Когда лето кончилось и холод затопил сердце, когда возвращаться некуда и любимая чашка разбита — ехать ли с парой странных незнакомцев или лучше бежать дальше? Короткий осенний дамский рассказ в стиле ранобэ ("легкой новеллы")
Как холодно, и свет фонарей кажется тоже холодным. Язычки пламени в них, такие слабенькие, такие одинокие — последние бабочки, чье лето отгорело, чьи крылья вот-вот сложатся в неприметный серый листок и исчезнут в черной осенней слякоти. Жизнь прошла вместе с летом. Все лето в один день, чувство одинокой старости в неполные шестнадцать, и нет сил передвигать ноги, а в голове мутным туманом промозглые осеннее сумерки. Наверное, точно так чувствуют себя старенькие-старенькие бабушки, что все время сидят, забывают, что было вчера и надевают теплую шаль даже в летние вечера… Слезинки, горячие по контрасту с холодом дождевых капель, неожиданно согрели щеки Кристины-Розы.
— Ай!
Пальцы больно обожгло — но не огнем свечи, что едва-едва виднеется сквозь заросшие жирной копотью, покрытые грязью стекла приделанного к вывеске фонаря. Его металлический обод, к которому прижала ладони Кристина-Роза в надежде ощутить хоть тень тепла, был холодным и мокрым, как все вокруг. Сейчас ее руки горели огнем — вылетевший, как чертик из коробки, половой хлестнул по ним полотенцем, как кнутом.
— И не стыдно же!
На лице и в голосе парнишки было искреннее возмущение.
Кристина, спрятав под мышками вскинула на него глаза — какая несправедливость! За что же он…
— Делом бы лучше занималась ты, …
И вновь это отвратительное слово! В какой раз за сегодня — третий? Четвертый?
Из мокрого сумрака в памяти мгновенно слепились лица. Молодое, бледное, между черным цилиндром и белым шелковым шарфом, надменные губы, сжатые в недовольной гримасе, резко выплевывают:
— Ты,…, да что ты из себя строишь? Ломается ещё, …
И другое, старое, тоже надменное — сверху залитый светом потолок, последний подбородок затянут жестким воротником.
— Дура. Ты — всего лишь маленькая… Убирайся.
Широкое, красное, темно-малиновый нос как груша и весь в жирных черных точках, а дальше — коричневая замша, клетчатый платок выбивается из-под неправильно застегнутых блестящих пуговиц.
— Ккак это — «не пойду»? Ты чо — нне…? А ччо тута сстоишы?
…! …! …!
Кристина бежала, не чувствуя замерзших ног, рыдая в голос, сгорбив плечи, сжимая под мышками ноющие пальцы. Шлеп! Шлеп! Ботинки промокли и разбухли, пропитанные грязной водой, неподъемное-тяжелые. Она пойдет туда — там хоть немного, но теплее.
Кристина не могла сказать об этом месте «вернется» — возвращаются домой, а дом кончился вместе с летом. Воспоминания о жизни дома, то есть в предместье, где палисадник с мальвами и вечно сломанной когда-то ярко-голубой деревянной оградой, где кривые половицы скрываются под разнокалиберными пестрыми ковриками, а в высоченном красном буфете стоит ее чашка чисто-белого фарфора — «заграничная», как называла ее Кристина… Почему-то в этих воспоминаниях всегда было лето, мальвы вперемешку с «золотыми шарами» и маргаритками, и пыль, в которой вечно купались шустрые молоденькие воробьишки. Иногда там появлялись бабушка и дедушка — они приходили в гости всегда с коробкой марципановых конфет-яичек «Корзинка тетушки Ко-ко», даже если пасха давным-давно миновала. Мама отчего-то вспоминалась гораздо реже, и всегда недовольная, а то и рассерженная. У нее даже морщинка между бровей, будто трещина на старой карнавальной маске…
Теперь, наверное, нужно говорить «была морщинка». У ангелов не может быть морщинок, думала Кристина, когда сестры-монашки в больнице наперебой утешали ее. Кристина не сразу даже поняла, что они говорили ей — она чувствовала себя будто растаявшей после жара, и очень радовалась, что ей не остригли волосы, как той девочке со скарлатиной, что лежала за ширмой. Она так боялась, что в больнице ее постригут, что стала плакать, хотела убежать, но не могла подняться и билась на кровати. На шум пришла старшая медсестра — энергичная, полная и еще довольно молодая монахиня со строгим, белым, круглым, как луна, лицом. Она все поняла и приказала нянечкам оставить больную в покое, после чего Кристина затихла и не приходила в себя до тех пор, пока кризис не миновал. Слушая медсестер, Кристина немного жалела, что выздоравливает — она хотела бы отправиться на небеса и стать ангелом. Она летала бы там, в сине-бирюзовой вышине на красивых белоснежных крыльях, и петь бы тоже могла — ведь все ангелы дивно поют, а здесь, на земле, у Кристы, по словам мамы, нет ни слуха, ни голоса, учить ее игр на фортепьяно — сущее мучение! По правде говоря, Кристина с трудом представляла маму, ставшую ангелом. В больнице Кристина много раз старалась вообразить себе ее, какая она сейчас — в светлых просторных одеждах, с доброй улыбкой и безмятежным, ласковым и чуть-чуть печальным лицом, излучающим неземной свет… И ничего-то не получалось. Каждый раз мешала недовольная морщинка и жесткая складка у вечно опущенных уголков бледных узких губ.
