вгрызается в этот грузовик от носа до кормы. За первой дверью он заметил выводок жутковатых маленьких интернов — их выдавали тщательные стетоскопы, свисавшие из карманов. Проктор велел им разойтись, и они подчинились. Они знали, что Проктор может опорочить их на планерках. На запутанном жаргоне, которым изъяснялись в мире интернов, Проктор значился как «мудак». Только применительно к Проктору это было несправедливо — он был совершенно безвредно переплачиваемым хлыщом медицинской профессии.

— На стол.

Болэн повиновался. Он видел, что врач болтать не расположен. Да и он сам, вообще говоря, тоже. От бесконечных кошмаров о возможных вторжениях в его тело он стал слишком уж дерганым.

— Вы в каком смысле доктор?

— Я в смысле — на стол. Прямо сейчас. Поперек.

Вошла медсестра, и врач поднял взгляд. Болэн сел поперек операционного стола.

— На чем мы с этим парнем остановились? — спросил врач. Сестра поглядела в свой планшет.

— В шесть сегодня утром ему дали пентобарбитал натрия. Затем час назад — атропин и морфий. Я…

— Как вы себя чувствуете? — спросил врач у Болэна.

— Нормально.

— Расслаблены и готовы к операции?

— Смутно.

Проктор оглядел его, подумал: парняга крутой, с легчайшим из возможных глянцем цивилизации: самое большее два года в какой-нибудь мельнице дипломов на деньги от продажи государственной земли.

— Я забыл, — продолжал врач, обращаясь к медсестре, — они у него наружные?

— Понемногу тех и других.

— Ах вот как. И тромбированные, нет?

— Я бы сказала, да.

Катя нечто вроде переносного автоклава с жуткими инструментами внутри, вошел чахлый человечек, кошмарный анестезиолог. Сквозь наркотики, что ему дали утром, Болэн ощущал, как в нем взбухает некий медленный ужас. Для Проктора же этот умелый маленький подонок — по фамилии Ривз — с волосами, расчесанными на пробор низко над левым ухом и тщательно распределенными по всей его лысой голове, представлял собой предмет интереса и восхищения. Проктор смотрел, как тот с неким восторгом выкладывает инструменты, и дожидался, пока рвение человечка в последний возможный миг не достигнет гребня, а затем сказал:

— Благодарю вас, Ривз. Думаю, пожалуй, я сам. — Ривз насупился и вышел из помещения. — Ссутультесь, мистер…

— Болэн. Вот так?

— Сильнее. Вот так.

После мимолетного торжества над Ривзом Проктор задумался. Он знал, что священную преграду не следует воспринимать походя; однако занимался он ими недостаточно часто, чтобы считать себя на самом деле опытным. Но какого черта. В предоперационном смысле этого парня подготовили хорошо; он просто подкрутит.

— Сестра, какую иглу для спинномозговой пункции нам принес Ривз?

— Номер двадцать два, доктор.

Проктор хмыкнул. Этот Ривз — истинный маньерист. Такая вот худосочная иголочка; но, может, теперь так и делают. Раньше-то игла была с ружейный ствол, и спинномозговая жидкость хлестала по спине шута горохового. Работа производилась быстро, но потом у пациента наступали памятные головные боли.

Проктор приступил. Нажал иглой на четвертый поясничный сухожильный промежуток, ввел ее поглубже в подпаутинное пространство и извлек два куб. см спинномозговой жидкости, которую смешал с сотней мг кристаллов новокаина в гипербарическом растворе, который и вколол обратно, веря, что жопа Болэна перестанет реагировать на внешний мир на добрых четыре часа.

Только для предосторожности — вообще-то предосторожность была Ривзова — он дал Болэну в руку пятьдесят мг сульфата эфедрина.

— Удерживайте его ровно в сидячем положении, — сказал Проктор и вышел к питьевому фонтанчику, где заглотил еще один сонник, на сей раз — весь в соринках из кармана. Печально вгляделся в пространство перед собой и подумал: Я был любимчиком флота.

Болэна прокатили мимо, по пути в операционную. Он принялся озирать всю свою жизнь. На память мало что пришло. Он мог вернуться — лежа онемело, жертва стыренной спинномозговой жидкости — недели на две хоть с какой-то плотностью; затем — только вспышками. Типа: школа-пансион, субботнее утро, в призрачном классе для занятий неудовлетворительных учеников; Болэн и еще три олуха под присмотром, как мясо, дежурного наставника, в чистом Весеннем свете, в молчанье. В одном окне класса полосатые мальчики-атлеты бесшумно раскачиваются, проносясь мимо в отработке ударов; трудные мячи им подает машинка из оцинкованной загрузочной воронки, а дорожки между базами по-прежнему в грязи. Болэн прикрывает ладонью глаза в очевидном сосредоточении, временами задремывает, временами из-под учебника по Истории США высовывает журнал: «Оружие и боеприпасы»^{215}. В уме у себя он держит на изгибе руки финскую винтовку «сако»^{216}, сидит на хребте в Канадских Скалистых горах, что поблескивают слюдой, и двести лет ждет Большерогого Барана. В нескольких ярдах выше по лощине что-то движется: дежурный наставник засек «Оружие и боеприпасы». Сердце Болэна вихрится в груди и теряет сцепление.

— Мисс? — спрашивает Болэн.

— Сэр?

— Я себя чувствую мертвым египтянином. Вы с Проктором вознамерились вытащить мозг у меня из носа.

— Нет, сэр!

— У меня такое чувство, что жизнь мне выдала прямиком в сопатку. Понимаете, я — последний бизон. И умираю от открытого пневмоторакса. Вы не могли бы что-нибудь сделать в таком случае, как у меня? Соорудить какой-нибудь окончательный экстаз?

— На ум ничего не приходит, сэр.

— Мисс, если у меня клюв сам раскроется и, пока доктор Проктор орудует ножом, послышатся крики, это будет, с вашей точки зрения, конец? То есть вы вашего покорного спишете со счетов? Как другая списала?

— Может, са-амую малость.

— В иных обстоятельствах я стал бы для вас обычным героем. Но, возможно, ваша жизнь и без того не обременена. Есть ли в ней некий кто-то?

