большой княжей палате Твери сегодня жарко. Полный состав боярской городской думы гудит, как растревоженный улей. Ждем доверенного человека от Великого князя. Он прибыл вчера, и до меня уже долетели слухи по какому поводу. Новость не то, чтобы совсем плохая, но и хорошей ее не назовешь. Прямо скажу, она застала меня врасплох.

Непроизвольно морщу лоб, последняя неделя и прям была богата на неприятные вести. На днях напомнил о себе Турслан Хаши. Сейчас он вместе со всем войском Батыя движется в сторону Киева, но тем не менее нашел возможность отправить ко мне гонца. Его беспокойство читалось между строк послания, где он в довольно завуалированной форме извещал о том, что из Каракорума назначен во Владимир новый баскак. Не кто-нибудь, а приближенный самого хана Угедея, бек битигчи Ярмага с полномочиями сбора дани по всему Русскому улусу. Назначен в обход Батыя, а стало быть, он, Турслан Хаши, никакой протекции мне больше составить не сможет и просит меня быть с этим человеком крайне осторожным.

Самое же главное было в конце. Как я понял, ради этой концовки письмо и было отправлено, там он просил меня ни в коем случае не ссылаться на наш уговор и при новом битигчи вообще о нем не упоминать.

Вспомнив про нойона, не могу удержаться от иронии.

«Наш бесстрашный Турслан не так уж и бесстрашен!» — Сдержав это восклицание, обвожу взглядом собравшихся бояр.

На дворе конец августа, и их красные лица в купе с собольими шубами вновь заставляют меня ерничать.

«Охота пуще неволи! — Не меняясь в лице, мысленно язвлю я. — За восемьсот лет ничего не изменилось! Что в наше время, что в это! Ради понтов люди готовы вытерпеть что угодно».

Дабы отвлечься, встаю и подхожу к окошку. Глоток свежего воздуха мне не помешает. Через узкую, как бойница, прорезь виден противоположный берег Волги и стены моего острога. Сами стены еще деревянные, а вот четыре башни вдоль крутого берега уже обложены красным глиняным кирпичом и смотрятся весьма внушительно. Их островерхие крыши отливают матовостью керамической черепицы, а на шпиле центральной красуется позолоченный двуглавый орел.

«А что, — в очередной раз оправдываю свой плагиат, — хорошая птица, со значением! Надо брать, пока еще свободна!»

Отсюда не видно, но я и без этого знаю, что еще шесть таких же красавиц башен выходят и на три другие стороны, делая острог неприступной твердыней, контролирующей как подходы к Твери с севера, так и речную стрелку реки Тверцы и Волги.

Шорох распахнувшейся двери отвлекает меня от умиротворяющего созерцания и заставляет обернуться.

Боярин Роман Радимич застыл в проеме своей дородной фигурой. Как ключник княжьего дома в Твери, он встречал почетного гостя и сейчас, поклонившись уважаемому собранию, провозгласил.

— Посол Великого Князя Владимирского, боярин Акинфий Ворон.

Пройдя в палату, он отошел в сторону, пропуская именитого гостя. Княжий боярин ждать себя не заставил и вошел сразу же, громко топая подбитыми сапогами.

Чуть склонив голову в мою сторону, он также в рамках минимальной вежливости поприветствовал и сидящую вдоль стен тверскую господу. Затем вскинув голову и изредка оглаживая ухоженную бородку, он начал говорить:

— Великий князь Владимирский Ярослав Всеволодович волею своей снимает со стола Тверского свого старшего сына Александра и дает городу другого князя. — Тут он сделал театральную паузу и, вызывающе задрав подбородок, прошелся взглядом по напрягшимся лицам бояр.

Многие отвели глаза в сторону, не желая связываться со столичным гостем, но Лугота прятаться не стал и встретил пронизывающий взгляд вопросом.

— А что же Александр? У нас со старшим Ярославичем вроде бы никакой при не было, и ему и нам тока польза.

Не выказав ни удивления, ни раздражения, посол ответил все в том же степенно-торжественном тоне.

— Великий князь сажает на Тверской стол другого сына своего Ярослава, а за Александром оставляет вотчину его, град Переяславль Залеский, и велит тому оставаться в Новагороде, да княжить там.

Со своего места так, словно бы рассуждая с самим собой, подал голос Острата.

— Младшему-то, Ярославу Ярославичу, сейчас поди и десяти годков нету. Какую же такой малолетний князь защиту нам даст? Может торопится Великий князь?

В ответ его тут же ожег гневный взгляд.

— Не тебе, боярин, судить о делах Великокняжеских! Кого и куда сажать из детей своих, Ярослав Всеволодович сам решит, а вам, господа тверская, следует знать, что за любым из сыновей княжих стоит грозная тень отца его. Она вам и защита, и суд праведный.

Я стою у окна и слушаю бояр лишь краем уха. Со вчерашнего дня, с той самой минуты, как мне донесли зачем приехал посол, я так и не смог ответить себе на самый главный вопрос. Мне-то что делать? Коли Александра с Твери убирают, то и наместника его тоже терпеть не будут. Я, конечно, еще и ханский баскак, но и этот трон уже зашатался подо мной.

«Надо срочно менять свой статус в этом городе, но как?! — В моей голове начался очередной мозговой штурм. — Я здесь почти полтора года и точно уже не чужой. Может даже поближе к народу, чем иные местные бояре, но что это меняет… Стоит лишиться звания княжего наместника, как меня тут же попрут из городской думы».

Словно прочитав мои мысли, Якун глянул на меня с откровенным торжеством. Неторопливо поднявшись, он расправил полы шубы.

— О чем мы тут спорим?! — Его прищуренный взгляд прошелся по лицам сотоварищей. — Великий князь Ярослав Всеволодович дает нам князем сына своего, и это уже великая честь. А уж старшего или среднего, взрослого мужа или недоросля, то нам без разницы. Как справедливо сказал наш Владимирский гость, за всеми ими стоит отец со своей дружиной. — Чуть помедлив, он поднял на меня свои маленькие злые глазки. — Так что надо нам не чиниться, а с радостью принимать нового князя, да готовиться к встрече. — Тут он вновь бросил в мою сторону многозначительный взгляд. — А наместника Александрова пора уж со всеми почестям проводить в путь дорогу.

Это его напутствие вызвало активное перешептывание в рядах остальных бояр, и мне стало понятно, что до сего момента никто вариант с моим изгнанием не рассматривал. Я даже с легкостью могу назвать причину этого. Ведь добрая треть из сидящих здесь бояр являются пайщиками моего «открытого акционерного общества», а без меня оно стоит недорого.

Великокняжеский посол, не разбираясь в местных нюансах, с недоумением забегал глазами по боярским лицам. Излишне бурная реакция, на казалось бы вполне обычную речь, его сильно заинтриговала.

Посвящать чужака в наши разборки было уже лишним, и, подняв руку, я подал знак стоящему у входа гридню, мол выводи.

Охранники подошли к Акинфию и встали с обеих сторон. Тот, повертев головой, поначалу даже не понял, что его вежливо выпроваживают. Ему до жути захотелось узнать в чем тут дело, и в меня уперся его вопросительный взгляд.

«Даже не проси, дружище!» — Съехидничал я про себя, а вслух произнес более корректно, но не менее безапелляционно.

— Ты, Акинфий, дело свое сделал справно, волю великокняжескую донес. За то тебе честь и хвала, а теперь, уж извиняй, нам потолковать надо без чужих ушей.

В полной тишине посол одарил меня недовольным взглядом и, больше не переча, двинулся к двери. Все молча проводили его глазами, но тишина продлилась недолго. Лишь только сомкнулись тяжелые дубовые створки, как начался гвалт. Я едва успеваю засекать, кто на чью сторону встал.

— Что нам с малого князя! — Закричал зло Острата. — Не он за нас стоять будет, а нам еще за ним сопли подтирать придется!

Его тут же срезал Якун.

— Ты на кого рот раззявил?! С Великим князем тягаться задумал!

В царящем гомоне нахожу только одного человека пытающегося сохранить нейтральную позицию.

— Малой, али старый! — Гундит Роман Радимич — Кака нам разница, ежели отец един!

Смотрю на эту орущую публику и мне вдруг приходит в голову мысль.

«А может приезд малолетнего князя — это не так уж и плохо?! Может, это сама судьба подталкивает меня к более решительным шагам. А что?! Александр далеко, ему от Твери только одно нужно — чтобы выход с города вовремя поступал. А Ярослав если приедет, так это его город будет, его вотчина. Он за нее радеть должен. — Тут я сам свой же энтузиазм и остужаю. — Он и бояре его в первую очередь за власть княжескую радеть будут и любого, в ком угрозу ей увидят, постараются убрать с дороги. А ты-то как раз угроза и есть! — Задумываюсь, и моя мысль вновь меняет направление на противоположное. — Я и для Александра угроза, просто он еще этого не понял, но скоро поймет, и тогда все станет куда сложнее. Если уж выбирать с кем меряться силами, то лучше с Ярославом, чем с Александром. С младшим еще неизвестно как пойдет, может и договоримся о мирном сосуществовании, а со старшим Ярославичем компромисса не найти, это уж точно. Недаром же его через год из Новгорода попрут. Идеально было бы вообще без князя, но, к сожалению, в нынешней ситуации это невозможно. Рюриковичи без борьбы город не уступят, а начинать распрю сейчас — это лить воду на мельницу всех врагов России».

Тяжело вздохнув, прихожу к однозначному решению, было бы лучше отложить вопрос с государственным устройством на годик-другой, но не во всем человек властен, и раз судьба говорит сейчас, то с ней не поспоришь.

Поднимаю руку, призывая почтенное собрание к тишине, и, выждав паузу, начинаю мягко и примирительно.

— Друзья мои, не стоит нам так горячиться. Вот вы сейчас спорите, кто сможет вас защитить, а кто нет, а я вам вот что скажу. Никто нас не спасет, ежели мы сами не сможем за себя постоять. Нужно самим быть такими сильными, чтобы и враги нас боялись, и князья слушали.

— И где же нам эту силушку-то взять? — Прерывая меня, смешливо фыркнул кто-то из доброхотов Якуна. — Может баб в лес послать пособирать, авось и наскребут туесок другой.

На это даже мои сторонники заулыбались, и я подумал, что подобное спускать нельзя. Выцепив взглядом любителя позубоскалить, выдаю ему жестко, почти на грани фола.

— Ежели ты, Еремей, привык от беды за бабами прятаться, то можешь и сам с ними в лесок сбегать, да смелости там пошукать, а те, кто на поле под Ржевой против Литвы, стояли, знают откуда сила и решимость берется.

— Да, ты…! — Боярин было вскочил, но Лугота придержал его за рука.

— Погодь! — Глаза тысяцкого уперлись мне в лицо. — Ты что же, наместник, хочешь с Великим князем силой померяться?

Вижу, Лугота еще сдержался и не врезал мне всю правду матку. В его взлетевших бровях явно читается предупреждение:

«Ты в своем уме! Учти, в таком деле я тебе не подмога!»

Бояре все как один уставились на меня и, выдержав затяжную паузу, я снимаю повисшее в воздухе напряжение.

— Не о том ты, Лугота Истомич, подумал. Не о войне я говорю, а об устройстве государственном.

Напряжение на лицах бояр сменяется недоумением, но я не даю никому высказаться и продолжаю.

— У нас ведь как, каждый на свою сторону тянет. Тысяцкий токмо обороной города занимается, бояре о своих дворах больше пекутся, а князя лишь дружина интересует, и весь налог, что с города собирается, он своей личной казной считает. Неправильно это! Князья меняются, а городу одни убытки. Надо самим своими доходами распоряжаться, а князю его долю оговоренную платить и не больше.

— Эка ты загнул наместник, — аж крякнул Острата, — а хозяин-то твой о сем ведает?! Что-то мне подсказывает, что Александру слова твои ох как не понравятся, ему такого бремя и в Новгороде хватает.

Награждаю боярина ироничной усмешкой.

— Ума палата прям у тебя, Острата Настожич. Зришь точно в корень!

Краем глаза вижу, что Якун недовольно набычился и уже готов свои пять копеек вставить. Так и есть, слышу его скрипучий голос.

— Ежели, по-твоему, у нас все не так устроено, то кто же тоды в твоих мыслях должен городской казной да порядком распоряжаться?

Тревога Якуна мне понятна, в нынешнем состоянии дел его все устраивает, разве что за исключением меня. Он здесь в городе глубинное государство, можно сказать. Лугота как бы номинальная исполнительная власть, но реально без одобрения думы ничего сделать не может. А в думе кто хороводит?! Правильно, Якун! Он в ней, говоря современным языком, бессменный председатель, и случись чего, он всегда не причем. Во всем виноват тысяцкий, а Якун всегда в стороне и в прибыли. Такой человек для меня пострашнее обоих князей вместе взятых, поэтому я начинаю аккуратненько так.

— Спрашиваешь, кто! — Смотрю ему прямо в глаза. — Так выборные обществом люди должны распоряжаться, разве нет?!

Поднаторевший в интригах боярин пронзает меня взглядом, и я ловлю в нем заинтересованность. То, что при должном подходе народ выберет его, он не сомневается, и для меня это хорошо. Ничто так не помогает, как излишняя самоуверенность противника.

— Соберем городское вече, — продолжаю я свою мысль, — и оно выберет правителя типа Новгородского посадника, только не на год, а скажем на четыре, да и название лучше другое подобрать, чтобы выделялась Тверь среди городов русских. Я бы, к примеру, назвал его консулом, как в Великом Риме было когда-то.

Обвожу бояр взглядом и вижу, что моя речь никого особо не заинтересовала, кроме, пожалуй, Якуна и Луготы. Эти сразу увидели в моем предложении возможность усиления своей власти.

«Ничего, ничего, — успокаиваю я себя, — все так и должно быть, никто кроме этих двоих себя в роли консула не видит, поэтому надо и им пряников подбросить».

— Этот консул назначит людей управлять соответствующими приказами: казначейским там, посольским, военным и прочими. Дума их утвердит и будет следить, чтобы дела справно вели.

При этих словах притихшие было бояре оживились, заставив меня мысленно улыбнуться.

«Вот и засуетились! Как только выгоду для себя почуяли, так сразу и интерес появился».

Перекрикивая гул всеобщего гомона, неожиданно подал голос Острата.

— Мысль дельная, но как с князем-то быть! Думается мне, отец юного Ярослава будет недоволен нашей самодеятельностью.

Все тут же притихли, устремив на меня вопросительные взгляды. Эта проблема для меня неожиданностью не стала, я уже прокрутил все в голове и начал говорить с полной уверенностью.

— У Ярослава сейчас и без нас забот выше крыши! Новый баскак из самого Каракорума к нему едет, война с Орденом назревает. Не до нас Великому князю Владимирскому! Ежели сына его младшего примем честь по чести, выход ему выделим достойный, в правах не обидим, то думаю, договоримся. В нынешних условиях ему легче на наши выкрутасы глаза прикрыть, чем еще одну свару начинать.

Сказал, а про себя подумал:

«Очень надеюсь, что Ярослав Всеволодович решит отложить разборку с нами на лучшие времена, ведь он-то не знает, что лучших времен у него уже не будет».

Отбрасываю ненужные сейчас мысли, а в ответ уже летят вопросы.

— А выход какой?! А заплатить-то сможем?! А запросят скока?!

Успокаивающе поднимаю руку.

— Суть в том, что хотим мы или нет, а платить все равно придется больше. — Обвожу взглядом все собрание. — Если кто не заметил, то напомню. С прошлого года у нас на шее, окромя Великого князя Владимирского, еще один нахлебник появился — монгольский хан Батый. Я здесь, в Твери, его баскак и только поэтому вы еще в полной мере не почувствовали тяжесть нового хозяйского сапога, но времена меняются. Едет новый смотритель на землю Русскую и платить все-таки придется, но, как известно, кто серебряный ручеек контролирует, к тем рукам денежка и прилипает. Поэтому за право самим собирать налоги и рассчитываться как с князьями, так и с монголами стоит побороться. Вот об этом я вам и толкую. Выберем консула, создадим свой городской устав и предъявим его князю по всем правилам. Мол не с бухты барахты, а земля так решила и все по закону. Ежели с малым князем договоримся, то и с отцом его порешаем, а уж дела с монголами я на себя возьму. Так мы хоть и заплатим то, что потребуют, но и сами с прибытком выйдем.

Совсем помрачневшие было лица бояр теперь засветились довольством и улыбками. Хороший ход у нас в народе оценить могут.

Не успел еще бодрый настрой набрать оборотов, как его вновь испортил Якун. Резко поднявшись, он ткнул в меня пальцем.

— А ты-то ради чего стараешься, не пойму?! Как князь сменится, так ты здесь больше не наместник, тебе места в нашем собрании боле не будет. В думе тока лучшие люди могут заседать, боярских старинных родов, а тебя здесь терпят, лишь пока ты слуга княжий.

К такому наезду я, слава богу, подготовился.

Храня на губах насмешливую улыбку, достаю заранее приготовленный свиток. Разворачиваю его и протягиваю Якуну.

— На, почитай! Этой грамотой Великий князь Владимирский подтверждает мои вотчинные права на острог Заволжский и земли, что освоены мною по левому берегу Волги. Стало быть, я тепереча такой же Тверской боярин, как и ты Якун, а род мой постарше твоего будет, только корни его в другой стране и в другом городе пущены.

Смотрю на вытянувшуюся морду боярина и испытываю всплеск праведного удовлетворения.

«Что съел! Никуда я отсюда не уеду и не мечтай! Мы с тобой не только в этой думе будем рядом сидеть, но еще и за место консула поборемся! Я тебе обещаю!»

Войдя в спальню, без сил падаю на кровать и в блаженстве вытягиваю ноги. Устал как собака! С того дня, как боярская дума приняла решение о новом порядке управления городом и избрании консула, прошла неделя. Общегородское вече назначено на завтра. Народ Твери будет избирать правителя города на четыре года.

Я эту неделю провел не без пользы и могу собой гордиться. Ноги и язык я стирал не зря.

«Якун, ты глупец! — Расплываюсь в самодовольной, счастливой улыбке. — С кем ты вздумал тягаться!»

Мое удовлетворение собой можно понять. Несмотря на то, что реформу пришлось проводить раньше времени, пока все шло хорошо. Предварительная работа, что была проведена за полтора года, давала свои плоды. Разделение и организация города по военному образцу сработала даже лучше, чем я ожидал. Избранные десятники и старосты городских концов замыкались на Калиду, как стратега обороны. Они его уважали, доверяли, а неоднократно проведенные учения научили и подчиняться. Так что даже если кое-кто и не был уверен в моей кандидатуре, то слово Калиды ложилось тяжелой гирей на чашу весов. А самое главное, я уговорил Луготу не выставлять свою кандидатуру и голосовать за меня. Он человек разумный и свою выгоду знает, да и безопасность города для него выше собственных амбиций, тем более что ему был твердо обещан пост «военного министра в будущем правительстве».

Вновь иронично усмехаюсь.

«А куда ему деваться, он ведь все вложил в наше товарищество. Все деньги в производстве, и я единственная надежда, не просто получить их обратно, а с большой прибылью. Надежда не только тысяцкого, но и всех остальных пайщиков, а это не менее трети лучших людей города, чье слово весит немало».

Удовлетворение собой перевешивает усталость, и в голове пролетают сцены сегодняшнего разговора со старостами концов.

«Горлодеры они еще те, но меня этим не возьмешь, за мной опыт районной средней школы. — Довольно прикрываю глаза. — Половина из них теперь точно за меня, а вместе с людьми тысяцкого Луготы, завтра за Ивана Фрязина проголосует подавляющее большинство. Если, конечно, не произойдет ничего непредвиденного».

Словно в ответ на мою последнюю мысль за дверью послышались торопливые шаги, заставившие меня невольно напрячься. Настороженно прислушиваюсь — кого это черт несет! Приподнимаюсь, и рука автоматически ложится на рукоять ножа. Охрана охраной, а я в этом времени постоянно на взводе.

Нервы натягиваются струной, и повернув голову к двери, я жду. Без стука распахивается дубовая створка, и в комнату заглядывает Калида.

— Войду? — Он хоть и с опозданием, но все-таки спросил разрешения.

Молча кивнув, я с облегчением выдыхаю, но по мрачному выражению лица моего первого помощника понимаю — рано расслабился.

Бросив последний взгляд в коридор, Калида затворил за собой дверь и повернулся ко мне.

— Уходить надо, беда!

«Вот те раз! — Мелькнуло у меня в голове, напомнив о той роковой ночи в Рязани, почти полтора года назад. — Что за напасть! Шутка что ли?!»

Зная, что Калида шутить не умеет в принципе, вскакиваю на ноги.

— Что случилось?! — Спрашиваю почему-то шепотом и получаю такой же тихий ответ.

— Якун людей поднимает. — Взгляд моего ближайшего помощника блеснул сталью. — Думаю, он понял, что завтра народ его не выберет и хочет решить вопрос по-другому.

Знаю, Калида просто так болтать не будет, но все равно бросаю на него недоверчивый взгляд.

— С чего ты взял?

Подойдя к узкому оконцу, Калида прислушался к ночной тишине и, не услышав ничего подозрительного, бросил на меня прищуренный взгляд.

— На всякий случай я человечка одного пристроил в терем боярина и как в воду глядел. Сегодня вечером у Якуна была встреча с послом великокняжеским, а после боярин начал людей своих тайно собирать. Мой человек мне весточку послал, а сам там остался следить. Пишет, все оружные и в кольчугах. В основном из детей боярских. Их уже там с полсотни набралось. Все в доме и по амбарам у Якуна сидят, ждут сигнала.

Быстро прикидываю в уме.

«У меня здесь лишь десяток стрелков, остальные все на том берегу, в лагере. Если послать за ними, то пока туда, пока обратно, разве что к утру поспеют. Меня к тому времени уже прирежут. — Мысли крутятся в голове калейдоскопом, но все-равно успеваю обругать себя придурком. — Что расслабился?! Подумал никто не решиться, все будут играть по правилам! Как бы не так!»

Вскидываю взгляд на Калиду.

— Что думаешь делать?

Тот мрачно хмурится.

— Я собрал всех наших внизу и гонца отправил к Куранбасе за Волгу. Будем пробиваться к берегу, там у меня в укромном местечке лодка припрятана. Отправим тебя на тот берег, а завтра вернешься с бойцами и наведешь тут порядок. — Он подтолкнул меня к двери. — Спешить надо, пока улицы не перекрыли.

Я уже на ногах. На автомате хлопаю рукой по поясу — нож на месте. Взгляд на стену, там висит подарок Куранбасы — наш первый тяжелый арбалет и колчан со стрелами.

«Вот уж не думал, что когда-нибудь воспользуюсь подарком!» — Снимаю арбалет с крюка и закидываю колчан за спину.

Калида уже открыл дверь и, прослушав темноту коридора, шагнул вперед. Я за ним. Свет лампы едва разгоняет черноту, играя на стенах нашими тенями. Лестница. Ступени. Тишину нарушает лишь шорох шагов, и тут я вдруг останавливаюсь, пораженный очевидной истиной.

«Нет, бежать нельзя! Кто оставил поле боя, тот проиграл, а проигрывать сейчас мне никак нельзя!»

Калида поворачивает встревоженное лицо.

— Ты чего?

Не отвечая, задаю ему встречный вопрос.

— А ты к тысяцкому гонца посылал?

Из полумрака отрицательное качание головой.

— Нет! Риск слишком велик. Если он заодно с заговорщиками, то беда. Узнают, что нам все известно и поторопятся мышеловку захлопнуть, а так может прорвемся.

Я все еще в раздумье, риск безусловно есть, но мне не верится, что Лугота пошел на сговор с Якуном.

«Зачем ему это?! Что Якун мог ему пообещать?! Да ничего, а вот в случае моей смерти Лугота многое теряет».

Вновь иду за широкой спиной Калиды. В тереме полнейшая тишина. С главного зала сворачиваем к боковой горнице, там из дверной щели пробивается свет.

В комнате пятеро стрелков, стоят молча, и лишь тревожные взгляды говорят о напряжении.

— Остальные пятеро в дозоре. — Калида ответил на мой невысказанный вопрос и, словно бы ища моего последнего одобрения, произнес.

— Ну что, двинулись к реке?

Это его секундное сомнение подвигло меня, наконец, на окончательное решение.

— Нет! Бегать ни от кого больше не буду! Хватит! Пойдем к тысяцкому, ежели он не в деле, то вместе с ним отобьемся. Людей у него в достатке. А если он заодно с Якуном, то так тому и быть… Значит я ничего не понимаю в людях!

Посмотрев на меня, Калида неодобрительно покачал головой, но ничего не сказал. Знаю, он не любит эмоциональных решений, но сейчас я ему благодарен, что он не спорит. Мне самому не просто решиться на такое и уговаривать кого-то, боюсь, просто не хватит сил.

Тишина в горнице стоит жуткая, и я тороплюсь заполнить ее словами.

— Думаю, за домом следят, поэтому стрелков оставим здесь. Пусть ведут себя как обычно и отвлекают внимание, а мы с тобой, — бросаю выразительный взгляд на Калиду, — пройдем тайно через черный ход и по-тихому доберемся до дома тысяцкого.

Вновь впереди спина Калиды, я иду за ним вплотную и стараюсь, как могу, не шуметь. Из терема вышли с задней двери, прошли через сад к потайной калитке. Калида прослушал ночную черноту и, не найдя ничего подозрительного, повел меня по темной улице. Напрямик не пошли, двинулись в обход через гончарный конец и вроде бы пока все тихо. Вот еще переулок и дальше на краю улицы уже дом Луготы.

Успеваю подумать, кажись пронесло, и словно сглазил. В конце переулка из темноты отделились три тени. Лунный свет четко вычертил рослые фигуры, блеснув на кольцах кольчуг.

Дергаю головой назад и без удивления нахожу там еще пятерых.

«Засада! — мысленно крою самого себя за самонадеянность. — Якун просчитал мое решение, на случай если его замысел вскроется! Они не пасли меня у княжего терема, а караулили здесь. Вот же дерьмо!»

Твердая рука Калиды отодвинула меня к забору, а сам он вышел вперед. Хищно блеснуло лезвие меча.

— Моя вина, недоглядел! — Он оскалился, готовясь к схватке, и, не оборачиваясь, бросил в мою сторону. — Я придержу их, а ты попробуй через тын перемахнуть.

Даже не глядя в сторону забора, я рычу ему в ответ.

— Подожди хоронить нас! Поживем еще! — Прицелившись в ближайший силуэт, спускаю собачку арбалета.

Звякнула тетива, ширкнул уходящий арбалетный болт и буквально смел набегающего врага с ног.

Его товарищи притормозили, но с другой стороны уже подходят еще пятеро, и их старший шипит как змея.

— Чего встали! Не дайте ему по новой самострел взвести!

Парочка рванулась в атаку. Удар слева и следом еще один с другой стороны. Размашисто, с силой, но Калида уверенно отбил один, второй, и сделал свой выпад. Его клинок чиркнул по вражеской кольчуге, остужая пыл нападающих. Оба бойца отскочили и затоптались, не торопясь подставляться по новой.

Калида, сплюнув под ноги, зыркнул в их сторону.

— А я же вас знаю! Вы не местные! Владимирцы, из охраны боярина!

— Смотри глазастый какой! — Один из них криво усмехнулся. — Тока вряд ли тебе это поможет.

Не давая нам выскользнуть, они дождались подхода остальной пятерки. Их старший, человек явно опытный, не стал бросать на нас всех скопом, дабы не мешались друг другу, а выделив две тройки, послал вперед первую.

Ложный замах с желанием выманить нас на ответ, и тут же удар с другой стороны. Калида к такому готов. Его клинок, сымитировав ответ, первому прошелся по дуге и, набрав инерции, отбросил меч второго, и тут же встретил прямой удар еще одного.

Калида орудует тяжелым мечом, как какой-нибудь ниндзя бамбуковой палкой. Он крутится, не переставая, принимая на себя сыпящиеся удары. Я у него за спиной пока что в роли статиста и даже взвести арбалет не могу. Невозможно выкроить ни секунды, противник заставляет постоянно двигаться, а зазеваешься, живо огребешь железякой по башке. Нервно сжимаю в ладони нож, но сомнительно, что мне позволят им до кого-нибудь дотянуться.

Первую тройку сменила вторая. Чувствую, Калида начал уставать. Ему нужна хотя бы пара мгновений передышки, но никто ему их не даст. Движения Калиды уже не так быстры, и вот он момент, неизбежность которого была предопределена. Удар слева отбит, но меч Калиды задран слишком высоко, и противник рванулся вперед. Он уже в мертвой зоне и оскаленная бородатая морда летит прямо на меня. Рубящий косой удар чужого клинка, и я на автомате «ломаюсь» в коленях. Железо проносится над головой, а я уже встречаю бородатую башку хлестким хуком в челюсть.

Если бы не бешеный накал, то меня можно было бы поздравить с хорошим ударом. Мастерство не пропьешь! Противник валится кулем на землю, но за ним еще один. Он спотыкается о товарища, и патлатая голова врезается мне в живот.

Лечу куда-то назад, но рефлекторно не даю противнику разогнуться и в первую очередь блокирую его руку с мечом. Мы оба со страшным грохотом впечатываемся в забор. Трещат за спиной ломающиеся колья, и не выпуская рвущуюся в моих руках тушу, я валюсь в темноту. Тащу за собой упирающегося врага, и мы оба, вместе с обломками забора, летим наземь.

Бух! С глухим звуком приземляюсь на что-то мягкое, и тяжелая туша сверху вдавливает меня еще глубже. Противник сопит, пытаясь вырваться из моего захвата, и тут я чувствую, что нож все-еще зажат в моем кулаке.

«Мать перемать! — Первое, что вспыхивает в моем мозгу, и только потом нечто осмысленное. — В таком положении сильно не ударить, а вражина в кольчуге!»

Понимаю, чтобы хорошенько вложиться надо противника отпустить, но делать этого жутко не хочется. Если с одного удара, я не найду брешь в его броне, то сделать второй он мне уже не позволит. Вторым будет удар его меча.

Отпускать страшно, но и держать больше уже нет сил.

«Лучше рискнуть самому, чем пускать все на самотек!» — Решаю в одночасье и ослабляю хватку.

Мужик, почувствовав слабинку в моих объятиях, напрягся и рванул что есть силы. Я уже не держу, и не встречая сопротивления, тело врага распрямляется прямо надо мной. Лишняя инерция не дает ему сразу собраться, даря мне спасительное мгновение.

Блеск кольчуги, чернильное пятно бороды, и чуть выше и правее крохотное светлое пятно голой шеи.

«Есть!» — Восторженно ревет мое подсознание, и выбрасывая вверх руку, я бью в эту сжавшуюся до медного пятачка точку.

Прямо в лицо брызжет кровь, из потерявшей силу руки выпадает меч, и тяжелое тело, хрипя, валится набок. Сталкиваю его с себя, торопясь подняться. Одновременно тянусь к мечу, но чья-то нога в сапоге меня опережает. Она жестко вдавливает гладкое лезвие в черную землю грядки.

Поднимаю взгляд и вижу нацеленное прямо мне в грудь острие копья.

«Неужто все, отбегался!» — Успевает промелькнуть испуганная мысль, как ее накрывает звучащий из темноты голос.

— Ты кто такой?!

Пытаюсь поднять голову, но из темноты тут же прилетает угроза.

— Не дергайся! Приколю, не задумываясь!

Голос звучит до боли знакомым, и, напрягая память, я удивленно выдаю.

— Ты что ли, Истома?!

В ответ слышу не меньшее удивление.

— Наместник?! Какого рожна ты на моем огороде…

Поднимаясь, подхватываю на ходу меч и не сдерживаю иронию.

— Да вот, улицу не поделили! — Смотрю прямо в глаза старосте гончарного конца и уже жестко добавляю. — Сам-то что не догоняешь?!

В этот момент в голове проносится отчаянная мысль.

«Истома! Я же его высмеял перед всеми и оштрафовал еще! Наверняка он на меня зуб точит!»

Во взгляде старосты и правда теплоты ни на грош. Он мрачно смотрит на мертвого человека, на свою развороченную грядку и вдруг по-настоящему огорошивает меня.

— Ежели так, то чего ты тогда стоишь-то, наместник! Командуй! Чаго делать-то?!

Мой взгляд переходит с Истомы на троих крепких молодых парней за его спиной.

«Сыновья небось! — Успеваю подумать, а сознание уже оценивает их как бойцов. — У одного в руках щит и меч! Отлично! Еще двое с топорами! Похуже, но сойдет!»

За тыном все еще грохочут железом удары мечей и доносятся яростные крики.

«Калида!» — Набатом проносится в сознании страшная мысль, и я ору уже в голос.

— За мной! — С криком лезу в только что проделанную дыру, но Истома хватает меня за ворот.

— Куда?! Ворота же! — Не договаривая, он оборачивается к стоящим на крыльце женщинам. — Марфа, поднимайте соседей, а ты, Лукерья, мчись до тысяцкого!

Один из сыновей уже распахнул калитку, но благоразумно отошел в сторону пропуская меня вперед.

— За мной! — Ору во весь голос и выскакиваю в переулок. Вслед мне несется бабий вой.

— Вставайте люди добрые! Смотрите, чего деется! Убивают ироды!

Я уже на улице, чувствую за своей спиной старосту и его семейство. Впереди Калида, и у меня как камень с души — живой! Еще один взгляд, уже более трезвый, и я вижу, что радоваться рано. Мой телохранитель ранен и не единожды, он еле стоит на ногах, а перед ним четверо и еще один сидит на земле с замотанной рукой.

У Калиды уже нет сил защищаться, еще один удар и все! Не думая, бросаюсь вперед и ору, захлебываясь яростью.

— Руби гадов!

Передо мной вырастает противник, а я ничего не вижу кроме размытого лица. Со всей силой обрушиваю меч на это лицо, но, к моему разочарованному отчаянию, клинок напарывается на встречный удар, а откуда-то сбоку уже в меня несется острие чужого смертоносного железа. Не успеваю даже испугаться, как его принимает на щит один из сыновей Истомы.

В этот миг очередной женский вопль разрывает ночь, и он словно ведро холодной воды останавливает нас всех.

Мы стоим пятеро против четверых. Калида обессилено прислонился к забору, он уже не в счет. В другое время стоящая напротив четверка, в кольчугах и с мечами, не задумываясь разбросала бы нас, но вокруг уже хлопают ставни, гремит железо, и ночь заполняют встревоженные голоса.

Я прям чувствую, что сейчас думают наши несостоявшиеся убийцы — еще есть время выполнить приказ, но вот уйти незамеченными тогда будет уже невозможно.

Прочувствовав это, говорю вслух то, что им подсказывает их инстинкт самосохранения.

— Уходите! Вы еще можете скрыться, но через мгновение будет поздно. Уходите! Даю слово, мы преследовать вас не будем.

Стоящие напротив бойцы переглянулись и тот, кто явно был у них старшим, кивнул. Тогда они, не спуская с нас глаз, отошли и, подхватив своего раненого товарища, мгновенно скрылись в ближайшем проулке.

Вот теперь я по-настоящему выдохнул — кажись все! Отпустило напряжение, и вместо него накатила ватная слабость. Сегодня, как никогда, я был близок к смерти. Гоню прочь желание опуститься на землю и насладиться покоем. Не время! Шаркая ногами, иду к Калиде. У него серьезная рана плеча, и кровь струится ручьем.

Стаскиваю с себя рубаху и рву ее полосами. Тут же заматываю рану и найдя взглядом Истому, командую.

— Самого быстрого своего парня живо на тот берег. Пусть везет сюда Иргиль, а вы помогите мне. Надо его, — киваю на Калиду, — отнести ко мне, в княжий терем.

Мой неуемный помощник пытается сопротивляться.

— Не сейчас! — Оперевшись на меня, он пробует подняться. — Сейчас надо поспешить и не дать Якуну уйти.

Я уже полностью успокоился и, все продумав, отрицательно качаю головой.

— А что мы ему предъявим? Три трупа! Один владимирский и два наших. К Якуну их никакими нитками не пришьешь, он враз отопрется, знать ничего не знаю. А ежели возьмем думного боярина без доказательств, то шум пойдет и многие от нас отвернутся. Хуже того, выборы могут сорваться, а выборы для нас сейчас важнее. — Сказав, я задорно подмигиваю Калиде. — Ниче, живы будем, поквитаемся! А нам впредь наука, умнее будем!

Лодка стремительно летит на причал. На самом носу Ванька Соболь. Его вздернутая вверх правая рука резко сжимается в кулак, а левая отрывисто машет.

— Табань!

Разносится над водой его крик, и весла с левого борта вспенивают воду в обратном гребке, а с правого поднимаются вертикально вверх. Лодка заваливается на левый борт и, гася лагом остаточную инерцию, мягко касается причальных свай.

За такое баловство взгреть бы его, ведь не дрова везет, а консула Твери, но победителей на Руси не судят, а за удаль не ругают. Поэтому я сижу молча и жду, пока лодчонка перестанет качаться на ею же созданной волне, а мои стрелки, сложив весла, привяжут ее к причалу.

Сойдя на берег, поворачиваюсь к подлетевшему Ваньке.

— Гляди, доиграешься!

Тот молча счастливо лыбится мне в ответ, а я говорю, по-прежнему держа на лице суровую маску.

— До вечера свободны! Можете своих проведать, но чтоб до заката были на причале. В Тверь я сегодня вертаться буду.

— Есть до заката, господин наместник! — Радостно гаркает Ванька.

На «наместника» я демонстративно хмурю брови, и тот на мгновение теряется, но тут же понимает, в чем напортачил.

— Извиняйте, господин консул, никак не привыкнем ишо!

Он продолжает счастливо лыбиться, а я, махнув на него рукой, разворачиваюсь и начинаю подъем к воротам острога.

«Да уж, железной руки Калиды не хватает. — Мысленно ворчу, шагая по накатанной дороге. — Совсем от рук отбились!»

Прошло уже две недели с той памятной ночи. Калида стараниями Иргиль пошел на поправку. Скоро снова вступит в строй, а пока дисциплина в моих взводах ощутимо страдает. Куранбаса, взявший на себя временное командование, в общем справляется, но половец есть половец, в его природе степной простор, свобода и хаос. Многих вещей он просто не в состоянии понять, и требовать от него слишком многого не стоит.

«Я и не требую». — Улыбаюсь промелькнувшим мыслям и вспоминаю следующее после той ночи утро.

Центральная площадь Твери начала заполняться уже с самого утра. Якун долго не появлялся. Думаю, сначала он готовился к побегу, потом к обороне, а когда наконец, осознал, что ему ничего не предъявляют, все-таки пришел. Косясь на меня, он занял положенное ему место среди бояр. Вскоре появился епископ с двумя клириками, и обладающий громоподобным голосом ключник Роман Радимич объявил, что вольные люди Твери собрались в сей день, дабы избрать посадника города. Тут он покосился на меня и добавил.

— Называемого по-новому консулом. Сроком на четыре года, дабы он управлял всеми делами города в купе и согласии с боярской думой и народным вече.

Как и ожидалось, выкрикнули только два имени, мое да Якуна. Результат определяли простым подсчетом поднятых рук. За мою кандидатуру проголосовало на сто семьдесят пять рук больше, чем за Якуна, и на этом выборы закончились. Без долгих проволочек Роман Радимич объявил меня консулом Твери.

После этого я подошел к епископу под благословение, и это момент мог бы стать для меня неприятным, поскольку я полноценный атеист, а здесь считаюсь как бы католиком. Эта часть моей легенды давно уже перестала мне помогать и, даже более того, начала создавать лишние трудности. Я начал подумывать о том, как бы мне это исправить, и за пару недель до выборов «совершенно искренне» зашел к епископу посоветоваться. Совет он мне дал, я его принял и тем так обрадовал господина епископа, что тот с легкостью согласился отложить мой переход в православие на сразу же после выборов. Поэтому в тот день епископ осенил меня крестным знамением и благословил на служение господу и городу Твери.

Затем пришла очередь бояр, и принимая поздравления, я специально остановился перед Якуном. С садистским наслаждением дождался от него положенных слов, и когда тот выдавил из себя «поздравляю», я чуть нагнулся к его уху. Якун сжался, явно ожидая от меня угрозы, а я, вытянув максимальную паузу, расплылся в издевательской усмешке.

— Я всегда на шаг впереди тебя, помни об этом!

То, как его перекосило, меня слегка утешило и притушило желание свернуть ему шею прямо там же, на крыльце княжеского дома.

В таком настроении, помню, я подошел к Луготе и, приняв поздравления, показал тому взглядом на посла Великого князя.

— Объясни кое-что нашему владимирскому гостю. Князя Ярослава мы примем, пусть так и передаст, но у самого боярина есть сутки, чтобы убраться из Твери. Не успеет, пусть пеняет на себя.

Тысяцкий, конечно, был уже в курсе ночных событий и, не задавая вопросов, просто кивнул.

— Сделаю, намест… — Не договорив, он покачал головой, но повторил. — Сделаю как просишь, консул!

Оставив воспоминания, поднимаю голову и вижу бегущего от открытых ворот старосту Ярему. Морда красная, торопится. Еще бы, хозяина не встретил, оплошал.

«Да куда ж ты так! — Смеюсь про себя. — Ноги сломаешь!»

Понимаю, моему управляющему сейчас не до начальства. Начало сентября, самая страда, он можно сказать спит на ходу. За эти полтора года население поселка увеличилось в пять раз, и избы новых поселенцев давно уже высыпали за стены острога. Теперь внутри стен жилых построек немного: мой терем, дом старосты Яремы и еще нескольких самых доверенных моих людей. А остальное — это достроенная в этом году деревянная церковь, казарма, конюшня да амбары. Добро надо беречь! Люди по тревоге сами прибегут прятаться, а вот товар сам не сможет. Его можно и не успеть спасти.

Так мне объяснял свою позицию Ярема, когда с весны начал выселять всех из острога. По меркам двадцать первого века с его лицемерным гуманизмом, логика выглядит людоедской, мол добро жалеешь, а людей нет. Может и так, но я спорить не стал. В этом времени логика другая. Здесь каждый существует на грани выживания, будет урожай — будем жить, а погибнет, так хоть подыхай. Так что тут мышление коллективное, и по-своему староста прав. При внезапном нападении может кто и не успеет в крепости спрятаться и погибнет по случайности, но это единицы, а вот ежели останемся без хлеба, то все сгинем с голодухи.

Подбежав и еле переводя дух, Ярема склонился в поклоне.

— Будь здрав, господин намест… — Сбившись, он тут же поправился. — Консуль!

Не правлю и не придираюсь. Новое инородное слово дается народу нелегко, но ничего привыкнут когда-нибудь.

Тоже приветствую старосту и, дав ему немного отдышаться, хлопаю по плечу.

— Ну давай показывай, чего успели спроворить.

Староста тут же поворачивается и ведет меня в обход острога к Тверце, на ходу оборачиваясь и поясняя.

— Я сказал, чтобы смолокурение подальше от жилья творили.

Мысленно соглашаюсь и молча киваю. Проходим еще с километр и начинаем спускаться к реке, где стоит несколько сараев. Здесь у меня разросся заводик по производству спирта.

С того самого дня, как мы одолели литовцев у Ржева, меня не оставляла мысль, что мне тогда сильно повезло. Эффект неожиданности, плюс жаркая безветренная погода, плюс сухая трава… А если нет?! Спирт слишком ненадежен и может меня сильно подвести в самый неподходящий момент. К тому же производство его обходится в копеечку. Над этой проблемой я изрядно поломал голову, пока не увидел очевидное. Вспомнил про один из самых известных русских промыслов этого времени и, как идиот, вскричал эврика.

Смолокурение, как я мог прошляпить то, что буквально было перед глазами. Ведь таким методом можно получить целых два горючих материала, скипидар и древесный спирт, и не из дорогущего зерна и меда, а из простого дерева, коего у меня пруд пруди. А кроме скипидара и спирта, это ведь еще и смола, деготь, канифоль!

Обругав себе нещадно за глупость, я тут же принялся за дело. Моих школьных знаний химии вполне хватило, чтобы набросать схему простейшего аппарата для сухой перегонки дерева. С небольшими изменениями для получения скипидара и смолы из хвойного леса, а для дегтя и спирта из лиственного.

Это было чуть меньше месяца назад, тогда у меня попросту не было времени заниматься этим самому, и я вызвал к себе Фрола да старосту Ярему. Первому я растолковал задачу, а второму попросту сказал — обеспечь.

И вот вчера пришла весть от Яремы, что все готово, можно принимать. Что тут скажешь, богата Русская земля талантами и повезло мне, что есть рядом со мною люди, способные творить чудеса в нынешних условиях.

Поднимаю голову и нахожу взглядом Фрола в компании кузнеца Волыны и плотника Ясыра.

«А вот кстати и они!» — Усмехнувшись про себя, сворачиваю в их сторону.

Мужики стоят возле большой печи и что-то обсуждают с таким жаром, что не замечают нашего прихода.

Яреме такой непорядок не по нутру, и он тут же разруливает его по-своему.

— Вы что, сучьи дети, совсем ошалели! — Орет он на вздрогнувших от неожиданности мужиков. — А ну шапки долой! Не видите кто перед вами!

Бросаю на старосту укоризненный взгляд, но вслух не вмешиваюсь. Ярема орет, не потому что хочет выслужиться передо мной, а потому что так он понимает мир и порядок. Он считает, что ежели есть закон, то его надо исполнять в любых ситуациях и никаких поблажек в этом деле быть не должно. Должен чего сделать, так изволь выполнить на совесть, а коли нет, то ты, как минимум, лентяй и дурень, а как максимум, бунтарь и мятежник. В обоих случаях тебя надо пороть, чтобы в ум-разум ввести. Он себя не щадит и другим спуску не дает, и потому он лучший в мире староста. Его бояться и уважают одновременно, а для меня такой человек дороже золота, ибо сам я все-таки продукт своего времени — мягковат. Всегда ищу объяснения и стараюсь войти в положение, а здесь такого не прощают и расценивают как слабость.

Мастера склоняются в поклоне, и только после этого я машу рукой.

— Все. Хватит спины гнуть, давайте о деле.

Фрол, самый шустрый из всех, тут же ведет меня к печи.

— Ты, господин, посмотри. Все сделали по уму, как ты велел. Волына котел отлил, печь сложили, я змеевик сделал. Ясыр вот бочку соорудил, и воду проточную для охлаждения пустили. — Размахивая руками, он показывает мне свое детище. — А здесь вот чан для сбора продукта.

Обвожу взглядом сооружение и удовлетворенно киваю, а Фрол трындит, не переставая.

— Тута варим разделанные старые сосновые пни, а вон в той. — Он машет на еще одну такую же печь. — В той перегоняем собранную живицу и ту смолу, что с пней нажжем.

Тут же он тянет меня к третьей печи.

— А здеся с березы и осины гоним деготь и опять же немного скипидара, а жижу вот по твоему рисунку делим.

Я осмотром доволен, несмотря на то что потратили изрядно дефицитного железа на целых три котла с тяжелыми подогнанными крышками. Зато все это позволит вести безостановочное производство и получать скипидар, деготь, канифоль и древесный спирт.

Про это как раз и говорит мне сейчас Фрол, показывая мне простейшую установка для разделения полученной в результате перегонки березовых дров жидкости на уксусную кислоту и метиловый спирт.

Осмотром я доволен, о чем тут же и заявляю настороженно смотрящим на меня мастерам.

— Молодцы! — Поворачиваюсь к Яреме и предлагаю сделать ему то же самое. — Ведь молодцы же?!

Староста мало что понимает во всех этих печах и баках, но мне он доверяет безгранично, а раз хозяин доволен, то и ему след. Не меняя своего сурового выражения, он басит в их сторону.

— Молодцы, постарались! Вишь хозяин доволен, и вам с того прибыль!

Все, кроме старосты и Волыны, расплываются в улыбках. Эти двое тоже довольны, просто натура у них такая, да и жизнь улыбаться разучила.

Больше всего в этом меня радует получение скипидара и метилового спирта. В моем замысле смесь этих двух продуктов должна полностью заменить тот высокосортный самогон, что я использовал ранее. Это в свою очередь сильно удешевит процесс, а значит, можно будет значительно увеличить объемы, ну а самое главное, такая смесь значительно усилит взрывную и горючую составляющую моих метательных снарядов.

«Такая смесь — это уже настоящий коктейль Молотова!» — Мысленно потираю руки и поворачиваюсь к Фролу.

— Хорошо, давай показывай, что получилось.

Тот вытаскивает две керамические посудины с подогнанными крышками. Открываю одну, и в нос ударяет характерный еловый запах скипидара. Со второй отчетливо тянет спиртом.

Вроде бы, то что надо. На всякий случай выплескиваю на землю немного желтоватой маслянистой жидкости и чиркаю зажигалкой. Лужица у ног вспыхивает мгновенно, поднимая к небу струйку черного едкого дыма.

— Неплохо! — Задумчиво замечаю самому себе и, повернувшись к Фролу, добавляю. — Смешай скипидар со спиртом один к трем и отвези к Куранбасе, посмотрим, чего эта хрень стоит в деле.

Ворота острога распахнуты, но эта бесконтрольность обманчива. На мосту через ров стоят два алебардщика, а с бойниц башни подъездную дорогу контролирует пара стрелков.

Бойцы на мосту, завидя меня, вытягиваются во фрунт, в этом Калида их вымуштровал на все сто. Обязательное приветствие старшего дисциплинирует на уровне подсознания.

Прохожу в ворота, а Ярема, не отставая, продолжает бубнить.

— Яровые почти собрали, урожай хороший. Свеклу, ту что вы отдельно сказали сажать, опять перебрали и лучшую отсеяли. Подсолнечник тож удался. Масла нажмем и поле еще удвоим. Лен…

Я слушаю в пол-уха, потому что знаю, со всем этим староста и сам справится. Меня сейчас больше волнует вопрос, ради которого, по большей части, я и приехал. Вчера Калида дал знать, что по тому делу, о каком я спрашивал, люди прибыли.

Калида пошел на поправку, спасибо Иргиль, но неугомонному не лежится. В прошлый раз, проведывая его, я обмолвился. Мол в одиночку Твери многого не вытянуть, а если и сдюжим, то времени потребуется ох как много, а оно-то у нас как раз и на исходе. Союзники нам нужны, и хорошо было бы с людьми из ближайших городов потолковать.

Все эти мои отвлеченные рассуждения Калида принял как указания к действию, благо голова то у него варит исправно, хоть и сил еще маловато. Не знаю уж какие силы он задействовал, но по его вчерашнему письму я понял, что приехали серьезные дяденьки, и приехали тайно, поэтому и в Тверь не пошли, ибо светиться не хотят.

Я догадываюсь, кто в такие сроки мог бы успеть приехать, но все-равно заинтригован. Прохожу через площадь мимо новой церкви, прямо к дому Калиды. Домушка у него так себе, при желании мог бы и побогаче себе терем справить. Я только за и жалование ему положил приличное, только он его не берет и домик построил такой, что у многих моих крестьян лучше.

— На что мне, — отвечает он всякий раз на мои вопросы, — я тебе не за злато служу.

Спрашивать у него, ради какой-такой идеи он меня бережет, я пока не решаюсь. Если честно, то побаиваюсь, а что если он так высоко планку задерет, что мне не в жизнь до нее не дотянуться.

Хочет он не хочет, а деньги его никуда не деваются, я все записываю, так сказать, на депозит, может еще женится на старости лет, тогда и понадобятся.

Весь в своих мыслях подхожу к крыльцу и слышу, как Ярема уже начинает мне втирать про силосные ямы, про урожай репы и про сено, что в этом году заготовили с избытком.

— Так, — говорю ему, останавливаясь, — потом доскажешь, а сейчас мне надо к Калиде зайти, проведать, как он там.

Староста тут же затих и тоже остановился, переминая в руках свой треух. Глядя на него в этот момент, мне вдруг захотелось как-то подбодрить этого человека, сказать ему о том, как я его ценю, и какое важное дело он делает. Захотелось, но я ничего не сказал, и совсем не потому что я черствый человек и мне жалко теплых сердечных слов. Нет! Просто я знаю, не оценит Ярема таких высокопарных слов, а воспримет лишь как блажь господскую.

Поэтому добавляю лишь то, что сказал бы Ярема самому себе, будь он на моем месте.

— По словам твоим все складно выходит, староста, но не думай, что мне одних слов будет достаточно. Все проверю и не дай бог ты чего утаил, или недоглядел… — Погрозив ему пальцем, разворачиваюсь и оставляю его у крыльца с застывшим на лице одобрительным выражением.

Поднимаюсь по ступенькам, а в дверях меня уже встречает Калида. Почтительно склонив голову, он шепчет мне на ходу.

— Прибыли ужо: боярин Федор Еремеич со Ржева, да Ванька Полоз, то бишь Иван Тимофеич со Старицы. В избе дожидаются.

Первого я помню. Могучий такой мужик, он вместе с нами против литовцев на Ржевском холме стоял, а второго нет, не видал.

«Ничего, сейчас глянем, что за птица!» — Захожу в горницу, и сидящие за столом гости дружно поднимаются, приветствуя меня.

— Будь здрав, консул!

— И вам здравствовать, бояре! — Чуть не прыскаю со смеха, когда слышу, как они натужно выговаривают только что заученное незнакомое слово.

«Да уж, будь здрав и консул вместе звучат потешно». — Иронизируя про себя, прохожу к столу и, присев, предлагаю всем последовать моему примеру.

— Присаживайтесь, отведайте, чем бог послал.

Гости уселись, и Ванька Полоз тут же потянулся рукой к чаше с квашенной капустой. Ухватив длинными пальцами щепоть, он бросил на меня прищуренный взгляд.

— Вижу, не бедствуете. — Его бесцветные глазки пробежались по богато уставленному столу.

В сравнении со своим богатырским сотоварищем старицкий боярин выглядел откровенной доходягой. Низкорослый, худющий, с вытянутым лошадиным лицом и бегающими глазами.

Пока он запихивал и с хрустом пережевывал капусту, я успел подумать, что будь я горожанином Старицы, я такому лицу вряд ли бы доверился.

«Впрочем, — тут же мысленно одергиваю себя, — это их дело, и не стоит судить о человеке по внешности».

Несколько минут мы просто молча едим. Я и сам, честно говоря, проголодался, так что с удовольствием воспользовался гостеприимством Калиды. Жареная курица с гречей и квашенная капуста пошли на ура.

Набив по-быстрому желудок, я, не торопясь, вытер руки и рот лежащим рядом рушником и только после этого поднял взгляд на гостей. Делаю все это нарочно неспешно, дабы ни в коем разе не учуяли моей заинтересованности.

Надеваю на лицо радушную улыбку и прощупываю их взглядом.

— Ну что, гости дорогие, как вам мой городок показался?

— Да уж, расстроился ты тут знатно, посадник. — Федор Еремеич расправил свои богатырские плечи. — Есть чему поучиться.

Его сотоварищ, не скрывая зависти, поддакнул.

— Дак коли деньжищи рекой текут, чаво не строить.

Делаю вид, что не заметил, как они переделали консула в привычного им посадника. Сразу осаживать гостей не хочется, но все же меняю тон и добавляю в голос жесткости.

— Ничего само по себе не приходит, Иван Тимофеич, но в одном ты прав. Богатство, оно как вода, его в решете не удержать. — Поднимаю над столом пятерню и демонстративно сжимаю ее в кулак. — Доход заработать не просто, а сохранить еще трудней! Тут без крепкой руки не обойтись.

Мои слова скорее озадачили гостей, чем что-то прояснили. Они переглянулись, и Полоз озвучил их сомнения.

— Не поймем мы, посадник, к чему ты. Твой человек сказывал, что ты поговорить хочешь, вот нас общество и послало. Ты бы разъяснил нам, о чем толкуешь.

«Все вы понимаете! — Язвлю про себя. — Просто начинать сами не хотите, ждете предложений от меня, дабы торговаться вам сподручнее было».

Я к этой встрече подготовился и весь разговор заранее продумал, поэтому начинаю по плану с капельки лести.

— Все знают, что и во Ржеве, и в Старице народ живет умный да работящий. Да и место у городов этих наивыгоднейшее, ведь на хлебном пути стоят. С одних только пошлин могли бы жить припеваючи, коли бы хлебные караваны через них в Ливонию, да в Литву шли.

Гости мои молчат и реплик не подают. Теперь я вижу, что простоватый вид обоих обманчив. Оба они калачи тертые и помогать мне не собираются. Храня на лицах полную бесстрастность, они терпеливо ждут, когда же я доберусь до сути.

«Тогда придется вам потерпеть». — Мысленно подначиваю их, а вслух продолжаю свою тему.

— Могли бы, но, к сожалению, силенок у них маловато, а вокруг звери матерые, только и ждут как бы накинуться да оторвать кусок пожирней.

Старицкий боярин мое иносказание понял и решился наконец ответить.

— Мы сами может и невелики, но сила за нами все ж стоит. За нас завсегда князья наши готовы вступится, а за ними уже и тень самого Великого князя Владимирского видится.

— Это да, — вроде бы соглашаюсь я, — вот только чего ваши князья стоят, мы нынешней весной видели, когда Товтивил у Ржевы стоял. Тогда Тверь пришла вам на помощь и города отстояла, вот только в другой раз такого может и не случиться.

Федор Еремеич порывается было возразить, но я останавливаю его.

— А Великий князь Ярослав что?! Он бы, конечно, пришел. Литве бы отомстил, непременно! Деревеньки бы их пожег и полон бы взял знатный, вот только вам с того радости было бы мало. Ведь кабы не Тверь, ваши города в развалинах уже стояли, земля была бы вытоптана, а люди бы ваши мерли, как мухи от голода. И ничего из потерь ваших вам бы князья не вернули, может разве что послабление по налогу удалось бы у них выпросить, да и то вряд ли.

От нарисованной мною картины лица гостей помрачнели, и я спешу воспользоваться произведенным впечатлением.

— Я вам об этом не ради хвастовства говорю или что бы заслуги свои превознесть. Нет, не об этом речь! Я говорю о том, что не все возможности в князей упираются. Для обороны и процветания могут быть и другие союзы. Союзы на таких условиях, где вам не придется ждать милости от господ высокомерных, а сами вы самостоятельно будете решать свою судьбы. Вот что я вам предлагаю! Полноправное товарищество, союз трех городов во всем, и в беде, и в процветании.

Бегающие глазки Полоза вдруг остановились и уставились на меня холодными ледяными огоньками.

— Говоришь ты красиво, посадник, а на деле как это будет выглядеть?

В этот раз Калида его все же поправил.

— Не посадник, а консул! — Он провел жестким взглядом по лицам бояр. — Пора уж запомнить.

Оба гостя соглашающе закивали, мол извиняйте хозяева, учтем. Даю им пару секунд прочувствовать свою вину и продолжаю.

— Никто за других за просто так воевать не будет! Это, надеюсь, вы понимаете? Поэтому я вам и предлагаю взаимовыгодный союз. Условия не обременительные. Для начала ваши города присылают по шестьдесят человек в общесоюзное войско. Дают средства на их вооружение, обучение и кормление. Эти люди воюют под моим командованием, а в случае угрозы как Ржеву, так и Старице не только они, но и все Тверское войско приходит вам на помощь. Силу же моего воинства вы видели этой весной. Думаю, было убедительно.

Глаза Старицкого боярина немного потеплели, и в них блеснула торгашеская хитринка.

— Ежели наши люди будут воевать, то нам бы тож следовало решать, когда, с кем и где?

Такой разговор уже другое дело, и я позволяю себе улыбку.

— Разумно! Это можно обсудить. Могу предложить вам два места в Тверской боярской думе. Что скажите?

— Два из тридцати, не маловато?

Я не могу сдержать усмешку.

«Как на рынке ей богу!»

Меня раздражает начавшаяся торговля по мелочам, но я терпеливо изображаю понимание.

— Этот вопрос оставим открытым, сначала надо прийти к общему решению.

— Вот, вот! — Неожиданно подал голос притихший было Федор Еремеич. — Ты за себя Иван Тимофеич говори, а мне надоть с обществом посоветоваться. Да и князя Ярополка не худо было бы спросить.

«Оп ля, вот это номер!» — Чуть не вскрикиваю вслух и, прерывая гостя, грозно хмурю брови.

— А вот это ты зря, Федор Еремеич! Ежели бы я искал союза с князьями вашими, то я бы с ними и договаривался. — Для убедительности повторяю. — С ними, а не с вами!

— Это как же?! — Они выпалили это оба почти синхронно и, смутившись, замялись. Пару секунд спустя продолжил все же Полоз.

— Без князей то как? Они ведь и осерчать могут.

Осуждающе покачав головой, я начинаю втолковывать им по новой.

— Тверь заключает оборонительно-торговый союз со Ржевой и Старицей. При чем тут князья? Их дело воевать с врагами города, вы им за то деньги платите, а с кем городу дружбу водить и с кем торговать, не их дело, то дело общества. Правильно?!

— Так-то оно так, — нервно начал мять бороду Ржевский боярин, — но у Ярополка норов горячий. Узнает, что кто-то за его спиной интриги плетет, не снесет. Суд у него скорый.

Вижу, гости мои побаиваются новых начинаний, и запускаю последний аргумент.

— Что ж, выбор у вас не богат. Можете, как и прежде позволять своим князьям вертеть вами как им заблагорассудится, да доить вас как коров на выпасе, а можете, как и мы власть княжескую ограничить, да управление городом в свои руки взять.

Хоть ничего из сказанного мы еще не сделали, а только собираемся сделать, все равно мои слова задели гостей за живое. Вижу, и хочется им, и колется, но сегодня все равно твердого решения с них не получить. На всякий случай для более успешного усвоения всего мною сказанного вбиваю решающий гвоздь.

— А ежели князья ваши мирно не захотят вопросы решать, то мы можем им руки-то враз укоротить.

Выхожу на крыльцо и утираю со лба пот. Разговор был тяжелым, и я просто взмок в душной избе. Полного согласия добиться не удалось, но принципиального понимания все же достигли.

«Ничего, не все сразу, — успокаиваю я себя, — главное, что лед тронулся. Эти двое уже точно на моей стороне, а там больше будет. Вернутся домой, потолкуют со своими, и ростки дадут всходы».

Вслед за мной на крыльцо вышел Калида. Поправив повязку на груди, он облокотился на перила.

— Не пойму, чего ты вцепился-то в них. Четыре взвода, не так уж и много! У нас такой приток народу, что после зимней ярмарки мы и сами с легкостью столько поднимем. — Он подумал и добавил. — А может и больше, ежели денег хватит. Желающих служить хоть отбавляй.

