Собрание консерваторов на Капитолии. — Свидание Антония и Лепида. — Посещение Антонием Кальпурнии. — Ночь с 15 на 16 марта. — Переговоры утром 16 марта. — Речь Брута после полудня. — Действия Антония вечером 16 марта. — Ночь с 16 на 17 марта. — Споры в сенате утром 17 марта. — Проекты и возражения на них. — Амнистия.

Заговорщики, римская знать и Антоний очень быстро очнулись от оцепенения, в которое их повергло убийство Цезаря. Убийцы, которым во время заговора приходилось быть очень благоразумными и сноситься только украдкой, были согласны относительно убийства Цезаря; что же касается последующих действий, то у них был только один проект, состоявший в том, чтобы немедленно предложить сенату реставрацию республики. Они потеряли почву под ногами и внезапно оказались одни на пустынном Капитолии в том угнетенном состоянии духа, которое следует за сильными волнениями, испуганные увиденной на улицах Рима паникой; они спрашивали себя: как посмотрят на их поступок, каково будет настроение ветеранов и простого народа и на что следовало решиться? Вполне понятно, что при таких обстоятельствах и в таком состоянии духа заговорщики ничего не хотели предпринимать прежде общений с наиболее видными лицами консервативной партии и решили послать сопровождавших их рабов к наиболее выдающимся из своих друзей с приглашением явиться на Капитолий. В то же самое время главные представители аристократической партии, очнувшись от своего первого оцепенения, старались получить известия от заговорщиков. Цицерон, до крайности взволнованный и исполненный нетерпения, уже писал Басилу[2] лаконическую записку с поздравлением и вопросом о дальнейших действиях. Антоний, подобно всем, желал новостей и советов. Кто убил Цезаря? Какие лица участвовали в этом опасном предприятии? Поэтому после полудня по римским улицам начали двигаться вестники, разнося известия и письма по всем направлениям.

Недовольство против Цезаря, уже несколько лет копившееся на в глубине душ, было так велико, что легко нашлось несколько сенаторов, достаточно смелых даже для того, чтобы отправиться после полудня на Капитолий. В числе их был Цицерон, предавшийся бурной радости и необычайно возбужденный; недовольный и усталый ученый вышел наконец из своего оцепенения. Все вместе они начали совещаться. Очевидно, что нужно было поскорее созвать сенат, но кто мог это сделать? По конституции, это было делом оставшегося в живых консула. Некоторые сенаторы действительно предлагали обратиться к нему; и это предложение было менее безрассудным, чем кажется некоторым современным историкам, слишком забывающим, что труднее отдавать себе отчет в вещах среди самих событий, чем здраво судить о них на расстоянии. За несколько месяцев до убийства Цезаря Антоний был еще умеренным цезарианцем, подобным Бруту, Кассию, Требонию; и если он наконец перешел в партию противников, то его долги, бездействие, на которое осудил его диктатор, и влияние его жены Фульвии могли служить ему извинением и давали после смерти Цезаря его друзьям надежду, что он вернется к ним из своих кратковременных блужданий. Напротив, более смелое предложение сделал Цицерон, энтузиазм которого еще более возрос, когда он оказался на Капитолии в числе заговорщиков, своих лучших друзей и самых выдающихся лиц обеих партий, которые недавно были совсем другими. Было бы неблагоразумно доверяться Антонию, нужно воспользоваться событиями и ускорить ход дела путем государственного переворота; пусть Брут и Кассий, бывшие преторами, созовут сенат, узурпируя права Антония; пусть они призовут граждан к оружию, как во времена Катилины, и тотчас же овладеют государством; однако пусть они все остаются на Капитолии, изображая сенат в миниатюре и ожидая созвания настоящего сената.

Мы не знаем, как разделились мнения, но Брут и Кассий, по- видимому, склонились к первому предложению и, во всяком случае, не последовали совету Цицерона. Все эти военные люди были менее храбры, чем писатель; они боялись, что народ, слишком привязанный к Цезарю или слишком апатичный, не захочет явиться на их зов или даже поднимется против них; все они заискивали, поздравляя убийц, но никто не пожелал остаться, чтобы принять участие в государственном перевороте. Рассуждали долго, а время шло; мартовские дни не длинны, приближалась ночь. Наконец, пришли к заключению, что, совершив убийство Цезаря, не стоило портить это событие новой дерзостью, которая могла и не удаться. Было решено вступить в переговоры с Антонием: его пригласили на Капитолий для переговоров о созыве сената и восстановлении республики без нового кровопролития. Никто не мог сказать ясно, каковы могут быть эти условия и как пойдет дело; обещали только ничего не отнимать у Антония из предоставленных ему Цезарем почестей. Кроме того, решили организовать на следующий день народные демонстрации, чтобы расположить к себе общественное мнение. Вести переговоры с Антонием было поручено нескольким сенаторам. Цицерон, однако, не захотел участвовать в них.

Положение Антония было не менее затруднительным: к нему после полудня осмелился отправиться, кажется, только один Лепид, magister equitum Цезаря, и когда он пришел в дом консула, последний еще не имел определенных сведений о заговорщиках. Собранные после полудня служителями и стражей известия могли быть лишь путанными и недостоверными. Антоний не мог обсудить положение, пока не знал убийц Цезаря. Поэтому довольно вероятно, что, в то время как заговорщики совещались на Капитолии, Антоний и Лепид находились вместе, одни, охваченные не менее тяжелой неопределенностью и напуганные окружавшей их пустотой. Эта неопределенность продолжалась до того момента, когда к ним явились послы от тираноубийц. Последние, чтобы придать значение приносимым ими мирным предложениям, сперва объявили имена заговорщиков; и тогда Антоний со страхом мог отдать себе отчет в обширности и важности заговора и понять, почему Лепид один явился к нему. Цезарь пал под ударами самых выдающихся людей цезарианской и помпеянской партий, примирившихся для образования новой партии. Современные писатели думают, что после смерти Цезаря Антоний заботился только захватить его место. Мне, напротив, кажется более вероятным, что он (в тот вечер по крайней мере), узнав, чем в действительности был этот заговор, должен был со страхом спросить себя: не суждено ли и ему последовать вскоре за Цезарем в могилу? Смерть Цезаря была для него ужасным несчастьем. Небольшие выгоды, извлеченные им из своего последнего обращения, не только были потеряны, но грозили обернуться против него. Консерваторы и умеренные цезарианцы, ободрившись и сделавшись могущественными благодаря успеху заговора, имели все шансы снова захватить власть. Если бы им это удалось, что случилось бы-с ним, на кого заговорщики должны были смотреть как на изменника? Правда, посланники принесли дружественные предложения, но Антоний, не знавший, что заговорщики были смущены и колебались, а считавший их, напротив, решительными и смелыми, не доверял им, увидев в этих мирных предложениях ловушку. Нужно ли ему отправиться на Капитолий к заговорщикам, которые должны были иметь сильное желание убить его вслед за Цезарем? Антоний все же не мог совершенно отвергнуть мирные предложения и ускорить окончательный разрыв в тот момент, когда он был беззащитен и имел с собой только одного Лепила. В этом трудном положении он поступил так, как обыкновенно поступают, когда не знают, на что решиться: он попросил дать ему подумать до следующего вечера.

К его великой радости, посланники согласились на это; и Антоний, План и Лепид, после их ухода лучше осведомленные о положении, приняли действий следующее решение. Зная теперь, что во главе заговора стояли Антония вожди консервативной партии, они решили представить народу убийство Цезаря как результат всеобщего заговора цезарианцев и консерваторов, направленного к уничтожению всего, что было сделано диктатором. Такими действиями они могли объединить остатки клодиевских коллегий, разыскать наиболее выдающихся и оставшихся верными Цезарю людей своей партии, призвать находившихся по соседству ветеранов и образовать из них небольшой отряд, командование над которым должен был принять Лепид и который должен был защищать их в случае нужды. После принятия этих решений Лепид лично отправился собирать своих солдат, а Антоний, вспомнив наконец о своем убитом товарище, с наступлением ночи в сопровождении рабов отправился на форум в donrus publica, куда три раба принесли на носилках тело Цезаря. Он увидал бездушный и неподвижный труп человека, чудесную деятельность которого наблюдал каждый день в течение более десяти лет, а затем навестил Кальпурнию и, вероятно, без труда убедил ее выдать ему бумаги Цезаря, сумму в сто миллионов сестерциев и драгоценные предметы, бывшие у ее мужа. Может быть, даже Кальпурния сама предложила ему все это, не смея хранить у себя в столь критический момент архивы Цезаря и боясь, как бы кто-нибудь из заговорщиков не подумал овладеть ими. Но при крупных переворотах очень часто бывает, что никто не думает о самых простых вещах. Антоний, впрочем, будучи консулом, имел право захватить бумаги; сам Цезарь, собираясь уехать, доверил ему большое число их вместе с инструкциями, которыми нужно было руководствоваться в его отсутствии. Как бы то ни было, Антоний все унес к себе домой и с удивительной. энергией принялся рассылать во все стороны рабов, вольноотпущенников и клиентов; он разослал их по Риму и соседним городам, чтобы взволновать начальников коллегий и избирательных агентов, разыскать ветеранов и пригласить их явиться к Лепиду, найти также наиболее влиятельных друзей Цезаря, его колонистов и приверженцев и немедленно созвать их всех в Рим, объявив, что консервативная партия хочет уничтожить все распоряжения Цезаря, отобрать проданные им имущества, сделанные им подарки и предоставленные права. В это же самое время заговорщики на Капитолии, с неудовольствием принявшие ответ Антония, занимались подготовкой народных демонстраций, которые должны были произойти на следующий день. Они также повсюду рассылали, к кому только могли, рабов, вольноотпущенников и клиентов с просьбой о помощи и о подкупе избирательных агентов. Таким образом, Рим, подобно прочим городам древности, неосвещаемый, а потому пустынный и молчаливый после заката солнца, в эту ночь пришел в движение. Один только Цезарь впервые уже с давнего времени мирно спал.

Однако ни той, ни другой партии нелегко было взволновать общество. Несколько непримиримых врагов Цезаря были вне себя от радости, и несколько преданных друзей оплакивали его смерть; но многие оставались в нерешительности. Немало было и довольных этим убийством вследствие своей старой злобы, скорбных воспоминаний о гражданской войне и зависти, всегда свойственных могущественным людям. Другие, напротив, как всегда случается в подобных трагедиях, сожалели об этом человеке, который пал от рук шестидесяти убийц; они забыли, что человек, подвергшийся нападению, был вождем партии и империи и, будь он жив, мог бы в одно мгновение уничтожить своих врагов. Однако эти чувства снисхождения и жалости были слабее страха, охватившего умы. Никто не знал, что и заговорщики, и цезарианцы были дезорганизованы и смущены. Им приписывали вполне определенные планы и значительные силы, так что многие не знали, примкнуть ли им к тем или к другим. Таким образом, заговорщикам с большим трудом удалось ночью нанять несколько манифестантов, а Лепид смог набрать только небольшой отряд солдат. С этим отрядом он смог, однако, накануне 16 марта занять форум и разрешить Антонию исполнять, как обычно, функции консула вместе с некоторыми должностными лицами, не участвовавшими в заговоре. Этот факт имел важное значение. Так как оба претора и другие магистраты, бывшие на Капитолии, не явились, то общество могло думать в это утро, что власть находится еще в руках цезарианцев. Это было решительной выгодой — при виде солдат и консула многие ветераны, начальники коллегий и сторонники Цезаря, до сих пор колебавшиеся, ободрились: одни побежали домой за оружием, другие отправились агитировать своих друзей и членов коллегий присоединиться к ним. В этот момент на форуме появилась первая толпа нанятых консерваторами манифестантов и встретила там патрули ветеранов. При таком зрелище усердие наемников сразу исчезло; никто не смел в присутствии ветеранов Цезаря аплодировать его убийцам. Один только претор Цинна имел смелость бросить знаки своего достоинства, говоря, что хотел держать их от народа, а не от тирана. Испуганная толпа едва осмелилась кричать: мир! мир! Скоро одни повернули в одну сторону, другие — в другую, и все рассеялись, страшась какого-либо насилия со стороны ветеранов Цезаря. Но и последние не смели ничего предпринять.

Все были взволнованы, и в этом общем смятении между Капитолием и домом Антония началось постоянное движение взад и вперед сенаторов. Антоний мог ночью на свободе обдумать свое положение и пришел к выводу, что наибольшая опасность для егопартии грозит со стороны самого выдающегося из заговорщиковДецима Брута, который по распоряжению Цезаря в этот год должен был быть правителем Цизальпинской Галлии, т. е. стоять во главе армии в долине реки По, в пятнадцати днях пути от Рима. Антонию легко было сделать вывод, что галльская армия будет самой прочной поддержкой нового правительства и орудием, при помощи которого заговорщики станут держать сенат в своей власти. Он решил поэтому принять все меры, чтобы Децим Брут отказался от своего командования. К несчастью, когда утром 16 марта ветераны и колонисты Цезаря начали собираться в город из окрестностей Рима, оказалось, что из выдающихся цезарианцев налицо был только Гирций. Другие — Бальб, Панса, Оппий, Кален и Саллюстий — спрятались в соседних городах. Как мог один Антоний вырвать у заговорщиков это отречение? Для этого нужна была большая ловкость. Вдруг утром 16 марта заговорщики, ожидавшие сообщений от консула только к вечеру, увидали, что Антоний идет им навстречу, уверяет их, что расположен по мере своих сил помочь им восстановить республику, прибавляет, что, как кажется, они должны бы поручить вести переговоры с ним его старому другу и товарищу Дециму Бруту, позволив тому покинуть Капитолий и отправиться к нему. Антоний, вероятно, надеялся легко запугать его, отделив от других заговорщиков, и побудить отказаться от провинции. Эти предложения были сделаны в удобный момент. Заговорщики вследствие неудачи их первой демонстрации пришли в уныние. Хотя после демонстрации к ним на Капитолий явилось много влиятельных лиц, но и они были смущены холодностью народа, солдатами Лепида, ветеранами и колонистами Цезаря, число которых увеличивалось с каждым мгновением. Таким образом, на Капитолии снова все пребывали в неизвестности, делали различные проекты, думали послать Брута и Кассия на форум с речью к народу, но сильно колебались. Не означало ли это подвергнуться опасности быть разорванным на куски? Поэтому предложения Антония были приняты с радостью, Децим Брут тотчас покинул Капитолий для ведения переговоров и с закрытыми глазами попал в расставленную консулом ловушку. Ни у одной из двух партий не хватило смелости первой перейти в нападение; обе они держали оборонительную позицию, ожидая, чтобы положение дел немного прояснилось.

Впрочем, заговорщики не могли долго скрывать свой страх и колебания. Антоний, удивившийся, что нашел Децима Брута и заговорщиков столь сговорчивыми, скоро понял, что враги его охвачены страхом. Однако в то же утро непредвиденный случай смешал все. На форуме во главе толпы ветеранов и со знаками консульского достоинства появился Долабелла; он произнес хвалебную речь убийцам тирана, а потом поднялся на Капитолий, чтобы их приветствовать. Факт был многозначительный. Долабелла, один из любимцев Цезаря, назначенный им consul sufectus, был бы консулом вместо него после смерти диктатора, если бы Антоний не воспрепятствовал выполнению всех обрядовых церемоний, обязательных для действительности выборов. Так как Долабелла не был человеком, способным отказаться от консульства из-за формальностей, то он в течение ночи принял решение самому утвердить свое избрание, надеясь удержаться в своей должности с помощью заговорщиков, которым было выгодно иметь на своей стороне консула, хотя бы и не вполне законного. Этот маленький государственный переворот незамедлительно произвел в городе большое волнение и, по-видимо- му, сделал заговорщиков более смелыми. Манифестанты, потерпевшие утром неудачу, ободрились и попытались организовать на форуме новую демонстрацию, громко призывая Брута, Кассия и их товарищей. Заговорщики решили, что Брут и Кассий спустятся, чтобы сказать речь народу. Это приостановило бы переговоры или уменьшило бы их значение. Но возник вопрос: кто должен их сопровождать? Относительно этого, по-видимому, были споры. Наконец, решили, что из заговорщиков только Брут и Кассий спустятся на форум и что наиболее знатные сенаторы и всадники, находившиеся тогда на Капитолии, будут торжественно сопровождать их, как это было сделано для Цицерона в эпоху Катилины, чтобы защитить их в случае необходимости от насилия народа. Как только это решение стало известно на форуме, сомнение снова охватило все умы: вспомнили, что консервативная партия, организовывая одну из этих театральных демонстраций, способствовала частому обращению в бегство народной партии. Антоний и Лепид должны были желать неудачи демонстрации, но не смели помешать ей силой, особенно после измены Долабеллы; они предпочитали подождать и посмотреть, что произойдет. Наконец, после полудня торжественный кортеж, образованный на Капитолии, медленно спустился на форум и двинулся через толпу, сбежавшуюся, чтобы встретить его. Процессия дошла до ростр, и Марк Брут взошел на трибуну. Когда толпа заметила его, на всем форуме воцарилось полное молчание. Брут начал речь и, никем не прерываемый, старался объяснить убийство и его мотивы. Простой народ еще имел в глубине сердца почтение к знати, Брут пользовался большим уважением, цезарианцы в толпе присоединились к настроению своих политических противников. Но в конце речи не было ни свистков, ни аплодисментов, публика осталась холодной; собрание окончилось при сомнительном настроении, и заговорщики с кортежем консерваторов снова поднялись на Капитолий.

Неопределенности положения теперь не было. Антоний и все его сторонники поняли, что заговорщики охвачены страхом. С минуты на минуту целый день ожидали с их стороны какого-нибудь насилия, а заговорщики не осмелились даже все спуститься на форум; пришедшие же немедленно по окончании речи возвратились в свое убежище. Колонисты и ветераны, напротив, продолжали прибывать; чернь — сторонники Клавдия и Цезаря — ободрились; окружавшие Антония не только забыли об измене Долабеллы, но поднимали уже вопрос о мщении за диктатора. Однако приближался вечер и вместе с ним срок, назначенный Антонием для ответа. Ободренный страхом заговорщиков, а также энтузиазмом ветеранов и колонистов консул решил вечером прервать переговоры и созвать на следующее утро сенат, но не в Курии, бывшей слишком близко к Капитолию, а в храме богини Земли близ его дома. Он решил пригласить туда заговорщиков, созвать перед заседанием собрание цезарианцев, послать Гирция к Дециму, чтобы сказать ему, что поскольку народ и ветераны высказывают против них недовольство, то он, Антоний, не может согласиться, чтобы Децим получил свою провинцию, и должен для блага заговорщиков посоветовать всем им покинуть Рим. Ускоряя ход событий, он надеялся, что испуганные заговорщики не явятся на следующий день на заседание и что он будет в состоянии заставить сенат одобрить все, что ему покажется нужным для усиления своих позиций, не объявляя себя врагом, не прибегая к насилию и находясь под защитой легального авторитетного собрания. Угроза была объявлена в такой удобный момент, что Децим на мгновение поколебался: думая, что все потеряно, он объявил о готовности покинуть Рим, лишь бы ему была предоставлена legatio libera.

Наступил вечер, мрак окутал узкие улицы и перекрестки; трудовой день должен был бы, как обычно, уснуть под покровом ночи; к лишь время от времени появлялась толпа с факелами в руках, мелькал прохожий с фонарем или наощупь во мраке пробирался какой-нибудь заблудившийся человек. На Капитолии никому не хотелось идти в храм богини Земли: заговорщики сразу поняли, почему Антоний прервал с ними переговоры и внезапно передал все сенату, куда им нельзя было явиться. Побуждаемые грозящей опасностью, они решили принять все меры, чтобы послать на заседание сената нужное им большинство. Антоний и Лепид со своей стороны также старались обеспечить себе большинство в сенате: они предложили ветеранам и колонистам, кто только мог, всем собраться вокруг храма богини Земли с целью устрашить консерваторов. Таким образом, в Риме во мраке ночи нужно было продолжать дневную работу. Консул приказал зажечь на площадях, перекрестках и улицах большие огни, чтобы помочь выйти тем, у кого не было рабов для несения факелов. При дрожащем свете этих костров можно было видеть посланных от заговорщиков, поспешно проходивших к сенаторам с просьбой непременно прийти на следующий день на заседание; группы опоздавших ветеранов из окрестностей, магистратов и знатных лиц, направлявшихся друг к другу для совещаний; патрулирующих солдат, толпы ремесленников, вольноотпущенников, плебеев, собиравшихся в свои коллегии. Глубокой ночью, вероятно, в доме Антония состоялось собрание цезарианцев. На этом собрании, кажется, из вождей партии были только Гирций, Лепид и Антоний, и обсуждение положения дел затянулось. Некоторые цезарианцы хотели позволить заговорщикам выйти из Рима, взяв с них обещание не возбуждать волнений. Гирций предложил помириться и принять предложение заговорщиков вместе работать над восстановлением республиканского правления, предоставив окончательное решение сенату. Напротив, Лепид, которому удачные события прошедшего дня, без сомнения, вскружили голову, сделал цезарианцам предложение, аналогичное предложению Цицерона консерваторам: решиться на государственный переворот, взять приступом Капитолий и при полном одобрении народа казнить всех заговорщиков, в числе которых был и его зять. Но подобно тому как Брут и Кассий отвергли предложение Цицерона, Антоний не одобрил совета Лепида и принял предложение Гирция. Он знал, что по всей Италии богатые и зажиточные классы были расположены к заговорщикам, и ему казалось неблагоразумным прибегать к насилию, когда можно было благодаря крикам и угрозам толпы ветеранов получить все от законной власти, т. е. от сената.

Итак, решение было предоставлено сенату, но никто не знал, какая партия будет иметь там большинство. Лепид и Антоний думали иметь его на своей стороне и продолжали посылать ветеранов и колонистов к храму богини Земли. Все еще охваченные страхом заговорщики боялись, что это большинство будет для них опасно, и умоляли своих друзей явиться на заседание. Все партии и все сенаторы, впрочем, предполагали принять в нем участие, но без явно выраженных намерений и без вполне определенной цели. Что должно было произойти при такой неопределенности? Многие сенаторы, отправляясь утром 17 марта в храм, с беспокойством спрашивали себя об этом, когда проходили между рядами солдат, поставленных Антонием и Лепидом для поддержания порядка, среди беспокойной и волнующейся толпы поклонников Цезаря. При проходе сенаторов волнение толпы, крики и свистки увеличивались. Внутри храма сенаторы образовывали группы и тревожно беседовали, постоянно прислушиваясь к свирепствовавшему снаружи реву бури и опасались, не закончится ли все это каким-нибудь несчастьем. Вдруг шум еще более усилился. Кое-кто, без сомнения, стал жертвой толпы. Это проходил Цинна, претор, накануне на форуме порицавший Цезаря. Однако толпа не осмелилась применить к нему насилие, и, подобно всем прочим сенаторам, он явился здоровый и невредимый. Явился Долабелла и занял место консула. Наконец, под громкие аплодисменты народа явились Лепид и Антоний, но не было ни одного из заговорщиков.

Антоний с самого начала должен был сознаться в своей ошибке, Несмотря на присутствие ветеранов и солдат, на отсутствие заговорщиков, сенатское большинство так импонировало убийцам Цезаря, что Антоний счел невозможным добиться мероприятий, направленных против них, а особенно во вред Дециму. Действительно, предложение пригласить заговорщиков для участия в заседании, другими словами — иметь союзниками своих судей, было тотчас принято без возражений. Слишком много накопилось ненависти к Цезарю; республиканские традиции были еще слишком живы даже в этом сенате, который неоднократно перетасовывал сам Цезарь; тираноубийцы, и так уже многочисленные, имели там слишком много родственников и друзей. Если Антоний и Лепид могли окружить сенат толпой друзей Цезаря, то в самом сенате были почти исключительно его враги: друзья воздержались от прихода или не смели выступить с речью. Но с переходом к обсуждению убийства прения превратились в беспорядочное столкновение противоположных мнений. Некоторые сенаторы, в том числе Тиберий Клавдий Нерон, утверждали, что это убийство следует считать убийством тирана и, следовательно, по старому обычаю надо декретировать награды его виновникам, как было сделано некогда для убийц Гракхов. Другие, более благоразумные, были согласны, что заговорщики, конечно, совершили прекрасное дело, но что награждать их за это было бы слишком: разве не достаточно для них простой похвалы? Были, наконец, сенаторы, старавшиеся примирить страх, который они испытывали перед убийством, и почтение, которое внушило им мнение большинства; они объявили, что даже похвалы несвоевременны и что достаточно только безнаказанности. Но первые возражали на это, выставив неизбежную дилемму: или Цезарь был убит как тиран, или его убийцы заслуживают казни. На эту тему спорили долго — очевидное доказательство, что, хотя крайние предложения и были встречены шумными аплодисментами, все же они не давали полного удовлетворения собранию. Мало-помалу спор привел противников к основному вопросу, от которого зависело все: был Цезарь тираном или нет?

Собрание наконец поняло, что необходимо сначала решить этот сомнительный вопрос, оно решило обсудить его беспристрастно, рассматривая как не имеющие значения все клятвы, которые Цезарь? требовал от сенаторов. Начался новый спор; многочисленные ораторы выступали со своими речами, а извне ропот мятежной толпы с проклятиями убийцам Цезаря доносился все громче и громче. Собрание, очень разделенное, казалось, не могло остановиться ни на каком решении. Но Антоний, находившийся в большом затруднении, хранивший до сих пор молчание и позволявший свободно высказываться другим, вмешался в спор и очень ловко свел обсуждение к одному вопросу: если сенат объявит, что Цезарь был тираном, нужно будет считаться с последствиями этого постановления; в этом случае закон неизбежно требовал, чтобы труп его был брошен в Тибр и чтобы все совершенные им акты были уничтожены. Другими словами, все земли, проданные или отданные Цезарем, должны быть отобраны; все назначенные им магистраты, и даже те из них, которые были в числе его убийц, должны потерять свои должности; наконец, все столь многочисленные сенаторы, избранные Цезарем, перестанут участвовать в сенате. Этот аргумент не замедлил произвести сильное действие: как враги, так и друзья Цезаря в эти годы почти все получили от него что-нибудь, так что сохранить его дело были заинтересованы и те и другие, начиная с самого Брута, который был претором и мать которого получила от Цезаря громадное поместье в Кампании. И как бы подтверждая аргументы Антония, усилился ропот толпы, готовой взять сенат штурмом. Антоний и Лепид должны были выйти, чтобы успокоить ее, и Антоний начал говорить, но его было слышно с трудом; раздались крики: «На форум!　На форум!». Антоний должен был отправиться на форум, там снова начал свое объяснение и обещал народу, что его желания будут выслушаны. Прения в сенате продолжались под председательством Долабеллы, но ловкое вмешательство Антония побудило оппортунистов выдвинуть вперед предложения, может быть, и нелепые, но способные примирить выгоду со страстью, чтобы после отклонения крайних предложений удовлетворить собравшихся. Неужели бросить в Тибр труп человека, мщения за которого громкими криками требовала толпа? Римская аристократия нашла силы бросить в Тибр трупы Гракхов, но через восемьдесят лет нерешительность и страх были уже характерными чертами этого слабого клуба дельцов, политиков и дилетантов, каждый из которых имел свои интересы и свое честолюбие. Долабелла же, опасаясь еще потерять свое консульство, угрожал снова стать союзником Цезаря, если не будут утверждены распоряжения диктатора. Было так необходимо утвердить приобретенные права, что даже заговорщики в нетерпении от продолжительности заседания стали распространять в народе прокламации, в которых обещали сохранение всех принятых Цезарем мер. Тщетно непримиримые предлагали уничтожить все пожалования тирана и восстановить их путем народного утверждения; едва только прошла первая неловкость, примирительная партия ободрилась, крайние потеряли под собой почву.

Когда Антоний и Лепид возвратились, споры еще продолжались, хотя все были согласны, что распоряжения Цезаря не могут быть уничтожены, независимо от того, было ли убийство преступлением или нет. Нужно было найти формулу, чтобы разрешить это нелепое противоречие, и задача была нелегка. Наконец, Цицерон, революционный пыл которого немного успокоился с 15 марта, вспомнил кстати, что афиняне для прекращения гражданских войн время от времени прибегали к амнистии, т. е. к забвению и взаимному прощению всех действий, противных закону. Поэтому он предложил ради общественного блага утвердить все распоряжения диктатора, не только уже обнародованные, но и те, которые найдут в его бумагах составленными в официальной форме и принятыми в силу власти, предоставленной ему сенатом или комициями. Он доверит также произвести разбор его бумаг Антонию и, наконец, провозгласил амнистию, запретив выставлять обвинение против кого бы то ни было по поводу смерти Цезаря. Предложение было принято вместе со специальной оговоркой относительно проектированных Цезарем колоний. По-видимому, для успокоения ветеранов сенатское постановление объявляло, что все они будут основаны. Сенат после этого разошелся; решения были сообщены заговорщикам, которые приняли их, и к вечеру, когда Антоний и Лепид послали заложниками на Капитолий своих сыновей, Брут, Кассий и другие заговорщики спустились с него. Цезаря больше не существовало, но заговорщики, убив человека и исполнив, по их мнению, труднейшую часть предприятия, внезапно увидали, что перед ними, загораживая им путь, встает его дело, коалиция его интересов, сложившихся во время гражданской войны и диктатуры. Не будучи в силах смести преграду, они должны были обойти ее, но какими средствами!

Реставрация законной республики на развалинах революционной диктатуры начиналась, в свою очередь, с революционной меры, амнистии, греческого учреждения, чуждого законам и юридическим традициям Рима; эту меру сенатское большинство ввело поспешно, чтобы разом разрешить политические проблемы.

Сенат и республика. — Марк Антоний. — Заседание сената 19 марта. — Завещание Цезаря. — Посмертные дары Цезаря народу. — Приготовления к похоронам Цезаря. — Анархия в дни, следующие за похоронами. — Всеобщее смятение партий. — Новое появление Герофила. — Казнь Герофила.

Все современные историки допускают, что старые республиканские учреждения Рима в эпоху Цезаря были истощены и бездейственны, что современники должны были отдавать себе в этом отчет, что вследствие этого всякий акт, назначенный восстановить республику или даже просто проявить почтение к ее учреждениям и вековым традициям, должен рассматриваться как глупость и безумие. Это, по моему мнению, очень грубая ошибка, которая делает невозможным понять последнюю республиканскую революцию Рима. Я думаю (и надеюсь доказать в процессе своего изложения), что республика была более жизненной, чем принято считать; но даже если допустить, что она была мертва, нужно иметь в виду, что люди очень часто замечают социальные и политические перемены только много времени спустя после их осуществления, что они постоянно бывают склонны рассматривать все существующее, особенно в политике, как само собой разумеющееся. Следовательно, гораздо более вероятно, что основные учреждения древней республики, имевшей такой удивительный успех, рассматривались современниками как бессмертные. Особенно это было верно для сената, завоевавшего и управлявшего огромной империей, символизировавшего в глазах побежденных победоносную мощь Рима и убившего, наконец, Юлия Цезаря за то, что тот в последнее время после стольких побед не относился к нему с должным уважением. Разумный человек не мог не чувствовать, что нужно было считаться с этим грозным учреждением, и, как бы ни был безрассуден, не мог начать с ним легкомысленно борьбу, не будучи принужден к этому необходимостью.

Не нужно поэтому удивляться, если после заседания 17 марта и решений, которыми завершились неопределенность и колебания 15 и 16 марта, Антоний оставался очень озабоченным. Положение для него было неблагоприятно. Вопреки его ожиданию и несмотря на отсутствие заговорщиков, большинство сенаторов выказало сопротивление угрозам ветеранов и одобрило убийство Цезаря. Теперь, когда заговорщики могли свободно заседать в сенате, они, конечно, соединятся с остатками помпеянцев в одну партию, и эта партия сделается госпожой республики, имея на своей стороне высшие классы, одного консула, нескольких преторов, многих правителей и сенат. Действительно, из выдающихся сторонников Цезаря, не участвовавших в заговоре, Долабелла уже изменил, а другие, за исключением Гирция, не показывались. Простой народ в Риме был беспокоен, его раздражали заговорщики, но Антоний, как и все, не рассчитывал много на это волнение; он думал, что оно исчезнет, подобно вспышке. Одним словом, к 17 марта Антоний считал прежнюю помпеянскую партию госпожой положения; и так как примирительными речами, произнесенными на утреннем заседании, ему удалось приобрести расположение наиболее выдающихся ее вождей,[3] он спрашивал себя, нельзя ли найти какое-нибудь средство примириться с этой партией, которую он оставил в тот момент, когда она снова готова была приобрести прежнее влияние.

Антоний был, конечно, одним из наиболее замечательных политиков старой гибнувшей аристократии, бросавшихся тогда в политику, как в славный разбойнический набег. Сильный телом и духом, отважный и великодушный, чувственный, непредсказуемый, гордый, жестокий, умный, но недостаточно хитрый, способный позволить своим страстям и безрассудству увлечь себя до самых тяжелых заблуждений, он вел до сих пор бродячую жизнь, полную рискованных и противозаконных приключений, страшных опасностей, необычайных удач и неудач — от тайной экспедиции Габиния в Египет до осады Алезии, от революционного трибуната 49 года до перехода в 48 году через Адриатическое море, от Фарсалы до диктатуры 47 года. Но даже самые безрассудные люди, если они не безумцы, умеют иногда умерить себя и сделаться благоразумными, видя себя на краю пропасти.　

Таково было положение Антония; он стоял перед печальным выводом, что все его усилия, подобно усилиям Сизифа, не достигали цели. Он ^приобрел большое состояние, но все его растратил, так что в мартовские иды его имущество состояло по большей части из долгов. Он неоднократно рисковал своей жизнью во имя народной партии, но так же часто терял влияние на своих сторонников, позволяя себе сумасбродные выходки или насилие, как было в 47 году, когда он после большой победы народной партии с энергией консула времен Гракхов подавил беспорядки, вызванные Долабеллой. Таким образом, в тридцатидевятилетнем возрасте[4] он оказался не обеспеченным состоянием, с небольшим числом друзей и массой врагов, со слабой популярностью и в неопределенном и очень опасном положении. С некоторого времени благодаря годам и в борьбе с неудачами он сделался более благоразумным, доказательством чего стало последнее примирение его с Цезарем. Внезапная катастрофа в иды марта и опасное положение, в котором он неожиданно оказался, окончательно побудили его быть более благоразумным, чем он был до сих пор. Он, человек быстрых реакций, решил повременить, чтобы видеть, какой оборот примут события, и не вступать в борьбу с новой консервативной партией, а напротив, угождал ей и старался сделать возможным соглашение с ней в том случае, если народная партия будет обречена на гибель. Из благоразумия он не разрывал и с народной партией, которая могла со временем возвратиться к власти, ибо последние годы были богаты странными и неожиданными переворотами.

18 марта Антоний и Лепид пригласили Брута и Кассия на большой обед, а 19-го сенат снова собрался,[5] чтобы отрегулировать частные вопросы, возникшие в эти дни, как необходимые следствия общей амнистии 17 марта. Прежде всего нужно было вслед за общим одобрением распоряжений Цезаря в их совокупности утвердить одно за другим распоряжения, касающиеся провинций и магистратур.　

Одни из них были уже обнародованы, тогда как другие находились в бумагах, переданных Цезарем Антонию. Кроме того, родственники Цезаря, особенно его тесть Пизон, хранившие 17 марта молчание, теперь ободрились и требовали вскрытия завещания и устройства Цезарю общественных похорон.[6]Требование было ловко задумано, ибо разбивало проект помпеянцев провести конфискацию земель диктатора, почти всецело состоявших из добычи гражданских войн. Это раз выставленное требование уже нелегко было отвергнуть. Если Цезарь не рассматривался как тиран, то почему его похороны будут похоронами простого частного человека? Если утвердили все его распоряжения, то можно ли было уничтожать его завещание? Сенат начал с утверждения назначений проконсулов и пропреторов, уже бывших в провинциях или отправляющихся туда: Луций Мунаций Планк был назначен в Трансальпийскую Галлию, Азиний Поллион — в дальнюю Испанию, Манлий Ацилий Глабрион — в Ахайю, Квинт Гортензий — в Македонию, Публий Ватиний — в Иллирию и, возможно,　Луций Стаций Мурк — в Сирию. То же было с должностями на текущий год, носители которых были еще в Риме; некоторые из них находились в числе заговорщиков. Децим Брут получил управление Цизальпинской Галлией, Квинт Корнифиций — Африкой, Туллий Кимвр — Вифинией, Требоний — Азией, Лепид — Нарбонской Галлией и ближней Испанией. Утвердили также распоряжения Цезаря относительно будущих должностей и командований. Гирций и Панса должны были быть консулами в 43 году, Децим Брут и Мунаций Планк — в 42-м; разные другие лица, в том числе заговорщик Публий Сервилий Каска, назначены были трибунами на 43 или 42 год.　

Антоний получал в качестве провинции Македонию, Долабелла —　Сирию. К несчастью, Цезарь до своей смерти не успел выбрать провинции для Брута и Кассия.　

Наконец, приступили к вопросу о завещании и похоронах. Никто не осмелился предложить уничтожение завещания, но Кассий и многие другие сенаторы воспротивились проекту публичных похорон.　

Они слишком живо помнили насилия, вызванные похоронами Клодия. Если римская чернь учинила тогда столь большие беспорядки, то чего не сделала бы она для Цезаря?[7]Родственники Цезаря протестовали, и Антоний ловко указал, что, отказывать в публичных похоронах значит — еще более раздражить простой народ. Брут, бывший слабее Кассия, наконец согласился с этим. Решили, что Антоний вскроет завещание, которое Цезарь передал главной весталке, и что Цезарю сделают публичные похороны.[8]

Вероятно, в тот же день в присутствии друзей и родственников Цезаря Антоний вскрыл у себя на дому перед оцепеневшими зрителями самое необычайное завещание из всех написанных когда-либо в Риме. Цезарь назначал наследниками всего своего состояния трех племянников, сыновей двух его сестер; три четверти назначались Гаю Октавию и одна четверть — Луцию Пинарию и Квинту Педию; многие заговорщики были назначены опекунами его сына, если бы он родился; Децим Брут, Марк Антоний и некоторые другие являлись вторыми наследниками, в случае если один из племянников не будет в состоянии принять наследство; наконец, большие суммы были завещаны народу: по 300 (по другому источнику — 120) сестерциев каждому лицу и огромные сады за Тибром с собранными там художественными коллекциями. Наконец, в приписке к завещанию Цезарь усыновлял Гая Октавия.[9]

Это завещание невероятно взволновало римское простонародье,[10]казалось, успокоившееся 17, 18 и 19 числа. Факт вполне естественный. Эта толпа ремесленников, вольноотпущенников, мелких торговцев, живших в Риме со дня своего рождения, не уверенных ни в своем хлебе, ни в жилище, не имевших возможности рассчитывать, что в жизненных затруднениях им явятся на помощь общественные учреждения, имела совершенно особые и глубокие основания быть тронутой подобным завещанием. Предоставить этой черни средства к жизни и занять ее каким-нибудь развлечением с этих пор является необходимым для спокойствия мира. Вожди народной партии, особенно Цезарь и Клодий, вполне учли этот факт и ради него дошли до того, что разорили государственное казначейство, вовлекли Рим в безрассудные войны и извратили республиканские учреждения. Сознание этой опасности и ненависть к народной партии заставляли консервативную партию противиться даже самой необходимой помощи, как, например, организации коллегий и хлебным раздачам. Таким образом, в последние двадцать лет несчастные каторжники великого римского корабля получали перманентную помощь, распределяемую то с большой щедростью, то очень скупо. Они привыкли видеть знать всегда в дурном расположении духа и, напротив, встречать покровительство со стороны вождей народной партии — Клодия, Красса, Помпея, Цезаря. И Цезарь, приобретший благодаря раздаче денег, празднествам, крупным обещаниям полное доверие толпы, один мог в последние годы сдерживать нетерпение и недовольство этой черни, полной ненависти к богачам, раздраженной долгой нуждой, нищетой и приведенной в отчаяние гражданской войной. Теперь, когда исчез ее великий покровитель, эта толпа оказалась предоставленной самой себе, без вождей, с той только поддержкой, какую оказывали слабые остатки ассоциаций Клодия, не имевшие теперь ни единства, ни силы. Легко представить, какое впечатление должно было произвести завещание на простой народ, уже обнадеженный обещаниями Антония и Лепида 16 марта и взволнованный в следующие дни собравшимися в Риме для защиты своих прав колонистами и ветеранами. Действительно, никогда в Риме не видывали вельможу, так распределявшего свои богатства народу, оставившего стольким тысячам лиц не только свои великолепные сады, но и по 300 сестерциев каждому; при общем денежном голоде это было целое состояние, предлагаемое судьбой бедным людям так вовремя. Цезарь в конце своей жизни еще раз пристыдил ту олигархию, которую народ обвинял в скупости и жестокости, которая убила его, как убила Клодия и Гракхов, как проскрибировала Мария и преследовала всех защитников бедняков. Волнение, возникшее 16 марта по инициативе Антония и Лепида, быстро разгорелось особенно поддерживаемое ветеранами: оплакивали Цезаря, так трусливо заколотого людьми, которых он, по свидетельству завещания, столь любил; проклинали его убийц, начали говорить, что на похороны великого благодетеля бедных следует прийти всем и похоронить его подобно Клодию.[11]

Консерваторы были обеспокоены, и Антоний понял, что находится в большом затруднении. Если умы воспламенятся и произойдет к мятеж, то неясно, что ему делать, чтобы продолжать лавировать между людьми народной партии и консерваторами. Консерваторов он старался успокоить речами, представляя сенату свидетельства самого почтительного усердия: во всех обстоятельствах он совещался с наиболее выдающимися сенаторами, не предпринимал ничего, не получив предварительно у сената его одобрения; дошел до того, что стал успокаивать сенаторов, спрашивавших его по поводу бумаг Цезаря. Пусть они не беспокоятся: в этих бумагах нет никакого важного распоряжения, в них нет никакой амнистии, а из многочисленных изгнанников, осужденных консерваторами после похорон Клодия, возвращается лишь один.[12]

Но в то же время Антоний остерегся оскорбить родственников и друзей Цезаря, злоба которых увеличивалась по мере уменьшения страха; он позволил им приготовить похороны таким образом, чтобы превратить их в демонстрацию симпатии к жертве и ненависти к убийцам. Труп должен был быть помещен на ложе из слоновой кости, покрыт пурпурным, вышитым золотом покрывалом; в головах на подставке должна помещаться окровавленная тога, в которой Цезарь был убит; бывшие магистраты должны были нести тело из domus publica до ростр, где будет произнесена надгробная речь; огромный кортеж, составленный из друзей, ветеранов, вольноотпущенников и всего народа, должен был сопровождать тело до Марсова поля, где оно должно было быть сожжено. На Марсово поле необходимо было послать заранее людей с трофеями его походов, которым надлежало поместиться вокруг костра, и тело великого полководца должно было исчезнуть среди победных его трофеев.[13]

Но кому следовало произнести речь? Приемный сын Цезаря Октавий находился в это время в Македонии; другие наследники были людьми малоизвестными; между второстепенными наследниками многие участвовали в заговоре. Впрочем, нелегко было произнести речь о Цезаре и перед его амнистированными убийцами, и перед его ветеранами. Наконец, решили, что Антоний как консул, друг и второй наследник мог бы взять на себя эту благочестивую обязанность; и скрепя сердце он должен был согласиться с этим, чтобы не вызвать слишком сильного неудовольствия в народной партии. Простой народ и ветераны становились все смелее и смелее, народное возбуждение росло; масса богатых и мирных граждан приняли решение предоставить в день похорон Рим черни. Скоро похороны Цезаря стали заботить всех в Риме, и в этот день (его можно определить только приблизительно между 20 и 23 марта)[14] все ожидали или чего-то значительного, или ужасного. Антоний знал, что для него это будет утомительный день, ему пришлось бы произнести трудную надгробную речь и препятствовать беспорядкам, не прибегая при этом к насилию против толпы. Наиболее известные из заговорщиков предвидели сцены насилия и укрепляли свои дома,[15] консерваторы боялись революции, простой народ ожидал больших беспорядков и грандиозного пожара, подобного тому, который был зажжен для Клодия.

Страшный и желанный день наконец настал. Форум, лестницы храмов, памятники, соседние улицы были наводнены толпой. Взволнованные, готовые к насилию люди пришли на похороны с намерением сжечь тело Цезаря, подобно Клодию, в каком-нибудь общественном здании. Одни думали для этого воспользоваться храмом Юпитера Капитолийского, другие — курией Помпея. Между тем друзья Цезаря наполнили мало-помалу domus publica; вне его до ростр выстроились, как только могли в этом узком пространстве, те, кто должен был образовать кортеж. Кажется, Антоний поместил по соседству, неизвестно точно, в каком месте, небольшой отряд. Наконец, ложе из слоновой кости, несомое на плечах друзей, появилось на форуме, и процессия медленно двинулась в большом смятении, сопровождаемая причитаниями плакальщиков, особенно часто повторявших стих Аттия, ловко подобранный организаторами похорон: «Я спас тех, кто меня убил». Труп таким образом несли до ростр, остатки которых, как думают, открыл в последнее время римский археолог Бони.[16]

Наступил момент, когда Антоний должен был взойти на трибуну и произнести речь. Но консул ловко вышел из положения: он приказал публичному глашатаю прочитать декрет, изданный сенатом в начале года, которым Цезарю предоставлялись многочисленные и великие почести, и формулу клятвы, которую сенаторы обязаны были дать. Затем Антоний прибавил несколько слов и сошел вниз.[17]

Сохраняя таким образом самые сенатские выражения для того, чтобы произнести похвалу умершему, он удовлетворял людей народной партии, причем консерваторы, одобрившие этот декрет несколько месяцев тому назад, не имели никакого повода для жалоб.

По окончании речи кортеж должен был перестроиться и направиться к Марсову полю, должностные лица уже готовились поднять тело. Но в этот момент некоторые из зрителей принялись кричать:　

«В храм Юпитера Капитолийского!». «В курию Помпея!» — отвечали им: другие. Крики усиливались, и скоро со всех сторон понеслись беспорядочные восклицания; кто-то наконец бросился вперед, многие последовали за ним, и вся толпа, подобно огромной волне, целиком двинулась к погребальному одру. Окружавшие его попытались сопротивляться, начался полный беспорядок; кто-то подал мысль воздвигнуть костер на самом форуме; люди были несколько оттеснены, и в свободное пространство стали бросать куски дерева. Все мгновенно поняли этот план, забегали по форуму в поисках дров, хватали сиденья, скамейки, столы— все, что могло послужить материалом для погребального костра, который вскоре возвысился на месте, обозначенном и сейчас остатками храма Divi Julii. Большинство окружавших тело Цезаря, видя, что сопротивление только увеличивает беспорядок, удалились, и люди из толпы наконец перенесли тело на костер. Огонь был зажжен, пламя взвилось, и народ в диком бешенстве принялся бросать в огонь все, что было под руками. Ветераны бросали свое оружие, музыканты — свои инструменты, народ — свои одежды.[18]

Скоро тело завоевателя Галлии исчезло в огромном столбе огня и дыма среди криков толпы, собравшейся на ступенях храмов, возле колонн и памятников, чтобы видеть это зрелище. Но вкус победы, огонь, волнение, крики еще больше увеличили экзальтацию людей; одного костра уже было недостаточно; толпы людей покинули форум и бросились к домам заговорщиков, чтобы поджечь их; оставшиеся на форуме и охваченные все возрастающим возбуждением продолжали бросать в огонь дрова, чтобы возник огромный пожар. Обеспокоенные оборотом дела должностные лица и знать поспешно удалились; один консул остался во главе нескольких солдат и боролся с мятежом, который, начавшись на форуме, казалось, должен был охватить весь город. Антоний не хотел повторять ошибку 47 года, применив кровавые репрессии; желая воспрепятствовать поджогу по крайней мере какого-нибудь крупного здания на форуме, как было на похоронах Клодия, он кончил тем, что приказал своим солдатам схватить, стащить на Тарпейскую скалу и сбросить оттуда нескольких мятежников.[19]

Этот акт строгости немного охладил пыл поджигателей, но в тот же самый момент бешеные банды бросились на дома Брута и Цезаря, чтобы поджечь их, пытались взять их приступом, между тем как жители соседних домов вышли из них и, смешавшись с толпой, умоляли не делать поджогов, чтобы и их дома не стали жертвой огня.[20]

С большим трудом удалось успокоить безумцев и заставить их удалиться. Одна из этих банд встретила на пути народного трибуна, на свое несчастье назвавшегося Цинной, как и претор, произнесший 16 марта речь на форуме против Цезаря. Его приняли за это лицо, бросились на него, разорвали на куски и надели его голову на копье.[21]

Всю ночь пылал костер, поддерживаемый толпой, не покидавшей форума,[22] и все кварталы города были охвачены беспорядками.

На следующий день вольноотпущенники Цезаря разыскали в костре среди углей и пепла полусожженные останки тела,[23]

благочестиво собрали их и перенесли в фамильную гробницу,[24] расположенную в неизвестном нам месте. Таким образом Цезарь достиг места своего последнего упокоения после жизни, полной опасности, усталости, ошибок и удач, и после столь бурных похорон. Но чернь не успокоилась; ее возбуждение было усилено беспорядками ночи и похорон, безнаказанностью и особенно поддержкой ветеранов, раздражение которых под страхом потери обещанных вознаграждений увеличивалось с каждым днем. На другой день после похорон в городе продолжалось беспорядочное волнение без вождей, без смысла, без определенной цели. Снова пытались взять штурмом дома заговорщиков,[25] огромная толпа людей теснилась, чтобы посмотреть на остатки костра; повсюду было такое волнение, что заговорщики сочли благоразумным остаться дома и в этот день. Антоний, следуя своей политике успокаивать консерваторов не раздражая народной партии, издал очень строгий декрет, запрещающий всем, кроме солдат, ношение оружия,[26] но не принял никаких серьезных мер для его применения. Таким образом, мятеж продолжался и принимал все большие и большие размеры на третий и четвертый день; к гражданам присоединились иностранцы, двигавшиеся толпами к месту сожжения тела Цезаря, чтобы по-своему оказать ему почести; особенно в большом количестве приходили туда иудеи, чтобы засвидетельствовать свое уважение человеку, победившему завоевателя Палестины — Помпея и давшему им много привилегий.[27]

Заговорщики тщетно ожидали по домам часа, когда можно будет безопасно выйти; то, что казалось предусмотрительной предосторожностью, обернулось вынужденным заточением. Брут, Кассий и другие заговорщики, занимавшие государственные должности, должны были отказаться от мысли спуститься на форум и приняться за исполнение своих обязанностей; масса общественных дел была прервана и приостановлена. Постепенно среди этих непредвиденных беспорядков все стали чувствовать себя в большом затруднении. Наиболее выдающиеся цезарианцы, составившие себе капитал[28] и желавшие хотя бы сохранить приобретенное, были в постоянном страхе, что благодаря беспорядкам могут вернуться к власти консерваторы, как было во времена Сатурнина и Катилины. Они, однако, не имели смелости оказать какое-либо противодействие, стыдясь и боясь одновременно быть в партии Цезаря, смешавшейся теперь с мятежными римскими бандами. Почти все они продолжали держаться вдали от Рима. Члены коллегии, образованной Цезарем для празднования ежегодных игр в честь богини Победы, не осмеливались начать свои приготовления.[29]

Оппий просил поддержки у Цицерона.[30]

Сам Гирций, как предполагается, очень быстро выехал из Рима;[31] даже Лепид не знал, на что решиться. Были дни, когда он боялся быть убитым подобно Цезарю; в последующие дни, побуждаемый своей женой Юнией, сестрой Брута, он писал дружественные письма заговорщикам,[32] хотя Антоний, чтобы не лишиться его поддержки, обещал добиться избрания его великим понтификом на место Цезаря.[33]

Антоний был покинут всеми; он не мог применить репрессии против черни и не желал, подобно Марию в 100 году, быть уничтоженным взбунтовавшимися, доведенными до отчаяния консерваторами. Поэтому он предоставил Рим мятежникам и разъяренным ветеранам и рассчитывал в то же время приобрести расположение знати, предлагая цветы тем, кто нуждался в мечах. Он поддержал в сенате предложение Сервия Сульпиция отменить все привилегии и все преимущества, предоставленные Цезарем, но еще не приведенные в исполнение до 15 марта.[34]

Он пошел еще дальше: сам предложил постановление, объявлявшее диктатуру навсегда уничтоженной, к великой радости консерваторов, воображавших, что таким образом они вторично убивают Цезаря.[35]

Но консерваторы, которых так боялись цезарианцы, были не менее их смущены этими беспорядками. Заговорщики теряли мужество в своем вынужденном затворе, и в этой долгой бездеятельности особенно слабый и нервный по природе Брут, вероятно после возбуждения в иды марта, впал в то угнетенное состояние, в котором мы его скоро увидим. Беспорядки пугали многих, осложняя встречи и переговоры, заседания сената были редки; всюду ожидали конца волнений, чтобы спокойнее принять необходимые решения. Дни, однако, проходили, и никто ничего не делал. Долабелла по причине своей измены[36] боялся, без сомнения, участи Цинны и скрывался. Что касается Цицерона, то после большой радости, принесенной ему мартовскими идами, и волнений последующих дней он, несмотря на то что перед ним заискивали все партии, выражал неудовольствие медленными действиями. Многие цезарианцы в своих завещаниях оставляли ему что-нибудь в наследство и спешили уведомить его об этом.[37] В общем, выдающиеся люди обеих партий испытывали одинаковую усталость и отдавались одним и тем же прискорбным предчувствиям, одной и той же эгоистической заботе о своей судьбе, скрывая свой страх под видом отвращения ко всему. «Если Цезарь, имевший такой великий гений, не мог найти выход из положения, кто другой может быть способен на это?»[38] — говорил один верный друг диктатора. Впрочем, близость катастрофы была общим мнением. Говорили, что при известии о смерти Цезаря начали подниматься галлы,[39] что геты готовы вторгнуться в Македонию[40] и что в провинциях восстают легионы.[41]

Все были возбуждены и недовольны. Каждый, страшась большой беды, думал только о том, чтобы спасти хоть что-нибудь из своего имущества. Антоний, которому никто не хотел помочь в управлении республикой, сделался объектом многочисленных посещений, лести и просьб.[42]

Смерть Цезаря и утверждение его распоряжений привлекли в Рим толпу тех, кто понес ущерб за свою верность Помпею и кто теперь с целью компенсации вел интриги внутри консервативной партии, вновь, сделавшейся могущественной, и заигрывал с консулом, казавшимся к ним благосклонным. Еще больше было тех, кому Цезарь дал различные обещания, доказательства которым Антоний должен был найти в бумагах Цезаря. Аттик искал в этих бумагах свидетельства об уничтожении бутротской колонии; агенты царя Дейотара и массалийцев просили о возвращении территорий, отнятых Цезарем за то, что они были на стороне Помпея; сицилийские послы, уже получившие от Цезаря латинское право, просили теперь, чтобы жители острова были объявлены римскими гражданами.[43]

Количество заявлений, просьб и протестов увеличивалось с каждым днем; и большинство лиц, пересылаемых при всеобщем беспорядке от одного магистрата к другому, обращались в конце концов к Антонию. Все требовали, но никто не хотел взять на себя труд или подвергнуться малейшей опасности ради блага республики. Государственная машина, казавшаяся хорошо налаженной утром 17 марта, сломалась через пять или шесть дней. Один Антоний неутомимо работал с утра до вечера,[44] но он не мог удовлетворить всем требованиям, при том что ни один из влиятельных людей в сенате не хотел взять на себя ни малейшей инициативы, и пренебрегал применением наиболее действенных мер. Предполагается, что официально даже не были оповещены все правители о смерти Цезаря и о смене правительства.[45] Только слух о вторжении гетов в Македонию, казалось, на мгновение обеспокоил сенат. Не решаясь в таком затруднительном положении оставить легионы под начальством пропретора, сенат решил послать в Македонию комиссию для изучения положения, а пока поставил армию, назначенную Цезарем для парфянской кампании, под командование Антония, который должен был на следующий год стать проконсулом в Македонии.[46] Таким образом, если бы произошло вторжение гетов, консул мог бы немедленно приступить к обороне.

Однако недолго длилась эта утомительная и тягостная неопределенность, и к концу марта Антоний увидел, что вокруг него редеют ряды обеих партий. Децим Брут и Туллий Кимвр отправились в свои провинции,[47] довольные тем, что есть хороший предлог оставить Рим.　