Широким шагом вошел Проктор.

— Приступим. — Болэн затянул беспомощную сфинктерную панихиду. Он был в ужасе. Комнату наполняла странная и пугающая машинерия, какой позавидовало бы сколько угодно пиратов, чьи имена на слуху у каждого.

— Больно будет? — поинтересовался Болэн.

— Я не понимаю, о чем вы.

— Но наверняка же это слово отзывается хоть мельчайшим колокольчиком в вашей медицинской башке с карийоном. — Болэн тут же пожалел о своих словах. Ему не хотелось восстанавливать против себя Проктора.

— Похоже на то, — сказал врач медсестре, — что медикаментозная обработка взяла нашего друга штурмом.

Проктор взглянул вниз со своего конца операционного стола. Болэн у него лежал на спине, в позе для камнесечения; с такой Проктору было не слишком удобно работать; но лишь ее станет рассматривать любой серьезный проктолог со спинномозговой анестезией посредством гипербарических растворов, кои Ривз полагал столь неотразимыми. Ривз! Вот же изможденный маленький филистер!

Со своей точки зрения, Проктор с крохотным, чуть ли не атавистическим ужасом наблюдал кольцо тромбированных почечуев. И теперь стоял вопрос демонстрации внутренних осложнений так, чтобы их можно было удалить без дальнейшей вошкоты.

Проктор беспомощно подумал о том, как мог бы стать крупным, чистым авиатором, а не пялиться в выхлоп какого-то умника.

Он ввел указательный палец поглубже в анус Болэна, несколько раз извлек и снова ввел без, по его сужденью, достаточной экструзии внутреннего геморроя. Поддавшись мгновенному нетерпению и чуть ли не из неприязни, он набил анус Болэна комками сухой марли, которые затем и выволок, медленно таща с нею и почечуи. Теперь ему предстояло вычистить совершенно зверскую небольшую помойку. Весь обод ануса был в гроздьях бесспорно патологических экструзий. Проктор вяло рассмеялся.

С некоторой досадой он растянул Болэну сфинктер до анальной апертуры в два сантиметра и затем, расчистив себе побольше рабочего места, довольно рьяно нацелился на — и добился их — три сантиметра, не порвав ни малюсенького кусочка сфинктерной мышцы. Быстро пристегнул четыре пары хирургических щипцов по местам, чтобы участок остался оголен. На лице его проступила улыбка — он вспомнил свои азиатские дни.

Все звуки и движения вокруг Болэна были проникнуты самой зловещей нехваткой обычной действительности. По полю его зрения проплывал инвентарь, весьма напоминающий те орудия, какими мы едим; однако отчего-то с ними что-то было не так. У них имелись кривые рукоятки, или на том, что ты считал ложками, обнаруживались люки, или, когда они друг с другом соприкасались, — звенели с неземной ясностью. А окружали всю эту жесткую, хоть и невыносимую, точность вооружения различные вялые мешки, обвислые неопреновые трубки, чашки густых ворванных гелей, ворсистые неорганические губки расцветок космического века и лицо медсестры в маске, лишенное макияжа, а все волосы сдернуты назад утилитарной суровостью.

Вокруг себя он слышал, как разговаривает врач, откусывая слова, словно бы бросая вызов непониманию его грандиозных медицинских технических особенностей. Болэн чувствовал: нечто похожее на это самодовольство и знание дела должно сопутствовать казни на электрическом стуле, некая учтивость, от которой осужденный усомнится прежде, чем применит слова вроде «вышка» или «жариться».

Проктор капризничал. Не нужно было устраивать такой бардак. И потому он бормотал обычным своим авторитетным голосом, что нет такого, чего он бы не сумел вычистить. Ничего такого.

Но все равно он не понимал, что у него стало с координацией движений. Обычно он бы мог надрезать идеальнейший полукруг у основания геморроидальной шишки и рассечь варикозно расширенный сосуд от наружного сфинктера умелым поворотом запястья. Поистине такую хирургическую операцию можно провести роторной газонокосилкой; однако же он едва с нею справлялся.

Потому вместо чистого и красивого финала ему приходилось выискивать точки кровотечения по всему заднему проходу пациента, останавливать его — в одном случае даже прибегнув к кетгуту, до того гадким там было поражение, — а затем нетерпеливо готовить толстую повязку размером с ловцовскую перчатку, чтобы впитывала серозно-геморрагическую жижу, какая наверняка возникнет у этого человека в постоперационный период.

Болэна он велел укатить без сознания после того, как пациента прямо-таки окатили демеролом. Он дал понять, что медсестра должна с ним остаться. Когда дверь захлопнули и Проктор оглядел всю заляпанную операционную, сестра стояла без единого движения. Проктор заметил у нее в глазах проницательные тампоны порицанья.

— Хорошенькую же прямую кишку вы ему там оставили, — произнесла она бравым писком, — этой вашей хирургией проб и ошибок.

— Гемофилик.

— Бедный мальчик, — сказала она. — Никогда в жизни я не наблюдала ничего подобного. Выглядело так, словно вы там чуть ли не еду себе пытаетесь приготовить.

— Какую еду!

— Не знаю, какую-то, откуда я знаю, что-нибудь вроде пасты-фазулы или…

— Паста-фазула! Вы что, итальянка? Паста-фазула — это великолепное итальянское блюдо… — Медсестра резким и нетерпеливым движеньем велела ему замолчать.

— Боже, доктор, я же просто поясняла, ох, да ну вас, я…

— Сестра, в международных критических ситуациях я, бывало, сидел на катапульте по правому борту, дожидаясь бомбежки. В воздушном корабле весом сорок тысяч фунтов, с крыльями, на которых и воробей бы не спланировал, если откажут двигатели: в летающем пианино. А я там за рулем и все больше чувствую себя мертвым грузом, дамочка. И с моей точки зрения на паровой катапульте мне видно: подо мной в водах Южно-Китайского моря — двадцатифутовые акулы-людоеды, которые тысячу лет питаются восточными морскими захоронениями. Каково, по-вашему, мне было?

— Каково?