Посмотрев ему прямо в глаза и увидев, что он не шутит и действительно не понимает, объясняю:

— Ты пойми, тут дело не в количестве взводов, хотя и они не лишние, тут дело в стратегии. Тверь — это всего лишь город. Один город из сотен в земле Русской. Пусть мы даже добьемся того, что он станет самым богатым и сильным, но все равно это всего лишь один город. А вот три города, пусть два из них так, почти деревни — это уже союз. А союз городов звучит совсем по-другому! Это образ, идея, к которой возможно захотят присоединиться другие города. Понимаешь?

Прищурившись, Калида хмыкнул в ответ.

— Высоко метишь, консул!

— А то! — Рассмеявшись, хлопаю его по плечу. — По-другому и возиться не стоит!

Калида без всякой улыбки утвердительно кивнул, словно бы он только что в очередной раз сверился — по одной дороге мы с ним идем или нет. Затем он выпрямился и взялся за ручку двери.

— Пойду прослежу, чтобы гости наши не заплутали.

Он скрылся за дверью, а я, взглянув на солнце, прикинул, что пора уже и на причал. Сбежав по ступенькам, сворачиваю за угол и с разгона чуть не сшибаю с ног Иргиль.

Пытаюсь не дать девушке упасть, и рука рефлекторно ложится ей на талию. Ладонь чувствует тепло ее тела, губы почти касаются лица, под тонкой тканью вздымается девичья грудь. Этот миг, как искра, вспыхивает влечением, и понимая неловкость момента, я резко отпускаю ее.

Иргиль насмешливо кривит губы.

— Неужто обжегся об меня, консул?

«Вот ведь язва!»

Мысленно восхищаюсь ее колким язычком и с удовольствием всматриваюсь в смеющееся лицо. Девушка бесспорно похорошела за это время. По меркам двадцать первого века она легко могла бы потягаться за звание мисс мира, но здесь такая красота поклонников не находит. Жесткое, словно вырезанное из металла лицо с острыми скулами и почти черными пронизывающими глазами скорее отпугивает, чем притягивает. Черные остриженные по-мужски волосы, узкие мальчишеские бедра и плоская, едва заметная грудь тоже не добавили бы ей воздыхателей, даже если бы все вокруг вдруг престали считать ее ведьмой.

Мне же она нравилась всегда, даже когда напоминала старика-лесовика в своих меховых обмотках.

С трудом отрываю от нее взгляд и, пытаясь сгладить неловкость, говорю первое что приходит на ум.

— Здравствуй, Иргиль, ты как здесь?!

— И тебе не хворать, консул. — Она по-прежнему не сводит с меня своих пронизывающих глаз. — Да вот, к товарищу твоему иду, повязки сменить. Сам ведь он не придет, ему видите ли недосуг ерундой-то заниматься.

Девушка ведет себя свободно и абсолютно уверенно, с какой-то даже ноткой насмешливого превосходства, а я, наоборот, чувствую непривычную для себя скованность.

Это меня немного злит, и пытаясь перевернуть ситуация, я пробую пошутить.

— Среди бела дня на площади, у церкви! Не боишься в одиночку-то ходить?!

В ответ Иргиль нахмурила брови, показывая что шутка не удалась, и с вызовом усмехнулась.

— А чего мне бояться, ежели здесь каждая собака считает меня твоей полюбовницей. Кто ж посмеет тронуть хозяйскую игрушку!

Она произнесла это без всякого стеснения, горделиво вскинув голову и провоцируя меня. Это ей явно удалось, потому что мне вдруг захотелось тоже задеть ее.

В такие минуты я в карман за словом не лезу и подкалываю ее с легким смешком.

— Так может, люди не зря болтают?! Может, они в потайные помыслы твои заглядывают?

Лицо Иргиль вмиг становится серьезным, и на вскинутом мне навстречу лице появляется не женская решимость.

— А ты спроси! Спроси прямо, коли интересно, я от тебя желаний своих прятать не стану.

Где-то внутри меня завопил здравый рассудок:

«Ничего не спрашивай, просто вежливо улыбнись и уходи!»

Я и сам знаю, что не надо связываться с этой женщиной, уж слишком эта связь будет скандальной и отразится на моей репутации, но ничего не могу с собой поделать, я хочу ее. И дело вовсе не в недостатке секса, его-то у меня как раз хватает. Со стоящей сейчас напротив девушкой совсем другое. Она заводит меня одним только своим видом. Пока не вижу ее, так вроде и ничего, а вот как взглянет на меня своими глазищами, так во мне аж закипает все.

Здравые мысли проносятся в голове одна за другой, но я уже знаю, ничего не поможет, я уже шагнул в пропасть. Слышу свои слова будто со стороны.

— Так ты хочешь или нет?

И ее ответ вместе с протянутой открытой ладонью.

— Хочу!

В маленькое оконце брызнул солнечный свет, заставляя меня окончательно проснуться. Не поднимая головы, смотрю на обхватившую меня тоненькую девичью руку.

«Иргиль!» — Радостно вспыхивает в сознании, возвращая к бурным событиям минувшей ночи. Поворачиваю к ней голову и натыкаюсь на распахнутые черные глаза.

— Тебе пора! — Звучит ее голос. — Тебя уже ждут!

Приподнявшись, смотрю на нее сверху. Даже сейчас, с утра, с всклокоченными волосами она безумно хороша. Может даже еще красивее, чем обычно, потому что сейчас она впервые выглядит по-женски беззащитной.

Эта мысль вновь будит во мне желание, но в этот момент раздается осторожный стук в дверь. Так стучат, когда хотят привлечь внимание и боятся этого делать одновременно.

На губах Иргиль появляется улыбка.

— Я же говорила, тебя уже ждут.

Хочется спросить «откуда ты знала», но я останавливаю себя. Глупо спрашивать об этом ведьму.

Поднимаюсь и улыбаюсь ей в ответ.

— Ладно, не буду пытать тебя, что там за наглец, а пойду открою.

Натягиваю рубаху и, подойдя к двери, откидываю щеколду. В открывшуюся щель вижу конопатый нос какого-то парня.

— Калида велел сказать. Приходи, дело срочное!

На это в голове вспыхивает только одна мысль:

«Все уже знают! Вот деревня!»

Пацан ответа не ждет. Спрыгнув с крыльца, он уже скрылся в кустах, а я все еще стою в дверях. Очарование ночи закончилось, и наступил обычный прозаический день. Что сказать сейчас Иргиль, и как нам быть дальше?! Это те вопросы, на которые не хочется отвечать, потому что на них нет простых ответов.

Возвращаюсь в комнату. Иргиль уже встала. На ней тонкая исподняя рубаха, сквозь которую просвечивает ее обнаженное тело. Она протягивает мне мою одежду.

— Одевайся и иди! Не говори ничего и о нас голову не ломай, все сбудется так, как того пожелает судьба.

Сейчас она уже не такая, какой была минуту назад, сейчас на ее чертах уже вновь застыла та жесткая маска человека, который всегда готов к самому худшему.

Беру одежду, молча одеваюсь, и уже в дверях оборачиваюсь к ней.

— Я вернусь, как только смогу.

В ответ на ее губах появляется легкая усмешка, от которой мне ничуть не становится легче. Захлопываю дверь и, слетев с крыльца, направляюсь к воротам острога. Шагаю быстро, но свернув на соседнюю улицу, резко останавливаюсь.

Чуть впереди, прислонясь спиной к забору, стоит Калида.

С одного взгляда понятно — мог бы дойти сам, но предпочел послать мальчишку. Это такое у него проявление субординации, не захотел ставить меня в неловкое положение.

«Тоже мне дипломат!» — Беззлобно ворчу про себя и направляюсь к нему.

Тот как ни в чем ни бывало здоровается и тут же докладывает.

— Помнишь того дана, что Иргиль выходила? Ты еще его с Путятой в Ревель отправил?

Вопрос праздный, конечно я помню, как в начале лета послал Эрика Хансена вместе с купцом Путятой Заречным в Ревель, дабы товар наш там показали, да провентилировали общую обстановку. Какие настроения у датчан и все ли довольны заключенным год назад договором с тевтонами. В неизбежных будущих столкновениях с Орденом такой союзник, как король Дании, оказался бы не лишним.

Поскольку вряд ли Калида сомневается в моей памяти, я не отвечаю, а просто требую продолжения.

— Ну и…?!

Мрачный взгляд Калиды в ответ.

— Так вот вернулся он…

Короткая пауза, чуть не заставившая меня взорваться, и весьма выразительное продолжение.

— Один! Говорит, что Путяту, всех людей его и товар епископ Дерпта задержал. Всех наших в железа заковали, а дана отпустили. Думали, у них останется, а он вишь сбежал да к нам воротился.

Последние слова он уже договаривал на ходу, потому что я, не дожидаясь конца рассказа, развернулся и зашагал к причалу. Не отставая, Калида как ни в чем ни бывало продолжил.

— Лодка и стрелки ждут. Вчера я их отпустил, чего им зря дожидаться, коли ты все равно не придешь, а с рассветом все уже на причале.

В полном составе дума собралась лишь к обеду. За это время я успел опросить Эрика. По его словам, получалось, что причин для нападения не было. Они даже в Дерпт не заезжали. Караван остановили кнехты епископа и привели в город. Там предъявили, будто транзитная пошлина не уплачена, а когда Путята стал спорить, то на него с кулаками кинулись. Наши люди вступились, тогда досталось уже всем. Били без разбору, а когда натешились, то заковали в железо, да в подвал уволокли.

Мысли мои крутились вокруг двух вопросов. С какого перепуга епископ беспредельничает, и что с этим теперь делать?

«Путята Заречный, — размышлял я, — член созданного мной Тверского торгового товарищества, и стало быть, я за него несу ответственность. Сейчас и в Новгороде, и во Ржеве, а может и в Ревеле с интересом замерли, чем же Тверь ответит? Разговоров обо мне много ходит разных, и этот случай может стать той лакмусовой бумажкой для всех, кто еще сомневается присоединяться к союзу со мной или нет. Ежели с нашим товариществом можно подобное вытворять, то грош нам цена».

Сейчас бояре уже собрались, а я по-прежнему, словно зверь в клетке, меряю шагами горницу. Правильного решения до сих пор нет, а его надо обязательно найти, прежде чем выходить к совету.

«Зачем я послал их в датский Ревель? — Начинаю рассуждения по новой. — В поисках союзника, потому что не верю в искренность договоренностей между Датской короной и Орденом. Кто сейчас король в Дании? По-моему, Вальдемар II, и он же был королем, когда меченосцы оттяпали у Дании северную Эстляндию вместе с Ревелем. Пусть сейчас, по увещеванию папы и ради создания Ливонского ордена, эти земли датчанам вернули, но все равно, до сих пор король Дании отдает Тевтонскому ордену треть от своих Эстляндских доходов, а это унизительно. По мне, так он должен относится к своим нынешним тевтонским друзьям с большим подозрением, и эту версия я обязан был проверить».

Останавливаюсь и со злостью спрашиваю самого себя.

«Ну что, проверил? — И с не меньшей злостью отвечаю. — Проверил! Я был прав! Эрик говорит, что наместник Датской короны в Ревеле ярл Густав Харреманд после седьмой кружки эля брякнул, что с радостью бы подсыпал говнеца тевтонам, но… Понятно, побаивается, как бы ему самому не накидали».

Понимаю, что надо оставить эти ненужные сейчас рассуждения и сосредоточиться на главном. Что предпринять для освобождения моих людей? Тут важно понять, для чего господин епископ это сделал, и варианта всего два: либо жадность затуманила ему мозги, и он польстился на чужое добро, либо ему не понравилась моя дипломатическая активность. Первое, маловероятно, ибо товара у Путяты было немного. Чуть железа, чуть сукна, в общем мелочь! Тогда второе, и это уже более серьезно. Через год они начнут войну за Псков, и епископ Герман, да и вся семейка Буксгевденов сыграет в нем не последнюю роль. Значит, хозяин Дерпта попросту щелкнул меня по носу, мол куда ты лезешь со свиным рылом, да в калашный ряд. И что дальше?! Не воевать же с ним из-за этого?!

«А почему нет! — Замираю осененный идеей. — Просто надо не упираться в страшное слово, а оперировать мерками нынешнего времени. Господин епископ что сделал? Если абстрагироваться от всего нематериального, то он нанес мне финансовый ущерб. То есть, если я отвечу ему тем же и на деле покажу, что размер потерь может быть таким, что епископату Дерпта реально придется с протянутой рукой пойти по миру, то он, теоретически, должен задуматься. Пусть размышляет, стоит ли оно того?! Может, проще будет договориться и вернуть этому русскому его людей и товары, чем терпеть громадные убытки…»

Чувствуя, что на верном пути, я вновь зашагал из угла в угол.

«И ведь для этого не надо идти войной и брать Дерпт штурмом! Нужно совсем другое!»

Обрадованно сжимаю кулаки и, выдохнув, выхожу в главную залу. Бояре уже сидят по лавкам. Видно, что собирались в спешке, многие не успели нацепить на себя все положенные им по рангу цацки.

Прохожу и сажусь на председательское место. По ведению собрания с прошлых времен ничего не изменилось. Роман Радимич остался на своем посту, и сейчас, дав мне занять место в кресле, он торжественно провозгласил.

— Консул и боярская дума собрались. Кто желает слово молвить?

После слов ключника повисла глубокая тишина, никто высказываться не торопится. Наконец, с места выкрикнул Еремей Толстов.

— Нам ссориться с ливонцами не с руки. У них сила, не нашей чета! Путята сам виноват, какого рожна он туда поперся! Прибылей захотелось, вот пусть теперь сам и хлебает.

Этого боярина я помню, он из ближников Якуна. Бросаю на него оценивающий взгляд, а в голове уже прокручивается оценка.

«Скорее всего, он не свои мысли выдает, а просто озвучивает чужое решение. Якуну-то сейчас самому высовываться не с руки, а напакостить мне видать очень хочется».

По наступившей вновь тишине и опущенным лицам вижу, что боярин огласил мнение не только Якуна, но и большинства думы.

В подтверждение этого поднялся Лугота и, ни на кого не глядя, произнес:

— Раз уж для Путяты и людей его мы сделать ничего не можем, то предлагаю хотя бы семьям их собрать во вспоможение. Кто сколько может, а для жены Путяты, — тут он глянул на меня, — можно и с казны товарищества пенсион назначить.

«Молодцы! — В сердцах мысленно крою бояр. — Я тут голову сломал, как мужиков из беды выручить, а они, умники, уже все решили. От худой молвы откупимся, а эти пусть пропадают, сами виноваты! Молодцы, нет слов!»

Поднимаюсь и, глядя в глаза тысяцкому, начинаю говорить:

— Денег семьям мы, конечно, соберем, в беде не бросим, но людей наших из застенков мы этим не вытащим. Вы, бояре, в праве любое решение принять и можете во всех бедах Путяту винить, но я, как консул Твери, вот что вам скажу. Я своих людей в беде не бросаю! Виноваты, не виноваты, в этом мы потом разберемся, когда они уже здесь будут, в Твери и в безопасности. А сейчас в первую очередь я должен всех тверичей домой вернуть!

После моей речи бояре притихли, сидят как оплеванные, а во мне злое торжество взыграло.

«Так вам и надо, а то зажрались тут, жопу не хотят оторвать!»

Первым из почтеннейшего собрания пришел в себя Острата.

— Так мы ж разве против, токма как это сделать-то?! Ты, консул, ежели знаешь, так скажи обществу!

В пику ему тут же выкрикнул Еремей. Он встал и с трагическим лицом по театральному развел руки.

— Это что же, консул нас на войну с ливонцами подбивает?! — Он обвел взглядом лица сидящих бояр. — Да в своем ли он уме?! Не будет на то нашего одобрения!

Вижу, что почти все поддерживают Еремея, а на морде Якуна написано ехидное торжество.

«Рано радуешься!» — Мгновение упиваюсь этой картиной, а потом заявляю твердо и уверенно.

— Ни на какую войну я народ Твери не подбиваю, а людей наших из плена все же верну. — Повышаю голос, чтобы до каждого сразу дошло. — Лишь своими силами, без вашей помощи и ополчения Тверского. Прошу лишь вашего разрешения на дело правое.

Тишина тут же взорвалась множеством голосов.

— Это как же!

— Беду он на нас накличет!

— Пущай идет, ежели сам-то, авось и получится!

Призывая к тишине, поднялся тысяцкий.

— Не расскажешь обществу, чего затеял? — Он уставился на меня вопросительным взглядом, но я в ответ лишь отшутился.

— Ежели расскажу, то и вы в ответе будете, оно вам надо?!

Лугота, как и все здесь, понимает, что я могу исполнить задуманное, никого не спрашивая, но разрешение все же прошу. Значит, хочу, чтобы все было по закону, без урона боярской думе. А это проявление уважения и дорогого стоит.

Хмыкнув в усы, он обернулся к сидящим боярам.

— Думаю, надо уважить консула и дать ему возможность проявить себя во славу города.

Его тут же поддержал Острата.

— А что?! Пущай идет, бог ему в помощь!

Многие в думе покосились на Якуна, и тот неожиданно кивнул своим, мол соглашайтесь. Одобряющий гул тут же усилился, а по кривой усмешке Якуна, я догадался чем вызвана его внезапная поддержка. Конечно же надеждой, что тевтоны свернут мне шею, и я навсегда сгину где-нибудь в болотах Ливонии.

Взвод стрелков идет по лесной тропе, вытянувшись цепочкой. У каждого за спиной ранец, величиной с гору. Ранец вместо обычного мешка, да и вся экипировка — это мое слово, претворенное в жизнь.

Заправленная в штаны рубаха, короткие сапоги на толстой кожаной подошве, все из застиранного зеленого сукна с коричневыми и серыми пятнами. Арбалет в руках, на поясе широкий тесак, к ранцу сверху приторочен войлочный плащ, а с обоих бортов по колчану с арбалетными болтами. Сами ранцы забиты сухарями, вяленым мясом и гранатами. Вернее, пустыми керамическими и стеклянными шарами. Горючую смесь несут отдельно в медных канистрах.

Впереди, в шагах в пятистах, идет отделение разведки, сзади арьергард. Я шагаю в голове основной группы, за плечами у меня такой же рюкзак, как и у всех. Поклажа тяжела, но я к походам привычный. С детства отец меня таскал, а в последнее время я уже сам, как глава краеведческого клуба, водил ребят по местам боев Великой Отечественной.

Единственный, кто сейчас идет налегке, так это сопящий мне в спину Калида. Ему я попросту запретил тащить хоть что-то тяжелое. Он после ранения, и у меня вообще была мысль оставить его в Заволжском, но он уперся как баран, пойду и все. Куранбаса тоже здесь. Идет замыкающим. Я знаю, он лес терпеть не может, поэтому его также брать не хотел, думал уважить, ан нет.

Вспомнилось, как я вызвал его перед самым выходом и говорю — будешь старшим в поселке, пока я отсутствую, а он мне в ответ.

— Не можно так! Ежели ты идешь, то и Куранбасе надо идти!

Сказал, как само собой разумеющееся, развернулся и пошел, не дожидаясь моей реакции. Я поначалу было осерчал даже, а потом плюнул. Может оно и к лучшему. Они с Калидой мои ангелы хранители, можно сказать, талисманы удачи. Пока они со мной, я твердо верю — со мной не случится ничего плохого!

«Вера, дело хорошее, — прерываю свои отвлеченные рассуждения, — а холодный рассудок прежде всего!»

Отрываюсь от лезущих в голову мыслей и прикидываю весь пройденный маршрут.

До Ржевы, а следом и до Торопца шли по торной дороге. С Торопца на Дерпт двинулись уже через лес, обходя жилые места. С той развилки идем уже четвертый день и, следовательно если не заплутали, то должны уже быть где-то вблизи владений Дерптского епископства.

В том, что идем правильно, я практически уверен, и это не излишняя самоуверенность, а трезвая оценка. Во-первых, я держу в уме карту, и путь наш почти строго на северо-запад идет четко по высотам водораздела. Так что, это первый ориентир. Второй, как ключевые отметки, города Великие Луки и Псков. Они остались соответственно к западу и к северу. Дальше, вдоль западного берега Чудского озера, тут уж не потеряешься. Вот и получается, что Дерпт должен быть уже совсем рядом.

Идущий впереди меня стрелок притормозил и настороженно поднял вверх руку. Колонна замерла. Я ничего подозрительного не слышу, но не доверять такому парню, как Кузьма Птаха, у меня нет оснований. Он потомственный охотник, и у него, как у известного мультяшного персонажа, слух как у орла и нюх как у собаки.

Через пару мгновений уже и я слышу едва различимый шорох. Скорее всего, это гонец с дозора, но Калида все равно выходит вперед, заслоняя меня собой.

Еще миг напряженного ожидания, и на тропе появился наш стрелок. Обойдя Птаху, тот двинулся прямо ко мне. Поприветствовав, он на миг замялся, словно вспоминая заученную фразу, а потом выдал.

— Впереди все чисто, а к востоку, ближе к озеру, охотничья заимка. Там люди есть.

Переглянувшись с Калидой, я сурово взглянул на гонца.

— Проверяли, кто там?

— Нет, взводный сказал сначала вам доложить.

«Молодец Ванька! — Я мысленно похвалил Соболя. — Не зря я ему разведку доверил».

Вновь перевожу взгляд на Калиду.

— Скорее всего, местные охотники из эстов, но оставлять их там нельзя. Этих эстов хрен разберешь, то они с тевтонами режутся насмерть, а то зад им лижут.

Калида кивнул, соглашаясь, и скомандовал по цепочке.

— Привал. Костров не разводить, сидеть тихо! Ерш ко мне!

Пока Ратиша Ерш пробирался к нам, я успеваю подумать, что сейчас в этом сводном отряде собраны лучшие из лучших, и те, кто дома стояли над целым взводом, здесь командуют лишь десятком.

Пока я размышлял, парень уже протиснулся к нам и Калида встретил его приказом.

— Бери свой десяток и за мной, поклажу всю здесь оставите, пойдем налегке.

Прежде чем двинуться, он повернулся ко мне.

— Вместе с десятком Соболя зажмем их так, что никто не уйдет, сколько бы их там не было.

Молча соглашаюсь с ним, но напоследок все же даю указание.

— Постарайтесь всех взять живыми, у меня тут идея появилась.

Что-то типа шалаша из еловых лап накрывает выкопанную в песке землянку. На натянутой между деревьями бечевке сушится выловленная рыба. Чуть дальше, за соснами, полоска пляжа и синева озера.

«Вот такая она, эстонская заимка!» — Ворчу себе под нос и подхожу к трем лежащим у сосны эстам. Руки у всех троих связаны за спиной, а в глазах застыл страх и ожидание.

Присаживаюсь на корточки у самого старого из них. Волосы седые, куцая бородка, на вид так около пятидесяти. Двое других подростки, явно его дети. Не догадываясь, что я их понимаю, старший шепчет молодым.

— Будут бить, пытать, терпите и про хутор ни слова. Мы уже не жильцы, так хоть Матра, да сестры ваши выживут.

Поймав бегающий взгляд эста, чуть усмехаюсь.

— У меня другой план. Вы помогаете мне, я не трогаю ни вас, ни ваших женщин.

В глазах старика вспыхнул настоящий ужас, и думаю, до него даже не сразу дошел смысл услышанных слов, так его поразило мое знание языка.

Даю ему пару секунд, чтобы прийти в себя. На испещренном морщинами лице по-прежнему стоит страх, перемешанный с удивлением, а хриплый голос звучит нервно и испуганно.

— Ты эст, что ли?!

В ответ отрицательно машу головой и продолжаю по-эстонски.

— Нет, но это сейчас неважно. Мое слово верное, можешь не сомневаться.

До пленника, наконец-то, дошло мое предложение, и в тоне его вопроса зазвучала надежда.

— Чего ты от нас хочешь?

— Немного! — По-прежнему держу на губах радушную улыбку. — Проводник нужен — раз, письмо отнести епископу Герману — два, и слух кое-какой в Дерпте пустить — три. — Расплываюсь в улыбке еще шире. — Вот видишь, сущий пустяк.

Эстонец какое-то время молчит, а потом поднимает на меня взгляд.

— Я согласен. Письмо в Дерпт отнесу сам и на рынке растолкую, что скажешь, а дети мои проводят вас куда требуется. — В его глазах вспыхивает затаенное ожидание, перемешанное с хитринкой.

Смотрю на него в этот момент и диву даюсь.

«Ну как ребенок, ей богу! Неужели он думает, что я ему поверю на слово! У него же на лбу аршинными буками написано — кинем этих дураков русских, как только развяжут».

Не спуская с него глаз, снимаю с лица добродушное выражение.

— Не глупи, придурок, детей своих пожалей!

Эст вздрагивает, как от удара, и шепчет быстро, почти про себя.

— Курат! Защити меня Уку-отец небесный от зла темного!

— Нет, — обрываю его причитания, — не защитит!

Бледно голубые глаза эста упираются мне в лицо, и впервые в них зажигается решимость.

— Говори, чего надо сделать, все выполним!

Я вновь отрицательно качаю головой.

— Это уже лучше, но все-равно не то! Сделаем вот как! Вы отведете нас на свой хутор и там я тебе скажу, что надо будет сделать и куда нас проводить. Женщины ваши останутся в заложниках. Сделаете все как надо, никого не трону. Ни баб твоих, ни дом, ни скотину, и даже деньжат еще подкину, а ежели обманешь, то не взыщи, сожгу всех вместе с домом.

Мужик вновь вздрогнул, лицо его закаменело, но я не даю ему уйти в отказ.

— Мое слово твердое, можешь верить. Зовут меня Иван Фрязин, я консул города Твери. До тебя и твоей семьи мне дела нет, у меня свара с епископом Германом, и только с ним.

Эст все еще мнется, и я пускаю в ход самый суровый аргумент.

— Откажешься, будем пытать. Ты может и выдержишь, а они? — Перевожу взгляд на перепуганные лица парней. — Они-то выдержат?!

Вижу, все, мужик сломался! Кто же своих детей сам на пытку пошлет. Он еще сомневается, и его взгляд мечется с меня на сыновей. Помогаю ему принять правильное решение.

— Верь мне! Мое слово нерушимо! Сделаете что прошу, останетесь и живы, и в прибытке.

Эти мои слова ломают упорство эста, и он шепчет пересохшими губами.

— Хорошо, все сделаю!

«Ну вот и отлично!» — С этой мыслью поднимаюсь и киваю Калиде.

— Одного развяжи. Сегодня будем ночевать под крышей.

Я столько времени потратил на этого эстонца не только для того, чтобы передать письмо епископу Герману. В будущей игре, если она затянется, то мне понадобится верный проводник, отлично ориентирующийся в местных лесах. И еще, ежели сам епископ Герман окажется уж очень несговорчивым, то потребуется надавить и на все семейство Буксгевденов.

Почесав затылок вспоминаю свой университетский реферат о войне Ливонского ордена за Псковское наследство.

«У нашего друга епископа Германа точно есть два брата. — Мысленно перелистываю страницы своего студенческого курсовика. — Первый, Альберт — епископ Риги, до него мне не дотянуться. А вот второй, кажется, Теодорих, будущий командующий Ливонским рыцарством. Этот где-то тут обретается. — Напрягаю память, и она не подводит. — У него поместье недалеко от Дерпта, в окрестностях городка Оденпе. Называется оно еще как-то странно. Медвежья голова, кажется».

Немного подумав, вспоминаю еще одну подробность. Этот самый Теодорих женат на сестре князя Ярослава Владимировича Псковского.

Решаю, что эта часть мне уже ни к чему, а вот информация про поместье очень даже кстати. Отыскать, если понадобится, поместье Медвежья голова где-то под городком Оденпе для эстонца, знающего здешние места, думаю, проблем не составит.

Свет заходящего солнца еще пробивается сквозь кроны вековых сосен, освещая лица сидящих напротив меня парней. Расчистив ладонью песчаную землю, я рисую на ней извилистую линию.

— Это река Эмайыги. — Поднимаю взгляд и вижу, как, ломая язык, ребята пытаются повторить за мной. Чуть усмехнувшись, прекращаю их мучения. — Отставить! Название для нас не важно.

Далее рисую кружок на правом берегу.

— Здесь, на вершине холма, монастырь! — Черчу внутри первого еще один кружок поменьше. — Это цитадель, кремль по-нашему, и дом епископа.

Затем заштриховываю южный и западный склоны.

— Здесь городские посады, а еще южнее огороды и поля. Делаю еще пару штрихов со стороны реки. — А вот тут, с восточной стороны, монастырская стена выходит к самому берегу.

Осмотрев свой план, втыкаю палку к северу от круга.

— Мы тут! — Обвожу взглядом сосредоточенные лица. — Сегодня ночью мы постараемся устроить нашим германским друзьям световое шоу.

Никто, конечно же, меня не понял, и я поясняю уже конкретно.

— Как стемнеет, ты, Ерш, со своим взводом проходишь вдоль реки и, в тихую поднявшись на холм, закидываешь за стену с пару десятков снарядов. Сделав все быстро, уходишь, как и пришел.

Перевожу взгляд дальше.

— Ты, Соболь, обходишь холм с другой стороны вот сюда, к воротам. — Рисую стрелку к южной стороне большого кружка. — Прячетесь между домами и держите ворота на прицеле. Как начнется пожар, из ворот появится стража. По возможности выцеливаете конных рыцарей, а нет, так и пешие кнехты сойдут. Отстрелявшись, тут же уходите! В бой не вступать, а если вам сядут на хвост, то вот здесь, — ставлю жирную точку на западном склоне, — вас прикроет взвод Птахи.

Бросаю взгляд на Кузьму.

— Тебе все ясно?

Тот кивает, а я добавляю.

— Как сделаете дело, сразу же возвращаетесь обратно, в исходную точку. Чтобы не заплутать в темноте Птаха возьмет с собой старика эста, а остальные сыновей. Они все леса вокруг города знают, как свои пять пальцев. К рассвету собираемся здесь, а дальше уже по обстоятельствам.

Диспозицию раздаю не с бухты барахты. Мы с Калидой сегодня провели разведку, посмотрели на город издали, с разных сторон. Высмотрели, что стена над речным обрывом низкая и крыши домов за ней впритык. Там пятикилограммовый снаряд даже руками легко можно перебросить через стену. По другому краю, с севера и с запада, лес почти вплотную подходит к пригороду, и оттуда легче всего пройти к воротам незамеченными.

Отпустив парней отдохнуть до захода, сам я откинулся спиной к сосновому стволу и прикрыл глаза. Через полуприкрытые ресницы вижу, как рядом присел Калида. Посидев с минуту в тишине, он начал словно бы невзначай.

— И ты думаешь, что после такого наезда епископ струхнет и отдаст наших? — Он в сомнении покачал головой. — А ежели нет? Если он в ответ своих кнехтов на Тверь отправит?! Кабы беды не накликать!

Открыв глаза, внимательно смотрю на него и решаю не темнить.

— На все воля божья, но я думаю, струхнет! Не с первого раза, конечно, сначала попытается нас изловить, усилит охрану и прочее, а вот когда поймет, что все тщетно, вот тогда… — Делаю многозначительную паузу. — А на Тверь?! Пошто епископу Герману на Тверь ополчаться?! Тверь — малый городок за полтыщи верст отсюда, он о нем и слышать не слыхивал. Если все пройдет по плану и потерь у нас не будет, да в плен никто не загремит, то к утру они никакого врага в округе не отыщут. Кому претензии-то предъявлять?

Калиду не так просто сбить с толку, и он сразу же находит изъян в моей логике.

— А письмо?! Ты же сам письмо с требованием отправил епископу.

Усмехнувшись, я легко парирую его довод.

— Да, эст послание мое отнес и страже у ворот передал, и что…? В нем я ничего конкретного не писал, а лишь то, что земля будет гореть под ногами у того, кто посягнул на имущество и жизнь соседа своего, и пока грешник не исправится, не выпустит ни в чем не повинных людей, не будет ему покоя. Думаю, епископ его уже порвал и в печь бросил. С утра он о нем вспомнит и догадается от кого послание, но для начала войны бог знает с кем и черт знает где, этого маловато. Тем более, что будущей весной Буксгевдены планируют возглавить поход на Псков, хотят посадить там князем своего шурина Ярослава Владимировича. Значит, с зимы начнут собирать рыцарей. Для этого нужны деньги! Убытки и непредвиденные расходы им сейчас ох как не в жилу.

Прищуренный взгляд Калиды зыркнул в мою сторону.

— Про Псков-то придумал али истинно ведаешь?

— Истинней не бывает! — Улыбаюсь ему в ответ, а про себя успеваю подумать.

«Куда уж точнее, если об этом уже в летописи прописано!»

Ночной город в этом времени не то, что в нашем. Он даже чернее чем сама ночь, ни одного огонька. На фоне темного безлунного неба я с трудом могу выделить очертания башен и стен Дерпта.

Отсюда, с края леса, видны лишь окраинные домики, да и то потому что они совсем рядом и свежекрытые соломенные крыши отсвечивают даже в полной темноте.

Пригнувшись к самому уху Куранбасы, шепчу ему, тыча в сторону кустов стоящих где-то на полпути до ближайших домов.

— Там за ними дорога! Пусть стрелки Птахи раскидают по ней ежей и проследи, чтобы позицию заняли верную.

Тот исчез в темноте, а я подумал, что если мы с Калидой разглядели все верно, то от замка в этом направлении это единственный путь пригодный для конницы.

«Кавалерия наверняка поспешит перехватить отступающего из города врага, — еще раз утверждаюсь в своем плане, — и пойдет она здесь, другой дороги нет».

На этот случай я и приказал заготовить импровизированных ежей. Три отточенных кола накрепко связанных посередине.

Вспомнив о них, я усмехнулся.

«Танк не остановит, но лошадь налетев на него в темноте точно шарахнется в сторону, либо на дыбы вскинется. Лучшей мишени не придумать!»

Прислушиваюсь, с другой стороны города раздались глухие хлопки.

— Началось! — Считаю их один за другим. — Один, два, три…

После пятого разрывы пошли часто, и я сбиваюсь со счета. Взметнулись первые языки пламени, где-то разбужено затрезвонил колокол, раздались первые испуганные крики.

Пламя разгорается с каждой секундой, и на фоне пожара уже хорошо видны контуры стен и высоких башен. Горит восточный конец города, и разгоняемое ветром пламя уже вырвалось из-за стен и перекинулось вниз по склону на соломенные крыши посадов. Город взорвался криками людей, мычанием скота и бешеным лаем собак.

«Главное, чтобы не увлеклись! — Накатывает тревога. — Соболь парень отчаянный, но уж больно азартен. — Не позволяю нервам разгуляться и успокаиваю сам себя. — Там с ним Калида, он подстрахует если что».

Небо окрашивается заревом, и выход из города теперь почти просматривается. Еще пара мгновений, и я выдыхаю с облегчением. По двое, по трое, темные силуэты моих стрелков начинают вытекать из проулков. Все-не-все пока сказать не могу. Пытаюсь пересчитать, но тут становится не до этого. Из темной глубины города, явственно, доносится грохот копыт.

«Значит, не оторвались! — В напряжении сжимаю кулаки. — Ну ничего, сейчас мы их встретим!»

От крайних домов до леса шагов сто-сто пятьдесят, и это открытое пространство, которое надо преодолеть. В отсвете пожара теперь хорошо видна вытянувшаяся цепочка стрелков, бегущая под защиту ближайших деревьев.

Первый десяток всадников уже вылетел из темноты улицы и, заметив черные тени, рванулся вдогонку. Торчащие колья ежей они заметили слишком поздно. Захрипели вздыбленные кони, понеслась отборная ругань. Спешившиеся всадники начали растаскивать препятствие, и тут на них посыпались стрелы.

Мои парни ударили практически в упор, шагов с пятнадцати. Никто не промахнулся. Трое из тех, кто оттаскивали ежи, упали как скошенные, остальные, унося в себе арбалетные болты, бросились в стороны. Те же, кто удержались в седле, начали уходить обратно, но тут с города вырвалась еще группа всадников. В отсвете пожара заблестели кольца кольчуг, и мчащийся впереди всех рыцарь заорал на своих.

— Куда, трусы! За мной!

На миг он притормозил у видимой теперь преграды, но тут же бросил коня в обход. В это момент перед ним разорвался первый заряд. Горящая лужа зачадила черным дымом, и перепуганный жеребец взвился на дыбы.

Вставая во весь рост, стрелки Птахи, уже не таясь, начали закидывать всадников «гранатами». Один за другим глухо захлопали разрывы, и полоса огня с клубами жирного густого дыма отсекла ошалевших от неожиданности преследователей.

За черной пеленой мне их тоже не видно, но это уже и неважно. Взвод Соболя практически достиг леса, да и ребята Птахи организованно отходят к ближайшим деревьям.

— В лесу всадники нам не страшны! — Удовлетворенно хмыкнув, я двинулся на встречу со своими. Сбор здесь недалеко на поляне.

Выхожу к месту встречи и вижу бойцов Соболя. Они все уже здесь, тяжело дыша, переводят дух. Ищу взглядом Калиду и, найдя, выдыхаю с облечением — живой!

Подхожу к нему и стараюсь, чтобы мой голос звучал строго.

— Все целы?!

Тот подтверждающе кивает, и я уже довольно.

— Молодцы!

Тут же из темноты подтягиваются и стрелки Птахи. Последним, на поляну выходит Куранбаса.

«Хорошо, — мысленно одобряю поведение своего друга, — старший до конца прикрывает спины своих бойцов!»

Все в сборе, и я провожу взглядом по лицам стрелков.

— Отлично отстрелялись, парни! Господа рыцари запомнят эту ночь надолго!

В ответ вымазанные сажей физиономии засветились улыбками, а я командую.

— Все, уходим!

Остаток ночи двигались на север-запад, затем прошли по воде вдоль реки и только потом перешли ее вброд, на случай если преследовать будут с собаками. Дальше эстонец повел нас в обратном направлении и, только хорошенько запутав следы, разбили лагерь.

Еду не готовили, так пожевали в сухомятку, запили водой и, выставив дозоры, завалились спать. Я думал вырублюсь на целый день, но не тут-то было. Проснулся, солнце еще в зените, а сна ни в одном глазу.

Ворча, поднялся, прошел к ручью, напился, поплескал на лицо и вернулся. Смотрю из всех бодрствует только эстонец да я.

«У остальных, надо понимать, совесть чиста!» — Иронизирую про себя и присаживаюсь рядом с эстом.

Тот молча ворошит угли в крохотном костерке. Никто из пленников не привязан, но я уверен, они не убегут. Их женщины остались на хуторе под охраной, и что с ними будет, нарушь они договор, было убедительно показано сегодня ночью.

Несколько минут сидим в тишине, а потом эст вдруг спрашивает.

— И что дальше? — Не поворачивая головы, он словно бы и не ко меня обращается. — Когда нас отпустят?

Вместо ответа я сам задаю вопрос.

— Как зовут-то тебя?

— Эйвар. — Эстонец тяжело вздохнул. — Эйвар Сеппа.

— Да не вздыхай ты так! — Растягиваю я рот в улыбке. — Все будет хорошо! Сделаете дело и отпущу!

— Когда?! — Бесцветные глаза, не мигая, уставились на меня.

Вижу, мужик шутить не склонен, и говорю уже по серьезному.

— Это от вас зависит!

В глаза эста по-прежнему висит все тот же вопрос, и я поясняю.

— У епископа Германа в округе Дерпта есть личные владения? Хутора, фермы, еще что-нибудь?

Эйвар подтверждающе кивнул, и я спрашиваю вновь.

— Покажешь где?

Вновь утвердительный кивок, и я довольно хлопаю его по плечу.

— Ну вот видишь, ты стал на шаг ближе к дому!

Дальше вновь сидим молча, и я даже прикемарил чутка. Очнулся, весь лагерь уже на ногах. Потянулся, протер глаза, смотрю, Калида подходит. Присел на корточки рядом, спрашивает.

— Ночуем здесь или еще одна бессонная ночь предстоит?

Усмехаюсь, глядя ему в глаза.

— Еще, и не одна!

Поворачиваюсь к эсту, а тот все также ковыряется в костре, будто с нашего разговора прошла не пара часов, а пара минут.

«Да уж, недаром говорят, что у эстонцев время по-другому течет». — Хмыкнув, расчищаю перед собой место и толкаю того в бок.

— Эй, Эйвар, хватит бестолку палкой елозить, давай-ка набросай нам, где тут поблизости владения господина епископа.

Эст, все так же не торопясь, развернулся, с минуту молча смотрит на расчищенный кусочек земли. Вижу, Калида сейчас сорвется, и кладу ладонь ему на локоть, мол подожди. Еще с минуту ожидания, и Эйвар ткнул палкой в центр.

— Если здесь город, то вот сюда на закат лежат монастырские поля. — Палка прочертила извилистую линию. — Ниже по реке есть ферма господина епископа. — Он еще с минуту подумал и вновь тыкнул палкой. — А вот здесь, к югу, большое поместье его брата Теодориха.

«Отлично!» — Восклицаю про себя и бросаю взгляд на Калиду.

— Думаю, сделаем так. Сейчас выдвинемся поближе к городу, посмотрим, чем там дышит наш друг-епископ. Старика отправим потолкаться с народом, да заодно и слух пустить — за что напасть такая на горожан свалилась. Пусть знают, кто в их бедах виноват. Ежели, как я думаю, наших людей они не выпустили, то тогда разделимся на три отряда. Ты со взводом Ерша двинешься вниз по реке. Эстонский малец вас проводит. Найдете ферму, про которую старик говорил и спалите ее к чертям, а я с Соболем проведаю поместье брата, пусть все семейство ощутит боль утраты. Ну а Птаха останется следить за городом, если какой отряд выдвинется в нашем направлении, то даст знать.

Калида недовольно смотрит на меня, и я знаю, что его волнует. Опережая его, не даю ему возразить.

— Ратиша паренек сообразительный, но согласись, одного его отпускать нельзя. Молод еще, пригляд нужен, а за меня не волнуйся, — расплываюсь в ироничной усмешке, — за мной Куранбаса присмотрит.

Еще не рассвело, но небо над головой уже начало сереть. Шли всю ночь, и я слегка зол на старика эста.

«Мог бы и предупредить, что так далеко, хрен старый!»

В полумраке край леса оборвался слишком резко, открывая склон холма с колосящимся ржаным полем. Веду взгляд вниз — там крыши десятка деревенских домов.

«Так, а где же само поместье?» — Поднимаю глаза вверх и нахожу то, что искал.

Верхушку холма окаймляет добротная деревянная стена, а за ней виднеется второй этаж каменного здания, в одном окне которого непривычно светится окно.

— Оно? — Оборачиваюсь к эстонскому парню и получаю утвердительный кивок.

— Да! Это Медвежья голова.

«Раз Медвежья голова, то точно оно, — щерюсь в довольной усмешке, — под таким названием поместье Теодориха Буксгевдена вошло в летописи».

Нахожу взглядом Куранбасу.

— Ну что думаешь?! Сейчас начнем или следующей ночи дождемся?!

Половец поднял взгляд к сереющему небу, покрутил носом как собака, и выдал то, что я и так знал.

— Если в поместье воинов много, то оторваться днем будет труднее. — Он глянул на свою одежду в маскировочных пятнах. — Даже в этом!

Перевожу взгляд на Соболя.

— А ты, Ванька, что скажешь?

— Да чего ждать! — Тот довольно скалится во все тридцать два зуба. — Запустим красного петуха супостатам и айда в лес. Никто нас не догонит!

Ответ обоих ожидаем, и я понимаю, что решать придется самому.

«Ждать следующей ночи не хочется, но рисковать еще меньше! — Пытаюсь определиться с решением. — С другой стороны, торчать тут тоже не с руки. Может, нашим помощь понадобится».

Этот аргумент становится решающим, и я киваю Куранбасе.

— Возьми пятерых и займите позицию перед воротами. Все как в прошлый раз, и в первую очередь сбивайте всадников.

Сказав, я кивнул Соболю, мол за мной, и двинулся вверх по склону к темнеющей на фоне серого неба стене. По выступающим крышам пытаюсь определить где что. В центре, понятно, хозяйский дом. За ним вон высокий конек, там скорее всего конюшня и амбары.

«Значит, нам туда!» — Выбрав место, огибаю холм под прикрытием леса, чтобы не светится раньше времени. За мной, прячась за деревьями, вытянулась пятерка Соболя.

Выйдя на позицию, оборачиваюсь и еще раз проверяю подходящих бойцов. Арбалет, колчан за спиной, на груди что-то типа современной разгрузки, в которой уложены по три пятикилограммовых шара. Из каждого торчит пробка с фитилем и еще попахивает смесью спирта со скипидаром. Разливали совсем недавно на подходе.

Обвожу взглядом вымазанные землей лица.

— Поднимаемся здесь и растягиваемся по склону! Особо не высовывайтесь! Не забывайте, на стене стража тоже не зря свой хлеб ест. Забрасываете по паре снарядов и назад! Всем понятно?!

Получаю в ответ утвердительные кивки и командую.

— Тогда пошли!

Пригибаясь в высокой траве, парни поползли вверх. Через минуту они уже под самой стеной. Пока тихо!

Вижу, как полетел первый шар, и почти сразу по торчащему коньку крыши раскатилось пламя. Тут же следом еще один и еще. Теперь над стеной уже заклубился густой черный дым. Еще пара мгновений, и все поместье скрылось за дымной пеленой, а откуда-то из ее глубины донеслись испуганные людские вопли, ржание лошадей и заливистый лай.

Один за другим возвращаются стрелки. Все целы, никто нас здесь не ждал, и охрана по всему в этот час попросту дрыхла.

Нахожу взглядом совершенно бешенные глаза Соболя и успокаиваю парней.

— Все, выдохнули! Все молодцы, а теперь бегом обратно!

Бросив команду, разворачиваюсь и бегу уже знакомой тропой. Вновь обходим по лесу холм и выскакиваем к дороге. Вниз по склону деревня, там уже трезвонит колокол, и слышен встревоженный гул. Вверх по склону, распахнутые ворота поместья и бегущий оттуда народ.

Последний рывок вдоль придорожных кустов, и я вижу Куранбасу и притаившихся стрелков.

«Никто не стреляет!» — Отмечаю это краем сознания и падаю на землю рядом с половцем.

— Ну что там?! — Спрашиваю и сам уже вижу всю картину.

В проеме распахнутых ворот видно бушующее в поместье пламя. Мечущиеся люди выгоняют мычащий от ужаса скот и спасают хозяйское добро. Испуганным потоком выносится табун лошадей.

Не оборачиваясь, Куранбаса кивает в сторону поместья.

— Бойцов почти нет, одни бабы да старики!

Я уже и сам это вижу.

«Что же ты, Теодорих, дома-то не ночуешь?!» — Иронизирую про себя и тут вижу среди бегущих людей одну выделяющуюся фигуру. В окружение служанок, стараясь сохранить достоинство, идет явно хозяйка горящего дома. Накинутая на плечи дорогущая шуба, убранные в жемчужную сетку волосы говорят сами за себя. Ей расчищают дорогу два крепких бойца в кольчугах со спущенными койфами.

Показываю Куранбасе на эту группу.

— Собери всех наших, и хозяйку возьмите мне живой!

Два арбалетных болта в грудь сваливают охранников на землю. Взметнувшийся женский визг, и стайка служанок, бросив свою хозяйку, метнулась в разные стороны. Оступившаяся от неожиданности госпожа упала в траву и замерла в испуганном оцепенении.

Она так и лежала в полном ступоре, пока мои стрелки не подхватили ее под руки и не притащили ко мне. Парни особо не церемонились, и вид у нее теперь слегка помятый. Шуба упала где-то по дороге, уложенная прическа растрепалась, и длинные свисающие пряди волос делают ее похожей на всех прочих испуганно голосящих баб.

Провожу оценивающим взглядом по женскому лицу тщетно пытающемуся скрыть обуревающий страх.

«С учетом того, что только что у нее на глазах сгорел дом и перебили охрану, держится дама неплохо!» — Проносится в голове, но вслух я задаю другой вопрос.

— Ты кто?!

Получаю в ответ гордо вскинутый подбородок и гневный взлет бровей.

— Я Елеонора Буксгевен, жена барона Теодориха Буксгевена! Мой муж могущественный человек, и если вы тронете меня хоть пальцем, то…

Подняв ладонь, останавливаю ее.

— Не торопитесь с угрозами, сударыня!

«Елеонора! Надо же! — Азартно хмыкаю про себя. — Вот это удача, так удача!»

Тут же пытаюсь выудить из памяти хоть что-то относительно этой женщины.

«Если мне не изменяет память, то женой господина барона должна быть родная сестра неудачливого князя Псковского Ярослава Владимировича. Тогда имечко у нее странноватое, и скорее всего, в девичестве ее звали по-другому».

Гневно-пронизывающий взгляд все еще жжёт мне лицо, и я не могу удержаться от усмешки.

— Да не напрягайтесь вы так, лучше скажите мне, как вас в детстве батюшка ласково называл?

Мой вопрос настолько ошарашил женщину, что ее губы непроизвольно прошептали.

— Оленька! — Осознав это, она мгновенно вспыхнула. — Да как ты смеешь?! Кто ты такой вообще?!

«Гнев ее портит!» — Решаю, глядя на искривившееся женское лицо, и пресекаю ее эмоциональный порыв.

— Я тот, Ольга, кто не боится вашего мужа! Это пока все, что вам нужно знать.

Мои слова видимо вернули баронессу к реальности, и она как-то враз обмякла.

— Послушайте! — В ее голосе впервые послышался настоящий страх. — Не причиняйте мне зла, и вы получите от моего мужа хороший выкуп.

Молча кивнув, мол это само собой разумеется, я слегка успокаиваю пленницу.

— Все с вами будет хорошо, не волнуйтесь! — Стараюсь, чтобы голос не выдал моей заинтересованности, и добавляю жесткости. — Если, конечно, будете вести себя благоразумно.

Мне искренне жаль эту женщину, и ничего плохого я ей не желаю, но она действительно ценный приз и ее пленение все в корне меняет. Теперь мне не потребуется торчать здесь слишком долго, принуждая епископа к разумному решению. Теодорих надавит на брата, и мы попросту обменяем его жену на всех наших людей, томящихся сейчас в темнице.

«А раз так, — прихожу к логическому выводу, — то с этой минуты нанесение противнику максимального ущерба перестает играть определяющую роль».

Мой взгляд непроизвольно проходит по лежащим на склоне колосящимся полям, по еще не тронутым огнем крышам деревенских домом, и вновь возвращается к полыхающему поместью.

— На этом, пожалуй, остановимся! — Решаю с изрядной долей облегчения и поворачиваюсь к стоящему за спиной Куранбасе.

— Трубите отбой, командор, мы уходим!

Никакой трубы у Куранбасы конечно же нет, и кто такой командор он тоже не знает, но половец уже давно не обращает внимания на мою манеру речи, а старается уловить лишь самую суть.

Его гортанный крик поднимает лежащих в засаде стрелков, и мы начинаем отходить к лесу. Скрывшись за деревьями, не останавливаемся, и несмотря на бессонную ночь, гоню взвод почти до полудня, пока не отрываемся на достаточное расстояние от поместья. Хоть там и не было серьезной охраны, но мало ли чего!

Солнце уже висит над самыми кронами вековых сосен. Парни идут ходко, а вот баронесса совсем скисла и едва держится на ногах. У нее все непригодно для лесного похода: ни длинная из толстого сукна рубаха, ни мягкие войлочные туфли.

Решаю остановиться на привал и, найдя подходящую поляну, даю знак Куранбасе. Тот командует, и стрелки с облегчением скидывают поклажу и валятся на землю. Видно, что ребята вымотаны до предела, но держатся стойко и не показывают этого.

Костров не разводим, Соболь выставляет дозоры, сам лично вяжет пленницу и только после этого позволяет себе присесть.

Я еще вижу все это сквозь закрытые ресницы, но через мгновение отрубаюсь. Сколько проспал не знаю, кажется одно мгновение. Просыпаюсь из-за какого-то внутреннего беспокойства и почти панического чувства тревоги. Открываю глаза и нервно обвожу лагерь взглядом. Вроде бы, все спокойно и на своих местах. Стрелки спят, подложив под головы ранцы и войлочные плащи. Пленница тоже на месте, сидит, прислонившись спиной к дереву.

«Фу ты дьявол! — Успокаиваю рвущееся из груди сердце. — Нервы ни к черту! Видать сказывается нервное напряжение последних дней. Даже спать спокойно уже не могу!»

Ищу глазами Соболя, но среди лежащих вокруг костра парней его нет. Поднимаю глаза и вижу его выходящим из-за веток разлапистой ели.

Жестом зову к себе, и тот, бесшумно просочившись между спящих товарищей, присаживается рядом.

Глянув на меня и почувствовав невысказанный вопрос, он деловито поясняет.

— Посты проверял.

Эта его добротная уверенность и рачительность действует на меня успокаивающе, вновь вселяя пропавшую было уверенность.

Удовлетворенно кивнув парню, я в очередной раз отмечаю для себя, что из Ваньки получится отменный командир. Такие мысли окончательно прогоняют беспричинную тревогу и возвращают меня в привычный тонус, где мне нельзя поддаваться слабости даже на минуту.

Снимаю с лица появившуюся было улыбку и показываю ему на пленницу.

— Почему баронесса одна и никто за ней не смотрит?!

— Так она ж…

Жестко обрываю его попытку оправдаться.

— Оправдания мне не нужны! Сейчас прощаю, а в следующий раз спрошу по полной! — Нахмурив брови и заставив Ваньку поежиться, продолжаю. — Приставь к ней двух бойцов, пусть стерегут ее как зеницу ока. — На всякий случай растолковываю еще раз, но с особым ударением. — Тетка не простая, и ты мне головой за нее отвечаешь. Случится с ней чего, шкуру спущу!

Ничуть не испугавшись моей угрозы, Ванька довольно ощерился.

— Все сделаем в лучшем виде, не сомневайтесь!

К условленному месту подошли только на следующий день к полудню. Задержались, потому как пленница за нашим темпом не поспевала и изрядно сковывала движение. По моим подсчетам остальные отряды должны были уже быть на месте и ждать нас.

Поэтому на подходе я подмигнул Соболю.

— Скажи своим, чтобы затихли, проверим, как ваши товарищи службу несут.

Дальше пошли аккуратненько, не дыша и не задевая ветки деревьев. К моему удовлетворению, как ни таились, но вскоре нас поприветствовали коротким свистом. Посмотрев вверх, я нашел дозорного, затаившегося в ветвях дерева.

«Служба на высоте!» — Сыронизировав, я помахал рукой в ответ, и мы двинулись дальше.

Следующие пятьсот метров нас еще раза два приветствовал опознавательный свист, пока мы не вышли к лагерю. С первого взгляда вижу, что место выбрано со знанием дела, в этом Калиде не откажешь. С одной стороны крутой берег и пойма ручья, с другой болото. Мы в случае чего может уйти в любую сторону, а вот застать нас врасплох практически невозможно.

Чуть передохнув и перекусив, зову старика эста. Калида и Куранбаса сидят здесь же, рядом со мной у костра. Их я тоже позвал. Наши дальнейшие планы сильно зависят от того, что расскажет старик, и как говорится, одна голова хорошо, а три лучше.

Подошедший эстонец застыл перед нами, не решаясь сесть без разрешения, и я показываю рукой на место напротив.

— Садись, Эйвар, потолкуем.

Старик неторопливо опустился на землю, и дав ему время усесться, я задаю первый вопрос.

— Ну, как там ситуация в городе? Как себя чувствует наш друг епископ?

Эст моей иронии не понял, но переспрашивать не стал. Почесав остатки своих седых волос, он начал говорить.

— Город напуган! Выгорело чуть ли не с треть! В монастыре сгорели все деревянные постройки, еле-еле отстояли кельи послушников и дом епископа. — Он помолчал, словно бы обдумывая сказанное, и продолжил. — О случившемся на улицах много чего говорят, но и я свое слово вставил. Слух о том, что это наказание слуги божьего Германа за стяжательство и суд неправедный, теперь гуляет по городу.

Он говорит так медленно и с постоянными остановками, что я успеваю не только перевести сказанное, но и подождать продолжения рассказа. Ни Калида, ни Куранбаса пока никак не прореагировали, а старик, вновь помолчав, начал рассказывать кое-что занятное.

— Вчера в Дерпт примчался брат епископа Теодорих с большим отрядом. На рынке слышал, будто Герман его вызвал, и еще говорят, что епископ в бешенстве и срывается на близких и слугах. А нынче утром так сказывали, что братья рассорились. Да так, что весь замок крики слышал.

Теперь мне стало понятно, почему позавчера в поместье не было серьезной охраны. Большая часть бойцов ушла с бароном в Дерпт. Причина ссоры мне тоже ясна. Теодорих узнал о нападении на свое гнездо и похищении жены. Наверное, в сердцах обвинил в этом брата.

«Сейчас они оба на нервах, — быстро осмысливаю услышанное, — но плохо понимают причины происходящего. Думаю, пришло время добавить конкретики».

Нацеливаю пристальный взгляд на эста.

— Тебе придется вернуться в город и передать епископу еще одно послание, но в этот раз прямо в руки. Скажешь все как есть, что тебя поймали в лесу русские и заставили отнести письмо. Отдашь и ты свободен, и семейство твое тоже отпущу.

У меня уже созрел план обмена, и даже подходящее место для этого тоже наметилось. Пока шли сюда, переходили вброд одну речушку, и мне тогда пришла мысль — вот отличное местечко для стрелки. Один берег пологий и совершенно голый, а второй — крутой и покрыт лесом. С такой позиции можно тридцатью стрелками с легкостью сдержать натиск не одной сотни.

Обдумав все, вновь поднимаю взгляд на эстонца. Вижу, что его терзают сомнения, и жестко пресекаю их.

— Мне тебя обманывать ни к чему! Хотел бы убить твоих женщин, так все были бы уже мертвы, а письмо вместе с трупом твоего сына мог бы под ворота Дерпта подбросить. Так еще эффектнее получилось бы, но как видишь, я честное сотрудничество ценить умею и слово мое верное. — Вытаскиваю из сумки серебряную монету в четверть гривны и протягиваю ему. — Держи! Так сказать, авансом за нервные издержки!

Последнюю часть моей фразы старик явно не понял, но монета все сказала без слов. Он осторожно взял ее, словно это было не серебро, а раскаленный уголек, и склонился в поклоне.

— Можешь не волноваться, письмо передам и лишнего болтать не стану.

Кивнув, отпускаю Эйвара со словами.

— Двинешься в путь, как я напишу послание. Парни тебя проводят.

Эст ушел, а Куранбаса, глядя ему в спину, недовольно покачал головой.

— Зря ты доверяешь этому человеку. Склизкий он какой-то, как рыба! — Половец посмотрел мне прямо в глаза. — Хочешь обменять жену барона на своих людей, это дельно, а вот доверять рыбоглазому — безрассудство! Давай я письмо отвезу в Дерпт и подкину аккуратненько. Больше пользы будет!

Отвечаю на тревогу Куранбасы загадочной улыбкой.

— А я и не доверяю! Более того я уверен, что старина Эйвар нас сдаст, едва его прижмут как следует. Надавят, и он все расскажет как миленький: сколько нас, кто мы такие, и где баронессу держим.

Теперь заинтересованность появилась не только на лице половца, но и у Калиды.

— И как же тогда?! Затеял чего? Поделись!

Вместо ответа все с той же улыбкой на губах задаю им обоим встречный вопрос.

— Вот вы в подобной ситуации на месте епископа что бы сделали?

Мои советники не торопятся с ответом, пытаясь понять в чем же подвох, и я даю им новые вводные.

— В письме я укажу место обмена, и оно будет очень удобно для обороны против превосходящего противника — раз! Им будет известно, что заложница с нами — два! И наконец, эст им расскажет, что мы следим за городом — три!

Половец начал говорить, не дав мне даже закончить.

— Я бы вывел пленников из города и, не спеша, повел их к месту встречи, а сам бы заранее тайно послал другой отряд в тыл похитителям так, чтобы после обмена зажать их в клещи и перебить всех.

— Браво! — Я даже поаплодировал другу. — На лицо хитрость, абсолютная неприемлемость компромисса, и полное презрение к своему противнику. Все то, что в избытке у наших «добрых» братцев. Думаю, они именно так и сделают.

Куранбаса сконфуженно притих, а Калида начал теребить свою бороду.

— Так ты хочешь напасть на них в другом месте?!

Моя улыбка стала еще шире.

— Точно! Даем им в качестве наживки отлично укрепленное самой природой место, чтобы они не сомневались в том, что мы намерены произвести обмен именно там. Они ведутся, ведь для нас это место подходит идеально, и решают сыграть по своим правилам. Конвой выделяют специально небольшой, дабы у нас не возникло подозрений в подвохе.

В глазах Калиды блеснула бесовская искра.

— А крупный отряд тайно посылают нам в тыл, чтобы отрезать наш путь к отступлению после обмена. Мы же, не дожидаясь удара в спину, нападаем на конвой раньше. Так?!

— Так! — Соглашаюсь с ним и добавляю. — Только учитывая громадный перевес сил в их пользу, думаю, они подстрахуются. У них достаточно бойцов, чтобы вслед за караваном с пленниками послать еще один отряд, который в непредвиденном случае должен будет поддержать немногочисленную охрану.

Куранбаса уже устал от всех этих вводных и открыто запротестовал.

— Да скажи, наконец, как все будет, а то у меня уже голова опухла!

План у меня сформировался, и я перевожу взгляд с Калиды на половца.

— Атакуем конвой, как только они выйдут из города. Резервный отряд бросится им на помощь, но мы устроим ему засаду и встретим на мосту гранатами. Мост узкий и сколько бы их там не было, в огонь они не сунутся, а мы спокойно разберемся с охраной и уведем людей.

Калида одобряюще кивнул.

— Хорошо! Только ведь с караваном шибко не разбежишься, и они нас вскоре догонят. Что будем тогда делать?!

Это, по-моему, самая трудная часть операции, но и ее я успел продумать.

— Каравана не будет! Всех лошадей, телеги и товар придется бросить. Заберем только людей и пойдем прямо на восток, придерживаясь реки. Крюк изрядный, но преследователей запутает, да и мы не заблудимся. Пока ливонцы поймут, что случилось, да выйдут на наш след, у нас уже будет приличная фора.

Калида удивленно поднял брови, а половец не сдержал эмоций.

— И что, все бросим?! Весь товар, что Путята вез с Ревеля… Не жалко?!

Усмехаюсь, глядя прямо в их встревоженные глаза.

— Товар дело наживное! Будем живы, еще заработаем, люди для нас важнее!

Полоса берез и кустарника разделяет два поля и подходит почти вплотную к городу. Оттуда, от самых крайних домов посада, через поле бежит дорога. Она начинается от самых ворот монастыря, петляет по городу, а вырвавшись из его тесноты, вытягивается как натянутая струна, прижимаясь к разделительной преграде из деревьев и кустарника.