В первых числах апреля многие сенаторы отправились в свои виллы в Лации и у Неаполитанского залива; 6 или 7 апреля отправился в Путеолы самый видный член сената — Цицерон. На этот раз не было, как все ожидали, никакой консервативной реакции против беспорядков. Со времени гражданской войны, в которой консервативная партия потеряла много людей, уйму богатств и самую ценную вещь — доверие к себе, ее силы иссякли. Но не менее была поражена и цезарианская партия, потому что она превратилась теперь в банду мятежников и неистовых ветеранов, которые, не имея вождей и не зная, чего хотят, творили в Риме одни беспорядки. Это правда, что Цезарь не мог основать ничего действительно прочного и что, исчезнув, он оставил государство в виде огромной развалины, повисшей над пропастью. В довершение несчастий среди этих беспорядков 8 или 9 апреля мятежная чернь наконец нашла себе вождя. Это был Герофил, самозваный племянник Мария, изгнанный Цезарем. После убийства последнего он тотчас вернулся в Рим, воздвигнул алтарь на месте сожжения Цезаря и, сплотив вокруг себя горсть авантюристов, ходил по Риму из квартала в квартал, провозглашая месть за диктатора и побуждая чернь убить Брута и Кассия.[48] Волнение распространилось с такой силой, что Брут и Кассий, укрепив свои дома, наконец устали жить, как в тюрьме, с постоянной опасностью нападения и решили оставить Рим, если только Антоний пообещает Бруту дать ему необходимый отпуск. В качестве городского претора он не мог покинуть город более чем на десять дней без утверждения сената. Они пригласили к себе Антония, показавшего себя очень расположенным к вождям заговора и обещавшего удовлетворить их просьбу.[49] Но прежде чем покинуть Рим, они захотели сделать еще одну попытку привлечь к себе наиболее грозных из мятежников, ветеранов и в выпущенном эдикте обещали колонистам Цезаря освободить их от обязательства не продавать ранее 20 лет предоставленные им земли.[50] Это означало вылить немного воды в огромный лавовый поток. Народное преклонение перед Цезарем разгорелось и выродилось в настоящий религиозный фанатизм. Среди римской черни было много жителей Востока, привыкших почитать царей как богов, но в этот момент всеобщего безумия религиозное суеверие охватило даже римлян, так что каждый день толпы приходили к алтарю давать обет, совершать жертвоприношения, решать споры, клянясь Цезарем;[51] и Цезарь становился, таким образом, богом — покровителем бедных и несчастных. Беспорядки увеличились до такой степени, положение сделалось столь опасным, что через четыре или пять дней, вероятно, 11 или 12 апреля,[52] Антоний, боясь, как бы дело не приняло еще более печальный оборот, приказал схватить и казнить Герофила.

Бегство Брута и Кассия из Рима. — Цицерон в Путеолах. — Луций Антоний и Фульвия. — Перемена в поведении Антония. — Первые фальсификации распоряжений Цезаря. — Прибытие Гая Октавия. — Брут и Кассий в Кампании. — Антоний собирает ветеранов. — Брут и Кассий в Ланувии.

Консерваторы очень хвалили суровость Антония,[53] за которую его приветствовал и Брут.[54] Но это продолжалось недолго. Простой народ взволновался еще более и провел демонстрации против убийцы Герофила. Сожгли даже лавку скульптора, где подменили головы у статуй Цезаря. Антоний должен был прибегнуть к новой строгости: он приказал распять рабов и сбросить с Тарпейской скалы вольноотпущенников, захваченных во время этих беспорядков.[55] Но это было бесполезно. На следующий день, 13 апреля, Брут и Кассий, устав жить в постоянном страхе, обессиленные бездеятельностью и уединением, на которые были осуждены, выехали из Рима, направляясь в Ланувий. Антоний, видя, что волнения в Риме все возрастают, еще более сблизился с консерваторами. Он предложил позволить Бруту оставаться более десяти дней вне Рима,[56] поручить Лепиду вести переговоры о мире с Секстом Помпеем, еще могущественным в Испании благодаря семи своим легионам, и предложить ему возвратиться в Рим.[57] Затем, к еще большему удовлетворению консервативной партии, он отменил сенатским постановлением избрание народом великого понтифика;[58] вслед за этим коллегия понтификов признала великим понтификом Лепида. Несмотря на все это, после отъезда Брута и Кассия выезд знати из Рима превратился в поспешное бегство: еще остававшиеся заговорщики один за другим искали себе убежище. Требоний без огласки как частное лицо решил отправиться в свою провинцию, страшась какого-нибудь насилия со стороны простого народа.[59] Клеопатра также бежала из Рима, а Лепид, как только был выбран верховным понтификом, отправился в Нарбонскую Галлию. Антоний почти один остался в Риме, как на своего рода вулкане, который дымился, рокотал, трепетал и, казалось, готовился к ужасному извержению.

Сколь много событий и непредвиденных изменений произошло в течение этого месяца с мартовских ид! Думали примирить партии и восстановить умеренное республиканское правление, а вместо этого получили только недоверие и дезорганизацию. Однако на мгновение после волнений, смятений и мятежей, продолжавшихся уже месяц, эта дезорганизация могла создать иллюзию успокоения и заставить верить в возвращение спокойствия. Бежавшие сенаторы, конечно, обрели тотчас же после выезда из Рима приятное чувство, которое испытывают, когда после пребывания в удушливой жаре достигают вершины горы, где вдыхают свежий и чистый воздух. В небольших италийских городах, подобных Ланувию, ремесленная чернь была немногочисленна, у нее не было ни коллегий, ни вождей, ни той наглой дерзости, которую придавали римской черни ее многочисленность и могущество. Зажиточные собственники и богатые купцы в тот момент, когда Риму грозила революция, почти все были расположены к партии порядка, т. е. к консерваторам и заговорщикам.[60]Последние после той ненависти, с которой они боролись в Риме, нашли в этих городах почтение и удивление, которых добивались, и легко позволили увлечь себя иллюзии, что опасность миновала. Сами Брут и Кассий не выказывали сильной деятельности; они остановились в Ланувии и ограничились рассылкой по всем муниципиям Лация манифеста, адресованного молодым людям из числа связанных с ними узами родства, дружбы или клиентеллы фамилий, приглашая их образовать подобие охраны, с которой можно было бы возвратиться в Рим.[61] Требоний, Децим Брут, Туллий Кимвр были в дороге; другие заговорщики и выдающиеся консерваторы, рассеянные по виллам и маленьким городам, ничего не делали и даже не писали.

В Риме народ, не имея более перед собой объекта преследования　или угроз, также мало-помалу успокоился. Беспокоился и волновался один только старый Цицерон, который, получая отовсюду знаки почтения, после приятного восьмидневного путешествия прибыл «в свои кумские и путеоланские поместья», где нашел многих из высшего римского общества и почти всех вождей цезарианской партии:

Бальба, Гирция и Пайсу.[62] Но он не мог вполне наслаждаться прекрасным солнцем, чистым небом и первыми цветами, ибо был охвачен необычайным волнением, придавшим ему в его возрасте — ему было тогда шестьдесят два года — весь энтузиазм и пыл неопытного юноши. Неизменно деятельный, он получал и посылал большое число писем, наносил визиты, принимал своих друзей и поклонников, поспешно писал книги «De Divinatione» и другую «De Gloria»; он заказывал в Риме и читал греческие книги; он писал заметки, занимался своими частными делами, обдумывал большой трактат «Об обязанностях», который в рамках греческих доктрин представлял бы теорию морального и политического восстановления республики; он обсуждал как в частных разговорах, так и в письмах политическое положение. Теперь, когда он был далек от ветеранов, он сделался крайним, непримиримым, фанатическим консерватором, который, публично будучи еще дипломатичным, в своих письмах и беседах высказывал свое мнение предельно откровенно. Он сожалел, что не был приглашен, как он грубо выражался, на «великолепный банкет в мартовские иды». Он постоянно квалифицировал Брута и Кассия на греческий манер «героями».[63] Он хотел бы быть в состоянии уничтожить всю непокорную римскую чернь. Он повсюду видел засады цезарианцев и угрозы новой резни и новых грабежей.[64] Он подозревал, что Антоний ведет двойную игру, и называл его беспечным игроком.[65] Он жаловался, что убийство Цезаря не послужило уроком: разве не продолжают повиноваться воле диктатора? Наконец, он не переставал повторять, что нужно иметь оружие и деньги; он говорил, что республика с такими беспечными магистратами, со всеми восставшими ветеранами, со столькими цезарианцами на государственных должностях идет к своей гибели.[66] Он приходил в бешенство при виде новых собственников, покупающих имения его друзей, или при виде разбогатевших центурионов Цезаря.[67] Он негодовал на полуизгнание Брута и Кассия;[68] и — невероятная вещь! — доходил до того, что был недоволен наследством, оставляемым ему цезарианцами.[69] Время от времени в моменты упадка духа и отвращения к жизни он подумывал искать убежища в Греции.[70] Но достаточно было пустяка, малейшей новости, незначительного происшествия, чтобы изменить его настроение и показать ему будущее в розовом свете; тогда все шло к лучшему: легионы не восставали более, Галлия не возмущалась;[71] Антоний был безвредным пьяницей.[72] Но, по существу, Цицерон только писал и говорил, и его вспышки, его нападки, его преувеличения не выходили из маленького кружка близких ему людей и не могли зажечь огонь гражданской ненависти.

Поверхностный наблюдатель мог бы подумать, что положение улучшается. Но это кажущееся спокойствие только подготовляло решительную перемену в политике Антония. Есть основания предполагать, что постоянные перемены и колебания в течение целого месяца показали ему, что ни та, ни другая партия не были в состоянии управлять республикой. Сам он оказался во главе дезорганизованного правительства, в котором не только не доставало многих магистратов, но не было даже городского претора. Члены его партии проводили время на морских купаниях, а его товарищ не смел показываться публично; сенат, ряды которого с каждым днем таяли не только от страха, но и от наступления весны, был нерешителен и колебался. Поэтому, когда он увидал себя в общем господином республики, покинутой всеми, он наконец решился на новый поворот, смелее тех многочисленных маневров, с помощью которых в прошлом месяце он переходил всегда на сторону более сильного. Два лица, до сих пор остававшиеся в тени, на этот раз, казалось, были назначены судьбой, чтобы освободить его от последних колебаний: это были его жена Фульвия и его брат Луций. С историческими личностями, даже более великими, чем Антоний, часто случалось, что они проявляли нерешительность именно в тот момент, когда нужно было нанести последний удар, от которого зависела их будущая судьба, и решались на него только побуждаемые другими лицами, менее видными и менее умными, которые, не отдавая себе отчет в опасностях, в критический момент сохраняли хладнокровие и смелость. Это и произошло тогда с Антонием. Луций, по-видимому, был молодым человеком с характером, очень похожим на характер своего брата, отличавшимся смелостью и честолюбием, но которого недостаток жизненного опыта делал менее рассудительным. Фульвия, напротив, была одной из тех честолюбивых женщин, у которых мужская страсть к власти, по-видимому, уничтожает все добродетели их пола и увеличивает все его недостатки. Упрямая, жадная, жестокая, властная и безрассудная интриганка, она сначала была женой Клодия, потом женой Куриона и стала благодаря своему характеру и этой школе чем-то вроде музы революции; потом она вышла замуж за Антония, как будто бы ее судьбой было иметь мужьями всех великих деятелей Рима. Она скоро приобрела над Антонием ту власть, какую подобные ей женщины всегда приобретают над сильными, порывистыми и эмоциональными мужчинами. Неудивительно, что эти волнения пробудили в ней отчасти душу Клодия и что, сговорившись с Луцием, она принялась побуждать Антония не пропустить удобный случай завоевать в государстве самое высокое положение, как сделал это Цезарь в 59 году. Герофил лишь потому, что льстил горячему желанию отомстить за Цезаря, волновавшему ветеранов и народ, мог совершить то, что месяц тому назад всем казалось невозможным: он изгнал из Рима за несколько дней консервативную партию в тот момент, когда после мартовских ид ее положение в республике казалось обеспеченным. Неужели человеку, подобному Антонию, не удалось бы более легкое предприятие: снова ввести в республику тех, кто занимал там ранее первое место? Разве не имел он того преимущества, что один из его братьев, Гай, был претором, а другой, Луций, трибуном? Конечно, теперь было невозможно воспользоваться для завоевания господства над республикой ремесленными коллегиями, как сделал это Цезарь: теперь они были в полном упадке. Но ветераны могли оказать ему еще более серьезную помощь. Они были многочисленны, решительны и ненавидели убийц своего вождя; они боялись потерять свои приобретения; благодаря им произошли в предшествующем месяце волнения, а следовательно, и падение консервативной партии. Принимая вид продолжателя политики Цезаря, а при нужде и мстителя за него,　

Антоний мог быть уверен, что они будут на его стороне. Правда,　Рим был еще не вся империя, и недостаточно было быть господином столицы, чтобы иметь в своей власти и провинции. Но начинали распространяться слухи, способные устрашить консерваторов и ободрить Антония и его советников. Говорили, что провинциальные армии, возмущенные убийством Цезаря, готовы восстать.

Побуждаемый Фульвией, Луцием, своим собственным честолюбием и событиями, Антоний в середине апреля решился если не всецело и открыто изменить политику, то все же начать ряд маневров, внешне противоречивых, но объясняющихся очень просто, если предположить, что он задумал подражать Цезарю не в почти монархической диктатуре последних лет, а в его политике времен первого консульства и приобрести власть более полную и более прочную, чем обычная власть консула. Он, однако, обнаружил во всем своем поведении известную предусмотрительность, доказывавшую, что он не был столь же уверен в успехе, как его советники, и не смотрел на консервативную партию как на окончательно ниспровергнутую.

Первые признаки этой перемены консерваторы заметили между 15 и 20 апреля. Сперва это была речь, обращенная консулом к народу, в которой Цезарь изображался «величайшим гражданином»;[73] потом два странных документа, найденных, как говорили, ближе к 18 апреля в бумагах Цезаря. Один из этих документов предоставлял права гражданства сицилийцам, а другой возвращал Дейотару царства, ранее отнятые у него Цезарем. Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы понять, что оба документа были подложными. Кого Антоний мог уверить, что Цезарь захотел возвратить Дейотару, верному другу Помпея, то, что сам отнял у него? Но для повторения того, что Цезарь сделал в свое первое консульство, нужно было много денег, и, чтобы добыть их,　

Антоний наконец уступил домогательствам Фульвии и приказал секретарю Цезаря Фаберию подделать оба документа, получив взамен крупную сумму денег от сицилийцев и поверенных галатского царя. Последние, по-видимому, дали ему syngrapha, чек, как мы сказали бы теперь, в десять миллионов сестерциев на царское казначейство.[74] Обман, однако, был столь очевиден, что Цицерон вышел из себя, когда известие об этом дошло до него в Путеолы,[75] а в Риме сенаторы тотчас объявили, что бумаги Цезаря отныне будут разбираться не одним Антонием, но обоими консулами с комиссией и только начиная с 1 июня, когда сенат возобновит свои заседания и комиссия, таким образом, будет в состоянии осуществлять надзор ежедневно.[76] Во время же каникул к бумагам Цезаря прикасаться и вовсе запрещалось.

Впечатление, произведенное этими новостями у Неаполитанского　залива, где римляне проводили лето, было ослаблено прибытием Гая Октавия, приемного сына Цезаря, молодого человека, которому не было еще девятнадцати лет. Как только он узнал в Аполлонии о событиях мартовских ид, он в первое мгновение вознамерился было возмутить македонские легионы; потом, не осмелившись на это, он уехал в Италию. Он высадился в Лупиях (совр. Lecce), где узнал, что существует завещание Цезаря и что он объявлен его приемным сыном. Он тотчас отправился в Брундизий, откуда двинулся к Риму в сопровождении нескольких молодых друзей, которых Цезарь послал к нему в Аполлонию, в том числе Марка Випсания Агриппа и некоего Квинта Сальвидиена Руфа, обоих незнатного происхождения.[77] Все, естественно, с нетерпением ожидали увидеть наследника Цезаря и узнать, каковы будут его намерения. Становясь сыном Цезаря, он по традиции должен был преследовать убийц своего отца, а амнистия 17 марта запрещала ему это. Собирался ли молодой человек принять наследство и имя диктатора? Сознавал ли он, сколь тяжелы обязательства, возлагаемые на него амнистией? Октавий, приехав в Неаполь 18 апреля, имел разговор с Бальбом и объявил ему, что принимает наследство.[78] Он отправился в Путеолы повидаться со. своим тестем, Луцием Марцием Филиппом, и с Цицероном, которого некогда уже видел в Риме и с которым был очень любезен.[79] Он избегал говорить об амнистии или делал это так, чтобы никого не оскорбить. Но если молодой человек не произвел на Цицерона дурного впечатления, то свита, окружавшая Октавия во время его путешествия, произвела на него отталкивающее впечатление: это была банда ветеранов, колонистов и настоящих или вымышленных вольноотпущенников Цезаря, которые выражали недовольство Антонием, потому что он не отомстил за диктатора. Они побуждали Октавия к активном действиям и не пропускали случая называть его Цезарем, как будто это имя было уже предметом всеобщего обожания. В отличие от них Цицерон и его тесть называли его просто Октавием,[80] а тесть советовал ему даже не принимать слишком опасного наследства.[81]

Октавий, однако, не задержался у Неаполитанского залива и последовал своей дорогой в Рим, оставив Цицерона его книгам, его переменам хорошего и дурного настроения и неожиданным известиям, приходившим к нему из Рима. 19 апреля Аттик прислал ему приятную новость, сильно его обрадовавшую: Децим Брут, прибывший в Цизальпинскую Галлию, был охотно признан легионами их начальником. Слух, что солдаты готовы возмутиться против заговорщиков, был, следовательно, ложен. Если Секст Помпей, как надеялся Аттик, заключит мир, то консерваторы будут располагать двумя могущественными армиями.[82] Но в то же самое время к Цицерону пришло другое неожиданное известие, противоположное первому: Антоний очень любезно писал ему, спрашивая его согласия на приведение в исполнение одного из решений Цезаря, именно — возвращение из изгнания Секста Клодия, клиента Клодия, осужденного после похорон последнего.[83] В действительности и на этот раз Антоний уступил желанию Фульвии добиться прощения друга своего первого мужа; но Антоний счел более разумным написать это письмо, чтобы не оскорбить такой мелочью старого и могущественного врага Клодия. Цицерон был сильно изумлен, что его приглашают в судьи по поводу решения Цезаря, которое, если оно было подлинным, должно было быть выполненным; и хотя ему нетрудно было узнать от Гирция, Бальба или Пансы, что Цезарь никогда не помышлял об этом возвращении,[84] он любезно отвечал, что не имеет ничего против.[85] Цицерон не хотел по пустякам ссориться с Антонием. Аттик в этот момент находился в большом затруднении, потому что Гней Планк, которому Цезарь поручил основать бутротскую колонию, уже отправился в путь. Он просил Цицерона походатайствовать перед Антонием. Цицерон не мог упустить такой прекрасный случай сделать одолжение человеку, оказавшему ему так много важных услуг. Следовательно, ему нужно было сохранить хорошие отношения с консулом. Но ближе к 27 апреля Аттик прислал ему известия еще более важные: Антоний, ссылаясь на мнимые бумаги диктатора, не только взял большие суммы денег из государственного казначейства, находившегося в храме богини Opis, но и распространил слух, что 1 июня, в день заседания сената, он потребует себе Цизальпинскую и Трансальпийскую Галлии в обмен на Македонию, а также пролонгирует проконсульские полномочия свои и Долабеллы.[86]　

Цицерон еще раз оплакал безрезультатность убийства Цезаря, проекты Он утвердился в своей мысли, что без армии, одной лишь силой Антония легальных акций, нельзя ничего достигнуть. Он оставил свое намерение отправиться в Грецию и написал Аттику, что будет в Риме 1 июня, если этому, однако, не воспрепятствует Антоний.[87] Он думал, что последний представит его просьбу сенату. Антоний и Фульвия, напротив, замышляли совсем другое. Если при жизни Цезаря для Антония в качестве провинции на два года было достаточно Македонии, то теперь он, подобно Цезарю в его первое консульство, заявлял претензию на более продолжительное начальствование над более обширной провинцией: он имел в виду Галлию, некогда принадлежавшую Цезарю, и которую он хорошо узнал, служа там в течение стольких лет. Другими словами, он хотел добиться от народа утверждения нового legis Vatiniae de provincia Caesaris. Но предварительно необходимо было известным образом организовать ветеранов, подобно тому как Цезарь организовал в 59 году народ, чтобы быть в состоянии с уверенностью воспользоваться ими для выборов и для насилия. Необходимо было увеличить их число, потому что ветеранов, добровольно пришедших в Рим, было недостаточно. Нужно было взять на содержание тех ветеранов, которых Цезарь хотел вывести в колонии в Южной Италии, особенно в Кампании, и которые ожидали обещанных им земель. Нужно было призвать их в Рим и придать им вместе с уже находящимися в Риме ветеранами статус военной организации. Поэтому он решил лично отправиться в Южную Италию и действительно выехал туда, вероятно, 24 или 25 апреля, после закрытия сессии сената.[88]

Этот вояж сперва изумил всех, даже Цицерона. Никто не догадывался о его цели. Что мог задумать Антоний? Конечно, это не могло быть чем-либо хорошим и полезным для республики.[89] Аттик писал, что с этих пор мудрость ничего не стоит, и все зависит от судьбы;[90]　

однако в своих делах он не полагался на одну лишь судьбу, но старался воспользоваться и поездкой Антония, прося Цицерона встретиться с консулом и поговорить с ним об известном бутротском деле. Однако Антоний и его путешествие были забыты, когда Долабелла, пользуясь отсутствием своего товарища, покинул убежище и снова появился в Риме с большим шумом. Вероятно, 26 или 27 апреля он отправился на форум с горстью вооруженных людей и приказал разрушить знаменитый алтарь, построенный Герофилом, убил большое число мятежников и отдал приказ замостить это место. Консерваторы были довольны, и Цицерон тотчас написал напыщенное письмо с похвалами «чудному Долабелле», забыв на мгновение, что еще недавно этот человек с подложным документом Цезаря похитил значительную сумму денег из государственного казначейства[91] и что он должен был ему еще часть приданого Туллии, срок выплаты которого истек в январе. Он написал также письмо Кассию, в котором, не упоминая об Антонии, говорил, что общественные дела улучшаются, что им нужно мужаться и не оставлять незавершенным предприятие, которое мартовские иды набросали лишь в общих чертах.[92] В то время как Цицерон радовался этому маленькому успеху, Антоний, прежде чем начать набор своих ветеранов, написал Бруту и Кассию, учтиво, но решительно прося их прекратить собирать своих сторонников, как они начали делать, для того, чтобы возвратиться с ними в Рим.[93] Антоний ничего не предпринимал, чтобы изгнать из Рима Брута и Кассия, но если до изменения его политики их отъезд 13 апреля, конечно, был ему даже неприятен (так как увеличивал его ответственность), то теперь, когда их отсутствие благоприятствовало его новым проектам, он уже не хотел, чтобы они вернулись в Рим. Затем он решил отправить вестников к ветеранам в Кампанию и объединить их угрозой, что если они не будут в готовности, то решения Цезаря никогда не будут осуществлены.[94] Что касается себя, то он объявил, что готов способствовать выполнению всех обещаний Цезаря, и, чтобы доказать свое усердие, занялся устройством новой колонии в Казилине, где Цезарем уже была основана одна колония. Наконец, тем, кому Антоний не мог тотчас дать земли в Кампании, он предложил деньги при условии, что они пойдут в Рим, чтобы помочь ему осуществить и защитить принятые Цезарем решения; они должны были принести с собой оружие, обязывались держать его наготове и согласиться, чтобы два надзирателя каждый месяц проверяли, выполняют ли они свои обязательства.[95]

Со своей стороны Брут и Кассий уступили увещаниям консула, опубликовав эдикт, которым объявляли, что добровольно распускают своих сторонников.[96] В действительности они не смели противиться Антонию и продолжать наборы, становившиеся все более трудными; ибо если италийская буржуазия и была республиканской и консервативной, то все же она была и очень индифферентной. Кроме того, если Кассий был умен, решителен и энергичен, То его друг был создан скорее для науки, чем для революции: нервный и слабый, он постоянно беспокоил своего товарища, терял мужество и бросал едва начатое предприятие. Он просил совета у всех, даже у своей жены и матери, особенно у последней, что сильно раздражало Цицерона, слишком мало доверявшего Сервилии, старому другу Цезаря.[97] В этот же момент Брут настолько пал духом, что в ответ на свое письмо, написанное к Кассию 3 мая, Цицерон получил ответ, в котором Брут писал ему, что хочет отправиться в изгнание.[98]С подобным товарищем энергия Кассия не могла более служить делу, и консервативная партия осталась без вождя. Тем более велико было изумление консерваторов после недолгой радости, вызванной поступком Долабеллы, когда 7 или 8 мая[99] они узнали о деятельности Антония в Кампании. Если он соберет большое число ветеранов, обвинявших его в том, что он не заботится в достаточной мере об отмщении за смерть Цезаря, и требовавших смерти его убийцам, то придется отменить амнистию.

Риме при этом известии возникла паника, охватившая весь　Лаций и дошедшая до Неаполя. Сервий Сульпиций покинул Рим, говоря Аттику, что дела находятся теперь в отчаянном положении. Цицерон был испуган, потерял мужество, снова принялся думать о своем путешествии в Грецию, сделался очень благоразумным в своих письмах, которые могли быть вскрыты по пути, и допускал только общие суждения о действиях Антония, но он не хотел его видеть и написал Аттику, что не мог встретиться с ним.[100] «Старость делает меня угрюмым. Все мне противно. Счастье, что моя жизнь кончена»,[101] — писал он Аттику. Долабелла пока еще резко отвечал на «ужасные речи» Луция Антония,[102] подготовлявшего Рим к новой политике своего брата, но он был одинок. Другие, особенно наиболее выдающиеся цезарианцы, до сих пор предоставлявшие Антония самому себе, теперь приблизились к нему, играя ловкую двойную игру, возмущавшую Цицерона. Панса порицал поведение Антония в деле Дейотара и Секста Клодия, но порицал также и Долабеллу, приказавшего разрушить алтарь Цезаря.[103] Бальб, как только узнал о вербовках Антония, в большом волнении отправился к Цицерону рассказать о них и пожаловаться на ненависть, которую консерваторы так несправедливо питают к нему; но он не хотел порицать Антония, по крайней мере так ясно, как того желал Цицерон.[104] Гирций, снова превратившийся в горячего цезарианца, говорил, что все это было необходимо, потому что, если бы консерваторы опять обрели могущество, они, предали бы забвению все распоряжения Цезаря;[105] он допускал, что проводимые Антонием наборы опасны для общественного спокойствия, но во всяком случае не опаснее наборов Брута и Кассия.[106] Цицерон не переставал жаловаться на всех и объявлял, что гражданская война неминуема, но в то же время он прислушивался к некоторым тревожным слухам: ветераны шли на Рим, намереваясь снова воздвигнуть алтарь, ниспровергнутый Долабеллой; эти слухи заставляли его, заговорщиков и всех выдающихся консерваторов стараться не появляться в сенате 1 июня, если только они не хотели рисковать своей жизнью.[107] Аттик даже писал ему 18 мая, что для спасения республики нужно было бы провозгласить senatus consultum ultimum и ввести военное положение, как сделали в 59 году перед междоусобной войной.[108]　

Антоний 19 или 20 мая[109] вернулся в Рим, приведя с собой последнюю банду ветеранов, не считая тех тысяч, которые он послал вперед.[110] Но в Риме он нашел ожидавшего его Гая Октавия уже за работой.

Дезорганизация италийского общества. — Социальный антагонизм. — Финансовое положение Цицерона в 44 году до Р. X. — Возвращение Антония в Рим. — Первое свидание Антония и Октавиана. — Десять последних дней мая. — Заседание сената 1 июня. — Lex de provinces, одобренный 2 июня. — Собрание в Антии.

Гаю Октавию не было еще девятнадцати лет. В какой мере точны дошедшие до нас отрывочные указания о его характере и нравах, сказать трудно. Но факты и поступки заставляют предполагать, что этот любимец Цезаря был не только молодой человек с живым умом, но один из νεωτεροι, как называл сильно ненавидевший их Цицерон, т. е. из тех молодых людей, которые во всем высказывали презрение к старым латинским традициям и преклонение перед всем иностранным. Обласканный самым могущественным человеком Рима, помещенный в число патрициев, облеченный почетными должностями и даже сделанный в таком возрасте начальником конницы этот молодой человек должен был возыметь великие честолюбивые замыслы и привыкнуть считать легкими и обычными массу вещей, трудности и значению которых должны были его научить только время и опытность.

Октавий прибыл в Рим вовремя. Заговорщики бежали, наиболее видные сенаторы разъехались, заседания сената были прерваны, консервативная партия, можно сказать, исчезла; удовлетворенные своей победой и немного успокоившиеся ветераны и простой народ ощущали себя господами Рима. Явившийся в этот короткий момент удовлетворения и спокойствия сын Цезаря был принят с радостью всеми производившими манифестации против заговорщиков, двумя братьями Антония, старавшимися приобрести благосклонность ветеранов, и народом, с некоторого времени уже ожидавшим наследника диктатора, который должен был выплатить каждому по триста сестерциев, завещанных Цезарем. Наконец-то будут у них деньги. Советы, данные ему тестем и повторенные в Риме его матерью, не поколебали решения Октавия;[111] не теряя времени, он тотчас стал повсюду появляться как сын Цезаря. Однажды утром с большой свитой друзей он отправился к претору Гаю Антонию заявить, что принимает наследство и усыновление;[112] не дожидаясь, пока будут выполнены формальности усыновления, он принял имя Гай Юлий Цезарь Октавиан (мы будем с этих пор называть его Октавианом, чтобы не путать его с приемным отцом) и пожелал сказать речь народу. Он не был магистратом, но так как должен был заплатить по 300 сестерциев каждому плебею, то Луций Антоний в качестве трибуна охотно согласился представить его народу. И Октавиан произнес речь, в которой, совершенно не упоминая об амнистии, превозносил память диктатора и объявлял, что без замедления заплатит завещанные Цезарем деньги, что немедленно займется приготовлением к июлю игр в честь побед Цезаря, так как это было его обязанностью в качестве члена коллегии, которой поручено их устройство.[113] Умолчание об амнистии, кажется, встревожило Аттика и Цицерона.[114] Напротив, простому народу речь очень понравилась. Итак, 300 сестерциев будут наконец розданы! Чтобы уплатить их, нужны были, однако, наличные деньги.　

Октавиан сам имел состояние — его дед, как мы видели, был богатым ростовщиком из Велитр, а завещание Цезаря делало его обладателем трех четвертей огромного богатства, собранного диктатором в последние годы благодаря добыче в гражданских войнах и состоявшего, вероятно, из большого числа домов в Риме, обширных земель в Италии и еще более ценной собственности, весьма многочисленных рабов и вольноотпущенников, ибо права патрона над ними переходили к наследнику. Наличными деньгами Цезарь оставил только сто миллионов сестерциев, которые Кальпурния передала Антонию Октавиану, следовательно, нужно было подождать возвращения Антония и спросить у него свои деньги.

Но радостный прием, оказанный Октавиану, не мог продолжаться долго. Если борьба между консерваторами и народной партией не много ослабла после бегства заговорщиков, то подозрения и злоба, оживленные недавними волнениями, скоро должны были снова ее возобновить. Приход большого числа ветеранов, прибытие большого числа повозок с оружием,[115] расхищение сумм государственного казначейства беспокоили консерваторов; расположение их к Антонию, проявившееся после 17 марта, с каждым днем уменьшалось и переходило в досадное недоверие.[116] Другие, особенно многочисленные родственники и клиенты заговорщиков, были недовольны Октавианом за его первые происки; они боялись, что он не захочет принять амнистию. Таким образом, даже в эти дни относительного спокойствия с каждой минутой трудностей становилось все больше.　

Однажды, когда Долабелла показался в театре после разрушения алтаря, его приветствовала бурными овациями наиболее знатная часть публики;[117] а в другой раз, когда Октавиан — по-видимому, на играх, данных эдилом Критонием с опозданием более чем на месяц по случаю апрельских беспорядков, — хотел принести золотое кресло Цезаря, то несколько трибунов воспрепятствовали этому под аплодисменты сенаторов и всадников.[118] В общем, положение было до такой степени неопределенное, что если и возможны были временные мирные перерывы, но нельзя было надеяться на окончательное успокоение.

Олигархия, бывшая теперь госпожой великой республики, состояла из двух враждебных групп, одна из которых была недовольна частью добычи, доставшейся ей при разделе, а другая с беспокойством видела, что недовольные постоянно посягают на ее часть. Обе они не доверяли друг другу, были склонны к насилию и удерживались только взаимным страхом, взаимным фанатизмом, заставлявшим их поочередно обвинять друг друга и смотреть друг на друга как на лиц, способных к самым предосудительным поступкам. Первая группа несла на себе последние черты исчезнувшей эпохи, содержала остатки мелких собственников, еще обрабатывавших (например, в Апулии) землю своими руками наподобие легендарного Цинцината.[119] В нее входили свободные сельские рабочие, нанимавшиеся для сбора винограда, для жатвы или для тяжелых работ,[120] крестьяне, колоны или мелкие фермеры, обрабатывавшие там и тут чужие земли на условиях, очень близких к условиям современной мелкой аренды;[121] к ней принадлежал также пролетариат (capite censi), занимавшийся в Риме и мелких городах ремеслом, мелочной торговлей, попрошайничеством, а также самые темные жертвы римского завоевания, несчастные вольноотпущенники разных национальностей и языков, смешавшиеся с чернью завоевателей, доставлявшей цезарианцам военную силу и продажные толпы комиций.

Другая группа состояла из настоящих аристократов-завоевателей. Во всякой стране, покоренной Римом, эта аристократия брала в аренду общественные домены; ей принадлежали обширные земли в провинциях; она ссужала почти везде значительными суммами государей, города и частных лиц, занимала государственные должности, командовала легионами и владела большей частью италийских земель, обрабатывая их с помощью рабов и колонов. Однако не нужно думать, что вся эта кучка лиц состояла из действительно богатых людей. Прежде всего в этой олигархии было много ступеней, потому что, начиная от скромных собственников, зажиточных всадников и купцов, живших в провинциальных городах, к ней примыкали крупные собственники, заседавшие в сенате, и очень богатые капиталисты, бывшие или всадниками, подобно Аттику, или сенаторами, подобно Марку Крассу, или вольноотпущенниками, подобно значительному числу тех неведомых и богатых ростовщиков, которые сумели пробраться в Рим и ограбить в свой черед тех, кто ограбил весь мир. Кроме того, многие члены этой партии в погоне за прибылью и наслаждением попадали в сеть долгов и поручительств, опутывавших всю Италию. Крупные аристократические фамилии владели обширными доменами, но в общем им недоставало денег, так что не только Октавий, но и Брут, Кассий и их друзья очень нуждались в звонкой монете.[122] Наличный капитал почти весь был в руках небольшой группы лиц; отсутствие денег и тяжесть долгов приходились на долю большей части всаднического сословия и сенаторов, т. е. того класса собственников, купцов, политиков и ученых, который между плутократией и знатью, с одной стороны, и бедной чернью — с другой, должен был бы образовать то, чем у нас является зажиточная буржуазия.

Финансовые дела Цицерона являются драгоценным документом относительно экономического положения высших классов этой эпохи, Цицерон увеличивал свое богатство всеми наиболее позволительными тогдашними средствами: он принимал значительные дары, какие делали ему иностранные государи, города и красноречиво защищаемые им на суде клиенты; он вступал в браки с богатыми женщинами; он получал многочисленные наследства, которые оставляли ему неведомые друзья и почитатели; он спекулировал, продавая и покупая земли и постройки; он давал деньги взаймы, но, скорее, для того, чтобы оказать услугу друзьям, чем из выгоды, и он, наконец, брал много в долг как у настоящих ростовщиков, так и у друзей вроде Аттика и Публия Суллы, не требовавших процентов.[123] Он владел значительной недвижимостью, состоявшей из домов в Риме, очень доходных поместий и богатых вилл в Италии. Но, несмотря на все это, он находился в сети долгов и займов, из которой не умел ни сам выпутаться, ни с помощью его небрежного управителя раба Эрота. Последний как раз в это время представил ему прекрасный бюджет, по которому 15 апреля после одновременного взыскания и уплаты долгов актив должен был превышать пассив.[124] Но или ссуды не были уплачены, или счетчик ошибся, только Цицерон оказался тогда совсем без денег с многочисленными долгами, которые нужно было платить, в том числе платежи по приданому Теренции, деньги сыну, занимавшемуся в Афинах науками, и долг жителям Арпина, взыскивавшим с него сумму, которую некогда ему одолжили в ту эпоху, когда у города были свободные деньги.[125] Цицерон в этом случае мог обратиться к помощи своих друзей и своей репутации, но масса людей была в подобных затруднительных обстоятельствах, не зная, к кому обратиться. Большинство их принадлежало к среднему классу, который должен был спасти республику, защищая ее от непримиримых консерваторов и революционной демагогии, и который события, напротив, поставили в критическое положение: он был разъединен, лишен мужества, уменьшился в численности, был недоволен настоящим, без денег, без храбрости и без надежды на будущее.

Возвращение Антония увеличило волнение. Через 10 дней натупало 1 июня, и всех беспокоило, каковы были истинные проекты консула относительно первого сенатского заседания. Воображение　разыгрывалось: настораживали малейшие жесты Антония. Последний после своего приезда, казалось, желал спрятаться от всякого проявления любопытства. Публично он показывался только окруженный ветеранами и охраной из итурийских арабов, купленных на невольничьем рынке; он приказал хорошо охранять ворота своего дворца и принимал чужих людей только с большими предосторожностями.[126] Каковы могли быть основания для таких предосторожностей? Неопределенность была велика, и через два или три дня по Риму распространился очень важный слух, наполнивший ужасом консерваторов, родственников и друзей заговорщиков: говорили, что Антоний не только хочет получить Галлии, но что он хочет сделать это сейчас же, не дожидаясь следующего года; он возвращался к своему проекту от 16 марта — отнять провинцию у Децима Брута, чтобы уничтожить таким образом самую важную опору консервативной партии.[127] Говорили еще, что, несмотря на амнистию, Луций Антоний намерен возбудить процесс против Децима Брута по поводу смерти Цезаря и что другие выступят обвинителями Брута и Кассия.[128] Беспокойство высших классов усилилось; все забыли о происках Октавиана, спрашивали себя: не грозит ли опасность с другой стороны, если Антоний в поисках популярности более тайным образом, чем так называемый сын Цезаря, будет выступать против амнистии 17 марта? Однако во всех этих слухах о создании каких-то определенных проектов на совещаниях, проходивших в доме консула после его возвращения, было много преувеличений. Ободренные успешным набором солдат, Луций и Фульвия, вероятно, побуждали тогда Антония воспользоваться дезорганизацией знати, уничтожить амнистию, призвать к суду тираноубийц и открыто выступить мстителем за Цезаря. Они старались доказать, что, когда ему удастся рассеять и изгнать всех заговорщиков, то он с помощью ветеранов станет еще более могущественным, чем Цезарь в 59 году во главе коллегий Клодия. Впрочем, момент казался превосходным: Антоний располагал македонскими легионами, отданными сенатом под его начальствование, и был в состоянии набрать сколько угодно солдат из ветеранов Цезаря в день, когда он призовет их для мести за своего генерала и для защиты его дела, если консерваторы осмелятся сопротивляться при помощи армии Децима Брута.

Но если Луций и Фульвия настаивали, то сам Антоний колебался гораздо сильнее, чем считало общество. Его страх перед консерваторами был еще значителен; он предвидел сильное противодействие со стороны Долабеллы, бывшего его врага; он знал, что народные трибуны — Луций Кассий, Тиберий Каннуций и даже Карфулен, храбрый солдат Цезаря, — объявили себя его противниками;[129] что сам Гирций снова стал колебаться, напуганный хищениями, сделанными Антонием в государственном казначействе;[130] что Фуфий Кален, бывший с некоторого времени в дурных отношениях с Цицероном, написал ему, предлагая примирение.[131] Кроме того, распространился слух, что Брут и Кассий хотели покинуть Италию и поднять восстание в провинциях.[132] Чтобы содействовать возвращению сенаторов в Рим, Антоний постарался расположить к себе Долабеллу и распустил беспокойные слухи. Но скольких из сенаторов удастся ему напугать? Приедет ли Цицерон? Можно ли будет ему рискнуть уничтожить амнистию, т. е. начать гражданскую войну в семь или восемь дней, к приближающемуся первому июня? На это не было ответа. Прежде он, возможно, не поколебался бы совершить это безумство, но теперь, когда он один оказался во главе правительства, среди опасностей, неся ответственность за неожиданно возникшую ситуацию, предоставленный всеобщей критике и ненависти, он чувствовал робость; и в первый, может быть, в первый раз в жизни действовал благоразумно и уравновешенно.

Обуреваемый этими сомнениями, Антоний получил от Октавиана просьбу о встрече. Антонию нетрудно было бы понять причину свидания, даже если бы молодой человек ничего не сказал о ней. между Ни из чего не следует, что Антоний был склонен возвратить деньги Антонием Цезаря их законному наследнику, и было даже невероятно, чтобы и он серьезно считался с личностью, претензиями и происками молодого человека. Напротив, вероятно, что требования Октавиана вызвали в нем совершенно другую мысль: так как Цезарь назначил его и Децима Брута вторыми наследниками и так как Децим Брут не будет никогда в состоянии защитить свои права, то он должен постараться заставить Октавиана отказаться от его наследства и взять себе его часть.[133] Антоний думал напугать молодого человека, обойтись с ним несколько неучтиво и, когда Октавиан явился во дворец Помпея, начал с того, что заставил его долго ждать; потом наконец приняв его, едва позволил ему произнести несколько слов и грубо прервал, говоря, что он безумец, если в такие годы считает себя способным наследовать Цезарю. Затем Антоний вышел, не дав молодому человеку времени на ответ и оставив его сконфуженным и оскорбленным.[134] Антонию нужно было заняться более важными делами, чем просьбой этого юноши. Дни проходили, наступил конец мая. Антонию наконец удалось привлечь на свою сторону Долабеллу, дав ему значительную сумму, взятую в государственном казначействе, и пообещав добиться продолжения его проконсульства. Хотя все думали, что он заявит свою просьбу сенату 1 июня, он не мог еще выбрать момент, в который нужно было начать решительные действия. В последних числах мая он получил письмо от Брута и Кассия, которые спрашивали его, с какой целью он набрал столько ветеранов; они утверждали, что предлог обеспечить обещанные Цезарем вознаграждения не имел значения, ибо никто из консерваторов не думает их отнимать.[135] Антоний хотел тогда успокоить их и через Гирция и Бальба сообщил им, что после первых заседаний сената он предоставит им провинции, на которые они имели право, но эти провинции не были им названы.[136] В общем, он не решался вступить в открытую войну с убийцами Цезаря, ещё страшась могущества консервативной партии. Однако Цицерон писал Аттику, что, к несчастью, консервативная партия не была уже более тем, чем она была пять лет тому назад, когда с такой смелостью объявила войну Цезарю![137]　

Оратор лучше консула понимал положение дел. Присутствие ветеранов и тревожные слухи испугали тех, кто оставался. Гирций, вернувшийся в Рим, снова уехал из него и отправился в Тускул,[138]чтобы написать там, по совету Бальба, продолжение комментариев Цезаря.[139]Говорили, что на заседании 1 июня не будут присутствовать и избранные на следующий год консулы.[140] Все это вовсе не могло побудить вернуться в Рим тех, кто уже уехал из него; и с разных сторон Цицерону советовали не возвращаться в столицу. Он, однако, упорствовал, поехал в Арпин, а оттуда после 25-го числа — в Тускул и написал Аттику, что хочет, во всяком случае, отдать себе полный отчет в происходящем;[141] но в Тускуле он нашел Гирция, заклинавшего его не ехать далее.[142] Брут и Кассий в эти последние дни мая также были в большой нерешительности ввиду противоречивых слухов. Им то говорили, что Антоний заставит утвердить за ними их провинции, то, что он расставляет им сети; они просили совета у всех, вызвали из Рима Сервилию, писали и заставляли писать друзьям, Цицерону и Аттику, чтобы те приехали в Ланувий поговорить с ними;[143] наконец, решились попросить Аттика взять на себя инициативу займа у богатых римских всадников, чтобы доставить Бруту и Кассию деньги — нерв войны. Друг Брута, Гай Флавий, отправился в Рим вести переговоры с главой финансистов.[144] Кассий, кроме того, писал письмо за письмом к Цицерону,[145] прося его похлопотать за них у Гирция и Пансы, двух консулов следующего года. Цицерон, не знавший, что посоветовать, предполагал быть в Ланувии 29 или 30 мая,[146] хотя боялся дать повод к разговорам своими приездами и отъездами.[147] Аттик также согласился приехать туда,[148] но заранее отказался взять на себя инициативу займа у римских всадников.[149] Он не хотел, возможно, слишком компрометировать себя; может быть, он также отчаялся в удаче предприятия, ибо люди, обладающие деньгами, всегда желая поддержания общественного порядка, не любят, однако, тратить на это деньги. Когда, вероятно, 30 мая, Аттик и Цицерон встретились в Ланувии с Брутом и Кассием, они после долгой беседы должны были признаться, что Антоний отныне был господином положения и мог причинить им вред, какой только хотел.[150]

Антоний, напротив, был очень далек от исполнения приписывавшихся ему ужасных проектов и заметил, что является господином положения, как сказали это Брут и Кассий несколько дней тому назад, только 1 июня, когда, к своему великому изумлению, увидал, что в сенат не явились ни Цицерон, ни консулы следующего года, ни наиболее выдающиеся сенаторы.[151] Это был день сюрпризов. Антоний нашел на заседании только неизвестных сенаторов, готовых позволить ему говорить и делать что угодно. Все ожидали к тому же, что Антоний представит сенату свои требования относительно провинций, но были изумлены, видя, что консул на этом заседании касался только текущих дел, и никаких намеков на ожидаемые проекты не было. Неужели на Антония наклеветали? К вечеру консерваторы успокоились. Но ободренный отсутствием выдающихся вождей и как часто бывает после долгих колебаний, Антоний по окончании заседания решил действовать с величайшей поспешностью и, не дожидаясь истечения законного срока в три нундины,[152] созвать неожиданно на следующее утро народное собрание, чтобы воспрепятствовать своим противникам послать враждебных трибунов для наложения их veto, а с помощью дружественных трибунов предложить на сходке закон, продлевающий ему и Долабелле время проконсульства в Сирии и Македонии на шесть лет, включая и год консульства. Однако даже в этой торопливости он старался быть благоразумным и щадил консерваторов, предлагая им некоторую компенсацию за свои незаконные действия. Он на время отказался от своего требования относительно Галлии и назначил на 5 июня заседание, на котором должен быть издан декрет, утверждающий за Брутом и Кассием их провинции. Он предполагал также по предложению тех же самых трибунов и в том же народном собрании превратить в закон сенатское постановление, учреждавшее комиссию для разбора бумаг Цезаря. Инструкции ветеранам и друзьям были даны с вечера. Утром консул, расположенные к нему магистраты и некоторое количество граждан, изображавших из себя трибы, собрались на форум, а днем много лиц, даже не подозревавших, что в этот день происходило народное собрание, узнали о поспешном принятии legis de provinciis и legis de actis Caesaris cum consilio cognoscendis.[153] Вероятно, в тот же день Бальб не без некоторого изумления узнал, что Антоний задумал послать Брута в Азию, а Кассия — в Сицилию для закупки там хлеба.[154] Это был один из самых ловких маневров, потому что если бы оба заговорщика отказались от поручения, то на них можно бы возложить ответственность за хронический недостаток хлеба в Риме, а если они примут его, то вынуждены будут уехать и бросить все меры на защиту консервативной партии ради переговоров с хлеботорговцами.

За последними тревожными днями мая в рядах консерваторов и заговорщиков последовало относительное затишье, когда стало ясно, что по крайней мере амнистия осталась нетронутой. Сам Цицерон немедленно после приезда в Тускул обратился к Долабелле с просьбой избрать его своим проконсульским легатом, но с позволением вернуться в Рим, когда он захочет.[155] После бесполезных разговоров с «героями» он решил, что лучше всего отправиться путешествовать за счет государства. Когда, однако, узнали о намерениях Антония относительно провинций Кассия и Брута, все были возмущены.[156] Можно ли давать столь низкое поручение двум освободителям родины! Это было замаскированное изгнание, а не поручение; Антоний хотел удалить их из Италии и отнять у Децима его провинцию.[157] Брут снова послал приглашения к своей матери, Цицерону, Аттику и всем своим друзьям, прося их собраться в Анции для новых переговоров. Однако новые разногласия возникли в Риме, на этот раз между Антонием и Октавианом. Раздраженный нанесенным ему оскорблением, последний принялся агитировать среди масс, выставляя консула врагом народа, напоминая о кровавых репрессиях 47 года,[158] обвиняя его в измене памяти и партии Цезаря и в препятствиях к уплате завещанных последним сумм. Свои речи он сопровождал выразительным заявлением, что продаст все имущество Цезаря, свое имущество и имущество своей фамилии, лишь бы поскорее заплатить каждому по 300 сестерциев.[159] Антоний из мести стал чинить препятствия куриатному закону, утверждавшему усыновление,[160] и в этом ему помогали родственники заговорщиков, не желавшие иметь в Риме сына Цезаря. Поэтому Октавиан с большим жаром принялся за агитацию среди народа; он набрал себе банду сторонников и, как новый Герофил, ходил по римским улицам, произнося повсюду речи против Антония, стараясь возмутить самих ветеранов, снова призывая мстить за Цезаря, обвиняя Антония в его нежелании мстить за диктатора и в измене своей партии.[161] Он писал также к своим друзьям в македонские легионы, чтобы сообщить им о том, как позорно обращается Антоний с сыном Цезаря.

Цицерон между тем получил 7 июня[162] (может быть, и несколь- Собрание ко позднее) письмо от Долабеллы, в котором тот говорил, что в Анции 2 июня, т. е. тотчас же после принятия legis de provinciis, он назначил его своим легатом, но на пять лет, а не на два года, как думал Цицерон.[163] Долабелла поспешил удовлетворить своего тестя, чтобы принудить его таким образом признать очень сомнительную законность этого народного решения. Действительно, это назначение привело беспокойного Цицерона к некоторому философскому спокойствию, и на следующий день, 8 июня, уступая требованиям Брута и Кассия, он отправился в Анций. На прекрасном побережье Анция он нашел Брута и его жену Порцию, Сервилию, Тертуллу, жену Кассия и сестру Брута, Фавония и много других друзей. Аттика там не было: он не захотел покинуть Рим. Перед этим собранием мужчин и матрон Цицерон высказал свое мнение и посоветовал принять поручение. Легатство при Долабелле успокоило на некоторое время неистового консерватора, желавшего полного уничтожения народной партии. Но Кассий вне себя громко заявил, что никогда и ни за что он не поедет в Сицилию, а скорее отправится в изгнание в Ахайю. Брут, напротив, несмотря на свое уныние, говорил, что хочет вернуться в Рим, где должен в качестве претора дать народу ludi Apollinares. Цицерон старался отговорить его от этого. Сервилия, желавшая спасти не республику, а своего сына и зятя, советовала принять поручение, говоря, что она добьется уничтожения неприятного поручения — покупки хлеба. Разговор отклонился в сторону; распространялись в бесполезных сожалениях о стольких вещах, которые нужно было бы сделать и о которых никто не подумал; сожалели, что по совету Децима Брута не убили в мартовские дни и Антония.　

Спорили об этом, по-видимому, так оживленно, что Цицерон и Сервилия даже поссорились по этому поводу. Наконец, Брут уступил, решил не ехать в Рим, а предоставить отпраздновать игры замещавшему его товарищу Гаю Антонию. Но вопрос о поручении остался нерешенным: Кассий если и не протестовал более с такой силой, то и не говорил еще, что согласен уехать. Брут, напротив, как казалось Цицерону, был более склонен принять поручение.[164] Вообще, это было еще одно бесполезное путешествие Цицерона; он утешался мыслью, что по крайней мере выполнил свою обязанность, и решил теперь уехать в Грецию.[165]

Антоний реорганизует цезарианскую партию. — Друзья Антония. — Финансовые затруднения консервативной партии. — Консерваторы настраивают Октавиана против Антония. — Утверждение аграрного закона. — Проекты Кассия.

Ободренный первым успехом своего legis de provinciis, Антоний решил восстановить дезорганизованную мартовскими идами цезарианскую партию и, продолжая политику Цезаря, предложить серию популярных законов с целью подготовить одобрение закона относительно Галлий. Обе эти попытки были необходимым следствием новой политики, к которой обратился Антоний после 15 апреля.　

Чтобы уверить и польстить колонистам и ветеранам и доказать, что в важных делах недостаточно декретов сената, он заставил комиции обратить в законы сенатское постановление от 17 марта, касающееся распоряжений Цезаря и утверждения колоний. В то же время с целью опровергнуть консерваторов, обвинявших его в стремлении к диктатуре, он предложил обратить в закон апрельское постановление сената, уничтожавшее ее. С другой стороны, Луций Антоний предложил, как это делали, начиная с Тиберия Гракха, все вожди народной партии, обширный аграрный закон. К несчастью, относительно его содержания мы имеем только отдельные детали и нападки Цицерона, так что невозможно восстановить самый текст закона, и мы должны ограничиться утверждением, что для ускорения распределения земель ветеранам он предполагал осушение Пон- тийских болот, о чем думал еще Цезарь,[166] и устанавливал комиссию из семи членов,[167] которой поручались раздел общественных земель и покупка частных земель в Италии.[168]

В первой половине июня эти законы были обнародованы Марком Антонием и Луцием Антонием. Но для широкой агитации, требовавшейся для их успеха, для усилия, нужного, чтобы действительно властвовать над всей республикой, у Антония не было достаточно сил: с ним были только его два брата и ветераны.　

Ему нужна была более могущественная помощь, более ловкие агенты и новые сотрудники. Единственным средством найти их было восстановить партию Цезаря, но не всю, а лишь ее левое крыло, состоявшее из народных и революционных элементов. Антоний не мог рассчитывать на знаменитых цезарианцев, пресыщенных добычей, как то: Гирция, Пансу, Бальба, Пизона, Саллюстия, Калена, которые не хотели более себя компрометировать и ничем рисковать. Он не мог также надеяться найти сторонников в высших классах, откуда после смерти Суллы, около 70 года, вышло столько знаменитых борцов народной партии. Времена слишком изменились; высшие классы, истощенные великой борьбой, которую перенесли предшествующие поколения, поредевшие в результате гражданских войн и малой рождаемости, ослабленные богатством, удовольствиями и властью, напуганные свалившимися на них бедами, дезорганизованные, гордые, озлобленные, не имели более сил сражаться даже в целях самозащиты. Они не пополняли более новыми людьми ряды консервативной партии и предоставили последним современникам Цезаря самим выдерживать заключительную борьбу. Даже сыновья великих людей, бывших в первых рядах консервативной партии в предшествовавшем поколении, например сыновья Гортензия, Лукулла, Катона, держались в тени, и, в то время как назревала неизбежная катастрофа для их класса, они предавались удовольствиям, играм или своим занятиям. Эти классы еще менее могли дать людей народной партии, ставшей партией чисто революционной. Антоний был вынужден обратиться к менее богатым и более недовольным элементам партии Цезаря, к тому темному люду и ремесленникам, мелким собственникам и купцам, солдатам и центурионам, италикам и иностранцам, из которых Цезарь в свои последние годы предпочтительно выбирал офицеров, должностных лиц и сенаторов. Эти люди, естественно, были враждебны заговорщикам, которые почти все принадлежали к знати и смотрели на них как на самозванцев и узурпаторов; они боялись лишиться приобретенных ими званий и имущества или, по меньшей мере, видеть разбитыми свои надежды и честолюбивые планы. Легко было поэтому сговориться с ними, и если еще оставались затруднения, то Антоний имел в руках два могущественных средства для победы: бумаги Цезаря и государственную казну, откуда он продолжал их черпать в большом количестве.