— Гнило. Те акулы прерывали похороны прямо посреди службы, а тут я такой на катапульте с правого борта: один выброс пламени, и ты — столько-то рыбьего корма. А вы мне про пасту-фазулу.

— Но, доктор, я…

— Вы мне о пробах и ошибках, а?

— Доктор, я…

— Хватит с меня. Я-то думал, после войны человек может возвратиться к жизни в служении, с перерывами на молчанье, проведенное среди со вкусом собранной коллекции предметов искусства.

— Доктор, как я могу загладить свою вину перед вами?

Болэн лежал тихо, как окаменелость, в глубокой всеобъемлющей доброте демерола, эдаким Кудой Буксом^{217} Ки-Уэста. Мимо лунами катились бледные хирургические лампы. Затем стало до волдырей сухо и жарко; на дальних краях скручивался простор макадама и творил двадцать девять совершенно одинаковых гор. Болэн держал большой, холодный как лед хронометр.

Прикроватный вид показал бы, что — хоть и покамест — Проктор, Энн и Кловис превратили Николаса Болэна в чистое мясо.

Наконец посреди ночи он проснулся с хохотом в полнейшей слабости.

— Сочись, сочись, сочись. — Кловис, здоровый как бык, завопил:

— Заткнитесь, будьте добры! Я и так дохлый гусак, чтоб вас.

Болэн развернул ум свой, как милый пыльный комикс из розового бруска пузырчатой жвачки «Флир»^{218}, и увидел все столь же глубоким и уместным, как мягкие голые красотки на носах «Б29»-х^{219}. Он увидел, как по мосту Золотые Ворота гонят лонгхорнов, Св. Терезу Авильскую в «Мокамбо»^{220}, голубых полисменов носом-в-сраку друг другу лазоревым нимбом вокруг луны.

Сны его были счастливы. Он слышал пунктуальный перезвон первой пары стальных набоек на своей первой паре синих замшевых ботинок^{221} и вспоминал, как Джерри Ли Льюис в Майами взбирается на пианино в пламенеющем исподнем лимонного цвета, бросается на клавиши руками-ногами-коленями, двухфутовая платиновая прическа обмахивает контуры «Стайнуэя»^{222}, и воет «О ГРОМ НАШАРЬ МЕНЯ»^{223}.

Джерри Ли умел с пианино обращаться.

Проснулся он рано поутру в острейшей разновидности боли и с ощущеньем ясности. Главные угрозы остались позади. И довольно мрачная ситуация с Энн, казалось, встала на место; хоть и трудно сказать, куда именно. У него было такое чувство, будто он собирается в единую форму и вскоре неким образом вдруг расширится. Перестанет ощущать, как из неокортекса наверх пробиваются маленькие нервные головные боли. К нему вернется слюна, и губы его перестанут прилипать к зубам, когда он разговаривает.

Совсем уж вскоре после этого он припомнил свои сны об Энн и увидел, насколько сугубо они избирательны; до той степени, что в снах она присутствовала, а в реальности — нет. Ему навязалась настойчивая фраза: Быть большей свиньей я б и не мог. Он отлично знал, что попытка сотворить что-нибудь совершенное — любовь, какая не станет исключать башни и романтический риск собственной шеей, — быстро превратилась в обычный проеб-фламбэ, о каком потрясало даже вспоминать. Нет, подумал он, наверное, большей свиньей я быть бы и не мог.

Довольно скоро он встроился в безрадостный режим — минеральное масло и мягкая бесшлаковая диета. Тем не менее в самом начале второго дня, после того как полдюжины сидячих ванн восстановили те кромки его личности, что потверже, он счел необходимым удалиться в уборную на первое постоперационное движение кишечником.

Зачем вдаваться в такой кошмар? Первая же громадная говеха исследовала все хирургические ошибки, совершенные Проктором. Несколько к вящему собственному бесчестью, Болэн выл, как Антихрист.

А когда услышал, как в палате рядом с нужником возятся Проктор с медсестрой, пнул дверь нараспашку в точности так же, как пинал нараспашку дверь заброшенной дедовой усадьбы, бесстыдно обнажившись в виде пугающего полуприсяда, и трагически проныл:

— Сволочи, вы из меня все выскоблили, как сердцевину из яблока, а два дня спустя у меня твердый стул! Вот потеха, боже мой, как же мне смешно!

И он не затыкался, хотя видел, что Энн, себя не помня, щелкает своим «никоном». Рядом с его кроватью на газетке стекали мокрые розы; записка была от нее: «Вот и всё».

Энн, глядя на эту пепельную, срущую, воющую фигуру, ощущала — в самом начале своей карьеры — серьезную протечку идеализма, незавидное транжирство всего, что хорошо и обладает смыслом. Она поймала себя на том, что пялится в окно, за парковку и почернелые очертания асфальта, за душевнобольную геометрию крыш Ки-Уэста на динамное небо Америки; и повернулась, дабы про себя улыбнуться; у нее такая мечта, что от земли не оторвется.

Приятно было сидеть за штурвалом, дизели не тужились, и слушать «судно-берег». В такую ясную ночь, как сегодня, капитан понял, что может ловить другие суда аж до банки Кай-Сал. Проведя месяц на Тортугах и Маркизах, а неделю или две браконьерствуя в садках, он был готов вернуться в Гэлвестон. Где его знали.

— Не думаешь, что камера у нее для того, чтоб кого-то шантажировать?

Помощник, все больше напоминавший звезду вахлацких песен, чем больше путевые боковые огни подчеркивали откосы его лица, сказал:

— Нет, конечно, капитан. Это у нас тут просто какая-то авантюристка. — Капитан поднялся, довольный.

— Ровнее держи, — сказал он помощнику, который принял у него штурвал с той серьезностью, что, возможно, подлинной не была. Он подождал, когда капитан направится к освещенному сходному трапу.

— Хотите, чтоб вам штаны отгладили, шкипер, так лебедка — самое место, где их забыть, — сказал он, вызвав шквал аплодисментов.

По пути в Гэлвестон ночь была звездная, и выстрел большого траулера раскачивался черной чертой метронома над серебряным веером кильватера.

И вот там, в Мексиканском заливе, и была настоящая жизнь; потому что в трюме креветколова из Ки-Уэст культурная личность совершала набор опыта.