Мы выдвинулись с вечера и к ночи заняли позицию в этой лесополосе. К утру замаскировались так, что в упор нас не разглядеть. Проехавшая крестьянская телега с зевающим на облучке мужиком это подтвердила.

Лежа на животе, раздвигаю ветви кустарника и смотрю на дорогу. Никого! А пора бы уже. В письме я назначил обмен на полдень, и если все идет как задумано, то караван должен уже показаться.

Его нет, и я начинаю нервничать.

«Если караван не появится в ближайшее время, — закусываю губу от напряжения, — значит противник не поверил, почувствовал подвох или еще что. А может даже начал свою игру. Какую, я не знаю! И это очень опасно, потому что мы здесь, посреди поля чертовски уязвимы. Если нас обнаружат и отрежут от леса, то кранты, затопчут копытами и порубят в капусту. Никакие гранаты не помогут».

Вновь бросаю взгляд на дорогу. Она совсем пустая, если не считать трех деревенских баб, плетущихся в сторону города. Они уже далековато, где-то у самых домов. Колышутся на ветру подолы широких сарафанов, белеются замотанные в платки головы. Вот одна из них останавливается и, вытащив из лукошка рушник, утирает лицо.

Я с облегчением выдыхаю — ну слава богу! Это знак, говорящий что караван движется по улице города. Мне его еще не видно, а вот Соболю, что сейчас в женском платье утирает лицо, уже видать.

Повернув голову к лежащему рядом Калиде, показываю сжатый кулак, и он передает сигнал по цепочке.

«Приготовились, караван идет!»

Отдав команду, я вновь вцепляюсь взглядом в трех крестьянских теток, а вернее в мой отряд прикрытия. Вижу, Ванька перестал утираться и вся троица прибавила ходу.

«Значит караван уже на выходе, — оцениваю это ускорение, — а им еще надо до ворот дойти».

Вчера днем я построил весь отряд и кликнул охотников на лихое и опасное дело. Вызвался Ванька Соболь и еще два бойца из его отделения. Этим троим я рассказал свой план и отправил на эстонский хутор за одеждой. Заодно отвели туда сыновей Эйвара и заперли их там вместе с женщинами в подвале. Забрали одежду, что нашлась по размеру, и вместе с теми стрелками, что охраняли заложниц, вернулись к ночи в лагерь.

Пока отвлекся на воспоминания, караван уже показался на выезде из города. Еще несколько томительных минут и уже можно различить, кто там и сколько.

Два конных рыцаря с оруженосцами впереди, за ними телега, несколько пеших кнехтов, затем кучной группой связанные пленники, и снова охрана и телега. Замыкающими виднеются еще четыре возвышающиеся над пехотой головы рыцарей и оруженосцев.

Вновь отлегло от сердца, я опять угадал с психологией противника. Охрана приличная, но явно не рассчитана на противостояние внезапному нападению.

Слышу сзади шепот Калиды.

— Все как ты и говорил, стражи немного!

Ничего не отвечаю, но мысленно соглашаюсь.

«Да, ровно настолько, чтобы мы не заподозрили их в желании решить вопрос силой, а сидели ровно и ждали обмена».

Конвой все ближе и ближе, и я отползаю назад, поглубже в заросли кустарника. Слева от меня, вытянувшись цепочкой вдоль лесополосы, затаились стрелки. Арбалеты уже взведены, стрелы на ложе. Всем вбито в башку без команды не стрелять.

Рядом со мной Калида и пятерка лучших стрелков, на противоположном фланге Куранбаса с таким же составом. У них задача свалить всадников. У остальных цель — пешая охрана. Нас в полтора раза больше, но все-равно я сильно надеюсь, что до рукопашной не дойдет. Кнехты, не говоря уж про рыцарей, профессиональные рубаки и в броне, а мои парни… Не хочу даже думать о таком варианте.

Вот головные всадники уже едут мимо меня. На левой руке щит, шлемы сняты, на головах только кольчужные койфы. Мечи в ножнах, и встающее над деревьями солнце играет на металлических кольцах.

«Самонадеянная беспечность — подарок противнику!» — Затаившись, шепчу про себя, боясь спугнуть удачу.

Мягко прошмякали по дороге копыта, пропылили колеса и тяжелые шаги кнехтов. Замыкающая четверка всадников прямо напротив, и я даю отмашку.

Пли!

По всей длине каравана защелкали арбалеты, и на охрану обрушился смертоносный дождь. Рыцари заплатили сполна за свое разгильдяйство, и из четверых всадников только один оруженосец удержался в седле.

Пригнувшись к гриве, он бросил коня в сторону и погнал его в поле, унося в своем бедре арбалетный болт.

Не давая оставшимся в живых опомнится, выскакиваю из кустов и ору во все горло.

— На землю, мать вашу! Мордой в землю или зарублю!

Прямо передо мной телега, из-за нее выскакивает кнехт с вытаращенными от ужаса глазами. Он тянет меч из ножен, но не успевает. Короткий боковой удар в челюсть опрокидывает его на землю.

— Лежать, если жить хочешь! — Бешеным криком останавливаю его попытку встать.

Озираюсь по сторонам и вижу, что все уже кончено. На ногах только мои стрелки, а лицом в пыль лежат все: живые, мертвые, ливонцы и наши каторжане.

Парни вяжут оставшихся в живых стражников, а я подхожу к вытянувшемуся во весь рост Путяте. Тыкаю его в бок носком сапога.

— Эй, ты долго валяться-то еще собираешься!

Повернувшееся бородатое лицо расплывается в счастливой улыбке.

— Мать честная, это ты Фрязин! А я-то думал бес из преисподней! — Поднимаясь, он пучит на меня глаза. — Гляжу, морда черная и орет что-то дикое, да по ненашенски!

Смеюсь ему в ответ представляя, как я только что выглядел.

«А ведь точно, лицо землей вымазано, и кричал я по немецки!»

Наше веселье пресекает подошедший Калида.

— Все, мы почти закончили! Оружие и кольчуги собрали, немчуру повязали! Уходим?

Окидываю взглядом побоище. Связанные ливонцы лежат между телегами вперемежку с мертвыми, стрелки вытаскивают свои стрелы и собирают все, что можно унести собой.

«Надо торопиться, а то того и гляди гости пожалуют!» — С этой мыслью поворачиваюсь в сторону города и вижу встающий над крышами столб черного дыма.

«Ребята сработали!» — Со злым удовлетворением представляю, как в открывшиеся ворота вырывается отряд всадников, а с моста прыскают в стороны три деревенские дуры. Грохочут копыта, рвут удила тяжелые жеребцы, и тут вдруг глухой разрыв, вспышка и по настилу моста стремительно разливается пожирающее пламя. Черный дым забивает ноздри, вздыбливаются кони, падают в огонь ошалевшие всадники!

«Минут двадцать у нас в запасе точно есть!» — Прикидываю про себя и подгоняю народ.

— Давайте живее, время не ждет! — Тут же набрасываюсь на людей Путяты все еще растеряно жмущихся друг к другу. — А вы что стоите?! Хватайте все, что парни собрали, и дуйте вон туда, к лесу. — Взмахом руки показываю направление. — Пошли, пошли!

Мой крик подстегивает людей как удар кнута, и похватав все, что попалось под руки, они рванули к темнеющей стене сосен.

Выдохнув, поворачиваюсь к Калиде.

— Готовы?!

Тот утвердительно кивает, да я и сам вижу. Стрелки уже закидывают на плечи ранцы и выстраиваются в линию.

Неожиданно вспоминаю про баронессу и ругаюсь про себя.

— Вот черт, чуть не забыл!

Машу рукой выстроившемся стрелкам.

— Давайте к лесу! Я догоню!

Те легкой трусцой побежали к темнеющей полосе деревьев, а я подошел к лежащей у березового пня пленнице и вытащил нож.

Огромные перепуганные глаза полезли из орбит, задергались связанные руки, а в заткнутом кляпом рту застыл отчаянный крик.

— Не бойся, для тебя все закончилось! — Рывком вытаскиваю у нее изо рта тряпку и перерезаю веревку. — Мужу своему и брату передай, чтобы на Псков не ходили, ничего у них не выйдет!

Знаю, даже если передаст, все равно не послушают, но чем черт не шутит. Засовываю нож в ножны и выхожу из-за деревьев. Калида и Куранбаса стоят на прежнем месте и ждут.

Я и не сомневался! Прощальный взгляд на место схватки, и чуть не матюгаюсь вслух. Путята застыл возле подводы и смотрит на меня умоляющими глазами.

— Ваня! А товар как же?! Это же мои кровные!

Бормоча проклятия, возвращаюсь и хватаю его за рукав.

— Пошли, жизнь дороже! Главное голова на плечах, а жир снова нарастет!

Вырвав руку, Путята хватается за телегу, а в глазах у него полное безумие.

— Я добро свое никому не отдам, пусть убивают!

Приводить его в чувство совсем нет времени. С досады сплевываю себе под ноги и, подумав с секунду, бью его коротко, но резко прямо в подбородок. Бородая башка отлетает назад, ноги купца подкашиваются, и я подхватываю обмякшее тело.

Оборачиваюсь и кричу на застывших в ожидании Калиду и половца.

— Чего ждем-то! Хватайте его и тащите к лесу!

Топчась от скуки, смотрю на темнеющую на горизонте лес и невольно вспоминаю наше возвращение из Ливонии.

«Да уж, обратный путь был трудный и длинный, но, к счастью, все обошлось без потерь. Соболь с парнями уже ждали нас в месте встречи. Оставив свои зажигательные подарки на мосту, они проскочили огородами к реке, а там под прикрытием крутого берега незаметно вышли из города. Часть антуража все еще оставалась на них, так что парни долго над ними потешались».

Яркое декабрьское солнце бьет по глазам, возвращая меня из воспоминаний.

Хрустящий снег скрипит под ногами, мороз щиплет нос и щеки. Я стою в первом ряду встречающей боярской делегации. На мне длинная, до пят, соболья шуба, бобровый воротник и горлатная шапка. Все как положено именитому человеку, чай князя встречаем, а не кого-нибудь.

Вся эта ситуация меня немного злит, как тем что я торчу тут, когда дел по горло, так и вообще всей будущей непредсказуемостью отношений с новым малолетним князем.

Чтобы хоть как-то отвлечься, вновь возвращаюсь к прошлому.

«Очень скоро нам тогда стало не до веселья. Сутки шли на восток через лес, ориентируясь рекой Эмайыги, а потом повернули на юг, вдоль Чудского озера. Там нам на хвост села погоня, но преследовали так, без особого рвения. А когда мы из засады постреляли самых резвых, так и вообще отстали. В лесу со стрелками тягаться дело неблагодарное. Главной проблемой была не погоня, а нехватка провизии. Пайку урезали до минимума уже со второго дня, а полностью запасы кончились на пятый. Еще день шли на подножном корму, но ко всеобщему облегчению уже к вечеру вышли к Изборску. Изрядно отощавшие, но живые».

Вспомнив все тяготы возвращения и последующую радостную встречу, невольно улыбаюсь. Это воспоминание хоть немного скрашивает мой мрачный сегодняшний настрой. Радоваться мне действительно нечему. Юный Ярослав Ярославич едет на свой первый княжеский стол и еще не знает, какой сюрприз его ждет. А ждет его новый договор о разделе полномочий. Не то, чтобы совсем как в Новгороде, но очень похоже. Городской думе и консулу, то бишь мне, свой суд, своя казна и монополия на закон, а князю… Князю остается совсем немного, и это сулит неминуемый скандал и, скорее всего, его отъезд.

«Что в свою очередь попахивает большой разборкой с отцом обиженного Ярослава, с Великим князем Владимирским. — Мрачно морщу лоб. — Ну да ладно, поживем увидим!»

Вздохнув, поднимаю взгляд и, жмурясь от солнца, смотрю на новую воротную башню.

«Получилось неплохо! — В очередной раз удовлетворяюсь увиденным. — На следующий год обложим кирпичом и будет вообще высший класс».

Да, башня пока всего одна и стены далеко не закончены, но зато выкопан ров и насыпан вал по всему периметру нового города. Площадь немаленькая! Около квадратного километра, это точно. На сегодняшний день все население Твери с домами и огородами находится под защитой оборонительных сооружений. Пусть стены и единственная башня все еще деревянные и строительство незакончено, но дело движется, и это самое главное.

Старый город, по сути, теперь только цитадель и административный центр. Внутри лишь княжий терем, городской собор, да здания приказов. Ну и, конечно, амбары, конюшни и прочее, без чего жизнь в этом времени невозможна в принципе.

«Да, работа в этом году проведена большая. — Мысленно вспоминаю все содеянное за год. — Стены хоть и не успели завершить, но даже в таком виде Тверь теперь крепкий орешек и далеко не каждому войску по зубам. Население города за два года увеличилось в десять раз, и каждый прибывший вливается в уже отстроенную организацию гражданской обороны. Сигнал сбора, место на стене и в своем десятке, очередность смены, все эти обязанности прилагаются к званию гражданина Твери, как и повинность за свой кошт приобрести личное оружие. Для народа это, конечно, лишняя тягота и расходы, но все равно население прибывает, как на дрожжах. Потому что на юге война, и народ бежит на север, прячась от степного разбоя. Это раз! А второе, это слухи, коими, как известно, земля полнится».

Губы непроизвольно растягивается в улыбку, потому что к распусканию слухов, что Тверь лучшее место на земле, я приложил немалые усилия.

«А что?! Кто скажет, что это не так?! В Твери любой переселенец получает то, что ему нигде больше не предложат. Каждому осевшему на Тверской земле я даю освобождение от налогов на два года, землю в собственность и кредит на расчистку участка, постройку дома, и покупку хозяйственного инвентаря. Кредит, конечно, не в деньгах. Так никакого серебра не напасешься. Деньги присутствуют лишь на бумаге, как расчетный эквивалент, а так народ получает все в натуральном виде и расплачивается также продуктами своего труда. Опять же весь сельхоз-инструмент, доска, сукно, посевное зерно и прочее — все покупается у меня, с моих мастерских и мануфактур в Заволжском».

На этой мысли, не могу удержаться от иронии.

«Этакий круговорот денег в природе одного конкретно взятого города».

Задумавшись, пропускаю момент, когда княжий поезд показался из леса, и очухиваюсь, только услышав мальчишеский крик.

— Едут!

Забравшийся на недостроенную стену пацан радостно тычет в сторону показавшихся всадников, и теперь уже и я вижу крохотные фигурки всадников. Расчищенные поля к югу от города теперь не маленькие, и проходит еще минут двадцать, прежде чем я могу рассмотреть детали.

Впереди два десятка конных кметей и трое бояр. Одного из них я узнаю и приезду его совершенно не рад. Это хорошо знакомый мне Акинфий Ворон, которого я не так давно совсем невежливо выпроводил из Твери. Его присутствие только все усложняет, а значит, найти общий язык с малолетним князем будет еще трудней.

Вслед передовому отряду скрипит полозьями княжий крытый возок, за ним с пяток груженых саней, а дальше еще один отряд всадников. Шагов за триста караван останавливается, и к возку подводят оседланного коня. Юного князя подсаживают в седло, и дальше он уже едет верхом во главе колонны.

Княжий поезд все ближе и ближе, и я выхожу вперед. Мне как главе правительства надлежит приветствовать князя. Рядом, но чуть позади тысяцкий Лугота и председатель думы Якун.

Чувствую спиной «поддерживающий» взгляд Якуна и не могу удержаться от сарказма.

«Да уж, встреча на Эльбе! Клубок добрых друзей!»

Князь останавливает коня в шаге от меня, и я встречаю взгляд не по-детски серьезных глаз.

«Мальчишке только десять лет, ему бы с друзьями во дворе мяч гонять, а его править городом отправляют. — Приветствую Ярослава, а в голове совсем другие мысли. — Хотя он всего лишь представительская ширма, а по-настоящему интересы его отца здесь поручено охранять… — Поднимаю взгляд и оцениваю лица ближних княжих бояр. К своему сожалению, прихожу к неутешительному выводу. — Печально, но по всему главой сей почетной делегации назначен наш недобрый друг Акинфий Ворон».

Выслушав меня, юный князь чуть пригнулся, всматриваясь в мое лицо.

— Я много слышал о тебе, Иван Фрязин, и представлял тебя совсем иным. — В его глазах появляется тень разочарования. — Я думал, ты богатырь, а ты… — Он сбивается, подбирая слова. — А ты совсем обычный.

Развожу руками, мол не взыщи, какой есть, и вновь склоняю голову в поклоне, чтобы скрыть улыбку.

«Ребенок, он еще совсем ребенок! Хотя есть и плюсы. Видно, что честный и привык говорить, что думает».

Князь двинулся дальше, а слуги тут же подвели мне и боярам коней. Разросшийся город делает встречу у ворот совсем не той, что раньше. Теперь от южных ворот до княжего терема почти километр и пешочком уже не пройдешься.

Усаживаюсь в седло и пристраиваюсь вслед за князем. Едем в старый город. С этого дня княжий терем в кремле уже официально не моя резиденция, а дом юного Ярослава. К этому вынужденному выселению я начал готовится еще с середины лета, а к ноябрю уже полностью освободил чужую жилплощадь. Мой новый дом стоит на углу центральной площади нового города и главной улицы, без затей прозванной Южной.

Большой, двухэтажный, деревянный дом, обшитый снаружи камнем и кирпичом. Белый известняк и красный кирпич делают его ярким и нарядным, а на фоне некрашеных, почерневших бревен боярских теремов он смотрится, как шикарный фрегат посреди замызганных речных барж.

Крыша полностью крыта глиняной черепицей, а торчащие в небо трубы накрыты бронзовыми искрогасителями. Этот дом, по моему замыслу, должен символизировать для горожан тот уровень комфорта и богатства, к которому они должны стремиться. Высокие потолки, большие окна, и центральная системе отопления сделали его предметом восхищения и зависти большинства зажиточных людей Твери.

«Зависть чувство плохое, но зато хорошо стимулирующее не сидеть сиднем на жопе!» — Иронизируя, проезжаю мимо своего дома, и в это момент замечаю, как новоявленный князь смотрит на мое творение.

Глядя на его приоткрытый от удивления рот, я невольно корректирую свою мысль.

«Кроме тех случаев, когда зависть возникает у твоего начальника!»

Въезжаем в ворота старого кремля и правим прямиком к княжьему терему. Конюшенные уже наготове и подхватывают под уздцы княжеского и боярских коней.

Акинфий Ворон, взойдя на крыльцо, по-хозяйски оперся на резные перила.

— Княже с дороги отдыхать изволит, а кады надумает прийти на заседание думы, то известит вас, бояре.

«Другими словами, пошли вон холопы, не до вас!» — Мысленно перефразировав позу и тон Ворона, решаю, что не гоже оставлять последнее слово за этой спесивой мордой.

В этот момент из возка слуги выгружают тяжелый сундук и, не удержав, грохают им о землю. Скучающая маска на лице юного князя враз сменяется тревогой, и он кричит на нерадивых.

— Аккуратнее, бестолочи, там же книги!

Этот его вопль души останавливает мое желание ответить спесивому боярину и наталкивает на интересную идею. Выждав, пока мальчик-князь поднимется на крыльцо, легонько тыкаю свою кобылу пятками и надеваю на лицо свою самую радушную улыбку.

Кобыла у меня на редкость понятливая. Цок, цок, она важно так прошагала вперед и остановилась точнехонько у крыльца. Никто такого не ожидал, и охрана князя замерла в растерянности, а мое лицо на миг оказалось вровень с лицом Ярослава. Глаза в глаза! Я сидящий в седле, и он стоящий на высоком крыльце.

Пользуясь всеобщим замешательством, говорю ему почти на ухо.

— Дабы не скучать в тереме без дела, приглашаю тебя, княже, завтра к себе, в Заволжский острог.

По лицу его вижу, что предложение мое заинтересованности не вызвало и подумал он, скорее всего, о вещах для него обыденных, о пире, или охоте. Усмехнувшись, резко меняю его настрой.

— Не об охоте говорю или о пире, хоть и обещаю угостить тебя на славу. Говорю о вещах более интересных и занятных.

— Каких же это? — Вспыхнул в глаза князя безмолвный вопрос, и я оставляю его заинтригованным.

— Ты мой дом видел, а в Заволжском у меня есть штучки и поинтересней.

Впряженная в сани тройка, звеня бубенцами, несет меня по укатанной дороге домой, в Заволжский. Впереди стелется заснеженная гладь замерзшей Волги. Кутаясь в воротник шубы, я ломаю голову над тем, чем можно заинтересовать десятилетнего мальчика тринадцатого века.

«Вот мне больше заняться нечем, как детей развлекать!» — Ворчу я на самого себя, но капризничаю лишь от отсутствия идей. На деле я прекрасно понимаю, что хорошие отношения с этим десятилетним пацаном могут сильно помочь мне в будущем.

На данном этапе я не хочу, да и, честно сказать, не готов к конфронтации с Великим князем Владимирским, а если его сын покинет Тверь, то этого не избежать.

«Думай! — В который раз подстегиваю себя. — Ты же учитель, в конце концов! Тебя этому пять лет в университете учили!»

Проблема в том, что необходимо не просто развлечь титулованного пацана, а заинтересовать его лично как в возвеличивании Твери, так и в моей скромной персоне. Как-то надо ненавязчиво дать ему понять, что без меня ему никогда не подняться до уровня своих старших братьев и, только опираясь на отстраиваемую мною Тверь, он сможет взлететь до таких высот, какие не снились всем предыдущим поколениям Рюриковичей.

«В принципе, если князь не обременен излишними амбициями, то он мне не враг. — Закручиваю рассуждения по новой. — Сейчас ведь во всех крупных городах на Руси в той или иной форме троевластие. Князь, боярская дума и городское вече. В Новгороде бояре диктуют свою волю князю, а во всей остальной земле скорее наоборот. И тут понятное дело все зависит от силы соседствующих сторон и устоявшихся традиции. Вон, скоро Александра из Новгорода погонят, и отец его эту обиду проглотит и не рыпнется. Потому что понимает, нету у него ресурса сейчас тягаться с Великим Новгородом, да к тому же и в своем праве новгородцы, все по закону, да по старине делают».

Вот поэтому-то мне так и нужен этот титулованный паренек. Как он себя поведет сейчас, так дальше и покатится. Ежели ныне Ярослав подпишет положения о разграничении власти, то никто без тотального превосходства в силе их оспаривать уже не будет. Ни братья его, ни тем более дети. Если, конечно, я не облажаюсь по полной.

«Сейчас Руси нужно единение, а не вражда! — Мысленно произношу эту фразу и сам же ее правлю. — Красивые лозунги это одно, а реальность совсем другое. Как объединиться с человеком, у которого ты что-то хочешь отнять?! А я пытаюсь отобрать у тверского князя большую часть его полномочий и прав. Задача не из простых! Если только не посулить ему что-нибудь взамен. Что я могу предложить юному князю Ярославу взамен утраченного права взимать налоги и решать судьбу тверичей? Только что-нибудь еще более великое и значительное. Например, вечную славу создателя единого государства русского или пожизненного председателя палаты князей будущего союза городов Русских».

Саркастически хмыкаю в ответ самому себе.

«Да уж, такой подарок просто обязан покорить сердце десятилетнего мальчишки!»

Раскатившиеся сани так сильно тряхнуло на снежном бугре, что, подскочив, я больно приложился пятой точкой.

— Эй, легче там! — Ору на возчика и вдруг понимаю, что и в какой форме надо предложить Ярославу.

«А что, паренек на вид не глупый, книги с собой возит, а не игрушки. — Потирая ушибленное место, обдумываю свою идею. — Наверняка, читал про прадедов своих и мечтает затмить славу Владимира Мономаха и Святослава».

Ярослав приехал на следующий день.

Когда дозорные с башен сообщили, что князь с охраной выехали на Волжский лед, я не смутился, хоть и ожидал, что он выждет хотя бы пару дней, чтобы в открытую не показывать свой интерес.

«Видимо, любопытный ребенок одержал верх над князем». — Улыбнувшись, я мысленно поздравляю себя с тем, что не стал откладывать подготовку в долгий ящик, а вчера сразу же по приезду в Заволжский взялся за реализацию своей идеи.

Раздав последние указания, выезжаю встречать гостей. У ворот острога уже толпится народ, желающий поглазеть на юного князя.

«Узнали же ведь откуда-то!» — Обвожу взглядом толпу, в очередной раз удивляясь скорости распространения слухов.

Люди расступаются, давая мне дорогу, и, выехав за ворота, я вижу подъезжающих всадников.

Ярослав, Акинфий Ворон, еще пара незнакомых мне бояр и пятеро сопровождающих дружинников.

«Целое войско! — Иронизирую, глядя на мрачно-напряженную физиономию Ворона. — Понятно, он же в логово сатаны питомца своего привез!»

Ярослав в отличие от своего дядьки пребывает в хорошем настроении и, обращаясь ко мне, даже соизволил произнести мой новый титул.

— Ну что, консул, — он придержал коня возле моей кобылы, — показывай, чем удивлять собрался.

Поприветствовав князя и проигнорировав Ворона, я тронулся первым, предложив им следовать за мной. Первым в моей программе следовал полигон для стрельбы и обучения расчетов баллист. Там возились полночи, но подготовиться успели. Установили мишени из соломы в виде всадников и пристреляли по ним пару баллист.

Когда выехали на поле и увидели соломенные мишени, Ярослав даже расстроился.

— Ты за кого меня, боярин, принимаешь?! — Осерчав, он стрельнул в меня глазами. — Я тебе не ребенок, чтобы чучелами забавляться!

Меня такая реакция даже обрадовала.

— Погоди, князь, гневаться! — Проявляю я образец терпения. — Давай подождем чутка да посмотрим.

Даю отмашку и с края леса на поле вылетают две тройки. Возчики, заложив круто вираж, выводят сани четко на позицию. Пять человек обслуги соскакивают с укрепленной на санях баллисты и тут же начинают взводить натяжной механизм.

По лицу князя вижу, что действо его заинтересовало и он заинтриговано следит за событиями. А на поле экипажи баллист действует, как идеально отлаженный механизм.

Взвели коромысло, снаряд в петлю, и командир отделения, сделав пару шагов вперед, поднимает флажок — орудие готово!

Второй флажок тоже взлетает вверх, лица бойцов повернуты ко мне, и я киваю.

Давай!

Чирканье зажигалки, вонючий запах горящего фитиля и стук выбиваемого затвора.

Донн! Коромысла гулко грохают об отбойник, и снаряды по высокой траектории летят прямо в цель.

Глухо звучит разрыв, и соломенные чучела вспыхивают ярко-оранжевым пламенем с черным дымящимся хвостом.

Получилось эффектно, и я вижу, как загорелись глаза у юного князя. Его зарумянившееся лицо обернулось ко мне.

— Я могу посмотреть на эти…. — Он не находит нужного слова, и я помогаю ему.

— Баллисты. — А затем гостеприимно провожу рукой. — Конечно, князь, для этого мы здесь.

Спрыгнув с коня, Ярослав почти бегом преодолел расстояние до баллист и с жадным интересом начал их рассматривать.

Я сморю на это и по-тихому радуюсь в душе. То, что парня больше интересует механика машины, а не сожженные чучела, вселяет надежду, что с ним можно будет договориться.

Тороплюсь вслед за князем, а тот словно прирожденный технарь сыпет вопросами.

— А это как действует? А из чего канат сделан? А в шарах что?

Расчет баллисты оторопело пялится на снующего вокруг высокородного пацана, и я вижу, что ребятам нужна помощь. Подойдя, начинаю объяснять, что и как устроено. Ярослав слушает меня с серьезным видом, вникая в каждое слово, и вид у него в этот момент как у ребенка, получившего долгожданный подарок.

Если до этого у меня и были сомнения в выбранной мною стратегии общения с юным князем, то теперь они полностью отпали.

«Паренек не по-детски смышленый, — оцениваю я увлеченно лазающее вокруг баллисты князя, — и что занятно, ни разу не спросил сколько что стоит. Это надо учесть!»

Исходя из увиденного, по ходу меняю маршрут экскурсии и перенаправляю его с башен и укреплений острога в мастерские и механические цеха.

«Думаю, это будет ему интересней!» — С этой мыслью отвлекаю Ярослава от осмотра.

— Княже, у меня есть еще на что посмотреть. — Встречаю его недовольный взгляд и показываю на солнце. — Я к тому, что за световой день не успеем, ежели…

Князь не дает мне закончить.

— Ладно, поехали. — Он кинул на баллисту прощальный взгляд и, нахмурившись, посмотрел на меня. — Опосля расскажешь поподробнее.

Запрыгиваю в седло и краем глаза замечаю на лице Ворона выражение крайней озабоченности и растерянности. Оно и понятно, враг прямо на глазах охмуряет его воспитанника, а он сделать ничего не может.

«А ты как думал! — Язвительно усмехаюсь про себя. — Это тебе не покушения по ночам устраивать, это политика тонкая. Учись!»

Дальше была лесопилка, и оттуда князя удалось вытащить с большим трудом, а в токарном цеху я уже сам начал проклинать себя за эту затею. Велосипедный привод, крутящаяся болванка, превращающаяся в нужную деталь, попросту заворожила юного Ярослава. Особенно ему глянулась моя новая затея — мебель. Ведь в этом времени она попросту отсутствует. Сундук, табурет, стол! Это все что стоит в домах даже богатейших людей, разница лишь в украшении. Бывает сундук красками расписан или резьбой выведен, но суть от этого не меняется. Сколько сундук не разукрашивай, он от этого в шкаф или комод не превратится, а лавка креслом не сделается.

Уже с лета я поставил один станок и циркулярку только на производство столов, стульев, кресел и шкафов. Отполированный и покрытый лаком стол здесь редкость страшенная и стоит бешеных денег, а если он к тому же и стоит на витых элегантных ножках, то это вообще космос. Производство скипидара и древесного спирта, кроме боевого применения, дало мне еще и прекрасные растворители. Так что экспериментируя с различными смолами, мой главный плотник Ясыр уже добился вполне приличного лакового покрытия дерева.

Смотрится неплохо, и на зимней ярмарке я надеюсь сорвать на этом большой куш. Все это я успеваю продумать, пока князь уже в который раз, не отрываясь, смотрит как из угловатого бруска получается витая ножка будущего кресла.

Кидаю взгляд на начавшееся клониться к закату светило и понимаю, что еще одно мое нововведение мы уже посмотреть не успеем.

«Ну, может, оно и к лучшему. — Решаю, глядя на разрумянившееся лицо князя. — Что-то мне подсказывает, что этому мальчишке монетный двор и финансовые вопросы будут не так интересны».

Печатать свои деньги я начал еще с осени. Сделать это мне не терпелось по двум причинам. Во-первых, стандартизация, а то у меня уже голова распухла от вычислений. Гривна Новгородская, Владимирская, Киевская и прочие. Вес каждой из них отличается в разы, а еще золотник, деньга, дирхем, талер, и еще множество других монет ходит здесь наравне со шкуркой соболя и мерой соли. Во-вторых, мне как современнику двадцать первого века не дает покоя возможность делать деньги из воздуха. Иначе говоря, моему торгово-промышленному товариществу нужен банк, а без своего денежного эквивалента заниматься этим совершенно нереально.

И вот тут сразу встала проблема. Как хоть что-то взвесить или измерить, если нет никакой системы. Одни меряют гривнами, другие драхмами или фунтами, при этом совершенно непонятно, какого веса сам номинал. Про меры длины так и вообще говорить не приходится. Там и локти, и аршины, и шаги, и стадии…

С гордостью могу сказать, что я решил эту проблему с простотой, достойной большевиков. Я взял среднюю новгородскую гривну и, отлив ее в красивый слиток с оттиском двуглавого орла, поместил в отдельной комнате будущего монетного двора. Потом все имеющееся чистое серебро перелили в слитки равные эталонному по весу, и такой брусочек серебра с оттиском я назвал Тверской гривной. Помятую из университетского курса о том, что в среднем Новгородская гривна весила около трехсот грамм, я приказал один из слитков разделить на триста частей и, добавив к каждой десять процентов олова, начеканить три сотни монет. Такую монету с башней на одной стороне и орлом на другой я назвал Тверским рублем и условно приравнял к ста медным монетам. Вес каждой из которых к рублю определялся как десять к одному. Этот медный кругляш с оттиском Георгия Победоносца и копьем естественно получил у меня название копейки, а комната, где все это хранится на монетном дворе — палаты мер и весов.

Получив эталон единицы веса, с единицей длины я поступил примерно также только обратным ходом. Отмерив на глаз сантиметр, я разбил его соответственно на десять частей, а потом нанес сто таких импровизированных отрезков на отполированную планку. С полученного эталона, названного, конечно же, метром, я приказал наделать десятки копий и раздать всем своим мастерам. Надо сказать, что эта линейка не только прижилась, но и стала очень востребованным товаром не меньше, чем зажигалки или спиртовые лампы. Эталонный же метр, разбитый соответственно на сто сантиметров и тысячу миллиметров разместился рядом с образцом гривны в палате мер и весов.

Теперь в случае каких-либо расхождений любой мог прийти и, сверившись с эталоном, разрешить свой спор. Некая ущербность такого подхода видна невооруженным глазом. Что будет, если из-за непредвиденных обстоятельств пропадет эталон? Восстановить его в абсолютно прежнем виде уже точно не удастся. Такой вариант я рассмотрел и не нашел ничего лучшего, как подстраховаться и спрятать еще пару эталонных образцов в других местах.

Пока я размышлял, мастер вытащил из зажимов готовую ножку будущего стула и передал ее князю. Тот с восхищением провел ладонью по еще не идеальной поверхности, и я поторопился вставить свое слово.

— Теперь ее окончательно отшлифуют, покроют лаком и получится нечто такое. — Подаю знак, и в цех вносят подготовленное заранее кресло.

Это лучшее наше изделие. Гнутые пузатые ножки, пружинное сидение и спинка обтянуты дорогущим красным бархатом, а все дерево выкрашено золотой краской и покрыто лаком. Эдакое помпезное барокко времен Людовика XIV.

Вижу, юному Ярославу подарок понравился. Он уселся на мягкое сидение и, попрыгав, весело рассмеялся.

— Спасибо, консул! — Он вновь «вспомнил» мой титул. — Угодил! Нравится!

«Что ж, — решаю я, глядя на сияющего князя, — пришла пора приступать к главному».

Склоняю голову, мол рад был услужить, и говорю:

— Теперь же, княже, после материальных диковинок, хочу удивить тебя пищей духовной.

Ярослав вскинул на меня вопросительный взгляд, и я поясняю.

— Слышал я о твоем интересе к книгам и трудам историческим, и вот хочу пригласить тебя на урок истории в моей школе.

По лицу юного князя видно, что он сомневается, будет ли ему интересно, и я аккуратно дожимаю.

— Поверь, княже, будет очень познавательно.

Взлет ресниц, и взгляд человека которого сегодня уже трудно чем-либо удивить. И все же Ярослав поднимается с кресла.

— Что ж, пойдем посмотрим, чему в твоей школе учат.

Въехали в острог, спешились и идем к дому священника, где одну из горниц занимает так называемая школа. Школа эта — одно название. Учредил я ее еще в первый год, но потом энтузиазм сильно поостыл. Учителей толком нет, самому некогда. Дело почти заглохло и держалось только на подвижничестве нашего поселкового священника, который по воскресеньям учил ребят слову божию и чутка грамоте, да и то по большей части зимой, когда времени свободного у крестьян в достатке.

Так было до вчерашнего дня, когда я приказал вычистить горницу, лавки сдвинуть к задней стене, а к доске поставить большой стол и обтянуть его синим сукном. На эту ткань, изображающую море, плотник Ясыр вырезал из дерева скалистый берег с островами и бухтой. Сверх того, еще два десятка корабликов по моему рисунку, с мачтой, парусами и веслами. Детям было объявлено, что сам консул будет завтра давать урок, так чтобы пришли одетыми поприличней.

Иду я впереди и вижу, у дома священника целая толпа собралась.

«Да что там такое?!» — Бурчу про себя, предчувствуя неприятности.

Завидев меня, народ заволновался, и от толпы отделился староста и поспешил мне навстречу.

Едва он подбежал, встречаю его едва сдерживаемым раздражением.

— Это что там за сборище?

Ярема склоняется в поклоне.

— Так это слух прошел, что ты, консул, историю будешь детишкам сказывать. Вот народ и собрался. Всем интересно!

От растерянности я даже опешил.

«Как я мог недооценить полное отсутствие каких бы то ни было развлечений в этом времени. Зима, народ изнывает от скуки, а тут такое. Сам консул будет рассказывать. Вот народ и сбежался. Я же не запрещал».

Не зная что теперь делать, оборачиваюсь к князю, а тот, слыша наш разговор, вдруг спрашивает.

— А мне-то место найдется?

Сморю на него и не пойму, он издевается или это действительно детская непосредственность пробилась. Разбираться сейчас нет времени, и я действую по наитию.

Склоняю голову в сторону князя.

— Конечно, княже, найдется!

А Яреме шепчу прямо в ухо.

— Кресло, что я велел поставить, на месте?

— Точно так! — Староста пучит на меня глаза. — Как поставили в первом ряду, так и стоит. Не изволь беспокоится!

Народ расступается, и мы проходим во внутрь. В горнице все лавки заняты лучшими людьми поселка, а дети сидят на полу, где придется. Яблоку, как говорится, некуда упасть! В горнице совсем не жарко, потому что окна выставлены, и в проемах тоже любопытные головы торчат.

«Да ты, мой друг, пользуешься большой популярностью!» — Иронизирую над собой и, усадив князя в кресло, прохожу к столу. Он пока закрыт занавеской, и встав перед ним, я перевожу дух и пытаюсь собраться.

«Не тушуйся, — подбадриваю себя, — ты же учитель! Представь, что это родительское собрание».

Улыбнувшись, как-то враз успокаиваюсь и начинаю.

— Когда-то данным давно в великом городе Риме правил император Цезарь.

Вкратце рассказываю историю жизни и смерти Цезаря. Народ слушает, раскрыв рот, и Ярослав в том числе. А я продолжаю, чуть пропустив перипетии борьбы за власть, и концентрируюсь на племяннике цезаря.

— Октавиан был совсем юн, когда ему выпала судьба наследовать своему великому дяде, а против него выступил маститый полководец Антоний. Октавиан никогда не держал в руках меча и ничего не понимал в войне, но зато у него был другой не менее ценный талант, он умел выбирать себе друзей.

Найдя взглядом глаза Ярослава, я делаю особый нажим на последнюю фразу.

— Главная битва состоялась на море. — Тут я раздвигаю занавесь, и мои зрители благодарно заходятся восторженными восклицаниями. — Флот Октавиана встретился с кораблями Антония у мыса Акциум.

Вывожу фигурки корабликов и двигаю их к искусно вырезанной из дерева скале.

— Антоний не сомневался в победе, ведь он знаменитый полководец, а Октавиан просто мальчишка. — Тут я вновь устремлю взгляд на Ярослава. — Но мальчишка был не так прост, как хотелось бы его противнику. Он нашел того, кто смог возглавить его войска. Его друг и полководец Агриппа взялся командовать флотом. — Выстраиваю корабли друг против друга. — И битва началась!

Все зрители затаили дыхание, даже с улицы не доносится ни звука, а я слежу только за Ярославом. Тот слушает так, будто это не какие-то там неизвестные ему люди сражаются друг с другом, а он сам стоит на носу идущего в атаку либурна.

— Антоний решил, что стоит ему уничтожить Октавиана и он выиграет битву. Найдя вымпел своего врага на мачте одного из кораблей, он бросил все силы на него, но Октавиана там не было. Агриппа раскусил этот замысел и заманил Антония в ловушку. Попав в окружение, тот вынужден был бежать, а за ним пустился в бега и весь его флот.

Смотрю в сияющие счастьем глаза юного князя и заканчиваю историю так, чтобы мой вывод надолго засел в его голове.

— Так была одержана одна из величайших побед древности и Октавиан стал самым знаменитым императором Рима. Юноша, не бравший в руки оружия, одолел матерого полководца только своим талантом выбирать правильных людей и доверять им в суровую годину.

Зимней ночью улицы Твери в своей непроглядной темноте похожи на подземный лабиринт. Без фонаря ни черта не видать, и я слепо иду вслед за спиной Калиды, доверяя ему высматривать дорогу.

С самого первого дня в этом городе я ни разу не входил в него тайно и не думал, что когда-нибудь доведется. И вот пришлось.

На другой день после экскурсии, устроенной юному князю, пришло известие, что Ярослав занемог и потому заседание боярской думы, посвященное приему князя на Тверской стол, следует отложить.

В то, что Ярослав болен, я сразу не поверил.

«Скорее всего, — решил я тогда, — мои усилия принесли-таки свои плоды, и юный князь, заартачившись, расстроил своих наставников. Нет никаких сомнений, что до стольного града Владимира слухи о бунтарских настроениях Твери дошли задолго до отправки к нам княжича, и позиция Великого князя на этот счет, скорее всего, была жесткой — никаких уступок. Его доверенные люди при Ярославе должны были надавить на Тверских бояр, запугать, если понадобится, и заставить их отказаться от желания изменить устоявшиеся отношения с Владимирскими князьями. А в случае отказа тверского боярства подчиниться, инициировать разрыв и отъезд княжича из Твери. Который, естественно, подразумевает последующее силовое решение».

О давлении на бояр я знал. Акинфий Ворон этого и не скрывал особо. Ходил среди бела дня, не таясь, из одного боярского терема в другой и вел «душеспасительные» беседы. С моей стороны работала обратная пропаганда в лице тысяцкого Луготы и Остраты.

Кульминация ожидалась на заседании боярской думы, где и должен был разрешиться вопрос на чьей стороне большинство. И тут у наших «друзей» что-то пошло не так. По моему разумению, свое слово сказал Ярослав, и оно сильно не понравилось его наставникам. Отсюда и задержка. Сейчас им нужно время для осознания, что с этим делать: посылать гонцов во Владимир и ждать решения Великого князя, соглашаться с капризами княжича или гнуть прежнюю линию на свой страх и риск?

К такому выводу я пришел сегодня вечером и сам пребывал в сомнении — что мне-то в этой ситуации делать? Ничего путного в голову не приходило, и оставалось только ждать. Это чертовски раздражало, поскольку нет ничего хуже, чем ждать и догонять.

И тут ко мне в горницу заглянул Куранбаса и заявил, что меня там какой-то мутный тип спрашивает. Я приказал привести, и тип оказался писцом при боярине Фроле Малом, что у княжича Ярослава в ближних людях.

Откланявшись и опасливо косясь на не спускающего с него глаз половца, человечек передал мне записку, где меня приглашали на тайный разговор, сегодня в полночь, в княжескую конюшню.

Место и время прямо скажем странные, да и вообще все это выглядело крайне подозрительно, и, сознаюсь, было желание потрясти человечка как следует. Тот видать понял это по моему взгляду и запричитал, что знать ничего не знает, что передал как сказано было и все. А кто, что, он не ведает и умоляет, ради Христа, не серчать.

Подумав еще раз, я решил, что если бы это было очередное покушение, то наверняка сработали бы не так топорно, а тут больше похоже на действия человека сильно опасающегося быть раскрытым и находящегося в крайне стесненном положении.

Прикинув все это, я отпустил гонца целым и невредимым, а сам решил принять предложение. Калида естественно был против, но я настоял, и вот мы идем по ночным улицам Твери на встречу с неизвестно кем.

В кремль зашли через малые ворота, там сегодня наши стрелки на страже, поэтому проблем не возникло. Дальше двинулись в обход, вдоль стены, и, миновав открытые места, вышли прямо к конюшне.

Подойдя к приоткрытой двери, Калида вытащил меч и только после этого потянул ее на себя. Под дверной скрип из черного нутра пахнуло навозом и сеном. Шагнув вперед, Калида на миг задержался на пороге, словно бы провоцируя невидимого врага раскрыться, но темная пустота ответила лишь встревоженным конским храпом.

Прикрыв за собой дверь, я запалил лампу и поднял ее над головой. В ответ из полумрака дальнего угла в круг света вышел человек в длинном грубом плаще.

Присмотревшись, узнаю в нем боярина Малого и ничуть не удивляюсь. Дядька княжича, воспитывавший того с малолетства, именно его я и ожидал здесь увидеть.

— Что же это вы, Фрол Игнатич, как тать-то в темноте прячетесь?! — Не могу не поддеть владимирского гостя. — Али боитесь кого?!

Боярин, человек невысокий, но какой-то квадратный и кряжистый, миролюбиво отмахнулся.

— Да полноте вам, все вы прекрасно понимаете, Иван… — Тут он разводит руками, мол, уж простите, отчества вашего не знаю. — В нашей с вами беседе лишние уши и глаза не нужны.

Молча кивнув, соглашаюсь с ним, одновременно задумываясь о том, что надо бы мне уже озаботиться отчеством. Негоже на Руси без него, должного уважения человеку не выказать.

Пока я отвлекся, боярин уже подошел ближе, и теперь его живые проницательные глаза без стеснения рассматривают меня в упор.

— Должен признать за вами талант производить впечатление на людей. — Губы боярина изобразили доброжелательную улыбку. — Мой воспитанник, хоть и юн годами, но умом не обижен и людей видит насквозь.

Отвечаю доброжелательной улыбкой, но про себя скептически ворчу.

«Ну что за политесы да заходы издали среди ночи! Говори уж честно, чего хочешь и зачем звал».

К сожалению, сказать ему это прямо я не могу и продолжаю выслушивать дифирамбы в свой адрес.

— Я еще не видел своего воспитанника таким взволнованным, каким он был после поездки к вам за Волгу. Мне даже занятно стало, что же вы такого ему наобещали?

Вопрос прозвучал как бы между делом, почти в шутку, но я уловил в нем настоящую заинтересованность. Уж в тонкостях политической беседы за последние два года я поднаторел изрядно.

«Вот значит как! — Быстро прикидываю про себя. — Юный Ярослав изложил тебе свои впечатления слишком сумбурно, а ты, человек приземленный, хочешь знать конкретно, что я могу предложить! Тебе или твоему князю?! Вот это неплохо было бы понять».

Посчитав, что раскрывать свои карты преждевременно, затягиваю время и отвечаю вопросом на вопрос.

— Неужели ваш воспитанник не поделился со своим наставником?!

На мгновение мой оппонент замялся, а потом с усмешкой махнул рукой.

— Да перестаньте вы, консул! Мы же оба понимаем, князь еще ребенок. У него эмоции превозмогают разум. Для того рядом с ним и стоят убеленные сединами и опытом мужи, дабы помочь княжичу разобраться во всем и принять верное решение. — Его широкое лицо приобрело жесткое, волевое выражение. — Я воспитываю княжича с рождения и пользуюсь его полным доверием. После поездки к вам он сказал мне, что не хочет распри и решил, вопреки воле отца, подписать соглашение с городом и остаться здесь князем.

Я молчу, и боярин, подумав немного, продолжил.

— Акинфий скорее всего не даст этому желанию осуществиться, у него на этот случай есть прямой приказ Великого князя. Если понадобится, он применит силу и желание княжича ему не указ. — Он вскинул на меня оценивающий взгляд. — Я могу этому воспрепятствовать, но для этого мне хотелось бы знать. Что в таком случае получит Ярослав, и что получу я?

Предчувствуя, что торг будет долгим, я не тороплюсь и начинаю издалека.

— Никто обижать юного князя не собирается. — Чуть растягиваю в усмешке уголки губ. — Все что положено он получит, я лишь хочу избавить его от ненужных проблем. Зачем князю лишние заботы! Вся эта головная боль с городскими разборками, со сбором налогов, с судом опять же. Одна мышиная возня — кто кому должен, кому морду разбили и за что… Князю такое надобно?!

Специально утрирую картинку и смотрю на реакцию боярина, а тот, выслушав меня с бесстрастным выражением, вновь расплылся в наигранной простодушной улыбке.

— Ох, консул, хитер ты! Только ведь и мы не лыком шиты. Чтобы все исправно крутилось, за каждым догляд нужен. Кто котел мешает, тот с него и сливки снимает.

Принимаю предложенную манеру и вступаю в игру.

— Согласен, но это ежели ложка одна и доверия нет никакого, но ведь можно же все и полюбовно сладить. Все прописать до последней закорючки, так что князю напрягаться ни в чем не надо будет, все само в руки потечет. — Сказав, я вцепляюсь взглядом в лицо собеседника. — Скажем, князь будет получать от города три сотни гривен серебром в год. — Не отрываясь, слежу за мельчайшей мимикой боярина и вижу, что несмотря на немалую сумму, тот не впечатлился. Не расстраиваюсь и жму свою линию дальше. — А советникам его из числа разумных, город единовременно выплатит по пятьдесят гривен и три места в боярской думе им выделит. — Тут слегка смягчаюсь и растягиваю губы в усмешке. — Для того, чтобы за половник, так сказать, смогли ухватиться.

Последняя фраза придала широкой физиономии боярина выражение задумчивости, и зависнув в ней на пару мгновений, Малой вдруг глубокомысленно изрек.

— Пятьсот и сто пятьдесят! — А подумав еще, добавил. — И семь мест!

— Что?! — Я понял, о чем он, но все равно переспрашиваю, давая себе время поразмыслить.

Пригладив свою бороду, боярин повторил.

— Пятьсот князю и советнику сто пятьдесят. — Он выразительно глянул на меня своими карими слегка навыкате глазами. — Единственному советнику! А в думе князю право семерых бояр своей волей сажать.

Для порядка вздохнув, я выдаю свою цифру.

— Четыреста, восемьдесят и четыре.

— Ох, консул ты и жук! — Малой шутливо погрозил мне пальцем. — Но ты мне нравишься, я вижу, твоему слову можно доверять! Давай так, четыреста пятьдесят в год Ярославу, мне сто за хлопоты, и пять мест в Тверской думе для княжих бояр!

Он протянул мне свою широкую как лопата ладонь.

— По рукам!

Его комплименты меня мало трогают, а вот цифра как раз та, к которой я его так старательно подводил. Сумма огромная, больше, пожалуй, только Новгородские князья получают, но я к ней готов и считаю, оно того стоит. Поэтому, подыгрывая своему оппоненту, сначала отрицательно качаю головой, а потом вдруг артистично взмахиваю рукой.

— Аааа, ладно! Будь по-твоему! — Хватаю его лапу и жму что есть силы, памятуя о том, что крепость рукопожатия непроизвольно накладывает на людей эмоциональный отпечаток.

Выдержав ответную хватку боярина, оставляю последнее слово за собой.

— Уж коли так получается, Фрол Игнатич, что ты у князя единственный советник, то и ответственность вся на тебе! Деньги свои ты получишь, только когда князь подпишет соглашение с городом и ни на мгновение раньше. — На скривившееся было с досады лицо боярина отвечаю легкой усмешкой. — Не переживай, ты же ведь сам сказал, что моему слову можно верить!

Торговая площадь Твери заполнена от края до края. Уже вторую неделю гудит зимняя ярмарка, а народу меньше не становится, наоборот все прибывает и прибывает. В прошлом году вся торговля шла можно сказать в чистом поле, на свободном пространстве между южной стеной кремля и кузнечной слободой. Нынче же это место не узнать, теперь это городская площадь, зажатая вкруг двухэтажными домами. С одной стороны идут торговые ряды с красной высокой крышей из глиняной черепицы, а с другой постоялый двор, новое здание приказов, и собственно мой дом с отделением Первого городского банка на нижнем этаже.

С площади широкой прямой лентой выходит главная улица города, прозванная Южной. Вдоль нее выстроились боярские терема, по традиции с ощетинившись глухими заборами и закрытыми воротами. За ними уже растеклось море самых разномастных домов и домушек, крытых как дранкой, так и почерневшей соломой.

Город раздвинулся вширь раз в десять. Еще городские стены не достроены, а внутри уже нет свободного места, хоть земля здесь и стоит денег. Этот закон я продавил в думе еще до начала строительства новых стен, пробив все возражения простым аргументом — а на какие деньги строить будем? Участки продавались по четверти рубля за три сотки и по рублю за каждую свыше нормы. Сотка — десять на десять новых метров вопросов у народа не вызвала, потому как медную копию эталонного образца я приказал прибить прямо к воротам кремля. Теперь любой, у кого только еще зародилась мысль, а не надули ли его, мог прийти и проверить. Цена за участок, прямо скажу, не маленькая, и тем не менее всю землю распродали еще в этом году. Я уже сам жалею, что упустил момент и не прикупил земельки побольше. Теперь утешаюсь лишь тем, что за Волгой у меня этого добра навалом.

У большинства горожан как новых, так и старых, денег, конечно же, не хватило, да и серебра многие отродясь в руках не держали. Проблема возникла острая и могла бы разгореться неприятностями, но я решил ее по лекалам двадцать первого века, то есть раздачей ипотечных кредитов. Для этого в первую очередь и был создан стоящий на площади банк. Его главным капиталом стали мои собственные деньги и все то, что заплатили имущие горожане. В дальнейшем по моей задумке в него должны стекаться все городские доходы, и он станет платформой для финансирования моих будущих реформ.

Сейчас направляясь к зданию приказов и работая в толпе локтями, успеваю подумать, что поместив его здесь на площади, а не в кремле, как многие хотели, я поступил весьма разумно.

«Во-первых, далеко ходить не надо, и всегда все под рукой. Во-вторых, украшение площади, а в-третьих, — не могу удержаться от усмешки, — здесь „господа министры“ ближе к народу и завсегда реакцию его могут на своей шкуре испытать».

Подумав о кремле, поднимаю взгляд в его сторону и сразу же вспоминаю тот день, когда юного князя привели-таки на заседание думы. Тогда по одному только виду Акинфия Ворона можно уже было сделать вывод, что тот настроен непримиримо. Бояре расселись, Ярослав занял свое, еще не княжеское место, а председательствующий Якун зачитал текст договора.

Он еще не закончил, а Ворон, уже вскочив, прервал его криком.

— Не бывать тому! Князь волен в суде над своим градом и в налоге на жителей его! — Он грозно обвел сидящих бояр горящим взором. — А ежели город не согласен с тем, то Великий князь может его огнем и мечом вразумить!

Тишина наступила такая, что стало слышно стрекот сверчка в каком-то из дальних углов, и вдруг, нарушая ее, поднялся Ярослав. Его голос зазвучал твердо и уверенно.

— Ты, Акинфий, знай свое место и поперек князя своего не высовывайся!

Резкая отповедь юного княжича сняла повисшее было напряжение. Сидящие бояре захихикали в бороды, а побагровевший Ворон застыл как столб.

Ярослав наградил его возмущенным взглядом и продолжил.

— Я, Ярослав Ярославич, принимаю условия города Твери и спрашиваю вас бояре. Готовы ли вы принять меня князем?

Все дружно одобрительно загомонили, так что и без поименного голосования было видно, что большинство «за». Видя очевидный результат, Якун развернул свиток с договором и двинулся к княжичу. Дойти он не успел, как Ворон оттолкнул его в сторону.

— Именем Великого князя Владимирского запрещаю тебе, Ярослав, ставить свою печать под сей документ, и волею отца твоего приказываю тебе немедля оставить сей город и отбыть во Владимир.

На этот раз гробовая тишина продлилась недолго. Ее нарушил поднявшийся Фрол Малой. Его коренастая фигура развернулась к возвышающемуся над ним сотоварищу.

— Ежели мне не изменяет память, то для того, чтобы своего юного князя ослушаться и самим суд над ним судить, нужно единое мнение всех трех бояр-наставников. Так ведь наказывал нам Великий князь Ярослав Всеволодович?

Акинфий, уже чувствуя подвох, насупил брови.

— И…?! Кто не согласен со мной?

В тон ему Фрол расправил свои широчайшие плечи.

— Я! Я, Фрол Игнатич Малой, не согласен и считаю, что Ярослав волен подписывать сей договор и садиться на Тверской стол князем.

В тот момент помню, глядя на багровую от бешенства рожу Ворона, я подумал, что Малой отработал свои деньги на все сто.

Щелчком отправляю костяшку счетов к своим собратьям и, утерев пот, поднимаю взгляд на замершего в ожидании Алтына Зуба.

— Все верно, принимаю! — Сказав, скатываю в рулон исписанные столбиками цифр листки желтоватой бумаги.

Алтын, не скрывая облегчения, откидывается на спинку стула, а я поворачиваюсь к Путяте.

— Давай свой! — Протягиваю руку и получаю следующую пачку отчетов по прошедшей ярмарке.

Расправляя листки, крою про себя эту жизнь, заставляющую меня заниматься тем, что я терпеть не могу.

«В прежней жизни бухгалтерия наводила на меня тоску, так на тебе, и здесь достала!»

Поднимаю раздраженный взгляд на застывшего в ожидании купца и тыкаю пальцем в засаленные и запачканные бумажные края.

— Это что! Аккуратнее не можете?! — Начав, завожусь еще сильнее. — Хотя бы не жрите, когда пишите!

Путята здоровенный мужик, но тут сжимается от моего крика как пацан, а все потому что он сам над этими бумажками корпел не один день и теперь готов стерпеть что угодно, лишь бы закрыть этот чертов отчет и забыть о нем.

Отчитавшийся и уже получивший свое Алтын блаженно жмурится и вносит свои пять копеек.

— Вот чего ты, консул, сам с этим возишься, душу себе рвешь? Давай я тебе человечка пришлю. Толковый мужичок, в цифирьках яко рыба в воде.

Перевожу взгляд на непрошенного советчика и тот сразу затыкается.

— Ишь добряк какой! — Вставляю и Алтыну, чтоб не лез когда не просят. — Человечка он мне пришлет! Чтобы я потом без штанов остался! И не надейтесь! Сам все проверю и за каждую копеечку спрошу так, что мало не покажется! Будьте уверены!

Спустив пар, враз успокаиваюсь и, подумав что на сегодня, пожалуй, хватит, машу на купцов рукой.

— Ладно уж, идите! Как закончу, кликну, если понадобитесь.

Дважды говорить не пришлось. Мужики, лишь услышав «идите», тут же вскочили и бросились к двери, а я, глядя в их широкие спины, подумал.

«Как деньгу лопатой грести, так они в первых рядах, а как отчитываться, так нету их!»

Алтын и Путята, можно сказать, главные дистрибьюторы моих товаров. Они реализовывали их на прошедшей ярмарке и мечтают делать это и в будущем. К тому же они еще пайщики моего товарищества, так что спрашивать с них мне сам бог велел.

Нет, ничего плохого про них сказать не могу, мужики справные и порядочные. Одного из них я вон даже из тюряги вытащил, а доверять безоглядно им все равно нельзя.

Поднимаясь из-за стола и разминая шею, вспоминаю со смехом.

«Прав был Острата, натура у купчины такая! Дашь ему палец, так он по локоть руку откусит!»

Едва подумал, как дверь с грохотом распахнулась, и в комнату влетел запыхавшийся Куранбаса.

— Монголы! — Выпучив глаза, он жадно заглотил воздух. — Монголы едут!

Где-то внутри все сжало ледяной хваткой, но не изменившись в лице, я повернулся к половцу.

— И чего так орать?! — Спокойно, но жестко встречаю его встревоженный взгляд. — Врываешься без стука! Я тебе сколько раз говорил, прежде чем войти, надо постучать. Вот так!

Подхожу к двери и наношу костяшками пальцев три отчетливых удара. Тук, тук, тук!

— Понятно?! — Вновь награждаю Куранбасу суровым взглядом, но говорю все также спокойно и без крика. — А теперь давай рассказывай! Какие-такие монголы?! Откуда, где?!

Мое железобетонное хладнокровие подействовало на половца, и тот, склонившись, пробурчал.

— Прости, хозяин!

После этого, подняв голову уже успокоившимся человеком, он начал живо рассказывать.

— Дозорные примчались, говорят, со стороны Москвы идет отряд монголов. Всадников с полсотни, еще верблюдов и заводных коней не меньше. Едут открыто, не таясь, главным у них коротконогий крепыш со злыми глазами и в дорогущей шубе. — Куранбаса с глубокомысленным видом покопался в памяти и добавил. — Еще пластина у него на груди! — Он соединил средние и большие пальцы обеих рук. — Вот такая! Из золота!

«Ханская пайзца! — Реагирую я про себя. — Значит, едет уже чертово отродье!»

Куранбаса едва только начал рассказывать, а я уже догадался, кто это к нам пожаловал. Слухи о том, что новый присланный из самого Каракорума баскак уже во Владимире, до меня доходили, но я был уверен, что раньше конца весны-начала лета он ко мне не соберется. Пока прошерстит как следует Владимирскую землю, Ростов и Суздаль. Там уже глядишь и распутица. Вот и выходило, что самое раннее к концу мая. А тут нате вам!

«Как там Турслан Хаши в своем письме его называл?! — Напрягаю извилины и в памяти всплывет монгольский чин и имя. — Бек битигчи Ярмага».

То, что это именно он едет, у меня сомнений нет. Какой еще татарин попрется зимой с таким маленьким отрядом по недавно завоеванной земле. Только человек облеченный неограниченной ханской властью.

«Эти шизанутые на всю голову монголы считают, что одного только имени Великого хана достаточно, чтобы все народы в страхе склонялись перед ними ниц!» — Выругавшись, поднимаю взгляд на Куранбасу.

— Ну, и когда они будут в Твери?

Подняв глаза к потолку, тот начал рассуждать вслух, по привычке растягивая слова.

— Один день прошел, пока наш гонец добрался. Едут опят же неспешно, но и подолгу не стоят. — Он перевел на меня взгляд. — Думаю, завтра к полудню будут.

В сердцах обматерив всех монголов вместе взятых, я махнул рукой половцу, мол иди уже, я думать буду.

Куранбаса выскользнул за дверь, а я вновь опустился в кресло. Подумать было о чем.

«Неспроста эта монгольская ищейка заторопилась в Тверь. Тут без участия „доброхотов“ наших не обошлось. Наверняка наговорили с три короба, мол берега там молочные и реки кисельные, приезжай да бери, пока не попрятали. Так что думаю, баскак едет уже заряженный на то, что мы будем от него богатства свои прятать и от уплаты налога всячески увиливать».

Надо сказать, я так и собирался поступить. Все производство разбросано по лесу, на виду только городские пашни да мастерские что за стеной, в городе и в поселке. Это немало, но не основная часть. Десятину с этого я готов был заплатить, но вот если будут копать глубже, это уже совсем другое дело, и сумма выплаты может вырасти вдвое. А то и втрое! Такой вариант мне совсем не нравится, и если честно, на подобные гигантские дополнительные траты у меня попросту нет денег.

«Вот принесла же нелегкая! — В очередной раз я начал поскрипывать зубами. — Только-только все начало боле-менее устаканиваться. Рекрутов еще четыре взвода наняли, заказ на арбалеты и алебарды в мастерские отправили. Деньги на строительство городской стены уже отложены, а теперь что же этому кровососу придется все отдать. — Вскочив, я начал ходить по комнате. — А ведь еще храм новый обещались вместе с князем заложить в кремле. Беда!»