Таким образом, с помощью лести, обещаний или ложно приписываемых Цезарю решений, раздачи денег, магистратур и назначений в сенаторы он старался объединить вокруг себя наиболее умных цезарианцев, бывших еще слишком мало удовлетворенными, чтобы примкнуть к консерваторам. К ним принадлежали: Вентидий Басс, прежний погонщик мулов, подрядчик по перевозке кладей; Децидий Сакса, испанец, получивший от Цезаря права гражданства, metator castrorum — начальник саперов и народный трибун этого года;[169] Тулл Гостилий и некто Инстей, избранные народными трибунами на следующий год (о втором из них говорили, что он был банщиком в банях в Пизавре — совр. Pesaro);[170] отставной актер по имени Нукула; Цезенний Лентой, офицер Цезаря, отличившийся в последней испанской войне, но незнатного происхождения, — Цицерон утверждает, что он был мимом;[171] Кассий Барба, Марк Барбатий Филипп,[172]Луций Марций Цензорин[173] и Тит Мунаций Планк Бурса. Последний был изгнан после похорон Клодия, но вернулся во время гражданских войн и очень боялся быть изгнанным снова.[174] К перечисленным лицам Антоний присоединил значительное число своих друзей и сотоварищей по развлечениям. Это был сибарит, и даже теперь, между делом, по словам Цицерона, которому можно верить, несмотря на небольшие преувеличения, Антоний тратил деньги Цезаря и государства на веселую жизнь, игры, празднества и банкеты, а также на содержание придворных,[175] между которыми также находил себе сотрудников. В их числе были Сей Мустела и Нумизий Тирон, которому вместе с Касселем Барбой он поручил командование своей небольшой гвардией, составленной из ветеранов,[176] некто Петузий из Урбина, растративший все свое состояние,[177] Публий Волумний Ев- трапель, патрон Кифериды, бывшей любовницы Антония до его брака с Фульвией и одной из самых модных куртизанок, а также афинянин Лисий, сын Федра.[178]

Обнародование законов дало повод к новой народной агитации, повлекшей за собой остатки движения, поднятого Герофилом. Простой народ и ветераны, толпой осаждавшие дома заговорщиков, собирались теперь на сходки и обсуждали аграрный закон. Эти сходки, где, естественно, восхваляли Цезаря и порицали его убийц, скоро приняли очень бурный характер; богатые классы, консерваторы, заговорщики снова заволновались, и тревога возрастала, по мере того как они стали яснее понимать важность аграрного закона, других предложенных законов и новых пополнений в народную партию. Эта последняя не только старалась уничтожить амнистию, но и стремилась наложить свою руку на государственные доходы. Положение было серьезным. В течение трех месяцев консерваторы в душе надеялись воспользоваться значительными суммами, собранными Цезарем в государственную казну, чтобы вознаградить фамилии, потерявшие свое имущество в гражданской войне, так как возвратить им их земли не было возможности.[179] А между тем партия Цезаря, мнимая партия бедняков, не только удерживала эти имущества, не только при участии консула черпала полными горстями из государственной казны, но скоро, по утверждении аграрного закона, должна была распоряжаться казной на законном основании в тот момент, когда нехватка денег ставила консерваторов все в более и более затруднительное положение. Партии богачей, по удивительному велению судьбы, не хватило бы денег в решительный момент, если бы государственная касса попала в руки ее противников. Частные средства были почти истощены, и многие консерваторы бежали в деревню не только от страха, но и потому что труппа заговорщиков угрожала разорить лиц, не имевших состояния Аттика; не только Брут и Кассий, но и многие другие заговорщики вымогали деньги у своих друзей и поклонников для защиты правого дела. Общественных средств также не было. Друзья Децима Брута, доносившие ему о происках Антония, уговаривали его увеличить свою армию и собрать деньги в Цизальпинской Галлии.[180] А он, напротив, был вынужден платить солдатам из собственных средств и просить помощи у всех своих друзей.[181] Вымогать деньги в цизальпинской Галлии было опасно, ибо она более не была провинцией.

Таким образом, беспокойство и падение духа у высших классов　были велики. В Риме в высшем обществе говорили о том, что республика погибла.[182] Пайса и Гирций, видя, что цезарианская партия группируется вокруг Антония, стали вести себя двусмысленно; Цицерон в усталости и отвращении[183] окончательно решил уехать в Грецию и просил Долабеллу дать ему pro forma какое- нибудь поручение.[184] Аттик отчаялся получить обратно свои бут- ротские земли. Как отнять у торжествующей народной партии эту территорию, коль скоро она обещала основать столько колоний?[185]Уже знали, что Луций Антоний воспротивился его просьбе.[186] «Мы — накануне резни», — писал Цицерон.[187] Затем пронесся слух, что Картея, крупный город в Испании возле Гибралтарского пролива, сдался Сексту Помпею. Сын Помпея приобрел, следовательно, порт; он, конечно, тотчас же посадит на корабли свою армию, чтобы явиться в Италию и начать войну. Но это известие, вместо того чтобы ободрить, заставило консерваторов испугаться того, что Антоний ускорит события. Цицерон торопился уехать как можно скорее;[188] распространился слух что сам Брут готов отправиться в Азию, чтобы выполнить свою миссию по закупке хлеба.[189] Другие заговорщики, например Домиций Агенобарб, сын бывшего консула, павшего при Фарсале, приготовили свои корабли возле Путеол, чтобы быть наготове в случае отмены амнистии покинуть Италию, как в свое время покинули Рим.[190] Цицерон спрашивал у Аттика, сесть ли ему на корабль в Путеолах или в Брундизии, и Аттик, по-видимому, очень сердитый на Антония за свои буфротские земли, умолял его не ехать в Брундизий: консул поместил на Аппиевой дороге пятый легион, легион «Жаворонка», отправлявшийся в Македонию,[191] а с такими бандами свирепых ветеранов дороги небезопасны.[192] Дни проходили, trinum nundinum приближались к концу, консерваторы жаловались и ничего не делали.

В этой неизвестности был еще один, но очень слабый луч надежды! Некоторые начинали спрашивать себя, нельзя ли внести рознь в партию Цезаря, настраивая Октавиана против Антония, Октавиан продолжал свою кампанию против Антония, произнося повсюду речи, стараясь показать народу, что ему не следует доверяться, потому что поведение Антония в последние месяцы было очень противоречиво; Октавиан упрекал Антония в том, что до сих пор он тайно благоприятствовал консерваторам и убийцам Цезаря, тогда как теперь он осмеливается стать во главе цезарианской партии.　

Однако, будучи в родстве с наиболее знатными римскими фамилиями, Октавиан каждый вечер, после того как весь день ораторствовал, возвращался в свою аристократическую среду, находил у себя друзей своего семейства, которые одновременно были и друзьями заговорщиков. А последние делали ему особенно выгодные предложения: Антоний действительно был опасным противником, всем выгодно погубить его; если бы Октавиан хотел довериться консерваторам и заговорщикам, то он нашел бы среди них верных и честных помощников против общего врага. Между этими подстрекателями самым ревностным был Гай Клавдий Марцелл, непримиримый аристократ, который во время своего консульства в 50 году вызвал междоусобную войну и который был или должен был сделаться шурином Октавиана, женившись на его сестре Октавии.[193]Марцелл рассчитывал, что молодой человек охотно прислушается к его советам.[194] Между тем, хотя Антонию наскучили эти интриги, срок для обнародования законов истек; во второй половине июня были одобрены аграрный и прочие законы — без оппозиции, а следовательно, и без насилия. Комиссия была организована таким образом: Марк Антоний, Луций Антоний, Гай Антоний и Долабелла составляли в ней большинство, имея своими товарищами Нукула,　Цезенния Лентона и седьмое лицо, имя которого нам неизвестно.[195]Могущественное орудие власти и прибыли находилось теперь в руках фамилии Антония.

Благодаря утверждению этих законов Антоний получил большое преимущество над Октавианом и партией заговорщиков, которая с этих пор стала распадаться. Общее впечатление после утверждения законов было таково, что Антоний является господином положения, что Октавиана можно рассматривать только как безвредного бунтовщика, что никто не может теперь улучшить положение дел.　

Цицерон, получив от Долабеллы свое поручение, мог уехать. Но его охватили сомнения.[196] Он готов был уехать, но его удерживала забота о своей славе, страх потерять удобный случай к какому-нибудь великолепному действию, аналогичному подавлению заговора Катилины, беспокоили угрызения совести и некоторый стыд. Не будет ли его отъезд рассматриваться как бегство? Он стремился узнать мнения разных лиц, тщательно анализировал положение вещей и спрашивал себя, может ли он вернуться к 1 января, когда Антоний уже не будет консулом и сенат будет в состоянии свободно высказаться.[197] Его удерживали и его частные дела, страшно запутанные.[198]Немного раньше он послал своего верного Тирона попытаться распутать счета Эрота[199] и просил Аттика помочь ему выйти из этого затруднения, хотя не смел просить у него денежной ссуды. Аттик был богат, но ведь сколько лиц обращалось к нему! Только он мог оплатить Бруту большую часть его издержек на аполлоновские игры.[200]Правда, что такие расходы и такое великодушие получили в этот раз блестящее вознаграждение: сенаторская комиссия, назначенная для разбора бумаг Цезаря, к концу июля, в тот момент, когда Аттик пришел уже в отчаяние, объявила его притязание основательным и приказала Гнею Планку не трогать территории Буфрота.[201]Аттик этой приятной неожиданностью был обязан вмешательству Марка Антония, о котором так плохо он отзывался в своих письмах в начале месяца. Более безрассудный и дерзкий, Луций предложил было разделить между бедняками обширные эпирские домены богатого всадника; но Марк был благоразумнее: он с успехом продолжал объединять вокруг себя прежних цезарианцев и повсюду приобретал друзей с помощью уступок и обещаний. Он старался успокоить консерваторов и помешать слишком горячим умам толкнуть Децима на решительный поступок.

Любезность, оказанная консулом Аттику, в высших классах была　принята хорошо, впрочем, после утверждения законов они несколько успокоились; не было ни резни, ни других насилий, которые предсказывали заговорщики. В Риме стало более спокойно, приближался июнь — месяц праздников, когда сначала должны были справлять игры в честь Аполлона, а потом — игры в честь победы Цезаря. Дух мира, казалось, спустился на форум. Если в середине месяца считали, что Секст Помпей нападет на Италию, то к концу месяца говорили, что он желает сложить оружие, и это несколько раздражало Цицерона, желавшего, чтобы Секст сохранил свою армию для консервативной партии.[202] Многие начали даже надеяться, что аграрный закон будет простой приманкой для народа и что Антоний не считает его серьезным. Неожиданно наступило успокоение. Один Кассий продолжал волноваться. Более энергичный и более умный, чем уставший и раздраженный бездеятельностью и ожиданием Брут, он не только заботился о кораблях, чтобы отправиться за покупкой зерна в Сицилию, но терпеливо проектировал самые смелые комбинации и тайно волновал ими своего друга. Нужно было немедленно подумать о приготовлении в провинциях убежищ и армий для защиты от нападения, может быть, уже угрожающего и во всяком случае неизбежного, которое Антоний готовит против них, будучи главой демагогической партии. В Италии более нечего было делать: нельзя было рассчитывать снова завоевать власть с консулами, которые были назначены на следующий год. В Цизальпинской Галлии они, напротив, имели Децима Брута, который, хотя у него и не было денег, все же был верным другом и который, набрав третий легион, предполагал направить экспедицию в некоторые альпийские долины, чтобы, используя солдат, вернуться с добычей. Можно было также, пожалуй, рассчитывать на Планка.[203] На Востоке друзей было еще больше и с ними легко было вступить в сношения. Требоний управлял Азией и собирал там деньги, Туллий Кимвр командовал легионами в Вифинии и готовил флот. Четыре легиона были расположены в Египте; там было много прежних солдат Помпея, не принимавших участия в гражданских войнах. В Сирии он сам оставил по себе хорошую память, а Цецилий Басс располагал еще легионом в Апамее, где он был в безопасности от нападений. Бели бы тайно начать переговоры, указывая восточным друзьям на опасность, в какой могла оказаться их партия, то со временем они должны были иметь армию, которую можно было бы противопоставить народной революции. Но Брут колебался, думал о том, что послать верных вестников будет трудно, говорил себе также, что если Антоний узнает об этих намерениях или заподозрит их, то может ускорить события; наконец, он не надеялся более, что консервативная партия может склонить армию на защиту дела убийц Цезаря. Все солдаты были слишком полны цезарианского духа. Это был пессимистический взгляд, общий для всей аристократической партии.[204]

Отъезд Цицерона в Грецию. — Ludi Apollinares. — Глухая борьба между Антонием и Октавианом. — Комета Цезаря. — Обнародование legis de permutatione— Цицерон прерывает свое путешествие. — Примирение Антония и Октавиака. — Утверждение legis de permutatione. — Возвращение Цицерона в Рим

Цицерон оканчивал свою книгу «О славе» и почти окончил уже свое сочинение De senectute, когда Аттик уведомил его, что для приведения в порядок бюджета он будет принужден взять в долг 200 000 сестерциев на пять месяцев, т. е. до 1 ноября. В этот день его брат Квинт должен был уплатить ему сумму, превосходившую эту сумму.[205] Так как Аттик охотно брал на себя поиски лица, которое дало бы денег взаймы, то с этих пор Цицерон мог свободно уехать, когда хотел. Действительно, в последних числах июля он не торопясь поехал снова в Путеолы, останавливаясь по пути в Анапши,[206] в Арпине[207] и в Формиях.[208] Из Путеол он рассчитывал поехать на Восток, но пребывал в сильнейшей нерешительности. Неспособный окончательно на что-нибудь решиться, он спрашивал мнения у всех и даже не знал, сесть ли ему на корабль в Путеолах или сухим путем доехать до Брундизия. В какое-то мгновение он решил путешествовать вместе с Брутом, намеревавшимся, подобно Кассию, скоро отправиться для закупки хлеба. Брут жил на вилле Лукулла на маленьком островке Нисиде в Неаполитанском заливе и нанимал у путеоланских и неаполитанских купцов все суда, какие только они могли ему предоставить.　

Однако начинали циркулировать различные слухи, по временам смущавшие спокойствие, наступившее после утверждения законов Антония. Утверждали, что Секст Помпей готов заключить мир, и поэтому Цицерон счел потерянной свою последнюю надежду на свободу.[209] Время от времени приходили новые тревожные известия о намерениях Антония: дело доходило до того, что ему приписывали желание привести в Италию поставленные сенатом в марте под его командование македонские легионы, которым он будто бы приказал высадиться в Брундизии.[210] Цицерон считал это маловероятным,[211] но не был в том окончательно уверен и боялся, отправившись в Брун- дизий, встретить эти легионы. Он предпочел бы поехать морем, но там подстерегала новая опасность: говорили, что пираты опустошают берега.[212] Цицерон считал, что был бы в большей безопасности, если бы отправился по морю вместе с Брутом и маленьким флотом.　

Поэтому 8 июля он поехал на Нисиду и с удовольствием увидал в маленьких заливчиках прекрасного островка многочисленные суда Брута, Кассия, Домиция Агенобарба, а также других консерваторов и заговорщиков, готовых к отплытию в случае уничтожения амнистии. Он старался дать понять Бруту о своем желании уехать вместе с ним. Но Брут не понял его или сделал вид, что не понимает.　

Он был еще нерешительнее Цицерона, хотел следовать увещаниям Кассия, но желал также мира; хотел уехать, но прежде чем решиться поднять якорь, надо было узнать, что происходило в Риме в связи с предстоящими играми, надеясь, что они определят поворот в общественном мнении и что ему можно будет остаться. Как раз тогда пришли первые известия о представлении греческой комедии, на которое собралось очень мало публики; Цицерон объяснил это обстоятельство тем, что такой вид зрелищ не нравится римлянам. Манифестации могли произойти только во время представления латинской комедии и при битве диких зверей. Затем прибыл Скрибоний Либон с первыми подлинными письмами Секста Помпея, привезенными из Испании одним из вольноотпущенников. Секст заявлял* что готов сложить оружие, если ему возвратят имущество его отца и если другие вожди партии откажутся также от своих полномочий. Становилось очевидно, что он более склонен к миру, чем к войне.[213]

Таким образом, Цицерон, ничего не решив с Брутом, возвратился в Путеолы, где оставался 9-го и 10 числа; он все еще думал уехать с Брутом, даже если последний не отправится немедленно.[214] 10 июля он получил письмо от Аттика, в котором тот писал ему, что все одобряют отъезд Цицерона, лишь бы он вернулся к 1 января;[215] в тот же день он снова отправился в Нисиду. Там все пребывали в восхищении от известий из Рима. Терей Акция привлек очень много публики и имел громадный успех. Цицерон также порадовался этому, хотя думал, что народу для защиты республики лучше было бы взяться за оружие, чем аплодировать актерам.[216] Вернувшись в Путеолы, он хотел немедленно сухим путем отправиться в Брундизий, не ожидая Брута. В этот момент легионеры казались ему менее страшными, чем пираты.[217] 11 июля он написал Аттику, поручил ему общее управление своим имуществом, заклиная держать все обещания по отношению ко всем его кредиторам, уполномочил заключить займы и даже продавать имения, если это окажется необходимым для полной уплаты долгов.[218] Аттик действительно был прекрасный друг: уже в этот момент он намеревался опубликовать коллекцию писем великого оратора и просил у него все те, которыми тот владел.[219]

Цицерон поехал в Помпеи. В Риме тем временем закончились　Ludi Apollinares. По словам консерваторов, они имели большой успех;　друзья Антония и противники заговорщиков, напротив, утверждали, что публика была холодна.[220] Теперь о судьбе республики судили по успеху актера! Но на этот раз друзья Брута были, конечно, правы, потому что в цирке и в театре римский народ был далек от партий и аплодировал всем зрелищам, которые ему нравились. Октавиан употребил все силы, чтобы устроить блестящие игры в честь победы Цезаря, стараясь, чтобы в честь сына Цезаря прошли большие демонстрации, которые привели бы в бешенство Антония. Последний, однако, не оставался бездеятельным: он без отдыха работал, пытаясь снова организовать старую партию Цезаря раньше, чем будет предложен закон о Галлии. Он оказывал знаки расположения, сорил деньгами, готовил все новые решения Цезаря. Он ввел в сенат «хароновских» сенаторов, как называл их народ, т. е. темных личностей, находившихся от него в зависимости, и центурионов Цезаря, о назначении которых он, по его словам, узнал из бумаг диктатора.[221] Таким образом, он не только собрал вокруг себя способных цезарианцев незнатного происхождения, но и привлек к себе некоторых более знатных цезарианцев и даже нескольких консерваторов, например Луция Тремеллия, который в 47 году в качестве народного трибуна так энергично боролся с революцией Долабеллы. Времена были тяжелые, и Тремеллий, подобно другим, нуждался в деньгах; он решил встать на сторону Антония, так же как и бывший эдил Луций Варий Котила.[222]Антоний попытался, кроме того, подкупить племянника Цицерона[223]и даже, кажется, самого Пизона, тестя Цезаря.[224] Он, может быть, тогда же вошел в сношения с Лепидом, чтобы принять участие в проекте обручения одного из сыновей Лепида с одной из своих дочерей, несмотря на их ранний возраст;[225] и, наконец, он старался, как только мог, поддерживать хорошие отношения с консерваторами. Своим декретом о буфротских делах он так расположил к себе Аттика, что богатый финансист ездил специально к нему в Тибур выразить свою благодарность.[226] Тем временем Луций Антоний занимался приведением в исполнение аграрного закона; он приказал измерить общественные земли, старался покупать по более или менее высокой цене земли частных лиц, в зависимости от того, кому они принадлежали — друзьям или врагам. Скоро вокруг него появилось столько льстецов, что кто-то предложил воздвигнуть ему при участии всех тридцати трибов конный памятник на форуме.[227] Могущество Антония, опиравшееся на такое количество интересов, казалось непоколебимым как скала, и все усилия Октавиана, по-видимому, были обречены на неудачу. Однако Октавиан пользовался большими симпатиями среди ветеранов, простого народа, самих друзей консула и всей народной партии, восстановленной Антонием. Цезарианский фанатизм так возрос, что одного имени Цезаря было бы достаточно, чтобы вызвать к нему любовь, даже если бы он и не обладал способностью располагать к себе людей. Цезарианцы все сожалели о раздорах, возникших между ними и консулом; находили даже, что Антоний слишком суров.　

Можно ли было не дать места в цезарианской партии сыну Цезаря, чье присутствие было значительным источником силы?[228]

Как бы то ни было, политическое спокойствие оставалось ненарушенным, и когда 17 июля[229] Цицерон покинул свою помпейскую виллу, чтобы окончательно двинуться в путь, он мог избавиться от угрызений совести и убедить себя, что» это не побег.　

Он уезжал, когда все успокоилось; он возвратится к 1 января, когда волнения, вероятно, возобновятся.[230] Однако по пути Цицерон еще раз изменил свой план — он поедет не сухим путем, а морем, на трех небольших десятивесельных судах, нанятых им в Помпеях;[231]когда он приедет в Регий, он увидит, нужно ли ему садиться на большой купеческий корабль и плыть прямо к Патрам или следовать вдоль берега на своих маленьких судах до тарентииской Левкопетры[232] и уже оттуда ехать прямо на Коркиру.[233] Он, однако, не был вполне удовлетворен своим решением, вернее, даже недоволен им, не зная определенно, хорошо или дурно он поступает, и увозил с собой свои тяжелые денежные хлопоты. Свои счета он ликвидировал перед отъездом с помощью Аттика, но в активе находились не очень верные долговые обязательства Долабеллы, которые последний уступил Цицерону вместо наличных денег в уплату приданого Туллии. Он очень боялся, как бы после его отъезда не нарушилось так непрочно установленное равновесие, и хотел всецело доверить заботу о своих делах Аттику; богатому Бальбу он также поручил следить за своей кредитоспособностью и репутацией.[234] Но в общем в конце концов, добровольно или против воли, он уехал, а вскоре после его отъезда в третью июльскую декаду в Риме давали игры в честь победы Цезаря после сильной ссоры между Антонием и Октавианом. Последний хотел принести в театр золотое кресло Цезаря, некоторые трибуны под влиянием Антония воспрепятствовали этому; Октавиан обратился к консулу, который не только одобрил трибунов, но даже пригрозил Октавиану посадить его в тюрьму, если он не успокоится.[235] Тем не менее народ и ветераны, сожалевшие об этих скандалах, устроили молодому человеку шумные овации во время игр, продолжавшихся три или четыре дня.[236] Случилось, что вечером последнего дня в небе появилась большая комета, и Октавиан, чтобы еще более усилить то религиозное обожание, которое римский народ имел к Цезарю, утверждал, что это была душа Цезаря, вознесшаяся на небо и занявшая свое место между богами. В храме Венеры он поставил статую Цезаря, имевшего над головой золотую комету.[237]

По окончании игр спокойствие, по-видимому, царившее в Риме, было грубо прервано еще до конца месяца. Антоний и Долабелла неожиданно предложили lex de permutatione provinciarum,[238] отбиравший у Децима Брута, убийцы Цезаря, Цизальпинскую Галлию и передававший ее немедленно Антонию вместе с бывшими в Македонии легионами и Трансальпийской Галлией[239] с начала будущего года. Вместо нее Децим на остальное время года получал Македонию. После отъезда Цицерона Децим направился со своей армией к Альпам. Антоний выбрал этот момент, чтобы получить Галлии до 39 года и в то же время ответить на обвинения Октавиана, удовлетворив ветеранов, негодовавших по поводу амнистии 17 марта. Однако Антоний не хотел вспышки новой гражданской войны и, уступая цезарианскому и революционному потоку, старался даже щадить противников, насколько мог. Он действительно предлагал не уничтожить амнистию, а только отнять Галлию у Децима на несколько остающихся месяцев. Он рассчитывал представить это ветеранам как великое унижение партии заговорщиков и надеялся, что консерваторы примирятся с этим, так как Децим получал в качестве вознаграждения Македонию. Наконец, он, может быть, надеялся (как, по крайней мере, кажется) тайно сговориться с своим старым другом по галльской войне и склонить Децима принять эту замену.[240] В сущности, эта смена провинции, хоть и мало выгодная для интересов консервативной партии, была гораздо менее обременительной, чем уничтожение амнистии. Но Антоний сразу же потерял надежду, потому что, как только закон стал известен, настоящая паника, финансовая и политическая, разразилась в Риме. Снова возникла угроза амнистии; Антонию приписывали самые мрачные помыслы, гражданскую войну рассматривали как неизбежный факт, невозможно было более найти денег взаймы.[241] Несколько вождей консервативной партии, еще бывшие в Риме, перебороли свою долгую лень и старались сговориться между собой, равно как с Брутом и Кассием. На сторону консерваторов встали даже выдающиеся цезарианцы и среди них — Пизон, тесть Цезаря, изъявивший готовность выступить в сенате с речью в защиту предложения, которое, по-видимому, могло решить навсегда вопрос о Цизальпинской Галлии: так как ее жителям было предоставлено право гражданства, то пришло время совершенно ассимилировать эту область с Италией и, следовательно, не посылать туда более ни проконсула, ни пропретора. Условились, чтобы на заседание сената 1 августа явилось возможно большее число сенаторов, которые отказали бы Антонию в требуемой им auctoritas, а если бы он не потребовал ее, то следовало бы просить двух или трех враждебных Антонию народных трибунов наложить свое veto.[242] Среди этих приготовлений общество, понимавшее, насколько отъезд Цицерона увеличил дерзость консула, было настроено против оратора. Как мог он ехать на олимпийские игры в такой тяжелый момент? В Риме повсюду говорили, что такова была цель его путешествия. Спрашивали себя, неужели старый консуляр сошел с ума или поглупел. Испуганный Аттик написал ему, умоляя вернуться, и поспешно направил свое письмо в Левкопетру в надежде, что оно придет вовремя.[243]　

Тем временем Цицерон, не знавший ничего этого, плыл вдоль берегов Южной Италии, продолжал писать свои сочинения на борту корабля и находился в постоянной трудной борьбе с самим собой. Благоразумно ли он поступил, уехав? Он был полон раскаяний и колебаний, стыдился вернуться с дороги и, боясь сделать дурное, продолжал свой путь. Таким образом, 1 августа он приехал в Сиракузы, а 6 августа — в Левкопетру; но едва он отплыл от Левкопетры, как сильный встречный ветер вынудил его почти тотчас же высадиться на вилле Публия Валерия, одного из своих друзей, и ожидать там перемены погоды. Скоро по всей окрестности, вплоть до Регия, узнали, что Цицерон находится на этой вилле; к нему явились многочисленные граждане, принадлежавшие к той зажиточной буржуазии, которая даже в своем бездействии показывала себя расположенной к партии заговорщиков. Они все приехали из Рима, который покинули 29 или 30 июля, и рассказали Цицерону обо всем, происшедшем после его отъезда: об Обнародовании закона, панике, разговорах о нем, а также об улучшении положения, происшедшем с тех пор. Антоний какое-то мгновение был, казалось, обеспокоен агитацией консерваторов, которую не предвидел в таких больших размерах, а также вмешательством Цизона. Он действительно произнес более примирительную речь, давшую понять, что он готов отдать Бруту и Кассию управлять более важными провинциями вместо поручений по закупке хлеба и намерен искать примирения по вопросу о Галлиях. Брут и Кассий опубликовали тогда эдикт,[244] где заявляли о готовности сложить с себя должности и отправиться в изгнание, если их отъезд необходим для спокойствия республики и для опровержения мнения цезарианцев, поддерживавших закон под тем предлогом, что Брут и Кассий способствуют возникновению новой гражданской войны. Это побудило надежду, и возвратившиеся из Рима жители Регия говорили о ней Цицерону: Антонию дают дурные советы, но он благоразумен, поэтому можно думать, что мир будет сохранен и что Брут и Кассий возвратятся в Рим.[245] Цицерон, однако, получил письма Аттика[246] и решил тотчас же вернуться.

Но во время путешествия Цицерона события в Риме приняли оборот, совершенно отличный от того, на какой он рассчитывал. Колебания Антония продолжались недолго, ибо его побуждали к действию не только обычные подстрекательства Фульвии и Луция,[247]но и энтузиазм ветеранов. Последние истолковали lex de permutatione более согласно своим желаниям и интересам, чем согласно намерениям Антония. Они говорили себе, что проконсульство в Галлии, от которого зависит господство в Италии, было лучшей гарантией для цезарианской партии; что, когда эта провинция будет отнята у заговорщиков и отдана цезарианцу, они могут быть спокойны за свои интересы, и отомстить за Цезаря будет легче; что Антоний, верный друг диктатора, выполнит это мщение и восстановит власть победителей при Фарсале и Мунде. Такой порыв энтузиазма должен был сильно увлечь консула, сенат и всех прочих. 1 августа Пизон произнес в сенате яркую речь против Антония и внес свое предложение по поводу Цизальпинской Галлии, но сенат под впечатлением ветеранов выслушал его холодно и удовольствовался тем, что отдал Бруту и Кассию новые провинции, которые были не лучше предшествующих.[248] Одной из этих провинций был Крит, другой, по- видимому, Кирена.[249] Антоний со своей стороны не мог более колебаться; чтобы удовлетворить ветеранов, он должен был вступить в открытую войну с заговорщиками и ответить на великодушные предложения Брута и Кассия письмом и резким эдиктом, упрекая их в желании бросить свои должности и возобновить гражданскую войну. 4 августа Брут и Кассий ответили столь же резкими выпадами: нет, они не готовили гражданскую войну — и не из страха перед Антонием, а единственно из любви к республике.[250] В пылу этих ссор цезарианский дух ветеранов Цезаря так воспрял, что перед Антонием возникли новые трудности. Когда нужно было выбирать народного трибуна на место Цинны, убитого в день похорон Цезаря, у Октавиана, ободренного успехами игр, возникла идея предложить себя кандидатом, несмотря на то что он был патрицием. Антоний воспротивился и отложил выборы.[251] Ветераны, однако, продолжали переживать эти раздоры между Антонием и Октавианом, и некоторые из них, опьяненные принесенными logo de permutatione надеждами, громко говорили, что настало время положить конец этим гибельным несогласиям, что ветераны должны вмешаться и выступить в качестве примирителей. Однажды в первой половине августа Октавиану доложили, что группа солдат направляется к его дому. Его слуги и друзья испугались, поспешно заперли двери; Октавиан поднялся наверх, чтобы, не будучи замеченным толпой, подумать обо всем происходящем. Но толпа громко кричала, приветствуя его, и Октавиан, ободрившись, явился к ней под громкие аплодисменты. Солдаты хотели окончательного примирения между ним и Антонием; и они явились за ним, в то время как другие отправились за Антонием.[252]

Ни Октавиан, ни Антоний не осмелились отвергнуть примирения, предложенного таким образом и такими посредниками, ввиду того, что приближалось голосование закона de permutatione. Мир был заключен: Антоний и Октавиан посетили друг друга и обменялись любезностями; Октавиан объявил даже, что он готов поддержать закон, который и был утвержден во второй половине августа. Часть трибунов, высказавшаяся против него, была, вероятно, подкуплена,[253]а остальных задержали, загородив все дороги на форум и пропуская туда только друзей.[254] Цицерон узнал обо всех этих событиях в Велии, где он встретил Брута, медленно плывшего со своим флотом вдоль берегов Италии с твердым решением удалиться. Беседа их была очень печальна, так как Брут совсем пал духом. После утверждения legis de permutatione республика и амнистия были в руках друзей Цезаря; заговорщики и консерваторы могли прибегнуть только к крайней мере: новой гражданской войне. Но где им найти армию?　

Брут не разделял надежд Кассия, который, будучи доверччивым и смелым, несколько времени тому назад, в июле, по-видимому, по соглашению с Сервилией, послал тайно эмиссаров к Требонию, к офицерам египетских легионов и к Цецилию Бассу, предлагая им приготовить на Востоке большую армию для защиты дела консерваторов и давая им знать о своей готовности отправиться в Сирию.

Брут согласился, чтобы Марку Скаптию, интригану, услугами которого он пользовался для своих кипрских займов и который имел столько дружественных и деловых связей на Востоке, было поручено принять участие в этом заговоре. Но что касается его самого, то он отказался принять участие в борьбе и, получив от Аттика 100 000 сестерциев[255] для своего путешествия, отправился добровольным изгнанником в Грецию, принося себя в жертву делу мира. Однако, видя, что Цицерон готов снова броситься в центр схватки, он не хотел отстать от него; напротив, радовался его намерению и рассказал о дурном впечатлении, которое произвел его отъезд; он побуждал Цицерона сейчас же отправиться в Рим и стать во главе оппозиции против Антония.[256] Но Цицерон начал уже охладевать, его снова одолели сомнения. К чему возвращаться в Рим? Мог ли он, принимая во внимание настроение сената, противиться Антонию?[257] За законом о Галлии должен последовать вопрос об амнистии, и было бы нелегко на этой почве сопротивляться Антонию и ветеранам. В этот момент Гирций, здоровье которого уже давно было подорвано, тяжело захворал,[258] что серьезно обеспокоило консерваторов. Если Гирций умрет, то на его место Антоний, конечно, заставит избрать на 43 год отъявленного цезарианца.

Однако похвалы, полученные Пизоном, желание заставить забыть свое недавнее путешествие, увещания всех тех, кто говорил, что только он может спасти республику, оказали свое влияние на Цицерона. Заботы, связанные с его частными делами, также заставляли его бывать в Риме. Паника, причиненная законом de permutatione, свела на нет весь его бюджет, установленный с таким трудом Аттиком; последний недавно писал ему, что для уплаты его долгов необходимо взыскать с должников, потому что невозможно более найти денег взаймы.[259] Но в такие трудные времена Цицерон вовсе не мог вернуть взятые у него деньги иначе, как обратившись лично к своим должникам. Поэтому, поборов последние колебания, Цицерон 31 августа приехал в Рим, где был горячо принят своими друзьями и поклонниками.[260] По счастью, к его прибытию Гирций был уже вне опасности.

Lex iudiciaria и lex de vi et majestate. — Экономический и моральный кризис Италии. — Скандалы в заседании сената 1 сентября 44 года. — Вымышленные покушения Октавиана на Антония. — Отъезд Антония в Брундизий. — Отъезд Октавиана в Кампанию. — Антоний и македонские легионы. — Октавиан домогается свидания с Цицероном.

Когда Цицерон приехал в Рим, Антоний уже объявил два других закона — lex de tertia decuria и lex de vi et majestate — и отдал приказ четырем македонским легионам — второму, четвертому, тридцать пятому и марсову — переправиться через Адриатическое море. Таким образом, с присоединением сюда легиона «Жаворонка», у Антония под руками в Италии образовалась значительная сила на случай, если бы Децим после своего возвращения из-за Альп отказался признать закон. Напротив, он не сделал никакого предложения по поводу амнистии, т. е. постоянно заигрывал с народом и цезарианцами, не затрагивая этого вопроса, казавшегося ему слишком опасным. Консерваторы, так же как и он, очень боялись этого. Первым из предложенных законов он льстил солдатам, разрушая аристократическую реформу судов, произведенную Цезарем в 46 году: впредь не одни только сенаторы и всадники, т. е. граждане высших классов, но также центурионы, низшие офицеры армии, должны быть внесены безотносительно к их цензу в список граждан, из которых по жребию выбирались для quaestiones судьи (которых теперь мы называем присяжными).　

Второй из законов постановлял, что всякий гражданин, обвиняемый в majestas или vis (под этими двумя именами подразумевались все преступления против общественного порядка), имел jus ргоvocationis к комициям, уничтоженное Суллой и Цезарем.[261] Этим законом Антоний осуждал казнь Герофила и убийства 47 года, делая почти невозможным быстрое подавление восстаний. Наконец, чтобы в целях безопасности еще раз удовлетворить народ, хотя, с известной точки зрения, этот шаг был очень смелым, Антоний хотел предложить сенату на следующий день, 1 сентября, прибавить к погребальным почестям, воздаваемым Цезарю ежегодно его фамилией, общественные молебствия, подобные молебствиям, обращенным к богам; иными словами, он предлагал обожествление Цезаря и придание ему божественного сана.[262] Ненависть римлян к восточным суевериям за два месяца принесла большие успехи. От первых наивных приношений со стороны невежественной черни на алтарь Герофила в течение одного месяца перешли к декламациям Октавиана по поводу кометы и души диктатора, к концу же второго месяца хотели официально ввести культ Цезаря.

Народная партия снова казалась победоносной, а ее победа даже более блестящей, чем победа 59 года. Однако Антоний умел подражать Цезарю в той стремительности, с которой его учитель использовал свою победу, до конца не давая неприятелю ни минуты покоя. Он действовал до сих пор с большой осмотрительностью: колебался, вывертывался, возвращался назад; он принимал бесконечные предосторожности для защиты своей жизни;[263]малейшая оппозиция беспокоила его; усталость, волнения, пьянство сделали его более раздражительным, чем обыкновенно.[264]Но дело было не только в том, что эти два человека были разные, но и в том, что обстановка также изменилась со времени первого консульства Цезаря, и не в пользу его подражателя. В эпоху первого консульства Цезаря воспоминания о междоусобной войне Суллы и Мария были уже далеко; заговор Катилины, опасность которого, впрочем, была сильно преувеличена, был побежден; победы Лукулла и Помпея на Востоке были у всех в памяти; богатство нации быстро росло, оживлялась интеллектуальная деятельность. Привычка постоянно жаловаться не мешала верить в будущее, большую катастрофу люди считали невозможной, и их не очень тревожили настоящие трудности, долги, административные беспорядки, политическая нечистоплотность. Свершенная Цезарем революция была принята пассивно, вернее, даже вызывала недоумение у буржуазии, которая так сильно повлияла на социальную жизнь Италии.??

Теперь положение было совершенно иное. Все классы и все партии??испытали столько горьких обольщений, перенесли столько лишений, что богатые и бедные, консерваторы и люди народной партии одинаково устали, почувствовали отвращение и недоверие. Социальная и политическая жизнь Италии была совершенно дезорганизована. Хотя вся Италия более чем когда-либо была пропитана консервативным духом, боязнью революций, ненавистью к демагогии, любовью к порядку, все же не было более истинной консервативной партии, а высшие классы тонули в грубом эгоизме, который Аттик выразил в письме к Цицерону следующим образом: «Если республика погибла, то спасем по крайней мере наше имущество».[265] Но разве с таким подходом не рисковали потерять сразу й республику, и имущество? Никто из молодых людей не осмеливался более ринуться в борьбу с революцией. Молодое поколение не приходило на помощь к старым борцам, число которых уменьшилось, их было недостаточно, чтобы защитить интересы богатых классов. Только немногие, более смелые и энергичные граждане, думали о самозащите, и, хотя это кажется парадоксальным, придуманные этими индивидуалистами при общей дезорганизации их партии проекты часто славились безумной смелостью. Бели Кассий хотел отправиться на завоевание Востока один на нескольких кораблях, то в это же время другой человек, имени которого мы не знаем, замышлял в согласии с несколькими менее беспечными консерваторами нечто гораздо более смелое и трудное, а именно: поднять во что бы то ни стало македонские легионы против их генерала, обвиняя Антония в том, что он был слишком нерадивым и недостаточно верным другом Цезаря. С подобным обвинением обращались не только к друзьям консерваторов, которых было много в числе офицеров этих легионов, но и к самому Октавиану и к его еще более многочисленным друзьям. Первые попытки поссорить Октавиана и Антония не имели успеха, потому что вмешались ветераны, но и Марцелл, и другие знатные друзья его семейства убеждали Октавиана, что, несмотря на примирение, он не должен верить Антонию, а напротив, должен помочь им посеять рознь между войсками слишком дерзкого консула.

Но если действия консервативной партии сводились к отдельным интригам, то и в народной партии не было единодушия. На ее стороне, без сомнения, были все симпатии народа, в котором поклонение перед Цезарем и ненависть к его убийцам все возрастали; партию поддерживала также коалиция ветеранов и колонистов Цезаря, интересы которых совпадали — они желали или сохранить то, что они получили от диктатора, или получить то, что последний обещал им. Ветераны громко требовали новых битв, а взамен предлагали своим вождям что угодно, даже власть над империей. Но не было никого, кто без колебания осмелился бы взяться за меч. Никто не мог забыть мартовские иды, когда Цезарь, завоеватель Галлии, основатель стольких колоний, пожизненный диктатор, был зарезан днем своими малодушными друзьями и другими лицами в сенате, бывшими у него в долгу, и никто не осмелился броситься ему на помощь. Никто не мог забыть страшную неразбериху в народной партии после смерти своего вождя, превратившейся в несколько месяцев из господствующей партии империи в сброд бандитов и авантюристов; никто не избежал всеобщего уныния; никто не рассчитывал более, как некогда, что удадутся все завоевания, что долги без труда будут уплачены, что политический и экономический кризис, раздиравший Италию, может когда-нибудь окончиться. Италия недавно отчаянно искала выход из своего положения, но гражданская война только усилила развитие всех бедствий. Страшный удар был нанесен крупной собственности, и многие огромные имения, например, имения Помпея и Лабиена, были конфискованы и разделены. Многие трибуны и солдаты Цезаря, став зажиточными и богатыми,[266] если не совсем обеднели, то намного сократили свои доходы; средний класс был не менее обременен долгами. В течение некоторого времени над всеми партиями властвовала сильная революционная диктатура, но в одно утро несколькими ударами кинжала она была грубо уничтожена, и состояние римского мира резко ухудшилось. Государство не имело более управления, оно было то в руках Герофила, то в руках Фульвии.??

При таком неопределенном положении Антоний не мог убаюкивать себя прекрасными иллюзиями. Правда, его брату Луцию были воздвигнуты памятники не только усилиями трибов, но также всадников и ростовщиков; его жена Фульвия могла в это критическое время легко приобретать огромные домены, которые услужливые продавцы[267]давали ей в кредит; сенат послушно повиновался его приказам. Но Антоний видел Цезаря, убитого его самыми близкими друзьями; он видел людей, часто менявших политику в это время и ежедневно противоречивших самим себе. И хотя события вынудили его принять командование толпой авантюристов, составлявших партию Цезаря, он слишком мало доверял им, чтобы вот так легкомысленно, возглавляя эту банду, решиться на энергичные действия. Вынужденный подниматься по крутому и скользкому скату, ступая на мусор под его ногами, в силу необходимости он обязан был не доверять всем и во всем.

Вот почему возвращение Цицерона и оказанный ему радостный прием очень возмутили консула. Неужели оппозиция нашла своего вождя, и к тому же столь авторитетного? Брут и Кассий уехали, но Антоний не много от этого выиграл, так как возвратился Цицерон, и возвратился как раз к заседанию, которое должно было происходить на следующий день в храме Согласия. Однако 1 сентября Цицерон не явился в сенат: он послал одного из своих друзей предупредить Антония, что задерживается дома, устав после путешествия.[268] Гораздо более вероятно, что Цицерон не смел выступать против обожествления Цезаря из страха перед ветеранами и что, не будучи в состоянии, с другой стороны, явиться в сенат и молчать, он придумал это извинение. Во всяком случае, Антоний должен был радоваться этому, тем не менее трудно объяснить его поведение. Дерзкий по природе и раздраженный более обыкновенного, тогда он мог или уступить мгновенному порыву бешенства, или притвориться разгневанным, чтобы испугать Цицерона и заставить его бежать из Рима. Оба предположения одинаково вероятны. Достоверно, что, когда известие «было ему сообщено, Антоний впал в страшную ярость; он принялся кричать при сенаторах, что Цицерон хочет уверить всех, что ему ставят ловушки и что он в опасности; он кричал, что Цицерон клевещет на него и наносит ему оскорбление, что он, Антоний, воспользуется всеми правами консула и прикажет силой привести Цицерона в сенат, а если тот будет сопротивляться, то Антоний пошлет солдат и слесарей взломать двери дома Цицерона.[269]Изумление и смятение достигли высшей степени; сенаторы немедленно поднялись, умоляя его успокоиться; заметил ли Антоний, что он зашел слишком далеко, или его бешенство было притворным, но он наконец отменил приказ о приводе Цицерона в сенат силой.[270]Затем был одобрен закон о воздавании почестей памяти Цезаря.[271]

Антоний своими угрозами не только испугал Цицерона, но и нанес ими оскорбление самому знаменитому лицу сената и притом так, что оратор, несмотря на возраст и слабость, не мог не отомстить обидчику. И действительно, несмотря на страх, внушенный ему Антонием и его ветеранами, месть Цицерона вылилась в убедительную и полную достоинства речь, которую он написал в тот же день. Это была первая из тех речей против Антония, которым в память Демосфена он дал позже частично в насмешку, частично серьезно[272] название филиппик, сохраненное за ними до сих пор. В этой речи он сначала объясняет свое путешествие и свое отсутствие в предшествующий день. Он жалуется на выходки Антония, но кратко и с известной суровостью, как если бы ему трудно говорить о вещах, так мало соответствующих его достоинству. Затем он переходит к рассмотрению положения в государстве: он осуждает политику Антония, но умеренно и с особой точки зрения, ибо обвиняет его в нарушении указов и законов Цезаря и как бы говорит ветеранам, что желает, чтобы Антоний искренне уважал волю диктатора. Наконец, он осуждает законы Антония не за их содержание, а за их неправильное проведение и советует Антонию и Долабелле одуматься, отбросить преступное честолюбие, применить на практике классическую конституционную теорию Аристотеля, популяризатором которой он был: libertate esse parem ceteris, prindpem dignitate — быть первым гражданином в республике среди равных граждан.[273] В общем, этой речью он выражает готовность принять извинения, если захотят их сделать.　

Но 2 сентября Антоний не появился в сенате.[274] Быть может, он боялся красноречия Цицерона, как последний боялся его ветеранов, и думал, что не найдет немедленного ответа. Его отсутствие во всяком случае было для Цицерона новым оскорблением. Из сената он вышел уже открытым врагом Антония, при встречах перестал с ним здороваться,[275] называл его, правда, не публично, а в письмах, безумцем, гладиатором и потерянным человеком;[276]он обвинял его в подготовке серии убийств сенаторов и других знатных лиц, которая должна была начаться с него,[277] и подозревал в подкупе всех тех, кто не объявлял себя открыто врагом Антония.[278]

Тенденция присваивать дурные мотивы, это безумие взаимного преследования, распространяющееся в эпохи великих социальных кризисов во всех классах и партиях, является очень опасной болезнью, ибо тот, кто преувеличивает число и злонамерения своих врагов, часто достигает того, что превращает в настоящих врагов тех, кто был ими только в его воображении. Это и произошло тогда. Никто из заговорщиков не понимал смятений и колебаний Антония; они воображали, что с приходом в Италию македонских легионов он уничтожит амнистию, и ввиду опасности, угрожавшей всем участникам заговора, еще деятельнее вели интриги среди македонских легионов и у Октавиана. Позволил ли последний себя убедить, трудно сказать, но ясно, что приблизительно к этому времени Антоний уже знал о тех интригах, которые группировались среди македонских легионов. Иначе нельзя объяснить, почему Антоний в этот момент так резко и без видимой причины, отбросив все колебания, с яростью набросился на заговорщиков, консерваторов и Октавиана. Вдруг после семнадцатидневного молчания, когда все думали, что он не станет уже отвечать Цицерону, он созвал 19 сентября сенат и произнес там очень сильную речь, направленную против великого оратора, обвиняя его в организации заговора против Цезаря.[279] Цицерон, обуреваемый гневом и страхом, внушаемым ему Антонием с его замыслами и ветеранами, остался в этот день дома.[280] Между тем во второй половине сентября пришло известие, что Децим Брут вернулся из своей экспедиции в Альпы и что солдаты провозгласили его императором.[281]　

Консерваторы воспрянули духом, Антоний постарался заразить своих цезарианским энтузиазмом; он приказал на пьедестале памятника Цезарю сделать надпись: Farenti optime merito;[282] 2 октября он произнес на народной сходке такую резкую речь против заговорщиков, что консерваторы считали амнистию 17 марта уже уничтоженной;[283] наконец, несколькими днями позже, 4 или 5 октября, он расставил ловушку Октавиану.[284] Внезапно пронесся слух, что Антоний нашел у себя в доме убийц, которые признались, что были подосланы Октавианом. Волнение в Риме было сильно, и впечатления очень различны. Немногие, впрочем, поверили этому. Цицерон и наиболее ожесточенные враги Антония даже поздравляли предполагаемого виновника и сожалели, что удар не попал в цель; но мать Октавиана была напугана: она прибежала к сыну, умоляя его удалиться на «некоторое время из Рима, чтобы переждать грозу. Октавиан проявил тогда большую храбрость: он не только не хотел уезжать из Рима, но даже приказал, как обычно в часы визитов, открыть для всех двери своего дома и, как всегда, принимал клиентов, просителей и ветеранов. Антоний, однако, собрал группу друзей, рассказать им о признании убийц и просил совета. Тогда в присутствии консула произошла любопытная сцена. Едва Антоний окончил речь, все поняли, что под видом совета он просит их разделить ответственность за ложное обвинение и за процесс, направленный против сына Цезаря. Но ответственность была серьезной, и поэтому воцарилось тягостное молчание: никто не осмеливался дать какой- нибудь совет. Наконец, кто-то прервал молчание и попросил привести убийц и допросить их перед присутствующими. Антоний ответил, что в этом нет необходимости, и перевел разговор на другую тему; его друзья в большом смущении не стали ему возражать, и скоро он отпустил всех.[285] Никто не слыхал более разговоров об убийцах.

Замысел, хотя и ловко задуманный, не удался, и друзья консула теперь беспокоились только по поводу македонских легионов. Это беспокойство было так велико, что Антоний и Фульвия[286] решили отправиться навстречу легионам в Брундизий. Легко предугадать, в каком состоянии духа они уехали 9 октября;[287] они предполагали повсюду найти подкупленных лиц и убийц. На этот раз Октавиан через несколько дней последовал за ними. Ловушка, расставленная Антонием, только доказала Октавиану и его друзьям, что сенаторы правы и что Антоний хотел присвоить себе все наследство Цезаря;　

Октавиан расположил к себе консерваторов, врагов Антония,[288] которые, одержимые ненавистью, думали, что Октавиан хотел быть для Антония новым Брутом. В действительности же Октавиан, как достойный соперник заговорщиков, был смущен поздравлениями и похвалами аристократов за проект, о котором он даже не думал.　

Он слышал, как все вокруг него выражали желание, чтобы Антоний на этот раз не избежал смерти, чтобы его солдаты взбунтовались, чтобы кто-нибудь набрался мужества совершить смелый государственный переворот, чтобы отнять у него власть. Будучи по природе человеком благоразумным и почти робким, только начинавшим свою политическую карьеру, Октавиан с большим трудом решился бы на отважное предприятие, о котором мы расскажем ниже, если бы не чувствовал помощи или, по крайней мере, одобрения могущественных личностей. Следовательно, можно предположить, что он принял не только эти похвалы как должное, но и вид человека, действительно пытавшегося погубить Антония. Резкие речи консерваторов, а особенно его шурина Гая Марцелла, внушили ему идею набрать в Кампании между ветеранами Цезаря телохранителей, как сделал это в апреле Антоний, — идею, вполне одобренную его консервативными друзьями. Все думали, что при таком отчаянном положении было бы выгодно иметь в Риме два корпуса ветеранов, чьи силы, в случае если они будут врагами, оказались бы равными. Это были советы, продиктованные ненавистью к Антонию и данные с той легкостью, которая доказывает, что люди дают их, не неся за это ответственности. Опасность была уже так велика, что Октавиан и его друзья решились на эту меру, несмотря на ее крайнюю смелость. Они собрали своих слуг и клиентов, погрузили на мулов столько денег, сколько могли, и, образовав большой отряд, выехали в Капую под предлогом продажи доменов, принадлежащих матери Октавиана.[289]Приблизительно в это же время выехал из Рима и Цицерон.[290] Он начал писать в ответ на речь Антония свою вторую филиппику, являющуюся чудной карикатурой, которую многие историки ошибочно приняли за портрет; в ней он излил всю ярость, возникшую из-за нанесенных ему оскорблений. Но он не собирался опубликовать эту филиппику: приписывая своему врагу проекты резни, он вдруг действительно испугался угрожающего прибытия македонских легионов. Цицерон направился в Путеолы, чтобы вернуться к своим занятиям и начать свой трактат «De officiis».

Таким образом, во второй половине октября, в то время как Цицерон работал над описанием «совершенных» нравов «идеальной» республики, агенты Октавиана и Антония оспаривали друг у друга в Южной Италии ветеранов Цезаря и новобранцев. Антоний был в Брундизии, где между октябрьскими нонами и идами в два приема высадились четыре легиона и многочисленная галльская и фракийская кавалерия.[291] Но они не были спокойны. Письма, которые Октавиан писал в предшествующие месяцы к своим македонским друзьям, объявляя Антония изменником партии Цезаря, не остались без ответа, особенно со стороны старых солдат диктатора, которых много было в четвертом и марсовом легионах. Интриги офицеров, друзей Октавиана, а также друзей консерваторов, увеличивали раздражение; наконец, солдаты были недовольны тем, что им помешали принять участие в войне с парфянами, на которую все смотрели как на близкую и очень выгодную, а вместо того посылают в Галлию, где они должны оставаться в бездействии и бедности. В вознаграждение за это они рассчитывали получить значительный donativum. По всем этим причинам Антоний был принят ими холодно, и, когда он, собрав их, взошел на трибунал, чтобы обратиться к ним с речью, не раздалось ни одного аплодисмента. Недовольный этой холодностью, Антоний сделал первую ошибку, пожаловавшись на это в начале своей речи. Потом он сделал ошибку более важную, высказав, возможно, с некоторым преувеличением, свои подозрения и сожалея, что его солдаты вместо того, чтобы выдать эмиссаров Октавиана, явившихся для возбуждения мятежа, терпят их в своей среде. После горьких упреков он сообщил им приятную весть, пообещав раздать каждому по 400 сестерциев. Но солдаты ожидали гораздо большего, и конец речи был заглушен смехом, криками и насмешливыми репликами. Раздражительный характер Антония пробудил тогда в нем его властные инстинкты. Он приказал произвести расследование; несколько центурионов, бывшие на замечании (слово современное, но понятие древнее),[292] как самые беспокойные, были схвачены, приведены в занимаемый Антонием дом и там, если только не преувеличивали его враги, казнены в присутствии Фульвии. Ужасная женщина хотела, по словам Цицерона, присутствовать при кровавом зрелище, и ее одежды были забрызганы кровью, хлынувшей из горла одного центуриона.[293]

Легионеры испугались и замолкли, но Антоний своими подозрениями возбудил в них идею о мятеже; и как будто для того, чтобы подтвердить это, сменил всех офицеров и приказал провести суровые расследования — найти присланных Октавианом подстрекаелей. Но найти их было нельзя, так как они не существовали.[294]К несчастью, мысль о мятеже возникла не только у солдат, но и у самого Октавиана, узнавшего об этих событиях в Кампании как раз в то время, коща ему удалось собрать в окрестностях Казилина и Калатии около 3000 ветеранов.[295] В это время он произносил апологию Цезарю, объявил о желании отомстить за него, и более того — воспользовался золотом, привезенным на его мулах, и предложил каждому по две тысячи сестерциев. Так как Антоний очень боялся его, то казалось возможным привлечь к мятежу македонские легионы, имевшие теперь реальный повод к недовольству и доведенные до отчаяния казнью центурионов. Предприятие, конечно, было очень дерзким и опасным, но Октавиана подталкивало к нему безрассудство Антония, легкость набора и одобрения из Рима. Наконец, он решился и, когда Антоний направил три легиона вдоль берега Адриатического моря для занятия Цизальпинской Галлии,[296] а сам с легионом «Жаворонка» отправился к Риму, послал эмиссаров к этим трем легионам, обещая им также по 2000 сестерциев на человека, если они пожелают встать на его сторону. Вдали от Антония они легче могли бы решиться на бунт.[297] Однако это предприятие, несмотря на счастливое стечение обстоятельств, было не по силам нескольким неопытным и неавторитетным молодым людям, так что Октавиан и его друзья в эти дни испытывали волнение и нерешительность. Они не знали, что им делать со своими тремя тысячами людей: оставить их в Капуе или вести в Рим; они спрашивали себя, должен ли Октавиан отправиться в другие колонии Цезаря или к македонским легионам, двигающимся на Аримин;[298] они хотели бы, чтобы им дали совет и оказали помощь могущественные люди, которые, взяв на себя часть ответственности, облегчили бы им тяжелое бремя. Узнав, что Цицерон был в Путеолах, Октавиан хотел попытаться привлечь его к себе. Он написал ему письмо, в котором просил конфиденциального свидания в Капуе или в каком-нибудь другом месте.[299]

«De officiis». — Утопия совершенной аристократии. — Переписка между Октавианом и Цицероном. — Возвращение Антония и Октавиана. — Речь Октавиана к народу и ее неудача. — Критический день для Октавиана. — Возмущение двух македонских　легионов.