Башня росла с постыдной прытью, и теперь на Менте-Чика-Ки была суббота. Всех летучих мышей выкрасили во флуоресцентный оранжевый, чтобы их циркуляция по сбору жучков стала явной всем. Ограниченные одной полиэтиленовой простыней, все они до последней были запечатаны в башне.

Подножье ее обвязали синей атласной лентой. Сама башня на фоне семинолского неба стояла сурово, могуче и неприступно для термитов. Вокруг основанья ее в предвкушении шевелились «Среднеотмельные поборники». Присутствовало множество военного личного состава в полинезийском штатском. Множество пенсионеров легендарной посредственности, в здешних местах известных как «просто народ». Щелкало множество камер паразитов из газет.

Вокруг всего участка мангры испускали свой первобытный дух и производили просторы стоячей воды, где неизбежно будут рождаться in perpetuum^{224} миллиарды за миллиардами мелких, темных, жутких морских москитов, есть там летучие мыши или нет их, если уж совсем честно.

Николас Болэн и К. Дж. Кловис стояли по бокам Декстера Вралла, стареющего великого магистра «Среднеотмельных поборников», и объясняли, как он должен дернуть за манильский трос, как должен обрушить полиэтиленовую простыню, чтобы выпустить нетопырей, и они тогда примутся пожирать москитов, от которых сию минуту головы каждого зрителя покрывались шишками. Болэн, не способный привыкнуть к гигиенической прокладке, раздраженно ерзал.

Декстер Вралл натянул свою поношенную яхтенную фуражку — синь-с-золотом — на уши, приуготовляясь к подвигу, представься тот ему.

Как любой теперь мог убедиться, глядя им в глаза, Кловис и Болэн буквально купались в семнадцати тысячах.

Освящение нетопырьей башни рассматривалось как превосходная возможность скрепить отношения Военно-морского флота США с Городской купеческой ассоциацией. Потому-то и было там столько «Самоделкиных» весомого ранга, зачастую — главных старшин, взятых напрокат у базы. Помощники эти собирали в тучах москитов куски электронного оборудования, громкоговорители, стробоскопы и аварийные приспособления, звуковые отпугиватели акул и дымовые бомбы для привлечения вертолетов. Одна группа, обычно занятая техподдержкой боевых истребителей, на каких раньше летал сам доктор Проктор, воздвигла над своим проектом транспарант, гласивший:

ФАНТОМНЫЕ ФИКСАТОРЫ

Кое-какие жены накрыли столы сельских яств, джемов, желе и чего только не, сентиментальной материализацией той разновидности квазирустикального панибратства, что, казалось, всего на миллиметр отстоит от всамделишной маршировки и коричневорубашечных неистовств мужланского фашизма.

Болэн перемещался сквозь, напуганный до смерти. Он видел башню и старую повозку под ней, летучие мыши кружили вихрем. Москиты определенно представляли неудобство. Одной из причин, по которой летучие мыши кружили вихрем, а не спали, было то, что их все время кусали москиты, и нетопыри ничего не могли с этим поделать.

Дабы показать, что их мужья заполучили себе приоритетные боевые дежурства, некоторые военно-морские жены нацепили на себя юбочки из травы и топики из красных косынок. За их мускулистыми плечами виднелись башня, толпа, вихрящаяся нетопырья повозка, мангровые деревья и жаркое искрящееся небо. Детвора кидала в нетопырью повозку камнями, и все отмахивались и дервишили в тучах москитов.

Один из мужей, главный старшина, потемнил свой ежик волос замасленной ладонью и произнес в воздух:

— От этого осциллятора у меня припадок. — Жена главного читала газету.

— Ты слушь тока, что Пола Негри^{225} тут грит: «Я была той звездой, что познакомила киноэкран с сексом, но нагота и непристойность в сегодняшних фильмах мне не нравятся. И кино, и мужчины в мое время были романтичнее». Я под этим подпишусь.

— Я тоже, милая, — сказал главный, — только у меня нет времени об этом думать. Как слышишь меня, прием? У меня тут осциллятор, а в ангаре выпрямитель остался, я уже рассказывал, у меня от него прямо припадок.

Болэн навострил уши. Жена заметила и замечания свои направила ему.

— Дон пытается дойти до Е9 перед пенсией^{226}, — сообщила жена Болэну, — а потом откроет ремонт телевизоров на Биг-Коппитт-Ки.

— Вот о чем у меня нет времени думать, — сказал Дон, главный старшина, — то есть если я вообще собираюсь открыть ремонт телевизоров на Биг-Коппитте, — так это о половой жизни Полы Негри.

— Хотя Дон согласился бы, не так ли, милый, что в кино все как-то слишком уж отбилось от рук.

— У меня времени нет даже на кучу фильмов с бобриками, — просто-таки всем вокруг сообщил Дон, — будь они там Полы Негри или еще чьи. У меня тут осциллятор подыхает, вот честно.

— А зачем он? — вежливо поинтересовался Болэн.

— Так низачем, если подыхает, — сказал Дон. — Это вам понятно или как?

— Да…

— А остального я вам объяснить не смогу, если у вас нет разряда ВМФ США по электронике, которого у вас нет.

Болэн убрел прочь, не ответив. У него отчего-то было ощущение, что он не в том положении, из которого тут можно затевать схватки. Но мало того; главный пошел за ним.

— Мы с женушкой, — нагло сказал он, — считаем, что вы их как липку обдираете.

— Липку?

— Точно. Поглядел я на счет. Там чистая прибыль ого-го.

— И сколько, по-вашему?

— Две трети.

— Мимо.

— Да ну?

— Боюсь, экономика — это не для вас. «Экон», как мы раньше выражались.

— У-гу. Знаете, нам, обнакавенным гражданам, уже вот где стоит, что нас все время доят.

— Вас не доят.

— Нас доят. Не перечьте мне.

