Восстание в Альпах. — План кампании против ретов и винделиков. — Тиберий. — Друз. — Тиберий и Друз — легаты Августа. — Переговоры между Ликином и галльскими вождями. — Египет Запада. — Война с ретами и винделиками. — Популярность Друза и Тиберия в Риме. — Гораций восхваляет победителей, — Друз и Тиберий — представители аристократического возрождения. — Прославление Клавдиев.

Если мятеж быстро был подавлен на равнинах Галлии, то в Восстание Альпах он, напротив, разгорался и становился серьезным. Освободив в Альпах Истрию от паннонцев и жителей Норика, Публий Сир спустился в долину По и двинулся против веннонетов и каммунов в Валтелину и Валь Камонику (Val Camonica).[1] Но появление его армии не испугало мятежников. Пример веннонетов, считавшихся одним из воинственнейших альпийских народов,[2] увлек другие племена. Трумпилины, жившие в современной Валь Тромпиа, и многочисленное племя лепонтиев,[3] жившее в лепонтинских Альпах, т. е. все итальянские и швейцарские долины возле Лаго Маджоре и Лаго Орта, восстали вместе с ретами и винделиками, воинственные племена которых занимали обширную область Гризона и Тироля и через баварскую равнину доходили до Дуная.[4] Центр Альп был весь в огне; и хотя на западе пожар остановился на краю обширной пустыни, сделанной римским мечом в долинах салассов, тем не менее с середины большой горной цепи он распространился вплоть до коттийских Альп, где в это смутное время умер Донн, верный друг Рима, оставив страну своему сыну Коттию, на которого всего менее можно было полагаться. В мятеж были вовлечены также грубые и неукротимые лигурийские племена приморских Альп.[5] В альпийских долинах укрылись последние остатки племен, некогда живших на равнине: лигуры, иберы, кельты, этруски, евганеи. Там эти различные народы сталкивались и сражались друг с другом, соединяясь для защиты против приходивших с равнины завоевателей и против Рима, который до этих пор только изредка и по временам появлялся в большинстве долин. Так они жили до сих пор, почти свободные, в ущельях своих гор, образуя племена под управлением богатых землевладельцев, обрабатывая земли, пася стада, эксплуатируя понемногу рудники и великолепные леса, грабя путешественников и время от времени спускаясь для грабежа в равнину. Многие из этих племен нашли гораздо более золота в анархии тридцати последних лет и периодических грабежах равнины, чем в песках своих рек. Мир для них был поэтому менее приятен, чем для других жителей западных провинций, и мятеж разгорался повсюду.

Рим оказался неожиданно вовлечен в самом сердце своих европейских провинций в весьма тяжелую войну, потребовавшую гения: нового Цезаря. Стратегический план, который был бы выработан завоевателем галлов против этих горных и равнинных разбойников, состоял в следующем: перейти форсированным маршем через Альпы, изгнать быстрыми экспедициями и неожиданными нападениями из Истрии паннонцев и иллирийцев, а из Галлии вторгнувшихся туда германцев — и восстановить теми же средствами порядок во Фракии, где он был так глубоко нарушен. Но время и люди изменились, Август, не имея возможности мобилизовать сирийские, египетские и африканские войска, располагал для этих кампаний всего тринадцатью легионами, из которых пять были расположены в Галлии, а восемь — в Иллирии и Македонии, в каких местностях, точно нам неизвестно.[6] Наконец, эти тринадцать легионов, несмотря на постоянные упражнения, не обладали былой силой и энергией, чтобы служить непобедимым орудием быстрого гения нового Цезаря. Да и сам Август не был новым Цезарем. Он не хотел стоять более во главе армии, предпочитая через своих легатов издали руководить войной. Поэтому он решил разделить необходимую работу на отдельные части и выполнять ее постепенно с благоразумной медленностью. На время он оставил в покое Паннонию, Норик и Фракию и устремил на Альпы все силы, которыми только располагал. Он поручил Публию Силию, после того как тот победил веннонетов и каммунов, по возможности, в тот же год или на следующий,[7] двинуться против трумпилинов и лепонтиев; затем он предполагал разбить наиболее опасную коалицию ретов и винделиков. Одна армия должна была двинуться из долины По, вступить через Верону в долину Эча и через Тридент (совр. Trento) пройти в долину Эйзаха, гоня врага перед собой, оттесняя его и преследуя направо и налево в боковые долины, захватывая в плен и убивая всех ретов, которых она только могла захватить. Эта армия должна была направиться к Бреннерскому перевалу, чтобы, подобно опустошительному потоку, спуститься оттуда к Инну и долинам винделиков. Одновременно с ней другая армия должна была выступить из Галлии, вероятно, из Безансона, и, следуя течению Рейна, пройти через область лепонтиев, где уже должен был пройти Силий. Эта армии должна была достигнуть Констанцского озера, которым владели тогда винделики, овладеть им и, соединившись с италийской армией, дойти до Дуная, покорив всю Винделикию.[8]