Во всяком случае, там она, наверное, не ссорится с бабушкой и дедушкой, закрывшись, по обыкновению, в гостиной, — подумалось Кристине. Сжавшись на металлической кровати с огромными шарами, тронутыми ржавчиной, и продавленной, словно гамак, сеткой, Кристина вдруг увидела стоящих у двери бабушку с дедушкой. Их лица были ласковыми и безмятежными, и немного печальными, — ну, совсем чуть-чуть. Дедушкина белая риза неуловимо напоминала его старомодный длинный двубортный пиджак, а бабушка держала в руках неизменную круглую коробку с ярко-желтой надписью: «Корзинка тетушки Ко-ко».
На несколько прекрасных, наполненных счастьем мгновений Кристина-Роза вдруг поверила, что это на самом деле, что они правда нашли ее и пришли за ней сюда. Что письмо, поездка к нотариусу, и маленькая стопка старых облигаций, и нудное ворчание мамы, что шить траурное платье — и то дороже, чем это наследство — что все, случившееся с тех пор не более, чем нелепая ошибка, и вот сейчас все, наконец, вернулось на свои места. На Рождество они все вчетвером опять поедут в город — слушать святочный органный концерт с хором, и опять купят пирожные в той кондитерской. Весной Кристина-Роза будет печь «жаворонков», и даже попробует с дедушкой сделать новый скворечник, а потом придет новое лето…
…Громкие рассерженные голоса не смогли пробиться сквозь марево наваждения, но — краа-буц! — От сильного удара дверь, которую Кристина после утреннего ужаса заперла на хлипкий крючок — другого замка не было, — внезапно распахнулась и с грохотом врезалась в стенку.
Посыпался мел и комья штукатурки.
Кристина вскочила, будто разбуженная среди ночи землетрясением. Она и не вспомнила, что почти все ее вещи сохнут — или делает вид, что сохнут, — развешенные по подоконнику и спинкам кровати, а тощее потрепанное одеяло — плохая замена одежде
— Вот, значит, какова твоя девица!
Женщина, что не оборачиваясь передала деньги маячившему у порога рослому детине с кривым ломиком в мощных красных лапищах, не была ни особенно высокой, ни красивой — это все ее платье! — подумалось Кристине. Какое платье! Вызывающе-пурпурное в обрамлении ярко-белых перьев и кружев, оно слепило, словно бенгальский огонь в темной обшарпанной комнатушке.
— Ты, как всегда, ошиблась адресом.
В мужском голосе звучала мягкая насмешка.
— Что?
— Комната, говорю, не та! Смотри — она действительно съехала. Вон там!
Женщина резко обернулась, ее каблуки простучали, как кастаньеты, оставляя комья грязи на и без того давно немытом полу.
— Вот дрянь! Бутер с кошкой, растак его!
— Да, непруха. Вижу круглую попку тетушки Фортуны.
В противу простонародным словам, молодой мужчина выглядел прилично, под стать своему голосу — в меру щеголевато одетый, в меру привлекательный, с невозмутимой полуулыбкой на лице. Но Кристине показалось, что он устал и раздражен, и ищет, на кого выплеснуть то и другое. И его вроде бы скучающий взгляд сейчас исподтишка мерил ее, Кристину.
Кристина-Роза почувствовала себя в точности, как сегодня утром… ужасным утром. Сердце упало к самому полу, нестерпимое чувство беспомощности затопило, будто поток грязной воды, внезапно выплеснутой откуда-то сверху.
Воспоминание, как ужасный день начался с ужасного утра, захлестнуло и утопило, вынесло ее из реальности.
…Коридорный — мальчишка не старше Кристины, который до сих пор только лип к ней взглядом и нагло свистел вслед, — на этот раз он шел к ее двери. Кристина отступила, чтобы пропустить его по коридору к лестнице, а он вдруг, воровато оглянувшись по сторонам, обхватил ее, затащил в комнату и начал тискать, жадно, лихорадочно, что-то тихо бормоча ей на ухо. Кристина так испугалась и растерялась, что даже не подумала закричать. Она молча пыталась разогнуть его пальцы, вцепившиеся в ее грудь, мнущие ее, стискивая так, словно выдавливали сок из кисти винограда. Ногами мальчишка зажимал юбки Кристины, так что она, силясь отстраниться, потеряла равновесие. Коридорный, ловко повернул ее, свалил на кровать, и стал делать такие вещи, о которых Кристина не могла ни думать, ни вспоминать, и длилось это целую вечность, а отвратительный, негодный мальчишка продолжал бормотать:
— Какая лапка! Какая лапка! Лапка моя! Моя!