— Вас обдирают как липку, — поправил его Болэн. — И, если б у вас в голове происходило что-нибудь помимо нескольких отекших представлений о том, как бы работать поменьше, а старушку свою при этом держать в штанишках из «Мартышкина склада» да в пластиковых тапках для ванной, вас бы нипочем не отымели. Теперь же, если вы не хотите выйти поиграть со взрослыми, я бы вам предложил прекратить ныть и вернуться к починке проводов для ВМФ США, покуда вы себе у них репутацию не подпортили. У немногих подразделений есть места для вас, служак-приспособленцев.

Главный подошел очень близко, сощурившись. Медленно помахал перед носом у Болэна целой пятерней пальцев. Склонил голову набок.

— Ятте во чё скажу, сукисын; как тока увижу, как до тя добраться, так сразу и доберусь. — Не вполне жалкий этот салабон разгорячился до того, что еще немного подразни его — и разразится философией со ссылками на нацию и замышляющих против нее врагов. Казалось, от таких паразитов, как Болэн, нет другого средства — только автомобильные наклейки и тайные рукопожатия. Из всех щелей придурки лезут.

Болэн подошел к Кловису под башней, где они оба приветствовали верных. Болэн встал рядом с лучезарной ухмылкой и ждал, когда компания разойдется.

— У вас нет чувства, что они против нас? — спросил он с улыбкой, обращенной к маленькой дамочке, объевшейся картофельного салата, коя улюлюкала с мангров, отмахиваясь от тучи насекомых красной пластмассовой вилкой для пикников.

— Еще как есть, — улыбнулся им всем Кловис. — Давайте просто надеяться, что у нас ничего не расползется до окончания церемонии. Я заметил, вы хромаете.

Несколько мгновений спустя к башне приблизился главный старшина с разнообразными электрическими увлеченьями — только чтобы установить громкоговорители, какие усиливали бы исключительный голос Кловиса. Тем не менее Болэн от него занервничал. Болэн уже начал жалеть о своей речи насчет обдиранья людей как липки; и вообще-то утратил даже тот незначительный интерес к деньгам, что у него имелся; потому он пребывал в крайне унылом состоянии рассудка касаемо их перспектив.

Кроме того, его обуял тремор мук: вдруг подойдет какой-нибудь ребенок и скажет ему, что очень надеется на этих летучих мышей — они-де хорошо поработают, потому что его крошка-сестра умирает от энцефалита. Вот, сынок, возьми всю эту мерзкую добычу, что мы отобрали у твоего папы и его соседей, а вот тебе ключ от моего «хадсона-шершня» и от «Моторного Дома Доджа», что стоит вон там. Телеграфируй за мой счет, в Ливенуорт^{227}, если мотор забарахлит. Я башляю. Душа моя вся раздербанена в говно, и я не знаю, где мне дальше сходить. «Я кающийся грешник, — подумал Болэн, — сам на себя это навлек».

Декстер Вралл в свои пятьдесят три никогда не нарушал правил дорожного движения. Никогда не отказывался произносить застольные речи в «Львах»^{228} и ни разу не медлил, если требовалось вытереть посуду или вынести мусор, если о том просила его жена Бэмби.

Декстер Вралл любил симметрию. Нетопырью башню он любил потому, что она была симметрична, и любил Бэмби — потому что ее ошеломительный бюст был того же размера, что и ее выпуклая корма. Декстер Вралл часто сердился на самого себя, когда пытался подрезать себе бачки на одинаковую длину и укорачивал их один миллиметр за другим, пока те не становились лишь маленькими выступами у него над ушами. Рукава свои ему тоже никогда не удавалось правильно закатать; один неизменно спускался несколько ниже ему на локоть, чем другой, и в такие неудачные утра, когда криво застегивал на себе рубашку, он с визгом срывал ее с тела и выуживал из верхнего ящика комода другую, густо накрахмаленную, белую-на-белом, полупрозрачную.

Вралл верил во много чего, что граничило с суеверием, но помогало ему выжить в мире, где ему, казалось, недостает какой-то очень важной духовной координации. Он читал «Дайджест потребителя»^{229} и оценивал машины своих друзей по цвету их выхлопной трубы. Любимым автомобилем у него был «студебекер» старой модели, который, похоже, ездил задом и передом одновременно.

Предварительный комитет «Среднеотмельных поборников» приобрел нетопырью башню главным образом из-за того, что Вралл поднял такую шумиху насчет того, что она под любым углом смотрится одинаково. И вот именно его любви к симметрии мы должны приписать его мгновенный ужас при виде К. Дж. Кловиса.

На звукоусилительной передвижке рядом с дверью, сочащейся проводами в руки электрического главного старшины, такая табличка:

НАШ БОГ НЕ УМЕР.

А ВАШЕГО ЖАЛКО.

— Как она, Дон? — спросил Вралл у ГС.

— Лучше некуда, Декстер. У меня от этого осциллятора чуть припадок не случился, но я сукисына изолировал тестером цепи.

Вралл неприметно подошел к микрофону, по-прежнему неподключенному, и, полуозаботившись чем-то другим, попробовал его разогреть. Взял пару аккордов из программ Артура Годфри и Пола Харви^{230}. Быстро изобразил «Суп с Лапшой Липтон»^{231} и улыбнулся, вспомнив старый аплодисментомер. Мимо прогуливалась парочка мускулистых хула-дамочек, и Вралл распалился.

Он посидел на платформе, отмахиваясь от москитов объявлениями «требуется» из «Ки-Уэстского гражданина»^{232}, и попробовал придумать, что станет говорить. Мимо прошла еще одна хула-дамочка, и Вралл подумал, как бы ему хотелось ей заправить, прямо в старый добрый фланец, где до печенок проберет, ей-богу.

Главный извлек из своего грузовичка пластиковую укулеле и неистово на ней затрямкал без результата.

— У тебя не пальцы, нафиг, а молнии, — сообщил ему Вралл.

— У меня все пластинки Леса Пола и Мэри Форд^{233}, что когда-либо резали. У моей жены все Хьюго Уинтерхолтеры^{234}. А у меня такой хай-фай, что закачаешься. Обалдеть какой сукисын, я в последнем боевом дежурстве по дешевке оторвал. Алмазная игла, сукисыновы колонки по пояс, АМ, ЧМ, весь расклад.