Но для всех этих экспедиций в Альпах, Паннонии, Норике и Фракии нужны были молодые, смелые и опытные генералы, обладавшие здоровьем, упорством и энергией, необходимыми для горных войн с варварами, где не столько нужно было вести большие сражения, сколько преследовать в бесконечной серии мелких стычек до. крайности подвижного врага. Август поэтому был прав, желая омолодить республику путем призыва на важнейшие должности лиц от тридцати до сорока лет. К несчастью, здесь он был принужден считаться с предрассудками, честолюбием, интересами и завистью старой знати; против него были также обстоятельства и дух его времени, ослаблявший старую знать, вместо того чтобы дать ей новую энергию. Таким образом, несмотря на все усилия Августа, выдающиеся умы и способности были немногочисленны среди членов старой помпеянской аристократии, занимавшей должности преторов и консулов. Во всяком случае, Август сделал все, что было в его силах. Без сомнения, по его совету в этот год, несмотря на свою молодость (ему было только 32 года), выступил кандидатом на консульство 15 г. Л. Кальпурний Пизон, сын консула 58 г. и, следовательно, брат последней жены Цезаря, Кальпурнии, и дядя Августа.[9] Август хотел сделать его своим легатом во Фракии. Начальником армии, которая из Галлии должна была вторгнуться в Винделикию, он назначил Тиберия. Тиберию было тогда двадцать шесть лет; он принадлежал к одной из древнейших и известнейших аристократических фамилий и дал уже многочисленные доказательства своего ума и энергии. Ему удивлялись как живому образцу того, чем была знать в счастливые времена республики. В тот год он был претором.[10] Август поэтому мог сделать его своим легатом и доверить ему армию, не оскорбляя ни законов, ни обычаев, не совершая неблагоразумного поступка и не будучи обвинен в том, что из дружбы покровительствует недостойному; напротив, этим он доказывал, что доверяет молодым людям не только в своих речах и в незначительных должностях, но искренне и в важных поручениях.