Цицерон, получивший это письмо в Путеолах 1 ноября,[300] несколькими днями ранее был тайно извещен, кажется, Сервилией, о других важных вещах. Марк Скаптий и один из служителей Цецилия Басса прибыли с востока с известием, что египетские легионы подают хорошие надежды и что Кассия ждут в Сирии.[301]Ободренный этими известиями, Кассий тотчас уехал с небольшим флотом,[302] решив отнять Сирию у Долабеллы.[303] Но если эти новости доставили некоторое удовольствие старому писателю,[304] то они не могли, однако, избавить его от глубокого разочарования, под гнетом которого он жил с некоторых пор. Антоний казался ему непобедимым; у него не было больше надежды на успех. Усталый и разочарованный, Цицерон отдался своей судьбе; он не хотел более заниматься никакими политическими делами, не хотел даже публиковать вторую филиппику, которую окончил и послал Аттику;[305] и, в то время как все вокруг поглощалось пропастью ненасытной роскоши и огромных долгов, он в своей уединенной вилле на берегу залива в холодные, облачные и ветреные ноябрьские дни с жаром строил на бумаге идеальную республику. Он окончил две первые книги и начал третью книгу своего трактата об обязанностях, который он после некоторых колебаний назвал «De officiis».[306]

Как ученый трактат о добре и зле книга нисколько не интересна, «De officiis» потому что просто является поспешно сделанной компиляцией из Панетия и Посидония, прерываемой аристотелевскими и платоновскими реминисценциями, личными воспоминаниями и размышлениями о древней и современной римской истории. Но она, напротив, заслуживает быть прочитанной с большим вниманием историками, потому что там среди философских рассуждений они могут найти важную теорию о социальном и моральном возрождении Рима. Тот, кто не помнит, что эта книга написана осенью 44 года в состоянии горечи, причиненной гражданской войной, возмутительной трагедией мартовских ид, в состоянии беспокойства перед страшными катастрофами; кто не знает истории этого ужасного года и каждого дня жизни Цицерона в эти месяцы, тот вместе с этой умеренной философской смесью отбросит в сторону важнейший документ политической и социальной истории Рима. После второй пунической войны, подобно всем великим умам Рима, Цицерон был озабочен, видя, как Италию раздирали трагические противоречия; становится просвещенной и развращается, обогащается и делается ненасытной, нуждается в людях и становится бесплодной, вызывает войны и теряет военное преимущество, распространяет свое могущество над другими народами и теряет собственную свободу. Он, подобно всем своим предшественникам, хотел еще раз попытаться найти ненаходимое средство, чтобы примирить империализм со свободой, прогресс благосостояния, роскоши и богатства — с семейной и политической дисциплиной, умственную культуру — с моралью; он снова принялся за решение проблемы, уже рассмотренной им в «De Republica», но рассматривал ее уже не только с политической стороны, но и со стороны моральной и социальной. Он хотел найти ответы на вопрос, каковы должны быть необходимые добродетели господствующего класса той идеальной республики, политические учреждения которой он уже описал.　

Он пришел к убеждению, что для установления мира надо изменить моральный кодекс жизни, рассматривая богатство и власть, так легко портящие людей, не как высшие жизненные блага,[307] которых следует искать и желать, а как тяжелое бремя, которое надо переносить для блага всех, а особенно для блага народа. Какую благодетельную революцию мог бы внести этот новый принцип в нравы и в государство! Знатные наконец поняли бы свои частные и общественные обязанности, перечисляемые и анализируемые Цицероном: жить с достоинством, но без сумасбродства;[308] заниматься земледелием и крупной торговлей;[309] участвовать в политической жизни не для того, чтобы извлекать из этого богатство и подкупать народ, но чтобы ревностно служить интересам бедняков и среднего класса;[310] предпринимать полезные общественные работы, как то: постройку стен, гаваней, водопроводов, городов, а не роскошных монументов — театров, портиков, храмов;[311] не разоряя государственного казначейства, не допускать голода среди бедных[312] и оказывать поддержку случайным должникам, не ликвидируя долги путем революций;[313] давать земли бедным, не отнимая их у законных собственников.[314] Таким образом, целью правительства сделается установление общего блага;[315] и всего этого можно достигнуть точным соблюдением законов, разумной щедростью со стороны знати, упражнением в суровых добродетелях, как то: верности, честности и экономии. «Горе республике, в которой правящий класс обременен долгами и финансовыми затруднениями», — писал друг Аттика, — забывая, к несчастью, свое собственное положение и стремление выпутаться из долгов.[316]

Идеальная республика, о которой он мечтал, не была избавлена　от всех обязательств по отношению к народам, над которыми властвовала. Она должна была проявлять над ними свою власть с чувством справедливости и заботиться прежде об их благе, чем о своем собственном;[317] воздерживаться от захватнических войн, подобных тем, какие вели Цезарь, Красе и вожди народной партии в последние годы;[318] не совершать актов бесполезной жестокости, подобных разрушению Коринфа; ненавидеть вероломство и держать слово даже по отношению к врагу;[319] быть вообще, как мы сказали бы теперь, пацифистской, насколько позволяли социальные условия древнего мира. Она должна использовать войну только для сохранения мира, являющегося высшим благом и целью жизни.[320]Она должна была давать преимущество великим ораторам, юристам, великодушным и мудрым гражданам, ученым и философам перед великими воинами,[321] однако при условии, чтобы любовь к науке не отвращала людей от их гражданских обязанностей, которые должны быть постоянным верховным предметом всех усилий. Разделение труда, не допускавшее в ту эпоху, как некогда, быть одновременно оратором, юристом, полководцем, администратором, возвышающее различие индивидуальных способностей и наклонностей, а также вызвавшее падение старых республиканских учреждений, казалось Цицерону началом упадка. По его мнению, нужно было возвратиться к древнему энциклопедическому единству.[322] Воображая, что возможно соединить суровое прошлое с утонченностью и великолепием новых времен, что возможно отнять у первого его чрезмерную грубость, а у последних — их испорченность, Цицерон хотел основать аристократическую республику, в которой не было ни честолюбивых демагогов, ни жестоких консерваторов, ни новых Сулл, ни новых Цезарей, ни новых Гракхов, потому что всех их он осуждал с одинаковой суровостью.[323]

Опьяненный этими великими мечтами и обремененный наскучившими ему государственными делами, Цицерон отвечал Октавиану отказом в конфиденциальном свидании.[324] Но едва он отослал письмо, как (вероятно, 2 ноября) от Октавиана прибыл гонец. Это был один из его клиентов, некто Цецина из Волатерр. Он рассказал, что Антоний идет на Рим с одним легионом и что Октавиан колеблется, идти ли ему в Рим со своими тремя тысячами ветеранов, постараться ли задержать Антония в Капуе или же отправиться к македонским легионам. Сомневающийся старец, которому полученные известия придали мужества, почувствовал возрождение своих иллюзий, преувеличивая, подобно всем своим друзьям, могущественное влияние имени Цезаря на народ. В то время, когда Кассий шел на завоевание Востока, разве не мог Октавиан, образуя легальную оппозицию Антонию, увлечь за собой народ и высшие классы?[325] Быть может, еще удастся низвергнуть Антония и спасти амнистию. Поэтому Цицерон посоветовал Октавиану отправиться в Рим. Но 3 ноября он получил от Октавиана два других письма, в которых он звал его в Рим и объявлял, что он, Октавиан, со своими солдатами готов предоставить себя в распоряжение сената, обещая подчиниться руководству Цицерона. Последний тотчас снова возымел надежду и в то же время еще больше заинтересовался общественными делами.　

4 и 5 ноября пришли новые письма с теми же предложениями и увещаниями, но еще более настоятельными. Октавиан договорился о необходимости немедленного созвания сената.[326]

Вообще расположение сына Цезаря к партии заговорщиков сразу усилилось, и план Марцелла, внешне столь химерический, казалось, ГОТОВ был осуществиться. Это было знаком ТОГО, ЧТО события разворачиваются быстро. Действительно, Антоний, наблюдавший за своими противниками, прекрасно знал, что Кассий уехал на восток с намерением завоевать Сирию;[327] он знал, что консерваторы послали Дециму письма и гонцов, побуждая его не признавать lex de pennutatione, и что некоторые цезарианцы, например Панса, были склонны следовать этой политике.[328] Он знал, что Октавиан теперь действительно проводил работу среди возмущенных легионеров и что он вступил в сношения с консерваторами, особенно с Цицероном. Поэтому, начиная с первых чисел ноября, Антоний старался склонить Долабеллу немедленно отправиться в Сирию, обеспечив сперва себе владение богатой Азией, а сам ускорил свое возвращение в Рим с двумя легионами — один македонский, а другой — «Жаворонок», решив разорвать сеть интриг, созданную его врагами, и покончить с Октавианом. Случай казался удобным, неблагоразумный молодой человек, вооружая против консула солдат, совершал очень большое преступление. Антоний намерен был потребовать от сената объявления его hostis reipublicae; сенат не осмелился бы не осудить его, и Октавиан не мог бы избежать суда, назначавшего за такое преступление смертную казнь. Это внезапное движение на Рим сильно взволновало Октавиана и его друзей, легко угадавших намерения Антония; они также решили идти на Рим с 3000 ветеранов и удвоить свои усилия, чтобы получить поддержку консерваторов, которые, ободрившись в прошлом месяце, могли теперь открыто защищать их.

Но когда около 10 ноября[329] Октавиан раньше Антония прибыл в Рим с 3000 ветеранов и приказал им расположиться лагерем возле храма Марса, где позднее возвышались термы Каракаллы,[330]он тотчас же отметил, что поздравления и поощрения, полученные им, не дают ему реальной поддержки. Общественное мнение Рима было не в его пользу. Крайние консерваторы в своих частных беседах одобряли Октавиана и нападали на Антония, обвиняя последнего в желании предать Рим огню и мечу; но многие другие консерваторы, более осторожные и благоразумные, например Варрон, Аттик,[331] родственники и друзья заговорщиков, не доверяли Октавиану и считали, что нельзя предоставлять защиту амнистии сыну самой жертвы. Кроме того, в сенате, между магистратами и в высшем обществе многие люди боялись Антония. Говорили, что, располагая столькими легионами, он не испугается молодого человека, не занимавшего никакой должности и командующего только тремя тысячами ветеранов; находили, что вооружения Октавиана безумны и преступны.[332] Наконец, большинство цезарианцев, и не только те, кто до сих пор следовал за Антонием, были настроены против Октавиана, которого не без оснований обвиняли в измене их партии, выгодной их общим врагам. В общем, все были возмущены его дерзостью, и даже те, кто тайно провоцировал его к набору войск, явно не осмеливались поддерживать его. Октавиан решил произнести речь, чтобы объяснить свои поступки и рассеять предубеждения в обществе. После многочисленных переговоров и обещаний он убедил трибуна Канутия созвать сходку на форум. Но предприятие было очень трудным, потому что и у тех, и у других было слишком много важных предубеждений. Октавиан оказался в неразрешимом противоречии: он объявлял Антония изменником делу цезарианцев, приглашал ветеранов защитить память своего отца и предлагал теперь этих же солдат консервативной партии для защиты убийц Цезаря и уничтожения принятых им решений. Чтобы не раздражить ни народную партию, ни консерваторов, молодой человек говорил двусмысленно. Октавиан произнес напыщенную похвальную речь Цезарю, но не осмелился утверждать, что набрал своих солдат, чтобы отомстить за своего отца, о чем не позаботился Антоний; он не осмелился даже признаться, что вступил в переговоры с Цицероном. Он довольствовался словами, что отдает своих солдат в распоряжение отечества, и его речь оставила солдат и народ нерешительными и равнодушными и очень не понравилась консерваторам, помощи которых он просил, а особенно Цицерону.[333]

Однако гром уже грохотал над его головой. Антоний приближался, рассылая по дороге строгие эдикты против Октавиана, в которых, упрекая его в низком происхождении, говорил, что Цезарь усыновил его только потому, что еще мальчиком соблазнил его, и называл новым Спартаком.[334] Он выпустил также эдикт, по которому созывал сенат на 24 ноября, чтобы говорить de summa republica, и в котором заявлял, что сенаторы, не явившиеся на заседание, будут рассматриваться как союзники Октавиана.[335] Семейство и друзья Октавиана считали себя всеми покинутыми, хотя его шурин Марцелл и тесть Филипп старались помочь ему изо всех сил. Они оба[336] и Оппий, которого Октавиану удалось привлечь на свою сторону,[337] просили Цицерона вмешаться. Но Цицерон, после того как слишком понадеялся на Октавиана, напуганный угрозами Антония, снова стал не доверять всем, и преимущественно Октавиану.[338] Приближаясь к Риму, он послал извинения за свою бездеятельность, ссылаясь на то, что ничего нельзя предпринять до будущего года, когда Антоний не будет более консулом. Он просил у Октавиана залога его искренности и предлагал свою помощь, если тот докажет, что действительно был другом убийц Цезаря. Это доказательство могло быть дано 10 декабря, когда вступали в должность новые трибуны. В их числе был Каска, заговорщик, нанесший Цезарю первый удар кинжалом. Оппий тщетно пытался уверить Цицерона, что Октавиан — истинный друг Каски и всех убийц Цезаря.[339] Цицерон хотел в данный момент заниматься только своими денежными делами и «De officiis». Во всяком случае сделанные Октавианом и его друзьями попытки настроить народ против Антония, не имели успеха. Даже набранные в Кампании ветераны колебались; они знали, что рисковали быть объявленными общественными врагами, и это приводило их в ужас; кроме того, они чувствовали, что среди цезарианцев многие враждебны Октавиану.[340] Могли ли они в количестве 3000 человек и имея во главе совсем молодого человека восстать против консула? Войско уменьшалось, подобно таящему льду.

Антоний, послав два легиона в Тибур, наконец прибыл в Рим и не нашел уже здесь Долабеллу, отправившегося на Восток. 21 и　ноября прошли в надежде и страхе, сменяющих друг друга;　ноября вдруг узнали, что заседание переносится на 28-е,[341] потому что Антоний уехал к своим легионам в Тибур, не известно, по какой причине.[342] Антоний с некоторого времени, видимо, был очень обеспокоен тайной работой, которую агенты Октавиана при помощи консерваторов вели в его легионах, и узнал, что уже недовольные и дурно осведомленные по поводу настоящих намерений молодого человека солдаты порицали новое преследование, направленное против Октавиана. Возможно ли, чтобы один из наиболее дорогих для Цезаря генералов угрожал сыну диктатора за то, что тот набрал небольшую горсть ветеранов с целью поспешить отомстить за своего отца? Неужели с целью уничтожить Октавиана Антоний так быстро двинулся в Рим? В последний момент Антоний, несомненно, был напуган каким-то более худшим известием и поехал привлечь ветеранов к себе новыми обещаниями раньше, чем будет нанесен смертельный удар сыну Цезаря. Как бы то ни было, эта отсрочка была выгодна Октавиану, потому что за четыре дня могло произойти много событий! И действительно, до возвращения Антония Октавиан был уведомлен, что новые, направленные против него нападки, гнев, вызванный казнями, и, наконец, обещанные им 2000 сестерциев способствовали тому, что марсов легион объявил себя на его стороне и, покинув два других легиона, заперся в Альбе.[343] Теперь, когда почти три тысячи ветеранов оставили его, он мог по крайней мере среди этих солдат укрыться от опасности. Кроме того, Цицерон, который не мог оставаться в бездействии, наконец поддался увещаниям Оппия, Марцелла и Филиппа и решил отправиться в Рим, куда прибыл 27 ноября.[344] Но в этот же день приехал и Антоний; он узнал о мятеже в Тибуре и тотчас же направился в Альбу; там он попытался заставить открыть ворота города, чтобы снова склонить солдат на свою сторону, но не имел успеха.[345] Поэтому он вернулся еще более злой на Октавиана и решил отомстить ему за себя на следующий же день. Судьба вторично спасла Октавиана, потому что, как кажется, накануне 28 ноября Антонию пришло известие, что четвертый легион, особенно благодаря влиянию квестора Луция Эгнатулея, перешедшего по не известным нам причинам на сторону Октавиана,[346] последовал примеру марсова легиона. Возникла чрезвычайно странная ситуация: Октавиан заявил консерваторам, что он — друг убийц своего отца, а два старых легиона Цезаря ушли от Антония к Октавиану, обвиняя первого в том, что мщение за великую жертву слишком затянулось, хотя он готовился к тому, чтобы удалить Децима.

Этот второй мятеж до такой степени испугал Антония, что он отказался от своего намерения немедленно покончить с Октавианом. Он боялся, как бы и другие легионы не взбунтовались, если бы он продолжал его преследовать. Не окажется ли он тогда в полной власти консервативной партии? Таким образом, в несколько часов положение совершенно изменилось. Резко изменив решение, Антоний отправился в сенат; он не говорил ни об Октавиане, ни об его вооружениях; напротив, дал знать, что Лепиду удалось наконец заключить мир с Секстом Помпеем при условии возместить ему убытки за конфискованные отцовские имения, и предложил торжественное молебствие в честь Лепида.[347] Это было одобрено, так же как вознаграждение Помпею. Антоний распустил тогда сенаторов и собрал своих друзей для обсуждения положения. Вполне вероятно, что он был склонен сделать первые шаги к примирению, но дома его ждали жена и брат, приведенные в отчаяние крушением своих надежд и решившиеся склонить его к крайним мерам. Нужно было, чтобы он тотчас захватил Цизальпинскую Галлию, столь богатую и населенную, не давая консервативной партии времени осознать положение и воспользоваться выгодами данного момента! И еще раз Антоний уступил. Сенат еще не распределил по жребию провинции на 43 год, которые не были указаны Цезарем. Было бы. глупо со стороны Антония позволить его торжествующим противникам распределить их между своими друзьями. Поспешно, в тот же самый день, был и созваны сенаторы на вечернее заседание в необычный час, и на этом заседании наспех и без формальностей были распределены провинции таким образом, что слишком рациональный жребий был очень благоприятен для друзей Антония. Поэтому Македония, например, досталась Гаю Антонию, а старая Африка — Кальвизию Сабину.[348] Ночью Антоний уехал в Тибур, чтобы принять там начальствование над легионом, уводя с собой большинство ветеранов, которых он смог собрать.[349]

Положение в Риме после отъезда Антония. — Реорганизация консервативной партии. — Последние колебания Цицерона. — Третья и четвертая филиппики. — Первые известия об осаде Мутины. — Шестая филиппика и посольство сената к Антонию. — Седьмая филиппика. — Предложения Антония. — Восьмая и девятая филиппики. — Письмо Марка Брута из Македонии. — Контрреволюция Марка Брута в Македонии. — Десятая филиппика. — Одиннадцатая филиппика. — Переписка Октавиана, Гирция и Антония во время осады Мутины. — Двенадцатая филиппика. — Тринадцатая филиппика. — Начало несогласия между Марком Брутом и Цицероном. — Битва при Forum Gallorum. — Четырнадцатая филиппика и битва при Мутине.

Когда на следующий день узнали об отъезде Антония, первая реакция среди сенаторов, всадников и богатых римских плебеев ощущение ужаса. В течение пяти лет, начиная с 49 года, было пять междоусобных войн, неужели начинается шестая? Действительно, уже объявляли, что Децим Брут набрал четыре новых легиона и что у него, таким образом, имеется армия из семи легионов;[350] ввиду быстрого хода событий он, вероятно, ускорил начатый им набор. Поэтому многие из влиятельных граждан отправились в Тибур попытаться организовать примирение.[351] Прежде всего оказалось, что Антоний, который боялся гражданской войны так же, как и консерваторы, решил возвратиться в Рим. К несчастью, и на этот раз вмешался Луций, и ему, как говорили, с помощью угроз,[352] удалось заставить Антония отказаться от его намерения. В первых числах декабря Антоний направился в Цизальпинскую Галлию с двумя легионами, преторианской когортой, кавалерией и ветеранами, которые почти все покинули Рим, чтобы последовать за ним. Он уносил с собой также все, что еще оставалось в государственной казне.

Одновременно с ветеранами к Антонию, являвшемуся теперь, после явной измены Октавиана, главой партии, присоединилось большое число цезарианцев. Среди них были Децидий Сакса, Т. Мунаций Планк, Цензорин, Тремеллий и Волумний, которого Антоний хотел сделать начальником своей инженерной части. Многие из них поехали на средства, взятые взаймы у Аттика,[353] ссужавшего деньгами обе партии; помогая одновременно консерваторам, он платил эту страховую премию для борьбы против революции. Таким образом, цезарианская партия, изгнавшая в апреле консерваторов из Рима, теперь ввиду неожиданного поворота судьбы была вынуждена сама поспешно оставить метрополию, а это означало выпустить из своих рук все управление, в то время как консерваторы могли свободно вернуться и захватить власть. Остатки непримиримых консерваторов, родственники Помпея и заговорщиков, сразу же поняли, что это был единственный удобный случай разрушить цезарианскую партию и освободить республику от ее опасных врагов. К несчастью, Брут,　

Кассий и наиболее влиятельные заговорщики уехали слишком поспешно, а неспособное сенатское большинство, предоставленное самому себе, было более склонно к снисходительности и прощению всех совершенных Антонием беззаконий. Командование Децима должно было окончиться через несколько дней; Антоний, думали они, может хорошо управлять Галлией в течение пяти лет, несмотря на нарушение мелких формальностей. Не лучше ли было уступить?[354]С другой стороны, даже из врагов Антония в сенате никто не отваживался первым начать войну.

В начале декабря республика оказалась, таким образом, оставленной всеми в неописуемом беспорядке. Не было более консулов, недоставало многих преторов, и скоро истекал срок функций всех магистратов. Это был хороший предлог, чтобы отложить все и ждать до 10 декабря, когда должны были вступить в должность новые трибуны; терпение сделалось лозунгом всех трусов, бывших в большинстве. Ожидание давало возможность увидеть, на что решится Децим Брут, пожелает ли он уступить или будет сопротивляться.　

Это было важно, потому что от Децима зависело многое. В частной переписке его призывали к сопротивлению, даже уезжали к нему, но никто не смел предложить созвать сенат и законно уполномочить Брута обьявить войну Антонию; многие, напротив, надеялись, что Брут уступит. Только один человек работал в пользу консерваторов и убийц Цезаря, и это был сын Цезаря — Октавиан, который, очень довольный счастливым спасением от опасности, быстро скрылся в Альбу к двум мятежным легионам. Октавиан был покинут почти всей цезарианской партией, но небольшая группа непримиримых консерваторов продолжала ободрять его, льстить ему и обходиться с ним как с героем. Эти симпатии со стороны аристократической партии возбудили в честолюбивом молодом человеке желание воспользоваться беспорядком, чтобы, вызвав во что бы то ни стало войну, приобрести официальную власть. Он отправил послов к Дециму, предлагая ему свою помощь и союз, если тот пожелает сопротивляться консулу;[355] он льстил солдатам и спровоцировал легионеров предложить ему знаки пропретора, которые с притворной скромностью отверг;[356] через посредство своих друзей и родных он завязал переговоры с наиболее враждебными Антонию знатными людьми и с родственниками заговорщиков; он предлагал им приготовить армию в помощь Дециму, образовать легион из новобранцев, отправиться с двумя легионами в Альбы в Арреций к ветеранам своего отца и реформировать седьмой и восьмой легионы Цезаря, если ему предоставят необходимую законную власть.

Однако те из консерваторов, которые не были ослеплены ненавистью к Антонию, очень холодно отвечали на такое проявление усердия. Восстание двух легионов, скорее, увеличило, чем уменьшило, их недоверие и отвращение к сыну Цезаря. Кроме того, имелось затруднение более общего характера: чтобы начать борьбу с Антонием не на жизнь, а на смерть, как желал Октавиан, нужен был всеми признанный вождь, который мог бы руководить ею. Обращались к Цицерону, но тот колебался и все возвращался к своей идее не являться в сенат до первого января.[357] Однако после отъезда ветеранов дышать стало легче, многие консерваторы ободрились и начали вступать в переговоры и соглашения. Цицерон, не забывший оскорбления, нанесенного ему Антонием первого сентября, после долгих философских размышлений снова испытывал известную потребность в деятельности. Между тем в Рим прибыл некто Луп, посланный Децимом просить у наиболее компетентных людей совета, что делать. Тайное собрание, в котором приняли участие также Сервий Сульпиций и Скрибоний Либон, тесть Помпея, состоялось в доме Цицерона, который, конечно, был уже вполне осведомлен о предложениях Октавиана. Решили посоветовать Дециму действовать самостоятельно, не дожидаясь приказаний сената.[358] Некто М. Сей тотчас выехал с этим ответом. Несмотря на это, в первых числах декабря положение продолжало быть неопределенным; Цицерон еще очень сомневался, чтобы Децим осмелился взять на себя ту ответственность, которой все в Риме старались избежать, хотя не преминул написать ему, что не следует рассматривать как безумную идею набор Октавиана и восстание двух легионов, которые были поддержаны всеми добрыми гражданами.[359]　

Наконец, 10 декабря вступили в должность новые трибуны, и к этому времени Гай Антоний уехал с шумной когортой своих друзей в Македонию, решив насколько возможно ускорить свое путешествие. Однако новые трибуны в свою очередь потеряли несколько дней, ничего не предпринимая; наконец, он решил созвать сенат на 20 декабря, но не для того, чтобы заняться Антонием или Децимом, а для принятия мер к тому, чтобы новые консулы могли безопасно вступить в должность.[360] Народ с большим трудом привык к мысли, что ветераны покинули Рим. Но в этот же день — вероятно, 14 или 15 декабря — в Риме узнали, что Децим опубликовал эдикт, в котором объявлял, что не признает Антония правителем Галлии и будет продолжать управлять этой провинцией от имени сената.[361]Децим, следовательно, хотел войны. Эта новость вызвала в Риме сильное волнение. Особенно был потрясен Цицерон. Сохранять ли ему свое намерение не появляться в сенате до 1 января или идти на заседание 20 декабря? Друзья и родственники Октавиана активно настаивали на последнем: обсуждение дел, несомненно, нарушит обычный порядок дня, намеченный трибунами, и перейдет к обсуждению эдикта Децима. И неужели Цицерон упустит удобный случай исполнить великий подвиг, еще более славный, чем преследование Катилины, — окончательно разрушить партию Цезаря и восстановить республику? Все, что было наиболее благородного в его честолюбии — чувство долга к родине, идеальная любовь к республиканской свободе, ненависть к Антонию, любовь к друзьям, погибшим в гражданской войне или находившимся в опасности, — все это побуждало его действовать. Но трудности были бесчисленны, опасности — очень велики.

Как бы предчувствуя, что решение, которое он готовился принять, будет для него вопросом жизни или смерти, Цицерон снова впал в свою природную робость. Вероятно также, что аргументы агентов, друзей и родственников Октавиана увеличивали его нерешительность. Если союз, предложенный молодым человеком Дециму, расположил к нему самых недоверчивых,[362] если казалось неразумным легкомыслием отвергнуть помощь пяти легионов, когда война была так вероятна, то так же трудно было решиться доверить авторитет магистрата двадцатилетнему юноше, носившему имя Цезаря. Мучимый различными беспокойствами, Цицерон до 19 декабря не мог прийти к определенному решению. Однако в этот день нужно было на что-то решиться. Вечером 19-го он все еще колебался; утром 20-го, когда проснулся, он еще не знал, пойдет ли на заседание.[363]Это был решительный момент его жизни, момент высшей храбрости, последнего жертвоприношения, окончательной славы. И в это утро он наконец принял окончательное решение: шестидесятилетний старец, более ловко владевший пером, чем мечом, руководитель того политического мира, в котором восемь месяцев царила нерешительность, бросился в темную, оказавшуюся на пути его поколения, нескончаемую бездну, бросился с той смелостью, которую его робкая натура делала еще более прекрасной и которую можно считать героической, если подумать, как неопределенны и ужасны были обстоятельства. Он отправился в сенат,[364] куда, однако, не показались ни Гирций, ни Панса,[365] и произнес там третью филиппику — сдержанную речь, цель которой была прощупать почву в сенате, предлагая издать похвальный декрет в честь Децима Брута за его эдикт, в честь Октавиана — за его набор, в честь двух восставших легионов — за их восстание. Он предлагал равным образом, чтобы Пансе и Гирцию было поручено 1 января раньше всяких других дел назначить награды лицам, оказавшим услуги республике, начиная от вождей до солдат; наконец, он предложил уничтожить порядок распределения провинций, составленный Антонием 20 ноября, и оставить на местах всех правителей до тех пор, пока сенат не пришлет новых.[366] Речь была очень ловкой, потому что не затрагивала прямо вопрос о войне или мире; Варий Котила один слабо возражал против этого, и большинство, не боясь более скомпрометировать себя, одобрило все предложения.[367] В тот же день Цицерон повторил то же самое народу, произнеся свою четвертую филиппику.

Однако пришли первые известия о войне, если можно назвать войной ту борьбу, в которой оба противника старались избегать друг друга. Антоний и Брут начали с обмена письмами, в которых они очень учтиво убеждали друг друга уступить для взаимной пользы. Антоний приглашал Брута в силу legis de permutatione provinciarum удалиться из Цизальпинской Галлии; Брут от имени сената просил Антония уважать провинцию. Затем Антоний устроил свою главную квартиру и поместил ббльшую часть своей армии в Бононии (совр. Bologna). Он позволил Дециму Бруту вести свою армию к Мутине (совр. Modena) и расположиться там для долгой осады.[368] Ни тот, ни другой не спешили начинать военные действия. Децим не чувствовал в себе силы нанести удар по привыкшим к войне легионам Антония своей кое-как набранной армией; его намерением было тянуть время, чтобы дать возможность своим римским друзьям прислать помощь. Антоний, со своей стороны, быть может, и мог бы захватить врасплох и уничтожить Децима,[369] но хотел сперва возместить потери, причиненные ему восстанием легионов, и набрать многочисленную армию, которая была бы ему полезна независимо от того, разразится ли гражданская война или обе стороны придут к соглашению. Еще во второй половине декабря он послал несколько отрядов окружить Мутину и организовать там подобие осады;[370], т. е. был совершенно окружен только тогда, когда Антоний отчаялся возмутить его солдат. Кроме того, Цицерон (F., XII, 5, 2) говорит, что до второй половины февраля все силы Антония были в Бононии и Парме; следовательно, их не было для осады Мутины.

потом, оставаясь в Бононии и ожидая там весны, он отправил Луция Пизона в Македонию взять» оставшийся там легион, а Вентидия Басса с большой суммой денег — в Южную Италию, чтобы завербовать ветеранов из седьмого и восьмого легионов Цезаря, оставивших Октавиана, а также из ветеранов девятого легиона.

Сделав это, он вместо немедленного занятия Мутины позаботился　не оставлять Рим всецело во власти своих врагов. У него еще не пропала окончательно надежда достигнуть своей цели не войной, а политическими интригами. Обстоятельства сложились с этих пор таким образом, что Антоний один представлял традиции и интересы цезарианской партии, для которой в случае его поражения аристократическая реставрация могла бы быть роковой. Партия, реорганизованная им в июне и июле, была поэтому заинтересована тем, чтобы воспрепятствовать его падению. Сам Фуфий Кален, хотя в предшествующие месяцы по разным соображениям примкнул к врагам Антония, теперь перешел опять на его сторону, может быть, позволив привлечь себя более солидными аргументами. У себя в доме он оказал гостеприимство Фульвии[371] и готовился стать в сенате во главе старых цезарианцев и всех тех, кого Антоний назначил сенаторами или кому оказывал покровительство с целью оттянуть время, воспрепятствовать посылке подкреплений, дать Антонию время интриговать у Лепида, Планка и Поллиона и ждать событий.　

При такой политике Антоний мог выиграть дело. Враги его, напротив, хотели без замедления разбить его. Поэтому в Риме первые известия о войне были преувеличены непримиримыми консерваторами, родственниками заговорщиков и друзьями Октавиана, уже ободрившимися благодаря заседанию 20 декабря. Утверждали, что Децим уже окружен железным кольцом, и пугали общество этими преувеличениями. Во мнении большинства произошел переворот в пользу Октавиана. Говорили, что Рим был бы разграблен Антонием, если бы Октавиан не отвлек легионы, начинали превозносить Октавиана как спасителя Рима; если несколько дней тому назад Цицерон скромно просил не смотреть на поступки этого молодого человека как на безумство, то теперь все говорили, что это была высшая храбрость;[372] и союз между Октавианом и консерваторами был наконец заключен под влиянием этих первых слишком преувеличенных известий о войне. Октавиану вручалось командование армией; консерваторы, со своей стороны, заставляли сенат дать ему необходимые деньги и предоставить достоинство сенатора и пропретора с правом домогаться консульства за восемнадцать лет до законного возраста.　

Марцелл и Филипп, наиболее ожесточенные враги Антония, склонили двух почтенных и уважаемых людей — Сервия Сульпиция и Публия Сервилия — выйти с предложением о назначении Октавиану этих почестей,[373] и они таким же образом уговорили Цицерона произнести длинную речь в защиту этого предложения.

1 января 43 года на первом сенатском заседании по окончании речей новых консулов Гирция и Пансы первым поднялся говорить Фуфий Кален. Он с большой умеренностью старался уменьшить важность событий, утверждал, что Антоний не хотел войны, и, наконец, предложил отправить к нему послов для переговоров о мире.[374] Затем говорили Сервий Сульпиций и Публий Сервилий; они предложили дать Октавиану звание пропретора и командование армией, с которой он мог бы воспрепятствовать резне, замышляемой Антонием; рассматривать его как сенатора преторского ранга и позволить ему домогаться магистратур, как если бы он был уже квестором. Потом поднялся Цицерон. Во время революции часто случается, что люди пера, робкие, колеблющиеся, даже холодные, на время воспламеняются страстью, становятся ловкими, стремительными, неутомимыми, подобно героям. Эта перемена случилась с Цицероном в одиннадцать дней, протекших с последнего сенатского заседания. Забывая о своих дурных предчувствиях, отбрасывая всякий страх и колебание, автор «De Republica», философ, доктринер, понял, что для защиты дела консерваторов нужно обратиться к революционным средствам, и, произнося свою пятую филиппику, бешено напал на Антония; он неизмеримо преувеличивал все его ошибки, объявлял, что речь идет о войне не с партией Цезаря, а с бандой разбойников, сам повторил предложения Сервия и Сервилия и прибавил к ним новые. Он требовал объявления набора, мятежа и военного положения, декрета о постановке Лепиду золотой статуи в награду за его республиканские чувства; требовал позволить Л. Эгнатулею домогаться магистратур за три года до законного срока,[375] уплаты солдатам назначенных Октавианом сумм и обещания им еще других наград: денег, земель и привилегий. После этой речи между обеими партиями началась борьба. Явных друзей Антония в сенате было, конечно, немного, но там находилось много выдающихся лиц, например Пизон и оба консула,[376] которые были против войны; предложение Калена было сделано, чтобы понравиться большинству. Поэтому в первый день друзьям Антония удалось затянуть обсуждение и отложить решение на следующий день.[377]　

Обсуждение возобновилось на другой день; однако ночью, когда наиболее видные консерваторы приложили все старания, чтобы возвратиться на новое заседание в большинстве, друзья Антония, боясь оказаться в меньшинстве, если дело дойдет до голосования, при помощи одного трибуна заставили его отсрочить.[378] Эта обструкция возмутила большинство, и оно отомстило, утвердив немедленно, но с некоторыми изменениями, почести, которые требовали для Октавиана. Последний допускался в сенат в число сенаторов консульского, а не преторского ранга: он мог просить консульства не за восемнадцать лет до законного срока, что показалось чрезмерным, а за десять.[379] Сторонники Антония не осмелились наложить veto на это предложение, а ночью они вновь работали в пользу своего друга и дошли до того, что заставили ходить из дома в дом старую мать Антония и Фульвию с целью воспользоваться их влиянием на колеблющихся сенаторов.[380] 3 января прения возобновились с возрастающей живостью. Снова говорил Цицерон, и ему шумно аплодировали его друзья, старавшиеся увлечь таким образом людей нерешительных;[381] другие также выступали с речами, но и в этот день по не известной нам причине не могли прийти к заключению.[382] Необходимо было собраться еще раз, 4 января, и тогда после речи Пизона наконец приняли срединное решение: отправить посольство из Сервия Сульпиция, Пизона и Луция Марция Филиппа не для переговоров о мире, а с приказанием Антонию выйти из Цизальпинской Галлии и возвратиться в Италию; в случае неповиновения надо было объявить военное положение. Тем временем следовало продолжать вооружаться, и один из консулов должен был принять верховное командование над армией, уже приготовленной Октавианом в Арреции, и вести ее к Галлии.[383] Равным образом отменили, по предложению Луция Цезаря, аграрный закон Луция Антония.[384]

В тот же самый день на форуме перед огромной толпой Цицерон произнес свою шестую филиппику и рассказал, что произошло; он предупреждал граждан, что война неизбежна, и, подражая тому, что Аристотель написал Александру по поводу греков, добавил, что другие народы могут жить в рабстве, но что римляне не могут обойтись без свободы.[385] Так после пяти дней окончилась первая стычка парламентской борьбы, развернувшейся в Риме, как пролог к гражданской войне, которая скоро должна была разразиться в долине реки По. Как всегда случается, после такой стычки наступил отдых, во время которого назначенный по жребию Гирций покинул Рим, чтобы присоединиться к Октавиану, хотя едва оправился от болезни; Панса остался в Риме, чтобы набрать четыре новых легиона и позаботиться о добыче денег, а Цицерон de facto, если не de jure, сделался главой республики. После пространных речей 20 декабря и 1 января старый оратор своей храбростью выделялся среди общей робкой толпы, подобно огромному валуну, поднимавшемуся над равниной. К нему обращались со всех сторон, чтобы выявить опасность, указать на предосторожности, попросить совета. И он сам был вынужден вмешиваться во все публичные дела, чтобы наблюдать за исполнением своих декретов, которые в противном случае остались бы пустым звуком. Например, хотя сенат, по его предложению, отменил распределение провинций, проведенное 27 ноября, Гай Антоний уже прибыл в Македонию, в то время как Кальвизий Сабин выехал из Рима и послал легатов в свою провинцию. Цицерон, бывший настраже, неоднократно протестовал в сенате против этой узурпации Кальвизия, но не был в состоянии заставить вотировать строгое решение.[386] Кроме того, он вел с Октавианом обширную корреспонденцию. Он понимал, что ответственность за чрезвычайные полномочия, предоставленные молодому человеку, падала на него более, чем на Сервилия и Сульпиция, ввиду его пространной речи, произнесенной первого января, в которой он так хвалил Октавиана, ручаясь за его поступки. Поэтому он старался издали руководить им, адресуя ему бесконечные письма, полные мудрых советов, и принимая на себя, таким образом, косвенно часть ответственности за ведение войны.

При всеобщей растерянности он исполнял обязанности многих отсутствующих магистратов. Эта работа будоражила его энергию, а энтузиазм удваивал его силы; он никогда не наносил столько визитов, не писал столько писем, не произносил столько речей;[387] он чувствовал себя помолодевшим, неутомимым и полным огня, который с каждым днем становился все жарче. Таким образом, когда Панса во второй половине января созвал сенат для обсуждения некоторых административных вопросов по поводу Аппиевой дороги, чеканки монеты и праздника Луперкалий, старый оратор воспользовался этим, чтобы в яркой речи, посвященной своей седьмой филиппике, склонить сенаторов заняться не чеканкой монеты, а подготовкой неизбежной войны. «Ни на каких условиях, — говорил он, — я не хочу заключать мир с Антонием…[388] Если нельзя жить свободными, то должно умереть»[389] К сожалению, не все разделяли его горячность. Оба консула писали дружественные письма Антонию, в которых объявляли себя склонными к миру. Между сенаторами, восхвалявшими мужество Цицерона, многие поступали так же; послы, принявшие поручение только для того, чтобы окончить как бы то ни было долгий спор, утомивший сенат, были готовы по дороге отменить свой ультиматум, лишь бы привести переговоры к миру. Самый старый из троих, Сервий Сульпиций Руф, уже больной, умер во время путешествия,[390]и в лагерь Антония явились только Пизон и Филипп; там они своими глазами могли увидеть, что человек, которого Цицерон описал им, как зверя, жаждущего крови римлян, ведет осаду совершенно особенным образом. Он расположил свою армию от Клатерны до Пармы и как будто специально окружил город незначительным числом солдат, так что съестные припасы туда продолжали свободно провозиться.[391]

Антоний ожидал весны и подкреплений, чтобы серьезно принять участие в войне, если это окажется необходимым, а тем временем старался увеличить свои силы, выдавая себя повсюду мстителем за Цезаря и защитником дела его солдат. Он послал эмиссаров к легионам Азиния[392] и, может быть, к легиону Планка,[393] чтобы обещанием двух тысяч сестерциев каждому солдату побудить их перейти на его сторону. Он старался вместе с тем письменно и через послов уговорить Лепида и Планка присоединиться к ним. Он приказал набрать новых солдат в Цизальпинской Галлии и послал в Мутину эмиссаров с целью передать солдатам Децима, что он не хочет сражаться с ними, а хочет наказать Децима Брута, участвовавшего в убийстве диктатора. Если они пожелают оставить его и делать дело, общее со всеми ветеранами Цезаря, они будут вознаграждены.[394]Но все эти маневры были тайными, между тем послы видели, как осторожно Антоний вел войну. Филипп и Пизон, естественно, не хотели раздражать такого снисходительного противника; они явились к нему с почтением, достойным такого знатного лица, и вместо того чтобы сообщить ему сенатский ультиматум, завязали дружественный разговор о положении дел. Со своей стороны, Антоний был очень любезен и хотя не уполномочил их передать Дециму Бруту решение сената, но предложил им все же разумные условия мира.[395] Он откажется от Цизальпинской Галлии, но пусть оставят ему Транзальпинскую Галлию на пять лет с тремя легионами, которые он имел, и с другими тремя, набранными Вентидием; пусть не возвращаются к тому, что сделали Долабелла и он; lex iudiciaria не должен быть отменен; не будут проводить расследования по поводу сумм, взятых в казначействе членами комиссии, назначенной для приведения в исполнение аграрного закона Луция; его шесть легионов, кавалерия и преторианская когорта получат земли.[396] Таким образом, было справедливо, что Антоний стремился получить только богатую провинцию! Обрадованные этими предложениями, Пизон и Филипп отправились назад вместе с Луцием Варием Котилой, который должен был быть представителем Антония при переговорах.　

Тем временем Гирций и Октавиан уехали из Арретия и, перевалив через Апеннины, прибыли в Аримин; они поднялись по via Aemilia до Forum Corneli, возле современного Imola, ще расположились лагерем, ожидая весны.[397] Гирций даже прогнал через несколько дней из Клатерны аванпосты Антония.[398]

Послы прибыли в Рим в первых числах февраля,[399] и Панса тотчас же созвал сенат: Цицерон, называвший в своих частных письмах обоих послов жалкими людьми,[400] надеялся, что это заседание будет решающим. Действительно, считая ненужной длинную речь, он на этом заседании в нескольких словах высказал свое мнение: Антоний не повиновался, он должен был быть объявлен hostis.[401]Но горячность ввела его в заблуждение относительно намерений других. Большинство консуляров не теряли надежды после этой посольской миссии вступить в соглашение с Антонием.[402] Фуфий Кален предложил отправить новых послов; Луций Цезарь, старый дядя Антония, крайний консерватор, убежденный, может быть, своими друзьями, предложил смягчить предложения Цицерона: пусть объявят не войну, а мятеж (tumultus); это будет знаком нарушения общественного порядка, но не началом настоящей гражданской войны. Панса, всегда старавшийся угодить цезарианцам и желавший даже предложить комициям закон об утверждении распоряжений Цезаря,[403] присоединился к предложению Луция Цезаря и направил прения по такому руслу, что это предложение было одобрено.[404]Цицерон в отчаянии приготовился к более сильному натиску на заседании следующего дня, где Панса должен был изложить письмо Гирция о схватке под Клатерной, и предложить наконец массалийцам все то, что отнял у них в 49 году Цезарь[405] и что они столько раз в продолжение последних месяцев требовали назад.

Не ограничиваясь исключительно этим, Цицерон произнес восьмую филиппику; в ней он отрицал вчерашнее решение, доказывал, что речь идет именно о войне, а не о мятеже; с жаром нападал на Калена, консуляров, послов и предсказывал конфискацию и резню, если Антоний одержит верх. Он жаловался также на то, что преступным бездействием охладили ревность италийских и галльских горожан, которые все были расположены к сенату. В конце речи он предложил дать солдатам Антония срок до 15 марта, чтобы покинуть его; после этого они должны рассматриваться, как мятежники. Его сильная речь произвела впечатление, и предложение было принято. Но Панса, желавший, быть может, дать удовлетворение сенаторам, которым он изменил накануне, выставил сперва другое предложение: он потребовал поставить за счет государства небольшой надгробный памятник и конную статую на форуме Сервию Сульпицию, как было принято по отношению к послам, убитым во время их миссии. Но Сервилий, бывший в мелочах боязливым хранителем законности, возразил, что Сервий не был убит, а умер от болезни.

Тогда неутомимый старик произнес девятую филиппику, защищая предложение Пансы[406] и довольно софистически утверждая, что нужно рассматривать причины, повлекшие смерть, а не вид смерти. По поводу Массалии не приняли никакого решения.

В действительности один только Цицерон хотел войны. Все другие говорили или действовали лицемерно с тайным намерением не довести дело до конца. Такова была цель не только Гирция, но и Октавиана, который, однако, очень охотно уничтожил бы Антония, тем более что его приезд на театр войны сделал положение весьма невыгодным для Антония. С тремя легионами и одной когортой Антоний осаждал два легиона ветеранов и пять легионов новобранцев, а сам стоял во главе армии из четырех легионов ветеранов и одного легиона новобранцев. Если бы Гирций и Октавиан напали на Антония, то он оказался бы между ними и Децимом и был бы либо раздавлен ими, либо вынужден бежать на север.[407] Вместо этого после стычки при Клатерне Гирций и Октавиан отвели своих солдат в лагерь и не сделали ничего более: Антоний парализовал действия Октавиана, Децима и Гирция, демонстрируя им то, что для тогдашних политиков было головой Медузы: месть за Цезаря. Настроение ветеранов во всей Италии снова было до такой степени благоприятно для Антония, что Вентидию без труда удалось призвать к оружию почти всех отпущенных солдат седьмого, восьмого и девятого легионов; таким образом, тогда было два легиона, называвшиеся седьмыми, и два легиона, называвшиеся восьмыми легионами Цезаря: легионы Вентидия и легионы Октавиана. А расположение ветеранов стоило для Антония в этот момент большой армии. Децим, обеспокоенный тайными интригами Антония, был так занят заботой о предотвращении мятежа среди своих солдат,[408]что не смел более выходить для нападения. Ослабевший от болезни Гирций не смел помериться силой со своим старым другом, осаждавшим Децима, чтобы отомстить за их общего благодетеля. Ок- тавиан, также напуганный смутной опасностью военного мятежа, обеспокоенный бездеятельностью Гирция, не знал, что делать, и, чтобы провести время, принялся за свои любимые литературные упражнения: он декламировал и писал целыми днями.[409]

Однако через несколько дней гром, раздавшийся практически в безоблачном небе, отвлек на некоторое время общественное мнение в Риме от событий в Мутине. Однажды в середине февраля сенаторы неожиданно были извещены, что Панса созывает на следующий день сенат: от Брута пришли такие важные письма, что нельзя было более откладывать собрание.[410] На следующий день сенат был переполнен; при общем оцепенении прочитали письма, рассказывающие следующую, почти невероятную, историю. Приехав осенью в Афины, Брут остановился у одного из друзей и, подобно многим другим, стал посещать лекции двух философов — Феомнеста и Кратиппа — вместе с другими молодыми римскими студентами,[411] в числе которых были Гней Домиций Агенобарб, сын Цицерона, и двадцатилетний юноша родом из Венузии по имени Квинт Гораций Флакк. Отец последнего был честный и умный вольноотпущенник, профессия сборщика налогов позволила ему сделать кое-какие сбережения; он купил небольшое имение и, страстно любя сына, послал его учиться. Эти молодые люди, почти все принадлежавшие к знатным фамилиям, оказали очень теплый прием тираноубийце; так же хорошо он был принят в Афинах: павшая республика с большой легкостью расточала почести всем своим знатным гостям. Настроение скоро повысилось, и на фоне сожалений, празднеств, бесед возник революционный заговор. Нельзя сказать, кому принадлежала первая мысль о заговоре; невероятно, чтобы Брут был его творцом,[412] хотя он должен был наконец принять руководство заговором в качестве вождя. Его личный авторитет, роль, сыгранная в заговоре, его друзья и, наконец, случай, происшедший вскоре после его приезда, принудили его волей или неволей стать во главе движения. Молодые люди, окружавшие Брута, узнали, что Требоний посылает в Рим из Азии 16 000 талантов[413] и что лицо, которому поручено отвезти подать, должно пристать к берегам Греции. Они доказывали Бруту, что необходимо задержать эти деньги по дороге, иначе, попав в Италию, они достанутся их врагам, и что он один имеет необходимый авторитет убедить посланного Требония доверить ему это сокровище. Брут позволил себя убедить, он отправился навстречу посланному в Эвбею и заставил его выдать деньги.[414] Но, оказавшись обладателем такой огромной суммы, он почувствовал себя обязанным употребить ее для пользы дела консерваторов.

Как раз в этот момент, в ноябре 44 года, Долабелла поспешно шел через Македонию; часть своей конницы он послал вперед, с собой он вел один легион, а остальной коннице приказал образовать два корпуса и следовать за ним в Азию.[415] Едва он прошел, молодые друзья Брута принялись, используя деньги Требония, подкупать солдат; Домиций склонил на свою сторону один корпус кавалерии Долабеллы; другому лицу, как считает Цинна, удалось привлечь к делу Брута другой ее корпус; сын Цицерона побудил к мятежу последний македонский легион, за которым должен был прийти легат Марка Антония.[416] Таким образом, в декабре Брут оказался во главе маленькой армии, окруженной когортой молодых поклонников, в числе которых был Гораций. С ними он отправился в Фессалонику, где правитель Македонии Гортензий, не имевший войска, признал его своим преемником. Тогда он без замедления послал войска захватить склад оружия, устроенный Цезарем в Димитриаде, и с помощью Гортензия принялся набирать новый легион из многочисленных ветеранов Помпея, оставшихся после Фарсалы в Македонии и Фессалии.[417] Во время этих приготовлений в первых числах января он узнал, что назначенный правителем Македонии Гай Антоний высадился в Диррахии.[418] Опасаясь, как бы Антоний не соединился против него с правителем Иллирии Ватинием, который был цезарианцем, Брут немедленно, презирая зимние холода и пройдя со своей маленькой армией форсированным маршем 270 миль, отделявших Фессалонику от Диррахия, около 20 января явился на берег Адриатического моря.[419] К счастью для него, Ватиний, больной, бессильный, ненавидимый солдатами, не сумел после смерти Цезаря помешать общему восстанию иллирийцев, не плативших более своих податей; он даже потерял в засаде пять когорт; армия, не получавшая ни копейки, была недовольна и раздражена.[420] Прибытие Брута, у которого было много денег, вызвало взрыв: из трех легионов Ватиния два перешли на сторону убийцы Цезаря, третий последовал за Гаем Антонием, старавшимся отступить в сторону Эпира. Но по дороге он потерял три когорты и с семью оставшимися бросился в Аполлонию, где Брут осадил его. Свои письма Брут заключал просьбой об утверждении сенатом всех его распоряжений.[421]

Можно представить, какое волнение вызвали эти известия в Риме. Их важность действительно была велика, потому что они больше, чем иная победа, подняли мужество консервативной партии. Законный порядок военных распоряжений и правлений был нарушен человеком, бежавшим из Италии с несколькими кораблями, немногими друзьями и 100 000 сестерциев, взятыми в долг у Аттика; это доказывало ошибку консерваторов, думавших, что все войска до такой степени проникнуты цезарианским духом, что нельзя надеяться иметь хотя бы одно из этих войск на своей службе. Теперь у них есть своя хорошая и верная армия! По этим же причинам полученные известия очень огорчили друзей Антония. Последние ночью поспешно решили сделать отчаянную попытку помешать сенату утвердить распоряжения Брута. На следующее утро в сенате после прочтения писем из Македонии попросил слова Кален. Он начал с большой похвалы стилю писем,[422] но старался доказать, что нельзя утвердить распоряжения Брута, ибо они противозаконны, и попытался еще раз возбудить страх перед ветеранами. Ветераны, по его словам, не имели доверия к Марку Бруту; если сенат уступит его просьбе, то рискует отвратить их всех от себя.[423] Произнеся в своей десятой филиппике напыщенную похвалу завершенной Брутом революции, Цицерон на этот раз без труда заставил утвердить предложение, по которому Брут облекался проконсульской властью над Македонией, Иллирией и Грецией и Бруту советовали держаться по соседству с Италией.[424] Еще более серьезным был факт, что ободренный удачей Брута сенат отменил, вероятно на этом же заседании, все законы Антония.[425]

Но если новости придали мужества консерваторам, то они удвоили　также деятельность Антония и его друзей. Вероятность соглашения　теперь уменьшилась, следовательно, нужно было готовиться к войне.　

Антоний, начавший терять надежду поднять легионы Децима, покинул Бононию к концу февраля и собрал все свои силы около Мутины, которую он хотел подвергнуть строгой блокаде. Он отдал приказ направлявшемуся к Анконе Вентидию Бассу быстро прибыть к нему с тремя легионами и решился наконец серьезно вести войну и взять Мутину.[426] В то же время друзья Антония удвоили свои усилия, чтобы удержать в Риме Пансу, медленно готовившегося двинуться на помощь к Мутине. Затем в первых числах марта (вероятно, 1-го или 2-го) пришло известие, что Долабелла, вступивший в Азию со своим легионом и корпусом конницы, изменнически захватил в Смирне Требония и после двухдневных тщетных стремлений узнать, где были его деньги, убил его.[427] По крайней мере, об этом рассказывали письма, быть может, намеренно несколько преувеличивающие злодейство Долабеллы. Потеря провинции Азии, главного золотого дна Рима, была несчастьем для консервативной партии, но это несчастье вознаграждалось жестокостью убийства Требония, которое вызвало очень сильное негодование в обществе косвенно возлагало вину на Антония; последний, как все знали, был согласен с Долабеллой. Многие даже обвиняли его в подстрекательстве к этому убийству. Ловкий Кален постарался использовать даже это происшествие, и когда сенат собрался, он произнес суровую речь, направленную против Долабеллы; он говорил, что готов объявить его общественным врагом,[428] но в то же время предложил доверить войну с Долабеллой обоим консулам, после того как они освободят Мутину.[429] Этой речью партия Антония выдавала врагам скомпрометировавшего ее Долабеллу и вынуждала консулов терять время, поручая им готовить новую войну. Предложение вызвало горячий протест: другие сенаторы, напротив, требовали послать против Долабеллы полководца с чрезвычайными полномочиями,[430] а Цицерон сделал еще более смелое предложение, которое стало темой его одиннадцатой филиппики.

Он потребовал, чтобы война против Долабеллы с проконсульской властью над Сирией и очень обширными полномочиями над Азией, Вифинией и Понтом была поручена Кассию. Он не знал еще ничего точно относительно Кассия, но окрыленный хорошими вестями, полученными от Брута, не сомневался, что Кассию также удалось выполнить намерение, с которым он покинул Италию; для поддержки своего предложения он с уверенностью утверждал, что Кассий уже был господином Сирии, что он уже снова захватил Азию и что скоро об этом получат официальное уведомление.[431] Однако Панса, охранявший консерваторов, но не желавший видеть их слишком могущественными, на этот раз сильно возражал и воспрепятствовал голосованию. Тогда Цицерон постарался победить колебания сената, начав агитацию среди народа. Он приказал трибуну созвать народную сходку и под громкие аплодисменты снова изложил свое предложение. Но Панса вновь вмешался и воспротивился ему, говоря, что предложение не нравится матери Кассия, его сестрам и Сервилии.[432] Через несколько дней после долгих рассуждений было наконец утверждено предложение Калена.[433]Цицерон, очень настроенный против Пансы, вновь стал обвинять его в измене делу консерваторов, и обвинение это было до известной степени справедливым, потому что ловкий консул, действительно не желавший видеть консерваторов господами положения, уже некоторое время отказывал в посылке к Бруту части солдат, вновь набранных в Италии, и даже старался помешать многим, особенно молодым людям из зажиточных классов, отправиться служить под начальством главы заговора.[434] Несмотря на это, многие уехали, в том числе Марк Валерий Мессала Корвин и сыновья Лукулла, Катона, Гортензия и Бибула.