Кристина билась, стараясь сползти с грязной кровати… Она с ужасом ждала самого нестерпимого — она слышала, что будет очень больно и кровь потечет, пятная простыни, она еще подумала: «на такой постели и кровь не заметна, сколько ни лей»…
И ничего не случилось. Неожиданно парень отпустил ее, убрал свои жадные руки и встал. Кристина опустилась на пол, закрывая лицо и дрожа всем телом — пол был холодный, из-под двери дуло. Она слышала, как он поправлял одежду, как прошагал к двери и оттуда крикнул, ничуть не боясь чужих ушей: «Звиняй, девочка, поспешил малехо… Нич-чо, вечером-то мы не торопясь! Ты ж моя девчонка, у нас с тобой времени полным-полно!»…
…Какой стыд! Возвращаясь в реальность, Кристина медленно отступила от кровати к окну, тщательно запахивая на груди одеяло. Ей казалось, что взгляды вошедших вонзились в нее, скрестившись и встретившись на ее теле, будто острые клинки двух дуэлянтов.
— А ведь она могла бы быть ею, а?
Голос женщины звучал и медом и ядом — наверное, таким голосом говорила бы змея… нет, не простая гадюка, а какая-нибудь… Кристина-Роза вспомнила картинки в книжной лавке… какая-нибудь двухметровая индийская кобра, например, или анаконда, что может проглотить человека целиком — большая, неспешная, которой некого бояться даже в джунглях.
— Что ушло — того нет.
— Новое всегда лучше старого!
— Или — не более, чем забытое старое.
Двое, вдруг осекшись, засмотрелись на лицо Кристины-Розы. Они не спорили больше, они любовались ей, будто картиной в галерее.
— Как вас зовут? — жаркий медовый голос заставил вспыхнуть щеки Розы-Кристины.
— Кристина…Роза…
— Так Роза или Кристина? — Глаза мужчины насмешливо сузились, но голос был мягким, как головокружительный янтарный сотерн. — Роза подходит лучше.
Блистающие белизной перья почти коснулись клетчато-серого одеяла — женщина подошла к Кристине вплотную, ароматы цветочных духов, вина и мокрого меха создавали странный, тревожащий букет.
— О, да. Я в самом деле видела тебя. Это ты просила работы у нашего дорогого…
Женщина оборвала свои слова длинной злой улыбкой.
— О, да. И вы не сошлись… В пункте об обязанностях? Или в их цене?
Кристина-Роза не знала, что ответить и еще немного отступила. Та, источающая аромат безумия, что в белых перьях и пурпуре посещает грошовые комнаты над трактиром для приезжих — что нужно такой от Кристины-Роза? Она думает, что Кристина-Роза — любовница ее спутника, или может ей быть… И видела постыдную сцену, когда Кристина пришла по совету попутчицы проситься на работу горничной в особняк старого аристократа, как ее обозвали дурой и … Эта женщина, наверное, тоже скажет сейчас то гадкое слово… Она, наверное…
Но заговорил мужчина.
— Ты не думаешь, что к нам повернулась совсем не попка старой римской тетушки, а две другие ее аппетитные округлости?
Франт подошел ближе, он стоял, почти касаясь воздушного страусового боа.
— У нее лицо принцессы.
— Вылитая принцесса! — И к ужасу Кристины-Розы, женщина фривольно провела рукой по ее щеке и пропустила сквозь пальцы длинные волнистые пряди сбереженных в больнице волос. Отступать было уже некуда — Кристина натолкнулась спиной на закопченный подоконник, и закрутила головой. А женщина вдруг заговорила деловито:
— Хорошо. Забираем эту. Выбора нет, для одного раза точно сойдет, а там посмотрим. Ты рад?
— Я рад!
Голос мужчины вдруг стал на тон выше — так, что в груди Кристины забилось и потеплело, будто чужая искренняя радость коснулась и ее тоже.
— Тогда — зови хозяина! За ним должок — пусть расплачивается! И — домой! Никуда больше не поеду!
Комнатушка вдруг наполнилась людьми — двое незнакомых мужчин привели хозяина трактира, которого Кристина видела второй раз в жизни. В первый раз он ругался с возницей, когда Кристина- Роза помогала немолодой женщине выгружать корзины. Та и сказала ей, что здесь есть дешевые комнаты, которые можно снять на сутки или двое. Тогда Кристина думала, что ей и двух суток не понадобится — она вполне рассчитывала на доброту пожилой хозяйки «Багдада» — крошечной кофейной и «семейного пансиона», сдающей три свободных комнаты трем симпатичным старушкам. Они всегда останавливались в «Багдаде», когда приезжали в город. Дедушка шутя называл эту леди «Шахерезадой», а бабушка — просто «Клара, дорогуша» — они, кажется, были дальней родней. Сейчас старый дом, где находился «Багдад», исчез, а вокруг полным ходом шла стройка. После череды пожаров этот квартал снесли, расширили дорогу и делали новую рыночную площадь. А оставшийся участок купил какой-то богач, чтобы построить отель. Нет ни соседей, которые любили добрую хозяйку «Багдада», ни строгого «жильца с той стороны», что ежедневно приходил после работы пить кофе и разговаривал с дедом о политике. Нет уютной маленькой булочной и «колониальной лавки», в которой Кристина покупала слоников — маме на день рождения. Город, казавшейся Кристине веселым и благодушным, всегда полным несмолкающей суетой, но неизменно благожелательным, вдруг стал холодным, чужим и опасным, и вдобавок ужасно, кошмарно грязным — даже дождь здесь будто и не смывал грязь, а лишь увеличивал ее количество.