Декстер Вралл заметил К. Дж. Кловиса — тот выглядел по-особенному нелепо, в одиночестве, с этой алюминиевой опорной конструкцией, торчащей отовсюду. Он поморщился.

— Жалкий он какой-то, нет? — осведомился главный.

— Некоторым везуха просто не выпадает, — сказал Декстер Вралл с некоторой натугой, глядя, как Кловис ковыляет через поле.

— Не знаю, Декстер. Думаю, с этой катавасии он руки-то себе нагреет.

— Ох господи, кто б тут сомневался, кто б сомневался, — сказал Вралл, глядя искоса.

Главный произнес с хитринкой:

— А ты б не хотел, чтоб я тебе навар этот оценил? У меня есть навыки в эконе, Декс. Я б тебе мог показать…

Щедрость Военного флота была значительна. Трудность с парковкой, что уже начинала выглядеть остро, быстро сошла на нет с прибытием четверки ВП^{235}, чья подготовка сказалась немедленно. Входящая масса автомобилей как по мановенью волшебной палочки превращалась в ряды запаркованных машин с пешеходными дорожками между, позволявшими людям перемещаться прямо к сцене и башне.

Кловис встретил Болэна у повозки с летучими мышами. Болэн беседовал с поборником, который раздавал веера кафе-мороженого. Он подхромал к Кловису, делая ему движенья головой.

— Они хотят, чтоб вы выступили, — сказал Кловис. — Я им сказал, что вы юрист.

— Зачем?

— Потому что зачем мне какие-то неожиданные юридические допросы. Мне хотелось, чтобы вас они сочли специалистом.

— О господи, по-моему, я не смогу произнести речь.

— А просто-напросто придется. Произнесете перед тем, как откроют башню, а я завершу. Черт, да так вы сумеете добраться до машины раньше меня.

— Нет, — сказал молодчина Болэн, — я вас дождусь. — В голову ему не лезло ничего такого, что можно было сказать этим людям, кроме разве что того, что их поимели.

Но когда ему пришло время говорить, он взобрался на платформу не только готовым, но и с ощущением своей миссии. При само́м его появлении по толпе пробежал трепет враждебности; и когда в своих вводных замечаниях он поименовал пиво «нектаром салаг», его на самом деле освистали, хоть и чуть-чуть.

— Пиво, стало быть, — сказал он, когда его шутку восприняли скверно. — Выпейте пива. — Молчание. Вот сволочи, подумал он: что ж, хорошо. Я их завоюю.

— Позвольте мне быть с вами откровенным, — солгал он. — Мне бы хотелось сказать, что хоть я и не узнаю тут ни одного лица, за исключением моего партнера, у меня такое чувство, что я знаю вас всех. Всё здесь напоминает мне о вас. Не столько башня, сколько картофельный салат, который вы, народ, там поедаете. — Он решил немного поговорить с гамбо во рту, как в Дельте. — Пмайте, о чем я? Вчер-вечером ссушал одного негру боевого по телику, он там трындел про, как он их звал, черных людей, а я вот ща гляжу вокруг и вижу — ниччёссе, у нас тут общество совсем без ссяких черных. Не только черных тут нету, но и чудиков ссяких. — Последовавший за этим сочувственный хмычок совершенно вывел его из-под удара свистунов. — Да ей-же-богу, вы просто тайная подпольная сеть беломазых Америки! — Аплодисменты. — И я тут не вижу, чтобы хоть кто-то был загнан в угол! — Больше аплодисментов. — Ого, да тут у нас сплошь картофельный салат! — На сей раз аплодисменты были неуверенны.

— Стало быть. Когда в следующий раз станете припоминать этот день, как вы наверняка станете, просто не забывайте, что вы себе приобрели нетопырью башню, а все уроды и чудики, все агитаторы и черная публика — нет! — Дикие, ошеломленные аплодисменты.

— Я просто до ужаса боюсь, что вышеупомянутые граждане вообще никакой нетопырьей башни себе не приобрели!

— НЕТ! — из толпы.

— А вот вы, молодчаги, со своими колючими головенками и в «тиш-песиках»^{236} на ногах, взяли — и купили!

— Ура!

— Я вот только пару минут назад говорил этому главному старшине. Вас, публика, ободрали как липку! — Над картофельным салатом пронесся добродушный надменный ропот. — Вас обчистили!

— УРА! УРА! УРА!

Кловис, пепельный, обошел Болэна на пути к микрофону.

— Отваги вам не занимать, — высказался он, — это уж точно. — Затем прибавил: — Еще час, и А1А станет бутылочным горлышком для беглецов. — Болэн ухромал с настила, похлопывая себя по карману. Скатка денег была большой, как пистолет.

На платформе Кловиса принял Декстер Вралл — не в состоянии коснуться его или пожать ему руку, да и вообще воспринять глазами невероятную нехватку Кловисовой симметрии. Мало того, Вралл обиделся, что выступить не попросили его самого.

Да и толпу зрелище множественного ампутанта отрезвило.

— Пренебрежительные замечания моего партнера, — начал он, — о меньшинствах не обязательно представляют мнение руководства. Ахаха. Агмм. — С точки зрения толпы, Кловис — покойник. — Вы э-э вы гм очень замечательная публика, народ! — Затем просто, смиренно: — И клиент, которого мы очень ценим. — Он улыбнулся, склонив голову, ожидая такого же отклика, какой получил Болэн. Тот так и не поступил. Лучше все это ускорить. Лучше ускорить все так, блядь, чтоб этот чувак не успел рухнуть бомбой.

Картофельный салат зашевелился. Декстер Вралл нервно натянул свою яхтенную, синюю-с-золотом, фуражку на уши, готовясь к действиям, и воскликнул:

— Давайте же припряжем этих летучих мышей к работе!

Кловис внезапно и чуть ли не припадочно пустился в свою речь об энцефалите и о том, что летучие мыши — они как маленькие ангелы, а комары — это же летающие шприцы, наполненные гноем. Но быстро потерял завод, как детская юла. На лице его наконец отразился разгром.

Только Болэн сумел зааплодировать — поднять этот странный шум, похожий на прибой. Безучастные лица сосредоточились на движении рук под собой. Среди мангров аплодисменты взбухли знаком уверенности и более того: веры.