Эта неудача привела в уныние старого оратора и, напротив,　ободрила друзей Антония, тотчас же задумавших новый маневр. 7 или 8 марта внезапно увидали, что наиболее известные сторонники Антония ходят печальные и угрюмые, образуют тайные сборища, поспешно принимают и посылают вестников, обращаются с вопросами к отдельным сенаторам, как например: что они сделают, если Антоний снимет осаду с Мутины? Все думали, что Антоний раскаивается. Панса хотел немедленно вмешаться для переговоров о мире. Усталость заставила самого Цицерона потерять на мгновение свою обычную бдительность. Наступил момент общей слабости, когда сенат решил отправить к Антонию новое посольство, составленное из пяти лиц всех партий, среди которых был сам Цицерон.[435] Однако Октавиан, боясь, что Мутина падет, побудил всегда нерешительного Гирция выйти из своих зимних квартир, овладеть Бононией и пройти до реки Скультены (совр. Рапаго) в пределах Мутины, чтобы дать знать о своем присутствии Дециму и ободрить его,[436] не нападая на Антония. Ни тот, ни другой не осмеливались на это. Их затруднение увеличивалось, ибо события в Македонии, уничтожение законов Антония, решение сената по поводу Марка Брута давали блестящее подтверждение обвинениям Антония, утверждающего, что Гирций и Октавиан защищают дело убийц Цезаря против дела ветеранов.　

Октавиан решил успокоить цезарианскую совестливость своих солдат, обещая им вместо двух тысяч по двадцать тысяч сестерциев,[437]но, несмотря на этот прекрасный подарок, не осмелился вести их в сражение и, вместо того чтобы напасть на Антония, принялся вместе с Гирцием почти обхаживать его. Таким образом, Гирций, который из Бононии мог прервать сообщения между Антонием и его римскими друзьями, с крайней любезностью пересылал в Рим по адресу все перехватываемые письма Антония, а когда 12 марта он и Октавиан узнали, что из Рима отправляется новое посольство к Антонию, они в очень спокойном тоне поспешили написать ему письмо. В этом письме они рассказывали ему о смерти Требония и об ужасе, вокруг нее возникшем; они уведомляли, что сенат решился отправить к нему новое посольство; они почти извинялись, что сражались против него, говоря, что их целью было не навредить ему или помочь Дециму, а лишь спасти солдат Цезаря, запертых в Мути не; они просили Антония не ставить их в необходимость атаковать его, потому что они не были его врагами и оставили бы его в мире, если бы он перестал осаждать Децима или хотя бы позволил ввезти в Мутину хлеб.[438] Можно ли было быть более миролюбивыми? Они могли бы уничтожить его, но просили быть благоразумным и достаточно добрым для того, чтобы в ожидании прибытия послов пропустить съестные припасы в Мутину.

Антоний, угадывая причины этой умеренности, воспользовался случаем еще раз предстать перед солдатами Гирция и Октавиана истинным и единственным мстителем за Цезаря. Он отвечал им в дошедшем до нас письме, наполненном угрозами и оскорблениями, в котором, если оно действительно написано им, Антоний предстает как человек, обладающий замечательным литературным талантом. Он представлял в этом письме убийство Требония как прекрасный подвиг, объявлял, что, желая преследовать всех убийц Цезаря, до конца останется верен Долабелле; упрекал Гирция и Октавиана в измене цезарианскому делу и в том, что они сражаются в защиту дела убийц и партии, желавшей лишить ветеранов их вознаграждения; объявлял, что готов выпустить из Му- тины солдат, если они пожелают выдать ему Децима; утверждал, что Лепид и Планк согласны с ним; говорил, что готов принять послов, ибо он всегда склонен к заключению мира, но прибавлял, что не думает, что они придут. Получив этот дерзкий ответ, Гирций и Октавиан удовольствовались тем, что послали письмо в Рим, куда оно прибыло 18 или 19 марта, когда часть предвидений Антония уже оправдалась. Посольство было отменено, вероятно, в промежуток от 10 до 14 марта. Друзья Антония слишком поторопились выказать свою радость. Цицерон и другие поняли, что они были обмануты;[439] в Риме говорили уже об измене, и на ближайшем заседании сената Цицерон произнес двенадцатую филиппику, где признавался в своей ошибке. Сенат уничтожил свое предыдущее решение. Однако с приближением лета из провинций стали приходить более многочисленные письма, и Панса, не имея более предлога для отсрочки, должен был назначить свой отъезд на 19 марта. Однако даже в этот день перед отъездом он председательствовал в заседании сената, где были прочитаны письма Корнифиция, жаловавшегося на затруднения, причиненные ему присланными Кальвизием легатами. Сенат постановил, чтобы правитель Нумидии Т. Секстий предоставил в распоряжение Корнифиция один легион для восстановления порядка и чтобы два других легиона он послал в Италию для мутинской войны. Но когда кто-то предложил наказать мнимых легатов Кальвизия, Панса воспротивился этому.[440] Потом он стал во главе четырех новых легионов и, чтобы избежать встречи с Вентидием, двинулся по Кассиевой дороге, которая через Фезулы (совр. Ffesole) и Апеннины выходила на Аппиеву дорогу ниже Бононии. С тремя легионами Октавиана и четырьмя легионами Децима всего было четырнадцать легионов, или вновь набранных, или призванных опять под знамена в течение нескольких месяцев. Тридцать шесть легионов, оставленных Цезарем, превратились в пятьдесят в Италии, которая уже так давно не поставляла солдат. По-видимому, снова возродился воинственный дух италийского населения. Пример разбогатевших солдат Цезаря, заразительное безумие химерических надежд и нищета толкали к ремеслу солдата многих ремесленников, не находивших более работы ни в Риме, ни в других городах, многих сыновей колонистов, оставленных в тяжкой бедности своими отцами, а также многих задолжавших и пришедших в отчаяние рабочих. В атмосфере политического соперничества членов римской олигархии в этот критический момент только солдаты находили средства к жизни. Однако никто не знал, как удовлетворить военные издержки, так быстро возросшие; трудно было найти даже оружие для такого количества солдат. Таким образом, в лагере Антония новобранцы из Цизальпинской Галлии были безоружны;　Антоний даже думал мгновенно приказать доставить оружие из Деметриады,[441] а в Риме Панса должен был собирать оружейных мастеров со всех сторон.[442]

Но положение оставалось все еще неопределенным. 20 марта претор Авл Корнут в отсутствие консулов прочитал письма Лепида и Планка, выражавших сенату свое сильное желание заключить мир. Особенно благоразумен был Планк, он поручил К. Фурнию, привезшему письма, выразить самые горячие заверения в их преданности конституции.[443] Все знали, что Лепид и Планк были расположены к Антонию, но и тот, и другой старались обмануть обе партии так, чтобы не компрометировать себя связью ни с одной, ни с другой. Лепид сделал даже лучше: он призвал под оружие десятый и шестой легионы, которые Цезарь разместил в Нарбоне и Арелате, и образовал еще третий, мы не знаем из каких солдат.[444]. Он также послал к Мутине подкрепление, дав офицеру Марку Юнию Силану, сыну Сервилии и, следовательно, своему зятю, очень двусмысленные приказания, так что можно было утверждать, что он послал это подкрепление против Антония.[445]Раздраженный этими письмами, в каждой строке которых была видна боязнь не быть скомпрометированными, Цицерон, думая, что они лишат мужества и так уже нерешительный сенат, произнес свою тринадцатую филиппику, этот chef-d’oeuvre бурного и страстного красноречия. У него была цель — побудить сенаторов к войне и добиться декретирования почестей для Секста Помпея.　

Потом он написал два очень сухих и дерзких письма Планку и Лепиду.[446] Он удивлялся тому, что многие люди стараются чинить все новые препятствия на его пути. Последние дни марта и первые дни апреля для всех были полны беспокойства и тревоги. Каждый спрашивал себя: что происходит вокруг Мутины, что замышляют на Востоке Долабелла и Кассий? В Риме в какие-то моменты считали, что все погибло: говорили, что Мутина находится на краю гибели, что консулы изменили делу сената.[447] Цицерон был вынужден показываться на публике со спокойным лицом, подбадривать всех и вселять уверенность, какой, вероятно, не было у него самого. 7 апреля[448] в сенате были прочитаны новые письма Планка,[449] который, узнав, что вспомогательные войска Пансы действительно выступили, поспешил написать, что он до сих пор скрывал свою преданность республике, чтобы удостовериться в верности легионов, которые Антоний старался склонить к мятежу. Но когда Цицерон предложил для него некоторые привилегии, в сенате разгорелся жаркий спор, который длился два дня, ибо Сервилий, упорный в своей ненависти, не хотел давать никаких привилегий старому стороннику Цезаря.[450]

К счастью, 9 апреля с разных сторон были получены известия о Кассии. Высадившись в провинции Азии раньше Долабеллы, он получил деньги от Требония, а от квестора Лентула, которого удалось привлечь на свою сторону, — отряд кавалерии, посланный вперед Долабеллой. Потом, набрав в Азии новых солдат и собрав деньги, он вторгся в Сирию, где пять легионов правителей Сирии и Вифинии, осаждавшие в Апамее Цецилия Басса, перешла на его сторону; за ними скоро последовал и легион Цецилия Басса. Таким образом, консервативная партия имела теперь на Востоке новую армию, и Долабелла погиб. Но, с другой стороны, два дня спустя после этих счастливых известий Цицерон получил от Брута очень странное письмо, посланное 1 апреля. В этом письме знаменитый заговорщик казался напуганным и просил совета: потеряв Азию и все, что с ней было связано, он оказался без денег (шестнадцать миллионов талантов уже были израсходованы); Брут писал, что, по его мнению, прежде чем обнародовать полученные от Кассия известия, их надо хорошо обдумать; он признавался, наконец, что не знает, как обращаться с Гаем Антонием, братом Марка, сдавшимся ему в плен недавно в Аполлонии. Просьбы Гая «слишком тронули его».[451] Действительно, Брут, как все ученые, вынужденные действовать, был очень непроницательным человеком; в то время как он забавлялся, чеканя монету с фригийской шапкой, кинжалами и надписью ЕЮ MAR (Idus Martiae), хитрый Гай Антоний дурачил его льстивыми словами и старался поссорить с Цицероном, говоря, что последний приводит в отчаяние цезарианцев, с которыми, однако, можно сговориться; что глупо доверяться Октавиану, вместо того чтобы стараться прийти к соглашению с его братом. В общем, он постарался возобновить прежнее недоверие заговорщика к сыну Цезаря. Таким образом, слабый Брут сделался наконец его другом и стал мечтать о союзе с Антонием против Октавиана. Он даже совершил поступок, о котором не осмелился рассказать Цицерону: дал Гаю командование над Иллирией вместо Ватиния. Цицерон сухо отвечал ему на следующий день, что у него нет денег, что нельзя более набрать солдат, что нужно держать Гая Антония в качестве заложника до тех пор, пока не будет освобожден Децим;[452] что же касается известий о Кассии, то он считает лучше объявить их во всеуслышание, чем держать втайне.

На другой день, утром 13 апреля, Цицерон испытал в сенате новое удивление, еще большее: два письма, одно от Гая Антония, другое от Брута, прибыли утром и были доставлены прямо в сенат, вместо того чтобы, как обычно, быть отданными сперва для прочтения Цицерону или какому-нибудь другому лицу. В этих письмах Гай Антоний просил мира для себя и своего брата, а Брут не только рекомендовал непременно исполнить эту просьбу, но даже позволил Гаю в начале письма назвать себя проконсулом. Совершенно пораженный, Цицерон сумел, однако, сдержаться, но после закрытия заседания быстро направился на переговоры с другими сенаторами и решил прибегнуть к крайнему средству. На следующий день сенатор Лабеон заявил, что, тщательно осмотрев печати у письма Брута, он убедился, что они подделаны. В тот же день Цицерон написал Бруту длинное письмо в учтивом, но решительном тоне; он рассказал ему все и дал понять, не говоря этого прямо, что Брут не должен отвергать Лабеона; наконец, он объявил ему, что в войне, в которой в случае поражения остается только умереть, нужно проявлять непоколебимую энергию, а не мягкое милосердие.[453] Это было предупреждение, справедливость которого скоро доказал сам Брут, потому что Гай Антоний в благодарность за его хорошее обращение организовал против него мятеж солдат, который, к счастью, был обнаружен и вовремя подавлен.[454]

Но в тот же день, 14 апреля, или на следующий, точно неизвестно,[455] две армии встретились у Кастельфранко, называвшегося тогда Forum Gallorum. Антоний располагал не особенно значительными силами, но, полагаясь на помощь Лепида, после того как Силан привел к нему своих солдат, и веря в свой престиж мстителя за Цезаря, он осмелился перейти в наступление. Еще раньше, оставив часть своих войск для продолжения осады Мутины, он расположился лагерем возле лагеря Гирция и Октавиана и время от времени нападал на него. Но с приближением Вентидия, узнав, что Панса покинул Бононию, чтобы соединиться с Гирцием и Октавианом, он решил напасть на Пансу в пути, в то время как брат его Луций должен был отвлечь внимание Гирция и Октавиана, предприняв мнимую атаку на их лагерь. Однако Гирций послал некоего Гальбу к Пансе с просьбой поспешить; он догадывался о намерении Антония, и ночью с 13 на 14 апреля отправил ему навстречу марсов легион и две преторианских когорты под начальством Карфулена. Карфулен прошел ночью через Forum Gallorum и продолжал свой путь навстречу Пансе, а несколько часов спустя Антоний, не знавший об этом, пришел и устроил засаду двум легионам и двум преторианским когортам в Forum Gallorum; потом он послал навстречу Пансе по Эмилиевой дороге легкую кавалерию и пехоту, чтобы отдельными стычками завлечь солдат под стены Кастельфранко. Его план удался, но он увлек в сражение не один или два легиона новобранцев, как думал, а двенадцать когорт ветеранов Карфулена, шедших во главе армии на некотором расстоянии от новых легионов. В течение некоторого времени, пока Эмилиева дорога шла между лесами и болотами, нельзя было вступить в рукопашный бой, но когда по соседству с Forum Gallorum, находясь на ровной и открытой местности, двенадцать когорт построились в боевой порядок, двадцать две когорты Антония вышли из деревни и напали на марсов легион. Сражение было ожесточенным. Панса приказал двум из четырех легионов быстро приготовить место стоянки; два других он послал на помощь и отправил вестников просить подкрепления у Гирция, а сам отправился в первые ряды войска. Но новые легионы не помогли: преторианская когорта Цезаря была уничтожена, и Панса был ранен. Марсов легион, наконец, отступил к лагерю, преследуемый врагами, устроившими страшную резню среди ветеранов и новобранцев. Солдаты Антония уже считали себя победителями, но, когда они после полудня, вынудив всю неприятельскую армию искать убежища в лагере, усталые возвращались к Мутине, внезапно появился Гирций с двумя легионами ветеранов. Невозможно было начинать новую битву со свежими войсками, и оба легиона рассеялись в беспорядке по соседним лесам и болотам. К счастью, наступившая ночь и отсутствие конницы воспрепятствовали Гирцию преследовать беглецов. Антоний ночью собрал их с помощью кавалерии и отвел в свой мутинский лагерь. Октавиан также защитил свой лагерь против мнимых атак Луция. Это был его первый подвиг, и хотя он не имел большого значения, но вызвал как ему, так и двум консулам одобрение армии.[456] Ни один из противников не мог считать себя абсолютным победителем или побежденным.

Беспокойство в Риме было велико. 17 или 18 апреля распространился слух, что армия сената уничтожена.[457] Наконец, пришли письма Гирция. Сторонники Антония в отчаянии разошлись по домам; перед домом Цицерона была организована огромная народная демонстрация; его отвели в Капитолий и заставили говорить под громкие аплодисменты;[458] многие присутствующие, обычно благоразумные и индифферентные, увлекшись, почувствовали ненависть к Антонию.

В заседании 21 апреля Цицерон произнес четырнадцатую и последнюю филиппику, в которой требовал сорокадневного молебствия, постановки памятника павшим в битве солдатам и передачи их родственникам сумм и привилегий, обещанных солдатам сенатской армии. Все верили, что консервативная партия одержала блестящую победу. Но битва не была решающей. Антоний, обретя благоразумие после своего поражения, отвел войско в лагерь, чтобы продолжать осаду; Вентидий двигался по Эмилиевой дороге позади Гирция и Октавиана. Последние, осмелев при виде сражающихся ветеранов, решили 21 апреля попытаться прорвать линию обороны, чтобы отправить в город обоз со съестными припасами. Антоний сперва послал для их отражения свою конницу, а потом, так как ее было недостаточно, — два легиона. Гирций воспользовался этим моментом, чтобы броситься с четвертым легионом на лагерь, который защищал пятый легион; а Децим Брут осмелился наконец выслать несколько мутинских когорт под начальством Понтия Аквилы. Тогда произошли две ужасные схватки: в лагере и в окопах. Гирций и Понтий Аквила были убиты; четвертый легион уже отступал, когда Октавиан явился ему на помощь; битва возобновилась с таким ожесточением, что сам Октавиан оказался в середине свалки и вынужден был сражаться как простой солдат. Он спас тело Гирция, но не мог или не умел сохранить лагерь и отдал приказ к отступлению. Солдаты Децима также возвратились в Мутину, и к вечеру выяснилось, что линия окопов не была прорвана. Армия Антония, однако, понесла большие потери. Антоний ночью собрал военный совет, где почти все высказались за продолжение осады. Если бы Антоний знал о смерти Гирция, он, конечно, на следующий день напал бы на армию, которой командовал теперь только Октавиан, и при помощи Вентидия, прибывшего в Фавенцию (совр. Faenza), возможно, уничтожил бы навсегда наследника Цезаря. Но во время революции участь человека висит на волоске. Антоний, не зная о том, что произошло, на следующий день боялся отступить под новой атакой раньше прихода Вентидия; он вспомнил, что сделал Цезарь под стенами Герговии, и решил отступить в Нарбонскую Галлию, к Лепиду. Ночью он послал вестников к Вентидию Бассу с приказом перейти Апеннины и присоединиться к нему в Нарбоне, отдал распоряжение снять осаду и двинулся в поход.[459]

Проскрипция Антония. — Свидание Децима Брута и Октавиана. — Отступление Антония. — Новый раздор между консерваторами в Риме. — Первые несогласия между Октавианом и консерваторами. — Ошибки консервативной партии. — Приезд Антония в Ваду и соединение его с Вентидием. — Новый переход Октавиана к народной партии. — Тактика Децима Брута. — Лепид. — Антоний и армия Лепида. — Соглашение между Лепидом и Антонием. — Октавиан домогается консульства. — Попытки восстановить цезарианскую партию. — Государственный переворот, совершенный Октавианом. — Октавиан — консул. — Уничтожение амнистии. — Примирение Антония и Октавиана. — Triumviri Reipublicae Constituendae

Известия о событиях в Мутине прибыли в Рим, кажется, 25 апреля в весьма преувеличенном виде. Сенат собрался 26-го. Под впечатлением этих известий без возражения было декретировано изгнание Антония и его сторонников,[460] и сенаторы делали самые различные предложения. В честь Децима Брута, который, казалось, более всех содействовал победе своим упорным сопротивлением, были предложены самые необычайные декреты: пятидесятидневное молебствие, триумф и даже внесение его имени в календарь в память о дне, в который пришло известие и который случайно оказался днем рождения Брута.[461] Общественное мнение находилось, таким образом, в большом заблуждении.[462] Решили оказать также почести павшим на поле битвы; кто-то потребовал предоставить мутинским солдатам награды, обещанные солдатам Октавиана.[463] Цицерон, полагавший, что не следует терять времени, предложил доверить Дециму верховное командование армией, так как Гирций умер, а Панса, раненный, остался в Бононии.[464] Естественно, что эти предложения не были одобрены всеми: внесение имени Брута в календарь было отвергнуто,[465] и, конечно, было отвергнуто предложение Цицерона по поводу Пансы.[466] Но днем узнали, что в ночь с 22 на 23 апреля Панса умер.[467] Нужно было созвать на 27-е сенат, чтобы заняться легионами и войной против Долабеллы, порученной консулам.

На этом заседании Сервилий возобновил и добился утверждения прежнего предложения Цицерона, по которому Кассию поручалось начать войну против Долабеллы с проконсульством в Сирии и высшим начальствованием над азиатскими провинциями.[468] Решили освободить Марка Брута от обязательства держаться недалеко от Италии, предоставив ему свободу идти на помощь к Кассию, если он найдет это удобным; осудили также Вентидия, о котором накануне в радости и суматохе забыли.[469] Италия была теперь в безопасности; таково было, по крайней мере, общее мнение, так как Антоний бежал с разбитыми и истощенными войсками.[470] Кажется также, что для руководства войной против Антония прибегли к полумере и поставили четыре легиона Пансы под команду Децима, более старого пропретора, чем Октавиан, но последнему все же оставили начальствование над его пятью легионами.[471] Все в Риме, впрочем, думали, что Децим Брут и Октавиан уже бросились преследовать Антония,[472]и были убеждены, что последний через несколько дней кончит подобно Катилине. Консервативная партия снова, как в первые дни после смерти Цезаря, всем казалась госпожой республики; друзья, родственники, жена побежденного были осыпаны несправедливыми упреками, угрозами. Фульвия, которой в этот момент нужно было уплатить за купленное в долг имение, не могла бы найти ни сестерция без помощи любезного Аттика, который остался верен своей привычке давать деньги всем.[473]

Никто в Риме не думал, что все эти оптимистические предложения нисколько не соответствуют действительности. Вопреки мнению всех римских жителей Децим Брут и Октавиан не пустились сообща преследовать Антония в самый день освобождения. Днем 22 апреля Децим Брут отправился в лагерь армии-освободительницы, чтобы приветствовать Гирция; там, узнав о смерти консула и уведомленный Октавианом относительно военного положения,[474] он тотчас понял, что Вентидий Басс попытается присоединиться к Антонию и, избегая столкновения с их армиями, срочно перейдет Апеннины и спустится в Лигурию. Поэтому он постарался убедить Октавиана перейти со своими легионами горы и направиться по дороге в Лигурию, в то время как сам он будет преследовать Антония и постарается оттеснить его в пустынные области Апеннин.[475] Но Октавиан осторожно пользовался своими легионами даже в то время, когда его поддерживал такой славный цезарианец, как Гирций; как же он теперь осмелится вести их вместе с одним из убийц Цезаря, чтобы окончательно уничтожить Антония и его ветеранов?[476] Дециму не удалось убедить его[477] в тот день, и он уже думал, не отправиться ли на следующий день ему одному, когда ночью получил письмо от Пансы, звавшего его в Бононию. Поэтому утром 23 апреля он отправился к Бононии. Узнав по дороге о смерти Пансы, он возвратился обратно, сделал свои последние распоряжения и 24-го начал со своими легионами преследовать Антония. Таким образом, Антоний имел в запасе два дня[478]и был преследуем только одним полководцем. В этом общественное мнение, таким образом, было обмануто, но еще более тяжелым был другой обман, приготовленный самим Антонием своим римским врагам. Антоний на деле доказал им, что он не был разбит и готов погибнуть, подобно Катилине, несмотря на то что был оставлен всеми и имел с собой только ослабленные отряды. Горечь поражения и угрожающая опасность внезапно пробудили в этом человеке, бывшем столь нерешительным в последние месяцы, силу воли, и в его воображении тотчас возник поистине цезарианский проект. Чтобы достигнуть Нарбоны, он выбрал дорогу через Лигурию и решил немедленно перейти те крутые, дикие и пустынные Апеннинские горы между Дертоной и Вадой, куда хотел оттеснить его, подобно раненому оленю, Децим Брут. Двинуть армию в пустынные горы, где можно было умереть с голоду, армию, которая если и не понесла поражения, как говорили в Риме, то, во всяком случае, очень пострадала в последних схватках, было отважным предприятием. Но человек, сражавшийся вместе с Цезарем против Верцингеторига, не поколебался выбрать эту дорогу, которая, если и была более трудной, чем дорога через малый Сан-Бернар, зато была короче ее и делала более легким и быстрым его соединение с Вентидием, которому он приказал перейти Апеннины. Двигаясь в Лигурию, он шел как раз навстречу Вентидию; он мог встретиться с ним в Ваде и укорачивал дорогу, которую его генерал должен был сделать один, т. е. самую опасную, где и солдаты, и их вождь, чувствуя себя далеко друг от друга, легче всего могли потерять мужество.

С четырьмя легионами и бывшей еще в хорошем состоянии конницей, с отрядами солдат, которых Антоний набрал, но которые не были еще ни сформированы в легионы, ни вооружены, он прошел 22 и 23 апреля 30 миль, отделявших Мутину от Пармы. Вечером 23-го он, подобно вихрю, обрушился на Парму и отдал город солдатам, опустошившим его.[479] 24 и 25 апреля он прошел 40 миль от Пармы до Плацентии (совр. Piacenza); 26-го он двинулся по Мульвиевой дороге к Дертоне (совр. Tortona), отстоящей приблизительно на 100 километров, куда прибыл, вероятно, 28-го, дал там однодневный отдых своим солдатам и предпринял 30 апреля восхождение на горы, отделявшие его от Vada Sabatia (совр. Vado). Децим, напротив, слишком рассчитывал на силы своей армии, которая частично состояла из новобранцев, была истощена осадой и не имела ни мулов, ни лошадей,[480] потому что их съели во время осады.[481]Поэтому в первые дни его движение было медленным. В это время Октавиан отправился со своей армией в Бононию, чтобы подготовить торжественное перенесение останков Гирция и Пансы.

Все это стало известно в Риме в первых числах мая, в тот момент, когда мнимая уверенность в поражении Антония повергла всех в новое замешательство. Мутинская победа — любопытное противоречие, показывающее, до чего дошло политическое разложение высших римских классов, — как раз повредила авторитету человека, которому принадлежала в этой победе главная заслуга, Цицерон понимал, что необходимо было, не теряя ни минуты, воспользоваться полным беспорядком, в котором находилась цезарианская партия, чтобы нанести ей смертельный удар, начав с уничтожения Антония. Он был полон нетерпения и досаждал сенату и сенаторам, желая помешать им уснуть в блаженной иллюзии о победе, которая была непрочна. После смерти консулов управление республикой было поручено неведомому пропретору Авлу Корнуту, другими словами — во главе республики не было никого. Во время осады Мутины опасность придала некоторую силу утомленному собранию, но теперь большинство сенаторов, согласившихся на войну скрепя сердце и желавших пребывать в обмане, что нет более поводов к беспокойству, усилиям и борьбе, не оказывало более прежнего внимания оратору филиппик и рассматривало его речи как безумную болтовню исступленного старика. Кроме того, оживали споры из-за выгод, глухое личное соперничество, мелкие личные споры. Нельзя было более принять никаких серьезных мер, потому что собрание умело всегда затягивать обсуждение и откладывать его в долгий ящик: оно одобряло только медленные средства. Цицерон не чувствовал более своей власти над сенатом, как было в прошлом месяце, и замечал, что смерть Пансы была для него самого несчастьем, ибо, несмотря на свои уловки, знаменитый консул был, по крайней мере, энергичным и благоразумным человеком.[482]

Как только в Риме узнали, что Децим один преследует Антония, появились новые трудности. Старый раздор между сторонниками Октавиана и его врагами, утихнувший во время войны, возник вновь. Многие члены сената негодовали на Октавиана, остававшегося в бездеятельности в Бононии;[483] родственники заговорщиков, беспокойные враги и завистники молодого человека, которых было так много, воспользовались этим недовольством, чтобы навредить ему. Два сенатора, Луций Эмилий Павел, брат Лепида, и Ливий Друз, предложили назначить Децима командующим легионами ветеранов, набранными Октавианом.[484] Это была политика борьбы, которая, будучи проведена с энергией и умом, могла бы отнять у Октавиана любую возможность навредить. Напротив, другие, среди которых был Цицерон, понимали, что победа не была окончательной; они советовали быть благоразумными и продолжать льстить Октавиану и пользоваться им для защиты Италии.[485] Кассий, самый умный из заговорщиков, кажется, готов был в этот момент вступить в переговоры, чтобы заключить с Октавианом соглашение.[486] Эта политика, хоть и противоречащая первой, также могла привести к благоприятному результату, если бы имелось мужество следовать ей до конца. При всеобщей апатии сенат не мог решиться ни на ту, ни на другую политику и принял среднее решение, несшее опасности обоих предложений и не имевшее никакой выгоды. Предложение Эмилия и Ливия было найдено слишком смелым, и сенат не одобрил его, боясь, что солдаты не пожелают ему повиноваться.[487] Но он не решился вступить и в переговоры с Октавианом, чтобы сделать из него союзника, а предоставил его самому себе, оставив его без приказа во главе легионов.

Сенат, однако, заблуждался, думая, что с помощью этой политики избавляется от всех забот, которые мог бы доставить ему Октавиан со своей армией. Через несколько дней в Риме были получены письма от Октавиана к сенату с просьбой дать его солдатам обещанные награды,[488] т. е. не только по 2000 сестерциев, которые сенат 4 января решил дать восставшим легионам, но и по 20 000 сестерциев, обещанных Октавианом в случае победы каждому солдату не только двух оставшихся, но и всех пяти легионов.[489] Бездеятельный вождь бесполезной армии, загнанный в маленький галльский город, не смея возмутиться против сената, который, со своей стороны, не смел давать ему приказаний,　

Октавиан находился тогда в Бононии в большом затруднении и не знал, что делать со своей армией. Он приготовил четыре легиона Пансы для отсылки их к Дециму[490] и в то же время позволил Вентидию свободно перейти через Апеннины. Он хотел своей попыткой обращения к сенату показать солдатам, что заботится об их участи. Поэтому так трудно было сенату дать как утвердительный, так и отрицательный ответ. Возобновились сколь долгие, столь же и бесполезные переговоры. Наконец, те, кто не хотел ничего предоставить солдатам, и те, кто, Напротив, хотел показаться великодушным, еще раз остановились на среднем и противоречивом решении: награду получат только два восставших легиона, как определил сенат, и притом не по двадцать, а только по десять тысяч сестерциев. Решили также сообщить этот ответ легионам непосредственно через послов, чтобы показать им, что они зависят в действительности от сената, а не от Октавиана;[491]наконец, по предложению Цицерона, не желавшего раздражать солдат, назначили комиссию из десяти членов, в том числе и его самого, для немедленной уплаты донатива и нахождения земель для раздачи четырем легионам. Два из них были, конечно, восставшие легионы; два других, которых мы не знаем, могли быть легионами ветеранов Децима Брута.[492] Может быть, в доказательство своей заботы о ветеранах сенат в этом же заседании поручил Лепиду и Планку основать в месте слияния Роны и Соны ту колонию, которая позже стала называться Лионом. Короче говоря, сенат ответил солдатам двусмысленными решениями, которые должны были внушить подозрение полководцу, и пустыми обещаниями, которые он не был в состоянии сдержать, потому что земель в Италии, подлежащих распределению, было немного, если только не хотели покупать их по очень высокой цене, а государственное казначейство было пусто, подати богатых восточных провинций секвестровались по дороге Брутом, Кассием и Долабеллой. Цицерон с ужасом думал, что для того, чтобы сдержать данные солдатам обещания, нужно будет наложить на Италию подать (tributum), или принудительный военный налог, и что придется принуждать людей к его уплате в тот момент, когда золото и серебро стали в Италии редкостью, а кредит стал очень труден; многие люди даже в зажиточном классе были вынуждены продавать за бесценок свои дома, фермы, поля, произведения искусства и долговые претензии, чтобы добыть наличные деньги.

В то время как в Риме сенат принимал эти решения, неутомимый Антоний 30 апреля перешел через горы Лигурии. В течение шести дней он шел по дороге от Aquae Statiellae (совр. Acqui) к Ваде (совр. Vado) по диким и пустынным горам, волнуясь о том, не остановился ли Вентидий, не разбит ли он, не изменил ли ему по пути. Его участь отчасти зависела от Вентидия и успеха его миссии.[493] 5 мая Антоний прибыл наконец в Vada Sabatia, но не нашел там Вентидия, который и не мог еще появиться там, так как ему нужно было пройти больше пятидесяти миль; вероятно, он уже получил известие об Антонии, заставившее его отправить вперед Луция с кавалерией[494] и несколькими когортами, а самому дожидаться в Ваде, чтобы воспрепятствовать армии Децима стать между ними, если она придет в Ваду прежде Вентидия. Теперь важным вопросом было: придет ли Вентидий раньше Децима? Последний реорганизовал насколько мог во время похода свою армию и ускорил марш. 5 мая, незадолго до прибытия Антония в Ваду, Децим был в Дертоне, где получил ложное известие, распространившееся случайно или с намерением, о соединении Вентидия с Антонием в Ваде.[495] Децим на мгновение поверил ему; он написал отчаянное письмо Цицерону, прося его немедленно прислать денег, потому что находился в очень затруднительном положении.[496]

Однако ночью он убедился, что известие ложно, и на следующий день утром приказал своей армии двинуться по направлению к Aquae Statiellae; 6, 7 и 8 мая он шел не останавливаясь и 9 мая находился от Вады на расстоянии всего 30 миль.[497] Там он наконец получил более точные сведения об Антонии. Вентидий прибыл, вероятно, 7 мая, и Антоний мог какое-то время считать себя в безопасности. Но через несколько часов он горько разочаровался: три легиона очень устали, и когда 8 мая Антоний обратился к ним с речью, объявляя свое намерение соединиться с Лепидом, мысль, что придется сделать еще более ста миль по этим диким странам, до такой степени напугала их, что они отказались, говоря, что хотят вернуться в Италию, даже если им придется там умереть. Тогда Антоний обещал отправить их на следующий день в Поллентию (совр. Pollenzo), в то время как сам намеревался идти с войсками в Нарбонскую Галлию.[498] Осведомленный обо всем этом, Децим Брут изменил свой маршрут и поспешно пошел на Поллентию, куда прибыл за час до авангарда Вентидия, оказав таким образом великую услугу Антонию.[499] Увидев, что они отрезаны от Поллентии, три легиона решили опять направиться в Галлию и последовали за Антонием на расстоянии двух дней пути.[500]

В двадцатых числах мая об этом стало известно в Риме, а Цицерон все более и более утверждался в мысли обратиться к Октавиану; но враги Антония и завистники Децима обвиняли последнего в том, что он своими действиями позволил ускользнуть беглецу.[501] Их раздражение было так сильно, что через несколько дней от Децима пришли другие письма, в которых он, подобно Цицерону, советовал проявить предусмотрительность по отношению к Октавиану и призвать в Италию Марка Брута.[502] Такое предложение было выдвинуто в Риме в эти дни с целью успокоить волнение, причиненное известиями об Антонии; равным образом поднимался вопрос о том, чтобы призвать в Италию легион, бывший в Сардинии, и ускорить прибытие африканских легионов.[503] Между тем стало известно, что Луций Антоний прибыл 8 мая в Forum Julii.[504] Волнение еще более возросло, когда в конце мая возвратились послы, побывавшие в лагере Октавиана для переговоров с солдатами. Сын Цезаря оказал им очень странный прием. Их привели в лагерь и собрали солдат, последние, однако, отказались слушать послов в отсутствие Октавиана, нужно было с этим согласиться. Октавиан пришел, и послы изложили решения сената; но корпоративный дух между товарищами по оружию был так могуществен в ту эпоху, что поднялся общий протест, и те, кому предлагали вознаграждение, негодовали сильнее тех, кто был его лишен.[505] Солдаты не удовлетворились и аграрным законом: они жаловались, что Октавиан не был избран в комиссию.[506] Это был первый намек на то, что Октавиан может стать опасной силой. Несмотря на иллюзии, которые питали многие в Риме, нельзя было долго оставаться в бездействии. Если бы было недостаточно одной силы вещей, то Октавиан вынужден был бы действовать под давлением окружающих — старых офицеров и солдат Цезаря. Хотя они и подняли оружие против Антония, все же чувствовали к консерваторам очень давнюю и сильную ненависть и боялись, что на развалинах цезарианской партии возникнет консервативная. Многие из них старались поссорить Октавиана с Цицероном; доходили до того, что рассказывали, как Цицерон говорил о намерении его убить,[507] и приглашали его действовать более решительно.[508] Ему говорили, что сделавшие его пропретором консерваторы хотят избавиться от него, так как они уже делали попытку дискредитировать его, называя ребенком. Если Антоний был почти уничтожен случившимся, то Октавиану нужно было поскорее стать во главе цезарианской партии, не имевшей более вождя. Не дал ли он сам, следуя примеру Герофила, толчка к намерению отомстить за Цезаря, которое так удачно продолжал Антоний? Октавиан, приемный сын и наследник Цезаря, не был ли самым подходящим человеком, чтобы продолжить это движение? Оба консульских места были вакантны; закономерные трудности и интриги слишком многочисленных кандидатов замедляли выборы; Октавиану нужно было выступить кандидатом на консульство, представившись народу в качестве сына Цезаря и сказав, что он готов взяться для блага народа и солдат за все проекты, выполнить которые его отцу помешал заговор. В Риме еще не видывали консула в девятнадцать лет, но времена изменились. Он, конечно, будет избран и сделается, таким образом, главой цезарианской партии.

Октавиан не был нечувствителен к этим льстивым проектам; он сохранил у себя один из легионов Пансы и занимался набором двух других, но тем не менее колебался. Он отдавал себе отчет в том, что некоторые консерваторы старались отнять у него его армию, и это его беспокояую.[509] Будет ли он в состоянии стать во главе партии Цезаря без поддержки по крайней мере кого-нибудь из наиболее могущественных правителей провинций, соседних с Италией? Он иногда спрашивал себя, нельзя ли примириться с Антонием; он хорошо обращался с пленными солдатами и отпустил на свободу некоторых из его офицеров, дав понять, что готов вступить в соглашение с Антонием.[510] Но в Риме очень немногие думали об этом; напротив, все жаловались, что молодой человек вынужден в бездействии оставаться в Бононии, и к концу мая потеряли надежду увидеть, как Децим готовит Антонию участь Катилины. План Децима — помешать соединению Антония и Вентидия — потерпел неудачу: он не посмел двинуть свои недавно набранные легионы в дикую Лигурию. Он считал, что если беглецы будут хорошо приняты Лепидом, то надо тотчас начать войну с последним, и решился идти в Галлию на соединение с Планком через Цизальпинскую Галлию и через область, называемую теперь Пьемонтом. Планк на следующий год должен был стать консулом вместе с ним; они могли, следовательно, уже смотреть друг на друга как на товарищей и действовать с общего согласия. Он немедленно написал Планку и дал в течение некоторого времени отдых в Поллентии своей армии, страдавшей от дизентерии;[511] затем ближе к 10 мая, повернув от Лигурии, двинулся к долине По. С этих пор не осталось сомнений, что Антоний может прийти к Лепиду без всяких помех.

Тогда в Риме стали с беспокойством относиться к намерениям Лепида. Поступит ли он с Антонием, как с врагом, — так называл он его в своих письмах?[512] Или он уже вступил с ним в соглашение, как утверждали злые языки?[513] Действительно, на основании поступков трудно было отгадать намерения проконсула. Когда Луций Антоний приблизился к Галлии, офицер Лепида Куллеон, охранявший границу провинции, соединился с Луцием, вместо того чтобы воспротивиться его переходу, и в то же[514] самое время Лепид писал Планку, что решил сразиться с Антонием, и просил у него конных подкреплений. Что же думает он делать? На Планка, с другой стороны, консерваторы смотрели как на верную опору: он спустился по течению Исары (совр. Is'ere) до Куларопа (совр. Гренобль), построил мост, 12 мая перевел через него армию и срочно послал вперед 4 000 всадников, как только его уведомили о прибытии Луция в Forum Julii.[515] Но в то время как все в Риме занимались Лепидом, Октавиан, понимая, что было бы опасно еще терять время, и не будучи в состоянии прийти к окончательному решению, снова начал вести двойную игру. С одной стороны, он написал Лепиду и Азинию, чтобы узнать, склонны ли они признать его вождем цезарианской партии,[516] а с другой — писал Цицерону, советуя тому домогаться консульства и взять его в товарищи: он так молод, что позволит руководить собой во всем и поможет ему спасти республику![517] Это предложение очень понравилось Цицерону, но он не чувствовал в себе уже прежнего мужества и был как бы парализован отвращением и презрением, которое консерваторы все более и более проявляли к молодому человеку, а потому не осмелился прийти к окончательному решению.

При таком всеобщем смятении никто более не знал, чего хотел. Один Антоний прямо шел к своей цели. В то время как Децим Брут, подкрепленный тремя из четырех легионов Пансы, медленно направлялся через Верцеллы и Эпоредию (совр. Ivree) к малому Сан-Бернару,[518] Антоний, прибыв 15 мая в Forum Julii (совр. Frejus),[519] смело пошел по направлению к армии Лепида, состоявшей из семи старых легионов Цезаря и находившейся в Forum Voconii на расстоянии 24 миль.[520] Приближался критический момент. Будут ли в состоянии эти легионы поднять оружие против своего прежнего генерала, который во главе их старых товарищей по оружию приходит в качестве преследуемого мстителя за смерть Цезаря просить помощи для себя и для партии; последняя требует исполнения прежних обещаний и добавляет к ним новые и притом в эпоху, когда дух солидарности в старых армиях диктатора сделался столь могущественным. Действительно, проконсул Нарбонской Галлии отчаялся в возможности сопротивляться склонности легионов к Антонию, но, будучи человеком слабым и умеренным, он хотел, чтобы к этому вынудили его солдаты, и тем самым создать другим и себе иллюзию, что он действовал против своей воли. Антоний ловко сумел воспользоваться этим тайным желанием своего товарища и, когда между 15 и 20 мая обе армии оказались на двух берегах небольшой речки Аргентей, разыграл очень странную комедию.[521] Антоний даже не отдал приказа своим солдатам разбить лагерь, как бы подставляя себя врагу, если у того хватит мужества нанести удар; Лепид, напротив, укрепился в своем лагере, как будто его противником был новый Ганнибал.[522] Когда Силан и Куллеон явились в лагерь, Лепид стал сурово укорять их в том, что они оказали Антонию помощь, но вместо наказания ограничился тем, что оставил их в покое — из жалости, как писал в сенат.[523] Он постарался завязать отношения с Планком, который, получив письма от Децима, ожидал его в Кулароне, и в то же время позволил обоим лагерям общаться друг с другом через мост, построенный из судов.[524] Он принял большое число ложных дезертиров, которые под предлогом отказа от Антония являлись интриговать в его пользу в лагере Лепида, притворявшегося, что принимает их за настоящих перебежчиков; он писал даже в сенат, что армия Антония уменьшается у него на глазах,[525] и уверял сенат, что его легионы не изменят своему долгу.[526] Вместе с тем он позволял офицерам, особенно Канидию и Руфрену,[527] призывать к мятежу и не препятствовать появлению среди солдат неизвестно кем приносимых известий от Антония, которые, тайно распространяясь, возбуждали их энтузиазм.[528]

Считая, без сомнения, что наступил удобный момент, Антоний в траурной одежде с всколоченными волосами, длинной бородой однажды отправился на берег Аргентея, в то место, где ручей был всего уже, и вступил в разговоры с солдатами Лепида, находившимися на другом берегу. Последние собрались в большую толпу, и в лагере произошло смятение, но Лепид, боясь столь явной измены, прибежал и приказал громко трубить, чтобы солдаты не могли слышать слов Антония.[529] Переходы из лагеря в лагерь и интриги возобновились; солдаты десятого легиона прилагали все усилия, чтобы привлечь к себе своих товарищей;[530] единственный офицер, искренне преданный делу консерваторов, Ювентий Латеренс[531] постоянно предупреждал Лепида об опасности мятежа и советовал ему принять то те, то другие меры.[532] Лепид притворялся, что боится, благодарил Ювентия, обещал следовать его советам, но ничего не делал. Напротив, он писал Планку, выступившему 21 мая, не разрушив моста, которым должен был воспользоваться Децим, не идти к нему на помощь;[533] он также позволял солдатам безнаказанно устраивать демонстрации в пользу Антония даже в своем присутствии.[534] Наконец, утром 29 мая[535] Антоний с небольшим отрядом солдат перешел вброд ручей; тотчас же в лагере Лепида солдаты разбили палисады, вышли навстречу Антонию и с криками отнесли его к палатке Лепида; последний, находившийся еще в постели, не теряя времени, оделся и вышел, чтобы обнять Антония.[536]Между тем среди общего смятения Латеренс убил себя на глазах солдат.[537] На следующий день Лепид написал сенату очень краткое письмо, которое можно было бы принять за насмешку: он говорил, что сострадание взяло верх над солдатами и им самим, и выразил надежду, что ни ему, ни легионам нельзя вменить в преступление акт милосердия.[538]

Это происшествие стало известно в Риме где-то 8 июня. Негодование и страх были огромны. Обезумевший сенат разом принял большое количество решений, которых требовали уже давно. Марк Брут и Кассий были призваны в Италию со своими войсками, были отправлены гонцы к африканским легионам, чтобы ускорить их прибытие; Секст Помпей был поставлен во главе флота с титулом praefectus classis et orae maritimae и с полномочиями, которые имел его отец в войне с пиратами;[539] установили tributum, или принудительный налог для войны; наконец, поручили Октавиану командование легионами в войне против Антония.[540] Но в отношении проскрипции Лепида возникло новое затруднение. Цицерон, всегда склонный к энергичным решениям, тотчас потребовал этого; Лепид, однако, имел в Риме слишком много родственников и друзей, и его теща, могущественная Сервилия, приложила для его спасения все свои усилия.[541] Наконец, добились отсрочки решения и потеряли таким образом эффект быстрого реагирования, самый значимый во время революций. Скоро пришли лучшие известия: Планк, узнав, что произошло на берегах Аргентея, возвратился назад;[542] Децим через Верцеллы и Эпоредию поднялся в долину Дурии (совр. Dora Baltea), где коварные салассы, угрожая преградить путь, заставили его уплатить по драхме за солдата.[543] Перейдя через малый Сен-Бернар, ему удалось в первой половине июня соединиться в Кулароне с Планком.

Но тогда разразился неожиданный скандал. Октавиан в этот критический момент совершил очень грубую ошибку: он снова обратился к соглашению с консерваторами и, думая, что в этот ужасный момент ему удастся получить от сената позволение выставить свою кандидатуру в консулы, вновь обратился к Цицерону, прося его внести это предложение.[544] Цицерон согласился, соблазнившись мыслью опять сделаться консулом. На этот раз новый честолюбивый план Октавиана был так дурно принят и консерваторами, и всей беспристрастной публикой, что ни один магистрат не осмелился выступить в его защиту. Цицерон должен был оставить свою идею и постараться разуверить Октавиана в его замысле.[545] Умы, уже настроенные против молодого человека, еще более раздражились: дошло до того, что утверждали, что Октавиан приказал убить Гирция в битве и отравить раненого Пансу, чтобы иметь больше шансов для достижения консульской власти.[546] Но после того как рассеялось впечатление от этого скандала, всех одолела обычная нерешительность, и к концу июня никто уже более ничего не делал. Планк и Децим ждали Октавиана; последний, поняв, что в данный момент нельзя надеяться на консульство, писал, что немедленно отправится в путь, но с места не трогался.[547] Антоний с помощью Лепида реорганизовывал свои легионы и оставался в Нарбонской Галлии. В Риме воображали, что Брут и Кассий придут со дня на день, но Кассий был далеко и готовился сразиться с Долабеллой. Что касается Брута, то, страдая желудком, он впал в полное физическое и моральное расслабление;[548] он позволил руководить собой хитрому Гаю Антонию, вместо того чтобы применить к нему изданный 26 апреля декрет о проскрипции сторонников его брата; следуя коварным советам Гая, Брут выразил неудовольствие благосклонностью и любезным отношением Цицерона к Октавиану.[549] Он продолжал утверждать, что лучше вступить в соглашение с Антонием, много также занимался проскрипцией, угрожавшей Лепиду, и писал своим друзьям в Риме, поручая им свою сестру и племянников, которые могли быть разорены этой проскрипцией.[550] Наконец, вместо приготовлений к переправе через море и возвращению в Италию он думал организовать экспедицию против бессов. Таким образом,　

Цицерон был вынужден бороться против самых дорогих из своих друзей, в том числе и против Брута. 30 июня Лепид был наконец объявлен общественным врагом, но между угрозой и реальностью снова появилась отсрочка: хотели дать солдатам время получить прощение и назначили 1 сентября сроком, к которому они должны были покинуть проконсула.[551]

Обстоятельства, однако, дошли до той точки, после которой события должны были сильно двинуться вперед, несмотря на страхи, колебания, нерешительность и все усилия, предпринимаемые для предотвращения кризиса. Антоний и Лепид не без оснований продолжали свое пребывание в Нарбонской Галлии. Заговорщики и консерваторы, несмотря на страх, добычей которого они были, отвоевали почти всю империю, господство над которой Антоний, казалось, похитил у них в предшествующих июле и августе. В Европе у них было десять легионов Децима, на которого они могли вполне положиться, пять легионов Планка и три легиона Азиния, которые, по-видимому, должны были остаться им верны. Кроме того, они завоевали Восток, где Брут набрал новых солдат, доведя число своих легионов до семи, и где Кассий со своими десятью легионами должен был скоро победить Долабеллу. Сверх того, Секст Помпей в Массалии собирал корабли из всех портов Средиземного моря; он покупал и вербовал матросов в Африке и готовил флот. Могли ли те, кто располагал всего четырнадцатью легионами, идти против столь могущественного врага? Необходимо было восстановить большую цезарианскую армию на западе и, сманив на свою сторону большее число генералов в Европе, соединиться с ними, а в случае их отказа — переманить к себе их легионы. Следовательно, нельзя было более выказывать враждебное отношение к Октавиану. К счастью, Лепид[552] мог сделаться честным маклером этого великого политического рынка и примирить обоих соперников. Из всех троих он был самым старшим; кроме того, он был близким другом Цезаря и оставался в стороне от ссоры. Были сделаны шаги в сторону Планка и Азиния — также друзей Цезаря; в их армии были посланы лица, которые бы вносили сомнения, подозрения, распространяли обещания и старались увлечь солдат с помощью генералов, а генералов — с помощью солдат; Лепид в это же время, в первых числах июля, сделал шаги для примирения с Октавианом.

Момент был благоприятным. Октавиан только что потерпел неудачу в своих надеждах на консульство и, узнав, что не может более рассчитывать ни на консерваторов, ни на сенат, снова вспомнил о том, что был сыном Цезаря и что готовился явиться соперником Антония в качестве деятельного защитника цезарианского дела. Впрочем, его солдаты, мало-помалу охваченные цезарианским безумием, постоянно устраивали демонстрации, в которых объявляли, что никогда не будут сражаться против солдат Цезаря.[553] Если бы Октавиан хоть немного сомневался, то солдаты быстро заставили бы его исчезнуть. Поэтому он принял предложения Лепида; держал перед своими солдатами пламенные речи, восхвалявшие его отца, и говорил, что, будучи избран консулом, заставит дать им обещанные вознаграждения. Таким способом он побудил войско послать в Рим депутатов из центурионов и солдат просить, чтобы Октавиан был избран консулом и чтобы проскрипция Антония была отменена.[554]Посольство прибыло в Рим около 15 июля,[555] в тот момент, когда консерваторы начали беспокоиться, не имея известий по поводу возвращения Брута в Италию, когда все более и более подозрительное поведение Октавиана совершенно дискредитировало Цицерона и когда узнали, что повсюду в Италии tributum[556] возбудил в богатых классах сильное недовольство. Депутаты, таким образом, дошли до Рима, не встретив на своем пути никаких препятствий, и центурионы могли проникнуть в курию, где сенат, полный страха и недоверия, собрался, чтобы выслушать их. Но их дерзость была такова, что придала энергии и мужества даже этому малодушному сенату, который в гневе, наконец, отослал их обратно.[557] Октавиан узнал об этом отказе в двадцатых числах июля и, ободренный все более и более вероятным соглашением с Антонием и Лепидом, решился на крайне смелые поступки. Когда солдаты собрались вокруг него, предлагая ему знаки консульского достоинства, он принял их, делая вид, что принужден к этому, и двинулся в путь со своими восемью легионами.

Если первые происки Лепида и Антония толкнули Октавиана принять снова вид цезарианца и демагога, то новое положение,　занятое Октавианом, столь ясное и смелое, равным образом побудило Антония и Лепида приложить все усилия, чтобы привлечь к себе армии Планка и Азиния и возмутить армию Децима. Они не хотели позволить своему старому сопернику, внезапно сделавшемуся их другом, превзойти себя. Во всех армиях удвоились интриги и скрытая деятельность агентов народной партии; цезарианский фанатизм разгорался; верность легионов, нарушенная в своем основании, заколебалась. Нужен был только повод, чтобы толкнуть события вниз по роковому склону, и этот толчок должен был дать Октавиан, начав экспедицию на Рим. Если бы ему удалось захватить город и заставить избрать себя консулом, то цезарианский фанатизм вспыхнул бы с огромной силой во всех армиях. Поэтому в Риме с приближением армии возникла большая паника. Женщин и детей отправляли на соседние виллы, запирали дома;[558] сенат, чтобы остановить легионы, послал к ним делегатов с обещанными деньгами. 25 июля Каска, Лабеон, Скаптий и Цицерон (последний — в отчаянии от мысли, что был первым виновником могущества Октавиана)[559] собрались для обсуждения положения в доме Сервилии, бывшей Ниобой последней революции Рима и символизировавшей вместе со своей семьей трагическое падение римской аристократии. Ее зять в это время стоял во главе, а сын — в рядах цезарианской армии, желавшей мстить за ее близкого друга; другой сын и зять стояли во главе партии заговора. На этом собрании решили снова призвать из Италии Брута.[560] Октавиан, однако, сумел убедить делегатов возвратиться назад, уверив их, что по дороге расположены многочисленные сикарии.[561] Большинство из членов сената охватил тогда такой ужас, что они обратились против помпеянцев и в страхе уступили по всем пунктам. Было решено, что надо дать по двадцать тысяч сестерциев не только марсову и четвертому, но и всем легионам, что Октавиан будет участвовать в комиссии по наделу земель и что он может добиваться консульства, не будучи в Риме. Немедленно были отправлены послы сообщить все это молодому полководцу.[562]

Но едва послы отправились, как узнали о прибытии африканских легионов в Остию; легион из Сардинии, без сомнения, прибыл в Рим заранее. Помпеянцы, родственники заговорщиков и Цицерон снова получили большое влияние на трусливое большинство и, снова испугав его, заставили уничтожить принятые решения. Было приказано набирать солдат; укрепляли город, пустились даже на поиски матери и сестры Октавиана, чтобы иметь их в качестве заложников.[563] Поэтому едва первые делегаты сената прибыли в армию, как к ним присоединились новые, которые опровергли все сказанное и еще сильнее разозлили солдат.[564] Тогда Октавиан послал в Рим эмиссаров, смешивавшихся с народом в тавернах, на форуме, на узких улицах народных кварталов с целью успокоить массы относительно своих намерений, дать щедрые обещания африканским легионам, бывшим прежде легионами Цезаря, и толкнуть их к мятежу. С его прибытием к стенам Рима, когда африканские и сардинский легионы уже высказались за него,[565] согласие сделалось общим. Город сдался, вожди консервативной партии бежали, и на следующий день сын Цезаря мог вступить с эскортом в Рим. Он обнял на форуме свою мать и сестру, которых спрятали весталки, принес жертву Юпитеру Капитолийскому, принял многих сенаторов и Цицерона, которого, по-видимому, встретил довольно холодно; потом он вернулся из города в свою армию, в то время как сенат готовился к выборам консулов. 19 августа после быстро выполненных формальностей Октавиан и Квинт Педий были избраны консулами.[566]

Тогда произошло то, чего консерваторы боялись уже целый год. Заставив куриатные комиции утвердить свое усыновление, уплатив государственными деньгами солдатам часть донатива и народу — часть завещанных Цезарем денег, Октавиан совершил то, что Антоний осмелился сделать лишь наполовину: он заставил Квинта Педия предложить, а комиции — утвердить закон, предававший всех виновников смерти Цезаря и всех их соучастников особому трибуналу для присуждения к interdictio aqua et igni и конфискации имущества.[567] По велению капризной судьбы еще раз одна партия вознеслась, чтобы унизить другую: амнистия 17 марта 44 года, политический chef-d’oeuvre Цицерона, была уничтожена; Герофил, неизвестный ветеринар Великой Греции, первым поднявший простой народ на месть за убитого диктатора, одержал полную победу. В несколько дней друзья Октавиана, привлеченные тем, что к обвинителю должно было перейти имущество обвиненного, набросились на заговорщиков как на добычу, и каждый из них взял на себя обвинение того или другого лица. Они все скоро были объявлены виновниками вследствие неявки в суд. Не было сделано исключения ни для Каски, бывшего трибуном, ни для Брута, сражавшегося тоща против бессов, ни для Кассия, обвинителем которого был Агриппа, ни для Децима, который, соединившись с Планком, ожидал помощи от Октавиана, чтобы поразить Антония, ни для Секста Помпея, который никак не участвовал в убийстве Цезаря, но который (что было еще более тяжким преступлением) получил те же чрезвычайные полномочия, что и его отец в войне с пиратами.[568] Цезарианская партия с Октавианом во главе армии из одиннадцати легионов и с четырнадцатью легионами Лепида и Антония в Нарбонской Галлии стала господствующей в Риме и Италии.