Нельзя того же было сказать о сделанном в то же самое время другом назначении, которое не оправдывалось ни конституционно, ранее уже занимавшимися должностями, ни лично, уже оказанными услугами, и которое казалось первым, правда, легким, но тем не менее опасным покушением на строгий конституционализм, восстановления которого желал Август. Легатом для начальствования над армией, которая из Италии должна была напасть на ретов в их долинах, он выбрал младшего брата Тиберия, Друза, второго сына Ливии. Друз, которому было двадцать два года, подобно Тиберию, был уполномочен сенатом занимать государственные должности за пять лет до назначенного законом срока; благодаря этой привилегии он был избран квестором на 15 г. до Р. X.[11] В Риме, правда, видали армии под командой квесторов, но лишь в особо тяжелых обстоятельствах, в том случае, когда не было магистрата высшего ранга. Однако теперь обстановка была другая. Если Август, имевший в своем распоряжении столько бывших преторов и консулов, доверил армию молодому квестору, не представившему еще никакого доказательства своих способностей, то это могло случиться только по его личному расположению, несогласному с формой и сущностью республиканской конституции. Но Друз был любимцем богов, которому, казалось, были предоставлены все привилегии. Подобно Тиберию, он имел благородную аристократическую красоту Клавдиев,[12] но не был, как он и его предки, суровым, высокомерным, жестоким и мрачным;[13] напротив, он был любезен и весел и умел даже скептическим и порочным людям внушить любовь к тем древним римским доблестям, которые в его брате казались такими нестерпимыми даже людям добродетельным. В нем же старые доблести римской аристократии впервые сделались гуманными и приятными.[14] К тому же у Друза не было, как у его брата, рядом со столькими добродетелями порока пристрастия к вину. Поэтому, когда Август в этом году выбрал ему в жены Антонию, младшую дочь Антония и Октавии, Рим тотчас же проникся симпатией и уважением к этой чете, блиставшей божественным сиянием молодости, красоты и добродетели. Целомудренная, верная, простая, преданная, хорошая хозяйка, Антония обладала серьезными достоинствами древних женщин; но вместе с тем у нее были и хорошие качества ее современниц: красота, развитие и образованность, неведомые прежним поколениям. Красивый, молодой, любезный, горячий республиканец и энтузиастический поклонник великой римской традиции,[15] Друз имел благородное честолюбие, свойственное человеку знатной фамилии, и нравы до такой степени целомудренные, что, по общему утверждению, женился вполне целомудренным и всегда оставался верен своей супруге.[16] Любимая как высшими классами, так и народом, эта прекрасная чета, казалось, воплощала в себе то соединение римской силы и добродетели с эллинским умом и изяществом, которого тщетно пытались достичь в литературе, в управлении, в религии, в нравах и в философии.

Нельзя сказать, почему Август решил назначить Друза своим легатом. Этим актом он, несомненно, вносил глубокое изменение в самое существо древней республиканской конституции. Август нежно любил Друза, и его любовь могла играть значительную роль в этом решении. Возможно также, что он уступил советам Ливии. Наконец, ум и доблесть молодого человека могли победить его последние колебания. Так как Друз обещал сделаться великим полководцем и так как для руководства войной нуждались в молодых людях, то было благоразумным воспользоваться немедленно же его редкими качествами. Достоверно, однако, что Август не назначил бы Друза своим легатом, если бы не был уверен, что все одобрят его выбор. Публика была капризной: она то требовала самого педантического уважения к конституции, то, когда дело шло о ее любимцах, одобряла или даже требовала самых чрезвычайных привилегий. А среди ее фаворитов наиболее выдающимся был целомудренный супруг прекрасной и добродетельной Антонии. Во всяком случае назначение Друза было важным примером, ибо оно вводило династический принцип в республиканскую конституцию.

Пока Тиберий и Друз приготовляли свои армии, Август провел зиму в Галлии, занятый там очень важным вопросом. Отовсюду вожди и вельможи civitatum, или галльских племен, являлись с доносами на злоупотребления и насилия Ликина; доходили до обвинения его в установлении четырнадцатимесячного года с целью собирать подать два лишних раза ежегодно. Независимо от того, справедливы ли или ложны были эти обвинения, в жадном прокураторе видели цель, чтобы поразить в его лице новую фискальную политику, которой он был только орудием и которая в действительности исходила от Августа и сената; требовали отозвания этого агента, чтобы заставить приостановить ненавистный ценз.[17] Эти протесты, к которым присоединились новые угрозы со стороны Германии, до такой степени взволновали Августа, что, попытавшись уменьшить вину своего вольноотпущенника, он решился произвести анкету. Но Ликин умел оправдываться. Он старался доказать Августу, что жалобы галлов были притворством и их бедствия мнимыми, ибо они скоро сделаются богаче римлян; он старался спрятаться за политический интерес, утверждая, что прекрасная галльская страна может дать Италии столько же, сколько и Египет,[18] и что Риму не следует упускать этой неожиданной выгоды.