Что делать прям не знаю. Меряю шагами деревянный пол и рассуждаю сам с собой.

«Раз баскак едет прямо сейчас, сразу после ярмарки, то значит ему все разложили по полочкам, и он будет за каждый товар, что на торгах был, с меня спрашивать. Что, где, сколько? Что я смогу ответить?! Врать в открытую, мол знать ничего не знаю, упираться рогом, что ничего такого нет и в помине никогда не было. Так он не поверит. Будет шарить по лесам в округе, пока все не найдет. Цеха и мастерские не иголка, не спрячешь. А не пускать, так он злобу затаит и нажалуется потом. Через год Батый вернется на Волгу, и потянут меня в Золотой Сарай к ответу. Спасибо, не хочется!»

Доски жалобно поскрипывают под ногами. Пять шагов в одну сторону, разворот, пять шагов в другую, и тут мой взгляд упирается в стоящую на столе, совсем недавно отлитую бутыль с брусничной настойкой. Все мысли в голове как-то сразу же трансформируется в одну, и я невольно выдаю ее практически вслух.

— А почему нет?! Ведь недаром же говорится, что истина в вине!

Я и десяток самых родовитых Тверских бояр встретили посольство нового баскака где-то в версте от городских ворот и со всем почетом и уважением сопроводили его до города. Всю дорогу я держал свою кобылу бок о бок с конем монгольского чиновника, думая в светской беседе выудить что-нибудь полезное. Оказалось зря, бек битигчи Ярмага все мои попытки заговорить проигнорировал и всю дорогу хранил полное молчание. Лишь заносчиво задирал подбородок да зыркал по сторонам.

Весь его караван вошел вместе с нами в новые ворота и расположился на центральной площади, которая тут же превратилась в подобие дикого стойбища с непрекращающимся ревом верблюдов и тревожным ржанием лошадей. Оставив бояр разбираться с этой наглой, крикливой толпой, я позвал самого бек битигчи и трех его ближайших помощников на обед.

И вот напротив меня сидит широкий, низкорослый монгол, от которого зверски воняет застарелой смесью человеческого и лошадиного пота. Ворот дорогого шелкового халата засален и обрамлен черной полоской грязи. Круглое, жирное лицо смотрит на меня узкими прорезями пронизывающих глаз.

— Где конязь Твэри, консул? — Заплывшие глазки блеснули в меня злыми огоньками. — Бек битигчи Великого хана Угедея должен встречать конязь города.

«Вот значит, в чем причина его молчания! Обиделся!» — Расплываюсь самой радушной улыбкой и подкладываю монголу еще кусок баранины.

— Конечно, должен! — Говорю, как и мой гость на кераитском диалекте. — Но вот беда, приболел наш малолетний князь. Ребенок ведь еще совсем, слаб здоровьем! А так очень он хотел встретить такого славного и известного бек битигчи.

Несу всякую хрень, ведь не расскажешь же, что гордый Рюрикович не пожелал говорить с дословно «каким-то вонючим степняком». Уговаривать Ярослава я не стал, некогда было. Князья русские еще не пуганы, как следует, еще не раскусили в полной мере, в какое дерьмо они вляпались и что такое монгольский вассалитет. Мне кажется, что только с казнью в Орде Черниговского князя Михаила Всеволодовича князья по-настоящему осознают, что они теперь не свободные и гордые правители, а всего лишь подневольные данники, и жизнь любого из них зависит от капризов далекого монгольского хана.

Монгол кривит тонкие бесцветные губы в усмешке.

— Если конязь слаб здоровьем, то чего ты ждешь… — Утерев рот рукавом халата, он громко заржал. — Бери власть в свои руки, консул! Ты то здоров!

Заливаясь, он тыкнул в мою сторону бараньей костью, а я скромно развожу руками.

— Не могу, бек Ярмага, я не князь по роду, я лишь избранный чиновник. Мой удел служить великим правителям.

Мой намек монгол понял и одобрил.

— Это правильно, консул, все должно быть по закону.

Он благосклонно зыркнул в мою сторону, а я подал знак прислуге, мол наливайте. Выскочивший парень в длинной белой рубахе налил Ярмаге и двум его подручным по полному серебряному кубку крепкой брусничной настойки.

Подняв свой, предлагаю выпить за здоровье Великого хана Угедея. За здоровье хана требуется пить до дна, и я смотрю, как, давясь с непривычки, монголы глотают сладкую тридцатиградусную жидкость.

Я где-то читал, что монголоидная раса более склонна к алкоголизму, чем остальные, поэтому мол европейцы так легко споили североамериканских индейцев. На это у меня большая надежда, и улыбаясь во всю ширь, я задорно спрашиваю.

— Ну как вам моя настойка? Хороша?!

Я знаю, сам настаивал ее на чистейшем перваче. Сладкая на вкус она пьется легко и приятно, но очень коварна. Пара-тройка таких кубков, и я уверен, мои гости поплывут.

Ярмага, причмокнув, облизал сладкие губы и поставил на стол кубок.

— Сладкая! — Прищурив и без того узкие глаза, он глянул на меня. — Вкусная! Умеют у тебя делать.

В ответ, излучая хлебосольство и радость, я призываю их не стесняться.

— Кушайте, гости дорогие! Сегодня уж отдохнете с дороги, а завтра за работу. Поедем вместе, все покажу, все перепишем. Чтобы порядок во всем был.

Я непрестанно несу все, что придет в голову, монголы, не уставая, жуют, а служка наполняет бокалы.

— Чтобы Великий хан жил долго и счастливо! — Поднимаю свой кубок, в отличие от монгольских наполовину разбавленный водой и вновь предлагаю всем выпить.

Монголы азартно вливают в себя настойку, и все закручивается по новой. С третьего кубка мои гости уже смотрят совсем осоловевшими глазами и несут такую дичь, что даже я не могу понять ни слова.

Улавливаю агрессивные нотки в пьяном голосе Ярмаги и, не дожидаясь служки, наливаю ему сам.

«Надо поторопиться, — щелкает у меня в голове, — пока не разодрались спьяну. Синяки и ссадины мне не нужны».

Ярмага выпивает бокал залпом и, уставясь на меня красными глазами, хватается за саблю.

— Зарублю, демон! — Вскочив, рычит он, пуская слюни.

Быстро обхватываю его, не давая ему вытащить оружия, и смеюсь в ответ на хихиканье двух остальных монгол.

— Какой демон?! Где ты демона-то увидел! — Чуть толкаю главного баскака назад, и тот, валясь обратно на скамью, тут же вырубается.

Запрокинув голову, Ярмага раскинулся на лавке. Короткие, пухлые ручки разлетелись в стороны, как кротовьи лапки, а разинутый рот мгновенно издал заливистый храп. Его сотоварищей это ничуть не смутило, и они, пьяно смеясь, закричали.

— Наливай! Наливай еще, консул!

Последняя чаша валит и этих монгол на пол, а я наконец-то снимаю с лица осточертевшую улыбку.

«Интересно, сколько я смогу это свинство вытерпеть?! — Выдыхаю скопившуюся злость и ругаюсь на самого себя. — Сколько надо, столько и будешь, пока не сможешь выгнать их на хрен с Русской земли!»

Обернувшись, показываю слугам.

— Этих перенести и аккуратно уложить. — Найдя взглядом старшего, уточняю. — Не раздевать и человека с тазиком оставить следить за ними, чтобы блевотиной своей не захлебнулись случайно.

Раздав указания, выхожу на крыльцо и окидываю взглядом площадь. Теперь она больше похожа на кочевую стоянку кочевников. Повсюду уже выросшие юрты, жующие сено лошади, орущие верблюды и разбросанные кучи навоза.

Посредине площади большой костер, и оттуда тянет подгоревшей бараниной и слышатся пьяные крики.

Чувствую, как за спиной появился Калида, и слышу его негромкий голос.

— Все сделали, как ты сказал. Площадь оцепили, никого не впускаем и не выпускаем. Этим, — он кивнул в сторону зазвучавшей заунывной песни, — выкатили два бочонка, из тех что ты выдал. Вон теперь веселятся.

Чуть усмехнувшись, оборачиваюсь к нему.

— Пойдем посмотрим, чем там наши гости занимаются!

Идем мимо выстроившихся юрт и валяющихся пьяных тел прямиком к костру. Там еще сидят человек пять из самых стойких и воют что-то унылое и тягучее на Урянхатском наречии.

Присаживаюсь рядом и говорю на том же самом диалекте.

— Хорошая песня!

Несколько пар мутных и удивленных глаз сразу же уставились на меня.

— Откуда ты, урус, наш язык заешь.

Оставляю вопрос без ответа и радостно восклицаю.

— За хорошую песню надо выпить! — Жестом показываю Калиде — налей всем и, видя, что двое из пяти отреагировали как-то вяло, добавляю. — За хорошую песню и здоровье Великого хана Угедея!

Вот теперь уже все подставили посуду, и Калида, не скупясь, налил в каждую протянутую тару.

Выпили, снова повыли на урянхатском, еще выпили. После этого петь уже больше никто не смог, и не осталось ни одного монгола, способного стоять на ногах.

Мне уже тоже стало нехорошо от всего выпитого и съеденного, так что я вздохнул с облегчением.

— Ну наконец-то!

Поднявшись на ноги, обвожу рукой царящее вокруг непотребство и говорю Калиде и подошедшему Куранбасе.

— Это все вынести из города! Устройте им лагерь на берегу, в том месте, что я вам показывал. Монголов разоружить, но никого не трогать. Не бить и не обижать, а обеспечить их всем необходимым, пусть спят, едят, делают что хотят! Но из лагеря никого не выпускать. — Помолчав, показываю на бутылку в руках Калиды. — И чтобы этого пойла у них было всегда в избытке.

Для братков из девяностых встреча дорогих гостей всегда стояла на трех китах: бухло, сауна, девочки! Полностью беру на вооружение такой подход.

Едва Ярмага начал подавать признаки жизни, я уже рядом.

— Вот прими, уважаемый бек битакчи, чудо лекарство.

Вижу, хреново монголам, голову не поднять. От одного запаха алкоголя воротит, но я умею уговаривать, да и вставать им все-таки надо.

Выпили по чарке, сразу взбодрились. Охотничий блеск в глазах появился, и Ярмага тычет мне в грудь пальцем.

— Сегодня, консул, начнем народец в Твери переписывать.

— Хорошо! — Соглашаюсь, но тут же сомнение закладываю. — Народец-то из Твери не сбежит, а вот те мастерские да хутора, что за Волгой, могут так спрятать, что и не найти.

Баскак недоверчиво смотрит на меня своими заплывшим глазками. Хитрый, опытный лис чувствует подвох, но не может понять, в чем он. Где зарыта причина, по которой я им помогаю.

«Ничего, ничего, — издевательски шепчу про себя, — не переживай, скоро поймешь!»

Подумав, он все же соглашается.

— Хорошо, поехали за Волгу.

Собрались, вышли на крыльцо. Глянув на площадь и увидев лишь чистый свежевыпавший снег, Ярмага нервно кинулся ко мне.

— Где мои люди?! Куда дел?!

— Я?! — Изображаю полнейшее недоумение. — Ты же сам их вчера отправил из города! Вышел вот так же на крыльцо и заорал «Пошли вон!».

Смотрю, как монгол пытается хоть что-то вспомнить из вчерашнего дня, и смеюсь в душе. Знаю, напрасный труд! Могу ему что-угодно наплести, у него все-равно в голове полная каша.

Глядя абсолютно честными глазами в лицо баскаку, для убедительности призываю в свидетели еще и Куранбасу с Калидой.

— Вон люди мои не дадут соврать!

Те со стопроцентной уверенностью кивают в знак согласия, и Ярмага, поджав губы, сдается.

— Где мои воины сейчас?

С трудом, сдерживая смех, успокаиваю его.

— Не волнуйся, досточтимый бек битагчи. Все целы, сыты и здоровы в лагере за городом. Хочешь, пошлю за ними, но пока туда, пока обратно, время потеряем. — Надеваю на лицо многозначительное выражение. — А сейчас каждый миг на счету!

Видя промелькнувшее в глазах монгола сомнение, поддавливаю еще.

— За безопасность свою не переживай. Я же тута не токмо консул, а как ты знаешь, еще и баскак самим Турсланом Хаши ставленый. У меня здесь все вот так. — Тычу ему под нос сжатый кулак. — Никто даже пикнуть не смеет!

Не знаю, что его убедило больше, упоминание Турслана или моя грозная физиономия, но Ярмага вдруг решился. Кивнув своим помощникам, он двинулся вниз по ступеням.

Мысленно поздравляю себя с успехом. Первая часть плана прошла успешна, теперь следовало реализовать вторую.

В Заволжском, вернее рядом с поселком, на берегу речки Тверца специально для таких вот дел у меня построен большой дом, для краткости названный Эдемом. Просторная горница, несколько спален, а самое главное бассейн и баня. Бань даже две, одна русская для себя и вторая, типа турецкого хаммама, для вот таких вот гостей с юга.

Вчера продумывая детали встречи, я поручил Калиде найти и привести ко мне с пяток гулящих девок. С этим неожиданно возникла проблема. Профессионалок в Твери не нашлось, а для тех, кто и не против был поразвлечься, это скорее считалось за хобби. Пришлось уговаривать и сулить награду. В деньгах я не поскупился, так что пятерых гурий для наших восточных «друзей» все же удалось набрать. Сегодня с утра все они уже ждали в Эдеме, и оставалось только доставить туда клиентов.

Пока мчались в санях по Волге, монголы все выставляли головы, подставляя красные лица под освежающий морозный ветер. На другом берегу все пересели на уже готовых, оседланных лошадей и, не теряя времени, двинулись дальше.

Ярмага было хотел заехать в острог, но я уверил его, что тот тоже не убежит, а вот в другое место следует поспешить, пока не разобрали да не спрятали. Тот заинтересовался и больше свернуть в сторону не пытался до самого Эдема.

Там, едва вошли в дом, нас встретили девушки. Все в прозрачных шелковых рубашках, зовущие и доступные. Разобрали гостей и повели к столу.

Ярмага успел лишь вопросительно глянуть на меня, как Марфа уже полностью завладела им. Она в этой команде соблазнительниц самая опытная, и я назначил ее старшей.

Смотрю, глазки у наших монгольских «друзей» заблестели, шаловливые ручки полезли под подол красавиц. Подмигиваю Марфе, мол помни в чем смысл, и она, тут же выскользнув из объятий Ярмаги, поднимает графин с настойкой.

— Не торопись, мой герой, — звучит ее сладкий голос, — давай сначала выпьем!

Пошел первый кубок, потом еще и еще. Вижу все, понеслась душа в рай, можно уходить. Под развеселый пьяный смех гости с девушками двинулись к бассейну, а я дал знак Марфе.

Приотстав, она глянула на меня своими огромными карими глазами.

— А ты что, не останешься с нами?!

Усмехнувшись, качаю головой.

— Извини, дела! — И уже серьезно сжав губы. — Смотри, чтобы веселье не прекращалось и раньше, чем через три дня, чтобы эти черти отсюда не выползли!

Спустившись с крыльца, в сердцах сплевываю на землю.

— Прости, господи, за дела мои грешные! — Пробурчав, запрыгиваю в седло и поворачиваюсь к Калиде. — Ну что там у нас?!

Тот, хмыкнув и покачав головой, кивнул в сторону острога.

— Люди тебя дожидаются.

На мой вопросительный взгляд он пояснил.

— Бояре со Ржева и Старицы, что по осени были. Еще с Торопца Ивашка Заяц, торговый гость поговорить хочет. Да ливонец ишо, ушлый как угорь.

С усмешкой трогаю кобылу.

— Чего хотят-то?

Пристраивая своего коня чуть позади, Калида пожимает плечами.

— Чего ливонец хочет, не знаю. Мутный он какой-то! А вот Полоз да Федор Еремеич, те понятно. Литва их достает шибко. Хоть прошлым летом мы Товтивила и проучили, да видать наука не впрок пошла.

О чем он говорит, я знаю. Мелкие литовские князьки да жемайтские вожди не упускают возможности пройтись грабительским рейдом по западным Русским землям. Это не серьезный набег и даже не то, что было летом. Там отряды по двадцать-тридцать человек набегают, хватают все что можно увести с собой, а остальное жгут. В бой не вступают, едва почувствовав сопротивление, уходят на свою территорию. Туда уже не каждый рискнет сунуться. Ярополку Ржевскому, как и другим мелким князьям, не по силам меряться с Миндовгом Литовским. Тут должны вступиться серьезные дяденьки, такие как Великий князь Ярослав или Михаил Черниговский. К сожалению, Ярославу Всеволодовичу сейчас не до того, а Черниговский князь так и вообще в бегах, мыкается где-то на чужбине.

Некоторое время едем молча, думая каждый о своем, а потом я все же спрашиваю.

— Так что думаешь, приперло наших соседей так, что решились-таки на союз с нами?

Калида довольно хмыкнул в усы.

— Да видать не только они! Про Ивашку Зайца я тебе говорил! Так чаю тож за этим же приехал. Торопцу Литва уже не то что на пятки, на горло наступает.

В ответ я ткнул каблуками свою кобылу и рассмеялся.

— Что ж! Давай тогда поторопимся, не будем заставлять хороших людей ждать!

В этот раз переговоры с боярами из Старицы и Ржевы прошли уже более плодотворно. Обговорили каждый пункт договора и решили, что как только все перепишут набело, я отправлю почетную делегацию из уважаемых тверских бояр в Старицу и во Ржеву. В каждом из этих городов местная боярская дума должна будет ратифицировать договор. Подпишут ли его князья?! Этот вопрос остался открытым, но я им без обиняков заявил:

— Подпишут или нет, это ваша проблема. Для меня главное, чтобы города выдерживали взятые на себя обязательства.

А обязательства были просты, как здрасьте. Оба города отправляют ко мне в Тверь по два взвода рекрутов и берут их на полное свое содержание, включая оружие, обмундирование и обучение. В ответ Тверь берет на себя обязательства по обеспечению безопасности на их земле.

С гостем из Торопца разговор, наоборот, не сложился. Про союз городов, что я предлагаю, там слышали, но, скорее всего, к единому мнению пока не пришли, вот и дали купчине задание поводить носом да поразнюхать, что там к чему.

Я в таком ключе разговаривать не стал. Не по чину мне! И вежливо так послал Ивашку Зайца куда подальше. Наказав передать своим, что коли надумают по-настоящему говорить, то пусть присылают людей посерьезней.

Освободился я только к вечеру. Зажег лампу, думая, что можно бы уже и пожрать чего, да поспать минуток шестьсот, но тут в дверях возник Куранбаса.

— А с ливонцем то чего делать? — Он застыл в дверном проеме с видом, мол я не виноват. — Приперлась вон снова морда немецкая!

С тоской завернув кусок холодной курицы обратно в тряпицу, киваю половцу.

— Ладно, зови!

Сижу, жду. Вот дверь снова открылась, и Куранбаса со свойственной ему «вежливостью» сопроводил входящего дружеским хлопком по спине.

— Входи, немчура, не тушуйся!

Бросаю на половца укоризненный взгляд, а тот лишь разводит руками.

— А чего, он же все равно ни черта не понимает.

Машу на него — давай уж проваливай, а сам смотрю на странного гостя. Одет как торгаш из Дерпта или Риги, а рожа уж больно славянская.

Гость кланяется и приветствует.

— Guten tag Herr Consul!

Тут мне становится все ясно. Меня провести можно, я с немецким не в ладах, но магию или что там в моей башке невозможно. Она безошибочно определяет Псковский акцент.

«Вот значит как! — Мотаю себе на ус. — И от кого же ты такой пожаловал?!»

Гостеприимно провожу рукой и приглашаю гостя на чистом немецком.

— Проходи, присаживайся! Чувствуй себя как дома!

Изобразив поклон, тот представляется.

— Иохан Нагель!

Затем еще раз кланяется и проходит к столу, но перед тем как сесть с интересом рассматривает стул с высокой резной спинкой и гнутыми ножками.

— Да уж, — Усевшись, он расплылся в улыбке, — раньше в Твери таких занятных вещиц не было.

«Раньше и таких как ты здесь не бывало!» — С раздражением замечаю про себя, а вслух по-прежнему изображаю радушие.

— Чем могу быть полезен?

— Я к вам по поручению господина моего, князя Ярослава Владимировича. — «Немец» вновь склонил голову. — Он шлет вам свой привет! Вы ведь знаете, о ком я?

Сопоставить связь немецкого языка с князем Ярославом Владимировичем мне, как историку, совсем не трудно. В этом временном промежутке под такие параметры подходит только один человек. Сын и наследник Псковского князя Владимира Мстиславовича, коего папаша женил на немке из рода Буксгевденов, а новгородцы поперли из Пскова за сепаратизм и излишнюю привязанность к своим немецким родственникам.

Прокрутив все это в голове, убираю с лица показную улыбку.

— И что же хочет от меня бывший князь Пскова?

Мой ледяной тон гостя ничуть не смутил, и проигнорировав мой вопрос, он начал издалека.

— Мы с большим интересом следили за вашим осенним вояжем к епископу Герману. Прямо скажу, вам удалось произвести впечатление.

Зыркнув в мою сторону, он сделал паузу, предлагая мне отреагировать, но я ему не пацан какой-то, чтобы покупаться на дешевую лесть. Сижу молча и с каменным видом жду продолжения.

Не дождавшись шага навстречу, мой собеседник продолжил.

— От нас также не укрылось ваше желание сколотить союз городов, дабы противостоять Великому князю Владимирскому. И это, согласитесь, объединяет вас с моим господином. Он тоже восстал против диктата Ярослава, бывшего тогда князям Новгородским, за что и был свергнут. — Проницательный взгляд гостя вцепился мне прямо в лицо. — Не хотели бы вы объединить усилия с моим господином для достижения общих целей?

У меня в памяти вдруг всплыло поле у Дерпта, безумные глаза Элеоноры и мое напутствие ей на прощание. — «Мужу своему и брату передай, чтобы на Псков не ходили, ничего у них не выйдет!»

«Выходит, ее братец воспринял мой совет как приглашение. Что за извращенная логика?!»

Я начинаю понимать, откуда ноги растут, а мой собеседник, видимо, расценив мое молчание как одобрение, усилил нажим.

Огладив свою стриженную на немецкий манер бородку, он откинулся на спинку стула.

— Всем выгода! Ярослав Владимирович возвращает себе Псковский стол, а вы получаете преданного соратника в своей борьбе за самостоятельность. К тому же если мой господин вернет себе Псков, то вы можете быть уверены, что ваш союз тут же пополнится еще одним членом. А Псков, я вам скажу, это не Старица и не Ржева, это совсем другой уровень.

Слушаю и с грустью замечаю про себя.

«Течет контора изо всех щелей! Еще и союза-то толком нет, а все уже все знают. Языки повырывать бы кое-кому!»

Подумав так, решаю, что пора уже дать ответ, и начинаю с мягкой иронии.

— Послушайте, мой таинственный друг Иохан Нагель! — Перехожу на русский и добавляю в голос жесткого сарказма. — Или как вас там по-настоящему… Ивашка Нагой или как?!

Мой собеседник морщится, будто откусил пол лимона, а я режу правду-матку дальше.

— Наобещали вы тут горы золотые, а вот мне интересно, ваш сюзерен, епископ Герман, знает о вашем визите? Знает ли он о том, что Псков, который ваш князь обещал отдать ему в полное управление, вы только что посулили присоединить к союзу городов Русских? Боюсь, у него на этот счет будут большие возражения!

Первые несколько секунд мой гость полностью раздавлен и способен только прошептать.

— Откуда?! Откуда вы знаете?

Но тут же, надо отдать ему должное, собирается и вновь надевает на лицо бесстрастную маску с ничего не выражающей улыбкой.

— Признаюсь, поражен! Вы меня раскусили! Как?! Акцент подвел? — Он пытается сменить тему и свести все к шутке. — Значит, зря я наивный думал, что у меня безупречное произношение.

Я на это не введусь, и лицо моего гостя вновь меняется.

— Ну хорошо, давайте откровенно! — В чертах сидящего напротив человека прорезалось что-то волчье. — Мой господин, князь Ярослав Владимирович, готов на что угодно, лишь бы вернуть свое по праву принадлежащее ему наследство. Епископ Дерпта и Ливонский орден готовы его поддержать, и, как вы правильно заметили, за эту поддержку они хотят слишком многого. Не удивительно, что мой господин ищет еще одну точку опоры.

На его откровенность я отвечаю своей.

— Другими словами ваш хозяин сначала хочет кинуть Новгородцев с помощью епископа и Ордена, а потом их обоих с моей. Что я могу на это сказать?! Только одно — браво! Попытка неплохая, вот только я ему в этом деле не помощник. — Поднимаюсь и показываю на дверь. — Так что уж извиняй, мил человек…

Прерывая меня, посланник так просто не сдается.

— Зря вы так! У ливонцев сейчас сила! Псков они все равно заберут, а вам бы лучше иметь на границе друзей. — Он выждал паузу и театрально добавил. — Врагов у вас и без того хватает.

Терпеть не могу, когда меня прерывают, и, еле сдерживаясь, вновь показываю ему на выход.

— Ступай уж, не испытывай судьбу!

Словно отреагировав на мою отповедь, отворяясь, скрипнула дверь, и в щели показалась голова Куранбасы.

«Подслушивал он там что ли?!» — Подумал я про себя, а вслух указал ему на все еще сидящего гостя.

— Проводи нашего «друга» да проследи, чтобы он у нас не задержался. Прямо с рассветом отправь голубчика восвояси.

Куранбаса кивнул, мол понял, и грозно зыркнул на медленно поднимающегося посланника.

— Ну чего ты как неживой! — Довольно взбодрил он того. — Давай шевелись, бодрее!

Едва за ушедшими закрылась дверь, как я нервно заходил по комнате. В голове зарождалась новая комбинация, и мне требовалась полная сосредоточенность.

«Итак, что мы имеем. Ливонцы вместе с епископом Дерпта готовят нападение на Псков, дабы посадить там свою марионетку, изгнанного когда-то из Пскова князя Ярослава Владимировича. — Останавливаюсь в задумчивости. — Это вроде бы и так мне было известно еще из учебников истории. Ничего нового я не узнал. Тогда что меня так всполошило?!»

И тут меня осеняет. Можно использовать этот момент и попробовать, хотя бы на время притушить наш конфликт с Великим князем Владимирским.

«Точно! — Я вновь принялся мерить шагами комнату. — Сейчас Акинфий Ворон поди уж добрался до стольного града Владимира и рассказывает Ярославу о том, как затуманили мозги его сыну в Твери, как поддался на уговоры боярин Малой, и что выход у них теперь один. Дабы не уронить достоинство Великого князя да пресечь порочное семя, нужно собрать войско и раздавить гадину в гнезде ее. Если совет этот придется ко двору, то к лету уже можно ждать Великого князя с дружиной у стен Твери, а мне такой поворот совсем ни к чему!»

Смотрю на стул, на котором только что сидел незваный гость, и, вспоминая недавний разговор, прихожу к разумной мысли.

«Если известить Великого князя о намерении ливонцев оттяпать Псков, то это должно сильно повлиять на его решение. Возможно, он отложит разборку с непокорной Тверью и займется более насущными проблемами. Но как это сделать?! Послать гонца с пересказом разговора, так ведь могут и не поверить. Скорее всего, решат, это мои интриги, дабы избежать наказания».

Смотрю на стол, на лист бумаги, и в голове почему-то всплывает картина Репина «Казаки пишут письмо турецкому султану». В этот момент чувствую, как мои губы самопроизвольно растягиваются в усмешку.

«Князь послал ко мне переговорщика без письма, лишь с устным сообщением, дабы не оставлять следов и в случае чего откреститься от своих слов. А ведь он мог быть и не столь осторожным…»

Охваченный идеей, сажусь за стол и записываю все, что только что наговорил мне посланник князя изгоя. Пишу на немецком и от первого лица, будто письмо составлено совместно епископом Германом и князем Ярославом Владимировичем.

Подписываюсь, князь Пскова Ярослав и епископ Дерпта Герман Буксгевден. Ставлю две закорючки, кто там будет проверять подлинность, и, прочитав, довольно улыбаюсь.

«Теперь поверят, как миленькие! Кто еще-то на немецком стал бы писать! — Скатав письмо в трубочку, убеждаю самого себя. — И это даже не обман, это восстановление справедливости. Предложение было? Было! Так и говорить не о чем! Пусть Великий князь Владимирский знает и готовится к реальной угрозе, а разборки с непокорным сыном и Тверью отложит на годик-другой».

Подумав, сажусь за второе письмо, где уже на русском непосредственно от себя объясняю, как сие послание попало ко мне и еще, что я по первому зову готов, как того и велит данная мною клятва, выставить под знамена Великого князя своих личных стрелков, коих он имел возможность видеть в деле.

Посмотрев на две почти одинаково скатанные трубочки, прихожу к мысли, что мой ход непременно заставит Великого князя выбирать: кем он хочет видеть Тверь в грядущем столкновении с Орденом, союзником или противником?

Улыбнувшись, я крикнул Куранбасу и подумал.

«Что-то мне подсказывает, что Великий князь отложит разборки со мной до лучших времен, а мне этот перерывчик ох как нужен! Не готов я еще к серьезным столкновениям!»

Лето выдалось жаркое. Отмахиваясь от мух, смотрю на плац, где взводные гоняют недавно нанятых новобранцев. Четыре новых взвода набрали сверх плана в июне. Я бился в думе как лев, но убедил-таки бояр согласиться на дополнительные расходы.

И вот сейчас, нажевывая травинку, с удовлетворением прикидываю в уме.

«У меня уже есть восемнадцать взводов. То бишь, шесть стрелковых и двенадцать алебардщиков. — Довольно жмурюсь на солнце. — Итого, включая два десятка конной разведки, почти шестьсот бойцов! Не армия, конечно, но по нынешним временам все же сила».

Я хоть и гуманитарий по образованию, но всегда любил системный подход. Поэтому проанализировав весь полученный опыт, я поменял свой подход к построению армии. Если раньше мне представлялось создание отдельных стрелковых и штурмовых рот, то сейчас я круто изменил свое мнение. Теперь каждая пехотная рота должна была состоять из трех взводов, где каждый стрелковый взвод обеспечивался: одной баллистой, парой фургонов, и двумя взводами алебардщиков для прикрытия.

Выдержать подобную комплектацию в условиях быстро увеличивающихся масштабов армии, прямо скажу, нелегко. Особенно теперь, когда в расходы на создание регулярной армии мне удалось втянуть и бюджет города. Якун со своей кликой постоянно вставляет мне палки в колеса, нашептывая боярам, что конных детей боярских да городового ополчения вполне достаточно, а наемные полки и все остальное — это пустая трата денег и баловство. Особенно достается от него фургонам.

Подобная четырехметровая телега с высокими бортами и колесами по грудь взрослому человеку по себестоимости сопоставима с тяжелым танком нашего времени. Плюс еще пара лошадей, можно сказать, золотая телега! И все вокруг, даже Калида, наседают на меня — зачем эти фургоны вообще нужны, разор только. Мол, ежели надо будет, наставим рогаток да ров выроем, и то больше пользы будет!

Пользуясь своей властью и авторитетом, я этот напор до сего дня сдерживаю, но честно говоря, бодаться устал. Объяснять боярам, что мы готовимся воевать с лучшей в мире конницей, дело неблагодарное. Они еще не битые по-настоящему и не представляют, с какой мощью рано или поздно нам придется столкнуться. Нынешние монголы — это не та Золотая орда, что будет через сто пятьдесят лет или через триста. Нынешние собаку на войне съели! Для них синхронный маневр сотен, а то и тысяч всадников обычное дело. Охваты с флангов и глубокие рейды в тыл врага — повседневность. Я сам все это видел и точно знаю, с таким противником даже на марше надо быть в постоянной готовности отразить внезапную атаку. Когда на тебя несется конная лава, уже поздно рубить рогатки и копать рвы!

При мысли о монголах в памяти вдруг всплыло круглое лицо бек битигчи Ярмага и его заплывшие глазки в красных прожилках разорванных капилляров.

«Да уж!» — Улыбнувшись, вспоминаю, как через пару дней я зашел проведать своих подопечных. — Ребятки оказались куда запойнее, чем я ожидал. Видать, и раньше выпить были не дураки. За три дня в «саду Эдем» они так подсели на настойку, что встретившая меня Марфа даже пожаловалась.

— Скучаем мы тута, консул! Этот жирный, — она ткнула пальцем в валяющегося прямо на полу Ярмага, — как очухается, так еще взбирается на меня, а от тех двоих никакого проку. Едва голову поднимут, так тут же по новой глазища свои окаянные зальют и… — Она с безнадегой махнула рукой. — Скука!

Едва сдерживая смех, я погрозил ей пальцем.

— Сидите и не бухтите! Скучно им видите ли! — Решив, на всякий случай, пристрожить ушлую бабенку, хмурю брови. — А ты думала, я тебе за веселье плачу что ли! Пусть пьют! И чтобы еще неделю носа отсюда не казали. Ты за это в ответе. Ясно тебе!

Марфа лишь повела обнаженным плечом.

— Да кудашь они денутся-то!

Меня такой ответ не устроил, и мои брови насупились еще сильнее, а Марфа успокаивающе всплеснула руками.

— Да поняла я, поняла! Что я дура совсем что ли!

Через неделю я подготовил документы с переписью всех облагаемых налогом крестьянских дворов, доходных ремесел и купеческих промыслов, по которым выходило, что в Твери за два года население нисколько не выросло, а ремесленников и купцов в городе по пальцам пересчитать. Написал, как и положено, на монгольском, используя принятый еще Чингисханом уйгурский алфавит, так что не подкопаться. Полагающую по этой переписи ханскую десятину, по большей части пушниной, а не серебром, уложили в сани и вместе с полным списком всего собранного приготовили к отправке. После этого я вновь посетил «сад Эдем», где по понятным причинам без труда получил под этим документом подписи всех троих и личную печать Ярмаги.

Монголы доходили в «раю» еще пару дней, после чего, уже опасаясь за их жизнь, я прекратил это «блаженство». Погрузив всех троих прямо на сани с ордынским выходом и укрыв как следует шубами, я передал их вместе с караваном из трех возов монгольскому сотнику.

Тубус с подписанной переписью я отдал тоже ему с наказом передать бек битигчи, когда тот очнется. Может быть, в другом месте и в другое время сотник не стал бы меня слушать и попытался бы привести старшего в чувство, но здесь у него прямо на глазах спивалась целая полусотня, и он просто мечтал убраться отсюда как можно скорее.

Караван монгольского баскака выдвинулся по дороге на юг в тот же день. С десяток бутылей настойки, что я «заботливо» положил в сани бек бетагчи, гарантировали что до Владимира он будет пребывать в эйфории, а там пусть хоть сдохнет, не моя головная боль.

Хотелось бы, правда, посмотреть на рожу Ярмаги, когда он все-таки выйдет из запоя и развернет свиток, но… Нельзя желать слишком многого! Могу только это представить, и даже от этого у меня повышается настроение. Второй оригинал свитка со всеми подписями и печатью остался у меня, о чем было специально отмечено в документе, дабы Ярмага знал — если начнет возбухать, то все его похождения дойдут до ханской канцелярии, а там церемониться не будут. Так что я уверен почти на все сто, мой «неблагодарный» гость будет скрипеть зубами, но рта не раскроет. Своя шкура дороже! И в этом году я точно могу расслабиться и о налогах больше не думать, а что будет в следующем… Посмотрим, чего раньше времени голову ломать.

Возвращаюсь из воспоминаний и смотрю, как стрелковый взвод новобранцев отрабатывает стрельбу по отделениям.

Два вкопанных в землю макета заменяют дорогостоящие фургоны и четверки стрелков, меняя друг друга, взбегают наверх, прицеливаются, стреляют и сменяются другими четверками.

Два взвода алебардщиков на другом краю поля под присмотром Калиды учатся владеть своим оружием в плотном строю. Алебарда — вещь непростая. В тесноте махать без ума себе дороже! Сам поранишься или товарищу чего-нибудь отрубишь.

Учеба идет, не прекращаясь ни на день, и не только повзводно. Каждая из шести стрелково-штурмовых рот готовится действовать как самостоятельно, так и в составе единого соединения.

Бросаю взгляд в сторону дороги и вижу появившихся всадников. Узнаю Якуна и его главного подпевалу Еремея Толстова. Не выезжая на поле, они постояли с минуту, разглядывая движение на плацу, а потом, развернув коней, уехали прочь.

«На разведку приезжали. Волнуются!» — Усмехнувшись, вспоминаю последнее заседание думы.

Толстой, как водиться, начал опять свое нытье про фургоны и прочее. Мол деньжищ тратим уйму, а зачем, непонятно.

— Вот опять же самострелы! Штуковина дорогая! Луки вон ничуть не хуже, с них наши деды и прадеды стреляли, а они втрое дешевле. — Он все больше и больше распалялся. — А кто не знает, где самострелы эти да короба на колесах делают?! — Он перевел взгляд на меня и сам же ответил. — В мастерских у консуля нашего… Тьфу, язык сломаешь! — Тут боярин демонстративно развел руки в стороны. — Здесь и объяснять никому ничего не надо. Чья прибыль, тот за это и радеет!

Бояре дружно загалдели, перекрикивая друг друга, и я сильно напрягся. Куда клонит выскочка Якунов мне понятно, как и то, что ничего им сейчас не объяснишь, сколько не повторяй прописные истины. Растолковать хоть что-то людям, не видевшим монгольской конницы в деле, практически невозможно. Поэтому я решил действовать старым уже неоднократно проверенным методом.

Встав и потребовав тишины, я обратился непосредственно к Якуну, игнорируя его прихлебателя.

— Вижу, не унимаешься ты, Якун! Все хочешь смуту и недоверие в думе посеять.

Боярин попытался было обиженно вскочить, мол за что неправедную хулу на меня нагоняешь, но я его опередил.

— Не торопись оправдываться, боярин! — Чуть насладившись вспыхнувшим в глазах Якуна гневом, я продолжил. — В том, что не понять тебе замыслов моих, не вина твоя, а беда! Но я не серчаю, а дабы закончить навсегда эти споры и пустые обвинения, предлагаю побиться об заклад.

Собрание тут же затихло и навострило уши. Мгновенно вспыхнувший на лицах бояр интерес в очередной раз подтвердил, что русский народ азартен до крайности.

Выждав паузу и накалив интерес, я продолжил.

— Раз уважаемый Якун Зубромич говорит, что в моих задумках нет никакого смысла, то я предлагаю ему это доказать на деле. — Впиваюсь глазами в лицо боярина, а воздухе уже висит невысказанный общий вопрос «как».

Отвечаю, не давая возможности Якуну вставить хоть слово.

— Да просто! Я выведу всех своих бойцов из казарм, и мы двинемся походным маршем из Твери по Московскому тракту. С фургонами, фуражом и баллистами, в направлении… — Быстро прикидываю расстояние. — Ну скажем, деревни Запрудное. Это порядка пятнадцати верст, то бишь на целый день пути.

— И что?! — Выкрикнул с места Толстой. — В чем спор-то?!

В ответ я удивленно обвожу взглядом лица бояр.

— Как в чем?! Якун нам тут что утверждает, что мои затеи баловство, а его дворянская конница — это дело. Так?! — Чуть усмехнувшись, подмигиваю пытающемуся понять мой замысел Острате. — Вот пусть он это и докажет. Ежели за время перехода, он со своей конницей хоть один, как он называет, короб на колесах отобьет, то знать его правда, а нет, так моя.

В подтверждении своих слов снимаю с пояса кошель с серебром и подбрасываю его на ладони.

— Здесь тверская гривна серебра!

Палата одобрительно загудела, мол заклад хороший, а я, растянув губы в хищной усмешке, добавляю азарта.

— А ставлю я в три раза больше!

В ответ гомон перерос в настоящий азартный гвалт, и только Якун недовольно сморщился. Он человек неглупый, и опыт ему подсказывает, что у меня всегда в запасе какая-то уловка.

Дальше пошло уже утрясание тонкостей. Без огненного боя, без железа, чтобы и те и другие только с дрекольем, дабы не поубивали людей зазря. Еще поспорили за время. После длительных дебатов решили, что выяснение правды лучше перенести на середину сентября, когда урожай уже соберут. Тогда и люди посвободнее будут и поля случайно не вытопчут.

Этот спор заставил меня ускорить подготовку как отдельных взводов, так и слаживание всех подразделений. Для этого я наконец-то записал, как эти совместные действия должны выглядеть, дабы сами командиры понимали, чего они добиваются от своих подчиненных.

Назвав бригадой шесть своих стрелково-ударных рот, я написал первый в истории России военный устав «Порядок движения и развертывания пехотной бригады».

Поскольку читать мои подчиненные в большинстве своем пока что не умеют, то донести до них мои требования возможно было только в устной форме. Эту нелегкую задачу я возложил на себя. Провести несколько лекций не представлялось мне чем-то уж слишком трудным, но тут я сразу же столкнулся с целым рядом проблем. Во-первых, такая привычная и абсолютно необходимая вещь, как классная доска. Оказалось, что создание большой и гладкой поверхности, на которой можно было бы писать мелом требовало таких затрат денег и времени, что от традиционного подхода пришлось отказаться. Расстроившись было, я вспомнил свое выступление для княжича Ярослава и решил, что такой метод не менее доходчив, но значительно дешевле.

Плотник Ясыр за пару дней нарезал мне схематичных деревянных фигурок, изображающих стрелков, алебардщиков, фургоны и баллисты. С этим набором я и пришел сегодня на плац, решив провести первую лекцию прямо на свежем воздухе.

Глянув на солнце, вижу, что оно уже клонится к верхушкам деревьев, и подаю знак Калиде, мол заканчивай с занятиями и собирай командиров. Тот сразу же отправил новобранцев в расположение, а сам со взводными подошел ко мне. Практически одновременно с ним подтянулись командиры старых взводов и вновь назначенные капитаны рот.

Пересчитав глазами собравшихся, получаю двадцать шесть бойцов, включая Калиду и Куранбасу.

«Вроде все!» — Мысленно заключаю я и, прежде чем начать, знакомлю моих слушателей с макетами.

— Это взвод стрелков, — показываю им фигурку, слегка похожую на арбалетчика, — а это взвод алебардщиков…

Заканчиваю коробком, соединенным с сосиской на четырех ножках.

— Это фургон с упряжкой.

Я стою в низинке, а мои новоиспеченные командиры сидят полукругом на возвышенности, почти как в настоящей университетской аудитории.

Быстро расставляю в длинную цепочку все восемнадцать взводов, двенадцать фургонов и шесть баллист, и акцентирую внимание слушателей.

— В общем случае порядок движения пехотной бригады должен быть только таким. Впереди идет дальняя конная разведка, за ней на расстоянии видимости ближняя, и только потом уже движется вся бригадная колонна.

Показываю на головной взвод стрелков и стоящие за ним фургоны, баллисту и две фигурки алебардщиков.

— Это первая рота, за ней вторая, третья… и шестая. Каждая движется, как самостоятельная единица, но при этом подчиняется единому командованию командира бригады. — Поднимаю взгляд. — Это вам ясно?

Получаю утвердительные кивки и ставлю новую задачу.

— Вот бригада на марше и тут внезапно вас атакует конница. — Выставляю фигурку всадника, появившуюся вершине холма, и обвожу всех вопросительным взглядом. — Какую команду, по-вашему, должен отдать командир бригады?

Все начинают кричать одновременно, и я тяжело вздыхаю.

«В этой академии надо начинать с азов».

Чуть переждав, растолковываю, как надо поднимать руку, и, только получив разрешение, вставать и отвечать. После этого вновь спрашиваю и естественно желающих не находится. Тогда подначиваю сам.

— Вот ты, Соболь, что думаешь?

Поднявшись, тот задает резонный вопрос.

— А сколько той конницы-то?

Я лишь пожимаю плечами.

— Да кто ж его знает. Как видишь, дозорные впереди прозевали. Может полсотни, а может, за холмом и вся тысяча.

— Тоды, — Ванька отвечает неуверенно, — я бы развернул навстречу всю бригаду.

Жестом подзываю его к себе и предлагаю переставить фигуры. Тот подходит и начинает выставлять перед конницей взводы стрелков и арбалетчиков.

Фигурок много, но я терпеливо жду, когда он закончит. Потраченное на перестроение время закрепляется в головах, что маневр дело не быстрое. Вот последняя занимает новую позицию, и в этот момент я выставляю еще одну фигуру всадника, но уже с другой стороны.

— Что будешь делать теперь? — Спрашиваю у обескураженного парня, и тот лишь сбивчивого бубнит.

— Да как же так-то?! Нечестно, ты же говорил тута, а теперь…

Жестко обрываю его лепет и обращаюсь уже ко всем.

— А кто вам сказал, что с вами будут воевать честно?! У войны вообще нет таких понятий! На войне есть только победитель и проигравший, а все остальное чушь! Запомните! Историю пишет победитель!

Приказываю Ваньке вернуть все фигуры на место в колонну, а сам слежу за реакцией моих слушателей. Там активное перешептывание, и даже в глазах многоопытного Калиды горит интерес. Без всякого сомнения вижу, что метода превзошла все мои ожидания. Для парней все эти фигурки, передвижения, маневры, как компьютерная игра для пацанов двадцать первого века.

Мысленно хвалю себя за находчивость и приступаю непосредственно к уроку.

— Все вы видели ежа?! Опасность, и он тут же сворачивается иголками наружу. Так должна действовать и бригадная колонна на марше. Сигнал тревоги, и фургоны должны немедленно перестраиваться в круг. — Начинаю передвигать коробочки. — Причем у каждого фургона свой порядковый номер, и они не катаются друг за другом, теряя время, а сразу двигаются на свое место.

Начертив окружность в середине колонны, я расставляю фургоны так, чтобы каждый из них двигался по кратчайшей траектории к своей точке.

— Одновременно с этим перестраиваются и отряды алебардщиков. — Расставляю фигурки пехотинцев между коробочками, с которых снимаю упряжки и отвожу их в центр круга.

Еще один взгляд на затаивших дыхание бойцов, и ставлю последнее непременное условие.

— Все должно крутиться одномоментно. Никто никого не ждет. Фургоны еще только едут на позицию, а стрелки уже бегут туда, взводя на ходу арбалеты. — Ставлю деревянных человечков позади каждой коробочки. — Вот так! А позади них баллисты тоже время не теряют и уже готовятся к стрельбе.

Мои пальцы отпускают последнюю фигуру, а взгляд уже находит глаза Калиды. Вижу в них полное понимание и согласие, но все равно добавляю.

— А чтобы все детали встали на свои места, еще до начала движения вся картина должна быть уже в голове у командира бригады. Представлена и привязана к местности так, чтобы ни один стрелок шага лишнего не сделал, и ни один фургон не застрял и в яму не заехал. Этого как командир, так и каждый боец, должны добиваться усердными, ежедневными тренировками.

Бойцы уже давно разошлись, а я все еще сижу. Заходящее солнце ласково печет в висок, и после длительного эмоционального напряжения хочется хотя бы минуту посидеть в тишине и покое.

Вздохнув, собираюсь уже встать, как слышу за спиной знакомый грудной голос.

— Давно не виделись мы с тобой, консул, уж не избегаешь ли ты меня?

Голос Иргиль невозможно спутать ни с каким другим, и я узнаю его с первого звука. Медленно поднимаюсь и растягиваю слова.

— Здравствуй, Иргиль!

Смотрю в ее смеющиеся глаза и думаю о том, что, если честно, я самому себе не смогу ответить на этот вопрос. Мне хочется видеть ее, держать за руку, говорить с ней. Она бесподобна в постели, но при этом рядом с ней меня постоянно терзает мысль, а сам ли я все это чувствую или она как-то воздействует на меня. То, что она это может, у меня сомнений не вызывает. Вон как она боль заговаривает, раненого режут по живому, а тот ничего не чувствует. Да и настойка, которой я монголов поил, тоже из головы не выходит. Я ее попросил усилить воздействие напитка на человеческое сознание, но что она туда сыпала, не знаю. Эффект был на лицо, за несколько приемов «чудо эликсир» превратил трех здоровых мужчин в законченных алкоголиков.

Может быть, в прошлой жизни меня такие вопросы и не взволновали бы, но здесь я привык сам все решать и надеяться только на свой опыт, разум и знания. И та мысль, что она может мной манипулировать, как короед точит мое чувство к ней. Вот даже сейчас она смотрит на меня так, что мне кажется, будто она видит меня насквозь и читает мои самые сокровенные мысли.

Словно в подтверждение моих сомнений, Иргиль иронично усмехнулась.

— Неужто бесстрашный консул побаивается слабой и беззащитной женщины?!

Улыбаюсь ей в ответ, а в душе саркастически хмыкаю.

«А с чего это ты решила, что я бесстрашный?! Да и беззащитной тебя тоже можно назвать с большой натяжкой».

Вслух же говорю ей совсем другое.

— Нет, конечно! Ты же знаешь, дел невпроворот, зашиваюсь, вздремнуть некогда.

Притягательная улыбка тронула губы Иргиль.

— Так зашел бы, я и успокоила бы и приласкала!

С той памятной ночи я бывал у Иргиль всего несколько раз. Действительно, то разъездах, то дела какие-то срочные, да и чаще я в Твери, а она в Заволжском, на другом берегу реки. Не поедешь же на ночь глядя, когда с ног буквально валишься, да еще зная, что с утра надо обратно мчаться.

Была бы какая другая женщина, так я может ее к себе бы забрал, но с Иргиль все не просто. Поди ее забери! Я как-то поутру заикнулся, мол переезжай ко мне в Тверь, чаще видится будем, так она только улыбнулась и промурлыкала мне на ухо, что не время сейчас об этом. Глазищами своими глянула, поцеловала и все завертелось по новой, будто и не было бессонной ночи. В общем, из головы у меня тогда все выскочило, и больше я уже таких предложений не делал. Потом, думая об этом, я соглашался, что да, может быть, и к лучшему, что она отказалась. Проблем мне и так хватает, а ведьма в доме только подлила бы масла в огонь. Еще и с церковью бы рассорился.

Это все так, но вот одно бесспорно, кроме Иргиль я никакую другую женщину не хочу. Про других я и думать забыл, после той ночи ни к кому не заходил. Приворожила одним словом!

Все это пронеслось в голове за мгновение, и глядя в ее черные притягивающие глаза, я подумал совсем о другом.

«Я хочу ее! — Резануло остро, как бритвой, и что-то горячее и тяжелое заворочалось внизу живота. — Я хочу ее! Эти смеющиеся губы, чуть приоткрытый рот, силуэт бедер под балахонистой, подпоясанной рубахой. Я хочу ее всю! Прямо здесь и сейчас!»

Встряхивая головой, сдерживаю рвущийся порыв и отвечаю ей, чуть смеясь, в ее же стиле.

— Приглашаешь?

Улыбка уходит с ее лица, делая его серьезным и взрослым, а маленькая прохладная ладошка берет меня за руку.

— Давно уже пригласила, зачем спрашиваешь?!

В затянутое бычьим пузырем крохотное оконце пробивается яркий солнечный свет. Утро в полном разгаре, и мне давно уже надо быть в десятке разных мест, а я все еще лежу и блаженно пялюсь в потолок. На моей груди покоится голова Иргиль, ее короткие черные волосы щекочут кожу, а моя ладонь на ее бедре — это единственное, что прикрывает ее обнаженное тело.

Ни жесткий топчан, впившийся в спину, ни затекшая правая рука, ничто не может поколебать моего упорного нежелания вставать. Я расслабился всего на одну ночь, а моя воля уже пошатнулась и предательское сознание нашептывает прямо в растекшийся студнем мозг.

«Зачем ты тратишь свои нервы и время на всякую бессмысленную суету. Ты всего лишь человек, и все, что ты по-настоящему желаешь, лежит сейчас рядом с тобой. Просыпаться рядом с любимой женщиной, наслаждаться простыми человеческими радостями и растить своих детей, именно этого хочет твоя душа. Не вставай, останься здесь, и не принуждай себя заниматься не своими делами!»

Нарушая это умиротворение, зашевелилась Иргиль. Сняв мою руку, она подняла голову, и в ее черных бездонных зрачках заиграли бесенята.

— Не слушай ее! — Голос девушки зазвучал не по-утреннему жестко. — Это в тебе говорит слабость, и она врет. Не будет тебе со мной счастья!

— Это почему же?! — Приподнявшись, я притягиваю Иргиль к себе, а она, извернувшись, целует меня в губы.

— Потому что я тебя выгоню! — Вырвавшись, она задорно смеется. — Мне не нужны слабаки! Я люблю только сильных мужчин!

Откидываюсь вновь на топчан и на миг прикрываю глаза.

«Прозвучало довольно обидно, особенно после того, как я только-что чуть ли не подарил ей всего себя, да и весь мир в придачу! — Ирония позволяет мне справится с вспыхнувшим было раздражением. — Не хочешь, ну и не надо!»

Улыбка растягивает мои губы, и подыгрывая ей, я делаю зверскую рожу.

— Вот значит как?! Я тебе не нужен, тебе лишь власть и деньги подавай!

Смеясь, рассматриваю стоящую надо мной девушку.

— Конечно, а что же еще! — Без всякого стеснения, она изогнулась, демонстрируя всю прелесть своего гибкого тела. Мол, ну как я тебе, нравлюсь?!

Рванувшись, ловлю ее и, прижимая к себе, валюсь с ней на топчан.

— Не то слово! Я без ума от тебя! — Пытаюсь удержать, но она выскальзывает как угорь и запрыгивает на меня сверху.

— Раз нравится, тогда плати! — Ее растопыренные ладони упираются мне в грудь.

— Бери, что хочешь! — Поддаваясь, раскидываю руки в стороны. — Хочешь серебро, хочешь злато али каменья драгоценные! Для тебя ничего не жалко!

Мы оба хохочем, и в этот момент она нагибается прямо над моим лицом. Ее глаза сужаются в узкие черные щелки, а шепот звучит почти зловеще.

— Не нужно мне ни серебро ни злато, я заберу душу твою!

От неожиданности смех застревает у меня в горле, а на лице появляется неконтролируемый страх. Иргиль на миг застывает надо мной, держа в прицеле прищуренных глаз, а потом вдруг взрывается безудержным хохотом.

— Видел бы ты себя сейчас, бесстрашный консул!

Она заливается упоительным смехом, а у меня ей богу холодный пот по спине течет.

«А потом она спрашивает, почему не заходишь?! — Пытаюсь злым сарказмом прикрыть свой провал. — От таких шуток кони дохнут!»

Внезапно Иргиль перестает смеяться и, подняв с пола рубаху, молча натягивает ее на себя. Одевшись, она награждает меня мягким, лучащимся взглядом.

— Не обижайся! — Ее маленькие ладошки, сомкнувшись, прижимаются к груди. — Прости меня, не удержалась!

Злиться на нее у меня не получается совсем, и я просто машу рукой.

— Да ладно, проехали!

— Что?! — Девушка силится понять, что я сказал. — Куда проехали? Кто?

Теперь уже я смеюсь, и ее маленький носик морщится от непонимания ситуации. Ее злость веселит меня еще больше, и я продолжаю хохотать, пока она не запускает в меня моей же одеждой.

— Хвати ржать! Тебя уже обыскались! Собирайся да иди, пока твой сторожевой пес на уши весь город не поставил!

Упоминание Калиды разом возвращает меня в реальность.

«Мать честная! Мы же в лесу, в какой-то тайной избушке Иргиль, и никто не знает, где я!»

Вскакиваю и, торопясь, никак не попадаю ногой в штанину. Все-таки справляюсь, натягиваю рубаху, сапоги, и, целуя на ходу Иргиль, выскакиваю за дверь.

Вслед мне звучит ее ироничный голос.

— Заходи как соскучишься!

И я, уже одной ногой ступив на ступени крыльца, вдруг резко разворачиваюсь и вновь распахиваю уже закрывшуюся дверь. Она стоит прямо за ней, и мои руки стискивают ее худющие плечи.

Губы жадно впиваются друг в друга, а я шепчу в перерывах.

— Уже! Уже соскучился!

Торопливо шагаю по лесной тропинке и все с большим волнением верчу головой.

«Так, — Пытаюсь сориентироваться на ходу. — Иргиль сказала, иди прямо по тропе до самой Тверцы, а там уж вдоль реки не заблудишься».

Припускаюсь еще быстрее, недоумевая, как это мы смогли так далеко уйти вчера, а я этого даже не заметил.

Узкая тропка выходит на торную дорогу, и тут до меня сразу доносится топот копыт.

«Кто-то несется во весь опор мне навстречу». — Определяю это на автомате и отхожу в сторону на всякий случай, чтобы не зашибли ненароком.

Грохот копыт все громче, и вот всадник вылетает из-за поворота и вздыбливает коня прямо передо мной. С седла слетает Калида и бросается ко мне.

— Ты где был?! Цел?! — Не дожидаясь ответа, он нервно ощупал меня со всех сторон и, только убедившись, что я цел и здоров, облегченно выдохнул. — Так где ты был?! Мы всю ночь тебя повсюду ищем!

Мне стыдно за свой эгоизм, но и такая неуемная забота тоже немножечко злит.

— А чего вы всполошились-то?! Ну заночевал не дома, так что… Я уже мальчик взрослый!

Калида, не слушая меня, выцепил самую суть.

— У нее был?! — Его укоряющий взгляд вбуравливается в меня, как штопор. — У ведьмы?!

«Ну это уже чересчур! — Бурчу про себя. — Это мое личное дело с кем и у кого спать!»

Откровенно осуждение в глазах Калиды уже начинает подбешивать, и как не стараюсь сдержаться, я все-таки вспыхиваю.

— Что ты на меня так смотришь?! Я имею право делать, что хочу, и ни перед кем отчитываться не обязан!

— Это да, — соглашается мой беспокойный хранитель, — не обязан. Только вот ты как с поля пропал, так мы по всему лесу тебя со вчерашнего дня ищем. Ведь на пару мгновений всего оставили тебя одного… И вдруг раз и нету! Пропал! Как сквозь землю провалился! Сегодня с утра даже князь на твои поиски приехал. Кстати, он тут недалеко, можешь дойти, рассказать ему, что ты обязан делать, а чего нет!

Вот теперь мне становится по-настоящему стыдно, и я пытаюсь извиниться.

— Ладно, Калида, ты уж не серчай на меня! Конечно, надо было тебе сказать! Все так вышло случайно. Как-то само собой! Раз, и у меня из головы все повылетало!

Калида на мои несвязные объяснения лишь кивает, но по нему видно, что мое искреннее раскаяние его тронуло.

Он еще хмуро помолчал и, наконец, сдался.

— Ладно, чего уж там, со всяким бывает! — Его застывший взгляд чуть потеплел, и он добавил уже другим тоном. — А князя надо бы предупредить. Он тут недалече, у твоих гнилых ям.

«Вот значит я где! — Мысленно рисую свою точку на карте. — Действительно далековато».

Гнилые ямы, о которых говорит Калида, это мои селитряницы и, так сказать, серницы. Другими словами, попытка получить когда-нибудь селитру и серу. В этом году, еще ранней весной, я приказал собирать мочу и прочие экскременты с жителей как Твери, так и Заволжского. Все, что собиралось на этом берегу, свозилось в эти кучи, а на правом в отдалении от города выросли точно такие же.

Смотря наперед, я понимал, что как бы ни была хороша горючая жидкость, без пороха все равно не обойтись. Как его сделать тайны не составляло, но вот беда, единственный ингредиент коего у меня в достатке, это древесный уголь. А вот с остальными проблема! Ни калийной селитры, ни тем более серы в природном виде в зоне моей досягаемости не просматривается. Купить тоже нереально. В Европе единственное месторождение серы, это на Сицилии.

Тогда, покопавшись в памяти, я вспомнил как будут добывать селитру в Европе в ближайшем будущем. Процесс не сложный, но жутко вонючий и затяжной по времени. Поэтому, решил я, чем раньше начну, тем быстрее будет результат.

Всего-то и надо, что собрать в кучу навоз, траву, солому, остатки забитого скота и прочее. Можно добавить торфа и известняка, а потом обильно поливать человеческими экскрементами в течении двух лет. После всего этого удовольствия полученную массу надо промыть водой и выпарить растворившуюся в ней селитру. Вот и все дела! Казалось бы, неприятно, но не так уж и сложно, хотя трудности как обычно нашлись. В первую очередь с организацией. Заставить народ сдавать свою мочу и прочее хотя бы по утрам было нелегко. Со своим поселком я справился быстро, тут дело понятное, никто возражать мне не осмелился. Хочет хозяин гавно собирать, так пусть развлекается! В Твери же пришлось повозиться, но закон я все же пробил, и бочка, собирающая человеческие отходы, стала ездить по дворам каждое утро.

Почему я созрел только сейчас, а не начал такое полезное дело сразу? Хороший вопрос. Я его сам себе неоднократно задавал, но ясного ответа так и не получил. Скорее всего, раньше я инстинктивно не хотел заглядывать так далеко в будущее, подспудно надеясь все-таки вернуться в свое время. Лишь окончательно на уровне подсознания осознав, что я застрял тут навсегда и два года для меня не срок, я взялся за это дело.

Серу я решил получить по схожему принципу, но только из гипса. Доставленный с верховьев Волги гипсовый камень обожгли в печи до полного обезвоживания, а потом измельчили и прокалили с древесным углем. Полученный сульфид кальция для дальнейшего окисления попросту вывалили в кучу, предоставив бактериям доделать работу дальше самим.

Все эти бурты стоят в лесу в одном месте и смердят немилосердно. Какая нелегкая сила принесла туда юного князя, не знаю, но раз Калида говорит, что он там, то надо идти.

Прошли пешком через лес, и минут через двадцать уже начало пованивать. К счастью, до самих селитряниц не дошли… Едва выбрались с тропы на дорогу, как наткнулись на князя. Увидев меня, тот попытался сохранить невозмутимость, но даже невооруженным взглядом было видно, что обрадовался. Чего нельзя было сказать о его спутнике.

Фрол Игнатич Малой сурово сдвинул брови.

— Что же это вы, консул, искать себя заставляете?!

В ответ я старательно изобразил примирительную улыбку.

— Уж извиняй, княже! Недоразумение вышло!

— Недоразумение… — Бурчит недовольно ближайший княжий советник и, не унимаясь, тычет себе за спину. — А вонищу чего там развел такую?! Весь лес провонял!

«Что за день сегодня, все кому не лень склоняют меня как мальчишку!» — Мысленно посылаю думного боярина к черту и обращаюсь непосредственно к Ярославу.

— Не серчай, князь! Действительно, я виноват! Людей своих не предупредил, вот они тревогу-то зазря и подняли. А что до куч и вони. Так дай мне время, и я покажу тебе чего, из этих отходов сделать можно.

Удивляя меня своим не детским прагматизмом, юный Ярослав тут же спросил.