Результаты этого успеха не заставили долго ждать. Солдаты　Азиния Поллиона уже колебались, сам он лично был расположен к Октавиану из признательности к Цезарю; впрочем, один в глубине Испании с тремя легионами, он был совершенно бессилен и кончил тем, что в сентябре разделил свои легионы между Антонием и Лепидом, дав первому два легиона, а второму — один.[569] Оставались две армии: Брута и Планка. Но Планк, который из страха потерять консульство на будущий год до сих пор оставался верен сенату, не мог не покинуть Децима Брута после его осуждения, если не хотел поссориться разом с Антонием, Лепидом, Октавианом и Азинием.[570] Децим и он имели только пятнадцать легионов, тогда как все прочие имели двадцать восемь; мог ли он продолжать борьбу при столь неравных условиях? Поэтому Планк последовал примеру Азиния. Из его пяти легионов три были взяты Антонием и два — Лепидом.[571] Децим, покинутый Планком и осужденный, сделал попытку пройти сухим путем со своей армией в Македонию на соединение с Брутом, но обещания, принесшие уже успех в стольких армиях, пример своеобразного цезарианского безумия, охватившего войска, увлек вместе с другими и легионы Децима, напуганные предстоящим длинннным и трудным походом. По дороге солдаты, один за другим, маленькими группами, по когортам, стали покидать Децима и переходить к Антонию и Октавиану.　

Армия кончила тем, что разбежалась; четыре старых легиона, самых лучших, двинулись на соединение с Антонием и Лепидом, шесть других — с Октавианом. Покинутый Децим, блуждавший с эскортом в несколько человек, был захвачен в Альпах вождем варваров и по приказу Антония, которому Децим, однако, спас жизнь во время заговора, осужден на смерть.[572] Таким образом, консервативная партия потеряла на Западе свою последнюю армию и последнего генерала; были окончательно потеряны Италия и европейские провинции; положение могло быть изменено только в том случае, если бы между вождями новой цезарианской революции возник раздор.

Но и эта надежда, которую питал кое-кто, скоро утихла. Вещь более сильная, чем воля или личные капризы, — армии Брута и Кассия — заставляла этих вождей хранить согласие. Кассий, победивший в июне в Лаодикее Долабеллу, который был убит, взял два его легиона и присоединил их к своим двенадцати. Брут и Кассий со своими девятнадцатью легионами теперь господствовали на Востоке, т. е. в самой богатой части империи. В течение всего сентября Лепид, Антоний и Октавиан обменивались письмами, и мало-помалу проект соглашения между ними прояснился в своих главных чертах. Они условились на время восстановить диктатуру Цезаря, которую должны были разделить между собой, заставив назначить себя triumviri reipublicae constituendae со всеми полномочиями, бывшими в руках Цезаря в последние годы. Но, несмотря на то что соглашение в общих чертах было легким, им прежде всего нужно было взаимно успокоить друг друга, дав залог мира; кроме того, имелось большое число второстепенных, но важных вопросов, требовавших разрешения, и для этого были необходимы личные встречи. Сделать это было очень трудно, ибо Октавиан и Антоний не доверяли друг другу. Где и как могли встретиться оба соперника? Сближение, однако, началось. Октавиан выступил из Рима со своими одиннадцатью легионами, говоря, что идет сражаться с Антонием и Лепидом по приказу сената.[573] Лепид и Антоний, оставив в Трансальпийской Галлии Вария Котилу с пятью легионами, с семнадцатью легионами и десятью тысячами всадников спустились в Италию.[574] В то время как они двинулись вперед, Октавиан внес через Квинта Педия и заставил сенат утвердить закон, по которому уничтожалась проскрипция Антония и Лепида.[575] Это давало им значительную гарантию. Однако все же было трудно устроить встречу, при которой не оставалось бы места ни для подозрений, ни для страха. Наконец, было условлено, что встреча произойдет недалеко от Эмилиевой дороги и Бононии, на небольшом острове при слиянии Рена и Лавиния, который в эту эпоху несомненно впадал не в современный Samoggia, а в Рен. Этот небольшой остров с берегами был связан двумя мостами.[576]Все три вождя могли отправиться на остров, оставив своих солдат по ту сторону мостов, и вступить в переговоры на глазах легионов без всякого насилия или неожиданности. К концу октября обе армии стояли друг против друга на противоположных берегах реки; они расположились лагерями на известном расстоянии, на острове (или полуострове) поставили палатку, и однажды утром Октавиан с одной, Лепид и Антоний — с другой стороны приблизились с эскортом к двум мостам, ведшим на этот миниатюрный континент. Лепид вошел туда первым и в полном одиночестве, осмотрел, нет ли чего-нибудь подозрительного, а потом сделал знак Октавиану и Антонию. Они приблизились, поздоровались, тщательно обыскали друг друга, чтобы удостовериться, что у них нет оружия, потом вслед за Лепидом вошли в палатку.[577]

Триумвират. — Соглашение в Бононии. — Судьба Лепида. — Lex Titia. — Проскрипции. — Конфискация имущества богачей. — Смерть Цицерона. — Истинная историческая заслуга Цицерона. — Новые конфискации и новые налоги. — Divus Julius. — 　Страх Октавиана и его жестокость. — Брут и Кассий на Востоке. — Восток против Запада. — Начало войны. — Равнина при Филиппах. — Беспорядочное положение обеих армий. — Первая битва при Филиппах. — Смерть Кассия. — Вторая битва при Филиппах. — Самоубийство Брута.

Что говорилось под этой палаткой триумвирами в течение двух триумвират или трех дней,[578] которые они там провели, современникам не было известно; естественно, что и мы знаем не более. Точные сведения могли бы быть даны только самими участниками, а каждый из них имел впоследствии слишком много оснований возлагать ответственность за принятые решения на двух других. Следовательно, приходится ограничиться результатами встречи, а они хорошо известны. Положение дел трем полководцам казалось ужасным, и оно было таково в действительности. Они должны были, по выражению древних, разрешить «Архимедову задачу», или, как сказали бы мы теперь, квадратуру круга. После lex Pedia и восстаний стольких легионов война с Брутом и Кассием, т. е. с последней армией консервативной партии, становилась неизбежной. Они не могли распустить поэтому ни одного из возглавляемых ими сорока трех легионов и были вынуждены сдержать чрезвычайные обещания, данные в разгаре борьбы этим 200 000 человек; кроме того, они должны были содержать 30 или 40 000 человек вспомогательных войск и кавалерии, следовавших за их армией; это, по их расчету, соответствовало расходу более чем в 800 миллионов сестерциев приблизительно 200 миллионов франков.[579] А у триумвиров совершенно не было денег. Ограбленное Октавианом в августе для расплаты с солдатами и народом государственная казна была пуста. Самые богатые провинции Востока, преимущественно Азия, были во власти врага; бедные европейские провинции не были в состоянии уплатить такие издержки; нельзя было рассчитывать на Италию, которая уже более столетия потеряла привычку платить налоги и которая оказалась столь непокорной при выплате установленного сенатом военного налога. В общем, эта великая революция среди военного командования европейскими провинциями удалась только благодаря обещаниям, на которые были так щедры три вождя и которые они не могли сдержать, используя обыкновенные средства. Опасаясь быть покинутыми своими солдатами, если у них не хватит денег, побуждаемые отчасти страхом — чувством, которое заставляет очень легко выполнять самые безрассудные поступки, отчасти той роковой необходимостью, которая так часто принуждает вождей революций идти вперед, ибо они не могут более отступать, они пришли к ужасным решениям, еще несколько месяцев назад, несомненно, испугавшим бы их самих. Они решили захватить втроем абсолютную власть и разделить ее между собой. Став верховными властителями, они должны были конфисковать имущество богатых классов и употребить его на уплату долгов солдатам; притом они должны были поспешить с войной на Востоке против Брута и Кассия, если последние, что было маловероятно, не совершат ошибку, напав на них в Италии, чтобы быстро выйти из своего опасного положения.

Все эти решения были тесно связаны друг с другом: без диктаторской власти нельзя было произвести столь крупных конфискаций, а без этих конфискаций нельзя было вести войну. Октавиан должен был сложить с себя консульство, все трое принимали титул не диктаторов,[580] a triumviri reipublicae constituendae. Они получали на пять лет, не считая уже начавшегося года, т. е. до 1 января 37 года,[581] власть, подобную власти Суллы и Цезаря, позволявшую издавать законы,[582] отправлять уголовную юрисдикцию без всяких ограничений, без апелляций и формального судопроизводства,[583] иметь верховную власть консулов над государством,[584]право устанавливать налоги, объявлять наборы, назначать сенаторов и магистратов в Риме и других городах, а также правителей в провинциях,[585] экспроприировать и распределять земли, основывать колонии[586] и чеканить монету со своим изображением.[587] Они распределяли между собой провинции, но управлять Римом и Италией должны были все трое сообща. Октавиан, имевший менее многочисленную армию и благодаря своему возрасту — более слабый авторитет, получил худшую часть[588]: Африку, Нумидию и острова;

Антоний получил обе Галлии, Лепид — Нарбонскую Галлию и обе Испании.[589] Последний, будучи зятем Брута и Кассия, не мог принять участие в войне с двумя заговорщиками; Антоний и Октавиан приняли поэтому командование сорока легионами из сорока трех, которыми они располагали, так что каждому досталось по двадцати, в то время как Лепид с тремя легионами остался наблюдать за Италией. Потом составили список из сотни сенаторов и приблизительно двух тысяч всадников, выбрав наиболее богатых; прибавили туда некоторое число своих политических противников, чтобы отобрать у консервативной партии немногих энергичных и способных людей, еще оставшихся в Италии, и осудили тех и других на смерть и на конфискацию имуществ.[590] Кажется, это было предметом многочисленных переговоров, потому что каждый хотел спасти своих друзей и родных. Но Антоний был слишком полон ненависти и гнева, а Лепид и Октавиан — слишком робки. Они закончили тем, что составили список, в который поместили, по словам одних, двенадцать, а по словам других— семнадцать[591]жертв, которые должны были пасть первыми и смерть которых была абсолютно решена. В числе их был Цицерон, которым Октавиан пожертвовал Антонию. Они даже отдали Квинту Педию приказ немедленно казнить этих людей, раньше чем закон о триумвирате дал им право осуждать на смерть граждан Они также решили торжественно обещать, что по окончании войны дадут ничего еще не получившим ветеранам Цезаря обещанные диктатором земли, но маловероятно, чтобы они в этот; момент останавливались на деталях раздачи земель, которая реализовалась впоследствии. Они назначили, наконец, из числа своих друзей магистратов на следующий год Вентидий Басс должен был заместить в консульстве на последние месяцы года Октавиана, намеревавшегося уйти в отставку,[592] Планк и Лепид должны были стать консулами на следующий год. Равным образом было условлено, кажется, по просьбе солдат, что Октавиан женится на дочери Клодия и Фульвии.[593]

Таким образом, военный деспотизм, который два года тому назад применялся человеком большого ума, был восстановлен и разделен между тремя лицами, из которых замечательным, несмотря на свои недостатки, был один Антоний. Октавиану было всего двадцать лет, а Лепид слыл умеренным и невыдающимся человеком, обязанным своим положением капризу судьбы. Чтобы примирить Антония с Октавианом и восстановить единство цезарианской партии, нужен был посредник: Лепид один мог взяться выполнить эту миссию и получил за это свою часть в триумвирате. Должно, однако, заметить, что три заговорщика не осмелились принять титулы диктаторов: они назвали себя реорганизаторами государства и приняли власть только на пять лет, желая подчеркнуть, что их деспотизм будет лишь случайным эпизодом в долгой конституционной истории Рима. Следовательно, они не смели открыто нанести удар республиканскому суеверию и привязанности к конституции, усилившейся в высших классах после смерти диктатора. И ради этого даже в тот самый момент, когда разрушилась республика, они оказывали платоническое почтение республиканским принципам, соблюдая недавний закон Антония, уничтоживший диктатуру. Но у общества не было времени удивляться этим тонкостям. Сперва насмехались над назначением консулом Вентидия Басса, начавшего свою карьеру погонщиком мулов, ибо никогда еще человек столь низкого происхождения не достигал консульства, а когда некоторое время спустя Вентидий поставил в храме статую Диоскурам, один остряк написал на него ядовитую пародию знаменитого стихотворения Катулла:

Но насмешки утихли, когда около 15 ноября, несколько дней спустя после получения известия об установлении триумвирата, Квинт Педий, первым испугавшийся столь жестокого приказа, должен был послать сиккриев, чтобы убить двенадцать осужденных, четверо из которых были срочно найдены и казнены. Ужас охватил Рим при этом первом раскате грома, которого боялись. Педий был вынужден выйти из дома и всю ночь ходить по городу, успокаивая население; на следующий день, не зная, что делать, он по собственному почину опубликовал эдикт, в котором утверждал, что осуждены только двенадцать граждан. Но как бы для того, чтобы увеличить смятение, он на другой же день внезапно умер.[595] Тогда гроза разразилась. 24, 25 и 26 ноября в Рим прибыли один за другим Октавиан, Антоний и Лепид; каждый имел по одному легиону и преторианской когорте. На следующий же день, 27 ноября, они заставили утвердить, по предложению Л. Тития, без предварительного обнародования lex Titia, устанавливающий триумвират до 31 декабря 38 года.[596] Они назначили прежнего офицера Цезаря Гая Каррину консулом вместо Педия. Потом они опубликовали список осужденных, обещая щедрые награды всем свободным или рабам, кто донесет или убьет их, угрожая смертью и конфискацией всякому, кто скроет их или поможет бежать, даже если это будет их близкий родственник, и разрывая, таким образом, одним ударом все связи дружбы, уважения и любви, существовавшие между господином и слугой, патроном и клиентом, другом и недругом, мужем и женой, отцом и детьми. Хаос, вызванный этим, был ужасен. Привычки, укоренившиеся благодаря воспитанию, были внезапно уничтожены, так же как бессознательное лицемерие или выученное притворство; каждый отдался своим инстинктам. Подобно тому как темной ночью молния, внезапно озаряющая небо ярким светом, освещает с необычайной ясностью стволы и ветви больших деревьев, точно так же при этом грозном ударе более ясно проявились новые пороки и новые доблести, выросшие на крепком дереве старой римской жизни, измененной богатством, могуществом и интеллектуальной культурой.[597] У одних эгоизм, нервная слабость и та пылкая жажда жизни, которую порождает цивилизация, умножая одновременно интеллектуальные и чувственные удовольствия, внезапно проявились в беспримерной жестокости и трусости. Все видели, как сенаторы, с гордостью носившие консульскую одежду и по-царски управлявшие огромными провинциями, переодевались отходниками и рабами, обнимали колени своих слуг, умоляя не изменять им, прятались под пол, в сточные трубы, в пустые могилы. Одни забывались в этом смятении и, вздыхая и жалуясь, позволяли захватить себя. Другие бежали навстречу своим палачам, чтобы скорее избавиться от ожидания смерти, более мучительного, чем сама смерть. Были служители, собственноручно убивавшие своих господ, жены, которые добивались внесения в роковой список ненавистных им мужей или которые, уверяя, что желают их спасения, сами предавали их палачам.　

Были сыновья, указывавшие места, куда скрылись их отцы. Молодые люди в эти ужасные моменты доказали присущую им отвратительную трусость.[598] Поколение, родившееся, подобно Октавиану, в 60-х годах, испытывало более сильный страх перед смертью и бедностью и выказывало себя более подлым и слабым, чем поколение современников Цезаря.

Другие, напротив, чувствовали, что перед опасностью в них вновь пробуждаются остатки старой римской храбрости: они забаррикадировались в своих домах, вооружали своих рабов и убивали своих врагов раньше, чем могли быть убитыми сами. Один старый самнит, участвовавший некогда в союзнической войне и теперь осужденный в возрасте восьмидесяти лет из-за своего богатства, приказал своим рабам выбросить прохожим на улицу золото, серебро и все драгоценности, какие у него были, чтобы затем отнять их у своих палачей; потом он поджег свой дом и бросился в пламя. В других случаях, напротив, было видно, как освещается добротой, великодушием, самоотверженностью все прекрасные человеческие качества, которые в условиях цивилизации становятся еще более крепкими, давая избранным умам более живое осознание своих обязанностей. Таким образом, можно было увидеть, что ранее презираемые слуги, неопытные дети, робкие женщины состязались в хитрости с палачами, скрывая своих господ, отцов, мужей, рисковали своими головами, подготавливая их бегство, добивались от триумвиров их прощения, а иногда даже приносили себя в жертву. Один верный слуга даже переоделся в платье своего господина, чтобы быть убитым вместо него палачами. Большинство осужденных пыталось бежать и пробраться к морю, чтобы найти там какой-нибудь корабль, который отвез бы их на Восток или к Сексту Помпею, прибывшему с флотом в Сицилию с намерением убедить ее правителя признать верховное береговое командование, предоставленное ему сенатом,[599] и старавшемуся прийти на помощь осужденным, публикуя во всех городах Италии эдикты, в которых обещал спасшему осужденного вознаграждение вдвое большее обещанного за его смерть. Он послал вдоль берегов Италии многочисленные суда, чтобы собирать беглецов или указывать путь их лодкам, руководимым неопытными кормчими.[600] Несмотря на его помощь, большое число проскрибированных было захвачено по дороге. Ежедневно из разных мест Италии являлись солдаты, принося в мешках отрезанные головы знатных сенаторов или богатых финансистов, осужденных на смерть; эти головы они выставляли на форуме в качестве жутких трофеев страшной гражданской войны. Те, кому удалось бежать и кто после приключений нашел временное убежище на Востоке или в Сицилии, знали, что их земли были конфискованы, их дома захвачены узурпаторами и ограблены, их семьи разбросаны и что им можно вернуться в Италию только после новой гражданской войны.

Крупные землевладельцы и высшая плутократия были почти уничтожены; имущества богатых классов Италии, составлявшие знаний чительную часть добычи, захваченной Римом во всем мире, достались власти победоносной народной революции. Оставили только вдовам осужденных их приданое, их сыновьям — десятую часть, дочерям — двадцатую часть богатства.[601] В Риме и в Италии триумвиры собрали огромную добычу — все золото и серебро, найденное в домах богатых всадников; другие ценные предметы: утварь, статуи, вазы, мебель, ковры, украшения, элегантные жилища, а также рабов, большое число доходных домов и дворцов Рима, наиболее прекрасные виллы Лация и Кампании, бесконечное число поместий, разбросанных по всей Италии и обрабатываемых колонистами, большие домены Южной Италии и Сицилии, принадлежавшие большей частью богатым римским всадникам, обширные земли в Цизальпинской Галлии и вне Италии, преимущественно в Африке, которыми владели сенаторы и всадники, вьючный скот и орудия, быки, повозки, лошади, рабы, опытные в разных искусствах и ремеслах; наконец, долговые обязательства, которые имели многие из этих всадников на третьих лиц. Все это было конфисковано. Все эти ценности должны были постепенно быть пущены в продажу. Но триумвиры прежде всего воспользовались ими для себя, и все трое пожелали за несколько дней создать себе значительные состояния, удаляя с аукционов конкурентов и покупая почти за бесценок все понравившиеся имения.[602] Затем должна была начаться серьезная продажа. Но примеру триумвиров последовали наиболее влиятельные офицеры, как, например, Руфрен и Канидий, рисковавшие своей жизнью, чтобы склонить легионы к мятежу. Подобно своим вождям, они также посылали на аукционы солдат, чтобы устранить чужих покупателей, и если какой-нибудь безумец упорствовал в своем желании купить что-либо, то они тотчас поднимали цену, вынуждая его покупать на разорительных условиях.[603] Не желая раздражать солдат, триумвиры должны были допускать это,[604] и скоро среди веселых и наглых солдат, пришедших из всех концов Италии, из маленьких цветущих городов Цизальпинской Галлии, из гор Апулии и Лукании, из находившихся в упадке городов Южной Италии, глашатаи объявили по всем римским кварталам и многим италийским городам о продаже с молотка всей добычи аристократов и финансистов, которые с помощью оружия разграбили домены республики. Люди, ограбившие мир, в свою очередь были ограблены сами; и в то время как прежний погонщик мулов отправлял консульство и демонстрировал перед взорами всех политическую победу бедных классов над богатыми, огромные состояния, сколоченные последними в стенах Рима на развалинах разрушенных цивилизаций, были добычей орды, опьяневшей от грабежа.

Однако у семейств римской аристократии между собой было столько дружественных и родственных связей, что многие из них имели возможность даже среди всех этих разбойников найти тайных покровителей, которые для наивной публики должны были казаться их жестокими врагами. Таким образом Кален спас Варрена,[605] а Октавия, сестра Октавиана и жена Марцелла, нежная, прекрасная и умная матрона, заступилась перед своим братом за многих осужденных. Аттика, верного друга всех, не тронули: сам Антоний, признательный ему за поддержку, оказанную жене и друзьям в трудные часы, воспротивился его проскрипции.[606] Но ни Веррес, ни Цицерон не могли спастись; таким образом, через двадцать семь лет и обвинитель, и обвиняемый оказались на краю одной и той же бездны. Веррес был осужден по причине своего богатства, несмотря на старость и на то, что уже столько лет стоял в стороне от общественных дел, спокойно пожиная плоды своих прежних грабежей.[607] Что же касается Цицерона, то, несмотря на свое славное имя, он сделался жертвой ненависти Антония, его брата и племянника. Если бы сын Цицерона не был тоща в Греции, то все его семейство было бы уничтожено одним ударом. Он умирал, окончив, по крайней мере, свой труд и приобретя право войти, подобно Цезарю, в историю этой великой римской эпохи как самая крупная фигура. Современные историки находятся в выгодном положении, когда стараются показать нам слабости, непостоянство и противоречия Цицерона, но они забывают, что то же самое можно сказать и о многих его современниках, даже о самом Цезаре, и что это легче сделать с Цицероном лишь потому, что он сам рассказывает нам об этом. Можно, однако, увидеть в Цицероне и в его исторической роли нечто другое. В римском обществе, где в течение столетий лишь знатное происхождение, богатство или военные таланты открывали дорогу к политической власти, Цицерон первый, несмотря на то что не был ни знатным, ни богатым, ни военным, вступил в правящий класс, занимал высшие должности и управлял республикой вместе со знатными, миллионерами и полководцами лишь потому, что был удивительным литератором и оратором, умевшим очень ясно объяснить широкой публике сложные и глубокие идеи греческой философии. В римской истории, а следовательно, и в истории европейской цивилизации, началом которой был Рим, Цицерон был первым государственным человеком, принадлежавшим к интеллигентному классу, и, следовательно, — главой династии, если угодно, подкупной, порочной и злонамеренной, но которую историк, даже ее презирая, должен признать продолжающейся дольше династии Цезарей, ибо от Цицерона до наших дней она никогда не переставала управлять Европой в продолжение двадцати столетий. Цицерон был первым из тех людей пера, которые во всей истории нашей цивилизации были то поддержкой государства, то творцами революции, риторами, юрисконсультами, публицистами в языческой империи, затем апологетами и отцами церкви; монахами, легистами, теологами, докторами и читателями — в средние века; гуманистами — в эпоху Возрождения; энциклопедистами — во Франции XVIII века, а в наши дни — адвокатами, политическими писателями и профессорами. Цицерон мог совершать крупные политические ошибки, но его политическая роль тем не менее приравнивается к роли Цезаря и лишь немного уступает роли св. Павла или блаженного Августина. О Цицероне нужно сказать, что ему были свойственны все крупные достоинства основанной им династии и только самые незначительные ее недостатки. Это был один из тех людей, редко встречающихся даже в мире мыслителей и писателей, которые не имеют ни честолюбивого стремления скомандовать, ни жажды богатства, а одно только желание, гораздо более благородное, даже если оно влечет за собой известную суетность, — желание удивляться. Из всех людей, управлявших тогда римским миром, только Цицерон не потерял способности в ужасной политике этой эпохи различать добро и зло, способности, которая если не освобождает человека от мелких слабостей, то все же препятствует совершению крупных преступлений. Он один попытался управлять миром не с глупым упорством Катона или циническим оппортунизмом прочих современников, а разумно, стараясь среди беспорядков своего времени оставаться верным республиканским традициям, примирить суровые латинские доблести с искусством и мудростью Греции, распространить во всем римском обществе дух справедливости и милосердия, который делает всюду более гуманным часто слишком слепое и грубое применение права сильного. Историки могут подсмеиваться над Цицероном за его утопии; современники должны были судить о них иначе, ибо через пятнадцать лет они будут стремиться реализовать большую часть этих так называемых утопий.

Однако, когда великий писатель пал под кинжалами триумвиров в Формиях, только несколько граждан тайно оплакивали его. Находясь в центре этой страшной бури, каждый думал о собственном и налоги спасении, не заботясь о тонущем соседе. Чувство страха еще более увеличивало чувство опасности; распространяли самые тревожные слухи — три тирана хотят все разграбить. Октавиан, достигнувший власти с быстротой, не имеющей примера в истории Рима, превратился для народа в отвратительное жестокое чудовище. Можно было покориться диктатуре Антония, уже давно доказавшего свои способности, или диктатуре вельможи, каким был Лепид, но какое право управлять Римом имел этот юноша двадцати одного года, сын ростовщика, ибо в ненависти, какую он вызывал, его деда путали с его отцом? Скоро на улицах Рима появились надписи, оскорбительные для его предков и для него самого.[608] О нем рассказывали самые ужасные истории: утверждали, что он, сидя за столом в пьяном виде, диктовал приговоры;[609] что он противился прекращению убийств, чего хотели два других триумвира;[610] что он заносил в списки несчастных осужденных, у которых он хотел похитить их великолепные греческие вазы.[611] Это, несомненно, было преувеличением, но многие люди верили этому, и потому большое число лиц, которые не были осуждены и имели состояние или громкое имя, бежали и бросали Италию, как, например, Ливий Друз, Фавонийи другие. Если к тому времени они уцелели, то разве жестокости, свидетелями которых они были, не заставляли их бояться того, что за ними последуют другие, еще более ужасные? Их страх имел под собой основания, ибо триумвиры, не будучи в состоянии удовлетворить солдат, были вынуждены следовать за беглецами, увлеченные сами силой вещей, которая во время революций так часто приводит к результатам, значительно превосходящим намерения тех, кому позднее приписывали славу или позор быть их виновниками. Когда триумвиры принялись продавать дома, земли и недвижимость осужденных, они скоро поняли, что конфискации не принесли им столько денег, сколько нужно было для ведения войны, и что рыночная цена этой неизмеряемой добычи почти равна нулю. Может быть, многие из проскрибированных были менее богаты, чем принято было считать, может быть, также, пользуясь паникой, им удалось спрятать свои капиталы, доверив их преданным клиентам или передав весталкам.[612] Много денег, без сомнения, было расхищено рабами, вольноотпущенниками, убийцами, и поэтому очень немногие были в состоянии купить пущенные в продажу имущества. Впрочем, никто вообще и не осмеливался покупать имущества осужденных; страшились преследований, ненависти народа, противодействия офицеров, вмешивавшихся, чтобы захватить себе все лучшее и устранить опасных конкурентов.

Таким образом, по мере того как продолжались конфискации и увеличивалось число пущенных в продажу имений, уменьшалось число серьезных покупателей;[613] продажа давала столь малую прибыль, что триумвиры не замедлили приостановить ее и оставить эти огромные имения дожидаться лучших времен. Деньги, однако, нужно было найти. За неимением лучших средств, триумвиры в начале 42 года обратились к новым грабежам. Они приказали конфисковать суммы, положенные частными лицами в храме Весты,[614] увеличили назначенный уже сенатом налог (tributum), приказали, чтобы все граждане и иностранцы, владевшие более чем 400 000 сестерциев, объявили о размерах своего имущества и дали в долг государству сумму, равную двум процентам их стоимости и годового дохода, который был начислен в сомнительных случаях, кажется, в виде 10 % с капитала. Они включили в этот расчет даже дома, занятые самими владельцами, хотя были так снисходительны, что изъяли только их вероятный доход за 6 месяцев;[615] они наложили контрибуцию на тех, кто владел менее 400 000 сестерциев, которая была равна половине годового дохода;[616] они дошли до того, что предложили 1300 наиболее богатым италийским матронам объявить стоимость их приданого.[617] Нужно было безжалостно подавлять Италию, чтобы извлечь все золото и серебро, какое у нее еще могло оставаться. Решили поэтому конфисковать имущество тех, кто хотя и не был осужден, но все же бежал, в надежде остановить таким образом это бегство эмигрантов того времени.[618] Среди всех этих грабежей и убийств Руфреи, офицер, возмутивший легионы Лепида, предложил комициям закон, объявлявший Юлия Цезаря Divus, и на основании этого закона решили не только восстановить алтарь Герофила,[619] но и закрыть курию Помпея, а Цезарю воздвигнуть храм на форуме, на том месте, где он был сожжен. Таким образом победоносная партия удовлетворяла неясные стремления простого народа, имевшего почтение к месту, где со дня смерти Цезаря возвышался его похоронный костер. Но одновременно с этим в государстве вводилось очень важное революционное новшество: культ гражданина, которого все помнили живым, как это делалось на Востоке для царей.[620]

Последствием проскрипций было ужасное социальное разложение. Сами триумвиры, за исключением Антония, испугались его. Опьяненный успехом, богатством, чувством мщения, Антоний расточал конфискованное богатство в празднествах и оргиях с участием мимов, певиц и куртизанок, в то время как Фульвия мстила за унижения, каким она подвергалась, и предавалась своим хищническим и тираническим инстинктам. Лепид в современных документах является перед нами как вспыльчивый и грубый человек, сам охваченный отвращением и страхом,[621] Что же касается Октавиана, то он, по-видимому, был охвачен одним из видов временного безумия, легко переходя от милосердия к жестокости. Явление, впрочем, легко объяснимое для молодого человека, плохо приспособленного к таким волнениям. С раннего возраста он был одним из тех нервных и деликатных детей, которых производят на свет развращенные, утонченные и усталые цивилизации; его здоровье было очень слабо, развитие преждевременно, и мать и бабушка окружали его самыми нежными заботами. В тринадцать лет по своему развитию он уже был маленьким чудом и даже произнес публично речь; скоро он сделался рассудительным и старательным молодым человеком, заботившимся о своем здоровье, пившим мало вина[622] и не расстававшимся со своими книгами и любимыми учителями Афинодором из Тарса и Дидимом Ареем. Этот молодой человек, воспитанный женщинами, болезненный и деликатный, неожиданно оказался брошенным в самую сердцевину революции; и тогда разом он сделался тем, кого мы теперь назвали бы жестоким arrivista, одним из тех молодых людей, каких много встречается в утонченных и богатых цивилизациях, честолюбие которых, стремление к успеху, недостаток твердости, трусость делают способными совершить самые крайние низости и самые свирепые жестокости. Неудивительно, что слабый и впечатлительный Октавиаи вел себя так, что историки могли передавать о нем самые противоречивые рассказы, однако остававшиеся вероятными именно благодаря своей противоречивости. Становится понятно, что в более спокойные моменты его сестра, которую он любил, могла обращаться к нему, чтобы спасти жизнь нескольких осужденных, и что, напротив, в те часы, когда он был охвачен страстью или страхом, он проявлял жестокость и приказывал убивать всех, кого подозревал в покушении на свою жизнь.[623]

Положение, впрочем, скоро сделалось таким серьезным, что даже Антоний был озабочен. Стало очевидным, что после возмутительных сцен грабежа триумвиры были бы в состоянии победить общее отвращение, внушаемое в Италии их управлением, только в случае если они немедленно уничтожат армию Кассия и Брута. Одна эта победа могла немного успокоить недовольных в Италии, которые своими действиями могли ослабить и парализовать, если бы даже не удалось совершенно опрокинуть, правительство триумвиров. В начале 42 года Антоний послал в Брундизий восемь легионов под начальством Л. Децидия Саксы и Г. Норбана Флакка, приказав им весной вторгнуться в Македонию. В конце года Брут,[624] казнив из мести Гая Антония, эвакуировал эту провинцию и отправился со всей своей армией в Азию, вероятно, с намерением собрать деньги и расположиться на зимние квартиры в стране, более богатой и более удаленной от Италии. Было очевидно, что на помощь этому авангарду нужно отправить главные силы армии и предпринять гораздо более решительные действия, а это означало сделать Италию жертвой недовольства и анархии. Озабоченные этой опасностью триумвиры приготовили для исполнения такой акт тирании, на который никогда не осмелился бы даже Цезарь: они отменили избирательные права комиций и назначили магистратов, которые должны были занимать свои должности в течение пяти лет триумвирата.[625] С помощью этого средства можно было заинтересовать многих в прочности триумвирата.

В то время как Децидий и Норбан высадились в Македонии, Брут и Кассий соединили свои армии в Смирне. Брут, бывший ближе к Италии и лучше осведомленный в том, что там происходило, взял на себя инициативу этой встречи, написав Кассию, что нужно соединить их армии и вместе бороться с триумвирами, как уполномочивали их сенатские декреты.[626] Кассий, мечтавший в этот момент двинуться в Египет для изгнания Клеопатры, все время бывшей на стороне цезарианской партии, согласился на это; он оставил в Сирии небольшой гарнизон под начальством своего племянника и послал в Каппадокию большой отряд кавалерии, чтобы казнить изменившего ей правителя и собрать деньги.[627] Потом с главной частью своей армии он пошел навстречу Бруту к Смирне.[628] Был собран военный совет. Брут предложил Кассию вместе с ним вернуться в Македонию, уничтожить там восемь легионов авангарда и воспрепятствовать высадке других легионов.[629] Кассий, напротив, предлагал более обширный, более спокойный и легкий план, который, наконец, был принят Брутом. Они не были еще уверены в том, что господствуют на всем Востоке: Родос, республики Ликии и другие города еще колебались. Можно было постоянно бояться вторжения парфян в Сирию и новых интриг в Египте. Если, в то время как они будут вести войну в Македонии, на Востоке произойдет сильное замешательство и если враги, располагавшие большим числом солдат, попытаются напасть на них с тыла из Египта, то все для них может быть потеряно. Лучше предоставить врагу Македонию, вступить в переговоры с парфянами, чтобы обеспечить себе их нейтралитет, захватить господство над морем и Востоком, собрать большой флот, покорить Родос и Ликию, собрать на Востоке возможно больше денег, прервать сообщение между Италией и Македонией и вторгнуться в последнюю. Триумвиры не имели возможности привести туда сорок легионов, ибо при отрезанных или угрожаемых путях сообщения они могли бы собрать в Македонии только небольшую армию, которую можно было бы прокормить в самой стране или в Фессалии, одинаково бесплодных, безлюдных и обедневших благодаря недавним войнам. Кроме того, если бы враждебные действия продолжились, то дал бы себя почувствовать недостаток в деньгах. Италия стала бы страдать еще больше, и увеличилось бы недовольство солдат, аппетиты которых не были удовлетворены.[630] После того как Брут принял этот план, Кассий уступил ему часть своей казны, а Лабиен, сын старого генерала Цезаря, был послан ко двору парфянского царя.[631] Было решено, что Брут начнет завоевание Ликин, в то время как Кассий отправится покорять остров Родос.

Эти экспедиции вынудили Антония отсрочить войну против Брута и Кассия.[632] Но отсрочка была для него крайне опасна, потому что бездеятельность, на которую он был осужден, будоражила солдат, давала смелость общественному недовольству и увеличивала политические и финансовые затруднения, с которыми боролся триумвират. Триумвирам было необходимо какой угодно ценой сделать что-нибудь, что доказало бы Италии их могущество. Антоний тогда решил послать Октавиаиа с частью флота для захвата Сицилии.　

Секст Помпей, казнивший в начале 42 года правителя этого острова и овладевший им всецело, начинал становиться в тягость. Он набирал корабли, рекрутировал матросов, организовывал легионы; он опустошал италийские берега и перехватывал на море грузы хлеба, предназначенные для Рима; он мог прийти на помощь к Бруту и Кассию и воспрепятствовать перевозке войск и съестных припасов через Адриатическое море в Македонию. Таким образом, весной 42 года война началась в Сицилии и на Востоке. Весной и в начале лета Кассий завоевал остров Родос;[633] он нашел в государственных и частных сокровищницах острова 8500 талантов, которые конфисковал;[634] он заставил азиатские города уплатить подати вперед за десять лет,[635] он соединил корабли, прибывшие со всех берегов, и организовал на всем Востоке большое число отрядов на суше и на море; он отправил Мурка с шестьюдесятью кораблями к Тенарскому мысу воспрепятствовать вспомогательным войскам, подготовленным Клеопатрой, дойти до триумвиров.[636] В течение этого времени Брут совершил также удачную кампанию и покорил ликийские республики, на которые наложил контрибуцию. Таким образом, два вождя республиканской армии могли в начале лета встретиться в Сардах и отдать команду о вторжении в Македонию.

Октавиан, напротив, жалким образом потерпел неудачу в своих попытках, и Сицилия не была еще завоевана в тот момент, когда Брут и Кассий направляли свою армию к Абиду, чтобы переправить ее через Босфор и идти из Сеста по Эгнатиевой дороге прямо в сердце Македонии. Неудача Октавиаиа должны была сильно осложнить дела Антония, потому что движение Брута и Кассия вынуждало его идти на помощь Норбану и Децидию. Все еще надеясь на то, что Октавиан скоро окончит свое предприятие, Антоний решил оставить его в сицилийских водах, а самому с двенадцатью легионами[637] идти в Македонию. Там он хотел разыграть последний акт этой роковой борьбы, которая была не только борьбой цезарианской и народной партии против партии аристократической и консервативной, но также борьбой Запада против Востока. Опиравшиеся на азиатские провинции Брут и Кассий располагали меньшей армией, чем Антоний и Октавиан: немного солдат можно было найти на цивилизованном Востоке, стране купцов и капиталистов, любившем мир и не имевшем более политической самостоятельности. Но они располагали деньгами, великой силой, представителем которой в древнем мире был этот цивилизованный и индустриальный Восток; они везли с собой в своем походе против врага в огромных нагруженных на повозки амфорах награбленную добычу, драгоценные металлы, которые Восток в течение сорока мирных лет и относительного порядка, следовавших за великой войной с Митридатом, сумел снова собрать, несмотря на грабежи публикаиов и правителей, и получить в обмен на земледельческие продукты и индустриальные товары, вывезенные в Италию, значительную часть похищенного у него италиками золота и серебра.[638] Напротив, Италия, хотя уже два столетия свозила к себе со всех сторон света самые нужные предметы обихода и драгоценные металлы, продолжала пребывать во всеобщей бедности; особенно недоставало золота и серебра: общественная и частная роскошь, возобновление земледелия, увеличение благосостояния всех классов, безрассудные спекуляции, революции и гражданские войны, внутренняя политика, основанная на интригах и патронате, а также внешняя политика грабежей и завоеваний требовали громадных вложений. У Италии было солдат более чем нужно, она могла послать на Восток грозные армии солдат, но была вынуждена посылать их за море, одетых в лохмотья, без денег, без необходимого снаряжения, без флота, необходимого для защиты их связи и подвоза съестных припасов. Исход войны должен был показать, какой металл имел большее значение в этой гражданской войне: золото или железо.

Начало кампании было выполнено легко, и Брут и Кассий ободрились. Они свободно перевели через Босфор свои армии, направили их вдоль берега к мысу Серрейону и узкому проходу между горами и морем, занятому Норбаном. Они без затруднений вынудили последнего отступить, послав Туллия Кимвра с флотом для угрозы с тыла. Норбан был вынужден отступить до Сапеикского ущелья (совр. Бурун-Калесси), которое рассматривалось как единственное место, где большая армия могла перейти из Азии в Европу и которое было очень хорошо укреплено для его защиты.[639] Антоний, напротив, был остановлен в самом начале своей экспедиции: возникло непредвиденное препятствие — флот Мурка. Когда вспомогательные войска Клеопатры были разбросаны бурей по берегам Африки, Мурк тотчас же блокировал Брундизий, чтобы не дать Антонию переплыть Адриатическое море. Антоний сделал много попыток, чтобы освободить себе путь, но, постоянно терпя неудачу, призвал, наконец, на помощь к себе Октавиана, заставив его прервать свое сицилийское предприятие, которое тот еще не довел до конца.[640] Было неблагоразумно оставлять у себя в тылу Секста Помпея, но на что еще можно было решиться?　

Корда Октавиан появился в Адриатическом море, Мурк, имевший только шестьдесят кораблей, был вынужден отступить,[641] и два триумвира с двенадцатью легионами смогли вместе высадиться в Диррахии.　

Но сразу же по выступлении из Диррахия экспедиция встретилась с массой затруднений и опасностей. Курьеры, срочно отправленные Норбаиом и Децидием, скоро возвестили, что им пришлось оставить занятые неприступные позиции. Вождь фракийцев открыл Бруту и Кассию другой проход, более узкий и крутой, по которому армия, при условии взятия с собой воды, могла перейти горы за три дня.　

Таким образом, Норбан, ожидавший атаки с фронта, вдруг узнал, что враги выходят из гор с тыла на равнину Филипп, и был вынужден, чтобы не оказаться отрезанным, с величайшей поспешностью отступить к Амфиполю. Ворота Македонии и сообщение с Фракией достались врагу, и Амфиполь, защищаемый только восемью легионами, мог быть атакован в любой момент силами, почти вдвое большими.

Положение казалось очень опасным, а внезапная болезнь, пора зившая Октавиана, еще увеличивала опасность. Решив защищать Амфиполь, 　Антоний оставил своего больного товарища в Диррахии 　и быстро направился со своими легионами к городу, но по прибытии он заметил, что его лейтенантов, как это часто бывает на войне, напугал призрак. Брут и Кассий не преследовали Норбана и Децидия, они остановились под Филиппами в прочной позиции, расположившись двумя лагерями на Эгнатиевой дороге. Брут находился на севере у подошвы холмов Panaghirdagh’a, Кассий же южнее, на берегу моря, от которого его отделяло обширное непроходимое болото, у подошвы холма Маdiartore'.[642] Оба лагеря были соединены палисадом, позади которого протекал чистый и полноводный ручей Гангас. Эгнатиева дорога давала им возможность сообщаться с Неаполем, куда корабли подвозили съестные припасы, оружие и деньги из Азии и с острова Фасоса, избранного заговорщиками своим главным магазином. Утвердившись в такой крепкой позиции, Брут и Кассий решили ожидать атаку врага и затянуть войну до тех пор, пока неприятельскую армию, оказавшуюся запертой в узкой и бесплодной местности, одолеет голод. Они старались также затруднить ей сообщение по морю, послав Домиция Агенобарба с флотом в помощь Мурку. Как только Антоний понял, что не будет атакован в Амфиполе, он оставил там всего один легион, а с остальными двинулся к равнине Филипп, где и расположился лагерем против врагов, чтобы дождаться там Октавиана, который теперь выздоравливал, а через несколько дней появился — его несли на носилках. Тогда Кассий, чтобы помешать Антонию отрезать его от сообщения с морем, продолжил ограждение палисадом и таким образом соединил свой лагерь с болотом.

Долгие дни и ночи, смутные и беспокойные, начались тогда для обеих армий, стоявших лагерем друг против друга на Филиппской равнине в пасмурный, дождливый и ветреный октябрь 42 года.[643]

Приближался решительный момент в долгой борьбе; все борцы должны были сделать последнее усилие, проявить всю свою энергию, терпение, решиться на последние жертвы, чтобы наконец пожать плоды стольких усилий. Но ничего этого не произошло. В последний момент всеобщее падение законов, традиций, государства, семьи, морали, перевернувшее всю империю, увлекло в своем вихре обе армии, разрушая авторитет их вождей. Разногласия, ненависть и усталость руководителей, нетерпение и недисциплинированность солдат вызвали такое смятение и такой беспорядок, что скоро ни на той, ни на другой стороне не было воли, способной что-нибудь исправить. Брут и Кассий были связаны друг с другом взаимным абсолютным доверием, но их взгляды часто были совершенно различны. Брут, который был слабым и миролюбивым человеком науки, увлеченным странной судьбой в деятельную жизнь, был изнурен долгими усилиями, столь большой ответственностью, постоянной борьбой, происходившей в нем между политиком и идеологом и принуждавшей его на каждом шагу отказываться от исполнения дел, казавшихся ему сообразными с его обязанностями, и делать другие, противные им. Став очень нервным и впечатлительным, он беспрестанно плакал, страдал бессонницей, а ночью в его палатке при свете лампы ему являлись смутные призраки, в которых, как ему казалось, он узнавал свою жертву. Кассий, бывший пылким учеником Эпикура, старался убедить его, что это были только иллюзии — результат его утомленных эмоций. Но энергия Брута была истощена;[644] он хотел лишь одного — поскорее покончить со своим предприятием, избавиться от этой тяжести, не совершив трусливых поступков и не обратившись в бегство; он был готов купить это освобождение ценой любой жертвы. Поэтому он предложил немедленно дать бой: если они его проиграют, то разве не останется для них как последнее убежище — смерть, с которой все будет окончено? Напротив, Кассий, будучи смелым человеком, жаждавшим победы, советовал благоразумно бездействовать, с тем чтобы постепенно истощались силы врага.[645] Если у них хватит терпения подождать, то они смогут рассчитывать на двух союзников: на мятеж и голод. К сожалению, армия была согласна с Брутом; она хотела закончить войну до зимы и как можно скорее вернуться в Италию с деньгами, добытыми на Востоке во время продолжительных грабежей. Кассий мог внушить свою мысль каждому своему товарищу и всей армии только ценой неслыханных усилий. У Антония и Октавиана были более верные войска, но Октавиан, ослабленный болезнью, напуганный этой отчаянной войной, проводил все свое время в долгих экскурсиях вне лагеря под предлогом восстановления сил и предоставил армию офицерам. Поэтому Антоний должен был делать все сам и взять на себя всю ответственность за войну. Озабоченный опасностью надвигающегося голода, он постоянно рвался в бой, стараясь вынудить врага принять его,[646] но Кассий упорно отказывался. Дни протекали монотонно и раздражали бездействием, ослаблявшим волю; юный Гораций, служивший в армии, впоследствии удивительно описал это положение в стихах, мысль о которых, вероятно, пришла к нему во время досугов тех дней.

Антоний наконец задумал построить дорогу из фашинника, земли и плетня, чтобы перейти через болота, отделявшие лагерь Кассия от моря, достигнуть таким образом Эгнатиевой дороги, зайти в тыл врага и заставить его принять битву. И действительно, развертывая каждый день на равнине, как бы предлагая бой, большую часть своих солдат и солдат Октавиана, который, заботясь о своем здоровье, совершал долгие прогулки, он отвлекал внимание врага, и в течение десяти дней его саперы могли работать без помехи.[647] Но внезапно на одиннадцатый день армии Брута и Кассия сделали вылазку, а армия Брута, находившаяся на правом крыле, атаковала легионы Октавиана. Вероятно, Кассий заметил работы и намерения Антония и, уступая советам Брута, решился на атаку.[648] Неизвестно точно, что произошло тоща. Кажется, что именно в этот момент Октавиан совершал очередную оздоровительную прогулку в окрестностях лагеря и что офицеры его легионов, не получив приказа, отступили, когда Брут внезапно напал на них. Только четвертый легион мужественно сопротивлялся. Напротив, Антоний, бывший на страже, с воодушевлением бросился на левое крыло, которым командовал Кассий, заставил его отступить, преследовал по направлению к лагерю и завязал под самыми палисадами ожесточенный бой. Если бы Брут, который в это время разбил и почти уничтожил четвертый легион,[649] возвратился назад на помощь своему товарищу и ударил по армии Антония с фланга, битва была бы выиграна. Но Брут не смог удержать свои легионы от преследования беглецов; они увлекли с собой офицеров, вторглись в лагерь триумвиров, занялись грабежом и до такой степени напугали Октавиана, проезжавшего недалеко, что тот вынужден был бежать в соседнее болото.[650] Таким образом, Антоний мог захватить лагерь Кассия, но, проникнув в неприятельский лагерь, его солдаты, подобно солдатам Брута, не стали слушать команд и разбежались, как банды разбойников, грабя палатки. Каждый спешил унести похищенное в свой лагерь, и битва скоро превратилась в большое количество стычек между маленькими бандами солдат, возвращавшихся с награбленным в свои лагеря, и закончилась в ужасном беспорядке, в котором никто ничего более не понимал и в котором нашел свою смерть Кассий. По традиции рассказывают, что, не будучи в состоянии с возвышенности, на которую он взошел, ясно рассмотреть положение дел из-за густой тучи поднявшейся пыли, он решил, что Брут разбит, принял за врагов приближавшийся к нему отряд конницы, посланный Брутом с вестью о победе, и тогда приказал одному из вольноотпущенников убить его. Историки, однако, находят странным, что такой способный генерал, как Кассий, так легко потерял голову, и предполагают, что в общем беспорядке он был убит одним из тех вольноотпущенников, которых подкупили триумвиры. Так погиб, неизвестно точно, какой смертью, самый способный из заговорщиков.[651] Он один сумел оказать сопротивление унынию, охватившему в 44 году всю консервативную партию; он один — и события оправдали его — понял, что возможно было набрать армию для борьбы с цезариан- ской партией, и ему принадлежит заслуга защиты в течение двух лет дела своей партии. Эта защита была прекрасной; если Кассий, наконец, потерпел неудачу, то его неуспех не должен нас заставить забыть, что этот человек, который мог бы быть одним из наиболее достойных слуг Цезаря, предпочел умереть ради защиты республиканской свободы, которая, несмотря на то что превратилась в идеальный принцип и прикрывала кастовые интересы, все же оставалась великой традицией.

Исход битвы был, во всяком случае, неопределенным. Потери Антония оказались вдвое больше потерь врага; весь его лагерь был раз- граблен, в то время как его солдаты разграбили только лагерь Кассия;[652]его положение было бы, вероятно, скомпрометировано навсегда, если бы не смерть Кассия. Эта первая битва решила войну только потому, что в ней погиб Кассий. Снова для обеих армий начались бесконечные дни ожидания на равнине Филипп. Убежденный в правоте Кассия, Брут решил следовать его планам и старался теперь удерживать свои войска, раздавая им деньги в большом количестве. Если бы у солдат хватило терпения подождать, то они одержали бы победу почти без боя. Голод начинал давать себя чувствовать в рядах врагов: ранняя зима с ледяными ветрами держала в оцепенении солдат, многие из которых потеряли все свое имущество при разграблении лагеря; генералы, не имевшие денег, кормили их только обещаниями.[653] Скоро пришло еще одно дурное известие, которое триумвиры старались не допустить до Брута: провизия и подкрепление, которые должны были прийти из Италии, были атакованы флотами Мурка и Домиция Агенобарба и потоплены в Адриатическом море; два легиона, один из которых был марсов, почили вечным сном на морском дне.[654] К счастью для триумвиров, Брут не умел, подобно Кассию, поддерживать дисциплину;[655] он слишком легко уступал солдатам и вступал с ними в дискуссии, вместо того чтобы заставить их повиноваться; солдаты любили его и нисколько не боялись. Командование не было более достаточно действенным, сразу же упала дисциплина, возникли зависть и раздор между прежними солдатами Кассия и солдатами Брута. Скоро, едва рассеялось впечатление от первой победы, как снова с нетерпением стали ждать конца войны; вожди восточных союзников, торопясь вернуться домой, постоянно старались склонить полководца к бою.[656] Брут не умел ни прекратить этот ропот, ни успокоить это нетерпение. Хотя внешне он был обычно по-аристократически спокоен, но его одолело бессилие. Вынужденный чрезвычайными усилиями воли выполнять ежедневный тягостный труд, измученный бессонницей и галлюцинациями, он позволил овладеть собой безропотному фатализму, который окончательно парализовал его волю, слишком чувствительную и истощенную чрезмерными волнениями и усталостью. Он писал Аттику, что чувствует себя счастливым, потому что приближается конец его испытаний: если он одержит победу, то спасет республику; если, напротив, проиграет битву, то убьет себя, уйдет из жизни, ставшей ему невыносимой.[657]

Приготовившись, таким образом, к смерти, Брут, хотя и руководил　еще подготовкой к последней битве, в действительности уже отказался от нее; положившись на судьбу, он со все возрастающей слабостью сопротивлялся отчаянным усилиям Антония вызвать его на бой. В то время как триумвир посылал своих солдат за вал, чтобы, обращаясь с врагами, как с малодушными трусами, побудить их к мятежу, Брут произносил перед своими солдатами прекрасные речи, убеждая их еще немного потерпеть и тем самым только увеличивая их недовольство, — так бывает всегда, когда призывом к разуму хотят успокоить страсти неистовой толпы. Офицеры, восточные цари и простые солдаты убеждали Брута, требовали битвы; Брут понимал, что это будет ошибкой, но, будучи измученным, он наконец скрепя сердце позволил вырвать у себя приказ дать сражение. У Антония были более упорные войска, и энергии у него было больше: и Брут был побежден.[658] Отступив с несколькими друзьями в небольшую долину между соседними холмами, убийца Цезаря без жалоб, со свойственной ему ясностью духа кончил жизнь самоубийством, приказав помочь себе греческому ритору Стратону, бывшему его учителем красноречия.[659] Брут не был ни глупцом, ни гениальным человеком, ни преступником, ни героем, как стараются представить его историки в зависимости от их принадлежности к той или иной партии. Это был человек науки и аристократ, вынужденный обстоятельствами играть роль, для которой ему нужно было бы иметь гораздо больше энергии, и увлеченный в предприятие, которое было выше его сил. Сн имел гордость до конца нести бремя своей ответственности, но был раздавлен им. Однако его жертва не была бесполезна. В последний момент он должен был признаться, что великий классический идеал республики, которому он отдал свою жизнь, с этих пор был мертв; что мир, который он покидает, был слишком развращен для тех, кто еще верил в этот идеал. Брут не мог угадать человека, предназначенного воспринять этот идеал и сумевшего применить его к новым условиям политической жизни. Этот человек был, однако, недалеко от него: он сражался при Филиппах, но во враждебном лагере.

Договор при Филиппах. — Земли, предназначенные ветеранам Цезаря. — Почему Антоний выбрал Восток. — Фульвия и революционный дух. — Новые литературные течения. — Эклоги Вергилия и «Катилина» Саллюстия. — Возвращение Октавиана в Италию. — Конфискация земель в восемнадцати городах Италии. — Первое несогласие между Фульвией, Луцием и Октавианом. — Луций выступает на защиту ограбленных собственников. — Первая эклога Вергилия. — Антоний на Востоке. — Первая встреча Антония и Клеопатры. — Новая борьба между Фульвией, Луцием и Октавианом. — Фульвия и Луций подготовляют революцию. — Новая гражданская война. — Пародия социальной войны. — Осада Перузии.