А теперь — что будет? Двое, разговаривая как хозяева, трактирщик слабо возражал, в коридоре толпились любопытные… Из комнаты не выйти, да и куда она пойдет? Словно услышав ее мысли, женщина в пурпурном платье обернулась и коротко скомандовала
— Сиди там.
Ну, прямо средневековая королева, — скажешь ей «нет» — и голова с плеч! Кристина еще колебалась, когда мужчина сунул ей в пальцы большой двойной бутерброд — целая булка, разрезанная пополам и начиненная паштетом, каперсами и сыром.
— Ты же работу искала? Ну, вот тебе и работа. Настоящая, без дураков.
Мужчина присел на кровать и фамильярно, но не грубо притянул туда же Кристину.
— Он говорит, — кивнул мужчина в сторону непрерывно кланяющегося трактирщика, — что у тебя заплачено до завтра, и ничего больше нет. Сегодня, говорит, ты пришла с ног валясь, голодная, как волчонок, но не обедала, и про ужин не говорила — стало быть, за душой ни гроша. Завтра вечером он собирался тобой заняться. Ты понимаешь, о чем я говорю?
— Да. Наверное. Завтра он выгнал бы меня отсюда. Ведь мне нечем платить.
Тихо ответила Кристина, с видимым трудом оторвавшись от бутерброда — все-таки, до чего же она была голодна! Никогда еще она не чувствовала такого голода, как после первого глотка этой булки с паштетом!
Мужчина улыбался — Кристина не видела, потому что опять вцепилась зубами в бутерброд, но улыбка явственно звучала в его голосе, когда она говорил:
— А вот и ошибаешься! Он бы ни в коем случае не выгнал бы тебя просто так.
Кристина подняла взгляд: трактирщик не показался ей таким уж добрым человеком, может, она ошибалась, как нехорошо это…
— Простите. Наверное, я злое существо, и плохо думала о…
Мужчина легко рассмеялся.
— Он собирался торговать тобой. Или, если ты стала бы протестовать, просто продать. У тебя нет никого, кто искал бы тебя или встал бы на защиту, так ведь?
Кристина похолодела. И отложила бутерброд. Она поняла, почему мальчишка-коридорный вдруг так набросился на нее. Он не хотел опоздать. Все кончено. Она действительно теперь… нет, даже про себя она не будет произносить то ужасное слово. Есть другие. С тем же значением, но звучат пристойнее.
— Вы меня уже купили?
Замороженным голосом поинтересовалась она.
— Почти.
Отозвался мужчина все с той же улыбочкой в голосе.
— Так что собери-ка пока вещи. Не надо говорить, что их нет. Собери то, что для тебя важно. Есть такое? Я так и думал. Возьми — и пойдем.
С перевязанной поблекшей синей лентой коробкой Кристина поднималась на бархатное сидение, стуча зубами от холода. Тело морозила мокрая одежда. Сердце — мысли о будущем. На подножке прилипли комья льда. Поскользнувшись, Кристина чуть не съехала под колеса. Сзади ее подсадили, почти впихнув внутрь. На плечи легла тяжелая накидка — и стало еще холоднее.
— Сердце, замерзни! Сердце, замерзни! Замерзни! — беззвучно шептала Кристина-Роза, стуча зубами и коленками.
С болью вспоминая красный буфет и буйно разросшиеся разноцветные мальвы, она внушала себе одну мысль — дома, палисадника, детства — нет и не будет никогда. Все это осталось в воспоминаниях, похожих на счастливый сон. Сейчас, в настоящем, Кристина навсегда запачкана руками и словами — грязными и липучими, как клей. Она принадлежит чужим людям с грязными мыслями, и должна радоваться, что не трактирщику в совсем уж грязном трактире, и не его грязному телом и душою слуге. «Заграничная» чашка Кристины белыми черепками валяется в траве — ее разбили, когда выносили мебель на продажу. Оказывается, у мамы оставался небольшой долг за аренду домика с мальвами. В действительности этот дом никогда не принадлежал ни маме, ни Кристине. Так только казалось, это сон, прекрасная мечта, а на самом деле есть лишь то, что сейчас — холод и грязь. И потом будет еще хуже — когда они приедут в то место, куда женщина в кружевах и перьях называет домом, где Кристина окажется вместе с улыбающимся щеголем, которому ее купили.
3. Тепло и свет
— Слушай, что тебе говорят! И расслабь коленки! Нечего жаться. Фокс, да сними это с нее, наконец!