В итоге, однако, глядя во многочисленные безучастные лица, полные надежды, что собрались вокруг башни со всех краев США, собственная его физиономия разрумянилась от похищенных фондов и особой радости, выходящей за эти границы, Кловис щелкнул, как полагалось, тяжелым секатором по синей атласной ленте. Декстер Вралл испустил робкий бунтарский вопль, покраснел лицом и дернул за веревку. С боков башни пополз полиэтилен, лаская ее по ходу, развертываясь и струясь в несомой ветром пластиковой красе. В небо хлынули ярко-оранжевые летучие мыши.

Поначалу они рассеялись, как им и следовало, кружа в непосредственной близости. Но затем начали собираться воедино. Единый силуэт, демонстративнее стрелы, цвета, заимствованного у всякого неонового чудища в этой земле, вылепился в парящем небе на краю Америки. Все надежды тех пустых лиц приковало к очерку, что блистательно продержался над головами еще какой-то миг, а затем направился в глубь континента и пропал.

Вполне справедливо взмыл вой:

— Они улетели! Они исчезли навсегда! Они больше не вернутся! — и так далее.

И когда мука поутихла, картофельный салат принялся надвигаться на помост. Заметив скользкого с виду Болэна и кошмарно деформированного Кловиса, Декстер Вралл негодующими взглядами науськал толпу на них двоих. Возник серьезный вопрос, коренящийся в глубинах Экона.

С первым движением толпы к нему Кловис упал на доски, подтащив за собой микрофон «Телефункен», чтоб поудобнее устроить у губ. Громадные переносные динамики передали его ахи и вой:

— У МЕНЯ СЕРДЦУ КРАНТЫ! — Это усилилось над морем вееров с летучими мышами, ненавистников козявок и мангровых деревьев. — КРАНТЫ, Я СКАЗАЛ!

Хрипя еще внушительней Кловиса, Декстер Вралл заорал:

— Поглядите на него, он умирает! — и воззрился бледно и немо на этот скрюченный предмет на сцене. Болэн слушал, как Кловис чрезмерно выступает перед микрофоном, блея свой истерзанный прямой репортаж о состоянии собственного мотора. Болэн утешительно опустился подле него на колени. Кловис бросил на него взгляд, изобразил жуткий предсмертный хрип, снова посмотрел на Болэна с удивленьем, затем огляделся и сказал:

— Нет. — После чего, без дальнейших уведомлений, довольно невыразительно умер.

Болэн был единственным клиентом на похоронах. Хотя по какому-то неверному расчету обеспечения на продолговатую черную яму в земле смотрели ряд за рядом пустые складные стулья. Сверху зеленый с белым полог — павильон — был туго натянут на свинченный каркас из оцинкованных труб. Четверо мужчин взялись за гроб, предмет слегка претенциозной металлической мебели, содержащий бренные останки К. Дж. Кловиса из подручных материалов, и принялись опускать. Болэн сидел на складном стульчике, ноги туго скрещены между собой, тяжко опустив лицо в ладони, и думал: «Ох, ну нифига ж себе. Ой, блядь».

После того как четверо ушли, Болэн остался на большом открытом кладбище. По огромному океаническому небу со скудными высотными конскими хвостами облаков стояли скелеты цезальпиний. Ки-Уэст, городок из обшивочной доски, собравшийся на приморской кочке в самом конце континентального шельфа, казался причудливым местом для похорон Кловиса, вверившего себя Болэну. Над головой кружила пара фрегатов, совершенно синхронно друг с другом, словно привязанных к кончикам стеклянной шарнирной оси.

Болэна по плечу легонько похлопал недавний выпускник полицейской академии, сказавший:

— Вы арестованы.

— Обвинение?

— Мошенничество.

В полицейском крейсере Болэн тихонько начал немного течь крышей. Они миновали непонятные жесты причалов, завалившиеся на борт траулеры и креветколовные суденышки Гарнизонной бухты. Проехали мимо атлантического прибоя у подножья Симонтон-стрит.

— Отвезите меня в «Бургер-Кинг», — сказал он фараону, но ответа не получил. — Офицер, вы видите перед собой футуристический оттиск тысячелетья ходьбы по болотам и одной поездки на лодке в экспериментальную республику: фиаско. — Молчание. У Болэна от него кружилась голова. Изнутри полицейского седана, полагал Болэн, ему виден громадный и непаханый внутренний хребет, погребенный под флагами, обертками от жвачки и дипломами. — Я обнаружил свой бзик, офицер. Он рисует мягкий тлеющий очерк в истории Нового Света. — Герой этот, Николас Болэн, начал улыбаться. В тысяче ярдов от моря у него было океаническое чувство. Опущенье одного неисправного сенсориума в землю по-прежнему наполняло ему голову военной музыкой ветров и супермаркетов, фугой поющих деревьев и двигателей внутреннего сгорания, соискательницами Мисс Америки былыми и нынешними, что делают всякие ночные штуки с крепкими флейтами, международной автофисгармонией смертоубойного головокруженья, каким рулят выдохшиеся девочки-в-гольфиках и щеголи в советах безопасности и командных отсеках; все это было там, непаханый хребет, где энергичным всадникам на крылатых пони препятствуют парикмахеры с пастушьими кнутами, тигриные страховые оценщики, грызуны в командном строю и прочие слуги общего рынка. Вот последнее, что Болэн сказал озадаченному молодому полицейскому: — Для меня он был достославен.

Вернув бо́льшую часть денег, мелкое расхождение при этом оправдывалось туристической полезностью пустой башни, Болэн избежал бремени приговора. И, наконец, условились, что он, если воссоздаст свой судебный процесс для телевизионной программы «Ночной суд»^{237}, — станет свободен окончательно.

Болэн вошел в студию. Вокруг бродили два или три техника, таская за собой резиновые кабели и наконец выкатывая вперед камеру на тележке: ее они поставили лицом к фанерной судейской скамье. Несколько мгновений спустя вышел сам «судья» и подал свой звучный актерский голос, что, если-де «Справедливость»^{238} узнает, сколько он за это получает, его упихнут в каталажку с такой скоростью, что голова кругом пойдет. Когда уселся, вернулась его судейская мина, и ему придали «полицейского», который объявил, что суд идет. Болэну казалось, что он во сне. Он посмотрел, как кого-то судят за непредумышленное убийство, — тот человек чудесно изображал Карла Молдена^{239}, верхняя губа у него белела от напряжения энергичных речей, он пускал слюни в обстоятельствах Актерской студии^{240}, импровизируя монолог, от которого техники подмигивали друг другу.