На поле битвы при Филиппах погибло большое количество знаменитых римских фамилий. Кроме Брута, не оставившего детей, там погибли единственный сын Катона, единственный сын Лукулла, единственный сын Гортензия и Луций, племянник Кассия. Некоторое число проскрибированных и заговорщиков, взятых в плен, в том числе Фавоний, были тотчас же убиты.[660] Ббльшая часть разбитой армии отступила со своими офицерами к морю, села на корабли и укрылась на острове Фасос. Там она могла оставаться некоторое время для поднятия своего духа, потому что у их противника не было флота. Но удар был слишком жестоким, и было почти невозможно победить всеобщее уныние. Много знатных людей — Ливий Друз, Квинтилий Вар, Лабеои и многие другие — покончили жизнь самоубийством.[661] Что же касается тех, кто не потерял надежды на будущее, то скоро каждый из них стал думать только о себе, и армия распалась. Гией Домиций овладел на Фасосе несколькими кораблями, пригласил некоторых солдат разбитой армии и отплыл с твердым решением заняться разбоем, если не появится другое средство к спасению.[662] Сын Цицерона подался на Восток, где на берегах Азии еще находился отряд армии и флота под начальством Кассия Пармского; другой отряд под командованием некоего Клодия и Туруллия находился на Родосе, третий под начальством Мания Лепида — на Крите.[663] Луций Валерий Мессала Корвин и Луций Бибул, зять Брута, остались на Фасосе; после того как они отказались от командования, предложенного им еще бывшими на острове солдатами, сдались Антонию, который сохранил им жизнь после того, как они выдали казну и запасы армии.[664] Второстепенные офицеры были прощены более легко и могли, подобно Квинту Горацию Флакку, с большей или меньшей легкостью вернуться в Италию. Что касается солдат, то большинство их либо сдались, либо разъехались.

После этой победы оппозиция народному и цезарианекому правительству казалась побежденной навсегда почти во всем мире, Никто не смел более надеяться, что маленькая кучка отчаянных лиц, захвативших море, или же Секст Помпей, господствовавший над одной только Сицилией, окажутся в состоянии изменить судьбу войны. Битва при Филиппах окончательно утвердила то, что было уже решено при Фарсале. Свобода умерла, армии теперь готовы были признать своими вождями триумвиров, которых, особенно Антония, все считали навсегда захватившими власть. После битвы, когда пленные сенаторы пошли перед триумвирами, многие из них сильно осуждали Октавиана,[665] но все почтительно приветствовали Антония. Готовясь к смерти, они предвосхищали это общее осуждение. Солдаты знали, что победа была делом рук Антония, тогда как Октавиан не имел к ней никакого отношения. Все считали, что Антоний достиг такого высокого положения благодаря собственным усилиям, продолжительность и упорство которых вполне соответствовали результатам, в то время как Октавиан, скорее, казался презренным самозванцем, жестоким и вероломным честолюбцем, которому незаслуженно благоприятствовала судьба. Что касается Лепида, то он слишком дискредитировал себя, допустив властной и интригующей Фульвии узурпировать во время войны власть триумвира и консула, управлять вместо него Италией и овладеть сенатом и должностными лицами.[666] Теперь, когда была уничтожена консервативная партия и выиграна последняя битва, Антоний был верховным обладателем власти, большей и более обеспеченной, чем была власть Цезаря после битвы при Фа псе; если действительно ему еще нужно было разделить часть этой власти со своим дискредитированным товарищем, то он мог, по крайней мере, диктовать последнему все свои желания.[667] Поэтому, конечно, он был главным зачинщиком многочисленных и важных решений, принятых после Филипп двумя триумвирами.

Несмотря на победу, трудностей было еще много. Нужно было заплатить солдатам обещанные 20 000 сестерциев и задолженность по жалованью, а денег не было. Нужно было распустить часть армии, ибо невозможно было дольше терпеть издержки, необходимые для содержания сорока трех легионов. Нужно было, наконец, выполнить прежние обещания, сделанные Цезарем тем ветеранам, которые до мартовских ид еще ничего не получили; эти обязательства триумвиры как продолжатели цезариа некой традиции обязались выполнить. Было настоятельно необходимо восстановить авторитет Рима в той части империи, откуда можно было извлечь деньги, т. е. на Востоке, который был приведен в полный упадок во время междоусобной войны.

Мелких государей Сирии и Финикии, которых Помпей лишил владений, при общем смятении снова стало больше; одних поддерживал Кассий, другие действовали по собственной инициативе. Провинция была, таким образом, разделена на массу мелких владений, воевавших между собой; самое значительное из них — город Тир воевал с Палестиной и захватил часть ее территории по соглашению с Птолемеем, князем Халкиды, и с помощью Антигона, сына Аристовула, у которого Помпей отнял власть над Палестиной, чтобы передать ее Гиркану. Таким образом, в Палестине снова разразилась междоусобная война, на первый взгляд — между сторонниками двух претендентов, а в действительности между национальной партией и партией римской. В Азии было более спокойно, но войны и грабежи оставили там после себя большой беспорядок. Почти во всех зависящих от Рима монархиях и княжествах возникали классовые раздоры, соперничество фамилий и котерий и даже мелкие революции.

Больше нельзя было почивать на филиппийских лаврах. Антоний и Октавиан начали решительно устранять Лепида, который, в то время как они боролись за победу, вел себя в Италии очень глупо и, располагая всего тремя легионами, не думал сопротивляться. Что касается всей армии, три легиона которой погибли во время войны, то она, таким образом, насчитывала около сорока легионов. Было решено распустить восемь легионов ветеранов Цезаря, вновь призванных под оружие, из них три легиона — Вентидия, три легиона — Лепида и два — Октавиана. Из тридцати двух легионов, которые составляли, таким образом, всю армию, одиннадцать, сражавшихся при Филиппах, должны были остаться под оружием в Македонии и быть подкреплены солдатами Брута и Кассия. Антоний должен был взять шесть легионов, а Октавиан — пять. Октавиан получал также три легиона Лепида. Таким образом, Антоний должен был командовать семнадцатью легионами: одиннадцатью, остававшимися в Италии, и шестью — македонскими; Октавиан же получил командование пятнадцатью легионами: семью из италийских, тремя — лепидовскими и пятью — македонскими. Что касается провинций Лепида, то Антоний выбрал для себя Нарбонскую Галлию, Октавиан — Испанию, уступив Антонию Африку,[668]где во время сражений триумвиров при Филиппах разразилась небольшая междоусобная война. Корнифиций не хотел признать власть триумвиров; Секстий, правитель Новой Африки, объявил себя сторонником Антония; в результате произошло столкновение, в котором Корнифиций был побежден и убит. Условились, кроме того, что если появится какая-либо опасность со стороны Лепида, который посчитает, что его полностью ограбили, то Октавиан должен будет уступить ему Нумидию, а Антоний — Африку.[669]

Наконец, было решено, что Антоний отправится на Восток под награды предлогом его умиротворения, но в действительности за тем, чтобы найти там денег, и что Октавиан пойдет в Италию, чтобы после войны с Секстом Помпеем наконец распределить земли ветеранам своего отца. Это было нелегкое предприятие. Ветеранов галльских войн, не получивших удовлетворения, после новых войн было, вероятно, не более семи или восьми тысяч, но так как каждому из них нужно было дать максимум того, что было обещано, т. е. по 200 югеров, приблизительно по 50 гектаров, то нужно было найти в Италии от трех до четырехсот тысяч гектаров хорошей земли, а это было почти невозможно при существующих условиях. Опыт прошлого доказывал это. К чему послужили аграрные законы, изданные в 64, 60 и 59 годах, когда народная партия должна была уважать все фикции законности, предлагая к раздаче только то, что оставалось от ager publicus, и покупая земли по разумной цене sine iniuria privatorum.[670] В результате, когда при недостаточности ager publicus пытались покупать земли частных лиц, никто не хотел продавать иначе, как по самой высокой цене, эту землю привилегированной Италии, которая не платила налогов. Петиции, просьбы, интриги собственников связывали невидимыми узами руки основателей колоний, даже самого Цезаря. С другой стороны, у триумвиров не было денег; следовательно, даже при всем желании они не могли бы покупать землю. Вместо этого, уничтожив целиком при Филиппах консервативную партию, Антоний и Октавиан могли прибегнуть к быстрым насильственным мерам, чего не смел сделать Цезарь после битвы при Фапсе, разбив, но не уничтожив консерваторов. Только так можно было преодолеть скрытое, но упорное сопротивление частных интересов. Поэтому Антоний и Октавиан решили дать семи или восьми тысячам солдат земли на территории восемнадцати самых прекрасных и богатых городов Италии,[671] отобрав в каждом из них у каждого собственника часть его имущества и обещая заплатить ту сумму, какую они сами назначат и когда будут в состоянии. Эти колонии все должны были быть основаны Октавианом и получить имя Juliae, ибо они состояли целиком из ветеранов Цезаря.[672] Наконец, было решено привести в исполнение закон Цезаря, предоставляющий право гражданства жителям Цизальпинской Галлии.[673] Этот договор, тайно заключенный между триумвирами, не должен был быть одобрен ни сенатом, ни народом.[674] После Филипп конституционное лицемерие, к которому прибегали в начале образования триумвирата, не казалось более необходимым, и личная власть могла более открыто использовать республиканские традиции. Антоний заставил Октавиана дать ему еще два легиона, бывшие в Македонии, и обещал уступить ему два из своих легионов, находившихся в Италии.[675]

Многие из современных историков утверждают, что Антоний предпочел Восток Италии из легкомысленных желаний получить там массу удовольствий; мне кажется, что скорее в его планы входила реорганизация той части римских владений, которая ему, как и всем его современникам, не исключая Цезаря, казалась наилучшей. Действительно, европейские провинции были бедными, малонаселенными и полуварварскими по сравнению с Востоком, столь обширным, полным богатств и высокоцивилизованным, с его большими промышленными городами, хорошими дорогами, важными научными центрами и прекрасно культивированными землями. Сама Италия испытала глубокий экономический и политический кризис, такой долгий, что большинство людей отчаялись когда-нибудь увидеть восстановленный порядок и мир. Если Цезарь обратил свое внимание в сторону Рейна для расширения римского владычества, то это было случайностью, вызванной тем, что в конце его консульства не представилось другого удобного случая к завоеванию, но он всегда рассматривал Восток как реальную добычу Италии и умер в момент, когда готовился к новой экспедиции против Парфии. Прогресс меркантилизма, впрочем, естественно располагал к преувеличению важности богатства в человеческой жизни, и следовало рассматривать наиболее богатые страны как наиболее совершенные, а потому и самые желанные. Не потерпели ли триумвиры неудачи в войне вследствие недостатка денег? Разве Цезарь не говорил, что для власти над миром нужны солдаты и золото? Антоний, будучи его верным учеником, теперь, имея армию, хотел прежде всего овладеть самыми богатыми странами. Кажется, что в этом, как и во многом другом, теперь, после Филипп, Октавиан должен был соглашаться со всеми условиями договора, которые угодно было диктовать Антонию.[676]

Таким образом, к концу 42 года Антоний с восемью легионами отправился в Грецию, в то время как Октавиан с тремя легионами возвращался в Италию, сопровождаемый толпой ветеранов, возвращавшихся к своим очагам. Но они нашли Италию в самом бедственном положении. С экономической точки зрения Италия казалась разоренной. Не было более в обращении денег, и этот факт повлек за собой всеобщую несостоятельность. Вводя высокие налоги в эпоху, когда золота было так мало, триумвиры способствовали разорению многих собственников, хотя им была предоставлена возможность удержать у себя треть суммы, полученной от продажи их имуществ. Имения были проданы по таким низким ценам, что почти все стали нищими.[677] Таким образом, большая часть мелких собственников, возникших благодаря своему труду рядом с крупными общественными и частными доменами в середине предшествующего столетия, была снова разорена. Но еще хуже обстояло дело с нравственным состоянием общества. Знать исчезла, народная партия более не существовала, сенат превратился в темное сборище авантюристов, магистратуры не имели никакого влияния, законы потеряли свою силу. Ничего более не существовало: ни классов, ни партий, ни традиций, ни учреждений, способных руководить обществом; царили хаос, полная революционная анархия с неизбежными последствиями: тиранией отдельных лиц, случайно возникших и имеющих поддержку самыми странными средствами. Италия увидала самую чудовищную из этих тираний: тиранию Фульвии.　

В условиях беспорядка, который невозможно описать, захватила власть женщина; она назначала магистратов, руководила сенатом, издавала законы в государстве, конституция которого была рассчитана на мужской характер. Правление Фульвии самим фактом своего существования полностью ниспровергало римские традиции. Но это еще не все. Классы и учреждения, поддерживавшие весь порядок сверху, были разрушены; революционный поток захватил все: частное право и семью, воспитание и литературу. Смысл классового достоинства упал до такой степени, что в этом году можно было увидеть граждан всаднического сословия, сражающихся в цирке с дикими зверями.[678]

Среди этого ужасного беспорядка в следующем году был утвержден один из самых важных законов с целью экономической поддержки латинской семьи — lex Falcidia.[679] Этот закон, которому суждено было быть основой наследственного права в течение столетий, окончательно ограничивал полную свободу, которой, по древнему праву, пользовались завещатели. Он обязывал их оставлять четвертую часть отцовского имущества своим наследникам, предоставляя возможность распоряжаться только остальными тремя четвертями.　

Такая женщина, как Фульвия, была, конечно, исключением, но многие стали замечать подобный честолюбивый и властный дух у своих жен и дочерей. В высшем обществе женщины получали литературное образование и черпали в нем стремление ко все большей свободе и распущенности. Вместо того чтобы сидеть дома, воспитывать своих детей и надзирать за слугами, они любили выходить в свет и наслаждаться зрелищами вне своего дома, вызывая удивление, в то время как мужчины, погруженные в пороки, учебу и странные философские идеи, становились часто их рабами или жертвами.　

Авторитет в семье ослабел, как и в государстве: pater familias, бывший некогда деспотом, теперь вынужден был разделить свою власть с женой, как это бывает в интеллектуальном обществе, утонченном или сладострастном, где мужчина позволяет вырвать из своих рук палку — это наиболее действенное орудие мужского господства. Так же как в семье и в государстве, борьба между старыми и новыми идеями свирепствовала и в литературе. Страсть к учению, уже широко распространенная в высших и средних классах предшествовавшего поколения, еще более охватила новое поколение.　

Цицерон действительно основал в Италии династию писателей, литературный талант становился все большей социальной силой, по мере того как исчезала аристократия, а власть и богатство попадали в руки темных фамилий. На фоне всеобщего падения торговли и ремесел обучение, бывшее тоща частным предприятием, становилось очень выгодным делом. Учащихся в школах становилось все больше, а в аудиториях — учителей. Сыновья зажиточных собственников в мелких городах сидели рядом с сыновьями вольноотпущенников или рабами всадников, приобретших небольшое состояние земледелием или торговлей во время правления Цезаря. Рим был наполнен поэтами, читавшими перед публикой даже в банях свои произведения.[680] Именно в этот момент Тит Ливий, сын богатого жителя Падуи, семнадцатилетним юношей начал свои занятия. В это же время начали учиться многочисленные poetae xninores эпохи Августа и все вольноотпущенники, которые впоследствии стали учителями грамматики и риторики во время его правления. Так из людей свободных, рабов и вольноотпущенников образовался средний класс «интеллигентов», как мы сказали бы теперь, который скоро стал соперничать в интеллектуальных профессиях с восточными риторами и философами, ценя победу над культурой их соперников выше победы над их страной. Падение аристократии и победа революционной партии при Филиппах отразились даже в литературном мире. Старую классическую римскую литературу стали презирать — эллинизм торжествовал повсюду.

Вокруг образованного, молодого и очень богатого Азиния Поллиона, управлявшего Цизальпинской Галлией и самого составлявшего carxnina nova,[681] т. е. стихотворения в новом стиле, образовалась группа молодых эллинизованных поэтов, открытых врагов подражателей Энния и горячих сторонников самых смелых греческих нововведений. В числе этих молодых поэтов был Вергилий, которому тогда было двадцать восемь лет и который с одобрения Азиния задумал произведение более оригинальное, чем мелкие стихотворения, которые он писал до сих пор. Он предполагал написать гекзаметрами эклоги, подражая Феокриту, но с тем чтобы под сицилийскими пастухами подразумевать людей своего времени, дать в буколических сценах намеки на современные события и на фоне традиционных пейзажей греческой буколической поэзии описать красивый пейзаж долины По, прелесть которого так глубоко чувствовал этот сын крестьянина, воспитанный на берегах Минчио. К концу 42 года он трудился уже над своей второй эклогой, в которой воспел любовь пастуха Коридона к прекрасному Алексею, облекая, таким образом, в буколические стихи, если верить древним писателям, свою любовь к молодому рабу, подаренному ему Азинием Полл ионом. Затем последовала третья эклога, ще он, подражая четвертой идиллии Феокрита, выводит на сцену двух пастухов, которые ссорятся между собой и, вызывая друг друга на поэтическое состязание, критикуют поэтов старой латинской школы и прославляют Поллиона — как поэта, умеющего культивировать новый стиль. Так, в песнях аркадских пастухов уже чувствуется современная литературная полемика. В то же самое время пылкий и желчный Саллюстий обрушился на другую вековую древность — «Анналы». Саллюстий снова пополнил свое состояние, много награбив в Нумидии во время междоусобной войны Цезаря; по возвращении он мог блеснуть роскошью, выстроить виллы, дворцы и пользоваться богатством и властью, которые благодаря дружбе с Цезарем, казалось, должны были стать вечными. Но мартовские иды чуть было все это не уничтожили.　

После этой катастрофы Саллюстий поспешно удалился от политической жизни, сделавшейся слишком опасной для такого богатого человека, как он; однако он не примирился с консерваторами, а когда победа при Филиппах уничтожила опасность консервативной реставрации, он взялся за перо, чтобы излить свою злобу, и составил серию «историй», в которых хотел описать позор и ошибки консервативной партии. Первым сочинением, над которым он работал в это время с помощью одного греческого вольноотпущенника по имени Аттей, ритора и литератора по профессии,[682] была парадоксальная история заговора Катилины. Желая дать дерзкий ответ консерваторам, не перестававшим обвинять людей народной партии в единомыслии с ужасным преступником, он старался доказать, что этот заговор был затеян преданной Сулле знатью, обедневшей после очень быстрой растраты кровавой добычи во время гражданской войны. Заговор, следовательно, был позором для консервативной партии; мать одного из ее героев, убийцы Цезаря Децима Брута, сама принимала в нем участие. Саллюстий внес слишком много страсти в этот труд, чтобы не запутать и не исказить факты, но в то же время он оказал латинской культуре великую услугу, возобновив в артистической, психологической и рациональной истории сухой рассказ летописей, составлявших в течение столетий историю Рима, — историю столь же сухую и нелепую, как та мнимая критическая и научная история, к которой хотели бы привести ее еще и сейчас некоторые педанты. Аттик и Корнелий Непот, чтобы изложить великие факты из истории Рима, следовали по годам и сухо описывали события год за годом, как будто бы исторические лица были тенями, а события — простым предметом монотонного перечисления. Саллюстий, напротив, подражая грекам, особенно Фукидиду, написал психологическую и артистическую историю, где подверг анализу страсти людей, где действующие лица представлены весьма рельефно, а события, рассказанные в рациональном стиле, являются предметом философских и нравственных размышлений.

Огромные контрасты в идеях и политике в сочетании с беспокойством собственников, боявшихся лишиться своих имений, не замедлили вызвать во всей Италии большое недовольство, всеобщую ненависть и злобу. Когда в конце 42 года узнали, что Октавиан так тяжело заболел при возвращении в Италию, что находился в смертельной опасности,[683] многие желали видеть его мертвым.　

Знали, что он возвращался только для того, чтобы совершить новые злодеяния в адрес богатых и зажиточных людей. Но молодой триумвир не умер и в начале весны 41 года вернулся в Рим почти совершенно здоровым, рассчитывая немедленно начать раздачу земель ветеранам. Однако возникли неожиданные трудности.　

Фульвия, в течение всей войны управлявшая Италией, вовсе не имела намерения передать власть своему молодому зятю. Битва при Филиппах, сделав Антония господином положения, увеличила влияние и честолюбие всего его семейства; в тот год его брат Луций был консулом вместе с Публием Сервилием; Луций и Фульвия как брат и жена победителя при Филиппах рассчитывали управлять Римом и Италией вместо дискредитированного и болезненного молодого Октавиана. И действительно, Октавиан, ослабевший от своей недавней болезни и занятый тяжелой миссией раздела земель, казался сперва настроенным миролюбиво. Он отдал приказ Салвидиену отправиться в Испанию, в провинцию Лепида со своими легионами, но, не будучи в состоянии убедить Лепида дать ему свои три легиона, временно уступил; он показал письма Антония и получил от Калена обещание передать ему два легиона,[685] но не настаивал на этом, когда увидал, что тот медлил со своим обещанием. Потом, не давая Луцию и Фульвии никакого повода для беспокойства, Октавиан начал операцию раздела земель, назначая повсюду в Италии с этой целью комиссаров и набирая землемеров. Он был, однако, слишком умен и слишком честолюбив, чтобы позволить Фульвии управлять собой и не предъявить свои права триумвира. Поэтому скоро Луций проявил недовольство и стал обвинять Октавиана в нарушении его консульских прав.[686]

Хотя Октавиан имел многочисленные поводы для жалоб,[687] он, желая без замедления распределить земли, терпеливо перенес это новое обвинение. Скоро во многие города Италии, среди которых с уверенностью можно назвать Анкону, Аквин, Беневент, Бононию, Капую, Кремону, Фермой, Флоренцию, Луку, Пизавр, Аримин и Венузию, прибыли комиссары с поручением отобрать земли для ветеранов, составить список собственников, распределить между ними контрибуцию, которая была, вероятно, пропорциональна состоянию и состояла не только из земель, но также из домашних животных, рабов и сельскохозяйственного инвентаря; наконец, они должны были назначить за каждую экспроприацию вознаграждение, которое, впрочем, не было уплачено,[688] и распределить с помощью землемеров земли, рабов и скот. Весной начался открытый грабеж. Зажиточные фамилии, например фамилия Альбия Тибулла или Проперция в Умбрии, потеряли ббльшую часть своего наследственного достояния; мелкие собственники, владевшие землей меньшей, чем самый малый участок, предназначенный ветерану, потеряли все; зажиточные буржуа Италии (средний класс), так искренне расположенные к партии заговорщиков, должны были уступить ветеранам часть земель, на которых в последние годы с таким трудом разводили виноград и оливковые деревья, беря в долг суммы под большие проценты; им пришлось разделить с вернувшимися из-под Филипп солдатами стада улучшенной породы, рабов, которых они покупали по такой высокой цене и которым с таким трудом давали образование. Ветераны, подобно солдатам прошлого века, не удовлетворялись необработанными землями, которые нужно было еще расчищать: они желали поместий, которые трудом других уже стали доходными и снабжены орудиями, стадами и рабами; в этих поместьях они хотели спокойно дожить до конца, подобно добрым рантье и членам муниципального сената.[689]

Страшное волнение началось в Италии в период распределения земель. В первых месяцах 41 года все города, которым угрожала дующее эта реформа, послали в Рим депутации, чтобы бороться, просить и протестовать против того, чтобы это расхищение коснулось только восемнадцати городов Италии. Если Италии суждено подвергнуться разграблению, то не было ли справедливым, чтобы ему подверглись все граждане?[690] Октавиан, с юности дискредитированный и больной, не мог не обеспокоиться этими просьбами, жалобами и интригами. Возникла еще одна проблема, более тяжелая и совершенно неожиданная. Фульвия и Луций, озабоченные тем, что молодой человек был менее послушен, чем они хотели, вступили в соглашение с целью остановить под разными предлогами начатую им раздачу земель. Они стали говорить о необходимости дождаться возвращения Антония из Азии; потом они утверждали, что если произвести раздел немедленно, то ветераны Цезаря, сражавшиеся при Филиппах под начальством Антония, должны быть отведены в их колонии или самим Антонием, или его представителями, поскольку они признавали Антония, а не Октавиана.[691] Последний показал им текст соглашения, заключенного при Филиппах, но Фульвия и Луций не уступали. Фульвия, как предполагают, своими интригами среди находившихся в Риме ветеранов добилась того, что Октавиан наконец уступил.[692] Он поручил Азинию Поллиону руководство комиссиями, работавшими в Цизальпинской Галлии,[693] и назначил друзей Антония в различные комиссии, например, Планк вошел в комиссию Беневента.[694] Но трудностей у Октавиана, даже помимо коварства его врагов, становилось все больше. Ветераны, которые, ощущая свою силу, становились все наглее, захватывали не предназначавшиеся им земли.[695] Разгневанный зажиточный класс, потеряв свои имения и не получив обещанное вознаграждение, стал снова преклоняться перед Брутом и Кассием — ожила ненависть к деспотическому триумвирату и снова возникло желание свободных учреждений.　

Многие мелкие собственники, совершенно ограбленные, взялись за оружие и перешли к насилию и убийствам:[696] одни отправились в армию Секста Помпея,[697] другие занялись грабежом, третьи погрузили в повозки своих детей, домашний скарб и отправились в Рим в надежде найти там любым путем средства к жизни.

Скоро Рим, где уже скопилось много ожидавших своего отвода в колонии ветеранов, был наводнен бандами голодных жертв, которые с плачем искали убежища в храмах.[698] Хуже всего было то, что не хватало денег. Антоний не присылал ничего.[699] Октавиан тем не менее должен был раздавать ветеранам обещанные суммы, давать самым бедным солдатам хоть сколько-нибудь наличных денег, предоставлять им рабов и орудия, когда не хватало конфискованных; наконец, экспроприированные собственники не переставали требовать от него вознаграждений. Он снова начал продавать имущества осужденных и богачей, павших при Филиппах, как, например, Лукулла и Гортензия, и получил от этой продажи некоторую сумму денег.[700] Дело в том, что многие ветераны как из армии триумвиров, так и из армии Брута и Кассия вернулись из-под Филипп с деньгами и охотно вкладывали их в имения, купленные по низкой цене. Кроме того, Октавиан обложил налогами города, освобожденные от земельных конфискаций. Но нужны были гораздо большие суммы! В довершение несчастья весной Секст Помпей принялся морить Рим голодом, перехватывая в море подвозившие хлеб корабли, поскольку Домиций оставался властителем Адриатического моря. Все оставшиеся в живых заговорщики, остатки флота Брута и Кассия — Стай Мурк, Кассий Пармский, Клодий — присоединились к Сексту или Домицию; Секст делался, таким образом, еще могущественнее и смелее.[701]

Оказавшись в таком большом затруднении, Октавиан не мог не склониться к примирению и умеренности. К несчастью, умеренность раздражает наглых людей еще больше, чем вызывающее поведение. Луций и Фульвия вместо того, чтобы прекратить свои нападки, только увеличили их. Они не только не отдали ему двух обещанных легионов, но Кален н Азиний Поллион, по наущению ужасной женщины, сопротивляться которой не могли, отказались отпустить шесть легионов, которые триумвир хотел послать в Испанию под командование Сальвидиена.[702] Наконец, Луций начал против него еще более смелые интриги; он попытался воспользоваться ненавистью собственников против Октавиана, не возбуждая, однако, неудовольствия ветеранов; в многочисленных речах он поддерживал мысль, что нет более необходимости прибегать к новым конфискациям, потому что есть еще в наличии много имений осужденных, которые могут удовлетворить ветеранов.[703] Единодушное неприятие Октавиана, страх конфискаций и общее недовольство располагали к слушанию таких речей; повсюду говорили, что Луций Антоний прав, говоря, что Октавиан продолжает конфискации только потому, что надеется обрести дружбу солдат лишь путем их обогащения.[704]Речи, произносимые Луцием, были по своей сути только обманом и имели целью сбить с пути и привести в смятение своего противника, но полученный результат превзошел все его ожидания. Зажиточная буржуазия вообразила, что Луций согласен с Марком Антонием в осуждении Октавиана; остатки консервативной партии скоро возымели к Луцию неожиданное и почти невероятное расположение; напуганные собственники, считая, что находятся под покровительством консула, ободрились и стали защищаться с оружием в руках.　

Драки умножились: они возникали в деревнях, в маленьких городках[705]и даже в Риме, где огромное число бандитов, изгнанных с разных мест, занималось грабежами и убийствами; нищета и голод возросли до такой степени, что большое число ремесленников, вольноотпущенников, иностранцев, не находя более работы, не чувствуя себя в безопасности и страдая из-за дороговизны продовольственных товаров, закрывали свои лавки и в поисках удачи отправлялись в другие города.[706] Многие из партии Антония и даже сама Фульвия были напуганы поднятой ими же агитацией и рисковали потерять благосклонность ветеранов,[707] но Луций оказался в гуще движения, которое сам же вызвал, и, обманутый внешними признаками этого движения, пошел дальше, откровенно объявляя себя защитником ограбленных собственников. Он сделался, таким образом, самым популярным человеком в Италии у всех, кроме ветеранов. Теперь Луций заявлял, что земли должны быть отданы только тем из ветеранов Цезаря, которые после мартовских ид были снова завербованы и сражались при Филиппах; что же касается тех, кто оставался дома, то они не должны получить ничего.[708]

Волнение, поднятое этими заявлениями Луция во всей Италии, было так велико, что напуганный Октавиан, чтобы успокоить раздраженное общество, вынужден был пойти на некоторые уступки. Был возобновлен закон Цезаря, разрешавший не платить годовую плату за наемные квартиры в Риме — сумму до 2000 сестерциев, а в других городах — до 500 сестерциев; Октавиан решил, что при распределении земель ветеранам не будут участвовать поместья сенаторов, имения, отданные в приданое, и земли, по размерам равные тем, которыми наделялись ветераны. Он старался таким образом спасти от угрожавшего полного разорения мелких собственников.[709]Эти уступки немного успокоили средние классы. И вот посреди этой страшной смуты зазвучал нежный, полный гармонии голос — зазвучала благодарственная песнь, которой суждено было звучать целые столетия. Вергилий, будучи сам мелким собственником, осмелился в первый раз в буколической поэзии трактовать то, что мы назвали бы теперь злободневной темой. В первой эклоге он выразил свою благодарность и благодарность мелких италийских собственников молодому триумвиру, которого он еще не знал, прибавляя к ней немного полурелигиозной напыщенности, которая после апофеоза Цезаря распространялась с мертвых на живых, с убитого основателя на новых вождей победоносной народной партии:

И он оканчивает эклогу прекрасным описанием мирного деревенского вечера:

Но для Октавиана почитание вергилиевых пастухов было слабым утешением наряду с недовольством в Риме, порожденным этими уступками. Бывшие ветераны, имевшие и ранее к нему мало уважения, теперь жаловались на обиды, организовывали дерзкие демонстрации и дошли даже до того, что убили офицеров, осмелившихся обратиться к ним с претензиями.[711] Чтобы успокоить солдат, Октавиан, не осмелившийся наказать убийц офицеров, по-видимому, позволил увеличить число городов, на территории которых должны были быть основаны колонии; он постановил, кроме того, что нельзя отнимать наделы у родственников ветеранов,[712] и, чтобы скорее заплатить солдатам, он, по его словам, взял в долг, а в действительности просто присвоил себе суммы, предназначенные для хранения храмов Италии как священных сокровищ.[713]

Таким образом, в начале 41 года Октавиан, по-видимому, находился в безвыходном положении. Одна опасность следовала за другой. Он должен был либо удовлетворить дикие аппетиты безжалостных ветеранов, сильно раздражая тем зажиточные классы, либо вызвать гнев ветеранов, т. е. не мог привлечь к себе ничьей симпатии, если бы попытался отделаться полумерами. Тем временем Антоний привел армию в Грецию и оставался там до начала весны; потом, думая, что не нуждается в больших военных силах для своей миссии, он назначил Луция Марция Цензорина правителем Греции и Македонии[714] и отправился на Восток, однако не для того, чтобы проводить свое время в необузданном распутстве, как утверждают многие современные историки, слишком слепо следуя поверхностным рассказам древних. Сразу же по прибытии в Вифинию он оказался осажденным бесконечным количеством депутатов их всех городов и государств Востока, явившихся или с оправданиями, или с просьбами о вознаграждении за свою верность, или с жалобами на какую-нибудь нанесенную обиду; он должен был углубиться в непроходимый лабиринт династических интриг, муниципальных соперничеств и политических котерий Востока, покровительствуя одним и преследуя других, чтобы создать свою политическую партию, восстановить порядок и отовсюду получить деньги.[715] Но в этой восточной политике, утомлявшей Рим уже два столетия, он не подражал ни простой и деятельной суровости первых проконсулов и послов, направлявшихся ко дворам Азии, ни ясности взглядов и энергии Суллы, ни поспешности и храбрости Лукулла, ни внешнему достоинству Помпея, ни тем более ловкости, уверенности и быстроте реакции Цезаря. После окончательной победы при Филиппах к старому помощнику Цезаря вернулась его прежняя неуравновешенная, непоследовательная и сластолюбивая натура человека интеллигентного, но нерешительного, который быстро понимал положение дел и быстро принимал решения, но который также был склонен к преувеличениям, забывчивости и легко ошибался. На Востоке Антоний окунулся в удовольствия и в различные предприятия; поспешные решения также поспешно отменялись. Он позволял обманывать себя многочисленным интриганам, мужчинам и женщинам, используя личное расположение в политических актах и часто подчиняя политический интерес капризам своего странного темперамента. Дисциплина власти существует не только для того, кто повинуется, но и для того, кто повелевает: она состоит в обязанности воздерживаться от поступков, невинных сами по себе, но уменьшающих престиж того, кто начальствует над другими. Древние римляне превосходно знали это, но наш аристократ, любивший удовольствия и постоянно живший среди революций, не замедлил пренебречь этой дисциплиной теперь, когда он, подобно Александру, сделался верховным властителем Востока. Он не старался вызывать уважение окружающих или, вознаграждая покорность, наказывать неповиновение. Он хотел, чтобы его окружали не послушные и покорные слуги, а веселые товарищи, которых любил поддерживать в их забавах, позволяя им в обращении с собой полную свободу, как если бы они были равны ему. Восточные жители еще не видали такого толерантного проконсула и не замедлили воспользоваться этим для своей выгоды: толпа туземных интриганов и авантюристов окружила его и приобрела его расположение.[716]

Несмотря на эти нарушения дисциплины, Антоний принял некоторые важные решения. Ирод, сын Антипатра, первый министр Гиркана, этнарх Палестины, снабдил его большой суммой денег, и он обязал Тира возвратить завоеванные им области.[717] Он приказал также собрать флот в двести кораблей и отправился в Эфес, где наложил на провинцию Азия десятилетнюю подать, которая должна была быть уплачена в два года; он простил нескольких знатных беглецов, бежавших в Азию после битвы при Филиппах, например брата Кассия, но приказал казнить всех захваченных заговорщиков.　

Он разрешил также некоторые спорные моменты восточной политики.[718] В сопровождении толпы щедро оплачиваемых шутов, танцоров и музыкантов он предпринял путешествие через Фригию, Галатию, Каппадокию, участвуя в праздниках и празднествах, повсюду добывая деньги, переделывая политическую карту Востока,[719] забирая у государей их жен и наложниц, если их красота была ему по вкусу.[720]

Но собрал он больше почестей, чем денег. Брут и Кассий уже отобрали ббльшую часть накопленных капиталов, которые находились в руках солдат или в кассах квесторов, в багаже войска или в домах отставных ветеранов, или те, которые фракийские, македонские и галльские всадники унесли домой, получив отпуск.[721]В этот столь важный момент его предприятие потерпело неудачу. По приезде в Таре с ним произошло одно из самых значительных, но и самых темных событий в его жизни: он встретил Клеопатру. Историки древности, сделавшие из последних двенадцати лет жизни Антония любовный роман, передали самым драматическим образом эту встречу. Триумвир, которому было тогда сорок лет, будто бы приказал египетской царице явиться в Таре, чтобы оправдаться в том, что она помогала Кассию. Коварная женщина явилась перед победителем при Филиппах, соблазнила его, и Антоний потерял голову от любви. Прежде всего не вполне достоверно, что Антоний послал Клеопатре приказ явиться в Таре для оправдания: также возможно, что Клеопатра отправилась к Антонию или добровольно, или по совету друзей триумвира.[722] Достоверно во всяком случае то, что она поехала на встречу к нему в Таре в сопровождении торжественной процессии, прекрасные описания которой оставили нам древние авторы, и была не только прощена, но и получила от Антония обещание помочь утвердить в Египте ее власть, несколько расшатанную последними событиями; кроме того, он в ответ на ее настоятельное приглашение обещал приехать, чтобы провести зиму в Александрии.[723]

Неудивительно, что среди стольких событий, проектов и удовольствий Антоний мало внимания обращал на приходившие из Италии новости. Издали положение казалось ему, конечно, менее серьезным, чем оно было в действительности. Поэтому он продолжал свое путешествие по Сирии, где в скором времени без большого труда низверг мелких царьков-узурпаторов и покорил маленькие гарнизоны, оставленные в провинции Кассием. Но эта индифферентность Антония, вместо того чтобы способствовать разрешению конфликта между Фульвией, его братом и Октавианом, заставила его разразиться с еще большей силой. Когда Фульвия поняла, что ее муж забыл Италию, что он проводит свое время в праздниках и в компании с восточными царицами и что его путешествие в эту страну продолжится гораздо дольше, чем предполагалось, она испугалась, что ее могущество в Риме ослабеет. Руководствуясь, скорее, честолюбием, чем ревностью, она имела одну только идею: вступить в соглашение с Луцием и устроить такие крупные беспорядки, что Антоний неизбежно обратит внимание на Италию.[724] При господствовавшей смуте для двух дерзких и безрассудных людей, какими были Фульвия и Луций, со столь колеблющимся и робким противником, как Октавиан, не трудно было выполнить свое намерение. Октавиан действительно в начале лета представил Луцию через депутатов ветеранов соглашение, которое было заключено в Теане и по которому он распределял земли только солдатам, сражавшимся при Филиппах.[725] Но Луций и Фульвия были этим еще более возмущены;[726] под разными предлогами, чтобы не сдержать своих обещаний,[727] и, как бы боясь не попасть в новые сети в Риме, они уехали в сопровождении друзей в Пренесте.[728] Они написали Антонию, что его престижу грозит опасность,[729] и снова взялись за проект, который потерпел неудачу в 44 году: установить единоличную власть Марка Антония и его семейства, уничтожив Октавиана в междоусобной войне. Для достижения этой цели Фульвия и Луций надеялись воспользоваться одиннадцатью легионами Антония, находившимися в долине реки По и в Галлии под командованием Калена, Вентидия Басса и Азиния Поллиона. Октавиан мог противопоставить им только десять легионов, шесть из которых находились в Испании под командованием Сальвидиена,[730] так как при столь угрожающих обстоятельствах он не мог принудить Лепида уступить ему свои три легиона. Напротив, он примирился с ним, обещая ему провинцию Африка.[731] Нет сомнения, что Кален, Вентидий и Азиний на предложения Луция и Фульвии посоветовали им быть благоразумными.[732] Эта агитация задерживала основание колоний и распределение земель; находившиеся под оружием солдаты, так же как уже отпущенные ветераны, желали поддержания мира между двумя триумвирами. Следовательно, было бы неблагоразумно вызывать гражданскую войну в пользу собственников и против ветеранов сейчас, когда успех их партий зависел от армии. Некоторые друзья Антония, например Барбатий, были решительными противниками этого.[733] Поэтому Октавиан, желавший мира, легко мог снова побудить ветеранов вмешаться. Два прежних легиона Антония, получивших земли в окрестностях Анконы, отправили послов к Октавиану и Луцию, чтобы объявить им общее желание армий: мир не должен быть нарушен. Октавиаи выразил готовность предоставить решение спора самой армии и прибавил, что он был другом Марка Антония; депутаты образовали то, что мы теперь назвали бы судом присяжных, и пригласили Октавиана и Луция, чтобы изложить аргументы и выслушать принятое решение: избранным местом был небольшой город Габии, расположенный посередине между Римом и Пренесте. Теперь на месте этого города — хлебные поля, среди которых виднеются развалины храма. Ветераны в назначенный день толпой явились в Габии; на форуме поставили скамьи для судей и два кресла: одно для Октавиана, другое — для Луция. Но в собрание явился один Октавиан.[734]

Луций не прибыл и в оправдание своего отсутствия обвинял Октавиана в устройстве для него засады по дороге в Габии.[735]В действительности же ни он, ни Фульвия не рассчитывали более ни на генералов Антония, ни на ветеранов. Окруженные немногими консерваторами, уцелевшими в сенате и во всадническом сословии, ободренные очень благоприятной обстановкой в италийских городах, Луций и Фульвия вообразили, что они легко с помощью обещаний привлекут к себе упрямых солдат, и решили сделать все, чтобы отнять у Октавиана его провинции, возбудить общий мятеж италийских городов и набрать армию в шесть легионов из незанятых молодых людей, которых было так много среди бежавших из Рима ремесленников и мелких собственников, все потерявших и не имевших более средств к существованию. Прежний правитель Африки, Секстий, должен был подготовить восстание против Фан- гона, нового, назначенного Октавианом, правителя, который раньше был центурионом Цезаря.[736] Бокх, царь Мавритании, по-видимому, получил приглашение овладеть испанскими провинциями Октавиана.[737] Повсюду по Италии для набора шести легионов были разосланы эмиссары, которые поощряли вербованных солдат, убеждали муниципии выдать Луцию хранящиеся в храмах деньги и агитировали к восстанию землевладельцев. Мы знаем, что в Кампании это поручение они доверили Тиберию Клавдию Нерону, который после своей службы у Цезаря предложил сенату 17 марта 44 года объявить его тираном и который согласился исполнить свою миссию вместе с неким Гаем Веллеем, зажиточным кам- панским собственником, прежним офицером и другом Помпея.[738]Луций и Фульвия надеялись, что, когда в Италии разразится мятеж и начнется гражданская война, генералы Антония придут к ним на помощь и уничтожат общего врага, даже не получив приказаний от своего далекого вождя.

Скоро воспоминания о междоусобной войне пробудились во всех умах; все спрашивали себя, поднимется ли Италия, как раньше, но уже не для завоевания прав граждан, а для защиты территории от алчных ветеранов и для восстановления свободной республики предков. Настроены были пессимистично: все считали, что этот страшный эпизод римской истории может возобновиться; сам Октавиан разделял это мнение и не смел проявить твердость к подавлению явных приготовлений к мятежу, а также интриг консула. Он ограничился только видимостью защиты, развелся с Клодией, вернул Сальвидиена, поручил ему также набирать солдат, взять деньги в храмах италийских городов[739] и время от времени выпускал против Фульвии едкие пасквили. До нас дошел один, по-видимому, подлинный и очень остроумный, но столь грубый, что его нельзя даже перевести.[740]Таким образом, к концу года агенты и Луция, и Октавиана оспаривали друг у друга в городах молодых людей, ветеранов и храмовые сокровища[741] Одиннадцать легионов были напрасно распущены после Филипп, ибо их приходилось набирать снова; большинство ветеранов, даже ветераны Антония, шли на службу к Октавиану[742] Лишенные своих имений собственники, напротив, становились на службу к Луцию, на стороне которого открыто выступала масса населения; никто не задавал себе вопроса: как будут расплачиваться с войсками? Ссоры и кровавые столкновения между обеими партиями были постоянным явлением[743] и положение скоро стало таким угрожающим, что ветераны многих колоний отправили послов к Антонию на Восток, прося его немедленно прийти, чтобы восстановить мир[744]. Октавиан все еще колебался и сделал последнюю попытку соглашения, отправив в Пренесте депутацию из сенаторов и всадников[745]. Но и на этот раз он потерпел неудачу.　

Наконец, ободренный нерешительностью, в какой находились генералы Антония, Октавиан начал действовать и, чтобы показать пример, атаковал один из многих городов, где эмиссары врагов больше всего агитировали против него[746]. В это время мы впервые встречаемся с его молодым другом Агриппой, о котором до сих пор было известно только, что он сопровождал Октавиана при отъезде из Аполлонии и был в числе обвинителей заговорщиков.　

Он должен был быть претором на следующий год, и Октавиан дал ему командование над армией. С наступлением осени Октавиан оставил в Риме Лепида во главе двух легионов и попытался захватить врасплох Норцию. Это ему не удалось; он был вынужден осадить ее, и так как осада затянулась, он обратился к Сентину, где также не имел успеха. Его неудачи ободрили Луция, в свою очередь захотевшего перейти в наступление и предпринявшего смелую попытку, которая, вероятно, должна была быть сигналом для мятежа по всей Италии. По соглашению со своими сторонниками он неожиданно с несколькими отрядами атаковал Рим, не встретив сопротивления со стороны Лепида — то ли ввиду слабости его характера, то ли ввиду его недовольства Октавианом.[747] Придя на форум, он произнес большую речь, в которой провозгласил, что является защитником республиканских идей, столь дорогих для зажиточных классов; он сказал, что сражается для того, чтобы разрушить триумвират, который после поражения Брута и Кассия не имеет более основания для существования, и чтобы восстановить республику. Он утверждал, что его брат Марк Антоний готов сложить власть и удовольствуется назначением консулом. Потом он приказал объявить Октавиана общественным врагом.[748] Получив известие об этом неожиданном событии, Октавиан со значительными силами двинулся на Рим, и Луций, который не мог оказать ему сопротивление, вышел из города и возвратился к своей армии, сконцентрированной в не известном нам месте.[749]Таким странным и неясным образом началась эта война. К сожалению, об этой войне древние историки рассказали так неполно и неясно, что мне не удалось дать подробное описание ее. Можно только четко представлять, что в известный момент Луций Антоний выступил в поход с шестью вновь набранными легионами по Кассиевой дороге, чтобы идти навстречу Сальвидиену, который в сопровождении Азиния и Вентидия медленно двигался из Галлии. Но Агриппе ловкими маневрами удалось спутать планы Луция, и он вынудил его в концу осени запереться в Перузии, где его осадил Октавиан. Фульвия осталась в Пренесте, откуда писала Вентидию, Азинию и Калену, убеждая их прийти со своими легионами на помощь к Луцию и стараясь ускорить восстание в италийских городах. Жребий был брошен. Луций и Фульвия думали, что города Италии готовы восстать и что генералы Антония, не колеблясь больше, готовы покончить с Октавианом.

Но Италия не восстала, и генералы Антония не пришли к ним на помощь. Тщетно Тиберий Клавдий Нерон[750] побуждал кампанских собственников взяться за оружие и попытался даже поднять рабов; тщетно также Фульвия и друзья Антония в Кампании и других областях старались обратить в воинственное бешенство слезливые протесты ограбленных собственников и платонические республиканские вздохи зажиточного класса. Со времен гражданской войны все изменилось; зажиточность, культура, то, что называют цивилизацией, очищали людей, делали их мягче; они разучились держать оружие в руках и больше занимались торговлей и науками, чем войной. После долгих жалоб на причиненные им насилия в решительный момент они предпочли смириться, чем рисковать тем немногим, что у них оставалось.[751] Луций Антоний остался на высотах Перузии среди общей пассивности в качестве единственного борца. Факел, который он зажег на вершине, чтобы подать Италии сигнал к восстанию, медленно вспыхнул, догорел и погас, не передав с равнины на равнину и с холма на холм другие мятежные огни. Агриппа, которому Октавиан доверил высшее командование над своей армией, смог в течение декабря и января построить огромные траншеи вокруг Перузии и стеснил город со всех сторон, несмотря на смелые и частые вылазки Луция.　

У него было время взять голодным мором город раньше, чем позади его мог разразиться страшный мятеж. Перузианская война была только жалкой пародией на гражданскую войну.

Но если Италия не поднялась, чтобы прийти на помощь буйному демагогу, очень быстро превратившемуся в вождя консерваторов, то разве генералы Антония, располагавшие четырнадцатью легионами (одиннадцатью прежними и тремя новыми легионами Планка), могли допустить, чтобы был разгромлен брат их вождя маленькой армией, состоящей из семи легионов? Однако, хотя положение Перузии в январе и феврале становилось со дня на день все более критическим,　

Кален не покидал Галлии; Азиний, Вентидий и Планк приблизились к Перузии, но не делали никаких серьезных усилий для освобождения Луция.[752] Они оказались точно в таком же положении, как Октавиан и Гирций под стенами Мутины, когда явились для освобождения Децима Брута: они не были уверены в своих солдатах, не знали положения, которое могло быть создано этой войной, и не одобряли безумной политики Луция и Фульвии, которые в то время, когда власть опиралась на верных легионеров, начали войну, цель которой была — лишить ветеранов их вознаграждений. При таких условиях сама Фульвия не могла заставить их идти вперед; для этого нужно было, чтобы им отдал приказ победитель при Филиппах или чтобы он лично явился командовать ими. Но Антоний не слал приказа и не приходил сам. В то время как его брат со своей армией страдал от голода в стенах Перузии, он, легко изгнав мелких сирийских князей, отправился зимовать в Александрию. Там в царском дворце участвовал в праздниках, забавах и развлечениях уже не со знаками проконсульской власти, а одетый в греческий костюм как частное лицо, как гость и любовник египетской царицы.[753] Неожиданно для всех великая опасность исчезла. В первых числах марта Луций, не имевший более съестных припасов, сдался. Октавиан, не желавший волновать Марка Антония, обошелся с Луцием благосклонно — оставил на свободе, простил солдат и предложил им перейти на его сторону. Однако в результате перенесенных испытаний и страха он был полон гнева; ветераны также устали от прошедшей войны, едва не лишившей их земли. Чтобы успокоить ветеранов, запугать Италию и заставить ее окончательно примириться с конфискациями и владычеством триумвиров, Октавиан осудил на смерть декуриоиов Перузии, а также часть пленных всадников и сенаторов. Среди них были Гай Флавий, друг Брута, и Клодий Вифинский. Город должен был быть отдан на разграбление солдатам, но для этого не хватило времени: пожар, по-видимому случайный, разрушил его раньше.[754]

По иронии судьбы, в конце 41-го — начале 40 года добродушный Вергилий написал свою четвертую эклогу «Об обновлении мира» в честь своего друга Поллиона, который должен был стать консулом в 40 году и у которого во время этих событий родился сын. Во все беспокойные времена, когда происходит расширение культурных связей, одновременно с желанием познать действительность увеличиваются стремления познать потусторонние ощущения, смешанные с мистическими надеждами. В то время была мода на известные стоические и академические идеи, которые, по-видимому, сочетались с этрусскими суевериями, уже давно известными в Риме, и с религиозными традициями сивиллиных книг, по которым мир должен был периодически обновляться. Обновление мира было любимым сюжетом для разговоров, и гаруспик Волкаций видел его предзнаменование в комете, появившейся в 44 году во время знаменитых игр в честь победы Цезаря. Вергилий воспользовался рождением ребенка Поллиона и его консульством, чтобы выразить в мелодических стихах эти смутные философские и религиозные идеи и предсказать, что именно с консульства Поллиона начнется эра мира, порядка и справедливости, в течение которой будет жить этот младенец. Но увы! Действительность отвечала на пророчества поэта резней и пожаром в Перузии.　

Конец римской аристократии, казалось, должен был повлечь за собой конец Италии и империи. Во всей империи была только одна организованная сила — легионы, или, лучше сказать, банды грабителей, которые только по привычке продолжали называться легионами. Их вожди, мнившие себя господами мира, в действительности являлись рабами солдат. Под давлением режима насилия и грабежа все разлагалось с ужасающей быстротой: частное и общественное богатство, законы, традиции, учреждения. Прогрессировала только одна литература. В этом широком беспределе начали свою деятельность несколько удивительных прозаиков и поэтов. Но великих поэтов недостаточно для объединения и управления империей. Был только один человек, который считал, что надо что-то делать для выхода из этого безотрадного положения и для обуздания всеобщего распада. Это был Антоний, которого древние историки обвиняют в том, что после Филипп все мысли его были лишь о Клеопатре. Он изучил составленные Цезарем планы парфянской войны, которыми овладел в ночь на 16 марта, и сказал себе, подобно Цезарю, что только завоеватель Парфии по своем возвращении будет иметь достаточно денег и славы, чтобы стать господином положения.

Египет. — Антоний и Клеопатра. — Вторжение парфян в Сирию в 40 году. — Беспорядки в Италии после падения Перузии. — Новые насилия и жестокости Октавиана. — Меценат и Афикодор из Тарса. — Антоний в Греции. — Брак Октавиана и Скрибо- нии. — Начало вражды между Антонием и Октавиаком. — Брукдизийский договор. — Брак Антония и Октавии.

Многие историки сурово порицают равнодушие, с которым Антоний встретил в Александрии известие о падении Перузии. Они думают, что, если бы он явился тогда в Италию и принял командование над своей армией, ему было бы легко одержать верх над Октавианом.[755] Все они, продолжая описывать любовный роман Клеопатры и Антония, который начинают со свидания в Тарсе, изображают жизнь в Александрии, как длинный беззаботный праздник, в течение которого Антоний отдавался удовольствиям, забывая обо всем остальном.[756] Следует, однако, заметить, что осада Перузии началась в конце осени 41 года — в то время, когда прекращалась навигация по Средиземному морю. Антоний поэтому узнал о ней только весной 40 года, когда осада уже была окончена. Следует также принять во внимание, что если он не мог бросить своих самых близких родственников, то не мог вместе с тем и одобрить безрассудную политику своего брата и своей жены, не отдававших, по-видимому, себе отчета в том, что теперь народная партия была в армии, что ею была сама армия. Наконец, если нет сомнения, что Марк Антоний в эту зиму предавался удовольствиям в огромном и роскошном дворце Птолемеев, то также достоверно, что он занимался и серьезными делами, в том числе самой важной задачей, стоявшей тогда перед вождем республики и верховным магистратом империи. Клеопатра пригласила его в Александрию не только для развлечений и из желания сделать его своим любовником, но и для того, чтобы повторить ему свои обещания, вероятно, уже данные Цезарю, когда она четыре года тому назад с этой целью явилась в Рим. Она предлагала ему жениться на ней и сделаться царем Египта. Клеопатра для убеждения Антония, конечно, воспользовалась всеми доступными ей средствами, но из-за этого не следует видеть в проекте брака простую попытку его обольщения. Этот проект был очень остроумным политическим планом, делающим честь уму Клеопатры: этим браком она пыталась спасти Египет от общей участи других средиземноморских народов, т. е. от римского порабощения. Очень хитрой политикой, покупая на вес золота последовательно сменявшиеся в римском правительстве партии, Египту удавалось сохранять до сих пор свою независимость, но надеяться на это в будущем было невозможно даже в Александрии. Богатство Египта было слишком велико для того, чтобы не возбудить жадность разоренной Италии, а его правительство было слишком слабо и дезорганизовано для продолжительного сопротивления.

Египет, с точки зрения экономической и интеллектуальной жизни, был единственной самодовлеющей страной древнего мира: он имел цветущее земледелие, развитую промышленность, обширную торговлю, знаменитые школы и интенсивную артистическую жизнь. Чрезвычайно плодородный, удивительно возделанный, он один доставлял почти весь лен, из которого ткались паруса, распускаемые на Средиземном море; он производил хлеба больше, чем было нужно для его очень большого населения, и потому мог экспортировать его. Благодаря многочисленным искусным александрийским ремесленникам, изготовлявшим самые изысканные ткани, духи, стекло, папирус и тысячи других вещей, вывозимых потом богатыми купцами во все страны, его промышленность была первой в средиземноморском мире. Египет был страной роскоши и элегантности; он рассылал повсюду, даже в Италию, своих художников, декораторов, штукатуров, образцы предметов роскоши. Знаменитый научный центр, он привлекал к себе учеников из самых отдаленных стран, даже из Греции, в свои медицинские, астрономические и филологические школы, находившиеся в Александрии на содержании царского правительства. Наконец, торговля Египта была очень развита и очень выгодна: он не только вывозил всюду продукты своей промышленности в обмен на драгоценные металлы, но и держал в своих руках большую часть торговли с крайним Востоком, с Индией и сказочной страной Серов.　

Но эта блестящая, с точки зрения богатства и культуры, картина Египта омрачается, когда изучаешь его политическое и социальное положение. Старая, славная монархия Птолемеев находилась в агонии. Разделение труда, являющееся истинным результатом цивилизации, до такой степени было развито в Египте, что задавило всякий дух социальной и национальной солидарности. Ремесла, профессии, семейства, индивидуумы думали только о собственной выгоде и удовольствиях. Страшный эгоизм, непобедимое равнодушие ко всему, прямо их не затрагивающему, изолировало социальные группы во всех классах: начиная от лиц, обрабатывавших крупные поместья, храмовые имения, царские домены и живших в условиях, близких к рабству; от свободных трудолюбивых арендаторов, заботившихся только об увеличении своих сбережений; от космополитического пролетариата, представленного усердными, но беспокойными рабочими, вплоть до богатого класса купцов, обосновавшихся в Египте как месте скрещивания главных мировых путей; до богатых собственников, демонстрировавших сказочную роскошь, видевших во дворе высший образец пышности и изящества, но не образовывавших политическую и военную аристократию и позволивших по своей лени и гордости оттеснить себя от высших должностей евнухам, вольноотпущенникам, авантюристам, иностранцам; до жреческой касты, думавшей лишь об увеличении своих богатств и своего значения; до многочисленной, дисциплинированной в теории, но коррумпированной на практике бюрократии, жадной до денег и бессовестной; и, наконец, до двора, бездонной пропасти, поглощавшей деньги и драгоценности, двора, утопавшего в интригах, преступлениях и мелких династических революциях, замышляемых мелкими партиями с поразительным остроумием и коварством в атмосфере всеобщего равнодушия. Таким образом, это гибнувшее царство было одновременно оцепенелым и находившимся в волнении.　