Умный вольноотпущенник, конечно, мог показать своему господину на второй Египет, расположенный между Альпами и Рейном, который медленно выплывал из океана войн, бушевавших столько столетий в центре Европы; он мог указать ему на Галлию, которая не казалась более галльской, на Галлию умиротворенную, которая если и не склонилась еще послушно под иноземное ярмо, то все же не думала более о войнах и завоеваниях; на Галлию, которая, занимаясь искусствами, земледелием и торговлей, по-видимому, во многом желала подражать другой оконечности империи, царству Птолемеев. Civitates, или галльские племена, сохраняли еще свою старую организацию, едва затронутую Цезарем; но их деятельность, их настроение, их внутренняя жизнь быстро изменялись. Беспрестанные междоусобные войны прекратились, и хотя племена, имевшие некогда господствующее значение, сохраняли его, и они, и подчиненные им племена забывали о своих старых спорах в общем усилии к экономическому развитию. Реки перестали быть объектами вооруженных столкновений, и их более не преграждали таможенными заставами; галлы старались теперь утилизовать в качестве путей сообщения многочисленные и широкие реки, настолько близкие одна к другой, что, исключая некоторые пункты, товары могли водой ввозиться и вывозиться из всех мест Галлии, а также перевозиться из Средиземного моря в Атлантический океан. Это была неоценимая выгода для обширной континентальной страны в эпоху, когда сухопутный транспорт стоил так дорого.[19] Население возрастало, так как женщины рождали много детей, а война не опустошала более страну. Галлия, подобно Египту, становилась страной относительно очень населенной, в которой было и другое условие, благоприятное для быстрого экономического развития и бывшее тоща столь редким; древние называли его Πολυανθρωπία, или изобилие рабочих рук.[20] Под влиянием этих благоприятных условий, изменения политического режима и духа эпохи новое поколение энергично принялось за новые отрасли земледелия и промышленности. Снова начали извлекать золото и серебро из рек и старых и новых рудников; Галлия, подобно Египту, становилась страной, богатой драгоценными металлами.[21] Две отрасли земледелия, которыми Египет превосходил все страны Европы и Азии, — культура хлеба и культура льна — начинали успешно распространяться по всей Галлии, покровительствуемые ее климатом, изобилием капиталов, населения и почвой. Со своими хорошо орошенными долинами, своим умеренным климатом, Галлия была тогда, как и теперь, прекрасной страной для злаковых растений; с увеличением населения и количества драгоценных металлов цена хлеба должна была возрастать и его культура делаться более выгодной.[22] С другой стороны, развитие мореплавания по всему Средиземному морю способствовало распространению в Галлии культуры льна, который разыскивали во всех портах для изготовления парусов, так как паруса, несмотря на свою дороговизну, стоили все же дешевле гребцов-рабов.[23] И действительно, в этот момент, по крайней мере, уже кадурки начали сеять и вывозить это ценное растение.[24]

Чем более жаловались галлы Августу, тем, вероятно, упорнее Ликин старался убедить его, что из этой столь плодородной и населенной провинции, где уже было в обращении столько драгоценных металлов, можно извлечь, как из Египта, много золота и серебра и что со временем Галлия может сделаться второй житницей Рима. При недостатке капитала, которым страдала тогда Италия, и посреди затруднений, которые приходилось тоща преодолевать, чтобы спасти Рим от хронического голода, эти соображения не могли не иметь важного значения; но они уравновешивались жалобами галльских вождей, глухими угрозами народного недовольства и германской опасностью. Август поэтому, по своему обыкновению, колебался. Если верить одному древнему историку, Ликин, наконец, привел главу республики в большую комнату, наполненную собранным в Галлии золотом и серебром, и при этом зрелище Август окончательно присоединился к его мнению. Достоверно, во всяком случае, то, что Ликин остался в Галлии на своем посту и что галльские вожди должны были удовольствоваться общими обещаниями, что наиболее важные злоупотребления впредь не будут иметь места.[25]