— Сколько?! — Видя мое недоумение, он повторил. — Сколько времени ты просишь?

В сердцах я опять выругался.

«Малец совсем, а палец ему в рот не клади! Я ведь не просил у него ничего, а теперь получается, что будто бы и должен. Будто обязательства на себя беру. Молодец княжич, ничего не скажешь!»

Усмехнувшись, я поднимаю на князя чуть прищуренный взгляд.

— Года два, думаю, хватит.

С вершины полого холма мне хорошо видно, как извилистая дорога спускается в низину, утыкается в песчаный брод, а затем, вынырнув на другом берегу мелкой речушки, начинает подъем на следующую высоту. Оба склона отлично просматриваются, потому что, по неведомой никому причине, лес здесь почему-то расступился, освобождая открытое пространство с заливным лугом у самой реки и редкими березовыми рощицами ближе к вершинам.

По сути, это единственное место, пригодное для атаки конницы на всем протяжении от Твери до деревни Запрудное. Это очевидно не только мне, но и приличной толпе горожан, не поленившихся полдня протопать вслед за моей колонной. Желающих поглазеть на невиданное зрелище немало, и даже юный князь не устоял перед соблазном. Он и вся боярская дума в полном составе двигаются верхами впереди бодро шагающего простого люда.

В этом времени с его скудным набором развлечений это неудивительно. Весь город еще вчера, высыпав на крутой берег Волги, с большим интересом наблюдал за переправой моей бригады. Двенадцать фургонов, еще шесть «тачанок» с баллистами и почти шестьсот человек личного состава. Все это с самого утра грузилось на плоты и переправлялось через широкую реку.

Плавсредства готовили больше месяца. Использовали как свежесрубленные плоты, так и подтянули те, что перевозили до этого торф и известняк с верховьев. Собрали все лодки, что были на обоих берегах, и построили еще десять новых двадцати-весельных ботов для буксировки плотов. Выгрузку и погрузку на плот каждый взвод и каждая команда баллисты тренировали заранее, и все равно переправа заняла почти весь день. Не обошлось и без конфузов. Один плот с фургоном сорвало с буксира и унесло вниз по течению, пришлось гнаться за ним на лодке и цеплять по новой. Кое-где спасали сорвавшихся в воду бойцов, но в целом все прошло на твердую четверочку, особенно если учесть, что такое, не побоюсь сказать, грандиозное событие происходило в первый раз.

В общем, переправились, обсушились, и с рассветом выдвинулись по Московскому тракту. Дорога не широкая, поэтому первоначально бригада выстроилась в походную колонну по трое и так прошагали до этого самого момента.

Сейчас я остановил движение и созвал командиров взводов и рот. Всё и не по разу уже обговаривалось, но, как говорится, повторение — мать учения!

Калида и Куранбаса подъехали первыми, и едва собрались все остальные, как я показал им на вершину противоположного холма.

— Там, за этим холмом, скорее всего, нас ждет противник, и зная это, мы все равно будем спускаться к броду. В боевых условиях, согласно написанному мной уставу, мы бы действовали по-другому. Выслали бы разведку и, обнаружив врага, укрепились здесь, на вершине, а не полезли бы в засаду, но по условиям спора никаких дозоров мы высылать не должны и обязаны сохранять движение колонны до выхода на прямую видимость с противником.

Все дружно закивали, мол все ясно, но я продолжаю.

— Сегодняшняя ситуация для вас не пример, а скорее исключение. Во всех других случаях вы должны руководствоваться только одним правилом. Если не знаешь, есть ли впереди засада или нет, то в любом случае ты должен считать, что есть, и действовать так, словно опасность существует.

В том, что нас ждут именно здесь, я практически уверен. Другого места для конницы попросту нет, а по условию спора атака должна быть именно кавалерийской. Мне уже донесли, что Якун собрал почти полторы сотни дворян и почти столько же охочих людей. Съехались отовсюду, желающих нашлось немало, ведь куш действительно изрядный. По слухам, в случае успеха две гривны из трех Якун пообещал разделить между бойцами.

Если честно, то я полагал, что больше двух сотен ему собрать не удастся, но мой богатый заклад и видимая легкость задачи сыграли против меня и на руку Якуну. Действительно, с точки зрения нынешнего азартного народа, не раз хаживавшего стенка на стенку, задача плевая. Прорваться сквозь порядок противника и, сбросив мой красный флаг с двуглавым орлом, воткнуть Якуновский белый. На нем ему специально для такого случая вышили золотой крест.

Образ мысли таких охотников мне понятен, раз железного оружия не будет, то по нынешним суровым нравам это и не бой вовсе, а так забава. Убить не убьют, а заработать можно хорошо.

Легко заработать я им, конечно, не позволю, но вот в одном они правы, остановить такого мотивированного противника с одним дрекольем в руках будет сложновато. Особенно без главных козырей на руках. Поэтому остается рассчитывать только на плотность строя, дисциплину и тренированность моих бойцов.

Награду своим я естественно тоже пообещал, хоть мой выигрыш в случае победы и в трое меньше. Якун азартен, но жаден до беспредела. Против моих трех гривен он поставил одну, заявив что он не гребет серебро лопатой как консул. Я условия принял и не потому что уверен на все сто в победе, а скорее из-за того, что такого опыта, какой получат мои бойцы в этой заварухе, никакими тренировками не добиться. Если выстоим, то уверенности у парней точно прибавится, да и остальной Твери наглядно покажем, кто тут сила.

Провожу глазами по лицам взводных и ротных, пытаясь понять, что они думают в этот момент. Насколько им понятны те задачи, что я пытаюсь достичь. Читаю некоторое сомнение на их лицах и, как заправский замполит, перехожу на язык лозунгов.

— Сегодня судьба дает нам шанс показать, что мы лучшие! Не бояре, не дети боярские на конях и в броне, а мы! Ясно вам! Мы! Я и вы, мы вместе будем ковать нашу славу, чтобы внуки и правнуки гордились нами и помнили о нас в веках!

Вряд ли все поняли, о чем я, но тем не менее прозвучало эффектно, и моя речь достигла результата уже самой своей эмоциональностью.

— Давайте! — Подстегиваю я всех. — Начинаем готовиться к бою уже сейчас. Перестраиваемся повзводно в колонну по четыре. Я уверен, противник появится, едва мы перейдем речку.

Нахожу взглядом возчиков фургонов и подзываю их к себе. Едва они подходят, я ничего им не объясняю, а задаю всего лишь один вопрос.

— Все свои места помнят?

Получаю от каждого утвердительный кивок и распускаю их к своим расчетам. Дело в том, что я уже приводил сюда как их, так и командиров баллист. Вернее, не сюда, а на позицию за бродом. Там, на местности, я наметил круг будущей обороны и указал место каждого фургона. Кроме того, по противоположному склону через каждые пятьдесят шагов натыкали вешки для корректировки дистанции.

Сознаюсь, многие могли бы назвать такие действия жульничеством. Это их право, я же называю это маленькими военными хитростями. С вершины противоположного холма до речки около километра. Значит, те всадники что погонят коней по дороге навалятся уже через полторы, максимум две минуты. За такое короткое время полностью развернуть бригаду в круговую оборону нереально, поэтому я подготовился и тщательно отрепетировал все действия. Честность спора в данной ситуации меня мало волнует, я и так сделал Якуну слишком много уступок.

Колонна перестроилась, и я машу рукой.

— Поехали!

Медленно движемся вниз по склону, и всю дорогу я не спускаю взгляда с вершины противоположного холма.

Вот первый стрелковый взвод вошел в реку, и я киваю Калиде.

— Пусть начинают заряжать баллисты.

«Тачанки» устроены так, что всю подготовительную работу можно сделать и на ходу. Зацепить трос, выбрать слабину и набить до трети, все это лучше проделать заранее, чтобы успеть сделать по накатывающему противнику хотя бы один выстрел.

После брода дорога сначала идет вдоль реки и только потом, завернув почти на сто восемьдесят градусов, начинает подниматься в гору.

Бросаю тревожный взгляд на Калиду, и тот отрицательно качает головой на мой невысказанный вопрос.

— Нет, не сейчас! Якун опытный воевода, он подождет, пока мы оторвемся от реки, дабы лишить нас возможности прикрыть тыл.

Меня такой вариант не устраивает. Чем ближе к вершине, тем меньше у нас времени на развертывание. Поэтому пришпориваю кобылу и, разбрызгивая воду, обгоняю колонну.

Поравнявшись с первой ротой, я подзываю к себе Ваньку Соболя. Нагнувшись с седла, показываю ему на вершину.

— Пошли туда пол взвода самых шустрых, но как только завидят на гребне всадников, пусть бегут обратно.

Отдав приказ, оборачиваюсь к Калиде.

— Как вся колонна перейдет реку, пусть с последним фургоном что-то случится. — Многозначительно усмехнувшись, добавляю. — А мы все подождем.

Калиде ничего объяснять не надо, он и так все понял. Случайная неисправность! Колонна остановилась, а пол взвода олухов не сориентировались вовремя и продолжили топать к вершине. Просто недоразумение, а никакой ни дозор. Так это должно выглядеть со стороны, и такое объяснение будет дано потом, когда дело дойдет до претензий. Сейчас же я хочу нарушить планы Якуна и спровоцировать его на преждевременную атаку. Ведь если мои «разгильдяи» заберутся на вершину, то увидят его засаду. Дадут сигнал, и мы начнем готовиться к обороне. Для него такой вариант наихудший, он лучше начнет пораньше, пока еще есть, как он думает, эффект неожиданности.

Переправившись через реку, колонна «неожиданно» встала, и для обоих вершин, как для зрителей, так и для противника, все выглядит как непредвиденная поломка. Один фургон застрял в реке, еще один застопорился на дороге, а остальные начали хаотично расползаться, пытаясь его объехать.

Зная, с каким презрением Якун относится к этим, как он называет, гробам на колесах, думаю, он купится, тем более что другого выхода у него нет. Бодро шагающие парни Соболя прошли уже две трети пути к вершине.

Бросаю нервный взгляд наверх, всадников на гребне пока не видно.

«Неужели я промахнулся! — Тревожно защемило в душе. — Если засада не здесь, тогда где?!»

Неизвестность хуже прямой опасности, да к тому же с каждой минутой в кажущемся хаотичном движении моих подразделений все больше и больше просматривается определенный порядок. Со стороны это отлично видно, и мне такой поворот совсем ни к чему.

«Ну давай же, давай!» — Мысленно подстегиваю Якуна и стараюсь не смотреть на Калиду. Не хочу, чтобы хоть кто-нибудь почувствовал мою неуверенность. Пусть все по-прежнему считают меня не ведающим сомнений железным консулом.

С усмешкой вспоминаю, что римские легионеры больше всего ценили в своих полководцах удачливость.

«Пусть верят, что удача любит меня и я всегда вижу все наперед!»

Еще один быстрый взгляд наверх, и я с облегчением выдыхаю. В тот же миг в уши врывается отчаянный крик.

— Тревога!

В этом вопле слишком много эмоций, поэтому, рванув повод, вывожу кобылу в самый центр построения и вкладываю в голос максимум жесткости и спокойствия.

— Все по местам! Баллисты на позицию!

Завидев меня, все разом успокоились. Нервозность спала, и всё вокруг завертелось, как на учениях. Фургоны ускорились, перекрывая в первую очередь дорогу. Возчики, выведя их на условленное место, тут же отстегивают лошадей и уводят их вместе с упряжью в центр круга. Взводы «алебардщиков» занимают свои позиции межу фургонами, а первые четверки арбалетчиков, откинув внутренний борт уже заскакивают наверх.

Теперь уже и я успокоился.

«Все нормально, сдюжим!» — Взбадриваю самого себя и кидаю взгляд на приближающуюся конницу.

По дороге во весь опор мчится не больше полусотни, а остальные растягиваясь лавой идут по целине, беря нас в кольцо. Эти уже движутся не так быстро, не рискуя переходить в галоп. Берегут коней! Все-таки склон, да и трава высокая. Любая норка, ямка, и лошадь враз ноги поломает.

«Да, Калида был прав! — Мысленно соглашаюсь со своим советником. — Якун не дурак! Стремительная атака по дороге с расчетом взять нас врасплох, но чтобы всем не толкаться и не мешать друг другу, остальные идут уже широким охватом».

Мой передовой отряд, едва завидев врага, бросился бегом вниз, но от конницы пешему не уйти. Видя, что их настигают, парни оставили дорогу и кинулись врассыпную. Всадники же, не желая тратить на них время, пронеслись мимо.

«Ну вот и молодцы! — Хвалю ребят за находчивость. — Глядишь целыми останетесь!»

Больше я на них не отвлекаюсь и полностью переключаюсь на стремительно приближающуюся полусотню. Огненного боя у меня нет, но сюрприз я все-таки для них приготовил. Баллисты заряжают снарядами с мокрой волчьей шерстью и тухлыми внутренностями. Мокрая шерсть и тухлятина воняют будь здоров, и нос закладывает, даже пока их грузят в специальные плетенные корзины.

До несущейся конницы уже не более ста шагов. Два фургона перекрыли дорогу, и три штурмовых взвода уже выстроились по их сторонам. Сегодня у бойцов в руках вместо привычных алебард трёхметровые древки копий без наконечников да дубинки на поясе.

Тук, тук, тук! Загрохотали коромысла об отбойники, и баллисты выплеснули первые заряды.

Корзины шмякнулись о землю прямо перед копытами лошадей, и резкая звериная вонь ударила в ноздри животных. Передние кони дернулись в стороны, часть взвилась на дыбы, разбрасывая хлопья пены и бешено вращая глазами. Тут уж всадникам не до атаки, лишь бы в седле удержаться.

Пока первая линия боролась со своими лошадьми, задние тоже притормозили, и неудержимый, единый порыв как-то враз угас и распался на отдельных всадников. Потеряв инерцию, они бестолково затоптались перед лесом выставленных копий. В этот момент затренькали спущенные тетивы арбалетов и на замершую в нерешительности полусотню обрушился град арбалетных болтов.

Хоть и без наконечников, но стрелы ударили практически в упор. Они не пробивают кольчуг, но сбивают с седел, и этот шквал вместе с застоем решает дело. Слегка оторопевшие всадники начинают разворачивать коней.

Они бы совсем бросились наутек, но в этот момент подоспела остальная конница, и атака пошла новой волной.

Но время мы выиграли! Неудача головной полусотни дала нам пару минут, чтобы полностью замкнуть круг обороны. Теперь уже по всему периметру бойцов Якуна встречают копья и стрелы.

В первые мгновения дворяне попытались протаранить ряды защитников своими лошадьми, но жеребцы, напуганные волчьим запахом, все время оборачивались и, пятясь, не желали идти на орущих и тыкающих в них палками людей.

Тогда Якун сменил тактику. Часть его всадников спешилась и пошла на «алебардщиков» в рукопашную, а другая начала запрыгивать на фургоны прямо с седел. В ответ мои бойцы сменили копья и арбалеты на дубинки, и пошел настоящий, крутой замес.

Дворяне и охотники Якуна практически все в кольчугах и кованых шлемах, остановить их деревянной дубиной совсем непросто, но и мои бойцы не голые.

Да, с железом у меня проблемы, ни на кольчуги, ни на другую броню не хватает, но я давно уже нашел из этого положения выход. Его подсказали мне мои «будущие предки». Русский мягкий доспех из прошитой льняной набивной ткани когда-то еще покажет себя, как неплохая защита от резаных и скользящих ударов. К тому же он легче и дает больший маневр.

Каждый мой боец сейчас одет в такой тягилей. Эдакий длинный запахивающийся халат с высоким, стоячим воротником. Все из плотной, в несколько слоев льняной ткани. Для усиления, кроме слоев льна на груди и плечах, я добавил в набивку еще прослойку из войлока. Плечи в довесок защищены бронзовыми наплечниками, а голова каской из того же материала. Под каской у каждого одет зимний треух. Жарко, но от удара дубиной самое то! Так что мои парни экипированы хоть и на порядок дешевле дворян, но на мой взгляд ненамного хуже.

Поначалу смена тактики принесла противнику успех. Они потеснили нас на фургонах и чуть было не сбросили оттуда совсем. Но если враг давит броней, то у нас преимущество в численности. Как-только запахло жареным, я перебросил на самые опасные участки стрелков из других взводов, и схватка закипела еще жарче.

Ярость запалилась по-настоящему, и обе стороны лупят друг друга без всякого снисхождения. Перекошенные лица, треск дубин и бешеный рев! Нашла коса на камень, что называется. Мои парни уперлись, но и противник уступать не желает.

Не добившись успеха на фургонах, Якун собрал два ударных кулака и попытался продавить порядки «алебардщиков».

Под вой и улюлюканье боярские дети бросились в проемы между телегами с удвоенной яростью. Замелькали, заработали по головам дубинки, человеческий рев перешел в настоящее звериное рычание. Пропущенный удар не убивает, но точно отправляет в нокаут. Люди валятся, выползают из схватки, чуть приходят в себя и лезут в драку снова.

Помаленьку поле битвы сузилось до пяти-шести фургонов, где и начался самый жаркий махач. Основной накал продлился еще минут тридцать, а потом противник стал ощутимо сдавать. Сказалось наше преимущество в численности и в организации.

Мои бойцы, получившие травмы или контузию, выводились из боя и менялись на свежие силы, а вот Якуну подкреплений взять было неоткуда. У него был только один шанс проломить нашу оборону. Прорваться с наскока, ошеломив яростью и внезапностью удара. Так как ни того, ни другого у него не вышло, то теперь дело было только во времени и в ожидании, когда же они, наконец, выдохнутся.

Наблюдая за боем, я вдруг увидел, как Якун, не выдержав, сам вломился в драку, и шишак его шлема с соболиным хвостом заметался среди атакующих.

Подумав, вот он шанс закончить потасовку, снимаю с плеча арбалет. Сунув носок в стремя, кручу ручку, взводя спусковой механизм. Вскидываю оружие и кладу на ложе болт с утяжеленной головкой.

Готово! Прицеливаюсь! Я, конечно, не Ванька Соболь, но тоже стрелок неплохой и от занятий не отлыниваю. Раз, два… Выравниваю дыхание и мягко спускаю собачку.

Трень! Щелкнула тетива и стрела умчалась вперед!

Сквозь грохот схватки и шум яростных криков я прям-таки слышу звонкий щелчок. Звяк! Бронзовое утяжеление звякнуло о железо шлема. Голова Якуна мотнулась назад, как с хорошего удара в челюсть. Он еще постоял с секунду, покачиваясь и не понимая в чем дело, а потом медленно стал оседать на землю.

С довольной улыбкой поворачиваюсь к Калиде и встречаю его прищуренный взгляд.

— Хороший выстрел, консул! Можно сказать, победный!

Тверь гуляла неделю. Я не поскупился и накрыл столы прямо на центральной площади города. Моя победа в споре как раз совпала с окончанием сбора урожая, так что народу набилось немерено. Пускали всех, кто пожелал прийти, и ворота держали открытыми даже ночью.

Пожрать нахаляву в такое голодное время уже праздник, а тут еще поговорить да поспорить есть о чем. Я пригласил всех, и победителей, и проигравших. Охотникам, что Якун созвал с других городов, тоже нашлось место.

Синяки, замотанные разбитые головы участников схватки соседствовали с раскрасневшимися счастливыми лицами горожан, бывшими на поле боя лишь зрителями. Все ели, пили и веселились, а десятки моих людей следили за порядком, чтобы за столами царила только сытая радость, а злость и раздоры на время покинули стены города.

Народ, не уставая, поднимал хвалебные чаши за процветание града Тверского и здоровье его консула, то бишь мое. Тверичи хвалили меня за небывалое зрелище и щедрость, мои стрелки за награды, а бойцы Якуна за проявленное уважение и гостеприимство. В общем, в эту сентябрьскую неделю в городе был только один недовольный человек, не показавшийся на площади, и это понятно кто. Даже его прихлебатели не смогли отказаться от халявного угощения и сверкали здесь своим красными от пива рожами.

На столах, кроме еды, стояли лишь бочонки с хмельным медом и ячменным пивом. Самогон я не выставлял, и тут дело не в жадности. Просто пусть уж слава человека, споившего Русь принадлежит Петру Алексеевичу, а не мне. Я на такие лавры не претендую.

Празднество обошлось мне в копеечку. Выигранная в споре гривна целиком ушла на награды моим стрелкам и алебардщикам, а за пир для народа пришлось выложить из своего кармана. Этот щедрый жест обошелся мне в целых пять гривен серебра, но я не жалею. Зато народ хоть душу отвел и неделю эту надолго запомнит, как и мою победу.

Сейчас уже вечер, и я сижу в своем кабинете за счетами и мечтаю о том, чтобы вырастить своего бухгалтера, которому можно было бы доверять. Но это, по всей видимости, будет еще не скоро. Новые кадры воспитать — это не репу на грядке вырастить!

Только в этом году к сентябрю достроили избу рядом с церковью, куда из дома священника перевели начальную школу. Еще чуть дальше между казармой гарнизона и моим домов в поселке поставили еще одно двухэтажное здание. Туда я приказал собрать тех ребят, кои за эти два года осилили грамоту и кого отец Геронтий указал как способных и желающих учиться.

Первый этаж в новом доме отвели под учебные классы, а второй под спальни. Этакая школа-интернат на четырнадцать кадетов от двенадцати до шестнадцати лет. Почему я выбрал систему интерната? Да потому что по-другому здесь учить детей невозможно! Все они сыновья крестьян да мастеровых, и родители в них в первую голову помощников видят. Запрягают в работу от зари до темна, какая уж тут учеба!

Потеря работника их семьи, конечно, не обрадовала, но обучение и будущие перспективы все окупали, тем более что я брал пацанов на свой кошт.

В воскресную школу отца Геронтия ходили и девочки. Была даже парочка весьма толковых, но времена и нравы ставили на них крест. На отдельную женскую «гимназию» у меня пока не хватало ни сил, ни энтузиазма, да и общество бы не приняло, решись я девок из семьи забрать. На такое даже моего авторитета не хватило. Слухи точно бы поползли нехорошие, и все мои ненавистники в городе тут же бросились бы их множить с превеликим удовольствием. Нет, такой радости я им доставить не могу, хватит с меня и Иргиль. Про ведьму, что околдовала наместника Твери и чарами своими помогает ему во всем, я уже историю слышал и не одну.

Вспомнив о школе, я тяжело вздохнул. Учителей по-прежнему не хватало, вернее их не было совсем. Отец Геронтий нес свой просветительский крест в воскресной школе, а преподавать грамоту в новом училище я упросил пойти духовника княжеского, грека Матфея Икониса. Заодно, по такому удачному случаю повесив на того еще и греческий с латынью. На арифметику и простейшую геометрию удалось поставить новгородского зодчего, что выписали на строительство нового Тверского собора. Мужик упирался и не хотел брать на себя непривычное дело, но серебро умеет уговаривать, и в конце концов он согласился. Историю и географию пришлось взять на себя, тут уж, как говорится, сам бог велел.

Вот с чем проблем не возникло, так это с преподаванием военного ремесла. С легким сердцем повесил пешее построение и владение мечем на Калиду, а лук, арбалет и конное дело на Куранбасу. С этими двумя я церемониться не стал и на их кислые мины ответил просто… Надо и все!

Вспомнив о школе, откладываю исписанные колонками цифр листы и беру чистый. Я хоть и был когда-то учителем, но к завтрашнему уроку надо хоть какой-то план набросать. Макаю гусиное перо в чернильницу и тут слышу странную возню за дверью.

Прислушиваюсь и разбираю сварливый голос Куранбасы.

— Ну куда?! Кудыть прешь?! Весь день идут и идут, управы на них нет! Хоть к вечеру бы угомонились, консул ведь не железный, ему тож отдых надобен.

В ответ слышу шипение Калиды.

— Чего ты раскудахтался-то! Человек тока прибыл с вестями срочными, потому и веду. Я что же не понимаю…

Половец тут же взрывается.

— Раскудахтался! Ты, Калида, за языком-то следи своим! Я тут при исполнении, а ты, коли понимал бы, то на ночь глядя не перся!

На миг прикрываю глаза, принимая тот факт, что сегодня вновь нормально поспать не удастся. Выдохнув, резко встаю и иду к двери. Распахиваю ее и вижу раскрасневшиеся лица своих главных советников и человека за спиной Калиды.

«Осунувшееся, усталое лицо, одежда и сапоги под слоем пыли. — Рефлекторно оценивает взгляд, и я делаю вывод. — Гнал издалека! Видать новости и прям горячие!»

Половец зло зыркнул на Калиду, мол, ну что разбудил изверг, и я успокаивающе кладу руку ему на плечо.

— Ничего, Куранбаса, пусть заходят.

Оставив дверь открытой, разворачиваюсь и иду к столу. Слышу за спиной ворчание половца и шепот Калиды.

— Ну, чего стоишь, давай заходи!

Сажусь в свое кресло и, развернувшись, смотрю на входящего. Одет в добротный, хоть и давно ношенный кафтан, сапоги в пыли, но видно, что целые, не драные.

Мужик срывает шапку прям у порога и кланяется до земли. Перевожу взгляд на Калиду и спрашиваю.

— Кто таков? Чего привел?

Калида хмурит свои черные брови и кивает на склоненного гостя.

— Человек из Пскова гнал, беда там.

Что за беда в Пскове в середине сентября 1240 года, я могу и не спрашивать, но ситуация требует от меня разыграть неведение, да и детали мне все же интересны.

Жестом подзываю гонца.

— Подойди! Рассказывай кто таков и что там у вас случилось?

Перестав кланяться, мужик выпрямился и сделал пару шагов к столу. Терзая в руках шапку, он представился.

— Петр я! Петр Кобыла! Торговый гость из Пскова.

Киваю, мол понятно, давай дальше, и Петр Кобыл начинает сбивчиво и торопливо рассказывать.

— Еще с лета пришли худые вести, что князь наш бывший, Ярослав Владимирович, набирает в неметчине лихих людей, мол хочет на стол Псковский вернуться. Великокняжеский наместник у нас Горята Твердиславич, человек не глупый, но тады всурьез весть не воспринял, хоть и советовали ему многие в Новгород гонца слать. Не послушал, а к концу августа вдруг дозорые примчали и тревогу на Пскове подняли, мол ливонское большое войско идет на Изборск.

Тут Горята всполошился, начал ополчение собирать, но люди шли неохотно. У Ярослава Владимировича в городе доброхотов много, и они горожан смущали, мол негоже против своего родного князя войной идти. Там, действительно, многие еще отца его помнят и худого о нем ничего не скажут. Пока решали идти али нет, Изборск уже ворота Ярославу открыл. Повелась господа ихняя на посулы князя, но очень скоро пожалела об этом. Наемники датские, да кнехты из чуди начали горожан притеснять да грабить, а воеводы их Орденские глаза на это закрывали и попустительствовали. Можа и совсем забили бы всех в Изборске, токма Ярослав двинул войско на Псков и тем спас, можно сказать, изборчан от избиения.

Вести о взятии Изборска докатились до Пскова и решительности горожанам добавили. Горята вывел ополчение в поле, но ливонцев оказалось гораздо больше, чем дозоры сказывали. В общем побила немчура наших, и сам Горята Твердиславич пал в той сечи.

Гость начал перечислять всех павших псковичей, а я вспомнил недавний разговор со своим уже командиром штурмовой роты, датчанином Эриком Хансеном из Борншольда. Ему родственник из Ревеля весть с оказией переслал. Звал того на службу к себе. Мол некие ливонские рыцари Теодорих Буксгевден и Энгельберт фон Тизенгаузен набирают охотников для похода на Русь. Сила у них немалая, и сам епископ Дерптский не только благословил их, но и денег дал на снаряжение.

Дабы уговорить Эрика, родственничек расписал эту немалую силу. Получалось, что в войске епископа Германа набралось почти десять рыцарей со своими «копьями». То бишь около пятисот всадников, и примерно столько же пеших наемников из датчан да германцев. Еще под знамена епископа встало чуть ли не полторы тысячи кнехтов из эстонской чуди, польстившихся на обещанную щедрую добычу. Итого выходит, против двух с половиной тысяч войска ливонцев Горята вывел тысячу Псковского ополчения. Немудрено, что их разгромили в пух и прах.

Произведя этот нехитрый подсчет, вновь прислушиваюсь к гостю, а тот уже тараторит не уставая.

— Пару недель назад приступили супостаты к самим стенам Пскова. Город закрыл ворота, но согласия у народа не было и боевой дух совсем угас. Тут в полной неразберих и возвысил голос боярин Твердила Изветич. Все знают, что он из княжеских доброхотов. Еще отцу нынешнего Ярослава служил верно, да и сына его видать никогда не забывал.

Начал он смуту в головы псковичей сеять, мол неча с князем своим воевать, а Изборск типа сам виноват, что ливонцев озлобил неприятием своим. Тут как раз из ливонского лагеря стали на переговоры звать, ну и послали ж, конечно, во главе выборных Твердилу. Кого же еще, как не доверителя княжего, ему мол с Ярославом договариваться сам бог велел.

Тут мой гость перевел дух и поднял на меня виноватый взгляд.

— Ты пойми, консул! У меня с Твердилой отношения совсем худые. Я ему пол гривны дал в займы, а он уже полгода не отдает. Я на него наместнику жаловался, так он обиду затаил. Вот я и подумал, ежели князь Ярослав с немцами в город войдут, то Твердила силу наберет такую, что управы на него будет не найти. А паче того, он еще наймет кого, чтобы меня в сумятице да неразберихе прирезали по-тихому, чтобы ему долг не возвращать. В общем, едва они порешили отворить ворота, так я похватал что под руку подвернулось да вон из города.

С этим человеком мне все ясно, кроме одного, и я спрашиваю, не скрывая иронии.

— Так чего же ты в Тверь то примчался, а не скажем в Новгород. Туда и ближе, да и им эта новость ценнее.

Мужик непонимающе хлопает на меня глазами, и я поясняю.

— От меня-то ты чего хочешь? Чем я тебе могу помочь?

— Дак это… — Петр Кобыла нервно скрутил свой треух. — Как же мне в Новгород то было бежать, коли туды все дороги немцы перекрыли. В Тверь токмо и можно было проскочить. Вот я и подумал, а что… В Твери, бают, торговых людей привечать стали, в товарищество опять же можно вступить. — Увидев смех в моих глазах, он испуганно всплеснул руками. — Ты не думай, консул, я не нищий какой, я вступительный взнос заплачу, не сумлевайся.

«Значит, все дороги судьбы ведут ныне в Тверь!» — Иронично усмехнувшись, киваю Калиде.

— Ладно, скажи, чтобы устроили человека. По первости пусть помогут, а ежели захочет остаться, то объясни ему что у нас и как.

Калида вышел вслед за Псковским купцом, а я крепко задумался. Вроде бы все, что мне только что рассказали, я и так знал. И то, что дальше будет, тоже для меня не секрет, но вот видения своей роли в этой заварухе у меня пока нет.

«Действительно, все стороны в этой истории мутят и свою выгоду гнут. — Начал размышлять я совсем в другом ключе. — Бывший князь Псковский хочет с помощью епископа Германа и ливонцев взять свой город обратно, а потом кинуть своих благодетелей при первом же удобном случае».

«Епископ Герман за помощь свою „бескорыстную“ бумагу о включении Пскова в церковные земли Дерптского прихода с Ярослава уже получил. Он до сих пор с князем возится лишь для ширмы, а власть ему во Пскове ни за что не отдаст».

«Новгородцы! Те давно уж Псков считают своей землей и долю немалую с соседей завсегда получали. Теперь же немцы все заберут, а новгородцы на бобах останутся. Этого они так просто не снесут, да и как соседи ливонцы не ахти. Жадные больно! В Новгороде понимают, если сегодня отдадут Псков, то завтра немчура уже в ворота Новагорода постучится».

Смотрю, мрачно уставившись в стену, и мои мысли перескакивают на Великого князя Владимирского.

«Вроде бы Ярославу Всеволодовичу на Псков глубоко наплевать. Там хоть и его наместник сидел, проку с того было немного. Землю теряет Новгород, а не он, зачем ему в это дело ввязываться, у него и без того проблем хватает?! — Подумав нахожу единственно-возможный ответ. — Новгород сейчас запросит помощи, а значит, подставится. У Великого князя появится реальный рычаг давления на своенравный город. Он даст им в конце концов Александра с войском, но сдерет с них такую цену, что мама не горюй».

Нужно ли мне участвовать в этой заварухе, тем более что я знаю, чем она закончится?! Немцы и без меня в конце концов получат от ворот поворот. Зачем мне соваться и бойцов своих терять?! Тут сомнений не счесть!

Сформулировав для себя вопрос, прихожу вдруг к странному выводу.

«Все в этой истории свою выгоду ищут, а я чем хуже?! Если уж и участвовать, то определенно имея свою цель. Но какую?! Какой навар смогу извлечь я из этой разборки за Псков?»

Мои размышления прерывает скрип двери. Поднимаю взгляд и вижу в дверном проеме Калиду.

— Не прогонишь? — Он извиняюще улыбнулся. — Вопрос у меня есть!

Подумав, что хороший совет мне не помешает, киваю ему.

— Проходи.

Прикрыв дверь, Калида прошел к столу и, получив еще один разрешающий кивок, сел. Выдохнув и молча посидев, словно бы обдумывая в очередной раз свою мысль, он все же начал.

— Так что ты думаешь по этому поводу? — Он мотнул головой в сторону двери, намекая на недавнего гостя.

Вопрос слишком общий, но я понимаю, о чем он спрашивает. Его интересует, буду я вмешиваться или нет. Поэтому отвечаю так же кратко.

— Еще не решил.

Помолчав, как будто бы соглашаясь с моим правом подумать, он продолжил гнуть свою линию, ради которой пришел.

— Ежели Пскову помочь, так он в союз наш вступит и взнос солидный внесет.

Быстрый взгляд Калиды скользнул по моему лицу, проверяя мою реакцию. О ком у него душа болит, мне понятно, но я все же отрицательно качаю головой.

— Нет! Нам туда соваться сейчас ни к чему. Немчуру в одиночку не одолеем, да и нужды нет. Через годик их новгородцы с Великим князем и без нашей помочи попрут из Пскова.

Брови Калиды удивленно взлетели вверх.

— Откуда знаешь?!

Отшучиваюсь, по-прежнему держа на губах загадочную усмешку.

— Считай, что сон вещий мне был.

Сделав вид, что ответ его вполне устроил, Калида глубокомысленно помолчал, а потом зыркнул в мою сторону.

— Дак, ежели Ярослав Всеволодович пойдет с новгородцами против ливонцев, то он и с тебя потребует обещание исполнить. Ты же ему сотню стрелков обещал.

Обещание свое я помню, тут мне напоминать не надо, но сейчас глядя на хитринку, блеснувшую в глазах моего советника, мне вдруг пришла в голову неплохая идея.

«У меня есть противник, блокирующий мою северную торговлю. — Прокручиваю в голове появившуюся мысль и пытаюсь придать ей логическую стройность. — Он ввязался в войну, в которой получит хорошую трепку, но не будет разбит до конца. По результатам этой свары Дерпт по-прежнему будет стоять преградой на торговом пути в Ревель, и вот он-то и есть для меня главная цель. Пусть новгородцы и Александр сражаются за Псков, а я должен воспользоваться ситуацией и убрать с дороги нашего „доброго друга“ епископа Германа».

Откидываюсь на спинку кресла и отвечаю на невысказанный Калидой вопрос.

— Да! Сотню стрелков мы Великому князю пошлем и воевать с ливонцами мы тоже будем, но не сейчас! — Жестом останавливаю вспыхнувший было протест. — Подожди! Тут торопиться не стоит! К следующей осени наберем и обучим еще одну бригаду, вот тогда-то мы и сядем за общий стол. Как раз только-только горячее принесут. — Внимательно смотрю ему в глаза и вижу, что он понимает, о чем я, но все-равно добавляю. — Так что готовь войско, но не к этой, а к будущей зиме!

В Новгород приехали еще с вечера. Поставили шатры у городского вала, переночевали. А с утра, оставив три взвода стрелков и десяток конной разведки в лагере, я с Куранбасой поехал в Неревский конец. Там на перекрестье улиц Великой и Холопьей, на сколько я знаю, должен стоять дом Горяты Нездинича.

Этот большой Новгородский боярин с прошлого лета стал пайщиком моего торгового товарищества, чем значительно снизил для себя конечную цену на хлеб. Ему выгодно и мне хорошо, ведь на его посредничестве держится вся моя торговля с ганзейским представительством в Новгороде. Через него в Тверь идет весь европейский товар, до крайности необходимое мне железо и шерстяные ткани.

Горята хоть и младший брат в боярском роду Нездиничей, но человек умный и, что не менее важно, спокойный и рассудительный. Слово свое он ни разу не нарушал и вообще умеет вызывать к себе доверие.

Будучи в Твери, Горята не раз уверял меня, что ежели я вознамерюсь когда-либо посетить Новгород, то двери его дома для меня всегда открыты.

«Вот и проверим, — усмехнулся я, проезжая по мосту через Волхов, — так ли уж гостеприимен наш новгородский друг, как сказывал».

Копыта мягко шлепают по покрытой снегом деревянной мостовой. Кобыла недовольно фыркает на обилие чужих людей, а я смотрю на стоящие по обеим сторонам улицы двухэтажные деревянные дома, на снующих вокруг горожан и слегка восторгаюсь жизнеспособностью и силой духа этого великого города.

«Это ж надо, ведь всего десять лет прошло со времени Великого голода. Если верить летописям, то на этих вот самых улицах валялись трупы умерших от голода, а люди от отчаяния даже мертвечину ели. Город тогда опустел и выгорел наполовину. Думали, не поднимется больше Новгород, ан нет! Вон, стоит как ни в чем не бывало и еще сильнее и краше стал».

В городе действительно большое оживление. Прибыл-таки сын Великого князя Александр Ярославич с дружиной. Событие, которого Новгород ждал с середины лета и, наконец, дождался. И хоть сам князь, как водится, остановился на княжьем городище, все равно в городе народу прибавилось. На торжище в Славянском конце полно гостей с Низовских земель, и каждый день подходят еще отряды с Суздаля и Владимира.

Пока я размышлял о своем, уже подъехали, и Куранбаса остановился перед высокими резными воротами.

Бросаю взгляд на воротные столбы, украшенные деревянными головами драконов, и киваю половцу.

— Чего ждешь, стучи!

Куранбаса загрохотал ручкой камчи в дубовые доски, а я еще раз осматриваю искусно вырезанные морды чудовищ.

«Надо ж, будто с драккара варяжского сняли!»

В ответ на стук из-за ворот раздался недовольный бас.

— Кому там неймется?!

Скрип замерших на морозе петель, и в приоткрывшейся дверце появляется свирепая физиономия Горяты.

— Чего надо?! — Он близоруко щурится и выглядит натурально, как медведь, которого подняли из берлоги. Огромный! С нечесаной бородой и растрепанной шевелюрой на широченных плечах.

— Пустишь? — Подъезжаю ближе, чтобы он смог меня разглядеть, и слышу удивленное.

— Мать честная! Ты что ли, Фрязин?! — Грозное выражение лица тут же меняется на радостную улыбку, и повернувшись, он орет куда вглубь двора.

— А ну живо все сюда! У нас гость дорогой!

Ворота тут же распахиваются во всю ширь, как и улыбка на лице Горяты.

— Вот удружил! Рад видеть тебя, консул, в своем доме! Проезжай, располагайся!

Как только дворовые приняли у нас лошадей, я тут же попал в медвежьи объятия хозяина. Помяв меня как следует, Горята потащил в дом.

— Пошли! Напою, накормлю! Устали поди с дороги?!

Вопросы сыпятся один за другим. Я не успеваю отвечать, но никто и не ждет моих ответов. Горята куда-то тянет, дворовые заполошно бегают, собаки на цепи брешут, как бешенные. В общем, бедлам еще тот, и эта гостеприимно-радостная суета вокруг меня закончилась, только когда я уселся на лавку за уставленным яствами столом.

Расслаблено откидываюсь спиной на стену и встречаю иронично-насмешливый взгляд.

— Неужто и ты, Фрязин, приехал за Новгород воевать?!

Разлив по кубкам медовуху, Горята подвинул один из них мне.

— Или ты здесь по другим делам?!

Взяв кубок, я отвечаю ему в той же чуть насмешливой манере.

— По этой, Горята Нездинич, по этой!

Опрокинув в себя свою чашу, он утер рот тыльной стороной ладони и рассмеялся.

— Удивил! Вот уж не думал, что ты за Новгород вступишься! — В его глазах вспыхнуло любопытство, перемешанное с недоверием.

Выдерживаю его прощупывающий взгляд и пожимаю плечами, как ни в чем ни бывало.

— А что тебя удивляет?! Чай не чужие люди, отчего ж не помочь!

Горята все еще недоверчиво косится на меня, а я держу его взгляд с совершенно невозмутимым выражением лица. Мне это совсем не трудно, поскольку я действительно привел своих бойцов на помощь, ну а то, что это не единственная моя цель, так всех моих планов никому знать не обязательно.

Не углядев никакого подвоха, Горята наливает по новой и, звонко чокнувшись со мной, выпивает.

Я такими лошадиными порциями эту сладковатую брагу пить не могу и налегаю на еду. Отломив куриную ногу, гладу себе на тарелку, а Горята, прожевав кусок мяса, вдруг наклоняется ко мне.

— Коли так, тогда вот что! Со мной пойдешь!

Оставив куриный окорочок, поднимаю взгляд на хозяина.

— Куда это?

Тот поначалу округляет удивленно глаза, а потом машет рукой.

— А! Ты ж токмо приехал, еще ничего не знаешь. — Он довольно осклабился. — Седни Ярославич собирает вядших людей новгородских на совет. Будем решать, как немчуру поганую с нашей земли выгонять.

В большой горнице княжьего терема собрался весь цвет новгородской знати. Александр сидит в торце залы, а представители первых родов на лавках по обеим стенам. Те, что попроще, или вторые сыновья, как Горята, стоят у входа общей толпой.

Я среди них зажат у самых дверей, и только благодаря тому, что моя голова возвышается над всеми, мне видно все, что происходит.

Ярославич сидит мрачный, а хорошо знакомый мне Афоня Михалчич вещает, обращаясь то к князю, то к своим сотоварищам.

— Ныне зима ранняя, и Волхов вон уже льдом сковало. Считаю, что тянуть боле не стоит и надо выступать прямо на Псков. Всей силой разом! И княжей дружиной и войском Новогородским.

С противоположной скамью тут же подал голос старший брат моего хлебосольного хозяина, Богдан Нездинич.

— Ежели мы всей ратью на Псков ударим, то как же с Копорьем быть?

— Да что нам глушь та! — Афоня рьяно кинулся отстаивать свою правду. — Крепостишка худая у черта на рогах! Успеем с ней разобраться! Сейчас куда важнее ливонцев из Пскова выкинуть!

Собрание одобрительно загудело, соглашаясь с тем, что Псков, конечно, важнее. Народ вокруг меня тоже закивал головами, а я вдруг вспомнил второе послание моему датскому командиру роты от его родственника из Ревеля. В нем тот хвастался, что ныне получил место оруженосца при самом ярле Густаве Харреманде и что вместе с ландмейстером Ливонии Андреасом фон Венвель они выдвигаются на восток, на Русские земли.

Тогда я понял это так. Та невероятная легкость, с какой войско Дерптского епископа овладело Псковом, пробудила нездоровую жадность и в Риге. Как я знал еще с университетской скамьи, Андреас фон Венвель в это время исполнял обязанности Ливонского ландмейстера Дитриха фон Гронингена, отбывшего на выборы магистра Тевтонского ордена. По всей видимости, этот Андреас решил, что Русь после нашествия монгол настолько ослабла, что уже не способна достойно обороняться. Раз так, то значит сама судьба посылает ему шанс отличиться, и надо ловить птицу удачи за хвост. Если промедлить, то все лавры и добыча достанутся Дерптскому епископу. Делиться славой с епископом Германом он не собирался, но и больших сил в столь короткий срок собрать тоже не мог. Поэтому сговорившись с датчанами, он двинулся на Новгород с севера и первой крепостью, которую они взяли, была Копорье.

Никаких подробностей об этом в отечественной истории больше нет, но зато в последнем письме из Ревеля Эрику сообщалось, что родственник его погиб под русской крепостью Копорье и что ярл Харреманд, рассорившись с фон Венвель, вернулся в Ревель, где и сообщил о гибели своего оруженосца.

Все это мгновенно прокрутилось у меня в голове, не мешая мне слышать все то, что творится в зале. В это время Афоня уже закончил свою речь и степенно уселся на свое место.

Бояре притихли, а Александр все с тем же мрачным видом обвел их взглядом.

— Есть еще у кого какие мысли?! — Его голос прошелся по боярским рядам, но никто не ответил.

Князь еще помолчал, и за всех резюмировал с места старший Нездинич.

— Да что тут решать! Прав Афоня, надо всем войском на Псков идти, а потом уж и за Копорье возьмемся.

Благородное собрание одобрительно зашумело, и я понимаю, что сейчас они это решение утвердят, а должно быть совсем не так. Я точно знаю, что в летописи написано по-другому. В памяти услужливо всплыло когда-то прочитанная строчка.

«Сначала пошел князь Александр на Копорье и, взяв крепость, сжег ее…»

«Как же так! — У меня в голове закрутилась тревожная мысль. — А вдруг это последствие моего вмешательства!»

Ёжусь как от озноба при одной только мысли об этом. О таком не хочется даже думать, ведь если история начнет меняться, то может измениться все что угодно, и результаты войны в том числе.

«Э нет! Мне такой поворот ни к чему!» — Сходу понимаю всю опасность, казалось бы, незначительного события.

Подумаешь, ни на Копорье сначала пошли, а на Псков. Это сейчас подумаешь, а дальше что! Эффект бабочки будет нарастать, и глядишь не ливонцев на Чудском озере разобьют, а наших, и так далее. А самое печальное, что в таком случае я лишаюсь одного из главных своих преимуществ — знания будущего.

«Я тогда буду не всезнающим попаданцем, а простым современником со всеми вытекающими проблемами! Ну уж нет! Надо срочно все вернуть к летописному варианту».

Решившись, протискиваюсь вперед. Еще не знаю, что скажу, но мозг лихорадочно ищет выход и строит одну логическую цепочку за другой. Неожиданно в памяти всплывает еще парочка строк из летописи, и вот тут меня буквально осеняет.

Начинаю пробираться еще энергичней, а народ вокруг недовольно косится и норовит ткнуть локтем побольнее. Лезу, не обращая внимания, и сходу буквально вываливаюсь на открытое пространство.

Головы всех собравшихся поворачиваются на шум, и я предстаю пред почтенной публикой непочтительным нарушителем спокойствия.

«Плевать!» — Бормочу про себя и кланяюсь до земли сидящему вдали князю.

Наступившую тишину первым нарушает крик Афони.

— Ты?! Ты что здесь делаешь?!

Он еще не забыл про свой позор на Волжском льду, да и мой рудник на Новгородской земле тоже, наверное, не дает ему спать спокойно.

Смотрю на красное, злющее лицо большого новгородского боярина, и в голове появляется уверенность, что если бы не епископ Герман со своей затеей присвоить Псков, то сейчас эти господа решали бы, как отобрать у меня Медное.

Гоню прочь лишние мысли и, игнорируя Афоню, обращаюсь прямо к Александру.

— Не гневайся, князь, позволь слово молвить.

Вижу, Ярославич тоже меня узнал, но никаких положительных эмоций я у него не вызываю. Даже наоборот, его брови еще больше нахмурились.

— Ааа, наместник! — В голосе Александра послышалась затаенная обида. — Ну как ты там брату моему служишь?

Эта так не вяжущаяся с молодым князем эмоциональность подсказала мне, что Александр хоть и смирился с решением отца отнять у него Тверь, но все-таки затаил обиду.

«С его-то амбициями это немудрено! — Не отводя глаз, оцениваю каждое слово и жест князя. — Только вот странно, что он не в курсе изменений, произошедших в Твери, и по-прежнему считает меня наместником».

«Хотя с другой стороны, — я быстро нашел этому объяснение, — после Новгорода он почти год в своем Переяславле просидел. Если учесть его размолвку с отцом, то получается почти почетная ссылка».

Объяснять князю, что я уже не наместник, показалось мне лишним, и проще было прикинуться, что не разобрал, о чем он.

— С братом вашим все хорошо, в городе его любят и…

От моих слов лицо Александра морщится, словно он куснул кислое яблоко, и он обрывает меня на полуслове.

— Хватит о нем, ты же ведь не для этого говорить вызвался.

Недовольство князя не ускользнуло от Афони, и он попытался встрять.

— Да нечего, княже, этого пустобреха слушать! Прикажи гнать его взашей!

Реакция Александра показала, что Афоня явно поторопился. Может быть, воспоминания об испорченных отношениях с отцом и братьями не добавляли князю настроения, но терпеть указания от кого бы то ни было он точно не собирался.

В миг на лице Александра застыла хищная маска, и гневный взгляд ожег новгородского боярина.

— Не много ли ты на себя, Афоня, берешь?! Ты уже князю своему указываешь, что делать?!

Хоть и молод Александр, но связываться с ним я бы никому не советовал. Один его взгляд и тембр голоса может любого поставить на место. Я даже не могу удержаться от иронии.

«Он сейчас смотрит на боярина, как удав Каа на бандерлогов!»

Афоня поначалу было набычился, но трезвый расчет взял вверх. Ссориться с князем, после того как Новгороду с таким трудом удалось его вернуть, было бы крайне неосмотрительно.

Новгородская старшина нуждалась в Александре куда больше, чем он в ней. Гордый боярин окинул взглядом собрание и понял, сейчас его никто не поддержит. Тогда он опустил глаза к полу и согнулся в поклоне.

— Прости, князь, ежели сказал что, не подумав! — Он приложил обе ладони к груди. — Прости! И в мыслях не было обидеть тебя!

Маленькая победа улучшила настрой Александра, и он снисходительно глянул на меня.

— Так чего ты хотел… — Он покопался в памяти и вспомнил мое имя. — Фрязин! Говори, мы слушаем.

Он обвел рукой боярские скамьи, показывая, что не отделяет себя от присутствующих.

«Ну слава богу! А начать с этого нельзя было!» — Мысленно ерничаю, но начинаю уверенно излагать свою мысль.

— Чтобы принять правильное решение, надо понять причину происходящего. — Перевожу взгляд с князя на бояр и задаю общий вопрос. — Разве вы не задавались вопросом, почему ливонцы так легко взяли Изборск и Псков?

Держу паузу, но не давая никому встрять, отвечаю сам.

— Потому что это не завоеватели пришли в Псков! Это возвратился свой князь, у которого на Псковской земле по-прежнему очень много сторонников. А то, что он немцев с собой привел, так и что?! Князь волен нанимать себе дружину, где хочет. Ярослава Мудрого вон тоже варяжские мечи на стол Киевский сажали.

Александр недовольно нахмурился.

— К чему ты это говоришь, Фрязин?!

— Я к тому, что пока Ярослав Владимирович в городе, псковичи будут за него сражаться. — Держу взгляд князя, не отводя глаз. — Но это скоро изменится, и князь Ярослав уедет из Пскова.

— Откуда знаешь?! — С места выкрикнул Афоня, и все собрание вперилось в меня вопросительными взглядами.

Откуда знаю, я им сказать не могу, но в памяти у меня четко стоят строки из летописи, что Ярослав Владимирович покинул Псков еще до взятия города русскими войсками. Он уехал в поместье Медьвежья Голова под Оденпе, дабы решить семейную драму. Там его сын от первого брака с немкой убил его нынешнюю русскую супругу.

Не реагируя на выкрики, смотрю только на Александра.

— Он уедет, у меня есть достоверная информация. Уедет в середине февраля.

Молодой князь сидит молча, и я решаю надавить.

— С отъездом Ярослава в Пскове начнется смута. Там и так еле терпят ливонские грабежи и насилие. Не будет князя, не будет повода и терпеть, а все его приспешники попрячутся по норам. Думаю, в таких условиях немцы держаться за город не станут, побояться того, что воевать придется на два фронта. Нам даже штурмовать город не придется.

Взор Александра смягчился, но недоверие в голосе осталось.

— Складно излагаешь, Фрязин! А что ежели мы время упустим, а к ливонцам, пока мы чухаемся, подмога подойдет?

Я к такому вопросу готов и отвечаю с ходу.

— Подмога к Пскову может только со стороны Копорья прийти. Там сейчас все силы ландмейстера Андреаса фон Венвеля, и ежели мы дорогу ему перекроем, то никакой помощи немцам во Пскове не дождаться.

Вижу, Александр серьезно задумался, и дожимаю его.

— У ландмейстера ныне тоже большие проблемы. Он рассорился с датским ярлом Густавом Харремандом, и датчане ушли из Копорья в Ревель. Ливонцы там одни остались, и сил у них немного. Думаю, сейчас самое время по ним ударить.

— Уж больно ты всеведущ, Фрязин, — выкрикнул кто-то из бояр, — подозрительно сие!

Обвожу взглядом залу и вижу, это общее мнение. На это раз ответ у меня есть, и я вынимаю из-за пазухи письмо родственника Эрика. Разворачиваю его и протягиваю Александру.

— Вот доказательство того, что я сказал! Сейчас надо всей силой ударить на Копорье.

Князь смотрит на латинские буквы, потом на меня и возвращает письмо.

— Прочти!

Читаю и время от времени поглядываю на Александра. Поначалу еще не понятно, но уже к середине письма становится ясно — можно выдохнуть. По лицу князя видно, что он верит услышанному, а раз так, то значит, он примет верное решение и поведет войско сначала на Копорье.

Кобыла неспешно шагает по узкой зимней дороге. По степному ссутулившаяся спина Куранбасы маячит прямо передо мной, а позади, вытянувшись длинной цепочкой, идут три взвода стрелков. Конный разъезд где-то в километре впереди.

Мороз пробирает, несмотря на овчинный тулуп и валенки. Погода, прямо скажем, не балует. Конец февраля, а холод как на крещенские морозы. В очередной раз натираю нос и щеки, дабы не отморозить. На миг взбодрившись, тут же вновь впадаю в заторможенность монотонной езды. Клонит в сон, и борясь с ним, прокручиваю в голове прошедшие месяцы.

Все прошло даже лучше, чем я рассчитывал. В середине января подошли к Копорью и взяли крепость в кольцо. Надо признать, что за почти год владения ливонцы значительно укрепили новгородский рубеж, превратив его в настоящую крепость. Единственный минус, строить из камня у них не было ни времени, ни материала. Поэтому сложили из сосновых бревен.

Ссора с датчанами и их уход сильно подпортили расчеты ландмейстра фон Вельвена. Для дальнейшего продвижения на Новгород силенок явно не хватало, а объединяться с войсками епископа Германа гордыня не позволяла. Впрочем, сидеть в глухих лесах для него тоже не было никакого резона, и он отбыл в Ригу, оставив во вновь отстроенной крепости сильный гарнизон.

Этот гарнизон сдаваться не собирался, и несмотря на наше пятикратное превосходство в численности, штурмовать крепость Александр не торопился. Новгородское ополчение в полный рост взялось за обустройство лагеря, настраиваясь взять немчуру измором.

Меня такой вариант совсем не устраивал, поскольку кровь из носу, а пятого апреля Александр со всем своим воинством должен стоять на льду Чудского озера. К тому же я уговорил всех идти на Копорье, и если мы здесь застрянем, то мой авторитет точно пострадает.

Прикинув, что уже недели две стояла морозная и сухая погода, я решил, что есть реальная возможность подпалить ливонцам задницу. Баллист я с собой не брал, дабы не провоцировать у Александра неправомочного желания их у меня отобрать.

Вручную же далеко не бросишь, но после тщательного осмотра стены я нашел не менее пяти мест, где высота стены не превышала двух человеческих ростов. Размером крепость была небольшой, и постройки внутри стояли очень плотно, так что я выделил пять групп по три человека из числа самых лучших метателей снарядов.

Безлунной ночью в белых маскировочных накидках они подобрались вплотную к стене и закинули за стену все заряды, что у нас были с собой, почти пятьдесят штук. Просохшее на морозе дерево схватилось быстро. Первыми запылали постройки вблизи крепостной стены, а ветер уже сделал все остальное. Немцы оказались совершенно не готовы к такому стремительному распространению огня, и не прошло и часа, как крепость запылала вовсю.

Те, кто не захотел сгореть заживо, предпочли бегство, и их в основном перебили новгородские ополченцы. К тем же, кто проявил благоразумие и сдался, Александр проявил великодушие и взял в полон, за исключением эстонских кнехтов. Этих немногочисленных бедолаг князь приказал повесить в назидание остальным эстам, клявшимся не воевать против Новгорода.

Свою роль в пожаре я не афишировал, и не разобравшись, наше воинство увидело божий промысел в том, что вражеская крепость вдруг запылала. Такое явное благорасположение небес не могло не сказаться на боевом духе войска. За одну ночь он вырос многократно, и теперь даже у самых заядлых скептиков не стало повода говорить, что зря Александр послушал этого фрязина.

Потом был Псков, и там случилось все то, о чем я и говорил. Обстановка в городе настолько накалилась после отъезда Ярослава Владимировича, что оба командующих ливонским войском, и Теодорих Буксгевден и Энгельберт фон Тизенгаузен, решили не испытывать судьбу, а отойти поближе к своим владениям и принять бой в чистом поле.

После ухода ливонских войск Псков вздохнул с облегчением и с радостью открыл ворота Александру, выдав ему на суд главарей партии сбежавшего князя.

В первый же день после занятия Пскова Александр провел военный совет, где, к моему разочарованию, слушать меня не стали. Быстрые успехи иногда опаснее неудач. Новгородские воеводы раздухарились и рвались в бой, требуя немедля двинуться за отходящим противником.

— Нагнать и развеять немчуру в пыль! — Кричал Афоня, и большинство ему поддакивало.

Мои увещевания, что не следует торопиться, остались неуслышанными. Александр не собирался ждать брата Андрея, идущего с Владимирским подкреплением. Сверхудачное начало похода вскружило головы не только новгородцам, но и ему. Все рвались в бой.

В этот раз Ярославич моим советам не внял. Не знаю, что больше сказалось на его решении. Нежелание делить лавры победы с братом или стремление побыстрее перенести военные действия на территорию противника, где дружина смогла бы, наконец, заняться благородным разбоем. Теперь это уже неважно. Я не стал настаивать, и новгородско-владимирское войско бросилось преследовать врага.

Вперед выслали передовой полк под командованием боярина Домаша Твердиславича, и всем казалось, что дело идет к очередной блестящей победе. Я знал, что это пока не так и авангард обречен на разгром, но поделать ничего не мог. Александр, Афоня и прочие новгородские воеводы ничего не желали слушать, обвиняя меня в трусости и нерешительности.

Оставив свои бесплодные попытки избавить русское войско от бессмысленных потерь, я испросил у Александра разрешение отбыть в Тверь. Тот не возражал, наверное, его утомило мое постоянное несогласие, и он был рад от меня избавиться. Победа казалась ему очевидной, и сотня стрелков ничего не решала.

Изборск тоже взяли без боя, что только укрепило моих оппонентов в правильности выбранной стратегии. Отсюда Александр с войском двинулись на запад, а я со своим отрядом на юг.

Пришло время начать свою игру, подготовка к которой велась уже с прошлой весны. Набор целой бригады потребовал огромных усилий. Ее надо было вооружить, обучить и прочее, и прочее. Кузницы и другие оружейные мастерские работали от зари до темна и со своей задачей в общем справились.

Вновь созданные подразделения разбавили на треть ветеранами и назначили туда уже опытных командиров. Те полгода снимали с новобранцев стружку, а с них в свою очередь Калида и Курнабаса. Строй, стрельба, маневр и молниеносная расстановка боевого мобильного лагеря. Все это потребовало неимоверных затрат сил и времени, но к зиме результата мы все же добились.

В начале января Калида во главе обеих бригад выступил на Ржев, и пока я «путешествовал» с войском Александра, они дошли до Великих Лук. Сейчас Калида вел их уже проторенным нами маршрутом на Дерпт, и я должен был встретится с ними где-то в пятидесяти верстах южнее Изборска.

План мой был прост до совершенства. Разбив русский дозорный полк, ливонцы двинутся за отходящим Александром к Чудскому озеру, а я в этот момент должен скрытно подойти к Дерпту и взять его. Тогда Александру достанется беспримерная слава, а мне город со всем что в нем есть: железо, оружие, сукно и серебро из кладовых епископа Германа. К тому времени, когда победители подойдут к Дерпту, я планировал уже вычистить оттуда все самое ценное. Таков был мой план, и я очень надеялся, что мне удастся его выполнить.

Крик впереди возвратил меня из размышлений в реальность.

— Стой! Кто такие?!

Останавливаю кобылу с мыслью, что разведке, прозевавший дозор, надо бы всыпать как следует. Пытаюсь рассмотреть, откуда кричат, но ничего не вижу, только снег да деревья.

Поднимая руку, успокаиваю насторожившихся бойцов и кричу в гущу леса.

— Я, консул Твери Иван Фрязин, а ты кто, назовись?!

В ответ из-за заснеженной ели поднялся стрелок в белом маскировочном халате. Утерев сосульки с усов, он радостно осклабился.

— Извиняй, господин консул, не признал сразу-то!

Киваю ему, мол ничего, и спрашиваю.

— Лагерь-то далеко?

— Версты полторы! — Он махнул рукой куда-то вглубь леса. — Туды! Так прямо по дороге и шагайте.

Еще раз кивнув, трогаю лошадь. Дозорный меня не особо встревожил, я ожидал встретить своих. Кроме них тут и быть некому. В лесной глуши, в стороне от торных дорог, здесь даже разбойников не встретить — грабить-то некого.

Проехав еще немного, выезжаю к озеру с широким заливным лугом. Летом тут, наверное, сыровато, а вот зимой это замерзшее и занесенное снегом пространство идеально подходило для военного лагеря. Со стороны леса от внезапной атаки оно отгорожено частоколом и рогатками, а с озера только смотровыми вышками, потому как открытая замерзшая гладь просматривается на много верст.

За охраняемой линией обороны все пространство занято пирамидами шалашей, коновязями и поднимающимися дымами костров. Как-никак здесь собрано почти тысяча человек. Правлю к загороженному рогаткой проезду, и стрелки, завидев меня, освобождают дорогу.

Калида, как и положено, встречает у самых ворот.

— Здоровья тебе, консул! Как доехали?! — Протянув руку, он берет мою лошадь под уздцы.

— Все хорошо! — Спрыгнув на утоптанный снег, я несколько секунд разминаю затекшие за день ноги.

Прихрамывая, протягиваю Калиде руку и широко улыбаюсь.

— Ну как вы тут, не замерзли?!