Кристина изо всех сил старалась не расплакаться. Она опустила голову и глотала слезы, чтобы они не капнули на белый, изумительной, неправдоподобной белизны шелк. На этой постели не то, что кровь, Кристине казалось, даже ее дыхание оставляет следы на ослепительном атласе и крепе. Что она будет делать, если ее выгонят? На лице Фокса виделось разочарование.
— Пожалуйста, я буду стараться! — хотелось крикнуть, но Кристина могла лишь молчать, опустив глаза к белоснежным покрывалу, расшитому серебром.
— Ладно. Сейчас попробуем еще раз…
Женщина, теперь не в перьях и не в платье, а в гладком черном трико, но по-прежнему на высоких, звонких каблуках, исчезла под черным покрывалом.
Кристина напряглась, вытянув шею в ожидании.
Щеголь Фокс — он и сейчас одет будто на прием собрался, мягко опустился рядом, тронул ее за подбородок, будто невзначай коснулся и губ. Пальцы у него такие холодные — или это пылает лицо Кристины?
— П-пожалуйста, не выгоняйте меня, — шепотом попросила она, не отстраняясь. — Я… буду стараться и все получится так же, как у той… дамы… которая… из комнаты напротив…
Фокс легко вздохнул, едва касаясь, неспешно провел еще раз рукой по ее подбородку, щеке, волосам. И встал.
— Так же не получится. Сколько ни старайся. Давай-ка сделаем перерыв.
Кристина спрятала лицо в ладонях. Все было кончено. Она оказалась непригодна для того, ради чего вчерашним вечером — темным и промозглым, — эти двое привезли ее сюда.
…Когда они спустились из экипажа, было уже темно, но надпись сверкала сквозь дождь и притягивала взгляд. Пламя подвешенных вокруг вывески маленьких, но на удивление ярких светильников, качаясь, заставляло огоньки-отражения метаться по поверхности блестящих букв, будто вылитых из ртути. «Ателье "Хрусталь". Одежда и ткани». Белые искры плясали в лужах, даже грязные тротуары, казалось, в этом месте были продернуты веселыми нитями рождественской канители.
А как приятно было после мокрых сумерек оказаться в залитом светом холле — необозримо огромном в двойной шеренге зеркал. Всюду, куда ни взгляни, красивыми волнами уложенные ткани — драпируют стены, свисают сверху, будто флаги неизведанных стран, кутают подножия двух портновских манекенов и, взбираясь вверх, вдруг превращаются в феерические наряды. Так и кажется, что это не безногие и безголовые деревянные куклы, а красотки, небрежно принарядившиеся в шелка и газ, что выбежали сюда прямо из примерочной и замерли перед серебряной зеркальной гладью, кокетливо скрывая восхищенные лица за ширмой широко распахнутых вееров. Даже Кристина почувствовала себя неловко, вдруг увидев себя в одном из зеркал. Как будто и не Кристина в испачканной грязью одежде, а принцесса Роза- сияющий светлый и чистый невинно-девичий овал лица в рамке волнистых локонов. Что это — волшебство венецианских стеклоделов или просто игра света?
Она шла следом за Фоксом, безмятежно сияя в каждом из череды зеркал. Свет, и тепло, и яркие краски внушали Кристине, будто все неприятности остались за дверями, — там, в дождливом мраке, и все теперь будет хорошо, так, что даже мысли о предстоящем не пробегали по телу мгновенным ознобом, заставляя кожу сжиматься, вздергивая «гусиные» пупырышки.
Коридор не был так ярко освещен, как зала, но здесь были деревянные стены, и вытертые, некогда темно-красные половики, и газовые рожки, и шторы на единственном длинном окне — вместе с приятным теплом и отсутствием сквозняков этот коридор создавал впечатление помещения старого, но скорее домашнего, чем рабочего, а это были именно мастерские.
За одной дверью стучали ткацкие станки, за другой что-то кликало и шипело — наверное, там раскраивали ткани, «усаживая» их с помощью пара. К Кристине навстречу торопливо выскочила девушка в платке и широком переднике и, поминутно оглядываясь назад, в сторону покинутой мастерской, открыла узкую, как пенал, комнатку с двумя кроватями, двумя тумбочками, вешалкой и крошечным столиком для умывания в углу, и почти бегом бросилась назад, оставив Кристину в одиночестве. Через минуту другая, но тоже спешащая женщина с бледным лицом и удивительно длинным, изящным носом, заглянула в комнату. Она решительно ткнула в сторону Кристины живописным натюрмортом из мясного рагу с подливкой и пюре, жаренной фасоли в стручках, тушенной капусты, и еще какой-то зелени, накрытой толстым ломтем хлеба. А когда растерянная Кристина приняла всю эту снедь, едва не уронив тяжелую фаянсовую тарелищу, женщина мигом повесила ей на шею металлическую фляжку, отдававшую приятным теплом. Кристина решила, что это бульон, но во фляге оказался пряный горячий напиток.