Потом, весной 15 г., вновь началсь война. В то время как Силий, по-видимому, покорил лепонтиев и овладел большой частью современной Швейцарии, Друз и Тиберий выполнили задуманное в предыдущем году двойное нападение на ретов и винделиков. Друз вступил в долину Эча; он встретил врага у Тридента и одержал над ним первую победу; потом он поднялся по долине Эйзака до Бреннерского прохода, по одним известиям — постоянно сражаясь, а по другим — без всяких затруднений, а затем спустился к Инну. В это время Тиберий с армией прибыл на берега Консганцского озера и дал на этом озере морскую битву винделикам, укрывшимся на островах. Мы не знаем точно, где и когда встретились оба брата; знаем только, что они вместе прошли через Винделикию, направляясь к Дунаю, что 1 августа они разбили винделиков в битве, в которой командовал Тиберий, и завоевали таким образом южную Баварию, раздвинув границу империи до Дуная,[26] и что затем они со своей армией вступили в Норик, не встретив там сопротивления.[27]

В Риме, где Друз уже пользовался большой популярностью, известие о победоносном сражении, выигранном у Тридента, возбудило такой энтузиазм, что сенат тотчас декретировал ему преторское достоинство, хотя он не был еще избран на эту должность, и поставил, таким образом, молодого генерала вне конституционных законов.[28] Но энтузиазм к обоим молодым людям еще более возрос, когда узнали о покорении Винделикии и полном успехе экспедиции. Проснулись все надежды, все честолюбивые планы, все сожаления, возбужденные в общественном настроении культом великих умирающих традиций. Вот наконец, в мертвом, выкорчеванном, пораженном молнией лесу, лишенном своей листвы, старый ствол вновь покрывается листьями и цветами и снова приносит плоды! При всеобщем упадке знати одна из наиболее древних аристократических римских фамилий, фамилия Клавдиев, дает республике двух людей, достойных былой славы, которые, не достигнув еще тридцати лет, дали доказательства энергии, ума, чистоты нравов, которых тщетно искали в прекрасных дворцах и среди громких имен Рима.

Общество не замедлило увидать в Друзе и Тиберии то возрождение исторической знати, которого так горячо желали для благосостояния республики; радость, изумление, энтузиазм были столь велики, что Август просил Горация прославить в своих стихах это счастливое событие. И Гораций, отказывавшийся прославлять подвиги Августа и Агриппы, на этот раз согласился. Польстило ли ему это приглашение Августа, который, избирая его, признавал его, таким образом, национальным поэтом после смерти Вергилия и рекомендовал, так сказать, вниманию публики, столь сдержанной до сих пор по отношению к этому полугреческому поэту из Венузии? Или он увлекся надеждой, всегда теплящейся в сердце всякого поэта, невольного врага толпы, сделаться популярным, подобно Вергилию, обратившись к национальному сюжету? Остается, во всяком случае, фактом, что он написал две оды в сто двадцать восемь стихов: одну в честь Друза, другую в честь Тиберия. В первой он рисует Друза, нападающего на ретов и винделиков:[29]

Тот, кто утверждает, что Гораций был придворным поэтом новой монархии, не увидит в похвале обоим братьям ничего, что увеличивало бы недавний престиж династии; напротив, в них виден цвет доблести, возродившийся на старом стволе аристократической традиции, пораженном столькими революциями; там видно олицетворенное в Августе живое доказательство аристократической доктрины, древняя римская семья, в которой добродетели переходили от отца к сыну путем наследственности и воспитания:

Гораций, подобно многим современным писателям, оправдывает аристократию биологическими аргументами о потомстве и наследственности, хотя они грубее тех, которыми пользуются теперь ученики Дарвина. Но одной наследственности недостаточно даже для Горация: если аристократия — закон природы, то отчасти она и результат воспитания и традиции, органом которых являете семья:

Таким образом, уступая желанию Августа, самый знаменитый поэт той эпохи прославлял подвиги, совершенные в Винделикии, и новую славу одной из наиболее древних фамилий римской аристократии, которой были не Юлии, а Клавдии.

Ода в честь Тиберия менее философична и более описательна. Ода Гораций объединяет в ней заслуги Тиберия и славу Августа; к последнему он и обращается прежде всего:

Напомнив потом вкратце войны Друза, он пространно, несколько риторично, но в то же время красочно описывает Тиберия, сражающегося подобно гомеровскому воину:

Затем он сравнивает его с Авфидом, увеличенным дождями, и напоминает, что 1 августа, день победы Тиберия над винделиками, был также годовщиной того дня, когда Август вступил во дворец, покинутый Клеопатрой. В конце он опять возвращается к отчиму молодого героя и прославляет в Августе величие и могущество Рима:

Восстание лигуров. — Умиротворение Востока. — Обожествление Юлии на Востоке. — Европейские провинции и их подати. — Италийский вывоз в Галлию. — Причины кризиса в европейских провинциях. — Галлия и германцы. — Новая германская опасность. — Реставрированная республика неспособна вести дипломатические переговоры. — Август и внешняя политика. — Административная реорганизация Альп. — Новые стратегические дороги через Альпы. — Военные реформы. — Агриппа и Ирод в Малой Азии. — Новое благосостояние Востока. — Медленный прогресс Греции.

Обе оды имели громадный успех. Даже критики, выказывавшие восстание такую суровость по отношению к метрике и лирике Горация, объявили себя побежденными.[35] Впервые одинокий писатель был голосом всей Италии. К несчастью, также в первый раз, он, обычно столь остроумный и проницательный, написал много глупостей. Август должно быть, улыбался, читая в последних строфах оды к Тиберию, что Галлия не боится смерти и что гордые сикамбры положили оружие в удивлении перед Августом. Обе оды были прекрасны, но показывали, что Гораций ничего не понимал в событиях, происходивших по ту сторону Альп, а публика понимала это еще менее.

Действительно, в то время, как реты и винделики только что были покорены, а Гораций в своих стихах так легко заставлял пасть на колени все народы перед Августом и величием Рима, лигуры приморских Альп подняли восстание [36] и увлекли за собой часть подданных Коттия.[37] Это было началом новой войны, которая, не будучи опасной, была трудной и дорогостоящей, главным образом, /вследствие отсутствия дорог. Войска, чтобы напасть на восставших в их глубоких долинах, должны были двинуться по старой дороге, которая из Дертоны (совр. Tortona), через Aquae Statiellae (совр. Aquae) шла через горы до современного Вадо и, проходя после Вадо по морскому берегу, доходила до Нарбонской Галлии. В 43 г. Антоний прошел по этой плохой дороге с остатками армии, разбитой под стенами Мутины; но времена очень изменились, и солдаты были уже другие. Нельзя было более посылать легионы с их тяжелым багажом по таким плохим дорогам.[38] Таким образом, этой обширной империи, неизмеримое могущество которой прославлял Гораций, было очень трудно, вследствие недостатка дорог, подавить мятеж варварских племен, разразившийся на самых границах Италии. Август был принужден просить у сената необходимых средств для исправления дороги и заняться этой работой.