Калида, как обычно, понимает все буквально и начинает рассказывать, что в общем-то все нормально. Двое лишь поморозилось, около трех десятков слегло по дороге. Их пришлось оставить на попечение местных в Великих Луках и во Ржеве, а в остальном все десять рот в боевом состоянии.

— А все остальное? — Перестав хромать, я наконец-то выпрямляюсь.

— Все цело! — Калида провел рукой, показывая на сани с сосудами, наполненными горючей жидкостью.

Готовыми к немедленному употреблению, я приказал возить не больше процента от общего количества зарядов. Остальные должны заливаться непосредственно перед боем. Все это делается, дабы уменьшить потери на бой, и чтобы смесь не выдыхалась. Заткнутые фитилем снаряды все-таки не герметичны.

Повернувшись к Куранбасе, приказываю ему располагаться, а сам прохожу к саням. Все действительно в порядке. Специальные керамические бутыли уложены и раскреплены на санях в специальных клетях. Каждая ровно на десять литров, и это тоже часть моей реформы стандартизации.

Вспоминаю, как я рассчитал первую литровую и десятилитровую бутыли, это даже для меня гуманитария по образования оказалось несложно. Затем под этот объем вырезали из дерева формы и поставили производство уже на поток. Первую же литровую форму и бутыль поместили в палате мер и весов со всеми прочим эталонными образцами длины и веса.

Начав осмотр, я уже не останавливаюсь и перехожу к баллистам. Зимой с колесной тяги пришлось перебазироваться на санную. Это внесло свои коррективы. Сани не сделаешь такого размера как фургон, иначе ни одна лошадь их с места не сдвинет. Поэтому пришлось уменьшать и сужать опорную базу. Да и в полностью готовом для стрельбы состоянии их уже возить невозможно, только в частично разобранном виде.

Закончив с баллистами, иду дальше и прохожу мимо зарывшейся в снег стаи ездовых собак. Это первая проба моей новой идеи, к которой я пришел после удачной диверсионной вылазки в Ливонию. Зимой тяжелые сани и лошади могут передвигаться только по утоптанной дороге. С отрядом в тысячу человек — это не проблема, утопчут, а вот с десятком уже да. Например, взвод лыжников на себе много не унесет, и сани за ним не проедут, а вот нарты с собачьей упряжкой самое то. Они могут перевезти больше еды, снарядов, а значит такая группа станет более автономной и мобильной. А самое главное, в зимнем лесу она будет неуловима и для пехоты, и для конницы.

В нынешнем походе эти качества для меня непринципиальны, но опробовать все равно стоит, поскольку я уверен, что очень скоро мне такие диверсионные отряды ох как понадобятся.

Проверяя снаряжение, я не сомневался, что у Калиды все в полном порядке, но не проверить значило показать себя излишне доверчивым, а по нынешним временам доверчивость равносильна слабости. Ее не прощают!

Обойдя весь лагерь, я наконец-то позволил себе заслуженный отдых. В приготовленном для меня шалаше меня встретило долгожданное тепло, острый запах дыма и ели. Посредине, на выложенным из камней очаге, тлели прогоревшие угли, а в углу толстым матрацем возвышались наваленные еловые ветки.

Опустившись на лапник, я поджал ноги по-татарски и придвинулся поближе к костру. Калида присел рядом и, помолчав, задал волнующий его вопрос.

— Когда выступаем?!

Не торопясь, перемешав горящие угли, поднимаю на него взгляд.

— Скоро! Я оставил людей в лагере Александра. Как только он начнет отводить войско назад, к Чудскому озеру, мне дадут знать.

Прищурившись, Калида зыркнул в мою сторону.

— Почему думаешь, что Александр испугается?

— Не испугается, — спокойно правлю товарища, — а поступит разумно! Ты сам посчитай! В самом начале похода у ливонцев было две с половиной тысячи воинов. За год даже без серьезных боев они потеряли не меньше трех-четырех сотен. Поэтому Теодорих не стал садиться в осаду, а предпочел покинуть Псков.

У Александра пятьсот своих дружинников и тысячи две новгородского ополчения. Вроде бы есть небольшое преимущество, но я думаю, что к ливонцам подошло подкрепление из Дерпта. — Тут я подмигиваю Калиде. — Что нам, несомненно, на руку!

Помолчав и сформулировав мысль для самого себя, продолжаю.

— Разгром передового отряда вернул Александру трезвость мысли и показал, что противник все еще силен. Возможно, даже имеет численное превосходство. Сражаться с ним на неизвестной чужой земле, это как минимум неумно. Совсем другое дело, просматриваемое со всех сторон замерзшее озеро. Любой маневр противника как на ладони, да и брат Андрей на подходе с Владимирским полком. Так что, это не трусость и не отступление, а скорее заманивание противника на невыгодную для него позицию.

Еще немного подумав, делаю интересный вывод.

— В этой кампании победа каждый раз играет с победителями злую шутку, делая их глупее. Вот и сейчас Теодорих, разгромив передовой полк новгородцев, решил, что также легко разобьет и всю новгородскую рать. Уверен, это плохо для него закончится!

Раздвинув еловый лапник, смотрю на стены Дерпта. Я уже видел их в прошлый раз, но зимой все смотрится по-другому. Замерзшая река, обледенелый склон, струйки дыма над печными трубами. Город выглядит спокойным, подтверждая мою теорию, что нападения здесь не ждут.

Оторвав взгляд от города, Калида повернулся ко мне.

— Посады возьмем без проблем, а вот с монастырем и старым городом придется повозиться. Стены высокие и гарнизон там есть. — Он еще подумал и добавил. — Ежели сходу не ворвемся, то боюсь не по зубам нам будет этот орешек.

Мне тоже уже не видится все таким легким, как еще день назад. Сейчас каменные стены города смотрятся грозными и неприступными.

Гоню от себя мрачные мысли и стараюсь мыслить позитивно.

«Если монастырь и цитадель не взять, то и штурм города не имеет особого смысла. Мы же не монголы, живой товар нас не интересует, а других богатств на посаде мы не найдем. Надо кровь из носу брать старый город и монастырь, там живут все зажиточные горожане, и там монастырская казна. Если этого не получится, то вся затея напрасна!»

Еще и еще всматриваюсь в городские стены, ища за что бы зацепиться. Самая низкая их часть со стороны реки. Там высокий, крутой берег и в высоте стены нет надобности. Именно там мы закидывали зажигательные снаряды в прошлый раз.

Отметив это, продолжаю размышлять.

«Едва мы войдем в пригород, тут же поднимется тревога. Посадский народ побежит к городским воротам, надеясь спастись за ними, но епископ, можно не сомневаться, тянуть не будет и ворота сразу же закроет. У него в старом городе сейчас сил немного. Может, сотня кнехтов, может, две, не больше! И все равно, если дело дойдет до штурма, то бойцов у меня поляжет немало. Такие потери никакая добыча не окупит! Значит, надо придумывать что-то другое!»

Что?! В голове лихорадочно закрутились разные мысли. На расстоянии мне как-то все виделось проще. Думал, подожжем город как в прошлый раз, они откроют ворота, и мы ворвемся вовнутрь, но теперь, глядя на заснеженную каменную твердыню, меня одолевают сомнения.

«Если действовать как в прошлый раз и забросить снаряды за стену, то большой пожар не устроим. Город каменный! Скорее всполошим всех, чем реальную угрозу создадим. Силенок у них сейчас маловато, не в пример прошлому разу, и они побоятся ворота открывать. Огонь потушат и будут утра ждать. Как рассветет, увидят моих стрелков на посаде и еще сильнее затворятся. Нужно придумать что-то такое, чтобы добраться до ворот, прежде чем их успеют закрыть!»

Поворачиваюсь к Калиде и вижу на его лице все те же сомнения. И тут меня пробивает.

«А чего я думаю-то! Надо их страхи использовать против них же самих. Устроить видимость штурма с одной стороны, а ударить с другой. Вот и вся недолга! Старые доброе хитрости никогда не приедаются».

Заметив блеснувшую в моих глазах решимость, Калида помрачнел.

— Коли про штурм думаешь, — он бросил на меня испытывающий взгляд, — то сразу скажу половину войска положим тут, это точно!

Усмехнувшись, отрицательно качаю головой.

— Не беспокойся! Никто твоих птенцов на убой гнать не собирается! Сделаем вот как! Подойдем ночью, втихую, а потом резко ударим по посаду со всех баллист и двумя колоннами двинемся к воротам старого города. Защитников у них мало, не больше двух сотен, и видя такой натиск, они все силы бросят на защиту южной стены. — Остановившись, показываю ему на восточную стену вдоль речного обрыва. — Ты же в это время атакуешь оттуда. Возьмешь любую роту по своему усмотрению и, пройдя вдоль реки, поднимешься к самой стене. Там она, как видишь, невысока! Так что, как только начнется заваруха и все кинутся на защиту ворот, вы взберетесь на стену и ударите гарнизону в тыл. Вслед за тобой пойдут еще три роты. Так что задавите кнехтов, как клопов.

Калида слушал молча, не перебивая, а как я закончил, поправил усы и добавил.

— Лестницы надо бы подготовить.

Принимаю его слова, как одобрение, и заканчиваю обсуждение.

— Так чего тогда ты стоишь?! Иди готовь! Лишнего времени у нас нет, сегодня ночью и начнем!

Одну колонну веду я, а вторую датчанин Хансен. Почему выбрал дана, а не того же Ваньку Соболя или Ратишу?! Да потому что у Эрика за плечами опыт, а мои ребята хоть и ротой уже командуют, но по сути еще пацаны совсем. А впереди ночной рукопашный бой на тесных улицах, это вам не по плацу бегать! Нет, я в своих парнях нисколько не сомневаюсь, они приказ выполнят и пойдут до конца, не щадя ни себя, ни других! И вот это-то меня и остановило. В ночном бою нужна и осторожность, и натиск, и чуйка особая, чтобы и задачу выполнить и лишних потерь не привезти. У Эрика такое есть, он же наемник со стажем, а у кнехтов лишние потери не приветствуются. Если у капитана в каждом бою трупы, то к нему в команду люди не пойдут.

У меня тоже опыта никакого, но за мной Куранбаса. Он и телохранитель и совет даст, если что, и рукопашного опыта у него через край.

На краю леса распрягли лошадей и дальше сани с баллистами потащили уже вручную. Беленого льна хватило лишь на двести маскхалатов, поэтому первыми пошли только две роты. Одна с Калидой по речному льду, а другая впряглась в сани с баллистами. Выкатили на позицию, шагах в пятидесяти от первых домов посада, и жахнули первым залпом.

Пробуждение горожан было, мягко говоря, не из приятных. Несколько крыш занялись сразу же, и ветерок погнал огонь на город.

Пара мгновений могильной тишины, а потом ночь разорвал заполошный крик.

Пожар! Горим!

Паника и крик с городских улиц нарастают, а мои расчеты один за другим спокойно докладывают о готовности. Даю отмашку, и еще один огненный град обрушился на крыши ближайших кварталов. Молнией вспыхнуло зарево, дунул порыв ветра, и вот теперь пламя взялось по-настоящему.

Вытаскиваю саблю и ору что есть мочи.

— За мной! На штурм!

Рванув с места, бегу по снегу, проваливаясь по щиколотку. Впереди в отсвете пламени мечущиеся тени. Вот и первые дома! Из горящего окна выскакивает ошалевший мужик и, увидев меня, замирает как вкопанный.

Сознание на автомате отмечает, что тот без оружия, и я, не сбавляя хода, рычу на него как зверь.

— Пшел отсюда, дурак!

Крик вернул ошалевшего мужика к жизни и тот зайцем сиганул куда-то в темноту.

«Ну и слава богу!» — Облегченно выдыхаю, радуясь, что не пришлось убивать безоружного.

В ушах стоит топот десятков ног, и он вселяет уверенность — рота бежит за мной, не останавливаясь и не обращая внимания на мечущихся горожан и соблазн прихватить что-нибудь из горящих домов. Значит, мой приказ на грабеж и добычу не отвлекаться, пока город не будет взят полностью, дошел-таки до каждого бойца.

Надрывно заголосил колокол на башне монастыря, и его тут же подхватили еще в нескольких местах. Этот набат звучит так, что непонятно куда он зовет, то ли к обороне, то ли спасаться, пока можно.

Начинаю задыхаться и перехожу на шаг. Торопится уже нет смысла, мы ворвались в город, шухер навели, и теперь надо гнать всю толпу к воротам. Там на стенах вряд ли разберутся в темноте, кто есть кто, и подумают, что все это несметные толпы захватчиков.

Замечаю впереди скопление людей и притормаживаю. Присмотревшись, различаю в разрывах дыма всадника, десяток кнехтов и с полсотни горожан.

Копья, топоры, и бешеный крик, пытающийся организовать толпу.

— Копейщики вперед, и плотнее, плотнее!

Поворачиваюсь к Куранбасе и киваю, мол давай!

Половец тут же раздает команды.

— Первый взвод на колено, стрелки на товсь!

Четыре шеренги идущего впереди штурмового взвода опускаются на колено, а следующие линии стрелков выстраиваются прямо за ними.

Слышу рев на немецком.

— Voraus, Brüder!

Грохот копыт по брусчатке и топот десятков ног! Сполох огня разрывает пелену дыма, прорисовывая плотную бегущую на нас массу людей. Разверзнутые в бешеном крике рты, выставленные острия копий, занесенные над головой топоры!

До них шагов двадцать не больше, и я машу рукой.

— Пли!

Две шеренги арбалетчиков стреляют разом, и шестнадцать болтов просто сносят первую линию врага.

Общий крик боли, переходящий в вой!

Отстрелявшиеся арбалетчики опускаются на колено, и стоящие за ними шеренги делают свой залп. Еще шестнадцать стрел врезаются в осатаневшую толпу!

Всадник летит с лошади в снег. Атака практически останавливается, а над головой у меня раздается крик Куранбасы.

— За мной!

Степная сабля вылетела из ножен, и половец, не оглядываясь, бросился вперед. Следом за ним, не подводя веру своего командира, сорвался взвод алебардщиков.

— Твеерь! — Разом взорвали ночь сотни луженых глоток.

Две стенки столкнулись друг с другом, и тяжелые лезвия алебард закрутились, как жернова чудовищного молоха. Укол, замах, удар!

Штурмовой взвод работает, как на плацу против соломенных чучел, и эта убойная слаженность приводит горожане в ужас. Тела валятся как снопы, и видно, что им не устоять. Их командир, как и десяток окольчуженных кнехтов полегли еще от арбалетных болтов, а остальные все пятятся и пятятся.

И вот уже над скученной толпой пронеся панический вопль.

— Lauft um Euer Leben!

Тут даже немецкого знать не надо, чтобы понять — нас бросили, спасайся кто может! Этот вопль стал последней каплей, сломавшей дух сопротивления, и горожане, бросая оружие, кинулись бежать.

Куранбаса рванулся было в вдогонку, но я остановил его. Не хватало еще угодить в засаду.

Горожане сбежали, а мы, не спеша, идем вслед за ними. Нас уже догнали основные силы, и примчался гонец от Эрика. Теперь у меня прояснилась вся картина. Я веду пять рот по главной улице, датчанин идет по соседней с таким же количеством. За нами пламя пожара и раздирающий ноздри запах гари, впереди темнота улиц и стелящийся дым. Где-то там предворотная площадь старого города.

Взвод стрелков идет впереди, шагах в ста, прощупывая обстановку. Вот он вдруг останавливается и начинает отходить. Подтягиваемся ближе, и теперь я вижу, что улицу перекрывает баррикада, и с нее по моим стрелкам летят арбалетные болты.

Прячась за домами, стрелки хаотично отвечают, но положение наше крайне невыгодно. Отсвет пожара за нашими спинами, и мы как на ладони, тогда как защитники баррикады в темноте.

Останавливаю колонну, и идущий следом Ванька Соболь тут же подскакивает ко мне.

— Дозволь, консул, я их оттуда выбью! Счас враз щиты сколотим и сметем этот заслон, только скажи!

«Вот о чем я и говорил, — мелькнула у меня мысль, пока я глядел на разгоряченное лицо ротного, — азарт берет верх над осторожностью».

— Не торопись. — Остужаю его пыл. — Вы туда полезете, а вам на голову горящая смола польется, а потом вдруг вылазка.

— Отобьемся! — Не сдается Ванька, и я жестко ставлю его на место.

— Остынь, я сказал! Отбиться может и отобьешься, а сколько своих бойцов положишь, подумал?!

Тот оторопело таращится на меня, а я подстегиваю его к рациональному действию.

— Наобум не полезем! Давайте лучше тащите сюда наши баллисты.

С полсотни стрелков кинулось в обратном направлении, для помощи расчетам «орудий», а мы оттянулись назад. Выйдя из зоны поражения арбалетчиков, народ бросился по соседним домам, снимая двери и сколачивая щиты из подручного материала.

Пока возились, подтянулись баллисты. Поставили их по три в две линии и, зарядив, выкатили на позицию. Тут уже засвистели вражеские стрелы, но расчет прикрыли импровизированными щитами и приблизились шагов на пятьдесят, чтобы ударить наверняка трехлитровыми снарядами.

Баллисты жахнули почти одновременно, и огромное столб пламени просто накрыл баррикаду. Заметались горящие силуэты, и жуткий крик разорвал ночной воздух.

С пару минут там творится настоящий ад, а потом пламя начинает стихать, и я командую.

— Вперед!

Десяток стрелков, подхватив длинное бревно, с разбегу ударили им в остатки баррикады и под взметнувшийся сноп искр опрокинули завал. Алебардщики, используя свое оружие как багры, полностью расчистили проход, и мы вышли на приворотную площадь.

Окинув взглядом открывшееся пространство, вижу, что противник оставил надежду задержать нас на улицах посада и затворился в старом городе. Ворота уже закрыты, а в бойницах мечутся факелы готовящихся к штурму защитников.

«Вот и хорошо! — Бормочу я про себя. — Вот и отлично!»

Повернувшись, нахожу взглядом Куранбасу.

— Выкатывай на ударную дистанцию баллисты. Дадим немцам прикурить!

Дернувшийся было половец недоуменно остановился.

— Чего дадим немцам?!

Машу на него рукой, мол не важно, давай действуй!

Недовольно буркнув, Куранбаса побежал к баллистам, и вскоре они уже выкатились на площадь.

Здесь снега почти нет, и народ впрягся по двадцать человек в каждые сани, толкая их по месиву из снежной грязи и песка.

Прикинув на взгляд расстояние в сотню шагов, я показал.

— Сюда!

Слишком близко мне не нужно. У меня нет задачи поджечь старый город и монастырь, мне надо только оттянуть на себя всех защитников.

Баллисты выстроены в линию, и я командую.

— Стрелять беглым, по готовности!

Роты строятся позади баллист, вне зоны досягаемости стрелков из крепости, а с соседней улицы уже показался передовой отряд из колонны Эрика.

Через минуту он сам уже рядом и докладывает, что прошли почти как по маслу.

— Так кое-где пришлось повозиться, слегка!

Дан растянулся в довольной усмешке, но я вижу порванные кольца кольчуги на плече и хмурюсь.

— А это что? — Показываю на свежую, не запекшуюся кровь.

Эрик что-то объясняет, уверяя что это ерунда, царапина, но я-то вижу, что это не так, и поворачиваюсь к Куранбасе.

— Иргиль где?!

Половец разводит руками.

— Ее возок и сани с этим, как его… — Он чертыхнулся по-своему, но все-таки вспомнил новое слово. — С лазаретом! У входа на посад, они с охраной! Как ты и приказывал, ждут команды.

Подтверждающе киваю, мол да, было такое, и приказываю.

— Пошли людей за ними, а пока подъедут, пусть дом какой-нибудь подготовят и всех раненых туда, а Иргиль уж сама решит, что и с кем делать.

Перевожу взгляд на Эрика и втолковываю уже ему.

— А ты что стоишь! Сдай командование командиру первой роты и дуй к Иргиль. Пока она рану не осмотрит, даже не вздумай возвращаться!

Эрик пытается возразить, но я награждаю его таким взглядом, что тот, поникнув, рапортует «есть» и уходит.

На снегу, где он только что стоял осталось красное пятно, и я крою его в сердцах.

— Тоже мне берсерк! Сейчас царапина, а потом заражение крови и будешь ты, брат Эрик, в своей Валгалле мед с Одином пить!

Почти тысяча бойцов выстроились поротно на краю площади, а баллисты методично отправляют один снаряд за другим за стены. Теперь пламя уже внутри старого города, и мне хорошо видно, что творится на стенах.

Пытаюсь пересчитать по темным силуэтам и торчащим копьям, сколько на стенах бойцов. Сделать это не просто, и результат весьма приблизительный, но по самой минимальной прикидке не меньше сотни.

«Значит, весь периметр они точно не охраняют!» — Делаю такой вывод и приказываю бить в барабан.

Только что примчался гонец от Калиды и принес всего три слова.

«Я на стене!»

«Значит, и нам пора!» — Подумав, обвожу взглядом лица собравшихся вокруг меня ротных.

— Начинайте движение, но не торопясь! Только чтобы сковать внимание защитников. В первой линии штурмовые роты, стрелки позади держат под прицелом бойницы. Пусть болты не жалеют и не дают им высунуться. Ждем, когда Калида откроет нам ворота.

Ротные разбежалась к своим, и через минуту под рокот барабанов шеренги алебардщиков сделали первый шаг.

Внимательно слежу за стеной и вижу начавшуюся там суету. Стрелки перестали следить за площадью и начали нещадно палить куда-то вовнутрь, да и народу на стене явно поубавилось.

«Ясно! — Делаю резонный вывод. — Наши наступают им на пятки!»

Я выделил Калиде четыре роты, это без малого четыреста бойцов. По моим подсчетам в два раза больше, чем есть сейчас защитников крепости. Раз бой идет уже внутри, значит, восточная стена захвачена и подкрепления идут на помочь штурмовому отряду.

Еще один взгляд на стену. Створки ворот по-прежнему неподвижны, но рота Соболя уже пошла на штурм. Бойцы поползли по приставленным к стене лестницам, а стрелки выцеливают любое движение наверху.

Вслед за Ванькой не утерпел и Ерш, он тоже повел своих парней на штурм.

Выругавшись и пообещав выпороть обоих, слежу за лезущими наверх бойцами. Вот один упал, второй, но в общей массе движение вверх налицо.

Теперь уже все роты рванулись на штурм. Лестниц не хватает, и под стеной скопилось слишком много народу.

Я сжимаю кулаки и крою матюками всех своих командиров. Если сейчас у защитников крепости найдутся резервы, то на головы моих бойцов посыпятся камни и польется смола. Защищать свои крепости немцы умеют, в этом я не сомневаюсь.

К счастью для меня, оборона города выдохлась. Силы слишком неравны. Нас в пять раз больше, и я вижу Ваньку уже на стене. Увернувшись от удара копья, он прыгает вниз, на промахнувшегося защитника. Его силуэт пропадает за зубцами бойницы, но следом за ним на парапет стены уже взбирается следующий.

Душераздирающий скрип заставляет меня вздрогнуть, и взгляд моментально перескакивает на ворота. Так и есть, тяжелые окованные металлом створки начали медленно раскрываться. В появившуюся щель, не дожидаясь полного открытия, устремляется первый взвод алебардщиков, и это значит все! Я могу спокойно выдохнуть, город Дерпт взят на щит!

В каменном коридоре гулко отдаются шаги. Неверное, пламя факелов превращает тени идущих в размазанные силуэты жутких чудовищ.

Я слышу каждый свой шаг и шаги идущих по бокам Калиды и Куранбасы. Старый город взят, там внизу мои стрелки обшаривают каждый дом и стаскивают всю добычу на площадь. Монастырь тоже взят, всех монахов согнали в зал главной кирхи, а мы сейчас идем к покоям епископа.

У резной дубовой двери два охранника, их руки на рукоятях мечей, а в глазах страх. Калида вытаскивает клинок, но я останавливаю его и обращаюсь к кнехтам.

— Вашему господину ничего не угрожает! За него заплатят выкуп, и я его отпущу, а вот вашу жизнь вам никто не вернет. — Мой немецкий хорош, и я вижу, что каждое мое слово доходит до стражников. — Подумайте, стоит ли умирать, если все равно вы ничего сделать не можете. — Обернувшись, я показываю рукой на десяток алебардщиков за моей спиной. — Оружие на пол, и я обещаю сохранить вам жизнь!

Несколько мгновений тишины, и первый клинок, звякнув, упал на каменные плиты. Второй охранник, затравленно зыркнув по сторонам, тоже бросил свой меч на пол.

— Вот и отлично! — Я улыбнулся Калиде. — Проводи господ к остальным пленным.

Стражников увели, а я подошел к двери и толкнул ее от себя. Заскрипев, она поддалась, и в полумраке большой комнаты я увидел человека, стоящего на коленях перед распятием.

Усмехнувшись, делаю шаг вовнутрь.

— Да не поможет Он тому, кто нарушил заповедь Его! Не возжелай добра ближнего своего, завещал Иисус последователям своим.

Вздрогнув, человек обернулся и, увидев меня, вскочил на ноги. Пятясь задом, он уперся спиной в алтарь и начал быстро креститься.

Положив ладонь на рукоять меча, останавливаю его горячечный шепот.

— И не надейся, я не пропаду, и молитва тебе не поможет! Раньше надо было думать, гер епископ, когда ты людей моих обижал и в темницу кидал, а теперь уже поздно. Пришла пора платить по счетам!

Епископ Герман вновь вздрогнул, и в его глазах вспыхнуло отчаяние, перемешанное с ужасом.

— Я не боюсь тебя, варвар! — Он аж напрягся, чтобы голос его не дрогнул. — Мой бог защитит меня!

Его петушиная бравада заставила меня улыбнуться.

— Я ж разве против! Пусть защищает! — Я подошел к епископу и, взяв того за шиворот, довольно бесцеремонно толкнул к двери. — Я всецело за! Так что хватит трястись и давай двигай к выходу! Ты мне пока живой нужен, я собираюсь получить за тебя хороший выкуп.

Сидя на камне, жмурюсь на яркое весеннее солнце. Настоящее тепло пришло только сейчас в середине мая, и приятно вот так просто посидеть и понежиться под ласковыми лучами. Кобыла Луна щиплет траву рядом, а два конных стрелка чуть поодаль крутят головами и стерегут покой и безопасность своего консула.

Смешно, но это так! Калида и Куранбаса оба в делах, гоняют на плацу новое пополнение, но одного меня не отпускают. Пристали как два банных листа, пусть будут при тебе, мало ли что! Ругаться с ними себе дороже, все нервы истрепишь, а их все равно не переубедишь.

Согласился, и теперь два стрелка Малый и Бурай таскаются за мной повсюду, как привязанные. С одной стороны, глупость, конечно, а с другой… Врагов у меня прибавилось!

Тогда в апреле после того, как взяли Дерпт, мои бойцы подчистили город конкретно. Забрали все, что можно было увезти. В этом времени любая вещь, любая тряпка уже ценность, не говоря уж про железо, серебро и прочие металлы. Ну и, естественно, люди! Я хоть и не монгол, но удержаться не смог. Вместе с добычей увели в Тверь и нужных мне мастеров. Девятнадцать каменщиков, пятерых кузнецов, столько же суконщиков и кожемяк. Забрали вместе с семьями, детьми и добром. Вроде бы и неволя, но если по-другому взглянуть, то я этих людей от голодной смерти спас. После разгрома оставаться в Дерпте и сдохнуть с голодухи было равносильно.

Через дней десять подошли передовые разъезды новгородцев и были крайне удивлены, увидев нас в городе. После победы на Чудском озере они считали, что вся добыча в восточной Эстляндии теперь принадлежит им. Сам Александр видимо тоже так считал и нам вовсе не обрадовался. Потребовал передать ему епископа Дерптского, треть с добычи, что мы с города взяли, и всех прочих знатных людей, что мы с собой увели. Я, конечно, отказал. Спокойно так и рассудительно говорю ему.

— Ты же знаешь, у меня на Твери свой князь есть. Твой родной брат Ярослав Ярославич, ему и долю с меня брать и судьбу пленных решать.

Брови Александровы нахмурились, желваки на скулах заходили, и в тот момент я понял три вещи. Я молодец, что юного князя на Твери удержал — раз, что бригада в полной боевой готовности у меня за спиной стоит — два, и что с сего дня нажил я себе еще одного смертельного врага — это три.

Да уж не любят Рюриковичи, когда им перечат, а уж Александр тем более. Будь у него сил побольше, может и не стерпел бы такого унижения. Ему князю Новгородскому отказывает какой-то бывший наместник, прыщ безродный, посмевший ту добычу, что по праву ему должна была достаться, себе забрать. К счастью, он и я понимали, что новгородцы в нашу распрю не полезут, а одной дружины княжеской для расправы маловато будет.

В общем расстались нехорошо, и Александр обиду на меня крепко затаил, так что может советники мои и правы с охраной-то. Тем более, что и в самой Твери найдется немало желающих воткнуть нож мне в спину.

Потянувшись, встаю и киваю охранникам, пошли мол. Посидеть на солнышке хорошо, но не за этим я сюда приехал.

Спускаюсь по пологому склону к берегу Волги. Луна послушно шагает за мной сама, парни ведут своих коней в поводу. Идем к самому берегу, где основана новая или, правильнее будет сказать, первая речная верфь.

Проблема и затратность нынешнего движения по рекам заключается в том, что на тяжелых, маловместительных судах еще худо-бедно можно спускаться вниз по течению, а вот вверх уж никак. Против течение на веслах такое корыто никак не выгребет. Путь только односторонний, как говорится, из варяг в греки, и никак не наоборот. То есть прошли по Волге или по Днепру с севера на юг, товар распродали, а обратно уже пешочком. Кораблики же хорошо, если продать удастся, а нет, так и просто придется бросить. Вот и получается, уж больно накладно. В стоимость товара еще и затраты на корабль приходится закладывать.

Поэтому, будучи в Новгороде, я нанял артель корабелов-плотников. Сразу я им ничего рассказывать не стал, а вот когда по весне они пришли в Тверь, я им и показал свой чертеж. Поначалу мужики расстроились, мол мы такого никогда не строили, что за хрень и все прочее. Мол отказываемся, плати отступного, и мы домой возвертаемся.

Я, естественно, на такую ерунду не купился. Жестко им так и ответил. Мол никакого отступного. Вы подрядились строить корабль? Подрядились! Какой он будет, вы обговаривали? Нет! Так чего сейчас морды воротите?! Уйдете, денег вам не будет и молву пущу о вас худую, что слово свое не держите. А построите то, что прошу, будет вам премия. Останетесь довольны!

Мужики подумали-подумали и взялись за дело, тем более что у меня инструмент, коего они не видывали никогда. Циркулярка, рубанок, пила ручная, стамески! До сего дня народ с одним топором все строил, а тут такое богатство. В общем через неделю не оттащить мужиков от работы. Они тут на верфи и работают от рассвета до заката и едят и спят тут же. В общем строят.

А закладываю я кораблик по нынешним меркам не простой, а такой, чтобы на веслах можно было не только вниз по реке спускаться, но и вверх, против течения, идти. Да ни час, ни день, а так, чтобы от Нижнего Новгорода подняться без труда можно было бы.

Затея моя проста, и в двадцать первом веке никого катамараном не удивить, но здесь совсем другое дело. Мастерам моим кажется чудно, что два корабля я зачем-то пытаюсь соединить, вместо того чтобы как все по одному их использовать.

Подхожу, здороваюсь со всеми и отдельно со старшиной артели.

— Будь здрав, Иван Еремеич!

Тот кланяется мне в пояс, проявление уважения в этом времени обязательно и непреложно.

После положенных церемоний обращаюсь уже попроще.

— Ну показывай, Еремеич, чего спроворили.

Мастер ведет меня к уже собранным шпангоутам будущего судна. Длинная, почти в двадцать пять шагов, узкая конструкция напоминает скелет вымершего динозавра.

— Все, как ты указывал, — Еремеич тычет пальцем в каждую деталь. — днище плоское, борта чуть расходятся к верху, корма прямая. Все так?!

Смотрю на остов корабля и в целом доволен. Выглядит неказисто, эдакий набор длинного ящика. Никаких тебе элегантных обводов, всюду прямые углы и лишь к носу днище поднимается, создавая глиссирующую поверхность. Все абсолютно функционально, как я и хотел. К тому же конструкция максимально облегчена, что для меня крайне важно. Минимум бронзовых гвоздей, в основном использованы деревянные пины, в этом-то новгородские корабелы непревзойденные мастера.

Вылезаю из-под шпангоута, а Иван Еремеич осуждающе качает головой.

— Построить-то мы тебе это чудо построим, вот только невдомек мне, как ты на нем ходить-то будешь? Киля нет, днище плоское, корма словно топором обрублена, он же управляться совсем не будет!

Поднимаю взгляд на мастера и усмехаюсь.

— Ты построй, а дальше мое дело! В умелых руках и кривая телега колесница.

Еремеич на мой настрой не ведется и продолжает хмуриться.

— Не знаю прям! Инструмент у тебя отличный, и видно, что человек ты не глупый, а вот что в голове у тебя не пойму!

«Главное, я понимаю!» — Отвечаю про себя и просто отмахиваюсь, мол не бери в голову.

Да, с плоским дном судно управляется хуже, но зато водоизмещение увеличивается на ту же осадку. А то, что корма прямая, так по той же причине. Длина судна меньше, а грузоподъёмность больше, да и не рулевое весло я собираюсь использовать, а полноценный руль с баллером и румпелем.

Я уже все посчитал. Такой коробок в двадцать пять метров длины с осадкой в полметра и средней шириной в полтора сможет взять восемнадцать тонн груза, а два таких соединенных одной палубой соответственно тридцать шесть. Заминусуем вес самого судна и получим тот груз, что я смогу на нем перевезти. Немного! Отсюда и желание сделать кораблик как можно легче.

Еще одно нововведение — это длинное весло, жесткая уключина и двигающееся по рельсу сидение гребца, как на академических байдарках. В этом случае в гребок вкладывается не только сила рук и спины, но и толчок ног, а мощь рывка вырастает многократно. Один только минус — каждый гребец занимает не меньше полутора метров длины судна, поэтому я и хочу сделать борт максимально прямым, без всяких сужений ни с носа, ни с кормы.

От одного каркаса переходим ко второму, и осмотрев досконально каждую деталь, я даю добро.

— Все правильно сделали, можете обшивать.

С этим тоже вышла размолвка. В Новгороде ладьи обшивают внахлёст, а я указал, чтобы шили доска к доске, как ганзейцы свои когги делают. Мастера опять пошли в отказ, мол так никто на Руси не строит, течь будет со всех щелей, а им потом краснеть…

В общем достали они меня крепко, и я уже начал понимать, почему Великие князья так не любят Новгородскую вольницу. От разговоров уши вянут!

Сильно захотелось тогда рявкнуть, чтобы заткнулись и делали то, что велят, но сдержался. Обидятся ведь и уйдут, а других мастеров у меня нет. Пришлось объяснять, что, да, внахлест крепость выше, но и судно в полтора раза тяжелее. А чем тяжелее сам корабль, тем меньше полезного груза он везет.

Рисовал на песке и терпеливо втолковывал.

— Ныне строим из сухого леса, потом все щели забьем пропитанной смолой паклей и на воду спустим. Дерево намокнет и, распухнув, все щели закроет. Водотечности точно не будет.

Мастера народ понятливый, правоту мою все же приняли, и сейчас на мои слова Еремеич не стал вступать в очередные прения, а просто кивнул.

— Сделаем! Все как ты хочешь, доска к доске.

— Отлично! — Пожав руку мастеру, я двинулся к своей кобыле.

Вскочив в седло, поворачиваюсь к провожающему меня Еремеичу.

— Через неделю заеду, посмотрю, как дела у вас идут.

Сказав, трогаю кобылу, и охранники пристраиваются следом. Сходу пускаю Луну галопом. Тороплюсь, потому что надо еще успеть переодеться. Сегодня я принимаю неофициальную делегацию от ливонского ландмейстера. Без сомнений, посредники приехали поговорить о выкупе за епископа Германа.

До меня уже дошли слухи, что Александр и Новгород заключили мир с ливонцами. Дерпт и все земли в Эстляндии немцам вернули. И правильно сделали! Все равно не удержать, а так хоть срубили деньжат с супостатов. Оставался только один нерешенный вопрос — это мой пленник.

В том памятном споре с Александром я хоть и сослался на князя Тверского, но всем ведь понятно, епископа Германа взял я и цену за него просить тоже я буду. В Риге видать это понимают, и в ситуации разбираются, раз прежде чем официальное посольство в Тверь слать, приехали со мной о цене договариваться.

Прибыли гости еще вчера. Всех разместили в гостевом доме у меня в Заволжском, но тайны из их приезда я не делал. В тот же день отправился в Тверь и князю все объяснил. Знаю, если я не расскажу, так другие обязательно донесут, да еще наплетут невесть чего.

Ярослав особо вдаваться не стал, пацану в тринадцать лет такие дела не интересны. В политических и денежных опросах он пока мне доверяет, и я это очень ценю. У нас с юным князем свой негласный договор. Я обещал сделать его великим, и он ждет. Тут главное не разочаровать парня, а пока искра не угасла, он мне верит, несмотря на ежедневые наговоры и козни его ближних бояр.

Подойдя к окну, смотрю на внутренний двор, там укладывают брусчатку. Грязища замучила! Как весна или осень, так не пройти. Плывешь, как корабль, по щиколотку в грязи.

Этой весной я привел с Дерпта четырех каменщиков и открыл каменоломню. Со всей округи тащат теперь к ним валуны, они их колют, чуть гранят и выкладывают мостовую. Начали вот с моего двора, но в этом я вижу инициативу старосты.

«А с другой стороны, — усмехаюсь, понимая, что таким образом Ярема решил угодить мне, — на ком еще испытывать эти новомодные штучки, как не на их изобретателе».

Слышу за спиной скрип двери и голос Куранбасы.

— Привели немцев, пускать что ли?!

Оборачиваюсь и, встретив взгляд половца, подтверждаю.

— Веди!

Я уже переоделся и готов к встрече. На мне мягкие замшевые сапоги, длинная льняная рубаха с широким поясом и расшитый кафтан без пуговиц и рукавов.

Сажусь за стол и, закинув ногу на ногу, жду «дорогих» гостей. Вот заскрипела, распахиваясь, дверь, и Куранбаса вошел уже по-деловому официально.

— Позволишь?!

Разрешающе киваю, и тот, отойдя в сторону, пропускает послов. Обоих я хорошо помню. Они приезжали в первый год моего здешнего пребывания на зимнюю ярмарку, когда мы с новгородцами бодались за цену на хлеб.

Силюсь вспомнить их имена, но тут же бросаю это бесполезное занятие, потому что они начинают по очереди представляться.

Высокий скуластый немец с длинными немытыми волосами склонился в поклоне.

— Полномочный представитель Тевтонского ордена в Ревеле Винрих фон Босвейл!

Второй невысокий и круглый с лысиной в полбашки тоже согнулся в поясе.

— Представитель Ганзейского союза в Риге Ганс Виттенберг!

Чуть улыбаюсь и, поведя рукой, предлагаю гостям сесть.

— Прошу вас, господа, присаживайтесь! Сегодня неофициальный прием, так что чувствуйте себя, как дома.

Подаю знак, и Куранбаса впускает служку с подносом. Там три серебряных кубка и бутыль с моей фирменной настойкой.

Слуга ставит все на стол и наливает по полной.

— Прошу вас, господа! — Я гостеприимно предлагаю всем выпить. — За успех наших переговоров!

Настойка градусов сорок, и к моему удовольствию, сделав изрядный глоток, гости сильно меняются в лице.

— Что это! — Тощий чуть не выплюнул все обратно. — Вы отравить нас хотите?!

— Помилуйте! Зачем мне это! — Я по-прежнему держу милейшую улыбку. — Вы не пугайтесь и не переживайте, все с вами будет хорошо! Просто подождите немного, и уверяю, вам понравится!

Через минуту вижу, как лица моих гостей порозовели и глазки заблестели, особенно у коротышки.

«Видать, малый выпить не промах!» — Делаю я такой вывод и предлагаю гостям начать разговор.

— Итак, господа, я вас слушаю! — Откинувшись на спинку кресла, обвожу их взглядом.

Начал представитель ордена.

— Глава Святейшего престола, папа Иннокентий IV, как и магистр Тевтонского ордена Конрад Тюрингский, сильно опечалены тем несчастием, что приключилось с братом нашим епископом Германом. Они послали нас с господином Виттенбергом, чтобы помочь вызволить его святейшество из нынешнего бедственного положения.

Он замолчал и уставился на меня с видом, подразумевающим вопрос — каковы ваши требования.

У меня на эту сделку большие планы, поэтому начинаю, можно сказать, с шоковой терапии.

— Итак, если я вас правильно понял, вы хотите, чтобы я назвал сумму?

Храня на лице холодную надменность, гости едва заметно кивнули, а я специально четко и громко произнес.

— Десять тысяч тверских гривен!

— Что! — Оба немца едва не подскочили на месте, и коротышка возмущенно возопил.

— Да вы в своем уме?! За Ричарда Львиное Сердце заплатили меньше!

Бросаю на него жесткий взгляд, мол не забывайся, и тот сразу меняет тон.

— Я прошу прощения, но вы же понимаете, что цифра огромна и для Ордена неподъемна.

На это я развожу руками.

— Что ж, значит, преподобный Герман Буксгевден закончит свои дни в тюрьме, и весь мир узнает о том, как святой престол и Тевтонский орден ценят своих прелатов.

Все еще не веря услышанному, послы лихорадочно обдумывают, чтобы предпринять, а я продолжаю издеваться.

— А ведь господин епископ сражался за веру на границе католического мира! Разве он не заслуживает немножечко щедрости от власть предержащих?!

Первым пришел в себя ганзеец. Почувствовав иронию в моем голосе, он понял, что им предлагают поторговаться.

Его круглое лицо изобразило умильную улыбку.

— Есть ли у нас какие-либо варианты, чтобы снизить сумму?

Несколько долгих секунд изображаю глубокую задумчивость, а потом выдаю.

— Ну я же не изверг какой, чтобы мучить уважаемого человека! Вот если бы, к примеру, Ливонское ландмейстерство разрешило купцам моего товарищества беспошлинный проезд в Ревель через земли Ордена и Дерптского епископства, тогда возможно цена могла бы быть другой.

Рыцарь фон Босвейл сразу категорически мотнул головой, но Виттенберг аккуратно придержал того за руку и впился в меня взглядом.

— На сколько?

«Торгаш, есть торгаш!» — Усмехаюсь про себя и бросаю «пробный шар».

— Ну, скажем вдвое!

Почувствовав жилу, ганзеец тут же переходит в атаку.

— Втрое!

С улыбкой отрицательно качаю указательным пальцем.

— Не так! Сначала вы привезете мне согласие ваших хозяев, а потом мы уже обсудим скидку. Без этого наш разговор не имеет смысла.

Подкрутив фитиль лампы, добавляю света и разворачиваю свиток. С первого же взгляда отмечаю. Личная печать Турслана Хаши, но почерк Фарса аль Хорезми. Значит, мысли хозяина излагал на бумаге его верный слуга.

Читаю, но пока ничего интересного. Все, что он мне пишет, я и так знаю. Батый возвращается из похода на Венгрию и собирается основать новую столицу улуса Джучи на Волге. Про смерть Великого хана Угедея ни слова, про грядущий всемонгольский курултай и избрание нового хана тоже.

«Считает, что высшие монгольские разборки не моего ума дела!» — Губы невольно кривятся в усмешке. — «Ладно! Тогда чего же вы, господин хороший, от меня-то хотите?!»

Как обычно, у хорезмийца самая суть в последней строчке, как бы между делом.

Этой зимой Батый призовет всех властителей Русского улуса к себе в Золотой Сарай и самолично будет выдавать ярлыки на княжение. Малолетний князь твой пусть едет, не мешай ему, а ты оставайся в Твери. В Орду не ходи!

Другой бы кто подумал, что всемогущий нойон заботится о своем друге, предупреждая его об опасности, но не я. Мне хитрожопая натура Турслана хорошо знакома. Его больше беспокоит собственная шкура, а что если в Сарае меня возьмут за задницу и всплывет история моего назначения ханским баскаком. С должности-то пока меня никто не снимал!

В голову начинают закрадываться тревожные мысли.

«Батый вернулся, и сейчас монголы возьмутся за Русь всерьез. Или нет?! Или у меня еще есть время?! По-настоящему, полностью и бесповоротно, Русь признает себя вассалом Золотой Орды лишь в 1251 году, и теоретически у меня в запасе есть еще восемь лет. Вопрос только в том, как бы потратить их с пользой, а не сгинуть бесславно раньше времени».

Подумав, прихожу к выводу, что Турслан абсолютно прав. Мне в Орде делать нечего, да и, если честно, не очень-то и хотелось. Ползать на коленях по коврам и целовать ханскую туфлю! Нет уж, благодарю покорно! Пусть Ярослав через это испытание пройдет, глядишь, злее будет!

Эта мысль заставляет меня улыбнуться и посочувствовать юному князю, который ещё не знает о грядущих напастях. Едва подумал о князе, как в дверь буквально вломился Куранбаса.

— Прости, консул! — Он поднял виноватый взгляд. — Князь зовет тебя срочно!

«Опля! — Молнией промелькнула тревога. — Что-то случилось! И если я даже не догадываюсь что, значит, новость из ряда вон плохая. Хотя бы потому, что я никак ее не ждал!»

Поднимаюсь, не торопясь накидываю камзол, а в голове все крутится и крутится. Какая-такая новость могла пройти мимо меня напрямую к Ярославу? Получается, что только что-то семейное.

Лишь гонец от кого-то из великокняжеской родни мог миновать мою канцелярию и отправиться прямиком в княжий терем.

Еще один взгляд на Куранбасу, и понимаю, что спрашивать того бесполезно, он сам ничего не знает.

«Ладно, — отметаю ненужные треволнения, — нечего гадать, упремся — разберемся!»

К счастью, сегодня я ночую в Твери, и мне не придется переправляться через Волгу. Это значительно облегчает дело. Просто открываю дверь дома, перехожу площадь и, кивнув страже у входа, иду в кремль. Сейчас конец августа, и ночь еще не такая темная, какой будет через месяц, но все-равно мысль о том, что надо бы наладить городское освещение, у меня появляется.

«Хотя бы центральную площадь и кремль. — Прикидываю, крутя в полумраке головой. — Чтобы и лоб себе в темноте не расшибить, и нарядной важности городу добавить».

Оставляю свою охрану болтать со стражей у крыльца княжьего терема, а сам прохожу вовнутрь.

Здесь уже суетится боярин Малой.

— Ну, наконец-то, заждались тебя уже!

Он чуть ли не подхватывает меня под руки и тащит к княжеской горнице. Я не сопротивляюсь, но позволяю себе выразить недовольство.

— Да что случилось то, скажет мне кто-нибудь, наконец!

Не останавливаясь, боярин зыркает на меня недоверчивым взглядом.

— Ты что не слышал?! Татары!

Теперь, наверное, у меня в глазах недоверие.

«Какие татары?! В этом году я точно знаю, никаких набегов на Тверь не было! — Тут же сам притормаживаю свою уверенность. — Хотя чем черт не шутит! Тверь в летописях не занимает центрального места, могли чего и пропустить».

Делится своими соображениями я не собираюсь, да это и не требуется. Малой уже распахнул двери, и мы входим в горницу. Большой, стоящий на столе подсвечник с десятком свечей освещает лица пятерых человек.

У торца стола стоит взволнованный Ярослав, а за столом, понурив головы, сидят четверо. Тысяцкий Лугота, Акинфий Ворон, Якун и еще один, крупный животастый мужик, мне не знакомый. В отличие от всех остальных, его одежда в пыли, видно, что он только что с дороги.

Увидев меня, Ярослав обрадовался.

— А, консул! Проходи! — Тут же, обернувшись, он обратился к незнакомцу. — Бажен Волчич, не обессудь, повтори то, что ты нам только что рассказал.

Бросив на меня оценивающий взгляд, гость начал нехотя говорить.

— Князь наш Михаил Ярославич послал мя к брату своему Ярославу, дабы помощи испросить.

Он сделал паузу и утер со лба пот.

— Идут татары на нас! Тысячи две, а может три!

Я с молчаливого позволения князя подошел к столу и присел. Вопросов не задаю, жду, пока медлительный боярин сам все расскажет.

Тот же, вздохнув, продолжил.

— Ордынцы набегом прошли Рязань и Коломну. Городов не брали, но все разорили и пожгли вокруг. Ведет их какой-то Сахыр Менгу. Кто он и каких кровей неведомо, но коли дойдет до Москвы, то большой беды не миновать. — Он скрежетнул зубами. — Счас же самая страда! Урожай убирать, а тут такое. Все ж пожгут да вытопчут, а тоды что?! Голод! — Он эмоционально махнул рукой. — А что сеять будем на будущую весну?!

Я с интересом рассматриваю гостя, но по-настоящему меня пока волнует всего два вопроса. Первый, что это за Сахыр Менгу такой. По своей воле он в набеге или с позволения Батыя. А второй, почему москвичи обратились за помощью к нам, а не во Владимир. Почему Михаил послал гонцов к меньшому брату, а не ко отцу, или к Александру.

На первый вопрос мне, понятное дело, никто ответа не даст, а вот со вторым я хочу разобраться. Поэтому спрашиваю без обиняков.

— Если вам нужна военная помощь, то почему вы здесь, а не во Владимире?

Московский боярин насупился и, тяжело засопев, все же ответил.

— Михаил Ярославич не хочет слать гонцов к отцу, потому что знает его ответ. Великий князь супротив поганых не пойдет. У него с ихним ханом договор, и он сыну строго-настрого указал. Ежели набегом случайным какая орда нагрянет, так садись в осаду и жди коды уберутся восвояси, а потом жалобу на грабителей царю их Бытыги подадим.

Поднимаю вопросительный взгляд.

— Ну так чего ж не садитесь? Почему Михаил отца не слушает и воевать с монголами собрался?

— Да не монголы то! — Гость нервно рубанул рукой. — Степняки, да, а там поди разбери! Но беженцы с Рязани сказывали, что не монголы то. Они уж натерпелись лиха от поганых и разбираться научились.

Тут, не вытерпев, вмешался Ярослав.

— Так чего брат хочет-то от меня?

Насупившись, Бажен Волчич бросил взгляд на князя.

— Помощи! Ежели татарву на подступах встретить и на землю московскую не пустить, то и урожай целым останется и людей от полона сбережем.

Выслушав страстную речь боярина, Ярослав перевел взгляд на меня, мол что скажешь?

У меня в голове еще полно сомнений. Подставлять юного князя перед ханом, как-раз накануне его поездки в Орду, нехорошо, но, с другой стороны, я точно знаю, что ничего плохого с Ярославом не случится и жить он будет долго.

«Скорее всего, этот набег чья-то самостоятельная инициатива, а не указания Батыя. — Подумав, останавливаюсь на таком выводе. — Сейчас, когда монгольское войско возвращается из Европы, неудивительно, что особо прытким хочется еще чего-нибудь урвать напоследок».

Ударить по рукам обнаглевших степных разбойников — идея заманчивая. Одним разом показать, что тут им не Рязанщина и не Черниговщина, тут есть сила, способная дать укорот любителям легкой поживы.

«Боярин говорит, у ордынцев две-три тысячи! — Быстро прикидываю варианты. — Если совсем зеленых оставить дома, а взять только „старослужащих“, то это уже три бригады. Плюс две сотни детей боярских Якун поднимет, у Ярослава еще полсотни дружинников, да с Москвы бойцов триста-четыреста, думаю, наберется. При таком раскладе можно и потягаться!»

В душе уже загорелось нетерпение, но я сдерживаю себя. Если уж и лезть в эту заваруху, то выжать из нее надо по максимуму.

«Коли мы потащимся в такую даль помогать москвичам, — решаю я в одночасье, — то хорошо бы под это дело втянуть Москву в мой союз городов. Глядишь, тогда и сдвинется процесс с мертвой точки, а то и со Старицей и с Ржевом дальше разговоров пока дело не сдвинулось».

Князь все еще ждет моего ответа, и не торопясь, я начинаю издалека.

— Помочь Москве можно, но мне вот хочется спросить боярина. — Нацеливаюсь на круглое, заросшее бородой лицо Волчича. — Это как будет? Разовая помощь или мы завсегда друг за друга стоять будем?

Гость, не задумываясь, грохнул кулаком по столу.

— На доброе дело мы привычны добром отвечать. Москва про свои долги никогда не забывает! Будет у Твери беда, так Москва без раздумий на помощь придет.

Удовлетворенно кивнув, я все же скептически замечаю.

— Слова — это хорошо, но мы же люди деловые и знаем — слова к делу не пришьешь.

Взгляд московского боярина заметался с меня на юного князя и обратно.

— Не пойму я, куда вы клоните? Ежели князь слово свое дает… Вам что того недостаточно?!

Ежели бы мы с ним с глазу на глаз вели беседу, то я, не задумываясь, ответил бы «нет», а вот в обществе Ярослава и боярства великородного такой ответ был бы большой ошибкой. Поэтому отрабатываю чуть назад.

— Слово княжеское дорогого стоит, но хотелось бы, чтобы и народ, и боярство московское тоже свое слово сказали.

Боярин стрельнул в меня прищуренным взглядом.

— Так придешь на Москву и спросишь, а мы…

Не дав договорить, Ярослав запальчиво прервал гостя.

— Не ко времени ты, консул, этот разговор затеял! Я брату своему верю и слова его мне достаточно. Ты мне лучше скажи, сможем ли мы ворога одолеть али нет?!

Окидываю взглядом всех собравшихся и понимаю, что разговор о союзе городов надо вести не в этой компании.

«Ладно, — сходу перестраиваюсь, — отложим до лучших времен!»

В направленном на меня взгляде юного князя горит такая надежда, что мне понятно, скажи я сейчас нет, не сможем, и он мне этого никогда не простит. К счастью, желания наши совпадают, и я оправдываю его ожидание.

— Сможем, княже! Ежели все вместе и с умом, то непременно одолеем.

Ярослав с облегчением откидывается на спинку кресла, но тут неожиданно подает голос Ворон.

— Я вот слушаю вас и не пойму… — Его колючий взгляд перескочил с меня на москвича. — Вы хоть сознаете, что сейчас против воли Великого князя смуту затеваете. Ведь Ярослав Всеволодович ясно же всем указал. Монгол не провоцировать, не убивать, и в бой с ними не вступать!

На мгновение в горнице повисла гнетущая тишина, а потом словам Ворона поддакнул и Якун.

— Дело говорит Акинфий, ежели зимой князю в Орду ехать, то там с него за это спросят. Порядки у этих монголов, говорят, суровые. За обиду своих там спрашивают строго!

В ответ в глазах юного князя заблестели злые молнии.

— Так что же терпеть разбой?! Да что я за князь тогда?! Как я буду людям в глаза смотреть, когда они с голода будут пухнуть?!

Честно говоря, я рад что и Ворон, и Якун так подставились. Ярослав, конечно, запомнит кто и что говорил на этом совещании, и мое влияние только усилится.

Эта мысль заставляет меня мысленно улыбнуться, а вслух я говорю жестко и серьезно.

— Ежели в Орде спросят, так мы ответим. Я сам переводил договор Батыя и Ярослава Всеволодовича. Там ничего о попустительстве грабежу не было. Да, Великий князь принял власть монгольского хана, но за порядок на своей земле по-прежнему князь в ответе. — Твердо взглянув в глаза Ярослава, подтверждаю правильность его решения. — В одном Якун прав, монголы порядок берегут строго и за неправый грабеж наказывают смертью. Так что, по всем законам, и по нашим, и по ихним, мы в праве разбойникам укорот дать. Встретить, как следует, да перебить всех до единого!

Из ворот Твери одна за другой выходят стройные колонны моих стрелков. На стенах и вдоль дороги толпами стоит провожающий народ. На лицах женщин по большей части слезы, а у мужчин в глазах застыла тревога и печаль. Большинство из них бывшие беженцы и на своей шкуре испытали все «прелести» монгольского нашествия.

В глубине их глаз я вижу затаенный страх и только одну пульсирующую мысль.

«Вот и до сюда добралась эта ужасная напасть! Нигде от нее не скрыться!»

Юный Ярослав и его ближние бояре стоят у самых ворот, наблюдая за проходящей колонной. Все верхами в красивых длинных плащах будто и не на битву собрались.

Я с Калидой здесь же, но чуть поодаль. Критически осматриваем идущие мимо роты. Поблескивают на солнце лезвия алебард, отливают начищенной бронзой каски и наплечники. Нещадно скрипя, прокатываются тяжелые фургоны, баллисты словно адские чудища топорщатся хищными деталями.

Последними из ворот выезжает дворянская конница. Резко пахнуло лошадьми, и Луна недовольно зафыркала.

Успокаивающе погладив ее по гриве, поворачиваюсь к Калиде.

— У Якуна двести одиннадцать всадников, у Ярослава пятьдесят три! Неплохой кулак для удара у нас набрался! Что думаешь?!

Тот как обычно суров и омрачает мое радужное настроение.

— Лошади худые, кольчуги ток у половины. Так себе кулачок-то!

В этом он прав, княжеская и боярская конница выправкой и снаряжением не блещут. Отправляя младшего сына княжить в Тверь, Великий князь выдал ему не самых лучших своих дружинников, да и наши дворяне пообносились за последние годы. Доходы у них падают, потому что крестьяне бегут с их поместий на свободные городские земли, и это тоже проблема, которую надо решать в ближайшее время, пока она не переросла в кровавый конфликт.

Якун и его партия в думе требуют законом закрепить смердов на землях боярских. То бишь усилить кабалу крепостного права! Я, естественно, возражаю. Мне усиление дворянства ни к чему, мне нужны свободные граждане, из которых я набираю свою армию, но с каждым днем оппозиция в думе становится все сильнее и сильнее, и если я ничего не придумаю для разрешения этой проблемы, дело обязательно дойдет до драки.

Отбрасываю не вовремя появившиеся мысли.

«Сейчас это не главное! В ближайшем будущем все будет зависеть от того, в каком статусе я вернусь в Тверь. Победителем или проигравшим?!»

На это поход я поставил все, что сейчас у меня есть. Три бригады, полностью обученных и экипированных бойцов. Восемнадцать фургонов, двадцать баллист и сотня конных стрелков. Результат моего упорного четырёхлетнего труда, и все это я могу потерять за один неудачный день. Одна только мысль об этом может свести с ума. Риск огромен, но я не хочу даже думать о плохом варианте!

Словно прочитав мои мысли, Калида сменил свой критический тон.

— Не волнуйся за то, консул. По любому одолеем супостата. Народ зол до черта, готов хоть зубами ворога грызть!

«Мне бы твою уверенность!» — Позволяю себе подобную слабость только в мыслях, а на деле жестко обрезаю своего помощника.

— От Куранбасы гонца не было?

Калида отрицательно мотает головой, но я и не ждал другого ответа. Половец увел своих конных стрелков в разведку только два дня назад. У этой кавалерийской сотни, не побоюсь сказать, лучшие кони на всей Владимирской Руси. Четыре года Куранбаса лично отбирал и покупал на всех ярмарках. Я не поскупился. У меня в Заволжском уже отличный конезавод, и племенная работа поставлена на хорошую ногу. Конечно, пройдут еще годы и годы, прежде чем мы выведем хоть что-нибудь подобное будущим орловским рысакам, но на сегодняшний день это лучшее из возможного.

Я очень надеюсь на Куранбасу и его сотню, потому что мне до зарезу нужна информация. Где враг, сколько их, каким путем идут? От ответов на эти вопросы зависит результат будущего сражения, поэтому я дал половцу карт-бланш. Делай, что хочешь, но привези мне результат, а еще лучше языка. Только пленник сможет рассказать мне, кто такой этот Сахыр Менгу. По своей ли дури или по чьему-то приказу он забрался так далеко на север?

Связанного человека стаскивают с лошади и бросают к моим ногам. Тот шмякается мешком о землю и рычит, как зверь. Выпученные глаза вот-вот выскочат из орбит от бессильной ярости.

Куранбаса без всякой злости всаживает носок своего сапога в живот пленнику.

— Да угомонись ты, выродок чертов!

Булькнув выступившей на губах пеной, монгол скрючился и затих, а я поднимаю взгляд на Куранбасу.

Тот довольно щерится.

— Ты просил, Куранбаса сделал! Получай своего языка, консул!

Что тут скажешь! От широты чувств шагаю навстречу половцу и раскрываю объятия.

— Ну герой! Ну молодец! Подойди обниму тебя! — Стискиваю широкие плечи половца и не могу сдержать эмоций. — Ну угодил! Слов нет, угодил!

Куранбаса сияет от счастья, и я вместе с ним. Честно говоря, не верил, что он сможет взять языка.

Приобняв его за плечу, веду к костру.

— Давай, садись и рассказывай, как ты супостата этого повязал?!

Замечаю, как Куранбаса косится на котел с кашей, и, не сдержавшись, хлопаю себя по лбу.

— Да что я…! Ты же голодный! Давай, сначала поешь, потом все расскажешь!

Калида уже навалил в глиняную миску варева и, сунув туда ложку, протянул половцу.

— Держи! — Он присел рядом со мной, и мы уже вдвоем смотрим, как Куранбаса жадно запихивает в рот куски хлеба, и ждем, когда он насытится.

Тому тоже не терпится, и он еще с полным ртом начинает говорить.

— Засекли мы ихний дозор. С полсотни всадников как раз на гребне холма. Им оттуда все видно, но и они как на ладони. Тут мне вспомнилось, как под Ржевой мы князька того прикрыли. Приказываю одному десятку спешиться, оружие попрятать, мешки травой набить и на лошадей навесить. Ни дать, ни взять купеческий караван. Посылаю их навстречу монголам, а сам лесом обхожу, чтоб, ежели купятся, сверху их разом накрыть. — Замолкнув на миг, он вытер миску мякишем хлеба и бросил его себе в рот. — Так вот! Купились, конечно, монголы. Пошли охватом, видно, что никого не боятся! Ну, мы их уму разуму-то и научили. Как в низину они скатились, мы и вдарили. Со всех сторон разом! Нас-то поболе было, но эти, — он бросил злой взгляд на пленника, — настоящее зверье! Дрались как бешеные! Троих у меня положили, раненых с десяток. Ну и мои тож озлобились. Рубились насмерть! Полонить удалось только троих, но двое померли дорогой. Один вот остался, и то, думаю, не скажет он ничего! Уж больно лютый зверюга!

Куранбаса замолчал, а я, похвалив его еще раз, поднялся и подошел к пленнику. Увидев меня, тот опять задергался, пытаясь выплюнуть изо рта тряпку.

Протянув руку, выдергиваю кляп и выслушиваю поток отборных ругательств и проклятий.

Мой особый дар тут же выдает оценку услышанному.