Наверное, это и есть глинтвейн, а может быть, грог, как у Капитана — подумала Кристина, погружаясь в дремоту. Мысли о щеголе-Фоксе и женщине в красном платье больше не вызывали страха и горечи, беспокойство о прошлом и будущем растворились в нахлынувшей вдруг необъятной лени. — Наверное, это от напитка. Вот и хорошо, может, я ничего и не почувствую, когда… Погружаясь в сон, Кристина слышала шаги и голоса в коридоре — работницы шли отдыхать.
— … со свиным рагу и фасолью! Надоела уже эта фасоль!
— Радуйся, что не морковка! Кое-кто…
Шаги сбились, а слова слились в неразборчивое бормотание, — наверное, женщины заговорили шёпотом, на ушко.
— То-то хозяйка, должно быть, в ярости!
— Уже нет, она…
— Еще бы, витринам срок-то завтра уже!
— Хватаются за…
Ха-ха-ха-ха! Хи-хи-хи!
Прошли, шушукаясь. И вдруг, громко, словно в самое ухо Кристины:
— Ура-а-а!!
Возле самой двери раздалось притопывание, будто кто-то сделал танцевальное па в ирландском стиле.
— Никакой больше морковки! — Звонко припевал молодой девичий голосок-колокольчик. — Доло-ой морко-ов-ку-у!
Еще пируэт, и заключительное:
— Ах ка-ак хорошо, что она сбежала-а-а, а!
— Помолчи, наконец, Фанни! Твой язык!
— А что, разве неправда? Ха! И кто же теперь ее заменит? Ты знаешь? Ты знаешь! Тетя Габриэлла, скажи же! Новенькая? Но она еще ничего не знает? Завтра ничего не будет, да?
— Глупости! Всё будет, и платье уже сшили, и комнату велели готовить. Не болтай, тебе говорят. Что тебе надо знать, все скажут в свое время.
— А я знаю! Знаю, кое-что зна-аю! …томила грусть… вернуть… ночь придёт… Ждёт…. сегодня ждёт…
Наверное, девушка за дверью завертелась, прыгая на одной ножке — каблуки шуршали по коврику и стукали — ток! — оборот — ток! — оборот, а голос становился то тише, то громче, пока последний «ток!» не завершился вдруг тишиной, в которой четко прозвучало:
— Порка!
— Язык без костей! — горестно ахнула старшая, названная Габриэллой. — Иди же немедленно….
Но Кристина больше не слушала — слово «порка» оглушило ее. Что это ещё значит? Кристине показалось, что она совсем проснулась, захотелось тотчас выглянуть в коридор. Выйти ей прямо сейчас? или подождать, пока шаги и разговоры затихнут? Куда отнести пустую посуду?.. и свеча…. Кристина спала, не раздеваясь, полусидя на кровати в неудобной позе, и не слышала, как открывалась дверь, как в тесном проходе между кроватями шелестят осторожные шаги и почти неслышное «ффу» сдувает дрожащий огонек с фитиля свечки, оплывающей в медной плошке на тумбочке… Потому, что никто не заходил в комнату-пенал рядом с мастерскими до самого утра, и вторая кровать так и осталась пустой и застеленной…
…И вот пришло утро, наполнено белизной и светом. День, противу вчерашнего, обещал быть ясным и солнечным.
А для Кристины это утро началось на другой кровати, широкой — в ночную каморку не поместиться, — роскошной, застеленной дорогими тканями, раскинувшейся в самом центре длинной мансарды. Мансарда была заполнена светом до краев, нет, через край! Кристина впервые видела такое светлое место! Слепящий белизной шелк и теплое утрене-золотистое сияние, потоком врывающееся через стекла в потолке, через окна, отраженное зеркалом и разбивающееся на мятой фольге-станиоле — белый свет всё не хотел отпустить глаза Кристины-Розы, даже закрытые и веками, и руками…
И этот свет не для нее, — вот как оказалось! Наверное, для нее остались лишь грязь, дождь и тьма!
Не надо ее выгонять! Не надо ничего говорить! Она все поняла, она уйдет, она уже уходит сама!
Кристина вскочила с белоснежного шелкового ложа. Одним духом, легко она сбежала по длинной лестнице и бросилась прочь, оставив за спиной серебряную надпись: «Ателье «Хрусталь». Одежда и ткани», что так покорила ее вчера…
У нее ничего не получилось! Она не годится! Негодная! Негодная!
Кристина бежала, будто слепая, растирая ещё не вытекшие слезы по ладоням, по щекам и губам, пока не наткнулась на кого-то в толстом, грубом, резко пахнущем пальто, и в ужасе услышала:
— Лапка! Лапка моя!
Это какой-то кошмар, и нет ему конца! Вот как сходят с ума!
Кристина рванулась назад и упала, ударившись обеими ладонями и копчиком, и бедром. Холод и грязь. Навсегда. Она выброшена в канаву, как мусор. И отвратительный коридорный, невесть как оказавшийся здесь, даже он, кажется, заколебался — подобрать ли?
— А ты думала, уехала — не найду? Найти-то — тьфу!
Нет, он не колебался, он наслаждался чувством хозяина, владетеля, он растягивал это удовольствие, как леденец.
— Вставай, давай, живо, — грязищи-то!
И парень плюнул еще раз.