Затем вызвали Болэна, грезящего, а следом — свидетелей его обвинения. Предъявили мошенничество. Свидетелями выступали Декстер Вралл и пятеро «Среднеотмельных поборников», включая главного старшину, все на телевидении впервые.

Когда добрались до смерти Кловиса, Болэн разразился единственными своими слезами после события въяве, плачущий сомнамбулик. Он озирался, видел процесс как бы через стекло. Судья пытался не сиять. Режиссер теснился за спиной оператора, чтобы тоже это увидеть. «Ночной суд», богатый исправительными уроками, был успешен.

Теперь давайте по-быстрому: в Гэлвестоне Энн телеграфировала просьбу денег, побольше, подождала три часа, получила их, вылетела в Даллас, сняла комнату, позвонила Джорджу и выдала ему «да», которого тот ждал столько лет. Слыша его слезы, его благодарность, она забронировала себе вылет «Дельтой» на следующий день; затем направилась в «Нейман-Маркус».

И вот: она бежала по бетонке аэропорта Детройт-Метрополитан, прелестная в мини-кафтанчике от Оскара де ла Ренты^{241}, сшитого из розового льна. Поверх него на ней было нежное пальто из марокканской кожи. Сандалии были «диоровские»; а их каблучки-кубики смотрелись слоновой костью. Кто б ни сказал, что она не дорогуша, пожалел бы об этом.

И Джордж к ней бежал, идеально облаченный в безупречно подогнанную шотландку от «Дж. Пресса»^{242}. Почти рискованным в его одеянье казался необузданный желтый галстук «Пуччи», который служил точным контрапунктом его степенным бесшовным ботинкам из кордовской кожи от «Чёрча Лондонского»^{243}.

Смотрите, стало быть, вот они эдак бегут один к другому: совершенные монады ничтожества.

Они вихрем закружили друг друга в объятьях.

— Дорогуша, — сказала Энн, — я многое пережила. — На борту она подцепила легкую простуду, и Джордж очень, очень обеспокоился. Забрав ее багаж, они отправились прямиком в гостиницу, где Джордж принялся алчно массировать ей грудь «Вап-о-Рабом Вика»^{244}.

Вполне правда то, что Джордж снял галерею. Тем не менее первую выставку Энн рецензировали легитимно; и она прошла с успехом. Консенсус, вероятно, представляет квартальный критик Аллан Лиэр, из «Объектива»:

…Поразительные снимки мисс Фицджералд при естественном освещении: промысловые рыбаки, ложащиеся спать, — лучшая серия всей выставки. Кадр за кадром мы видим, как эти усталые люди, подсвеченные сзади открытым люком, идут на давно заслуженный отдых. В нетерпении своем и измождении они уже на различных этапах разоблачения.

Контрастируя с ними, группа изображений под названием «Николас» вводит нас в личное, однако полностью переданное видение того, что в обычной жизни утрачено. Вновь и вновь мы видим все то же усталое лицо Николаса: «робкий воздыхатель», фиктивный ковбой родео, автолюбитель. На одном великолепном снимке, в клаустрофобной прачечной Николаса туалетным вантузом колотит по голове привлекательная женщина в возрасте: зрителю остается лишь гадать, что он совершил, чтобы заслужить такое! На другой фотографии он уставился прямо в камеру, очевидно — вот-вот заговорит, но не может придумать, что бы такое сказать. А на самом ужасном снимке из всех он приподнимается на унитазе, похоже, готовый броситься на камеру. На нем короткая сорочка лечебного учреждения, и мы видим, к чему привела его посредственность. Ничто из сказанного здесь не способно передать той банальности, которую мисс Фицджералд фиксирует блистательно и умело. Благодаря мастерству, человечности и внимательности она возвела предупреждающий памятник неудавшейся жизни.

Ступайте на эту выставку немедля.

Болэн направился на Север, сделав в штате Флорида две остановки. Одна — повидаться с Младшим Местом и осмотреть с ним пещеру нетопырей; летучих мышей из башни их друзья не отвергли, и они свисали с ними вместе вверх тормашками с потолка пещеры, словно тысячи апельсинов Индейской реки.

Он остановился на границе с Джорджией и купил гармонику М. Хонэра «оркестр морской пехоты»^{245}, а затем почти весь вечер никак не мог исполнить «Никогда не выберусь из этого мира живьем» Хэнка Уильямза^{246}.

Мимо проехал грузовик с вывеской: «ДЕРЖИ СВОЮ ПАЧКУ АМЕРИКАНСКОГО ПРОСТРАНСТВА». Вопрос только в том, на самом ли деле он это видел. Вот уж всем вопросам вопрос будет.

На пустынном пляже среди Морских островов Николас Болэн распаковал походную печку и принялся готовить ужин. Ему здесь пахло морем и песчаными рощицами ладанных сосен, что набрякали необычными птицами. Повернувшись углом к самодельному трейлеру, чей пол злобно смердел отбывшими нетопырями, «хадсон-шершень» смотрел носом в глубь континента.

Болэн занес складной нож, намазанный арахисовой пастой, над жестким куском хлеба и поднял лицо к морю. У него было чувство, что из него сделали пример другим; и что — даже сейчас — он включен в показ, экспонатом. Нож и арахисовую пасту он держал непоколебимо. Над ним высилось небо, круглое и стеклянистое, загон из стекла. Он улыбнулся, заодно со всем. Он знал, что в центрах государства и благотворных ведомствах гудят великие блендеры; сам же он, далеко-далёко, успел собрать все это воедино, пока жизнь еще дешева.

Но опять-таки его сдали ссадины, все эти невероятные ссадины. Словно желток яйца, которое держат против света, бледная, окончательная форма Болэна стала постепенно видна.

Я на воле.