«Из племени барласов! С южного берега реки Онон».

Присаживаюсь рядом на корточки и, глядя рычащему человеку прямо в глаза, жду, когда тот затихнет.

С минуту тот еще сыпет бранью, но потом выдыхается, и тут уж вступаю я. Говорю негромко, но очень четко на его родном языке.

— Как зовут тебя, батыр?

Ошарашенный услышанным монгол невольно шепчет.

— Каян. — Осознав свою оплошность, он тут же вновь осыпает меня бранью, но заканчивает уже причитаниями. — О Иблис хитрый! О шайтан! Горе мне, горе!

Я понимаю, о чем он сетует. У монгол есть твердое убеждение, что, сказав свое имя врагу, человек открывает ему доступ к своей судьбе.

Вновь спокойно дожидаюсь тишины и продолжаю также уверенно.

— Ты хороший воин, Каян! Очень хороший! Жаль только, что после смерти не попадешь на пир героев с богами, а будешь как проклятый изгой вечность трудиться в темных подземельях бога смерти Эрлика. — Вижу блеснувший страх в глаза монгола и дожимаю. — Посмотри на солнце, Каян! Посмотри хорошенько, ведь никогда больше ты его не увидишь, как не увидит твоя душа Вечного Синего неба, потому что дух твой будет томится в беспросветной мгле рядом с другими грешниками…

— Нет! — Монгол рванулся ко мне, пытаясь дотянуться зубами. — Врешь, урус! Я воин, и после смерти мое место на Небе, рядом с Дайчин-Тенгери!

С показным сожалением я отрицательно мотаю головой.

— Нет, Каян, не будет тебе места на Вечном небе Тенгри, потому что ты не умрешь как воин, как человек! — Впиваюсь глазами в лицо пленника. — Тебя повесят как собаку, и твое тело будет висеть на поживу птицам и зверью, а душа будет гнить в подземном мире Эрлика!

Смотрю на перекосившееся лицо монгола и в душе удивляюсь.

«Что вера может сотворить с нами! Человек готов был погибнуть в бою, стерпеть любые пытки, а сейчас вот-вот сломается, боясь чего-то непонятного и неведомого».

В глазах монгола читается та мука, которую тот сейчас переживает. Гордость, верность клятве, преданность идеалам борются с темным страхом перед богами, что живет в его душе с самого детства.

Ужас перед вечными мучениями во тьме побеждает, и пленник, разом поникнув, поднимает на меня побелевшее лицо.

— Чего ты хочешь от меня, Шайтан!

Я не радуюсь! Сломать человека не доставляет мне удовольствия, но другого выхода нет. Информация нужна, кровь из носу! Без нее может погибнуть много моих бойцов, много других ни в чем не повинных людей. Все дело мое может сгинуть! Этого я допустить не могу и говорю предельно жестко.

— Все! Расскажи мне все! Кто ведет вашу орду, по чьему велению вы зашли так далеко в Русские земли, сколько всадников и каким путем пойдете дальше? Расскажи мне, и я дам тебе выбор. Захочешь умереть как герой — умрешь, а захочешь уйти — отпущу. Даю слово!

Пленник медлит, и повернувшись к Калиде, я бросаю.

— Приготовь веревку!

Калида хоть и не понял ни слова из нашего разговора, но мгновенно уловил суть. Не задавая лишних вопросов, он вытащил пеньковый линь и перекинул его через толстый березовый сук.

Черные зрачки могола забегали с меня на веревку, оттуда вновь на меня и обратно на петлю.

— Решай! — Дожимаю я пленника, и тот срывается. — Ладно, я скажу!

— Говори! — В моем голосе слышится жесткий приказ, а на лице по-прежнему лежит холодная безэмоциональная маска.

Начав, пленник уже не может остановиться и начинает нести все без разбора, но из его бессвязной речи я успеваю вычленить главное. Ведет орду троюродный племянник Гуюка по линии его барласской жены. Идет самочинно, надеясь поживится в нетронутых войной землях и рассчитывая, что в случае гнева Батыя дядя его прикроет. В составе с полтысячи барласов, а остальные всякий сброд. Там и булгары, и тюрки, и черные клобуки! Всего около трех с половиной тысяч, и пойдут они от Коломны вдоль левого берега Москвы-реки прямо на Москву.

Задумавшись, выбираю из услышанного лишь то, что мне интересно.

«Гуюк через четыре года станет Великим ханом монгольской империи. Простит ли он мне разгром его племянника? Скорее всего, нет, но так ли для меня это важно?! Может быть, гораздо важнее то, что Батый и Гуюк терпеть друг друга не могут, и очень скоро эта неприязнь сменится прямым военным столкновением. Тогда Батый если и не похвалит напрямую, то уж точно закроет глаза на то, что Гуюковского племяша ткнули мордой в грязь, тем более что проказничает родственничек самовольно, без разрешения хозяина».

Вывод мне понравился уже тем, что развязывал руки и снимал тяжкий груз ответственности за будущую подставу юного Ярослава в Орде. И то, что идут прямо на Москву, тоже неплохо, потому что одно местечко в пригороде Москвы по левому берегу мне хорошо знакомо. В своем времени я часто бывал в подмосковном Жуковском и помню, что городок лежит на возвышенности между Москвой-рекой и лесом. Сейчас, понятное дело, там никакого города нет, но река, холм и лес то никуда не делись. Значит, поле для боя ни выбирать, ни искать не надо.

Можно смело идти к месту будущего городка Жуковский, оно подойдет, как нельзя лучше. От Москвы недалеко, успеем занять позицию раньше ордынцев, раз! Встав на вершине холма, сможем полностью перекрыть путь Орде на Москву, два! И в-третьих, фланги будут прикрыты рекой и лесным массивом, так что степнякам придется либо атаковать в лоб, либо разворачиваться и искать себе обходной путь. Отходить для них значит подставиться под удар, да и западло им будет отступать.

«Монголы ныне считают себя непобедимыми, вот и сыграем на этом!» — Мгновенно прокрутив в голове все детали, решаю, что это лучший из возможных вариантов, и поднимаюсь на ноги.

Видя, что я хочу уйти, пленник шипит мне сорванным голосом.

— Подожди, ты обещал мне выбор!

Останавливаюсь и бросаю на него смягчившийся взгляд.

— Извини, сейчас отпустить тебя не могу! Сам понимаешь почему. Вот встретим твоих соплеменников, после этого иди на все четыре стороны, держать не стану.

— Нет, я не о том! — Перекатившись, он устремил на меня горящий взор. — Я не свободы прошу, а смерти! Ты обещал, что я смогу умереть, как воин от меча. Прошу тебя сделай это и похорони в земле, как подобает.

До меня не сразу доходит, почему монгол просит убить его, но всмотревшись в его глаза, понимаю. Он предал своих и достоин наказания смертью, но умереть хочет достойно, как мужчина.

Бросив взгляд на Калиду, вижу, что тот уже догадался, о чем просит пленник, и ждет только моего решения. Почему-то жутко не хочется выполнять эту просьбу, но я сам обещал ему выбор.

Кивком подтверждаю Калиде его догадку и добавляю.

— Сделай, как он просит, и похорони батыра достойно.

Южный склон пологого холма практически голый, лишь кое-где вкрапления березовых рощиц и кустарника. Далеко на запад в низине синеет Москва-река, на восток до горизонта зеленый океан леса.

Луна потянулась к траве, и я отпустил поводья, пусть развлечется. Спешить некуда, уже приехали. Встречать орду будем здесь!

Обвожу взглядом собравшихся вокруг командиров и останавливаюсь на старшем обознике Гонзе.

— Ставь лагерь! Тут будем биться!

Склонив голову, тот сразу начинает действовать. Схема проста и давно мною просчитана. Пять метров на фургон, шесть на взвод алебардщиков. Итого одиннадцать. Одна бригада — это двенадцать фургонов, тогда длинна окружности получается сто тридцать два метра, а радиус двадцать один. На три бригады соответственно радиус будет шестьдесят три метра, и этот нехитрый расчет вбит в голову старшему по обозу.

Центр будущего лагеря указан, и Гонза бойко отмеряет положенные шестьдесят три метра и ставит туда первый фургон. Дальше он действует, руководствуясь уже каким-то своим внутренним видением. У этого мужика в простой суконной рубахе настоящий талант к пространственному ориентированию. Он с одного взгляда на вскидку ставит фургоны так, что на любой местности они встают в практически идеальный круг с равными интервалами между ними. Проверено неоднократно, прям как по циркулю!

По его окрику возчики начинают править к указанным местам, а он идет, словно видит вычерченную линию окружности, и ставит флажки.

— Первый сюда! Второй! Третий…

Спрыгиваю с седла, а вокруг уже все закрутилось по раз и навсегда заведенному порядку. Этот отлаженный человеческий механизм — моя особая гордость. Сколько сил и времени я потратил на это, сколько недовольного ворчания выслушал, но все же своего добился. Бойцы, обозники, расчеты баллист, все работают как часы, слаженно и быстро. Каждый выполняет свою задачу и не мешает другим.

Фургоны встают на указанные места, с грохотом отваливаются внутренние борта, первые четверки стрелков взбегают наверх. Четкие прямоугольники алебардщиков занимают пространство между фургонами, расчеты баллист насыпают барбеты под орудия.

Лошадей отводят из лагеря на противоположный северный склон, а в центре собирают командно-смотровую вышку. У меня должен быть круговой обзор и возможность сразу же среагировать на любой маневр противника.

На вскидку не прошло и получаса, как почти двухтысячная армия закрепилась на вершине холма. Забираюсь на свою командную вышку и осматриваюсь с почти четырехметровой высоты.

Левый фланг занимает московское войско. Полторы сотни дружинников князя Михаила и около трехсот всадников из боярского ополчения Москвы. Справа дворянская конница Якуна и Ярослав со своей дружиной. Этих и того меньше, не более двух с половиной сотен. Оба войска и тверское, и московское начинают с того, что расставляют шатры на северном склоне, будто самое важное сейчас это решить, где они будут спать в эту ночь.

«Будете так воевать, в раю заночуете!» — Злюсь на то, что никто из князей не обеспокоился дозорами.

Противника пока не видно, и спускаясь с вышки, я все еще недовольно бурчу.

— Что сейчас, что через сто пятьдесят лет на Пьяне… Ничему их жизнь не учит!

Да, дальняя разведка выслана и сообщений от нее пока нет, но ведь ее могут обойти! Что будет, если сейчас четыре-пять монгольских сотен вылетят из леса и обрушатся на один из флангов.

«Покосят дураков, как траву!» — В сердцах сплюнув, иду к шатру московского князя.

Михаил Ярославич Московский сейчас старший из князей. Ему всего шестнадцать, но старше его в роду Рюриковичей на этом поле никого нет, потому и главенство над всеми полками его по праву. Я ничего против не имею и стараюсь наперед не лезть. Действую с учетом местных реалий, так сказать. К примеру, это поле для битвы я предложил сначала Ярославу, а уж тот брату. Для старшего Михаила слушать младшего брата хоть и не с руки, но все ж не зазорно. Тем более, что тот на просьбу о помощи откликнулся.

Подхожу к шатру. Московские воеводы и Ярослав со своими ближними боярами уже здесь. Все смотрят на Михаила, а тот, жестикулируя руками, что-то живо рассказывает.

Подхожу ближе и слышу.

— Думаю так! Как татарва поднимется до середины холма, тут мы и ударим! — Михаил глянул на младшего брата. — С двух сторон кованым кулаком сверху вниз. Сметем поганых и погоним, покуда не развеем в пыль!

«Так, так, — замечаю про себя с мрачной иронией, — похоже меня тут слушать не собираются и всерьез никто не воспринимает!»

Все же это не совсем так, потому что Ярослав, покосившись на меня, все же попытался возразить.

— А не маловато нас?! — Он с сомнением глянул на брата. — Степняков то, говорят, тыщи три, а у нас конницы и на тысячу не наберется.

Хмыкнув, Михаил покровительственно хлопнул младшего по плечу.

— Не трусь! За нами правда! Отцы и деды наши эту разбойную сволочь били, и мы побьем! — Он горделиво обвел всех взглядом. — Они ж только грабить мастера, да пострелять издаля, а в лобовой сече хлипковаты. Дружным ударом опрокинем, они и побегут, как крысы!

Воеводы вокруг хмурятся, но возразить никто не решается. Тут я вспоминаю, что скоро Михаил получит народное прозвище «Хоробрит», что в нашем времени читалось как храбрый. Теперь же мне кажется, что народ смотрел в самый корень и заложенный смысл надо трактовать скорее, как торопыга.

«Парень он, конечно, отчаянный, — мысленно спорю с самим собой, — только от таких храбрецов одна беда. Неужто никто не вразумит малахольного?! Про судьбу деда напомнили бы ему что ли, ведь по такой же дурости голову сложил на Калке».

Вижу, все молчат. Никто не хочет быть обвиненным в трусости. Слова брата задели и Ярослава. Набычившись, тот лишь обидчиво хмурится.

Расклад, предложенный Михаилом, худшее, что может случиться. По моему плану конница должна была ударить в самый последний момент, а потерять ее в первые же минуты боя мне ох как не хочется. Спорить с будущим Хоробритом тоже нет желания, но делать нечего.

Не выходя, подаю голос из задних рядов.

— Я был свидетелем того, как монголы разгромили Юрия Ингваревича Рязанского на реке Воронеж, и как в бою с ними же потерпел поражение под Коломной Великий князь Владимирский Юрий Всеволодович.

Все разом повернулись в мою сторону, и вокруг меня в момент образовалась пустота. Протиснувшись сквозь столпившихся бояр, Михаил подошел ко мне вплотную.

— И что?! — Он с вызовом уставился мне в лицо. — Мне дядья не указ! Биться надо было крепче, тогда бы и бежать не пришлось!

«Да уж, хоробрит так хоробрит, — молча злюсь про себя, — хоть кол у него на башке чеши!»

Этот шестнадцатилетний самоуверенный пацан бесит меня до чертиков, но я держу себя в руках и вида не показываю. Голос мой звучит уверенно и спокойно.

— Дело не в храбрости! Обвинить их в трусости я бы не осмелился. — Не отводя глаз, выдерживаю взгляд князя в упор. — Просто монголы умеют нашу русскую храбрость против нас повернуть!

— Как это?! — Импульсивно воскликнул Михаил, доказывая, какой он еще в сущности ребенок.

Это любопытство говорит мне, что парень еще не совсем потерян, и я начинаю обстоятельно, на пальцах, объяснять ему азы монгольской тактики.

Осадив коня, Куранбаса наклонился и, не слезая с седла, выкрикнул лишь одно слово.

— Идут!

Сразу же тревожно защемило в душе, и напряжение взвинтило и без того натянутые нервы. Все идет не так как бы мне хотелось. По-хорошему надо было бы выстраивать оборону по-другому. Ставить фургоны по фронту, а не в круг. Конницу убирать за эту линию и выше по холму. Оттуда короткими ударами она сшибала бы попытки противника обойти нас по флангам, а вытянутая оборона растягивала бы силы врага.

Я построил бы войско именно так, если бы я один руководил всем войском, но сейчас моими флангами командуют юные князья, решения и поступки которых я не могу контролировать. Вот вчера, мне кажется, я был очень убедителен, когда на примерах показал Михаилу, как действуют монголы и к чему может привести неразумная храбрость. Юный князь слушал меня очень внимательно, но вот вывод сделал весьма странный.

— Да уж! Не всем небеса даруют победу! — Подытожил Михаил, едва я закончил. А потом, обведя всех присутствующих жестким взглядом, заявил. — Но у нас все получится! Я верю! С нами бог!

После этого, словно бы обрубая все возможные вопросы, он распустил совет, приказав готовится к бою.

Что именно у нас получится осталось для меня загадкой, как и те выводы, что вынес юный князь из моего рассказа.

«Вот это и называется отсутствием единого командования! — Горько иронизирую сам с собой. — Внял этот юноша моим советам и будет держать общий фронт, или ломанется в безоглядную атаку, только одному богу и ведомо!»

Поэтому, готовясь к наихудшему варианту, я занял круговую оборону на вершине холма. Это значительно снижало мои возможности, не давая использовать все боевые ресурсы, но зато уменьшало риски в случае флангового обхода или полного окружения.

«Надо действовать так, словно я здесь один, — ставлю точку в своих мыслях, — и надеяться только на свои силы!»

Отогнав ненужные сейчас мысли, всматриваюсь в край леса и вижу появившихся всадников. Первый десяток степняков, вырвавшись на открытое пространство, остановился, рассматривая наши построения на вершине холма.

«Добро пожаловать, господа хорошие! — Мрачно иронизирую, всматриваясь в маленькие фигурки всадников. — Заждались вас тут уже!»

Орда подошла еще вчера к вечеру и встала лагерем за лесом, километров пяти отсюда. Разведчики Куранбасы пасли их всю ночь, но мне все равно было неспокойно, и сон не шел ни в какую.

Вскочив еще до рассвета, пошел проверить дозоры. Внутренне готовился устроить суровый разгон, но все оказались на местах. Вроде и придраться не к чему, а успокоения не принесло.

«Уж лучше бы началось уж!» — Подумалось тогда, но ордынцы, как назло, тянули время.

Они не начали движения с рассветом, а тронулись, лишь когда солнце уже приблизилось к зениту, словно специально испытывая мое терпение.

Так что их появлению я в какой-то степени даже рад. Даю отмашку и слышу в ответ грозный рокот барабанов. Шеренги алебардщиков двинулись вперед, занимая проемы между фургонами, а четверки стрелков начали выстраиваться у своих укреплений.

Две бригады рассредоточиваются по позициям, а третья строится повзводно в центре лагеря. Пока фланги прикрыты, нет смысла держать круговую оборону.

Внизу степняков становится все больше. Выходя из леса, всадники сходят с коломенского тракта и растягиваются вдоль лесного края. Пытаюсь на взгляд определить количество. Сбиваюсь на тысяче и бросаю это дело. Мое внимание привлекает отряд всадников под бунчуком в два лошадиных хвоста.

«Вот и племянничек нарисовался! — Понимаю, что это сам Сахыр Менгу. — Двойной бунчук! Значит, в войске Батыя командовал тысячей, а как распустили по кочевьям, так решил проявить самостоятельность».

Все ордынское войско неторопливо выстраивается в пять линий, вытянувшись вдоль подножия холма. Теперь, когда они перестали мельтешить, можно посчитать их более точно. На вскидку получается около пятисот-шестисот в каждой шеренге.

Пересчитываю еще раз и убеждаюсь, что там внизу никак не больше трех тысяч.

«А где остальные? — Задаюсь я резонным вопросом, вспоминая показания пленника. — Должно быть три с половиной!»

Озабоченно всматриваюсь во вражеские порядки и только сейчас замечаю, что под бунчуком Менгу всего полсотни бойцов. Они выделяются из общего числа и коваными шлемами, и пластинчатыми доспехами.

«Это, скорее всего, та самая племенная гвардия — барласы. Их, по словам пленного, должно быть около пяти сотен, а на поле я не вижу и сотни. — Усмехаюсь от понимания, куда делись остальные. — В засаде! Тактика не меняется! Попытаются вытянуть нашу кавалерию и заманить в ловушку».

Бросаю тревожный взгляд в сторону московского крыла, уж очень хочется, чтобы Михаил меня послушался и не вляпался. Сделать все равно уже ничего нельзя, остается только верить в удачу.

Урааааагх! Эхом прокатился боевой клич монгольского войска, и первая линия степняков пошла в атаку. Растекаясь лавой и набирая скорость, кавалерия понеслась вверх по пологому склону.

Видно, что атакует всего пять-шесть сотен, а основные силы все еще стоят внизу. Значит, это всего лишь разведка боем.

Даю отрицательную отмашку баллистам — не стрелять! Такими силами степняки на штурм не пойдут, так что и нам незачем раскрывать все свои секреты.

Степная конница приближается, растягиваясь по фронту и не сбавляя хода. Четыреста шагов, триста… По флангам навстречу ордынцам пошли княжеские сотни, и те, выпустив дождь стрел, резко осадили коней и рванули обратно.

На таком расстоянии стрельба больше для психологического давления, чем для реального поражения.

Не обращая внимания на падающие стрелы, дружинники насели на хвост удирающему противнику. Желаемая цель так близка, еще немного и можно будет рубануть с оттягом по пригнувшейся к гриве коня шее. Азарт велик, и я с тревогой слежу за происходящим, но почти тут же с облегчением выдыхаю. Боевой рог трубит отбой, и наша конница разворачивается на середине склона.

«Ну что, съели! — Мысленно крою всех монгол вместе взятых. — Халявы не будет!»

Словно в ответ на мою мысленную подначку, ордынцы двинулись уже по серьезному. Четыре линии, с места сразу раскатываясь в кавалерийскую лаву, рванулись в атаку.

Вот теперь надо встречать «дорогих гостей» по-настоящему, и я командую.

— Залпом! Дальнобойными, товсь!

Баллисты уже взведены, и заряжающие закладывают в петлю легкие полуторалитровые заряды.

Несущаяся лава все ближе и ближе. Мой взгляд как прикованный следит за приближающейся конницей, а в голове уже на автомате щелкает.

— Пятьсот шагов, четыреста, триста! — Машу рукой и ору во все горло. — Пли!

Тук, тук, тук! Почти одновременно выбиваются затворы, и коромысла баллист отправляют в воздух керамические шары с тлеющими хвостами запалов.

Заряды лопаются над несущейся конницей, осыпая ее осколками и горящей жижей. Крики боли теряются в общем яростном вопле. Где-то взвивается на дыбы лошадь, где-то, запрокинувшись, летит наземь всадник, но в целом этот удар не остановил атакующей волны, и она продолжает нестись вперед.

Расчеты баллист, как муравьи облепив орудия, взводят их по новой, а арбалетчики уже замерли, выцеливая приближающихся всадников.

Двести шагов, сто пятьдесят, сто! Защелкали собачки арбалетов, и залпом пошел первый выстрел. В ответ фургоны тут же засыпала лавина стрел.

Напротив нас ордынская лава начинает притормаживать, а на флангах она уже столкнулась с ударом тяжелой боярской конницы. Там завертелась отчаянная рубка, а вот на наши укрепления степняки не полезли.

Атаковать ощетинившийся строй пехоты — самоубийство, и как известно, у монголов на этот счет совсем другая тактика. Остановившись шагах в пятидесяти от наших порядков, ордынцы начали заваливать нас стрелами.

С их стороны летит смертоносный дождь, и мы отвечаем им тем же. Четверки на фургонах сменяются одна за другой. Целиться практически нет нужды, враг столпился плотной массой, и каждый болт идет в цель. А вот стрелы врага не так эффективны.

Наружные борта фургонов усилены вывешенными наружу щитами, переднюю линию алебардщиков тоже скрывают большие вкопанные в землю щиты. К такому позиционными обстрелу мы подготовлены лучше, и это большой сюрприз для противника.

Они несут ощутимые потери от нашего, не такого обильного, но куда более убойного огня. И тот момент, что их всегдашнее преимущество вдруг стало самым уязвимым местом, давит психологически. Степные всадники не знают, что делать в этой ситуации и как с нами бороться.

«Пора!» — Вспыхивает в голове, и я бросаю взгляд на расчеты баллист. Зарядились они уже или нет?!

Один за другим командиры расчетов вскидывают вверх флажки о готовности. Вот последний взлетает вверх, и я даю отмашку.

— Пли!

Натужно крякнув, баллисты выплевывают тяжелые пятилитровые шары. Они летят словно в замедленной сьемке, дымя хвостами фитилей, и падают прямо в самую гущу татарской конницы. Земля вспыхивает под ногами лошадей, приводя их в совершенное безумие. Вскидываясь на дыбы, они сбрасывают в огонь своих всадников и, заполняя шум боя диким ржанием, стремятся вырваться из горящего ада.

В этот хаос из огня и черного дыма, не останавливаясь, продолжают лететь арбалетные болты, поражая мечущиеся в дымной пелене тени.

Не готовое к такому дьявольскому сюрпризу, ордынское войско начало медленно откатываться назад. Как только дрогнул центр, ордынские фланги тоже посыпались. Княжеские сотни еще усилили натиск, и под радостный рев моей пехоты степная конница бросилась бежать по всему фронту.

Наша кавалерия рванулась вдогонку за бегущим врагом, и мне на вышке отлично виден стяг Михаила в самой гуще отступающего противника. Его дружинники и боярские отряды не отстают и крушат всех, до кого могут дотянуться. Бросаю взгляд на другой фланг там тоже самое. Тверские дворяне во главе с Якуном гонят противника вниз к кромке леса.

Казалось бы победа, но у меня щемит сердце в предчувствии беды.

«Ну куда вы, куда?!» — Мысленно пытаюсь остановить Михаила и Якуна, потому что знаю. Где-то там за линией деревьев еще скрывается пять отборных монгольских сотен.

Снова бросаю взгляд направо. Там в окружении всего троих дружинников стоит юный князь Ярослав. На его лице смесь восторга и обиды. Еще бы, его не пустили преследовать разгромленного врага.

«Радуйся дурачок, — не могу удержаться от злой иронии, — может быть, этим тебя сегодня спасли от смерти».

Словно в ответ на мои мысли, в сознание вдруг врывается мощный клич сотен луженых глоток.

Урааааагх!

«Началось!» — Стискивая зубы от бессильной ярости, смотрю, как из леса вылетает монгольская конница, отрезая фланговым ударом дружинников Михаила. С другого края сотни Якуна атакуют еще невесть откуда взявшиеся ордынцы.

«Это те, из первой линии атаки. — Оцениваю я блестящую монгольскую тактику. — Отошли, перегруппировались и зашли в тыл нашим балбесам!»

И Якун со своими, и Михаил теперь в плотном кольце, и с каждой минутой их силы тают. Помочь им я никак не могу. Вывести своих из-за линии фургонов, значит, отправить всех на верную смерть. Единственно, что еще может спасти нашу кавалерию, это попытка прорваться к лесу, но это уже будет зависеть только от способности сплотиться в единый пробивной кулак.

Поворачиваюсь к стоящему за спиной Калиде и показываю ему на Ярослава.

— Приведи князя сюда, пока не поздно. Скоро здесь завертится такая свистопляска, что не приведи бог.

Он не сразу реагирует, и я читаю в его глазах то опустошающее разочарование, от которого до настоящего поражения остается лишь один шаг.

Вкладываю в голос всю силу и уверенность, какая у меня еще есть.

— Делай, что я говорю! Еще ничего не потеряно!

Моя твердость вытаскивает Калиду из прострации, и встряхнув головой, он бросается выполнять приказ.

Я так спокоен, потому что где-то в глубине души я был готов именно к такому повороту. Пока нет единоначалия, пока не трезвый расчет, а княжеский азарт и бравада руководят действиями отдельных отрядов, такое будет продолжаться и продолжаться.

«Без регулярной, повинующейся приказу только одного полководца армии, нам эту темную силу не одолеть!» — С этой мыслью спускаюсь вслед за Калидой.

Сейчас там у подножия холма монголы уничтожают элиту русского воинства. Уничтожают на глазах моих бойцов, многие из которых вообще первый раз в бою. От такого зрелища даже у бывалых вояк руки опускаются и появляется желание все бросить и бежать без оглядки. Это настроение надо пресечь во чтобы то ни стало!

Прохожу к линии фургонов и взбираюсь на один из них. Стрелки расступаются, давая мне место, а я, повернувшись лицом к своим бойцам, кричу так, чтобы заглушить шум идущей внизу битвы.

— Слушайте меня, бойцы! Слушайте и не верьте тому страху, что заворочался в ваших сердцах! Мы оступились, но не упали!

Я знаю, в такой ситуации, первое, надо привлечь внимание. Это мне удалось! Второе, надо вселить в них уверенность, что я все контролирую и все идет по плану. Если для этого требуется соврать, то врать следует убедительно. Все, чем я могу убедить этих людей, это мой завоеванный за эти годы авторитет и их слепая вера в мою невероятную удачливость.

«Что ж, пришло время поставить на кон и то, и другое!» — успеваю иронично хмыкнуть и, выдохнув, продолжаю свою речь.

— Вы знаете, я никогда не проигрываю! И потому сейчас я говорю вам, мы одолеем врага! Пока вы верите мне, мы непобедимы. Пока ваш глаз точен, а удар верен, никто не сможет нас одолеть! Нет такой силы на свете, что могла бы нас сломить! Это говорю вам я, ваш консул! Вы верите мне?!

Пауза в долю секунды успевает показаться мне вечностью, пока ее не срывает оглушающий рев сотен солдатских глоток.

— Верим! Мы верит тебе, Фрязин!

Вытащив саблю, ору что есть силы, срывая горло.

— Твеееерь!

Ответ, кажется, может снести меня с фургона.

— Твеееерь!

Все, стрелки, алебардщики, расчеты баллист, даже обозники орут так, что сотрясаются небеса.

— Твеееерь! Твеееерь!

Не прекращая орать, оборачиваюсь и бросаю взгляд вниз, к подножию холма. Там сражение уже заканчивается. Наш неожиданный рев отвлек монголов, и часть отрядов с обоих флангов, прорвавшись, уходят к лесу.

«Ну и слава богу!» — Как-то враз успокаиваюсь и, подняв руку, призываю своих бойцов к тишине.

Волна криков стихает, и я же по-другому обращаюсь к смотрящим на меня шеренгам.

— Пришло время показать этой сволочи, где ее место! Не пустим супостатов на нашу землю! Пусть все, кто пришел на нашу землю с мечом, здесь в сырой земле и останутся навечно!

Под бешеный рев бойцов спрыгиваю с фургона и освобождаю место для стрелков.

Калида уже рядом, и я приказываю ему на ходу.

— Из третьей бригады оставь две роты в резерве, а остальных на позиции. Занимаем круговую оборону!

«Не зря я все-таки вкруг оборону построил, — мысленно поздравляю себя с предусмотрительностью, — как в воду смотрел!»

На вышку лезть некогда, и я протискиваюсь между фургоном и рядами алебардщиков. Всего пара шагов вперед и передо мной только поле, заваленное трупами лошадей и людей.

Отгоняю мрачные мысли и осматриваю поле боя. Как раз вовремя! Неравная сеча уже закончилась, и ордынцы начали перестраиваться. Действуют супостаты быстро и слаженно. Всего несколько минут, и напротив нас уже вновь вытянулись три линии, готовых к атаке степных всадников.

Вздрагиваю от неожиданности. Сзади меня хватает за руку Калида.

— Ты куда полез?

Успокаивающе улыбаюсь своему ангелу хранителю.

— Нет, сразу монголы в атаку не пойдут. Они уже обожглись и попытаются сначала нас взять на понт.

И точно, от выстроившихся внизу всадников оторвалась важная троица и неторопливой рысцой направилась к нам.

Не оборачиваясь, кидаю Калиде.

— Пусть стрелки не расслабляются и постоянно держат этих посланцев на прицеле. От монголов все, что хочешь, можно ожидать! У них правила и законы только для своих, а для врага у них любая подлость называется хитростью.

Подъехавшие монголы остановились в шагах пяти, и косясь на нацеленные арбалеты, их старший обратился ко мне.

— Нойон Сахыр Менгу говорит тебе. Уводи своих воинов, и вы все останетесь в живых. Вы храбро сражались, и Сахыр Менгу уважает такого врага. Он не будет вас преследовать и дарит вам жизнь!

Отвечаю на прозвучавшем мангутском диалекте. Широко улыбаясь и в той же торжественной манере.

— Благодарю покорно великого нойона за его милость, но, к сожалению, никак не могу выполнить его волю.

Монгол покупается на мою улыбку и слова, и переспрашивает.

— Почему же? Если ты старший над своими людьми, то прикажи им.

— Не могу! — Демонстративно развожу руками. — Мои воины так страстно хотят закопать на этом холме тебя, твоего поганого нойона и все ваше жалкое воинство, что я не могу отказать им в этом удовольствии.

До посланника, наконец, доходит, что над ним издеваются, и его лицо искривляет злая гримаса. Побагровев, он потрясает камчой.

— Да ты… Ты еще будешь умолять о смерти!

Перестав улыбаться, срываю травинку и добавляю льда в голос.

— Если ты все-еще будешь здесь, когда она коснется земли. — Подбрасываю травинку в воздух. — То получишь стрелу в башку! Усек?!

Выражение моего лица убеждает монгола в том, что это не пустая угроза, и он нервным рывком разворачивает своего коня. Его спутники тут же срываются вслед за ним, и обратно они уже несутся во весь опор.

«Вот так-то! — Зло резюмирую про себя. — Слава киевского князя Мстислава Старого меня не прельщает!»

Земля дрогнула под копытами почти двух тысяч всадников. Эхом понеслось жутковатое урааагх, и три линии ордынских всадников сорвались с места.

Растягиваясь полумесяцем, конная лава понеслась к вершине холма, стараясь сразу же взять нас в кольцо. Уже по тому, что впереди всех плывет двухвостый бунчук, понимаю, тактика поменялась. Никакого обстрела больше не будет, сразу пойдут на штурм.

Поэтому на взгляд старшины первой баллисты командую:

— Заряжай тяжелым!

Он тут же с азартом гаркает на своих.

— Тяжелым…!

Вслед ему по всей линии пошло как эхо.

— Тяжелым!..желым!..желым!

Быстро лезу на свою вышку и мысленно подтверждаю логику своего же приказа.

«Дальнобойными нет смысла! Атаку все равно не остановят, а вот за те пятнадцать-двадцать секунд, что летящая конница пройдет эти триста метров, перезарядиться мои не успеют».

Забираюсь наверх. Здесь уже стоит Ярослав. Вид у него прямо скажу не очень. Только что на его глазах полегла вся его дружина. Почти всех он хорошо знал, многие были ему, как родные.

«Ну а что ты думал?! — Жестко реагирую на потерянный вид пацана. — Это тебе не игрушки! Захотел брату помочь, и вот тебе плата. Как говорится, ни одно доброе дело не должно остаться безнаказанным».

Усмехнувшись последней своей мысли, подбадриваю юного князя.

— Не унывай, княже! Одолеем супостатов, поищем твоих дружинников. Может и не все сгинули!

В ответ получаю переполненный тревогой взгляд.

— А одолеем?!

Вижу в глазах юного князя почти погасшую искру надежды и, не задумываясь, раздуваю ее своей показной уверенностью.

— Даже не сомневайся, князь! Утрем нос поганым до самых кровавых соплей!

От моих слов Ярослав аж засиял весь, а я лишь вздохнул про себя.

«Как мало нам надо, чтобы от полной безысходности взлететь к облакам надежды, как легко мы верим чужим, ничего не значащим посулам!»

Все это пролетает в моей голове за долю секунды и отметается, как ненужное сейчас. Развернувшись к полю боя и вцепившись двумя руками в поручень, я впиваюсь взглядом в надвигающуюся лаву.

Конница уже летит во весь опор. До столкновения считанные секунды. Мой наметанный глаз отсчитывает дистанцию.

Сто пятьдесят шагов!

Рука взлетает вверх. Товсь!

Сто!

Девяносто… Семьдесят пять!

Даю отмашку. Огонь!

Все восемнадцать баллист разом отрыгнули пятилитровые заряды с зажигательной смесью. На миг раньше них затренькали арбалеты, и первые сраженные всадники потонули в черном дыму и запылавшей под ними траве.

В местах вспышек строй конницы разорвался, но лава не остановилась. Обтекая горящие лужи и успокаивая беснующихся коней, ордынцы все же дорвались до наших порядков. Потеряв скорость и натолкнувшись на выставленные алебарды, они попытались пойти напролом и прорваться между фургонами.

«Ошибочка, ваше благородие!» — Со злорадством отмечаю, как четко, словно на тренажерном плацу, заработали тяжелые алебарды.

На узком пространстве всадникам тесно. На одного степняка три выставленные алебарды. Один останавливает коня, другой отбивает удар копья, а третий уже валит всадника. Задние прикрывают переднюю шеренгу, и ордынцы не выдерживают этой мясорубки. Они откатываются шагов на двадцать, надеясь выманить на себя пехоту, но не тут-то было! Алебардщики остаются на месте, а первую скрипку вновь начинают играть арбалетчики.

Степные всадники закрутили карусель вокруг фургонов, осыпая их и шеренги пехоты тучами стрел. Ответные болты летят реже, но каждый из них находит свою жертву.

Карусель крутится, стрелы летят в обе стороны, и тут кто первый дрогнет. У кого в этой смертоносной дуэли не выдержат нервы. Конные стрелки постоянно в движении, мои неподвижны, но зато они прикрыты щитами, а враг практически полностью открыт. Особенно лошади! Некоторые из них уже похожи на дикобразов. Одним болтом коня не сразить, и в них специально не стреляют, но все, что не попадает во всадников, достается этим бедолагам.

Ордынцы стреляют, как заведенные, мои четверки стрелков сменяются со скоростью ткацкого челнока. Стрелы летят сплошным потоком! В крутящейся карусели то и дело с криком падают всадники, хрипя зарываются мордой в землю кони. У нас тоже потери, то тут, то там, оставляя строй, отходят в центр раненые бойцы.

Смертельная свистопляска не стихает, но пытаясь уйти от арбалетных болтов, ордынцы невольно все разжимают и разжимают свою смертоносную удавку. Они начинали свою карусель, когда до них было шагов двадцать, теперь уже сорок не меньше.

«Это шанс их еще разочек поджарить!» — Мелькает у меня в голове, и взгляд проходится от расчета первой баллисты до последней.

Везде поднятые флажки о готовности, и я даю отмашку.

— Пли!

Один за другим взлетают тяжелые шары, и наученные горьким опытом ордынцы шарахаются в стороны, но пламя и осколки все-равно накрывают их. Черный дым пеленой застилает небо, земля горит под ногами коней, и степняки не выдерживают. Первыми начинают отходить раненые и обожженные, но вслед за ними потекли и прочие. Сначала малыми ручейками, но с каждой секундой все больше и больше, и вот уже вся орда порысила вниз по склону.

Слышу за спиной голос Калиды.

— Может сейчас?!

Я знаю, что он имеет в виду. Где-то там, скрываясь в одной из рощиц у реки, стоит и ждет команды сотня конных стрелков Куранбасы, и Калида спрашивает. Не пришло ли время ударить в спину отступающему врагу.

Качаю в ответ головой.

— Нет, рано!

«Еще по-настоящему не вступили в дело монгольские сотни, еще слишком организованный отход. — Мысленно аргументирую свое решение. — Гора еще не готова, чтобы маленький камушек обрушил целую лавину».

Смотрю вниз и вижу, что наш противник перестраивается, решая, что делать дальше. Сотники потянулись к двухвостому бунчуку.

«Сейчас они получат накачку от своего нойона, и все начнется по новой!» — Решив, что у меня есть время, спускаюсь с вышки.

Пройдя мимо баллист, подхожу к шатру лазарета. Раненых много, они сидят и лежат вокруг, дожидаясь свой очереди. Из палатки доносятся приглушенные крики и стоны. Там делают, что могут, два ученика Иргиль. Сама она со мной не пошла, у нее осенний сбор трав. Как ни смешно и неважно это ни звучит, ничего поделать с этим я не могу. Ни приказать, ни заставить! Она птица вольная, тем более что… В общем, понятно!

Ученики, конечно, не Иргиль, но раз она их выбрала, значит, какой-то дар у них есть, и все, что возможно в этой ситуации, они сделают. Зашьют рваную рану, продезинфицируют, забинтуют, а там уж как бог даст. В этом времени рассчитывать на большее не приходится.

Многих из бойцов я знаю в лицо, но обходить каждого у меня нет времени. Останавливаюсь на миг в центре и обращаюсь ко всем.

— Держитесь, парни! Всем помогут. Сегодня вы сражались геройски, и я этого не забуду!

От лазарета иду к баллистам. Там, пользуясь моментом, расчеты копошатся вокруг своих орудий, устраняя возникшие поломки. Завидев меня, старшина отрывается от дела и, выпрямившись, утирает пот.

— Что у вас? — Спрашиваю, хотя и так вижу, что мужики расхаживают блок натяжного каната.

— Да вот, прикипел, — Он бросает на меня опасливый взгляд. — боюсь, канат перетрется.

Одобрительно киваю, но не могу скрыть тревогу.

— Татарва скоро вновь полезет… Успеешь?

Слышу в ответ «успею» и, хлопнув старшину, мол давай, не теряй время, иду дальше.

Плотные шеренги алебардщиков встречают меня приветственными криками. Я иду от одного взвода к другому, отвечая на приветствия.

— Отлично угостили супостатов! Молодцы, парни!

— Да это мы завсегда! — Весело ржут мне в ответ. — Пущай еще подходят!

Среди бойцов вижу довольное лицо датчанина Хансена и чуть сбавляю шаг.

— Ну что, Эрик из Борншольда, не тяжела тебе капитанская лямка на тверской службе?!

Не отводя глаз, тот задорно щерится.

— Гуд! Хо-ро-шо!

«Вот и отлично, коли так, — внутренне радуюсь бодрому настрою своих бойцов, — самое тяжелое у нас еще впереди!»

За ротой датчанина рота Ваньки Соболя, и его сияющая, никогда не унывающая физиономия греет мне душу.

— Ну как у вас тут, справляетесь?! — Вкладываю в голос максимальную строгость, но на Ваньку это не действует. Он продолжает зубоскалить.

— Нам-то шо! Это ж не татары, а так, забава одна!

Чуть улыбнувшись, все ж пресекаю это шапкозакидательское настроение.

— Смотри, как бы эта забава задницу тебе не поджарила!

— Пусть попробуют!

Под смех бойцов Ванька продолжает хорохориться, а я уже иду дальше.

Следующая рота Ратиши, и он встречает меня всегдашним сурово-мрачным выражением лица.

Оцениваю взглядом состояние бойцов. Здесь нет улыбок и шуточек, на жестких лицах написана суровая решимость стоять до конца.

«У этого парня по-другому и быть не могло!» — С этой мыслью останавливаюсь напротив совсем еще юного капитана и всматриваюсь в глубину его темных глаз.

— Ну, что скажешь, Ерш, сдюжите, ежели на вас всей силой попрут?

В моем вопросе больше подначки, но секундное молчание Ратиши говорит о том, что он воспринимает его более, чем серьезно. Этот парень действительно в это миг оценивает свои силы, и его ответ звучит просто, но убедительно.

— Сдюжим!

Одно слово, но я верю, что пока это парень жив, его рота будет стоять на своем рубеже и не дрогнет.

Киваю ему и тоже вкладываюсь в одно слово.

— Верю!

Дальше иду от фургона к фургону, от взвода к взводу, и шуткой, или короткой речью встряхиваю бойцов, готовя их к следующему штурму. Знаю, сейчас татарва полезет по-настоящему, и Сахыр Менгу бросит в бой свой родовой резерв. Ведь и он, и я понимаем, эта атака будет последней. Если ордынцы не ворвутся в наш лагерь сейчас, то на новый штурм их уже не хватит, слишком уж велики будут потери.

Всю дорогу Калида, не отставая, шел за мной по пятам, но за весь круг я не услышал от него ни слова. Только когда мы вновь забрались на вышку, он позволил себе поддержать меня.

— Не переживай, консул, выстоим!

Звучащая в его голосе уверенность действительно помогает, и я не могу удержаться от иронии.

«Кто-то же должен был и мне сказать эти слова!» — Улыбнувшись, отвечаю на его серьезный, чуть прищуренный взгляд.

— Я знаю! По-другому и быть не может!

Как гонг на ринге, у подножия холма надрывно завыл рог, возвещая, что короткий перерыв окончен. Татарская конница вновь выстроилась в три линии, но теперь их центр занимают шеренги всадников в пластинчатых панцирях и шлемах.

«Итак, „наши друзья“ пошли ва-банк!» — Подтверждаю для себя очевидное и слышу громогласный клич Калиды.

— К бою!

В ответ зарокотали барабаны. Шеренги алебардщиков шагнули к переднему краю, а стрелки и расчеты баллист закрутили ручки взводных механизмов.

Монгольская конница расчетливо начала разбег с рыси и, постепенно набирая ход, к середине склона перешла в галоп. Воздух разорвал дружный вопль сотен луженых глоток.

— Урааааагх!

Остальные линии ордынцев, растягиваясь по склону, рванулись за своим ударным отрядом.

В мозгу затикали секунды, а глаз отмеряет расстояние. Все на автомате!

Пора! Взмах руки.

— Огонь!

На тучу монгольских стрел наши заряды прочертили в небесах восемнадцать дымных линий. Вслед заработали арбалеты, и воздух огласился стоном и криками боли. Черно-багровая полоса огня и дыма в миг накрыла несущуюся конницу. Вспыхнули гривы, вздыбливаясь, дико заржали кони, но монголы уже прорвались сквозь застилающую пелену.

Часть из них врубилась в строй алебардщиков, а часть, сигая с седла, начала запрыгивать прямо в фургоны.

Монгольский накат так неожиданен и яростен, что они сразу же начали теснить моих стрелков. В двух местах врагу с ходу удалось захватить фургоны, и бой даже сполз вовнутрь защищенного круга. В один миг ситуация стала критической.

Нервно оборачиваюсь к Калиде.

— Бери роту резерва…

Не договариваю, потому что его уже нет. Он внизу, и я слышу его рев.

— За мной!

Два взвода алебардщиков рванулись за Калидой, сметая прорвавшихся монголов. Им удалось отбросить монгол, но те закрепились на захваченных фургонах и бой закипел с новой силой.

Окрыленные успехом ордынцы лезут как одержимые, используя плацдарм из двух захваченных фургонов. Они усилили нажим в этих местах, и я вижу, что наша контратака вот-вот захлебнется.

Еще не зная что буду делать, тоже кидаюсь вниз. Буквально слетев по лестнице, посылаю еще один взвод алебардщиков в помощь Калиде.

В резерве остается только один и еще два взвода стрелков. Использовать стрелков в рукопашной — дело неблагодарное, их для этого не готовили, но делать нечего. Готовлюсь повести их за собой, но тут меня осеняет.

Еще один взгляд на захваченные фургоны, на черные фигуры на фоне багрового пламени, и я кричу командирам стрелков.

— Растянулись в линию и прицельно, поверх голов наших алебардщиков, снимайте ордынцев!

Арбалетчики бегом выстраиваются в одну шеренгу, и я слышу крик их взводных.

— По готовности! Прицельно, пли!

Шррр! Пошел первый болт, и монгол, только что заскочивший на борт фургона, не успел опустить свою саблю. Ударившая стрела опрокинула его обратно.

Шррр! Шррр! Шррр! Один за другим засвистели арбалетные стрелы, зачищая площадки фургонов. Приток монгольского резерва сразу начал ослабевать, и Калида тут же этим воспользовался.

Вижу, как он взбежал на фургон. Меч принял удар кривой сабли, и два клинка столкнулись в единоборстве. Кто передавит, тот и победит, но на крохотном пятачке сильнее тот, кто быстрее соображает. В левой руке Калиды сверкнул узкий кинжал и ударил точно над воротом панциря.

Булькнув кровавой слюной, монгол осел вниз, а Калида, рванувшись вперед, столкнул с борта еще одного запрыгнувшего степняка.

Следом за своим командиром на фургон взбежали еще пара алебардщиков, и теперь уже монголам пришлось туго. Тяжелые лезвия топоров обрушиваются на ордынцев, пробивая щиты и доспехи.

Победа в одном месте окрылила атаку и в другом. Еще один взвод алебардщиков сбросил врага и со второго фургона. Целостность обороны восстановлена, и теперь мы применяем полученную практику по всему периметру. Там, где ордынцам удается отбросить наших стрелков или продавить шеренги алебардщиков, туда устремляется Калида со своей «скорой помощью». Он устраняет дыру в обороне и отбрасывает татарву обратно к линии укреплений.

Бой не утихает, но первый накал и нервозность спали. Прорывы врага пока удается сдерживать ударами резерва, и это хорошо сказывается на боевом духе моих бойцах, чего не скажешь о монголах. Все их попытки взломать нашу оборону ни к чему не привели, и я вижу натиск атакующих ослаб. Особенно на флангах, где нет барласких воинов.

В голове мгновенно созревает план, но я боюсь поторопиться. Несколько секунд сомнения борются во мне, но опоздать не менее опасно, чем начать слишком рано. Бой дело такое, никогда не знаешь, кому небеса подарят победу.

«Вон монголы думали, что уже в дамках, — мысленно убеждаю самого себя, — а раз, и все перевернулось наоборот».

Решившись, показываю Калиде на правый фланг.

— Бери всех оставшихся алебардщиков и атакуй там! Отбрось супостатов от фургонов!

— А если прорвутся в другом…

Я не даю ему договорить и обрываю.

— Не думай об этом! Сделай, как я прошу!

Калида перестраивает для атаки два оставшихся резервных взвода, а я вместе с расчетами баллист разворачиваю в том направлении еще шесть орудий.

Едва вывели баллисты на новую позицию, отдаю два приказа. Первый, это посылаю бойца поднять флаг на сигнальной мачте, и второй, машу Калиде — давай!

Два взвода, увлекая за собой остальных, рванулись в атаку, и это стало полной неожиданностью для степняков. Те из них, кто был в пешем строю, полегли сразу же, а вот всадники успели отскочить. Правда, их радость была недолгой. Едва несколько сотен ордынцев оторвались от фургонов на пару десятков метров, как их накрыл дружный залп из десяти баллист. Десяток пятилитровых шаров адской смеси на одном пятачке разлился просто морем огня, и это стало последней каплей. Уже не сдерживая обезумевших коней, татары покатились вниз по склону, но едва они вырвались из полосы удушающего черного дыма, как их ждал еще один сюрприз.

В растрепанную отступающую орду врезалась сотня Куранбасы. Он принял мой сигнал, а его парни так застоялись, прячась в засаде, что были готовы порубить кого угодно.

Удар свежей сотни вызвал настоящую панику, и левый фланг ордынцев бросился бежать по-настоящему.

Видя это, я понял — пора! Вскочив на центральный фургон, я заорал что есть мочи.

— Твеееерь! За мной, руби супостата!

Спрыгнув вниз, я рубанул кого-то наотмашь, но принять ответный удар уже не успел. Слева и справа рванулись вперед мои стрелки, обгоняя меня и сшибая оторопевших монголов.

Пробежав еще десяток метров, я остановился. Мое участие уже не требовалось, победа не вызывала сомнении.

Под нашим единым ударом оба ордынских фланга стремительно отступали. Сопротивлялись лишь барласы в центре, но и там уже было понятно, их неумение проигрывать будет им очень дорого стоить.

Преследовать бегущих ордынцев пустилась лишь сотня Куранбасы, а все остальные мои роты навалились на это последний комок сопротивления. Три с половиной сотни монгольских всадников попали под перекрестный удар алебардщиков, и там началась настоящее избиение. Озверев от крови, мои парни не знали пощады и не успокоились, пока не покрошили там почти всех.

Из этого котла вырвалось лишь несколько десятков, но это было уже не важно.

Катамаран отчалил от берега, и заложив румпель вправо, кормчий гаркнул, глуша порыв ветра.

— Левый борт табань, правый греби!

Вспенивая воду, заработали в раздрай весла, и чуть накренившись, судно крутанулось на месте.

Выправив руль, кормчий закричал вновь.

— Разом навались! Раз! Раз! Раз!

Ловя единый ритм, дружно заработали гребцы, и раскинув длинные весла, катамаран как водомерка заскользил по воде.

Народ на берегу, отрываясь от своих дел, проводил нас восхищенными взглядами. Уже четыре месяца как это судно возит меня с берега на берег, а горожане по-прежнему смотрят на него с восторженным интересом.

Холодный октябрьский ветер продувает насквозь, и я плотнее кутаюсь в плащ. Едем к новой мельнице, что закончили ставить буквально на днях. Эта будет уже третьей за последний год. Самой первой перегородили речку Тьмаку недалеко от Твери, еще одну плотину возвели на Тверце рядом с медным рудником и заводом. И вот нынче еще одну закончили тоже на левом берегу на впадающей в Волгу речушке Межурка.

Волгой добраться туда быстрее всего, хоть и против течения. Для нынешнего катамарана это не проблема. Если бы не пронизывающий холод, так и вовсе была бы веселая прогулка.

«Да уж, не лето! — Морщась, отворачиваю лицо от летящих брызг и сразу же вспоминаю последнее сражение. — Вот когда было по-настоящему жарко!»

Ордынцев тогда далеко гнать не стали. Захватили их лагерь и остановились, поопасались угодить в засаду. Уж слишком мало у меня оставалось конницы. Помню, приказал Куранбасе висеть у татар на хвосте до самой Коломны, а всю пехоту развернул обратно. Конец того дня и весь следующий посвятили поиску раненых, сбору добычи и рытью могил. Мертвых ордынцев насчитали пятьсот двенадцать человек, а наших лишь около сотни. И то по большей части это были бойцы из княжеских и боярских отрядов.

К следующему утру пришла новость, сильно обрадовавшая Ярослава. Брат его не погиб, а благополучно добрался до Москвы. Там сразу же решили, что битва проиграна и татары с минуты на минуту будут у стен города. Мгновенно воцарилась жуткая паника, и началось повальное бегство из города. Уж слишком хорошо было известно, что делают монголы с городами, посмевшими сопротивляться.

Вся Москва настолько обезумела от страха, что когда мой гонец примчался туда с вестью о победе, ему поначалу даже не поверили. Михаил своими глазами видел разгром своей и тверской дружины, и в его сознании не мог уместиться факт того, что по сути простые мужики одолели того врага, перед коим он сам спасовал.

К утру все же боярская делегация во главе с Михаилом приехала на поле боя. Убедиться, так сказать, в невероятном. Среди прочих, к моему величайшему огорчению, был и Якун, подтвердив для меня известную истину — говно не тонет.

Тогда-то и подсчитали потери. Больше всего погибло москвичей, по ним пришелся главный удар барласов. Пятьдесят три тела увезли с поля боя в Москву. Якуну повезло больше, у него убитыми было тридцать два бойца. Тоже немало, но в сравнении с москвичами, так вроде и терпимо. У меня же насчиталось пятнадцать двухсотых и около трех сотен раненых различной тяжести. Ученики Иргиль как смогли оказали помощь на месте, но с тяжелыми ранениями пришлось везти к ней самой.

На третий день с утра войско двинулось домой, а я сделал короткую остановку в Москве. Собрав местных бояр и именитых купцов, я положил на стол проект союзного договора. Убеждать и уговаривать особо не пришлось. После того как я им прямо заявил, либо подписывайте, либо в будущем меня не зовите и разбирайтесь с ордынцами и прочими сами.

«Надо ковать железо пока горячо! — Решил я тогда. — Пока москвичи не забыли только что пережитый панический ужас, пока еще свежа память о победе одержанной исключительно Тверскими полками, надо брать местную знать за горло».

Условия были не обременительными, но кроме традиционных заверений, что оба города должны прийти на помощь друг другу в случае беды, там было еще два очень важных пункта. Первый о том, что Москва обязана выставить и прислать в Тверь в союзное войско сотню бойцов, коих должна полностью взять на свой кошт, включая содержание, обучение, и вооружение, согласно правилам союза. И второй, что все правила и законы касательно этого союза издаются находящимся в Твери советом, куда Москва может прислать трех своих представителей.

Второй пункт, к моему удовлетворению, вообще прошел незамеченным, больше разбирались с тем, сколько и чего потребуется для содержания московской сотни и чего это будет городу стоить. Московскому боярству и во сне не могла присниться вся грандиозность моих замыслов, а то они никак не удовлетворились бы всего тремя депутатскими местами.

Оставляю воспоминания, потому что уже заходим в устье Межурки.

— Табань! — Звучит крик кормчего, и судно мягко тыкаемся носом в песчаный берег.

Сложив весла, гребцы установили сходню, и только после этого я спокойно схожу на берег. Там меня уже ждут староста Ярема и старший плотник Ясыр.

Едва я ступил на песок, оба согнулись в глубоком поклоне.

— Будь здрав, консул!

— И вам здоровья! — Отвечаю с легкой улыбкой и, не останавливаясь, бросаю на ходу. — Давайте показывайте, чего настроили.

Мое хорошее настроение не укрылось от встречающих, и затаенная в глубине глаз тревога тут же испарилась. Мол начальство в расположении, можно расслабиться.

Ясыр двинулся вперед, показывая дорогу, а Ярема, пристроившись сбоку, тут же начал докладывать мне о последний событиях.

— С маслобоен масло подсолнечника, как ты велел, разлили по бутылям и развезли по амбарам. По новому счету ежели считать, — Он вытащил из-за пазухи мятый лист бумаги и сверился, — то три тыщи пятьсот двадцать шесть литров получилось.

«Не густо, — подумал я на ходу, — но с другой стороны, четыре года назад его вообще здесь не было».

— Еще с той свеклы, что на отдельного поле растили, сахару наварили… — Он споткнулся, но, устояв, с гордостью сообщил. — Поболе чем в прошлом годе, раза в полтора.

«Гордись! — Мысленно поздравляю самого себя. — Твои сельхоз реформы начинают давать свои плоды!»

Тут без сомнения есть повод для гордости. Введенная трехпольная система, плюс посадка озимых культур из расчета трехлетнего срока, повысили урожайность земли более чем в два раза. Здесь, конечно, сказывалось не только это, также давало о себе знать артельное использование железного плуга и прочего дорогого сельхоз инструмента. Плюс дешевые кредиты, что раздавал созданный мною Военно-сберегательный банк. Давали, естественно, не деньгами, коих катастрофически не хватало, а тем же инвентарем, посевным зерном, и прочим, но пересчитывали все в серебро и отдавать надо было звонкой монетой.

Признаю, что кто-то может назвать это вымогательством, но я предпочитаю называть расширением инвестиций в условиях дефицита денежной массы. Хмыкнув по поводу того, как ловко я ввернул замысловатую фразу, замечаю, что уже пришли на места.

Остановившись, Ясыр повел рукой в сторону плотины и односложно выдал.

— Вот!

«Да уж, нехилая презентация!» — Смеюсь про себя, но знаю, с Ясыра требовать большего глупо. Мужик он рукастый, можно сказать гений, но вот по части языка это не к нему.

Ладно, иду разбираться сам. Речушка небольшая, но быстрая. Берега крутые, так что воду удалось поднять аж на четыре метра. Нижнюю часть плотины сложили из собранных по округе валунов, а вот верхнюю из подогнанных плит песчаника. Отводной канал для сброса избыточной воды прорыт, затвор поставлен. Это уже третья плотина, и Ясыр все сделал сам без моих указаний.

Поднимаюсь на плотину. Колесо и лопасти деревянные, но по краям обшиты медью для прочности. Вал тоже деревянный, из лиственницы, и выточен почти идеально. Закрепленный в двух, обильно смазанных дегтем бронзовых втулках, он тянется в деревянную избушку, которая и является самой мельницей. Там посаженный на вал жернов, вращаясь, трется о другой неподвижный и тем соответственно мелет зерно, но это еще не все. С этого же вала есть дополнительный ременной привод на шкив много меньшего диаметра, который в свою очередь крутит циркулярную пилу. Так что это ноу хау компенсирует сезонность работы предприятия, давая ему двойное назначение и мельницы, и лесопилки.

Довольный осмотром, хвалю Ясыра, а тот стеснительно пожимает плечами.

— Я то что, мне тут и Волына-кузнец, и Фрол, и каменщики новгородские помогали. Один разе ж я справился бы!

Исподволь вижу, как Ярема ткнул плотника в бок, и тот сразу проявил понятливость.

— И староста наш, Ярема, тож помощь оказывал всегда. Людишками там или тяглом помочь, так он завсегда.

Улыбаюсь и машу рукой.

— Ладно-ладно, не старайся за всех-то! Дело хорошее сделали, и я никого не забуду, ни почетом, ни деньгами.

Два моих слушателя благодарно кланяются, и тут, скрипя колесами, подъезжает телега, на ней мужичонка с седой куцей бороденкой, в подпоясанном зипуне и заячьей шапке.

Мужичок спрыгивает с облучка и стаскивает с головы шапку.

— Здоровьишка вам, господа хорошие. Мне бы вот зерно помолоть. К кому…

Ярема тут же вскинулся.

— Ты что, дурья башка, не видишь к кому обраща…

Схватив за кушак, обрываю его на полуслове.

— Чего ты взъерепенился! Помоги лучше, кликни мельника. Не видишь, человек издалека.

Зыркнув сурово на мужичка, Ярема все ж побежал звать мельника, а я подошел к телеге. Пять больших, накрытых рогожей плетеных корзин заполнены зерном, и возчик как раз начал их отвязывать.

Меня он явно не знает, а после устроенной Яремой выволочки вообще старается не смотреть в мою сторону. Поэтому, желая завести разговор, добавляю в голос мягкости и сопереживания.

— Издалече чай приехал?

Тот охотно соглашается.

— Да десятка два вёрст, а может и с гаком! Деревенька Змеиное, что возле Медновского острога.

Честно сказать, я и не знал, что Медное уже обросло какими-то деревнями. В благодушном настроении продолжаю расспрашивать чисто из любопытства.

— Ну и как там у вас дела? Всего ли в достатке?

— Да грех жаловаться! Приютили вот, землю дали, плуг опять же, инструмент, лошадок. Еще б налогом так не душили, да процентом банку, так и совсем жизнь бы наладилась.

Тут у меня впервые закралось подозрение, что чего-то с деревенькой этой и со стариком не совсем так.

— А давно вы обосновались-то в Медном? — Задаю вопрос, потому как старик явно не местный, а из беженцев.

— Так зимой этой пришли. Со Смоленска мы… Там совсем житья от литовцев не стало, а тут прослышали, что в Твери землю сразу дают, вспоможение подъемное, да и поборы умеренные, вот и решили всей общиной сняться и к вам переехать.

«Тааак! Получается и года у меня не живут. — Начинаю потихоньку закипать. — Тогда кто ж такой хитрожопый у нас объявился?!»

Дело в том, что как на Тверских землях, так и на моих личных первый год с переселенцев никаких налогов брать не положено. На то есть решение городской думы мою подписанное. Бояре, конечно, на своих землях вопреки закону тайком беженцев обирают. Я о таком слышал, но пока вынужден закрывать на это глаза, потому как ссориться с Тверской господой сейчас не время.

В любом случае все это, как я полагал, происходит не у меня, а где-то в дальних боярских поместьях. А тут на тебе, на моей земле, прямо под носом! От такой наглости прям кулаки зачесались.

«Убью!» — В голове вспыхивает холодное бешенство, потому что я абсолютно уверен, чьих рук это дело.

Выдохнув, успокаиваюсь и для верности спрашиваю.

— А кому же налоги-то платите?

Поставив тяжелую корзину, мужик утер пот со лба.

— Так, этому же… — Он напрягся вспоминая мудреное имя. — Немцу, Якобсону, во… Он нас поселял, по его слову плуг нам дали на посев, семян, двух лошадок… — Он начал загибать пальцы. — Еще лопату, два топора…

— Стоп! — Прерываю его подсчеты. — Бумаги какие подписывали? Кто?