Кристина почувствовала, как она поднимается из лужи — нет, ее поднимают. Сзади стоял Фокс, по-прежнему в светлом жилете, даже без пиджака.
— Ой, я вас испачкаю!
— Раньше надо было думать.
Фокс недовольно смотрел на свои руки и жилет. Вытащил было платок, взглянул на него и разжал пальцы. Темно-малиновый квадратик ткани упал на грязный тротуар.
— Идем скорее, что еще за капризы. Солнце уйдет!
— Это куда ж это? Никуда она не пойдет! Она — моя девчонка, понял, педрила!
Мальчишка решительно шагнул вперед и потянул руку к Кристине.
— Шел бы ты отсюда, парень.
Голос Фокса звучал невесело. Он отступил вместе с Кристиной в узкий промежуток между двумя домами, куда свисали раструбы двух водостоков.
Мальчишка двинулся следом, по-хозяйски — уж в этих проулках-то он знает толк! Его рука уже нашарила что-то в кармане и, напряженная, на миг замерла.
— Не надо, парень. Оставь, уходи!
Ободренный просительным тоном и жалким видом попавшего в ловушку щеголя, мальчишка достал нож. Еще один шаг… Глаза парня выпучились, рот разинулся в беззвучном стоне — неожиданный удар сзади пришелся напротив сердца, и дыхание встало, словно в спину вонзили кол.
Голова змеи, венчающая стек для верховой езды, была массивной и, наверное, тяжелой. Но Кристина не разглядывала ни металлическую змейку, ни женщину в черной накидке поверх черного же трико, появившуюся за спиной парня.
Кристина смотрела, как из носа, и из губ, и еще откуда-то выше бровей мальчишки брызнула ручейками кровь — это уже Фокс, он наносил удары быстро и точно, с сосредоточенным видом. Кристине сразу вспомнился соседский мальчик, немного похожий на булку — пухлый и белобрысый. По утрам он играл гаммы именно с таким лицом — серьезным и ужасно старательным. Кристине хотелось отвернуться от Фокса, от искаженного страданием окровавленного лица его жертвы, но тогда ей пришлось бы смотреть на женщину — на ее улыбку, исполненную жаркой радости, на блеск опьянения в глазах, ставших яркими, как бриллианты в свете праздничных огней.
Правда, коридорный оказался крепче, чем ожидалось. Он поднял голову — и с хищной улыбкой ужалил ножом, только светлая ткань сказала «жжииик», вмиг разрезанная отточенным лезвием.
Кристина ахнула, а юноша ловко крутанулся, не опуская клинка, и оказался лицом к лицу с женщиной и ее змеиной тростью. Скрежет металла о металл — но всем же ясно, что молодой парень сильнее, и дамской ручке в замшевой мягкой перчатке его не остановить, не осилить. Трость упала в густую грязь, исчезла мгновенно, почти без звука. Парень опускался медленно, вот он уже на коленях, покачивается, словно в безуспешных попытках отыскать равновесие. Фокс ударил его не по голове, а, скорее, в то место, где начинается шея, и не кулаком, а странно — не то ребром ладони, не то ее основанием, а когда парень замер, резко и сильно хлопнул обеими руками, «лодочками», по ушам противника. Коридорный выглядел сейчас удивленным сверх предела, словно окружающего, даже боли, для него больше не существовало. И почему-то его дергающиеся у подбородка пальцы были испачканы ярко-красным — таким ярким, что Кристина не сразу поняла, что это не кровь из разбитого лица.
Заточенный с трех сторон стилет сложной формы прятался под черной накидкой в левой руке женщины. Позволив противнику подойти вплотную, она отразила стеком его нож и проткнула его шейную артерию. Они с Фоксом нанесли удары синхронно — одновременно спереди и сзади.
Женщина с горящими упоением глазами вновь и вновь полосовала лоб, и шею, и грудь белеющего на глазах парня. Лезвие, напоминающее цветок цикламена или половинку лилии, то вонзалось, то резало, словно рыбка ныряя и плавая в крови. Наконец, женщина провела последнюю длинную черту и будто с сожалением вытерла лезвие о неподвижное плечо в грубом серо-коричневом твиде.
Кристина не запомнила, как они выбирались из проулка, в памяти осталось лишь ворчание Фокса, что и рубашку, и жилет теперь остается только выбросить, мало того что испачканы, так еще и распороты, прямо на самом видном месте, кошмар!
Что же теперь будет — дорогое платье испорчено безвозвратно, и белые кружевные чулки разорваны, и чудесные перчатки — ах! — только сейчас Кристина заметила — вся левая рука ее была не только в грязи, но еще и исцарапана от кисти до локтя. И солнце, наверное, уже ушло из окон мансарды. Но они же привели ее сюда снова. Что же будет?
— Похоже, мы все завалили? — Фокс обращался к Кристине, и он улыбался.
— В первый раз все оказывается не так просто, как кажется, м-м? — Мурлыкнула женщина.