Со своей грандиозной администрацией оно оставляло в пренебрежении все, вплоть до нильских каналов; с монархией, где цари еще при жизни были божествами, оно было постоянно раздираемо дворцовыми переворотами, позволявшими царям оставаться на престоле только несколько лет и препятствовавшими оказывать помощь в самых мелких политических бедствиях. Сказочно богатое, оно не имело армии и, чтобы располагать несколькими отрядами, было вынуждено вербовать беглых рабов из других стран; оно было полно высококультурными и умными людьми, но могло бороться с Римом только при помощи странных, искусных интриг.[757] Постепенно его дипломатия пала так низко, что предложила свою царицу в любовницы римскому проконсулу. Женское царствование Клеопатры, может быть, вследствие ее позорных связей с Цезарем и Антонием, ее ненасытной жадности, ее капризной жестокости и беспомощного правления ее фаворитов, по не известной нам причине имело многочисленных противников, в особенности среди высших классов.[758]Чувствуя себя в опасности, она надеялась спастись и спасти вместе с собой Египет, заключив союз с Римом путем брака с Цезарем.　

Потерпев неудачу, она пыталась осуществить свой план с Антонием: если последний станет царем Египта и египетское правительство будет располагать римскими легионами, независимость Египта и власть Клеопатры будут вне опасности.

Нетрудно было заметить слабое место этого проекта: его нельзя было осуществить со столь неглубоким умом, каким обладал Антоний. Если кризис, в котором билась республика, сконцентрировал с некоторых пор управление Римской империей в руках двух или трех полководцев, то эти полководцы представляли, но не олицетворяли государство, подобно наследственным царям, а поэтому они и не имели права заключать союзы путем брака. Брак между проконсулом и восточной царицей мог быть принят Италией и солдатами или как государственное преступление, или как страшное безумие. Несмотря на это затруднение, проект Клеопатры имел некоторые шансы на частичный успех из-за трудного положения Антония, но в особенности из-за нового замышляемого им плана — завоевания Парфии. Антоний гораздо более Октавиана был учеником и политическим наследником Цезаря. В течение шести последних месяцев жизни Цезаря, когда Октавиан находился в Аполлонии, Антоний стал в Риме самым близким и доверенным лицом диктатора: он знал его самые тайные мысли, он овладел после его смерти всеми его бумагами, в том числе планами войны, которую Цезарь замышлял против парфян. Вполне естественно, что, оказавшись по окончании гражданской войны в исключительном положении, он вознамерился привести в исполнение великие проекты, задуманные диктатором в бурные сумерки его жизни, подробности которых были известны, может быть, ему одному. А среди этих проектов самым важным должна была казаться ему война с Парфией. Если сам Цезарь, несмотря на свой гений и свои победы, не считал возможным овладеть положением без решительного успеха в этой внешней войне, то мог ли он, Антоний, обманываться, что это удастся ему в положении гораздо более сложном? У правительства триумвиров не было ни денег, ни авторитета. Только завоевание Парфии, как думал и Цезарь, могло доставить и то и другое его правительству и сделать его навсегда вождем республики. Предприятие, без сомнения, было трудным, но Цезарь, величайший полководец своего времени, оставил ему план военной кампании, где были разработаны все детали, начиная с числа легионов и кончая дорогой, по которой следовало идти. Антонию оставалось только с умом и энергией выполнить этот план. Вероятность успеха с полным основанием должна была казаться ему очень большой. Самым большим затруднением при выполнении предприятия был недостаток денег, и на это могла рассчитывать Клеопатра для осуществления, хотя бы частичного, своих планов. Египет был еще очень богат; царская фамилия владела там единственным во всем средиземноморском мире запасом драгоценных металлов, который еще не разграбил Рим. Предложенный Клеопатрой союз с Египтом мог предоставить в распоряжение Антония материальные средства, необходимые для выполнения великого плана Цезаря.　

Но проект Клеопатры был чрезвычайно смел и необычен, и неудивительно, что Антоний не решился принять его в ту же зиму. Неожиданное событие, впрочем, прервало весной 40 года переговоры Антония и Клеопатры. Как в 41 году разыгралась в Италии пародия на гражданскую войну, точно так же в 40 году в Азии разыгралась пародия на войну с Митридатом. Мелкие царьки Сирии, изгнанные Антонием,[759] и Антигон, претендент на палестинский трон, которому Антоний отказал в своей поддержке,[760] вступили в соглашение с целью уговорить парфян вторгнуться в римские провинции, говоря им, что Сирия и Азия, напуганные огромными контрибуциями, наложенными на них Антонием, охотно примут завоевателей. Бежавший к ктезифонскому двору после битвы при Филиппах сын Лабиена предложил себя в вожди части парфянской армии, подражая италийским беглецам, которые после гражданской войны служили в армии Митридата.[761] Антоний находился в Александрии; в Сирии, управляемой Децидием Саксой, и в Азии, управляемой Титом Мунацием Планком,[762] были только старые гарнизоны Кассия, признавшие нового господина. Неожиданное нападение могло иметь успех. Действительно, весной, ближе к февралю, Антоний получил известие, что армия под начальством Лабиена и Пакора, сына парфянского царя, вторглась в Сирию через Ктесифон и Апамею.[763]

Антонию пришлось на время оставить свои грандиозные и великолепные замыслы касательно Азиатской империи и расстаться с Клеопатрой. В начале марта он с небольшим флотом отправился в Тир, где, по-видимому, уяснил, что для отражения нападения нужно было призвать значительные подкрепления из Македонии и Италии. Принужденный сразу уступить Сирию неприятелю, он решил через Кипр и Родос отправиться в Азию, а оттуда — в Грецию, чтобы, собрав там большую армию, вернуться на Восток для отражения парфян.　

Немедленно по его отъезде мелкие гарнизоны, окруженные значительными силами врагов, сдались. Один Децидий попытался сопротивляться в Апамее, но так как Лабиен старался подкупить его солдат, бывших ранее легионариями Брута и Кассия, то он испугался измены и бежал в Антиохию. Узнав о его бегстве, Лабиен захватил и казнил почти весь маленький гарнизон, преследовал беглеца до Антиохии, осадил город и овладел им, принудив Децидия к новому бегству — в Киликию. Сирия и Финикия почти целиком были во власти парфян; держался один Тир, где укрылись окрестные римляне, как во время нашествия Митридата в Вифинию в 74 году они укрылись в Халкедоне. Пакор с частью своей армии двинулся затем в Палестину, а Лабиен с другой частью направился на завоевание Киликии.[764]　

В Эфесе Антоний нашел италийских курьеров с известием об осаде Перузии и ужасном смятении, вызванном в его партии падением этого города. Это были новые и очень серьезные затруднения для триумвира, уже озабоченного войной с парфянами. Неужели разом рухнет все здание, воздвигнутое с таким трудом при Филиппах и несколько месяцев тому назад способное, по-видимому, простоять века? Перузинская резня перепугала его друзей и родных и обратила их в бегство. Фульвия в сопровождении трех тысяч всадников, посланных ей генералами Антония, направилась в Брундизий, чтобы оттуда отплыть в Грецию и дожидаться Антония в Афинах.[765] Планк бросил командование своими тремя легионами и бежал с Фульвией; его мать Юлия бежала к Сексту Помпею, принявшему ее очень любезно;[766] Азиний Поллион со своей армией поспешно отступил к дельте реки По, где готовился вести оборонительную войну;[767]Вентидий Басс направился, кажется, в Брундизий.[768] Все старались держаться морского берега, чтобы не потерять связи с Антонием. Многие сторонники Фульвии и Луция бежали, одни — к Сексту Помпею, другие — к самому Антонию. В числе последних были сын Сервилии, Марк Юний Силан и Тиберий Клавдий Нерон. Последний тайно сел в Неаполе на корабль вместе со своей женой, дочерью убитого при Филиппах Ливия Друза, и своим годовалым ребенком, который по капризу судьбы стал впоследствии императором Тиберием.[769]

Октавиан остался единственным господином Италии, господином жестоким и страшным, характер которого, по-видимому, ухудшался с каждым днем. В судебных процессах против плебеев, вольноотпущенников, чужестранцев он с такой легкостью выносил приговоры, обрекавшие их на пытку, смерть, распятие, что народ прозвал его палачом;[770] он посещал притоны и предавался отчаянной игре;[771] он шокировал Рим скандалами необузданного распутства, посылая за прекрасными матронами, понравившимися ему мимоходом, и принуждая их тотчас же удовлетворять его желания.[772]Мрачный и, несмотря на свое могущество, всем завидующий, Октавиан не доверял никому из своих сотрудников. Сам Агриппа, способности которого он начинал ценить и который, несмотря на свою молодость, был в этом году претором, жаловался на эту зависть и держался настороже, чтобы не давать к ней повода.[773]Действительно, его победа и последовавшая за ней всеобщая растерянность испугали Октавиана, а страх сделал его жестоким. Преувеличивая вместе со всеми влияние Фульвии на ее мужа, он знал, что она склонит его к мщению; знал, что Антоний сильнее его, что он располагает могущественной армией и верными друзьями; знал, что Секст Помпей оказывает любезности матери и сторонникам Антония, и эти любезности в высшей степени беспокоили его, указывая на возможность союза его товарища с Помпеем. И он старался защищаться, распространяя вокруг себя ужас, стараясь всеми средствами привязать к себе солдат и плетя вероломные интриги. Он начал с того, что отдал Италию ветеранам. Ужасная перузинская война как будто бы не насытила еще его жестокость: он конфисковал почти всю территорию Нурсии за то, что граждане воздвигли памятник жертвам защиты города с надписью, что они умерли за свободу, указывая этим, как сожалела о древней республике зажиточная италийская буржуазия.[774] Он ускорил основание колоний, сделал подарки всем ветеранам и заменил в Цизальпинской Галлии Азиния Поллиона Алфеном Варом. Теперь он всеми средствами старался возмутить легионы Антония. Агриппе удалось привлечь под свои знамена два покинутых Планком легиона, но кавалерия отправилась к Сексту Помпею, а третий легион присоединился к Вентидию.[775] В этот, кажется, момент Октавиан постарался подкупить Калена, Вентидия и Азиния, маскируя это якобы попыткой заключить мир.[776] Но его старания окончились неудачей: никто более не доверял ему, а Антоний пользовался слишком большим влиянием. Последний быстро приближался к Греции, а Фульвия двигалась ему навстречу. Угроза прибытия товарища причиняла Октавиану такое беспокойство, что в конце мая он обратился с просьбой о вмешательстве в его пользу к матери Секста, к той Муции, с которой великий Помпей развелся после своего возвращения с Востока, заподозрив ее в связи с Цезарем.[777] Союз с Помпеем он предпочитал унижению перед Антонием и Фульвией. Настоящее чудовище, имевшее все пороки тиранов — страсть к насилию, гордыню, сластолюбие и вероломство, Октавиан внушал ужас Италии. Однако, как ни странно это для тирана, у него было несколько верных друзей, в том числе его учитель Афинодор из Тарса и происходивший из некогда царствующего дома Этрурии Меценат, мы не знаем как он с ним познакомился. Октавиан всегда имел их рядом с собой и обо всем совещался с ними. Вещь еще более странная для тирана: он терпеливо выслушивал их суждения, признавал иногда себя виновным и обещал исправиться.[778] Происходила ли испорченность Октавиана от дурной, испорченной натуры, или она была кризисом болезненного юноши, испорченного властью, ожесточенного ненавистью и страхом? Это была важная проблема, которую должно было разрешить будущее.

Октавиан не хотел войны, но не хотел также и унижаться　перед Фульвией и Антонием или показаться слабым в глазах Италии и потому ускорил войну, чтобы приготовиться к защите. Во второй половине июня он узнал, что Муции не удалось добиться для него поддержки Секста Помпея и что последний, ободренный ростом своих сил и побуждаемый беглецами, готовился опустошить берега Италии.[779] В то же время Октавиан узнал, что Кален умер в Галлии и что командование над его одиннадцатью легионами принял его молодой сын. Находясь в страшном затруднении, он принял тогда безрассудное решение поручить Агриппе защиту Италии от войск Секста, а самому отправиться в Галлию и привлечь к себе легионы Калена,[780] надеясь легко отвлечь их от их нового вождя и с их помощью уравновесить вероятный союз между Секстом и Антонием. Примерно в это время, вскоре после отъезда Октавиана из Рима, Антоний прибыл в Афины, где встретился с Фульвией. Эта встреча, по общему мнению, означала начало войны. Но Антоний не желал этой войны, ибо положение на Востоке становилось критическим. Об империи Клеопатры теперь не могло быть и речи. Лабиен завоевал Киликию и Азию, убил Децидия Саксу, овладел без труда всеми городами, исключая Стратоникеи, Миласы и Алабанды,[781] принудив правителя бежать на острова,[782] так что если бы Антоний даже желал смерти Октавиана, он прежде всего вынужден был заняться этими восточными провинциями, готовыми ускользнуть от него. Действительно, он сделал, кажется, суровый упрек Фульвии за ее безумства[783] и в ожидании возвращения Октавиана из Галлии[784] занялся подготовкой сил, чтобы быть готовым к дальнейшим событиям, не делая вместе с тем ни малейших уступок домогательствам Фульвии и многочисленных врагов своего товарища. Где-то в июле приехала в Афины его старая мать, которую прислал ему Секст с эскортом из знатных лиц, в числе которых были объявленный вне закона Гай Сенций Сатурнин и Луций Скрибоний Либон. Это посольство определенно предложило ему союз с Секстом Помпеем для борьбы с Октавианом. Твердо решив не вызывать войны, но быть готовым, чтобы не быть захваченным врасплох, Антоний отвечал, что он признателен Сексту за его предложение и согласен объединиться с ним, если Октавиан не выполнит принятые на себя при Филиппах обязательства; если же, напротив, Октавиан выполнит их, то он постарается примирить с Секстом своего товарища.[785]

Антоний и Октавиан, таким образом, не доверяли друг другу; ни тот, ни другой не хотели войны, но ни тот, ни другой не хотели и проявить инициативу мира. Подобное положение не могло долго Октавиана продолжаться. Октавиану удалось возмутить в Галлии легионы Калена, и, оставив их под командой Сальвидиена, к концу июля или началу августа он вернулся в Рим, все еще полный страха и неизвестности. Было ли для него действительно выгодным восстание легионов Антония? Не вызовет ли оно войну? Кроме того, будут ли верны ему эти легионы? По возвращении в Рим он мог собрать более подробные сведения о происходивших между Антонием и Секстом переговорах, однако он не знал с достоверностью, был ли уже заключен союз между ними или нет. Чтобы воспрепятствовать во что бы то ни стало союзу, бывшему по меньшей мере возможным, Октавиан отправил Мецената к Луцию Скрибонию Либону, тестю Секста и самому влиятельному из его советников вследствие старой дружбы с его отцом, и просил себе в жены его сестру Скрибонию, которая, по-видимому, была старше Октавиана и уже была женой двух прежних консулов.[786] Скрибоний, очень обрадованный, тотчас написал в Рим, что этот прекрасный брак следует заключить немедленно, и триумвир, со времени измены легионов постоянно ожидавший нападения со стороны Антония, поторопился со свадьбой, которая, вызывая насмешки всего Рима, была справлена, вероятно, в августе. В то же время Октавиан постарался уверить ветеранов, что Антоний вступает в союз с Секстом с единственной целью — возвратить прежним владельцам назначенные им земли;[787] наконец, он постарался примириться с Луцием Антонием, которому дал управление Испанией.[788] Луций принял его, и с этого момента мы не находим о нем никаких известий; вероятно, он скоро умер, и неизвестно, естественной ли смертью.　

Октавиан не ошибся на этот раз. Когда в Греции узнали, что сын Цезаря отнял у своего товарища его лучшую армию, Фульвия и партия войны одержали верх.[789] Антоний тотчас перешел в наступление; он посадил часть македонских легионов на корабли, найденные в Азии, и приготовился напасть на Италию. В этот критический момент к нему прибыла помощь. Из своего убежища в дельте реки По Азиний Поллион вступил в переговоры со странствующим господином Адриатического моря Домицием Агенобарбом, плавающее царство которого имело своими границами борта его кораблей, и убедил его заключить мир с Антонием. Предложения Домиция прибыли в удачный момент: Антоний нуждался в кораблях и принял их, забывая, что Домиций был одним из заговорщиков, осужденных по Lex Pedia.[790]

Усиленный кораблями и двумя легионам под начальством Домиция, он уехал из Греции в сентябре, оставив Фульвию в Сикионе и написав Сексту Помпею, что принимает его союз. Скоро военные операции начались с обеих сторон. Захватив Сипонт, Антоний тотчас же осадил Брундизий. Секст высадил на берегах Лукании отряд, осадивший Консентию (совр. Cosenza), другой отряд он направил к Фуриям в Тарентском заливе, а флот с четырьмя легионами под начальством своего вольноотпущенника Менодора, или Мены, послал для завоевания Сардинии.[791] Октавиан в свою очередь отправил Агриппу для отвоевания Сипонта, сам двинулся на помощь Брундизию, а П. Сервилию Руллу дал приказ собрать прочие силы и следовать за ним.[792]

Но Октавиан скоро заметил, что в этой войне, как и в войнах Мутинской и Перузинской, наибольшую трудность представляет противодействие солдат, жаждущих согласия между Октавианом и Антонием и вопреки своему желанию взявшихся за оружие против победителя при Филиппах. Агриппа безуспешно пытался призвать к оружию ветеранов, которым были даны земли в Южной Италии. Октавиан во время поездки в Брундизий убедил многих ветеранов следовать за собой, но они сделали это только в надежде заставить его заключить мир.[793] Сипонт был освобожден Агриппой, но Сервилий, захваченный Антонием возле Брундизия, был разбит и оставлен почти всеми солдатами,[794] а под стенами Брундизия солдаты Цезаря постоянно осыпались бранью и упреками солдатами Антония.[795] Еще серьезнее было то, что Сальвидиен, по-видимому, вступил в переговоры с Антонием по поводу возвращения ему армии, которую Октавиан отнял у него, так как казалось невозможным удержать ее в верности новому господину. Со столь мало расположенной к сражению армией Октавиану было трудно действовать энергично: триумвиры в одно и то же время были господами империи и рабами легионов. С другой стороны, Антоний готовился призвать подкрепления из Македонии; Сексту Помпею удалось овладеть Сардинией и привлечь под свои знамена два легиона Октавиана.[796] Таким образом, дело принимало для Октавиана дурной оборот.

Октавиан очень хотел завязать переговоры, но ни ему, ни Антонию не хотелось делать первого шага. Нужно было чье-нибудь посредничество, но на это никто не осмеливался из страха перед Фульвией. По странному случаю, в это время пришло известие о смерти Фульвии в Сиконе.[797] Тогда, наконец, друг Антония Луций Кокцей решил вмешаться, чтобы восстановить мир между Октавианом и Антонием. Первый визит он нанес Октавиану, потом вернулся к Антонию, снова отправился к Октавиану, вытягивая постепенно с той и другой стороны оправдания, предложения, ответы. Октавиан поручил ему сказать Антонию, что он хотел оказать ему услугу, взяв легионы Калена, чтобы не оставить в руках молодого человека войска, которые Секст Помпей мог постараться привлечь на свою сторону;[798] Антоний, со своей стороны, поручил передать Октавиану, что он признает ошибочность действий Фульвии.[799] Пока Кокцей беседовал с Антонием и Октавианом, солдаты проводили крупные манифестации в пользу мира.[800] Невозможно было сопротивляться более их желаниям. Антоний отправил Домиция в Вифинию и написал Сексту Помпею, чтобы он удалился в Сицилию.[801] Можно было, таким образом, организовать обсуждение нового соглашения, но не прямо между обоими триумвирами, а между Азинием Поллионом как представителем Антония и Меценатом, представителем Октавиана.[802]

Таким образом, осенью 40 года в Брундизии было заключено принципиально новое соглашение. Это был новый передел Римской империи, включавший на этот раз и восточные провинции, о которых не было речи после битвы при Филиппах. Октавиан получал все европейские провинции, включая Далмацию и Иллирию, а следовательно, и Нарбонскую, и Цизальпинскую Галлии, ранее принадлежавшие Антонию; последний же получал все восточные провинции — Македонию, Грецию, Вифинию, Азию, Сирию, Киренаику;　

Лепиду была оставлена одна Африка.[803] Октавиан возвращал Антонию легионы Калена,[804] но получал два легиона, которые ему был должен Антоний, а также три легиона, еще не отданные ему Лепидом, и сохранял три легиона, только что набранные Планком; таким образом у него оказывалось шестнадцать легионов (два отнял у него Секст).　

Антоний сохранял два легиона Домиция, что доводило его армию до девятнадцати легионов, и сохранял за собой право проводить наборы в Италии.[805] Лепид сохранял шесть легионов, недавно набранных Луцием Антонием. Секст Помпей лишался помощи Антония, и Октавиан поэтому мог немедленно начать с ним войну.

В этом соглашении, важность которого странным образом не признается историками, можно видеть первые результаты интриг Клеопатры. В то время как раньше, после битвы при Филиппах, Антоний требовал своей части в управлении Италией и хотел иметь в своей власти часть ее; теперь, напротив, он отдавал всю Италию и весь варварский и бедный Запад своему товарищу, а себе брал ту часть империи, центром которой можно было считать Египет: все провинции богатого и цивилизованного Востока и лучшую африканскую провинцию — Киренаику. Это изменение притязаний, конечно, было результатом обсуждений, проходивших при Александрийском дворе. При кажущемся блеске стагнирующего Египта Антоний, подобно Цезарю в его последние годы, был убежден, что Европа, не исключая даже Италии, бедная и варварская страна, которая никогда не станет богатой, и что, не будучи в состоянии захватить всю Римскую империю, ему нужно взять Восток, и прежде всего Египет как его центр. Властитель Египта, имеющий италийских солдат и восточное золото, он завоюет Парфию и станет самым могущественным из людей. Он должен был, однако, на время отказаться от части этого проекта, от царства Птолемеев, владычества над Нилом и брака с Клеопатрой, только что подарившей ему сына. Фульвия умерла вовремя, но солдаты всегда верили в чудесное действие браков как гарантии мира и, чтобы сделать соглашение более прочным, имели для него в виду новый брак. Антоний должен был согласиться жениться на Октавии, сестре Октавиана, овдовевшей несколько месяцев тому назад и имевшей маленького сына;[806] ему нужно было изменить свой образ жизни, перестать быть азиатским монархом, окруженным наложницами и евнухами, и снова стать латинским отцом семейства, мужем простой римской матроны. Но Клеопатра ввела в свиту Антония много ловких и хитрых египтян, которые должны были извещать египетскую царицу обо всем, что он делал или задумывал делать, и, кроме того, терпеливо работать над неустойчивым духом триумвира, чтобы он оставался расположенным к их царице и ее проектам.[807] Клеопатра издали упорно работала над превращением мужа Октавии в восточного монарха.

Италия не могла обеспечить финансами великое предприятие. Италийское общество, впрочем, уже догадывалось, что завоевание Парфии после завоевания Понта и Сирии еще больше нарушит, к выгоде для Востока, равновесие провинций; циркулировавшие слухи о желании Цезаря перенести столицу на Восток, в Илион или Александрию, были только предвидением угрожавшей опасности.　

Теперь эта до сих пор смутная опасность приняла отчетливые очертания в принятых в Брундизии решениях: Антоний переносил на Восток центр своей политической и военной деятельности; единственной слабой связью, которую он сохранял с Италией, было сохраненное за ним право проводить там набор войска. Но могла ли Италия, после того как она была главой Римской империи, согласиться стать лишь ее рукой и защищать своими людьми империю, лучшие плоды которой у нее были отняты? Антоний, все более и более увлекавшийся идеей войны с парфянами, ободряемый своим успехом, природной смелостью и неизмеримой властью, которой он располагал в обстановке полного хаоса, не колебался более и с закрытыми глазами бросился в темное будущее.

Как бы то ни было, этот брак показывает, что прошлой зимой любовь к Клеопатре удерживала Антония в Александрии меньше, чем его политические замыслы. Когда события вынудили его разом изменить эти проекты, он, не колеблясь, заменил брак с Клеопатрой браком с Октавией. Но брундизийский договор имел еще ббльшую важность с другой точки зрения: он свидетельствовал, что кроме революции и анархии империи угрожают другие центробежные силы — антагонизм между Западом и Востоком. Этот договор действительно предупреждал на три столетия раздел Римской империи на Западную и Восточную, окончательно свершившийся только в эпоху Диоклетиана; в нескольких строках он отнимал у Италии обширные домены, завоеванные ею двести лет тому назад. Италия двести лет жила грабежом Востока; когда поступление восточной дани прекратилось, она испытала большое потрясение и сильно страдала от этого. Что случилось бы с Италией, если бы эта дань, вместо того чтобы поступать в Рим, задерживалась бы в Афинах, где Антоний думал основать свою столицу, ожидая того времени, когда ее можно будет перенести в Александрию? Какие хаос и революция в экономическом строе произошли в столетие, когда эта дань стала тратиться не в Италии и Европе, а на Востоке! Однако эта глубокая революция была необходимым следствием великого замысла завоевания Парфии. Было очевидно, что для выполнения такого великого проекта внутри Азии нужно было переместить центр империи к востоку, особенно в ту эпоху, когда почти разоренная Италия не могла обеспечить финансами великое предприятие. Италийское общество, впрочем, уже догадывалось, что завоевание Парфии после завоевания Понта и Сирии еще больше нарушит, к выгоде для Востока, равновесие провинций; циркулировавшие слухи о желании Цезаря перенести столицу на Восток, в Илион или Александрию, были только предвидением угрожавшей опасности.　

Теперь эта до сих пор смутная опасность приняла отчетливые очертания в принятых в Брундизии решениях: Антоний переносил на Восток центр своей политической и военной деятельности; единственной слабой связью, которую он сохранял с Италией, было сохраненное за ним право проводить там набор войска. Но могла ли Италия, после того как она была главой Римской империи, согласиться стать лишь ее рукой и защищать своими людьми империю, лучшие плоды которой у нее были отняты? Антоний, все более и более увлекавшийся идеей войны с парфянами, ободряемый своим успехом, природной смелостью и неизмеримой властью, которой он располагал в обстановке полного хаоса, не колебался более и с закрытыми глазами бросился в темное будущее.

Италия не оказывала теперь никакого сопротивления: слишком много бедствий обрушилось на нее. Несчастья распространялись повсюду и никого не щадили, даже поэта, воспевавшего обновление мира. Отвращая взоры от ужасной действительности, чтобы погрузиться в поэтическое созерцание идеального мира, Вергилий написал в этом году свою пятую эклогу как продолжение пророчеств, изложенных в четвертой. Это была чистая и нежная идиллия, полная сельских образов и мистических порывов, но глубоко печальная, в которой два пастуха оплакивают смерть буколического героя Дафниса и воспевают его апофеоз. Действительность скоро, однако, оторвала поэта от его поэтических снов. Алфеи Вар, не будучи в состоянии более сопротивляться жадным требованиям ветеранов, вынужден был разделить между ними земли Кремоны и Мантуи, и маленькое имение, унаследованное Вергилием от своих предков, было, таким образом, конфисковано. Поэт обратился за помощью в Алфену, бывшему его другом и желавшему быть прославленным, подобно Поллиону, в его стихах, но ничего не смог добиться: ветераны были господами Италии. Вергилий вынужден был бежать и искать убежища в Риме в доме своего старого учителя философии Сирона.

Экономические следствия гражданской войны. — Общее недовольство в Италии. — Апатия общественного мнения. — Молодой Гораций в Риме. — Первое народное возмущение против триумвирата. — Популярность Секста Помпея. — Новые затруднения для триумвиров. — Вергилий представляет Меценату Горация. — Секст Помпей — господин Сицилии. — Мизенский договор.

После заключения мира Антоний прежде всего занялся своими провинциями, в которые вторглись парфяне. Он назначил Гнея Домиция Агенобарба правителем Вифииии, Луция Муиация Планка — правителем Азии, а Публия Веитидия Басса — правителем Сирии; он дал им военные силы, которыми располагал в Брундизии и Македонии, и поручил принять все меры к немедленному освобождению захваченных провинций.[808] Затем он занялся отправлением на Восток своих европейских легионов и поручил Азинию Поллиону собрать их в долине По и через Венецию, Истрию, Далмацию, Иллирию и Эпир вести в Македонию, правителем которой Азиний должен был быть в 39 году.[809] Затем последовали большие празднества, показавшие, насколько Антоний в течение этих двух лет подчинился восточному влиянию. По своим вкусам и манере держаться он всем казался азиатом.[810] Но празднества вскоре были омрачены: солдаты, вообразившие, что Антоний вернулся с Востока с деньгами, посчитали момент удобным, чтобы потребовать от него уплаты денег, обещанных перед Филиппами, и невыплаченного жалованья. Антоний же на Востоке, уже ограбленном Брутом и Кассием, собрал за прошлый год очень мало денег и поэтому был вынужден извиниться перед солдатами и объяснить им, что не может выполнить их требования. Солдаты не хотели верить ему, разразился мятеж. Чтобы погасить его, Антоний и Октавиан были вынуждены пообещать отставку и земли в Италии солдатам, уже выслужившим свой срок.[811]

Этот мятеж вновь показывает нам, сколь ненадежной была верность солдат в эту эпоху, когда рушились все традиции и авторитеты. А на этой единственной основе покоилось все могущество триумвиров. Вне армии триумвирами в эти три года были недовольны все, несмотря на то, что, подобно другим революциям древности, и эта гражданская война позволила среднему и бедному классам добраться до имущества аристократии и плутократии и разделить его между собой. Богатство, оставленное Цезарем, и имения всех вождей революции как той, так и другой партии, от Децима и Марка Брутов до Октавиаиа, были истрачены на вознаграждения солдатам, офицерам, шпионам, всевозможным агентам, которые почти поголовно принадлежали к бедному и среднему классам. Имущество самых важных лиц в Риме — Помпея, Лукулла, Варрона и двух тысяч наиболее богатых италийских всадников — было полностью или частично конфисковано и разделено между военными трибунами, центурионами, солдатами и авантюристами. Большую выгоду получили оружейные мастера, продавцы металлов и военных снаряжений, а также лица, владевшие tabernae devorsoriae, т. е. кабаками на больших дорогах, по которым передвигалось большое количество курьеров, посланников, вестников, выгнанных из своих домов собственников, нищих и авантюристов, направлявшихся в Рим; обогатились и люди, которые на этих же самых дорогах faciebant velaturam, т. е. доставляли путешественникам повозки, кучеров и лошадей.[812] Кроме того, проскрипции стольких ростовщиков и конфискация стольких земель уничтожили de facto, если не de jure, много долгов и ипотек, ибо республика, другими словами триумвиры, представлявшие кредиторов, не имели времени требовать и просматривать все syngraphae, и конфискованные земли продавались или раздавались новым собственникам свободными от ипотек и долгов. В то время как сенаторское и всадническое сословия беднели, а всадники с сенаторами становились гладиаторами, чтобы добывать средства к жизни,[813] муниципальная буржуазия становилась за последние сорок лет все более многочисленной, зажиточной и могущественной, пополняясь всеми отставными ветеранами и теми, кто среди этих смятений сумел составить себе небольшой капитал, приобрести землю и купить рабов. Вообще, при этой революции, как и при всех прочих, наряду с людьми потерявшими было много и приобретших.

Однако все казались недовольными, потому что действительно число получивших выгоду было слишком мало по сравнению с числом жертв. Бедные классы Италии и Рима, взбешенные убийством Цезаря, охваченные желанием отомстить за него и полные химерических надежд, были расположены в 44 и 43 годах к народной партии. Но результатами победы воспользовались одни только солдаты; бедные же вольноотпущенники, ремесленники, мелкие торговцы и землевладельцы были горько разочарованы. Чтобы заплатить солдатам, не только обложили Италию разорительными налогами, но и приостановили общественные работы, пренебрегли ремонтом разрушавшихся культовых и общественных зданий, перестали ремонтировать большие италийские дороги, сильно пострадавшие от постоянных передвижений армий, и лишили, таким образом, куска хлеба многочисленных ремесленников и мелких предпринимателей. Для флотов Секста и триумвиров у многих купцов, разорив их этим, конфисковали суда. Разорение многих богатых фамилий вызвало упадок некоторых ранее процветавших отраслей торговли и ремесел; штукатуры, скульпторы, живописцы, торговцы пурпуром, парфюмеры, продавцы старинных вещей были или обременены долгами или обанкротились; крупные контрибуции, наложенные триумвирами, повсюду в Италии уничтожили мелких собственников, которые, не имея средств и не будучи в состоянии прибегнуть к займам, лишились своих земель. Не только аристократия и плутократия, но и мелкие собственники были принесены в жертву той части среднего класса, которая была представлена тогда солдатами и политиками победоносной партии.

Отовсюду в города, но особенно в Рим, собирались разоренные мелкие собственники, обанкротившиеся торговцы, безработные ремесленники и вольноотпущенники, не способные поступить на военную службу и не осмеливавшиеся заняться разбоем, распространенным по всей Италии; туда собирались ученые вольноотпущенники уничтоженных знатных фамилий (в том числе многие вольноотпущенники Помпея), принужденные жить на сделанные в более счастливые времена сбережения, ибо многочисленные покупатели имений знати не ведали, что делать им с этими высокообразованными людьми и со своими правами патронов на них; наконец, туда собралось много молодежи, сыновей италийских собственников, изучавших философию и красноречие и затерявшихся в Риме, не умея в этом хаосе отыскать слишком узкий и трудный путь к богатству. От денежного голода и обесценивания всех ценностей страдали все. Даже поступившие на военную службу и оказавшие услуги триумвирам очень часто оставались неудовлетворенными, ибо из своего жалованья и обещанного им вознаграждения они получили только гроши; те же, кто сумел во время революции захватить что-нибудь, имели много земель и домов, но совсем не имели денег, следовательно, не могли позволить себе какой-либо роскоши и вопреки желанию вынуждены были вести скромный образ жизни. Никто вместе с тем не был уверен, что сохранит то, чем владел. Что же сделали в эти три года триумвиры со всем своим могуществом? Они наделили землей несколько тысяч ветеранов, но и только: основной же массе народа они не обеспечили никакой прибыли.

Повсюду в Италии в умах накопился гнев, но из страха тлевшие угли оставались под пеплом. Антоний казался всемогущим; об Октавиане говорили, что он приказывал казнить или подвергать жестоким пыткам всякого заподозренного в оппозиции.[814] Храбрость была парализована страхом, а нужда разрушила у большинства немногое еще остававшееся мужество. Возрастающая дерзость солдат делала более трусливыми тех лиц из средних образованных классов, которые, несмотря на свое недовольство, были привязаны к тому немногому, чем еще владели. Всякая надежда уничтожить военную тиранию и ее вождей, казалось, пропала; все скрывали свою скорбь и старались приноровиться к обстоятельствам. Раздел империи, лишивший Италию самой лучшей части ее завоеваний, по-видимому, даже не вызвал общественного негодования, как будто дело касалось пустяков. Сам Вергилий, несмотря на свой выдающийся ум, не мог сопротивляться домогательствам Алфена Вара, который, после того как отнял у поэта его имущество, хотел быть прославленным в его стихах. В доме своего старого учителя Сирона Вергилий почувствовал пробуждение своей юношеской страсти к философии и увлечению Лукрецием и посвятил Вару философскую шестую эклогу, написанную им в это время. В ней он резюмировал в форме древней греческой басни о Силене эпикурейскую теорию о происхождении мира, вея духом Лукреция на тростники Феокрита.

Большинство жило молча, как могло, не заботясь о других и следуя своей дорогой к намеченным целям. Одни бросались в грязь чувственных наслаждений, гоняясь за пышными праздниками, разыскивая гетер и мальчиков; другие отдавались науке и философии; многие погружались в суеверие и религию. В этом одном не было тогда недостатка, ибо изгнанные бедностью и разорением после стольких войн в Рим стекались, чтобы подобрать в отбросах мира несколько кусков хлеба, все паразиты античной цивилизации: астрологи, маги, колдуны, проповедники религий и странных учений.[815]Магические истории должны были доставлять тогда обильный материал для разговоров во всех слоях общества, если поэт, подобный Горацию, столько занимался знаменитой тогда колдуньей Канидией.　

Рим был полон странствующими философами в странных нарядах, которые, не находя более себе убежища в покинутых и разграбленных домах богачей, шлялись по улицам, проповедуя против роскоши, богатства, власти и удовольствий учения, которые мы назвали бы теперь нигилистическими.[816] Аскетизм всегда является распространенной философией в эпохи бедности.　

Никто глубже молодого Горация не чувствовал хаоса и бедствий этих тревожных и печальных лет. Вернувшись в Италию после битвы при Филиппах, он потерял отцовскую землю, ибо Венеция была включена в число городов, отданных ветеранам Цезаря. Поэтому он прибыл в Рим, спасши из этого крушения, по-видимому, только несколько молодых рабов[817] и небольшой капитал, на который он купил, вероятно недорого, место квесторского писца, т. е. секретаря казначейства.[818] Это была одна из немногих должностей, предоставляемых в республике свободным людям и продаваемых подобно должностям при старом режиме. Все было тогда так непрочно, что молодой человек думал, что таким образом он лучше употребит свой капитал, чем если бы купил землю и дом. Но этот единственный сын вольноотпущенника, которому отец дал воспитание, превышавшее его сословие и состояние, был одновременно гордым и робким, ленивым и утонченным; он был знаком с Плотием, Варием и другими образованными молодыми людьми, но кроме них он поддерживал отношения только с людьми низших классов — актерами, бездельниками, софистами, ростовщиками, торговцами,[819] оскорблявшими его аристократические привычки; с другой стороны, он не смел появляться в мире вельмож, удерживаемый своей робостью и своим политическим прошлым, скрывать которое запрещала ему его гордость. Он имел любовные связи с гетерами, но был слишком слабого здоровья и слишком небогат для того, чтобы быть в состоянии отдаться сладострастной жизни; стать же бездельником, паразитом мешало ему врожденное чувство достоинства.[820] Он любил науки и учение, но был ленив писать и, не зная, что делать в эти смутные времена, стал сочинять греческие стихи, которые скоро ему наскучили.[821] По временам он думал возродить жанр Луцилия, ядовитую латинскую сатиру. Но, чтобы не показаться недостойным своего великого предшественника, ему нужно было нападать на вельмож, на их пороки и ошибки, бывшие пороками и ошибками современности, и стать тем самым судьей общественной нравственности перед лицом победоносной народной партии и триумвирата. Для этого у робкого сына вольноотпущенника, боявшегося одной мысли публично прочесть или пустить в продажу свое творение, не хватало храбрости. Поэтому первая написанная им сатира (вторая сатира первой книги) была очень умеренна и благоразумна. Он ограничился в ней насмешками над некоторыми из своих незнатных друзей, и вместо того, чтобы обрушиться на какой-нибудь важный вопрос морали, он с большим цинизмом решал в ней вопрос о том, что лучше для молодого человека — ухаживать ли за замужними женщинами или посещать куртизанок. Мудрый моралист высказывается в пользу последних. Страх, вероятно, был велик, если преемник Луцилия брался за подобные темы в тот момент, когда римский мир был в таком трагическом положении.

Поэтому мир в Брундизии очень обрадовал Италию; народ с удовольствием встретил в начале октября[822] возвращение в Рим двух триумвиров, снова ставших друзьями, а также брак Антония и против Октавии.[823] Следовательно, можно было немного передохнуть! Но надежда на это была недолгой. Октавиан совершенно не заботился об Италии; теперь, когда согласие было восстановлено, он желал немедленно снова захватить Сардинию и уже послал своего вольноотпущенника Гелена для завоевания острова. Когда Гелен был разбит Менодором,[824] Октавиан взял на себя руководство войной и, чтобы добыть денег, установил налог на наследство и подушный налог на пятьдесят сестерциев за каждого его раба.[825] Неужели опять должна была начаться междоусобная война из-за взаимной ненависти людей, из-за желания Октавиана окончательно уничтожить фамилию Помпея?[826] Октавиан зашел слишком далеко: робкое и покорное общество было внезапно охвачено одним из тех неудержимых порывов гнева, которые у слабых существ уравновешивают их обычную слабость. В Риме разъяренный народ разорвал эдикты, объявлявшие о новых налогах, и провел бурные демонстрации в пользу мира.[827] По всей Италии дремавшее, но все еще живое республиканское сознание разом пробудилось; в общественном мнении произошел неожиданный поворот в пользу Секста Помпея.[828] С преувеличенным восторгом начали восхвалять его отца, великого воина, великого законодателя, павшего в борьбе за республику и собственность против мятежного честолюбия Цезаря и его банды; сожалели о трагической судьбе этой фамилии, угасавшей таким жалким образом; в последнем ее представителе видели освободителя.[829] Однако этот освободитель, господствуя над морем и Сардинией, морил Рим голодом, который в ноябре сделался ужасным.[830] Но народ, вместо того чтобы упрекать Секста Помпея, все более и более негодовал на Октавиана, и когда 15 ноября,[831] в первый день празднования Circenses, справлявшихся в конце Ludi Plebei, появилась статуя Нептуна (чьим потомком выставлял себя Секст), толпа разразилась бесконечными бурными аплодисментами. На следующий день Октавиан и Антоний приказали не выносить больше статую Нептуна, народ громко требовал идола и опрокинул статуи триумвиров.[832] Октавиан захотел показать свою храбрость: он явился на форум и стал держать речь, но народ едва не разорвал его; должен был вмешаться Антоний и также был плохо встречен. Беспорядки продолжались, и для их ликвидации пришлось ввести в Рим солдат.[833]

Порядок легко, но не без кровопролития, был восстановлен; однако это двойное военное командование было настолько слабо и оба триумвира были так напуганы внезапным взрывом ненависти, что не только приостановили приготовления к войне, но и постарались дать некоторое удовлетворение республиканскому чувству. Общество с изумлением увидало, что мятеж и угрозы гораздо действеннее слез и жалоб. Триумвиры начали вербовать новых сторонников, а так как все должности до конца триумвирата были уже распределены, они решили сократить срок магистратур, чтобы быть в состоянии назначать магистратов по крайней мере два раза в год или даже еще чаще.[834] Они разделили тем самым между представителями среднего, нуждающегося и честолюбивого, класса политическое наследие разрушенной аристократии — те республиканские магистратуры, которые в эпоху Цицерона были еще в руках потомков выродившихся знатных фамилий и которые сохраняли еще престиж в глазах народа, привыкшего столетиями смотреть снизу на консулов, преторов, эдилов, сенаторов почти как на полубогов. Хотя был уже конец года, консулам и преторам предложили сложить свои полномочия; новыми консулами были избраны испанец Корнелий Бальб, прежний агент Цезаря, и П. Канидий, так старавшийся возмутить легионы Лепида в пользу Антония. Вновь были назначены также все преторы.[835]

Устраивая такую быструю карьеру своим сторонникам, триумвиры старались вместе с тем устрашить тех, в ком они не были уверены.　

Антоний сообщил Октавиану, что Сальвидиен предлагал уступить ему его легионы, и Октавиан, страх и жестокость которого были возбуждены столькими затруднениями, решил казнить его. Но он страшился гнева народа и не осмелился отдать прямой приказ об убийстве. Он обвинил Сальвидиена перед сенатом, который судил политические преступления и который, как и предвидел Октавиан, объявил Сальвидиена виновным в perduellio (государственной измене).[836] Антоний, с другой стороны, желая еще более укрепить верность Агриппы, устроил его брак с единственной дочерью престарелого Аттика.[837] Характерной чертой этой революционной эпохи был стремительный подъем карьеры некоторых молодых людей; Агриппе не было еще двадцати четырех лет, и, несмотря на свое происхождение из незнатной и бедной фамилии, он уже был претором и женился на самой богатой невесте Рима. Но этих уступок и прекращения враждебных действий было недостаточно для успокоения общества, дошедшего до отчаяния; упорно желали мира с Секстом Помпеем, который положил бы конец голоду; демонстрации становились все более и более многочисленными и шумными. Ни Антоний, ни Октавиан не решались покинуть Рим, а положение на Востоке становилось все тревожнее. В конце года в Рим прибыл Ирод, обращенный в бегство парфянами; целью его прибытия было добиться от триумвиров назначения его царем Иудеи и вернуться в свое государство с помощью римских легионов.[838]

Таким образом, 39 год, когда первыми консулами были Луций Марций Цензорин и Гай Кальвизий Сабин, начался волнением и неопределенностью положения. Видя, что общественное мнение не успокаивается, Октавиан и Антоний старались продемонстрировать свою еще большую примиримость и несколько прикрыть авторитетом сената свою неподконтрольную и тираническую власть. Они предложили на утверждение сената все меры, принятые ими в качестве триумвиров;[839] кажется, что они заставили сенат декретировать новые налоги, хотя и несколько уменьшили их;[840] наконец, они заставили сенат решить вопрос об Иудее. Ирод большими подарками привлек Антония на свою сторону, и по настоянию триумвиров, Мессалы, Л. Семпрония, Атратина и других знатных лиц сенат решил восстановить Иудейское царство и назначить Ирода его царем.[841] Антоний и Октавиан сделали, таким образом, все возможное, чтобы казаться добрыми республиканцами, почтительными к сенату, что не мешало им, однако, уже обещать магистратуры на четыре следующих года[842]и назначить большинство сенаторов из числа лиц скромного происхождения и незначительных: офицеров, центурионов, старых солдат и даже вольноотпущенников.[843] Военный деспотизм начинал отходить на задний план; в сенат, откуда исчезли представители знатных родов, вошел класс, который теперь мы назвали бы мелкой буржуазией; на скамьях, где сидели некогда Лукулл, Помпей, Цицерон, Катон, Цезарь, теперь теснилась толпа простонародья; основанная Цицероном династия людей пера теперь в условиях всеобщего беспорядка приобретала все большее значение.

Среди стольких революций и войн общество с изумлением увидало, как становился знаменитостью человек, умевший обращаться только с пером. С некоторого времени имя Вергилия, ранее известное в небольшом кружке молодых поэтов (vecotspoi) и ученых, стало известно широким кругам общества; актеры, и в том числе знаменитая Киферида, вольноотпущенница Волумния и любовница Антония, принялись декламировать в театре его буколики.[844] Меценат и Октавиан, бывшие образованными людьми и старавшиеся всюду приобретать себе друзей, пожелали наконец познакомиться с Вергилием, чтобы вознаградить его за конфискацию, жертвой которой он стал, они дали ему земли в Кампании. Это покровительство еще более увеличило его литературную известность, и Вергилий становится в атмосфере постоянных волнений очень видным и влиятельным лицом. Он продолжает совершенствоваться в своем искусстве и сочиняет два других подражания Феокриту, свои седьмую и восьмую эклоги, одна из которых изображает в очень коротких куплетах состязание между двумя пастухами, а другая, вдохновленная первой и второй идиллиями Феокрита, выводит на сцену двух слишком утонченных пастухов, встречающихся на заре и воспевающих в мелодичных и образных стихах несчастную любовь молодого человека и колдовство влюбленной женщины, желавшей вернуть себе своего возлюбленного, уехавшего в город. Но он не ограничивался теперь только писанием стихов, а старался также воспользоваться своим влиянием в пользу своих бедных собратьев, друзей и сограждан. Однажды, призвав на помощь сицилийских муз, он понадеялся убедить Алфена Вара отказаться от конфискации земель Мантуи; потерпев неудачу, он постарался в начале 39 года помочь Горацию улучшить его положение, представив его Меценату.　

Момент был выбран удачно: испуганные триумвиры и их друзья открыли свои двери просителям. Однако Меценат, ласково принявший молодого человека, от робости сумевшего пробормотать только несколько слов,[845] не мог тотчас же заняться им: у советника Октавиана было много других забот. Триумвиры ошиблись, думая, что для перемены в общественном настроении достаточно сделать новые уступки и дать пройти немного времени: голод продолжался, и народ, видя колебания триумвиров, становился все требовательнее; демонстранты обратились даже к Муцин, матери Секста, прося ее вмешаться и угрожая сжечь ее дом в случае отказа.[846] Что оставалось делать? Октавиаи хотел упорно сопротивляться, но Антоний понимал, что на время надо уступить, и просил о посредничестве Либоиа, бывшего одновременно тестем Секста Помпея и шурином Октавиана.[847]

По странному контрасту, в то время как Октавиан и Антоний не могли даже ценой самой низкой республиканской лести успокоить в стране негодование, молодой человек, ставший в глазах Италии защитником республики и свободы, установил посреди моря на трех островах деспотическое правление на азиатский манер. Он превратился в настоящего монарха, имея в качестве министров образованных восточных вольноотпущенников своего отца, а также Менодора, Менекрата, Аполлофана, превращенных им в адмиралов и губернаторов. Масса знатных, бежавших к нему, в том числе сын Цицерона, неуютно чувствовали себя среди этого деспотического правительства; следствием такого неприятия были раздоры и подозрения, иногда толкавшие Секста на жестокость и насилие и даже заставившие его казнить Стая Мурка.[848] Кроме того, Секст набрал девять легионов, составленных по большей части из рабов сицилийских доменов, принадлежавших римским всадникам и захваченных Секстом, и сделал из своей маленькой империи убежище для всех рабов, пожелавших вступить в его армию.[849] Было чем сильно обеспокоиться зажиточным классам Италии! Однако Италия так ненавидела триумвиров, и особенно сына Цезаря, и возлагала на сына Помпея столько надежд, что, по убеждению некоторых современных историков, если бы Секст вместо того, чтобы ограничиваться разграблением берегов, осмелился высадиться в Италии со своей армией, ему, быть может, удалось бы отомстить за Фарсалу и навсегда изменить течение событий. Но была весна 39 года, и со времени перехода через Рубикон прошло уже десять лет! При больших исторических катастрофах смелость и робость вождей являются не только результатом их врожденных или приобретенных качеств; по крайней мере отчасти смелость зависит также от общей атмосферы доверия или уныния, создаваемой вокруг вождей их успехами или неудачами. Десять лет тому назад Цезарь мог уверенно перейти Рубикон не только благодаря своей смелости, но также и потому, что вся нация, убаюканная двадцатипятилетним внутренним миром, не верила более в возможность великого переворота. Сам он, впрочем, не думал вызывать страшную гражданскую войну между богатыми и бедными; его целью было только одержать победу над своими противниками в простом политическом конфликте. Но теперь люди были сильно угнетены перенесенными ужасными несчастьями; сам Антоний и вожди победоносной партии постоянно опасались новых затруднений; они предпочитали пассивно следовать ходу событий и ждать их окончательного результата.

И не Сексту было выказывать храбрость. Ввиду трагической судьбы, постигнувшей всю его фамилию, только выдающийся гений мог преодолеть свое уныние в тот момент, когда все должно было решиться. Не будучи способен подражать смелым ударам Цезаря, Секст Помпей все же был достаточно умен, чтобы понимать, что Октавиан и Антоний в данный момент более его нуждаются в мире; его ловкий советник Менодор уговаривал сопротивляться, тянуть дело, делая своими угрозами и голодом положение обоих соперников все более и более трудным.[850] С другой стороны, бежавшая к нему римская знать, например Либон и Муция, требовали от него противоположного, утверждая, что таким путем Италия станет ему враждебной и обернется против него.[851] Переговоры были долгими, но в конце концов закончились соглашением: за Секстом Помпеем признали владение Сицилией и Сардинией и дали ему на пять лет, т. е. до 34 года, Пелопоннес; он должен был быть избран консулом на 33 год, был зачислен в коллегию понтификов и получал семьдесят миллионов сестерциев в качестве компенсации за конфискованное имущество его отца. Со своей стороны он обязывался не беспокоить более берегов Италии, не давать убежища беглым рабам, не препятствовать свободному плаванию по морю и помочь подавить пиратство. Кроме того, мизенским миром воспользовались, чтобы амнистировать всех дезертиров и еще оставшихся в живых проскрибированных, исключив только заговорщиков, осужденных за убийство Цезаря; дезертирам вернули все их недвижимое имущество, а проскрибированным четвертую часть их состояний; все рабы, бывшие солдатами в войсках Секста, получили свободу; солдатам Секста обещали дать те же награды, что и солдатам Октавиана и Антония.[852]Летом после этого соглашения оба триумвира отправились с армией в Мизен; Секст прибыл туда же со своим флотом; и в этом чудном заливе на глазах армии, покрывавшей берег мыса, и флота, паруса которого заслоняли горизонт, сын Цезаря и сын Помпея сошлись вместе с Антонием на корабле и подписали договор, отпраздновав его торжественным банкетом и обручением совсем еще юной дочери Секста с маленьким Марцеллом, сыном Октавии. Для большей гарантии мира составили список консулов на новое четырехлетие, т. е. до 31 года.[853] Потом Секст отправился в Сицилию, а Антоний и Октавиан вернулись в Рим вместе с большим числом проскрибированных знатных или прежних сторонников Луция Антония, бежавших после взятия Перузии и воспользовавшихся амнистией, чтобы покинуть Секста и его вольноотпущенников и вернуться в Рим получать остатки своего имущества. В их числе были Луций Аррунций, Марк Юний Силан, Гай Сенций Сатурнин, Марк Титий и сын Цицерона.[854]Мир, таким образом, был восстановлен к великой радости всей Италии, и, чтобы сделать его еще более прочным, судьба, по-видимому, прибавляла новые родственные связи к тем, которые соединяли трех авторов мизенского договора. Скрибония родила (или готовилась родить) Октавиану дочь, названную Юлией, а Октавия, жена Антония, была беременна.

Заключая Мизенский мир, триумвиры впервые капитулировали миру такое громадное значение. Это было начало глухой борьбы между зажиточными классами Италии и военной революционной диктатурой; борьбы, в которой безоружная партия постепенно навязала свою волю партии вооруженной.

Вергилий, ободренный Мизенским миром, сочинил новую, девятую, эклогу, в которой осмелился вложить в уста пастухов свои жалобы на конфискацию его собственности и земель мантуанцев, вспоминая как бы в виде упрека, что он приветствовал звезду Цезаря и был очень дурно вознагражден за чувства, выраженные по отношению к диктатору.

Первая победа Вентидия над парфянами. — Апофеоз Антония. — Гораций и Саллюстий. — Успех эклог Вергилия. — Брак Октавиана с Ливией. — Новая война между Секстом Помпеем и Октавианом. — Антоний хочет принудить Октавиана заключить мир. — Октавиан упорствует и продолжает войну. — Поражение при Скилле. — Месть за Красса. — Октавиан посылает Мецената к Антонию. — Рассказ Горация о путешествии Мецената.

В сентябре,[855] после рждения дочери,[856] Антоний отправился в Афины. Несмотря на свой брак с Октавией, он не отказался от мысли перенести на Восток центр своей политики и начать войну с Парфией; напротив, он думал об этом более чем когда-либо. Все недостатки латинских учреждений — неустойчивость, продажность, неспособность, беспорядок — только увеличились с тех пор, как триумвиры открыли доступ к республиканским должностям средним классам, сведя продолжительность магистратур к шести или даже трем месяцам и наполнив сенат незначительными лицами. Как можно было ожидать исполнения серьезных и трудных обязанностей магистратов от лиц, столь недолго занимавших свои должности, очень часто не готовых выполнять трудные функции командования и не имевших того престижа, который давало имя даже наиболее выродившимся потомкам знатных фамилий? С такими помощниками вождям, руководившим партиями, нужно было иметь огромный авторитет и влияние, если они хотели помешать полному распаду государства.　

А волнения в Риме и Мизенский мир, бывший настоящей капитуляцией триумвиров перед общественным мнением, показывали слабость триумвирата. Поэтому более чем когда-либо нужно было предпринять нечто, чтобы уничтожить главные причины этой слабости, т. е. блестящими и зримыми своими успехами заставить забыть все ужасные ошибки политики триумвиров. Антоний знал, что триумвиры до сих пор не сделали решительно ничего доброго и полезного, что они не сумели даже восстановить порядок во всей империи и удовольствовались лишь тем, что наделили землями четыре или пять тысяч ветеранов Цезаря. Этого было слишком мало после стольких войн и убийств, после всех допущенных нарушений закона и насилий и взамен за доверенную им чрезвычайную власть. Поэтому