От прозвучавшей в моем голосе нескрываемой злости мужичок вздрогнул.

— Дак староста наш, Афонька Косой, — Он на всякий случай отступил на шаг. — Он палец свой прикладывал.

Смиряю бушующий во мне гнев.

«Чего старика-то пугать, он тут совершенно не причем!»

Немца Генриха Якобсона я подобрал в Дерпте. Какого он роду-племени не спрашивал, но по его роже и так было видно. У епископа Германа он заведовал всей канцелярией, а еще ссужал церковные деньги местным баронам. Епископу таким делом заниматься было не с руки, вот и сидел у него тайный человечек.

«Вот, — подумал я тогда, — кандидатура на пост главы будущего Военно-сберегательного банка. Считать умеет, с делом знаком. Тем более, новый человек в Твери, пока притрется на новом месте, пока пообвыкнется, точно по первости воровать не будет».

Привез я этого Генриха в Тверь, посадил на подъемные кредиты беженцам. Объяснил ему всю политику, мол тут тебе не Дерпт, про двадцать пять процентов годовых забудь… Я беру только пять. Для меня важно, чтобы люди осели, закрепились, жирком обросли и начали пользу городу приносить, а сиюминутная прибыль вторична.

Тот все усвоил и, действительно, человеком оказался толковым. Бумаги всегда в полном порядке, прям циферка к циферке. Работает споро, не ленится, с людьми вежлив и обходителен. В общем, до сего дня у меня претензий к нему не было. Теперь вижу зря! Про вторичность прибыли для меня он понял буквально.

Окидываю взглядом двор мельницы и вижу оседланную лошадь. Ничего больше не говоря, оставляю старика и, отвязав коня, запрыгиваю в седло.

Тут Ярема с мельником из дверей вышли, но и им я ничего объяснять не стал, только крикнул на ходу.

— Я в Заволжский! Коня потом верну.

До поселка версты три промчались лихо, думаю, коняка так давно не бегала. Влетели в ворота и прямиком через площадь к моему дому. Там на первом этаже вся администрация моя сидит.

Слетаю с седла, в два прыжка запрыгиваю на крыльцо, но тут останавливаюсь. Выдыхаю и пробую успокоиться.

«Стоп, не горячись! Может, человек и не виноват вовсе. Может, на него наговаривают. Вспомни про презумпцию невиновности, дай сначала обвиняемому возможность оправдаться».

Подействовало! Открываю дверь и, пройдя по коридору, захожу в контору отделения банка.

Увидев меня, Генрих тут же вскочил и согнулся в поклоне.

— Желаю здравствовать господину консулу!

— И тебе не хворать! — Не могу сдержаться от сарказма, но скрываю это за широкой улыбкой, мол хозяин шутит.

Немец все же угрозу уловил и как-то враз весь напрягся.

— Чего изволит господин консул? — Он изобразил еще один поклон.

Сажусь на стул напротив него и, подумав с секунду, выдаю.

— Да вот хочу посмотреть, что у тебя есть по деревне Змеиное.

Тот суетно начинает перебирать бумажки на столе, для верности постоянно приговаривая.

— Змеиное, Змеиное где-то здесь было. Только что же ведь видел.

Бумаги у меня хватает. В прошлом году мы ее сами начали делать, поэтому никаких свитков. На столе прямо как в двадцать первом веке сплошные папки, только компьютера да шариковой ручки не хватает.

— Сейчас, сейчас! — Бормочет мой бухгалтер и поворачивается к шкафу у него за спиной. — Я же точно видел эту папку совсем недавно.

И тут до меня доходит, нет никаких бумаг на эту деревню. Деревня есть, но словно бы ее и нет!

Мысленно поражаюсь наглости этого человека. Получается, он вывел из учета кусок земли, поселил на нее людей и собирает с них дань. В открытую, никого не таясь! Потому как все думают, что доход идет мне, а на деле то нет. Я ведь проверяю все по бумаге, а сколько этих деревень, хуторов и прочего в реальности ведь не знаю.

Тут у меня появляется пугающая мысль.

«А может у этого прыща не одна такая деревня призраков?»

В этот момент перестав шарить по полкам, Генрих хлопает себя по лбу.

— Точно! Совсем забыл! — Для убедительности он хлопает себя еще раз. — Она же в городе! Я же ее возил на прошлой неделе сверять с городскими данными. Там видать и оставил.

Он тут же сгибается в поклоне.

— Вы уж простите меня, герр консул! Один я тут, совсем зашиваюсь, но не извольте беспокоится, сегодня же съезжу в Тверь и привезу ее.

Медленно поднимаюсь из-за стола.

— В Твери говоришь!

— В Твери, в Твери! — Искренне смотря мне в глаза, Генрих продолжает лебезить и кланяться. — Сегодня же привезу! Нет, прям сейчас поеду и привезу.

Он было бросился к двери, но я остановил его на пути.

— Да, не торопись ты так! Это ж не к спеху!

— Так мне не трудно совсем. — Излучая желание услужить, Генрих попытался просочиться к выходу, но у него не получилось.

Приобняв его за плечи, разворачиваю обратно.

— Успеешь еще, лучше скажи, сколько с деревеньки сей налогу то сняли за этот год. — Смотрю прямо в его честнейшие глаза. — У тебя же, я знаю, идеальная память. Ты все цифры наизусть помнишь.

— В этом году?! — Почувствовав неладное, Генрих сделал вид, что вспоминает.

В этот миг я понимаю, что этого человека подвела жадность. Если бы он не тянул с крестьян больше положенного, то я еще долго ничего бы не узнал. Это переполняет чашу моего терпения.

— В этом году, в этом! — С этими словами мой кулак впечатывается новоявленному банкиру прямо в подбородок.

Закатываются белесые глазки, башка отлетает назад как бильярдный шар, и сам Генрих с грохотом валится куда-то за стол.

Удар у меня поставлен, и нокаут при таком попадании обеспечен, но живучесть этого человека не уступает его жадности. Не успев грохнуться на пол, он тут же вскакивает и на коленях ползет ко мне.

— Пощади! Не со зла я! Все верну! Пощади!

Я так зол на свою доверчивость и беспечность, что ударом ноги вновь отправляю его на пол.

— Повешу, собака! — Рычу над сжавшимся человечком. — Повешу прямо на площади, чтобы никому больше не повадно было.

— Пощади, герр консул! — Скулит, заливаясь слезами, мой бывший банкир, а я в этот момент успеваю подумать.

«Вот повешу этого гада, а кто работать тогда будет?! Кто эту лямку потянет?!»

Думаю и понимаю. Нет, не повешу! Деньги из него, конечно, все вытрясу, может, покалечу сейчас, но не повешу. Даже хуже того, в говне искупаю, но потом все равно на это же место верну. Потому как заменить этого мерзавца совершенно некем, а самому этим заниматься… Ну если разорваться только!

Со злым удовлетворением впечатываю ногой в скрюченное тело, и под жалостливое завывание у меня в голове появляется резонная мысль.

«Кадры надо свои готовить! Кадры решают все!»

Мягкое спокойное течение сна вдруг замельтешило яркими, нервными картинками, и где-то в самой его глубине вспыхнуло тревожно-будоражащее видение. Оно смутно, непонятно и своим нервным накалом прогоняет всякое желание спать.

Открываю глаза и вижу склоненное надо мной лицо Иргиль. Демонстративно переворачиваюсь на другой бок и ворчу, уткнувшись в подушку.

— Милая, я же просил тебя не будить меня таким дьявольскими способом.

Я приехал к Иргиль на лесную заимку вчера поздно вечером. Можно сказать без предупреждения, зачем предупреждать ведьму, если она и так все знает. Я бываю у нее не часто, но приезжаю всякий раз, как только у меня появляется свободная минута. И манит меня к ней не только секс, хотя в постели она бесподобна! Есть еще кое-что, не менее важное. С этой женщиной я отдыхаю душой! Она мой наркотик забвения! В те часы, что я провожу с ней, я забываю обо всем: о консуле республики, о тяжком грузе ответственности, о тысяче тысяч всевозможных проблем. С ней я просто мужчина в постели с любимой женщиной. Пусть ненадолго, пусть всего на одну ночь, но мне это необходимо. Как бы эгоистично это не звучало, но после встреч с Иргиль я словно бы сбрасываю с себя психологическую тяжесть прошлого и обновляюсь для будущей борьбы.

Закутавшись в одеяло, пытаюсь урвать еще хотя бы пару минут сна, но через секунду понимаю бесплодность этой попытки и, крутанувшись обратно, хватаю ее в свои объятья.

Притянув к себе, целую теплые губы и шепчу.

— Вот такое пробуждение мне понравилось бы больше!

Маленькая ладошка упираются мне в грудь, и оторвавшись, Иргиль долго всматривается в меня, а затем ошарашивает.

— Жениться тебе надо, Ваня!

Такая не к месту материнская забота слегка обескураживает, и я пробую отшутиться.

— На ком же мне жениться, ежели любовь моя — ведьма лесная, и в церковь ее силком не затащишь.

Иргиль на мою шутку не ведется, и в голосе ее слышится решительность и обреченность.

— Я от тебя никуда не денусь, а тебе семья нужна, наследники!

Мне только что было так хорошо, и вот на тебе! Очень хочется вернуться на миг назад и не омрачать утро тяжелыми разговорами. Стискиваю ее в объятиях и валю на постель. Она не сопротивляется, но в глазах не вспыхивает страсть, а голос звучит холодно и рассудочно.

— Это не я тебе говорю, это люди так думают. На улицах об этом судачат. Говорят, раз Фрязин семью не заводит, знать, не хочет корни здесь пускать. Не нравится ему у нас! Как накопит денег, так все бросит и уедет. Дурные люди слухи разные распускают, мол есть у консула уже жена, потому и не женится. Мол мечтает он к ней в Рим свой вернуться.

Горящее желание вмиг пропадает, а в сознание проникает злое раздражение.

— Хватит! — Резко поднявшись, иду к рукомойнику и плещу в разгоряченное лицо холодной водой. — Нету у меня никакой жены, и не было никогда!

— Я знаю! — Иргиль кривит губы в грустной улыбке. — Но людям ведь не объяснишь. — Сев на кровати, она обнимает свои колени и смотрит на меня с затаенной хитринкой. — Женись! Тогда ничего объяснять не придется, все само встанет на свои места.

Молча одеваясь, тушу в себе вспыхнувшее было раздражение.

«Безусловно, Иргиль права. Мне уже под тридцатку, а я все бобылем хожу. Народу подозрительно! На дворе чай не двадцать первый век, здесь тридцать — средняя продолжительность жизни».

Не накидывая рубашку, Иргиль встает и обнаженной подходит ко мне. Прижавшись, она вскидывает лицо навстречу моему взгляду.

— Не злись! Я просто сказала, а ты поступай, как знаешь. Тебе решать!

— Хорошо! — Целую ее в подставленные губы, и на душе становится как-то теплее.

Толкнув дверь, выхожу на крыльцо. Яркое зимнее солнце заставляет прищуриться, а ощутимый морозец — запахнуть овчинный тулуп. Сани уже ждут, и запрыгнув, кричу возчику.

— Давай в Тверь!

Промчавшись по лесной дороге, выкатываемся на Волжский лед. Слева на крутом берегу высятся башни Тверского кремля, справа — занесенные снегом стены Заволжского острога.

— Эй, пошли! — Гикает возчик Беляй, и тройка, наддав, буквально летит над снежной белизной.

Северный волжский берег крут, и на санях тут не подняться. Поэтому объезжаем вокруг мыса и, как по широкому тракту, въезжаем в устье реки Тьмака. По замершему руслу реки объезжаем весь город до того места, где пологий берег позволяет нам выкатится к южным воротам.

Еще на подъезде застреваем в густой толпе. Еще бы, начало января — самый разгар зимней ярмарки.

— Разойдись! Не вишь, кто едет! Дорогу консулу! — Надрываясь, орет возчик, но все бесполезно.

Народ вокруг иногородний, меня в лицо не знают, и им до фени, кто такой консул и с чем его едят. Применять кнут Беляй явно опасается. Лица по сторонам все больше суровые, легко могут и ответить. В общем встряли конкретно, и я уже подумываю вылезти и отправится пешком, но тут в проеме ворот появляется Калида во главе десятка конных стрелков. Заметив меня, он правит коня прямо в гущу толпы, и тут уж не обессудь, кто не уступил может запросто схлопотать нагайкой. Ответить этим парням не решатся даже самые отчаянные.

Проторив дорогу, Калида склоняется над санями. В его глазах скрытый укор, он мою связь с Иргиль не одобряет, но в открытую этого не выказывает. За что ему честь и хвала.

Поздоровавшись, спрашиваю то, что меня больше всего интересует.

— Ну что, все приехали?

Калида кивает.

— Вчера под вечер прибыли Михаил Ярославич Московский и Смоленский князь Всеволод Святославич. Теперича, кажись, все.

— Это хорошо! — Удовлетворенно откидываюсь на спинку возка. — Это очень хорошо!

Дело в том, что я разослал приглашения большинству князей из близлежащих городов. От Кашина на востоке до Смоленска на западе, и от Пскова на север до Москвы на юге. Приглашал их вместе с именитыми людьми на ярмарку, а заодно и на большой совет, так сказать, поговорить о делах наших бренных.

И вот к удовлетворению своего эго могу сказать, что приглашение приняли все. Даже вон из Смоленска гости пожаловали, на что я, честно говоря, почти не рассчитывал. По инерции мышления я посчитал, что Смоленск уже ломоть отрезанный и надолго уходит под влияние Литвы, а получается нет. Рано я их со счетов списал, народ еще желает побарахтаться, за самостоятельность побороться.

Надо сказать, что после взятия Дерпта и разгрома орды под Москвой слава и известность моя выросли многократно, а про ярмарку и говорить не приходится. Сейчас в Твери можно купить то, чего не достанешь больше нигде на Руси. Струганная доска, бумага, стекло, не говоря уж про зажигалки, спиртовые лампы, мебель и прочее, и прочее. К тому же вся оптовая торговля зерном по-прежнему сосредоточена здесь же.

И одно тянет за собой другое. К примеру, раз за хлебом и тверскими товарами Новгород и Ганза едут ко мне, то и свой товар они тоже везут сюда. Вот и получается, что всем, кто хочет купить европейское сукно или новгородские меха, никак мимо Твери не проехать, и от этого с каждым годом Тверская зимняя ярмарка все полнится народом и полнится.

В этом году гостей столько, что на главной площади места уже не хватает и торг выплеснулся за пределы городских стен. Чтобы на санях въехать в ворота, надо приезжать с рассветом или вот так как я с «мигалками».

Сани подкатываются к воротам, и я невольно вскидываю голову, чтобы взглянуть на высокие шпили башен. Со стенами в этом году закончили и полностью обшили красным глиняным кирпичом. Длина почти семь тысяч шагов, двадцать одна башня, и пусть внутри они сложены из бревен, но снаружи смотрятся, как будто полностью сделаны из кирпича. Четыре года строили и вряд ли бы в этом году справились своими силами, если бы я не привел мастеров с Новгорода и с неметчины.

Конечно, кирпич — это не гранит и удар тарана не выдержит, но я на это и не рассчитываю. Главное, облицовка кирпичом защищает деревянную стену от огня, сырости, и прочего, а до тарана я надеюсь дело не дойдет.

Еще не маловажный фактор — это внешний вид. Чтобы в Тверь поверили, город должен выглядеть убедительно. Не просто богатым и преуспевающим, а по настоящему завораживающим и сказочным, чтобы вся Русь равнялась на него.

Распихивая народ, Калида прокладывает дорогу моему возку, и не быстро, но мы все же двигаемся к центральной площади. Не доезжая квартал, сворачиваем на боковую улицу и подъезжаем к гостевому дому с черного хода.

На завтра назначен большой съезд, и в преддверии его я провожу ряд предварительных, так сказать, кулуарную встреч. Сегодня на неофициальный «дружеский» обед приглашен князь Зубцовский.

Тут я должен сказать, что долгое время меня мучал один вопрос. Почему сколачиваемый мною союз городов русских так пробуксовывает. Почему городское боярство и купечество не бежит ко мне, задрав штаны от радости?! И вывод, к которому я пришел, можно назвать одним словом — князья. Нельзя полностью вычеркнуть этот фактор. Города не готовы идти ради союза со мной на конфронтацию со своими князьями.

Что с этим делать никак не укладывалось у меня в голове. Республика, которую я хотел построить, никак не вязалась с авторитарным княжеским правлением. В той истории, которую я изучал в университете, конфликт между народовластием и князьями закончился победой князей. Они, опираясь на мощь своего монгольского сюзерена, полностью задавили любое сопротивление своей власти и, сами не желая того, в конце концов довели дело до абсолютной монархии. Мне такой вариант совершенно не подходил, и потому первоначально мой замысел включал постепенное выдавливание князей из власти.

Я надеялся провернуть это путем включения городов в союз, где военная сила и закон будут сосредоточены у Верховного совета этого союза. Четыре года усилий показали, что план мой трещит по швам и даже те три города, что я вроде бы склонил к союзу, на деле ведут себя так, будто в нем совершенно не заинтересованы. Рекрутов прислали, а денег и припасов на их содержание нет. Депутатов в совет не шлют и вообще саботируют все мои указания.

Первой мыслью было бросить эту затею с союзом и строить в Твери республику наподобие Новгородской, подчиняя все земли вокруг одному главному городу. Подумав и отбросив эмоции, я от такого плана все же отказался. Он не подходил мне по двум причинам. Первая, это печальный конец самого Новгорода, и вторая, чем такая диктатура будет лучше монархии?!

И вот за пару недель до начала ярмарки я вдруг прозрел и, вспомнив известный советский фильм, воскликнул.

— Тот кто нам мешает, тот нам и поможет!

Действительно, зачем пытаться отпихнуть от власти правящий класс. Ведь он будет упираться, будет зубами держаться за власть, и я потрачу все силы на борьбу с ним, тогда как настоящий враг добьет нас поодиночке. Не лучше ли будет предложить князьям эту самую власть, можно сказать, поднести им ее на блюдечке. Осенённый этой идеей, я и разослал приглашения.

Князья приехали, а почему бы и нет! Я ведь не просто пригласил, я пообещал разместить их в Твери, оплатить проживание не только их, но и ближайших слуг. Халява, как известно, вещь притягательная, отказаться от нее трудно.

Никто вот и не отказался. На ярмарку поглазеть, подарков жене и детишкам прикупить, да еще и задаром. Кто же такую халяву упустит. Тем более, что приглашенные князья, окромя Московского и Смоленского, все худородные и, мягко говоря, не богатые.

Всех приехавших князей разместили в двух гостевых домах, полностью выделенных мною под это дело. И вот уже третий день я обедаю с каждым из них по очереди и, честно говоря, соблазняю посулами.

Возок останавливается у крыльца, и откинув полог, я встаю и поднимаюсь по ступеням крыльца. У дверей меня встречает хозяин трактира, что разместился на первом этаже гостевого дома.

Кланяясь в пояс, он торопится и опережает мой вопрос.

— Князя встретили, разместили со всем уважением в отдельной горнице! Все сделали, как ты указал.

Одобрительно киваю и прохожу в распахнутую дверь. Гостевой дом этот мой, и трактир тоже мой. Хозяин так, номинальный, у него доля в тридцать процентов.

Мне эта лишняя головная боль с трактирами и отелями не нужна, но я строю за свой счет, потому что гостиницы и рестораны — это тоже часть цивилизации, которая придет сюда лет через триста. Я даю лишь толчок и тянуть долго эту лямку не собираюсь. Дело прибыльное, и как только денежный народец это расчухает, так продам все к чертовой матери. Дальше уж само покатится. Вот трактир то уже почти купили.

Скинув шубу на руки слугам, прохожу через пустой зал в отдельный кабинет. По моему приказу заведение на время обеда закрыто для всех прочих посетителей. Делаю это, дабы не смущать своих вельможных гостей. Я уже насмотрелся на князей. Иной сам нищий, на одном хлебе живет и одежду дедовскую еще донашивает, а гонору выше крыше. Рядом с купцом каким не то что сесть рядом, и стоять не будет. Зазорно мол ему, потомку Рюрика.

Мне не то, чтобы нравится потакать этой аристократичной фанаберии, просто они мне нужны сейчас больше, чем я им, вот и приходится подстраиваться.

Перед тем как войти представляю того, кто меня там ждет. Князь Андрей Михайлович из побочной ветви Смоленских Мстиславичей. Седьмая вода на киселе, но мнит себя Рюриковичем и в Зубцове сидит крепко, не сдвинешь.

Выдохнув, толкаю дверь и склоняю голову в приветствии.

— Здрав будь, князь Андрей Михайлович!

Сидящий в кресле немолодой полный человек одарил меня недобрым взглядом.

— Ждать заставляешь, консул! — Выдал он вместе приветствия и расправил отвороты собольей шубы.

Шуба не новая, на складках уже протерлась, на животе засалена. — Отмечаю с первого же взгляда и, держа на лице радушную улыбку, прохожу к столу.

— Не обессудь, князь, дела задержали. Видишь же, что в городе творится?!

Мой гость продолжает хмурится, а я излучать гостеприимство.

— Давай князь отобедаем вначале, а потом уж и о делах поговорим. — Даю знак стоящему у дверей хозяину, и тот впускает слуг с подносами.

Я хоть и не повар, но в нашем времени с азами кулинарии был знаком. Могу сварить борщ там или гороховый суп, пожарить мясо без затей, но вкусно. Рыбу опять же закоптить! Всего этого здесь нет и в помине. Я уж не говорю про крестьян, князья те же одно мясо да кашу с капустой едят, и частенько даже без соли. Нет, соврал, еще грибы-ягоды, репа да яблоки в самых разных видах. В общем моих знаний вполне хватит, чтобы в этом времени удивить яствами кого-угодно. В своем трактире я сам повара учил готовить, и потому народу здесь всегда полно, хоть и цены кусаются.

Слуга подходит к столу и ставит на середину стола супницу. Это полноценный фарфор, не хуже китайского, у меня в верховьях Волги и каолин, и кварц, все есть.

Открывается крышка, и аромат наваристой солянки щекочет ноздри. Там и перчик, и соль, и три вида мяса с копченостями. И что самое невероятное — две дольки лимона и десяток маслинок. Это греков с Херсонеса каким-то ветром занесло сюда в конце лета. Я их осчастливил, скупив у них все пряности, что были.

Князь ест с жадностью, сопя и начавкивая от удовольствия, а я показываю слугам, несите второе.

Следующим блюдом — мясо, запеченное с сыром, потом пельмени, потом пирог с вишней. Князь не сдается до последнего и, запихивая в рот кусок пирога, запивает его свежим квасом.

Откинувшись на спинку кресла, он держится за раздувшееся пузо и смотрит на меня осоловевшими глазками.

— Неужто, консул, ты каждый день так откушиваешь?

Я развожу руками, мол что есть то есть, и, растянув губы в улыбке, начинаю.

— Так ведь и ты, князь, можешь такой стол себе позволить.

Тот бросает на меня недоверчивый взгляд, а я продолжаю.

— Ты ведь слышал о союзе городов, что я собираю?

Получаю подтверждающий кивок и чуть усмехаюсь.

— Наверное, думаешь не очень лестно об этой затее, ведь так?

Князь слишком объелся, чтобы хитрить, и вновь откровенно кивает. Мне это на руку, я люблю вести разговор от противного.

— И совершенно зря! Я ведь плохого не предлагаю. Наоборот, я предлагаю всем князьям собраться в единую палату, где они будут создавать законы для всего союза городов. Князья будут заседать в верхней княжей палате, а бояре и народец помельче в нижней думе.

— Погодь! — Подняв руку, князь останавливает меня. — Ежели я буду где-то заседать, кто будет мои городом править?

Делаю удивленное лицо, мол это ж понятно.

— Конечно тот, кого ты назначишь! Тебе-то самому зачем в этом Зубцове сидеть, в этой глуши лесной, где того и гляди литва дыру тебе в шкуре проделает. Пусть там твой наместник мучается, а ты будешь в княжеской палате заседать. Здесь в Твери! Вон там на площади терем каменный тебе поставим. Сам подумай, это не в Зубцове гнить, да от набегов литвы каждый год отбиваться! Тут тебе и почет и уважение всеобщее, а союз как члену княжей палаты будет тебе еще десять гривен в год доплачивать.

Смотрю на округлившиеся от удивления глаза князя и силюсь выглядеть абсолютно серьезным. Потому как мое предложение совсем не шутка, и делаю я его не от большой любви к потомкам Рюрика. Мною движет простой расчет. Содержание и вооружение сотни бойцов обходится мне куда дороже, чем десять гривен, а так я эту сотню повешу на Зубцов, и это только для начала. Потом я планирую поднять эту планку до двух сотен стрелков и так далее.

Да план у меня грандиозный. Если свести всех князей сюда в Тверь в единую так сказать «палату лордов», то с этого одни плюсы. Во-первых, касательно их вооружённых дружин. Рано или поздно у них возникнет резонный вопрос: если города и прочую собственность защищает союзное войско, то зачем мне тогда тратить огромные деньжищи на никчемных дармоедов. Распустят свои вооруженные отряды, будут крепче держаться за закон и центральную власть, которую они же и будут представлять. Во-вторых, когда вся эта крысиная свора соберется в Твери, то ей будет куда легче управлять, чем сейчас, когда каждый из них сидит в своей норе и по-тихому вставляет мне палки в колеса.

Воцарившееся на мгновение молчание первым прерывает Зубцовский князь, но он так удивлен, что позволяет себе простоватую бестактность.

— Тебе-то с этого какая выгода, не пойму?! — Вопрошает он с искренним недоумением, и я искренне отвечаю ему ровно в той мере, в какой он способен понять.

— Если Тверь станет главным городом земли Русской, то тебе, Андрей Михайлович, с того почет и слава, а мне барыш немалый.

Князь удовлетворено прикрывает глаза, словно бы обдумывая мои слова, но я вижу, что одной материальной выгодой его не взять и выкладываю свой главный козырь.

— Ты, Андрей Михайлович, вот о чем подумай. Сегодня ты князь города, а завтра он под литву уйдет, и кем ты станешь тогда. Нищим изгоем?! А дети твои?! Неужто хочешь, чтобы они во Владимире на коленях ползали и хлебное место себе выпрашивали у Великого князя. Подумай! Став членом палаты князей, ты ведь станешь наследственным князем Зубцовским и титул свой сможешь старшему сыну передать. И никто у вас ни город, ни титул никогда не отберет, потому что за вашей спиной всегда Союз городов русских стоять будет.

Бросаю исподволь взгляд на князя и вижу, проняло. Как и во всех предыдущих случаях этот довод сработал безукоризненно.

С самого утра все князья собрались в кремле, в княжем тереме. Ярослав занял место хозяина в торце зала, гости в порядке старшинства по правую руку, а княжеские бояре по левую. От Тверской городской думы только я да Якун с тысяцким Луготой.

Приехали князья всех восьми городов, что я приглашал. Смоленский князь Всеволод Святославич, как самый родовитый, сел первым, за ним Михаил Московский. Этот по знатности с Всеволодом может поспорить, но по возрасту старшинство уступает. За ними гости уже рангом пожиже — Торопецкий князь Мстислав Хмурый, Андрей Старицкий, князья Ржева, Зубцова, Бежецка и Клина.

Прохожусь взглядом по лицам сидящих князей.

Смоленск, Торопец, Зубцов, Ржев. Это западная граница с Литвой, им ныне тяжелее всех. Все четверо из ветви Смоленских Мстиславичей, можно сказать родня. Москва понятна, там великокняжеский сынок и амбиции такие, что на всех восьмерых хватит. Остальные трое совсем из худородных, не возьмусь даже сказать, каких кровей. Клин Москве в рот смотрит. Бежецк здесь, потому как Новгород каждый год норовит оттяпать у него то один кусок земли, то другой. Единственный город, что под влиянием Твери, так это Старица, она ближе всех, и деваться ей некуда.

Смотрю, расселись, гомон утих, и взгляд Ярослава недвусмысленно намекает мне, мол ты все это затеял, так и начинай.

Встаю, поправляю кафтан, кстати я тут единственный кто не в шубе, и, поклонившись уважаемому собранию, начинаю рассказывать. Говорю, как тут принято, длинно и витиевато, но стараюсь акцентироваться на главном. Той выгоде, что получат города и сами князья от союза с Тверью. О безопасности, торговле и прочем, и прочем. В общем, повторяю все то, что я уже втолковывал в личных беседах всем, кроме Смоленского князя и Московского.

Закончив, еще раз почтительно кланяюсь собранию и неспешно сажусь на место.

Наступившую тишину, как и положено по старшинству, первым нарушает Всеволод Святославич Смоленский. Вальяжно откинувшись на спинку скамьи, он позволяет себя небрежную фамильярность.

— Ты вот, Фрязин, вроде бы человек толковый и про союз все правильно говоришь. Коли нам всем вместе Литве укорот не дать, то она, как зверь алчущий, всех нас скоро сожрет. В этом никто с тобой спорить не будет, вот только одного я никак не пойму, зачем ты все в кучу мешаешь? Палату какую-то новую придумал! К чему это?! Давай лучше поступим, как деды и прадеды наши делали. Заключим такой союз, чтобы в случае беды с одним из нас все остальные со своими дружинами на помощь бы к нему пришли.

Одобрительный гул прокатился по залу, давая понять, что такая постановка вопроса намного ближе и понятней всем присутствующим.

К моему величайшему сожалению, я не успел «пообедать» всего с двумя князьями из восьми присутствующих, но чувствую, этот пробел еще сегодня скажется и не раз. Всеволод Смоленский и Михаил Московский — самые родовитые и влиятельные князья в этой компании, и если они не согласятся со мной, то все мои предварительные усилия будут пущены коту под хвост.

С ответом не тороплюсь и слежу за реакцией князей. Я готов к любым прениям, но понимаю, тут надо действовать осторожно, ибо обидчивость на слова у этих людей зачастую выше любого здравого смысла.

Вновь поднявшись, отвечаю улыбкой на насмешливый взгляд князя.

— Один за всех и все за одного! Что ж, прямо скажу, идея у тебя, Всеволод Святославич, хорошая, — жду, когда у князя на губах появится снисходительная усмешка, и добавляю, — вот только жаль, что на деле она никогда не срабатывает.

Усмешка на лице Всеволода пропадает, но отреагировать он не успевает, потому как Михаил Московский по-юношески запальчиво кричит с места.

— Это почему же?!

Такой вопрос для меня как подарок, и, мысленно поблагодарив Михаила, выдаю домашнюю заготовку.

— Почему…?! А давайте-ка вспомним! На реку Калку биться с монголами все князья пришли?! Нет! А ведь Мстислав Старый всех звал! Может пять лет назад на помощь Юрию Ингваревичу Рязанскому поспешили?! Опять нет! А под Коломной? Может все дружно против монголов встали? Нет, нет и нет! Там брат против брата пошел вместе с ворогами земли Русской.

Беру паузу и обвожу всех взглядом.

— Почему, спросите вы меня, и я вам отвечу. Потому что клятва клятвой, а как припрет, каждый о себе и своей выгоде только думает. Вот почему я предлагаю вам другой подход. Общее войско всех городов и всех князей, которое палате княжеской во всем подчиняется. В ней мы сами решаем, куда и когда оно пойти должно, с кем воевать, а с кем мириться будет.

Речь моя задела за живое, но Зубцов, Ржев и Торопец высказаться пока не решаются, а косятся на старшего в роду Смоленского князя. Тот же, оглаживая аккуратную бороду, не торопится с ответом, и тут неожиданно для всех подал голос Бежецкий князь.

— А что! Мне слово Фрязина нравится. У каждого из нас дружина невелика, а вместе мы хорошее войско соберем.

Куда гнет этот кряжистый с поседевшей бородой человек, мне понятно. У него вечные разборки с Новгородом, и ничто другое его не интересует. Ежели за его спиной, пусть даже гипотетически, вдруг прорисуются дружины остальных князей, то в споре с Новгородом это добавит ему козырей.

Вот только поворот, что уводит разговор совсем в другую сторону, мне совсем не нужен. Это тут же подтверждает выкрик Михаила Московского.

— Собрать войско можно, вот только кто этим войском командовать будет?!

Морщусь словно лимона куснул, разговор явно сворачивает не туда. То, что юный Михаил со своими амбициями согласен только на тот союз, в котором его изберут воеводой, мне и так ясно. Поэтому сейчас никак нельзя допустить, чтобы разговор скатился к выяснению, кто здесь старше и кому войском командовать. Ибо точно кончится ссорой и оскорблениями.

Словно подслушав мои опасения, гости тут же загалдели и принялись выяснять, кто-кого старше и кому какой пост достанется в еще несуществующем войске. Голоса уже опасно накалились, а я все еще не могу решить, как мне потушить начавшийся пожар и вернуть разговор в прежнее русло.

Лихорадочно ищу нужные слова, но тут помощь приходит совсем с неожиданной стороны. Самый старый из присутствующих Торопецкий князь, вдруг набычившись, пробурчал.

— Не любо мне! Я свою дружину кормлю и никому другому командовать ею не позволю.

Прозвучало достаточно громко и как-то разом поменяло настрой. Все затихли и уставились на сухого седобородого старца.

Чувствую, это шанс вернуть разговор обратно в нужную колею и упускать его никак нельзя. Резко встаю и, подняв руку, успокаиваю самых рьяных.

— Погоди шуметь, уважаемые князья! Никто на ваши дружины не покушается, и вообще не об этом речь. Хотите держать на своей шее бойцов, держите! Это ваши деньги, и вы вправе тратить их, как захотите. Я же говорю вам о другом войске и о другом союзе. — Беру паузу и обвожу взглядом лица князей. — Вы только представьте. Например, подступила литва к Андрею Михайлычу, — легкий кивок в сторону Зубцовского князя, — а ему волноваться не о чем. Шлет он спокойненько гонца в Тверь, и тут же союзное войско выступает ему на помощь. И заметьте, никому из вас, — еще раз прохожусь по внимательно слушающим меня лицам, — не надо суетится, поднимать на ноги дружину, мчаться на помощь. Вы все живете, как жили, а союзное войско идет и крошит литву в пыль.

Покачав головой, Всеволод Смоленский усмехнулся в бороду.

— Так откуда же оно возьмется, это войско, ежели мы все по домам сидеть будем?!

«Ну вот, наконец-то, правильный вопрос». — Саркастически хмыкаю про себя и начинаю втолковывать по новой.

— Союз в том и заключается, что с каждого вашего города вы присылаете по сотне молодых парней в общее войско.

Прерывая меня, с места вдруг выкрикнул Ярополк Ржевский.

— Шо прям смердов из-под сохи можно слать?

Все весело загомонили, а я, резанув Ярополка злым взглядом, продолжаю совершенно серьезно.

— Та хоть смердов, хоть мещан, мне все едино. Главное, чтобы они присягу Союзу дали, но…! — Для убедительности поднимаю указательный палец. — Город и князь должны взять присланную сотню на полный свой кошт. Обучение, пропитание, вооружение не абы какое, а только какое требуется.

Присмирев под моим взглядом, Ярополк все же не сдается.

— Да у меня и кузниц, и сукна столько не найдется, чтобы новую сотню враз одеть, обуть и оружьем обеспечить!

Словно в награду за правильную реплику, добавляю во взгляд теплоты и изображаю радушную улыбку.

— Так и не надо! Мои мастерские со всем справятся, от вас только люди и деньги.

Упоминание про деньги сразу резко умерило поднявшийся было позитивный настрой, и старицкий князь как бы обобщил общий тяжелый вздох.

— С деньгами ныне не густо, лишних нету совсем.

На это я ответил нарочитой бодростью.

— С этим поможем, не волнуйтесь. Я обговорил этот вопрос с Военно-сберегательным банком, он даст вам заем на вооружение бойцов и на прочие нужды.

На прочие нужды делаю особый акцент, и князья тут же проявляют интерес.

— Под какой процент?!

Понимая, что разбираться с тонкостями будущего кредита сейчас не следует, быстро отмежевываюсь от деталей.

— С этим не ко мне, господа, это вы потом с хозяевами банка обсудите.

Мое заявление вызвало у князей не сдерживаемые иронические усмешки, а Всеволод Святославич озвучил всеобщее оживление.

— Зря ты темнишь, Фрязин. Ведь всякий знает, что в Твери, куда не глянь, все тебе принадлежит.

Не позволяя себе ни тени улыбки, с ходу отвергаю это утверждение.

— Не мне одному, а торговому товариществу, и вы должны понимать, там свой совет пайщиков, и я им диктовать условия не могу.

Не знаю, убедил ли кого мой довод, но однозначно всех успокоил. С лиц сползли усмешки, и в вопросе Торопецкого князя прозвучал общий настрой.

— Ну, допустим, соберем мы людей и денег даже дадим, а где гарантия, что от этого войска из смердов да холопов толк хоть какой-нибудь будет?!

Почему самый старый и самый опытный князь первым проявил интерес, мне понятно. Его Торопец, можно сказать, на первой линии обороны против Литвы. Его земля стонет от набегов. Только в этом году, буквально по осени, литовцы опустошили и Торопецкое, и соседнее Зубцовское княжество.

Непонятен только его скепсис в отношении моего войска. Это сомнение настолько обидно, что я еле сдерживаю закипающее раздражение.

«Неужто старый хрыч не ведает, кто под Старицей Товтивила остановил, кто Дерпт взял и орду под Москвой разгромил?!»

Но самое неприятное другое! Можно допустить, что Торопецкий князь сомневается, потому что до его городища птицы не долетают и новости не доходят, но Ярополк то Ржевский да Михаил Московский точно знают, что по чем, но молчат и поправлять старика не торопятся.

Чувствую, как затвердевают скулы, и обвожу всех ледяным взглядом.

— Неужто сомневаетесь во мне?!

Князья молчат, и я вижу, что старик выразил общую мысль. На войне всякое бывает, может и заяц случайно волка одолеть, но глубокой веры в войско из крестьян и горожан у них нет. На уровне инстинкта действует это спесивое рыцарское чувство превосходства над пешими плохо вооруженными ополченцами, коих били они неоднократно. И пусть многие из них видели моих стрелков в деле, это ничего не меняет. Мол это мои какие-то диковинные смерды, а коли они своих пришлют, то те так никчемной толпой и останутся.

Чувствую, чтобы переломить ситуацию, надо дать им что-то действительно весомое и дать срочно, именно сейчас.

В голове лихорадочно заметались мысли, прокрутились все мои боевые походы и остался только один из них, когда я своих людей из Дерптского плена выручал. Эта мысль трансформировалась в неожиданное решение, и вскинув голову, я впился глазами в Смоленского князя.

— А ежели я сделаю так, что Миндовг литовский сам мира по весне запросит, тоды что скажешь?

Обращаюсь только к нему, потому что понимаю, сейчас все зависит от его мнения. Согласится Смоленск, за ним тут же подтянутся и Торопец, и Зубцов, и Ржев. Тогда и Старица с Бежецком отсиживаться не будут, а после этого я уверен, и Москву с Клином уговорить будет не трудно.

Сейчас самое главное Смоленск, он самый богатый и населенный город на западе Руси. Войдет он в мой союз, и у меня будет совсем другой статус, а вот у Литвы скорее наоборот, без этого княжества никакого возвышения у нее не получится.

Смотрю прямо в глаза Святославу, и тот, чуть подумав, принимает вызов. Встав, он протягивает мне руку.

— Ежели такое случится, то я первый в твой союз вступлю и не сотню холопов, а две тебе пришлю.

Сказать просто, а вот сделать… Сидя в кресле, в своем кабине смотрю на Калиду.

— Кровь из носу! Срочно нужен проводник в Литве. — Оценив мрачное выражение своего главного помощника, добавляю. — И лучше не один.

— Найти можно… — Цедит Калида, — но…

— Что но! — Не выдерживаю я. — Говори толком.

С удивлением глянув на меня, мол откуда столько эмоций, Калида все же поясняет.

— Чтобы найти хорошего проводника, надо бы знать кого, куда, и с какой целью ему вести придется.

Понимаю, что он абсолютно прав, а я зря горячусь, но что поделать, если первый раз в жизни я ввязался в дело абсолютно без проработки, лишь под воздействием захлестнувших эмоций.

«Вот так они действуют эти чертовы „медные трубы“. — Мысленно корю самого себя. — Я слишком привык к постоянному везению, что начал действовать необдуманно. Как я смогу заставить Миндовга просить мира?! Ведь, по сути, он и не воюет с Русью. Князья литовские набеги устраивают, это да, но они ведь и самому Миндовгу, как кость в горле».

Поднимаю взгляд на Калиду и говорю искренне все как есть.

— Хочу Литву проучить, как следует, но пока не решил, с какого края за это взяться сподручней.

Ничуть не удивившись, тот бросает на меня хитрый взгляд.

— Я тут человека одного пригласил… — Калида, помолчав, оценил мою реакцию и добавил. — Тебе бы поговорить с ним, может, многое и прояснится.

Я сразу насторожился.

— Кто таков?

— Да один беглый литовский князек, он в свите у Смоленского князя состоит. Святослав его сильно ценит, вон даже с собой в Тверь взял.

Подозрительно кошусь на Калиду.

— А с чего ты решил, что мне будет интересно с каким-то беглым литвином говорить?

Тот лишь тяжело вздохнул, мол ну ты даешь.

— Да о твоих словах на совете вся Тверь уже судачит. На рынке вон шепчутся, чего это наш консул затеял такого, что литву усмирит? — Калида укоризненно глянул на меня. — Заметь, ведь никто не сомневается, что ты сделаешь, как сказал.

Теперь я понимаю, что загнал себя в угол. И как сделать, пока не знаю, и не сделать тоже не могу, народ разочарований не любит.

Не желая показывать грызущей меня безнадеги, вкладываю в голос побольше холодной суровости.

— Ладно уж, коли привел, так зови.

Выглянув за дверь Калида, позвал кого-то мне не видимого.

— Давай, заходи!

Смотрю, как вслед за моим помощником входит высокий человек с длинными свисающими усами на худом, скуластом лице.

Остановившись у двери, гость склоняется в низком поклоне и представляется.

— Князь Эдвидас Гудавичюс приветствует тебя, консул.

Не поднимаясь, просто чуть склоняю голову.

— И тебе долгих лет, князь. Проходи, садись, расскажи с чем пришел.

Литвин, бросив быстрый взгляд на Калиду и получив от того утвердительный кивок, проходит и молча садится на краешек стула.

Недвусмысленным взглядом предлагаю ему начать, и тот, тщательно подыскивая слова, начинает говорить.

— По городу слух идет, что ты хочешь к Миндовгу в гости наведаться, вот я и подумал, может, смогу помочь чем.

Внимательно слежу за тем, как говорит этот человек, как ведет себя и почему-то чувствую к нему симпатию. Вижу, что хоть он и использует сослагательное наклонения, но точно знает, какую услугу может мне оказать.

— Может и сможешь, — произнося, не спускаю с гостя глаз, — но прежде скажи, зачем тебе это нужно, ты ж ведь знаешь, что я на Литву собираюсь ни калачами торговать.

Расправив плечи, литвин открыто взглянул мне прямо в глаза.

— Должок у меня есть и к самому Миндовгу, и к племяннику его Эдивиду.

Молча киваю, соглашаясь, что причина для меня достаточно веская, и вновь останавливаю выжидательный взгляд на госте, мол продолжай.

Тот, подумав еще с секунду, начинает.

— Миндовг последнее время сильно в христианство ударился. Корону ему из Рима посулили, ежели он покрестится, вот он и забыл про старых богов. Венделоты, жрецы наши, сильно им недовольны, но что-либо поделать у них силенок не хватает. Я могу свести тебя кое с кем из них. Поверь, так как они никто литовские леса не знает.

Слушаю и, не веря своим ушам, поднимаю глаза к скрытому потолком небу.

«Господи, и за что ты меня так балуешь?! Не успел подумать, и на тебе, и помощь, и проводники! Спасибо тебе, всевышний!» — С этой мыслью у меня в голове вдруг все прояснилось, и даже созрел четкий план будущих действий.

Отложив перо, бездумно смотрю на язычок пламени, пляшущий на фитиле лампы. Писать неохота, и в голове ворочается ленивая мысль — может, ну его этот дневник, и так мозги пухнут, а тут еще «домашнее сочинение» на вечер.

Обозвав себя слабаком, гоню прочь предательские мысли и, макнув перо в чернильницу, вывожу на листе желтоватой бумаги.

Задержав перо, прикидываю по времени.

Скрипнув дверью, в горницу вошел Куранбаса и, поставив на стол котелок с кашей, перечислил.

— Посты проверил, собак накормил, людей на ночлег разместил.

Бросаю перо в чернильницу и отдвигаю все в сторону.

— Ты сам-то ел? — Поднимаю взгляд на половца и, получив утвердительный ответ, черпаю ложкой парящее варево.

Жрать охота настолько, что мне сейчас все равно, что там в котле, лишь бы набить брюхо чем-то сытным. Зимние походы — явно не мой конек, а впереди еще самое трудное.

Запихивая в себя ложку за ложкой и механически пережевывая гречневую кашу с мясом, я непроизвольно прокручиваю в голове минувшие события.

До сего дня шли по западному тракту на Ржеву, Торопец и Полоцк. Не доходя пяти верст до Полоцка, свернули в лес и остановились на хуторе, где нас уже ждал Эдвидас. Встали по-тихому. Князю Полоцкому совсем необязательно знать о нашем присутствии. Здесь я планировал передохнуть, оставить лошадей, запас провизии и огненных зарядов, а дальше уже двигаться на лыжах и собачьих упряжках. Потому как впереди у нас коренные литовские земли аукштайтов и жемайтов, где нас сильно не любят, как, впрочем, и всех остальных.

Еще на этом хуторе литвин обещал познакомить меня с тем, кто мог бы сильно помочь мне в выполнении моего непростого плана. Ведь то, что я собираюсь сделать, в двадцатом веке назвали бы терроризмом. И хоть поклонником террора я никогда не был, но тут вот пришлось. А что делать?! Каждый выбирает лишь то оружие, какое может себе позволить, и те, кто говорят, что такими методами ничего не добиться, явно грешат против истины. Если исходить из их логики, то и войной ничего не добиться, ведь война — это тот же самый террор, только на государственном уровне.

В этом времени такая правда видится особенно ясно. Соседи со всех сторон стремятся напасть друг на друга и нанести максимальный урон, дабы запуганное и обнищавшее население соседней земли не напали на них в свою очередь.

«Ну и ограбить, конечно, как же без этого! — Усмехаюсь я с полным ртом. — Хотя это все же мелочная, сиюминутная задача, а стратегическая — обескровить соседа, сделать его неспособным к ответным завоевательным действиям».

Вот именно это я и хочу сделать! Превентивно нанести противнику неприемлемый урон и вынудить его запросить мира во избежание дальнейших, еще более разрушительных потерь. Можно назвать это терроризмом, а можно принуждением к миру.

«Как обычно, все зависит от того, с какой стороны смотреть. — Облизав ложку, бросаю ее в котел. — Со своей или с чужой?! Непростой извечный вопрос — шпионы или разведчики?!»

Собирая остатки каши, шкрябаю ложкой по днищу котла и вдруг слышу ссорящиеся голоса за дверью. Прислушиваясь, различаю бас часового и характерный литовский говор в ответ.

Бросаю взгляд на Куранбасу. Тот, расстелив шубу прямо на полу у самой двери, уже укладывается спать и старательно не обращает на звуки никакого внимания.

С шумом отодвигаю котел в сторону и в ответ на метнувшийся ко мне взгляд половца киваю на дверь.

— Сходи посмотри, что там!

Недовольно ворча, что чертов литвин мог бы и до утра подождать, Куранбаса все же встает, отодвигает ногой шубу и выглядывает наружу.

Слышу оправдывающийся говор часового.

— Я ему говорил, не велено, а он…

Его прерывает шипящий голос Эдвидаса.

— Консул сказал сразу к нему вести.

В ответ Куранбаса молча распахивает дверь и впускает литвина с весьма колоритным спутником.

«Прямо вылитый Гэндальф! — Мысленно усмехаюсь, глядя на входящего гиганта. — Только соломенной шляпы не хватает».

Действительно вошедший старик сильно смахивает на киношного мага. Высокий с седой длинной бородой и такими же седыми свисающими космами. Длинная, белая рубаха, на ногах березовые лапти, и это вся одежда, а ведь снаружи мороз и метель.

Предлагаю гостям пройти, и те, сделав пару шагов, усаживаются на лавку напротив. Эти двое не внушают Куранбасе ни малейшего доверия, и положив ладонь на рукоять ножа, он встает у них за спиной.

В наступившей тишине бросаю выразительный взгляд на Эдвидаса, мол представь нам своего спутника.

Литвин тут же вскакивает.

— Прости, консул, это из-за волнения. — Он поворачивает голову к старцу. — Это ванделот, по-вашему верховный жрец бога Перкунаса.

Едва он начал говорить, как старик поднял на меня взгляд и прервал князя.

— Меня зовут Вальдонир, и я готов помочь тебе.

Смотря ему в глаза, впервые по-настоящему осознаю, что фраза «горящий взор» — это не оборот речи. В уставившихся на меня голубых зрачках пылает такая фанатичная вера, что у меня аж мурашки пробежали по спине.

«Теперь я понимаю, почему он по морозу в одной рубахе шляется!» — Пытаюсь иронией снять гнетущее впечатление, и вроде бы получается.

Литовский князь, не зная что еще сказать, молча опустился на свое место, а я, выдержав жутковатый взгляд волхва, задаю вопрос.

— О какой помощи идет речь? — Мой дар уже четко идентифицировал речь старика, и я говорю на северо-жемайтийском диалекте. — Ты же ведь понимаешь, что я к вам иду не пряники раздавать?! Я принесу на вашу землю огонь и разорение!

— Не ты, смертный! — Прерывая меня, загрохотал Вальдонир, и его глаза вспыхнули голубым огнем. — То Диевас твоими руками принесет искупляющий огонь на головы грешников, что повелись на посулы посланников распятого бога.

«Во как! — Мысленно успеваю удивиться. — Можно, наверное, и так сказать!»

— Я знаю, — голосом проповедника продолжает вещать жрец, — ты сожжешь дома грешников, сожжешь дом их проклятого бога, и люди испугаются страшной кары Диеваса и сына его Перкунаса. Они одумаются! Миндовг одумается и не посмеет отказаться от веры отцов и дедов его. — Помолчав, он поставил окончательную точку. — Не все селения и города наши посланцы запада с Миндовгом успели склонить к отступничеству, но те, что поддались скверне, заслуживают кары небесной. Поэтому я помогу тебе и проведу твоих людей к городам грешников.

Он сделал недвусмысленное ударение на двух последних словах, и я понял, что список грешных городов надо еще согласовать. В моих планах было нанести первый удар по недавно захваченному литвой городищу Бряславль, а потом уже разделиться на мелкие отряды и пройтись веером по всей Литве.

Старец замолчал, продолжая прожигать меня своими жутковатыми глазами, а я, решив, что понял старца как надо, начинаю перечислять литовские городища.

— Бряславль.

Получаю утвердительный взмах длинных белых ресниц и продолжаю.

— Крево, Вильно, Троки!

Старик все подтверждает, и я пробую двинуться дальше на север.

— Россиены!

Седая голова волхва отрицательно мотнулась — нет!

«Значит говоришь, холодно! — Усмехаюсь про себя. — Ладно, давай попробуем в другую сторону».

— Новогрудок, Слоним, Гродно!

На все три города без раздумий старик ответил одобрительным кивком, и я удовлетворенно замолчал.

Теперь первоначальный план можно было скорректировать. Получалось два направления, одно в центральную Литву на Троки и Вильно, а второе на юг, в сторону столицы Новогрудка и Слонима, но для такого дела нужен, как минимум, еще один последователь этого полубезумного фанатика.

Дипломатия с этим стариком бесполезна, поэтому задаю вопрос напрямую.

— Сколько ты можешь дать мне проводников?

Кустистые седые брови взлетели вверх.

— Не тебе рус, а Диевасу! Я дам столько людей, сколько он попросит.

Не знаю, как он себе это представляет, но подыгрываю.

— Кроме тебя, ему потребуются еще трое, чтобы после того, как все закончится, вывести все отряды к городку Борисов, что на Смоленщине.

Еще один кивок, и седой гигант поднялся. Не говоря больше ни слова, он направился к двери, но прежде чем выйти, зыркнул на меня своими горящими глазами и бросил.

— Жди!

Снежные сугробы замели деревянную стены больше чем на половину, и сейчас из снега торчат заостренные бревна едва ли выше человеческого роста. В свете изредка пробивающейся сквозь облака луны видны придавленные снегом крыши и островерхий шпиль костела.

Отсюда с окраины леса на берегу замерзшего озера мне хорошо видно, что нынешний Троки мало напоминают тот Тракай, что я видел в свое время на картинках. Никаких тебе каменных зданий, красных черепичных крыш и мощных укреплений, лишь невысокий частокол да занесенные снегом избы. Возвышается только шпиль церкви да крыша княжьего терема. Возможно, каменные стены вырастут на этом острове лет через сто-сто пятьдесят, а ныне жители больше надеются на водную преграду, чем на крепость стен и башен. Вот только сейчас зима, и гладь озера покрыта толстым слоем льда.

«Вот всем деревянный дом хорош. — Рассматривая ночной Троки, мысленно иронизирую я. — Но один непростительный изъян все же есть, горит он уж больно хорошо».

Оборачиваюсь назад, там на лесной поляне тени в белых маскхалатах готовят к стрельбе компактные баллисты, закрепленные на санях с собачьей упряжкой. Такая машина, конечно, далеко не кинет, да и снаряд тяжелый не используешь, но литровый шар на пятьдесят шагов зашвырнуть может. Этого более чем достаточно, чтобы перекинуть любые стены, как доказывают уже сожженные до тла Бряславль и Вильно.

После Бряславля я разделил отряд и один взвод отправил с Калидой на столицу Новогрудок и другие города на юге, а сам двинулся на Вильно. Литовцы попытались нас преследовать, но шансов у них не было никаких. Лыжника в лесу не догонит ни конный, ни пеший.

Шли, вытянувшись длинной цепью. Пятерка стрелков вместе с проводником впереди с дозором. За ними в полуверсте уже весь отряд. В голове два десятка лыжников утаптывали тропу, по которой уже бежали собачьи упряжки: пять нарт с баллистами, и еще пятерка с запасом ядер и провианта. Замыкала колонну еще десятка стрелков.

Вроде бы и растянулись изрядно, и след яркий оставляли, но все это было неважно. Перед нами несколько дней шел такой снегопад, что все дороги завалило лошади по брюхо. А раз дорог нет, то у нас такое преимущество в скорости, что все равно никому не догнать.

Всего за четыре дня добрались до Вильно. Прошлой ночью он горел на моих глазах, а сегодня мы уже в Троки, и по тому, как беспечно спит этот город, видно, что сюда еще не докатились даже пугающие слухи. На стенах не мечутся факелы стражников, по лесу не бродят сторожевые отряды, жители спят и не ведают своей страшной судьбы.

Да, по нашему следу преследователи стопроцентно видели, что мы двинулись на запад и наверняка пытались предупредить. Возможно, гонец из Бряславля примчался на пожарище в Вильно, а завтра, дай бог, прилетит весть и сюда, но будет уже поздно. В этом времени к такой зимней войне никто не готов. И русские, и литовцы привычно опасаются набегов степной конницы, но ведь и той нужны дороги, мосты, броды, а нам ничего из этого не нужно, и цель наша еще страшней. Мы не сражаемся, не грабим, и не захватываем города, а просто сжигаем их до тла, оставляя людей на пустом пепелище. Да, многие из них умрут от голода, но я не хочу об этом думать. В этом жестоком веке нет места для гуманности и сомнений. Если не ты, то сожрут тебя! Я действую по законам этого времени. Не будет городов, некому будет вспахать по весне землю, значит, и князьям литовским станет нечего жрать, а на голодный желудок шибко не повоюешь. К тому же, и оружие, и лошади, и сбруя — все денег стоит, а где их взять, ежели подати платить некому.

Если такой набег сотворить один раз, то уже страшно. А ежели каждую зиму…? Нет, я не собираюсь сжечь всю Литву, у меня и средств на это нет, но я очень хочу, чтобы у всех в этой земле сложилось именно такое впечатление, и чтобы вздрогнули не только простые литвины, но и князья их, власть предержащие.

Еще из Полоцка через князя Эдвидаса я отправил Миндовгу письмо, в котором весьма образно объяснил, что в отместку за набеги литовских отрядов на Русские княжества земля его будет гореть до тех пор, пока он сам не запросит мира и не поклянется не нарушать его впредь.

Знаю, литовцы не трусы и готовы сражаться за свои города, но в этом-то и весь ужас для них. Сражаться-то не с кем! На их земле появились неуловимые, почти невидимые призраки, с которыми невозможно бороться. И пусть литва скрипит зубами от желания нас уничтожить, я не дам им ни малейшего шанса для этого.

Прерывая мои мысли, подкатились Куранбаса и Ванька Соболь.

— Баллисты готовы. — Половец утер варежкой обледеневшие усы и глянул на юного капитана. — А у тебя как?!

Тот возмущенно сверкнул глазами, мол что за вопрос.

— Мои парни рвутся в бой!

— Хорошо! — Повернувшись, показываю Куранбасе на направление поземки. — Тогда выводи баллисты с наветренной стороны и засыпайте городище ядрами, пока я не дам сигнал к отступлению.

Сказав, перевожу взгляд на Соболя.

— Твои пусть, как обычно, подползают как можно ближе к воротам и сдерживают литву, что попрет из города. Услышав сигнал, немедленно отходите напрямую к лесу, а потом уж вокруг озера по берегу сюда, к месту сбора.

Кивнув, мол все ясно, оба, толкнувшись палками, покатили к своим, а я, усмехнувшись, подумал.

«Половец-то на лыжах уже не хуже, чем в седле шпарит, а ведь как упирался…»

Лыжники и собачьи упряжки неспешно выехали на заснеженный лед озера и, растворяясь в темноте, двинулись в сторону города. На наблюдательном пункте вместе со мной остался только один сигнальщик. Медной трубы, конечно, у нас еще нет, но и из турьего рога этот парень выдувает такой громкий и жутковатый звук, что слышно на много верст.

Изредка показываясь в разрывах облаков, луна освещает белую гладь озера, и в эти минуты на фоне заснеженной равнины мой наметанный глаз выделяет силуэты стрелков и собачьих упряжек.

Баллисты остановились шагах в тридцати от стены. Мне отсюда не видно, но я и так знаю — начали взводить. Еще пара минут тишины, и ночную темноту разорвала первая вспышка. За ней еще и еще! Пять языков пламени вспыхнули и начали оседать, так и не добравшись до спрятанных под слоем снега соломенных крыш.

Город словно бы замер в недоумении, еще не осознавая грозящей ему опасности. Оттуда до сих пор не слышен перезвон набата, и лишь отчаянный собачий лай наполняет ночь ощущением тревоги.

Второй раз баллисты выстрелили почти одновременно, и все пять шаров бухнули примерно в одну точку. Этот залп оказался куда эффективней, и вспыхнувшее пламя в двух местах зацепилось за деревянный брус и солому. Взвился огненный язык, и порыв ветра погнал его с одной крыши на другую. Вот теперь надрывно заголосил колокол, а по городской стене забегали огни факелов.

«Что, проснулись?! — Привычно оцениваю происходящее. — Пытаетесь понять, откуда к вам прилетело?!»

В городе началось движение, и крики людей смешались в какой-то общий гул. По улицам заметались темные фигурки с ведрами, и тут жахнул еще один залп. Теперь уж запылало по-настоящему, и подхваченное ветром пламя разом охватило несколько домов.

Я не вижу, но представляю, что сейчас делается в городе. Со стен заметили откуда летят огненные шары, и у ворот, наверняка, собирается ударный отряд.

Словно в подтверждение моей правоты, заскрипели открываемые ворота и наружу вырвался отряд всадников. Они не видят моих стрелков и считают, что враг только с другой стороны города.

Дружный арбалетный залп наказывает их за эту ошибку. Почти тридцать болтов врезаются в плотную массу, отсекая трех головных всадников. Их товарищи падают с коней прямо в проеме ворот, перекрывая выход остальным. Туда же из темноты летят ручные гранаты, и вспыхнувшее пламя превращает неразбериху в настоящий кошмар.

Пока литовцы застряли в воротах, мои стрелки разбираются с вырвавшейся троицей. Предыдущий опыт подсказывает, что командиры у литовцев не отсиживаются в тылу, а мчатся впереди своих дружин. Поэтому стрелки бьют в лошадей, стремясь взять всадников живыми.

Один все же прорывается и уносится в темноту, а вот остальным повезло меньше. Вздыбившийся конь сбрасывает одного, а второй, получив стрелу под лопатку, валится сам.

Удовлетворенно киваю.

«Знатный пленник — это хорошо! Лишние козыри на переговорах нам не помешают».

Вижу, как мои бойцы, не давая упавшим подняться, вяжут им руки и оттаскивают к лесу, а в это время оставшиеся арбалетным огнем и гранатами не дают защитникам города высунуться из ворот.

Пока все идет хорошо, но я знаю, тут главное не заиграться. Сейчас литовцы подтянут щитоносцев и под их прикрытием рванутся в атаку. За ними пойдет конница, и тогда мои стрелки могут не успеть отойти, а потери мне не нужны.

Еще пять огненных шаров вспыхнули где-то за стеной, и повернувшись к сигнальщику, я командую.

— Труби отход!

Надрывно-щемящий вой рога заливает ночную ширь замерзшего озера, и в отсвете пожара я вижу, как расчеты баллист начинают сворачиваться. Лежащие в снегу собаки поднялись, вожаки навострили уши и по команде повели свои упряжки в сторону леса.

Стрелков я не вижу, они сразу же нырнули в темноту, и их белые халаты на такой дистанции неразличимы со снегом.

Город уже весь в огне, и горожанам вряд ли удастся отстоять хотя бы его часть. Краем глаза ловлю какое-то движение и, бросив взгляд вбок, вижу нашего проводника. Взобравшись на камень, он раскинул руки и обратился лицом к темному небу.

— О, громовержец Перкунас, порази огнем своим отступников и прими жертву во славу твою!

Седая борода развивается на ветру, вскинутый посох грозит неведомому врагу, а я мысленно подвожу итог.

«Все, хватит жертв на этот раз! Спектакль окончен, актеры под аплодисменты покидают сцену!»

Три литовских городища сожжены мной. Еще три, включая и столицу, должен спалить Калида. На этом я планирую остановиться и, отойдя к Смоленской крепости Борисов, подождать реакции Миндовга.

«Если не дойдет! — Мои губы самопроизвольно растягиваются в жесткой усмешке. — То мы готовы сыграть и второй акт!»