Кристина едва удержалась, чтобы не отстраниться от этих пальцев, скользящих по ее щекам, губам, подбородку… шее… ключицам… груди… Женщнина эта, наверное, сумасшедшая, но голос у нее красивый. Что-то внутри Кристины отозвалось на прикосновения, потянулось, и от этого стало ужасно стыдно, вспыхнули щеки и засаднили царапины руках.
— Впрочем… — Женщина прикрыла глаза рукой и тут же отвернулась, и выпрямилась. — Ничего не завалено, я думаю. Тот снимок хорош, и еще три в таком же духе я найду.
Фокс поморщился.
— Слушай, витрина называется «Перед свадьбой». А здесь «перед побегом» получается!
Кристина потупила глаза. Она действительно думала, что позировать несложно — встала в красивую позу — вот и фото! Она и встала… Потом села… Она честно старалась делать все, как говорила эта женщина и подошедший позже Фокс — но теперь она понимала, что на ее лице была лишь растерянность, переходящая в панику, которая дрожала в моргающих не вовремя глазах, выглядывала из уголков губ, тянущих неверную, искусственную улыбку.
Когда вынесли несколько фотографий, Кристина не могла себя узнать. Одни были такими фальшивыми, что смотреть не хотелось. Другие, правдивые, хозяйка ателье выхватила сама, в промежутках между съемками, но девушка на них… Разве это она, Кристина-Роза?
На одном из фото молодая красавица — явно старше Кристины! — в сияющем невестином уборе, выглядит совсем не радостно. Пальчиками в изысканно-высоких, выше локтя, перчатках белого кружева она отталкивает от лица флердоранж, а выбившаяся из прически темная прядь почти касается губ, сжатых в упрямой гримаске. Напряженным взглядом ищет она что-то — или кого-то? — вот-вот появится, вот уже почти! — одновременно робея и надеясь, а на лице ее сквозь юное нетерпение просвечивала вполне взрослая решимость, даже вызов судьбе.
На другом снимке лица сидящей совсем не видно, изящная головка опущена на руки — нет, в россыпь фантастических цветов и снежинок, где волшебные узоры, скользя от локтя к узким запястьям сплетаются с прядями рассыпающейся волны густых и длинных волос. Будто цветы, смешиваясь с пеной морской, несет из белой дали в темную глубину.
А на том, последнем, то есть снятом первым и лежащем сверху пачки — видно только абрис на фоне сплошного света, не девушку, но одно ее движение, зато до чего выразительное! Лицо приподнято, локон топорщится над весело задранным маленьким носиком, а ресницы — неужели у нее такие длинные ресницы? — вскинуты вверх в радостном удивлении — ух, ты! Все линии чистые, плавные — девический нежный профиль, изящная шейка, руки, решительно протянутые вверх и вперед, навстречу свету — все дышит искренностью и исполнено такой радости, что хочется улыбнуться. Девочка впервые надела взрослые, упоительно длинные бальные перчатки и замерла от восторга, любуясь и предвкушая. Руки, еще сохраняющие остатки детской угловатости, слишком тонки для этих перчаток, созданных завершить туалет взрослой дамы дыханием роскоши и соблазна. Кружева дымкой охватывают легкие запястья, льются, сбегая с локотков, окружают руки, будто туманом, богатым невесомо-прозрачным узором.
Кристина почувствовала, что краснеет. Она была в том же белом платье, что и сейчас, так почему же при взгляде на этот снимок невольно возникает вопрос, надето ли на девушке что-то, кроме кружевных перчаток?
Нет, эти фото совсем не походило на модные картинки, что попадались Кристине на глаза до сих пор. Ни на одном из них не было и тени рекламной улыбки. В них, скорее, ощущалось нечто тревожащее, возможно, порочное.
— «Перед свадьбой», «перед побегом»… «перед смертью»… всё это одно — «ожидание». Кто не понимает — тот, значит глуп!
Последнее слово прозвучало, как удар змеиным стеком — тяжелый, и прямо в болевую точку.
— А ты, — обернулась она к Кристине, — Иди, завтракай. Все на сегодня. И имей в виду, одним позированием твоя работа не ограничивается. Найди внизу Габри, она тебе скажет, что делать. Позднее запишу тебя на актерское мастерство. Но это — в дополнение к работе, а не вместо. Ну, что? Вопросы?
Кристина помялась — эта женщина полчаса назад зарезала человека. А пять минут назад спорила с гримершей о деньгах, припоминая какие-то прежние переплаты. И — с ней говорить? Но все-таки не выдержала:
— Платье… И кружева… Я … должна отработать, да?
Женщина искренне рассмеялась. Фокс улыбался с насмешливым и чуть смущенным видом, как будто услышал от Кристины нехороший анекдот.
— А-а, перво-наперво долг повесить? Нужное дело! Вот это профессиональный подход! — В его голосе звучал небрежный сарказм. — Да только здесь все же не публичный дом, представь себе!
Женщина негодующе фыркнула.
— Тебе этого не отработать. Никогда! Гарнитур — единственный в своем роде. Это — как картина — не повторить. Но настоящий художник всегда рад написать новую. Так что можешь успокоиться. И давайте же работать, наконец!