Несмотря на это затруднение гордость и дерзость лигуров, конечно, не заботили бы Августа, если бы все народы и реки, упомянутые Горацием, действительно слагали свою покорность к его стопам. Август, напротив, несмотря на прекрасные стихи Горация, видел, что положение империи значительно изменилось по сравнению с тем, что было двадцать лет тому назад. Тогда главной угрозой империи был Восток: на Востоке города периодически восставали и производили каждый раз резню римских граждан; на Востоке постоянно отлагались крупные и мелкие государства, находившиеся под протекторатом Рима; на Востоке горцы в своёй дикой независимости угрожали римскому владычеству на равнине и александрийский двор плел свои коварные интриги; на Востоке же грозили границам наиболее страшные враги — парфяне. Но в течение двадцати лет все эти затруднения исчезли, и, когда к концу 16 г. Агриппа прибыл с Юлией в Азию, парфяне были совершенно спокойны, нисколько не думая воспользоваться разразившимися в западных провинциях войнами с целью отнять Армению. Напротив, значительная партия среди них стремилась к дружбе и даже союзу с Римом. При дворе была царская наложница, прежняя италийская рабыня, подаренная Фраату Цезарем, которую Иосиф называет Тес-мусса, настоящее же имя ее, судя по надписи на одной монете, было Тея Муза.

Эта наложница, пользовавшаяся большим влиянием на царя, задумала теперь устранить от наследования законных царских сыновей в пользу своего сына и, желая обеспечить последнему помощь Рима, встала во главе партии, стремившейся к союзу между Римом и Парфянской империей.[39] Поэтому во всей Малой Азии до Армении и во всей Сирии до Евфрата у Рима были развязаны руки. При этих условиях не стоило много заниматься затруднениями, возникавшими в Боспорском царстве (охватывавшем Крым и соседние страны возле устьев Дона), где после смерти царя Асандра авантюрист по имени Скрибоний, выдававший себя за племянника Митридата, женился на царице-вдове Динамии и готовился заставить провозгласить себя царем Боспора, утверждая, что Август дал на это свое согласие. Агриппа не желал позволить этому обманщику взойти на боспорский трон и хотел выдать замуж Динамию за Полемона, царя Понта, с целью соединить таким образом Боспор и Понт. Он думал, что воля Рима может быть навязана этой отдаленной стране морской демонстрацией возле берегов царства, которую Полемон и он приготовляли неспеша.[40] Таким образом, вся великая работа, которой он занялся на Востоке, состояла в данный момент в том, что вместе с Юлией он принимал бесчисленные почести, присутствовал на праздниках, позволял осыпать себя похвалами в надписях и воздвигать свои статуи из мрамора и бронзы.[41] Он разрешил азиатским народам возвести Юлию на Олимп к Августу в виде символа горячего преклонения греко-азиатских жителей перед тем великим вековым учреждением, которое одно, как казалось, могло координировать частные интересы городов и защищать эллинизм против Парфии. Из латинских женщин Юлия была первой, игравшей роль богини в запутанной мелодраме своей эпохи; она была почтена божественным титулом на Пафосе,[42] титулом Новой Афродиты в Митилене,[43] титулом Афродиты Генетрикс в Эресе[44] и заняла в других городах место рядом с Гестией.[45] Потом, в то время как Друз и Тиберий сражались в Винделикии и Ретии, Агриппа и Юлия весной 15 г. отправились с визитом к Ироду, который, желая оказать любезность зятю и дочери Августа, прибыл к ним в Азию.

Но в момент, когда Восток, столь взволнованный двадцать лет тому назад, успокаивался, варварские кельты, германцы, иллирийцы и фракийцы, до тех пор спокойные, стали волноваться за Альпами и в долинах Дуная и Рейна. Главной причиной этого опасного волнения, была реформа, наложившая в 25 г. подать на европейские провинции. Древние историки постоянно говорят, что Галлия была недовольна цензом, что далматы и паннонцы восстали по причине слишкой тяжелой наложенной на них подати. Но почему эти подати так жестоко заставили страдать эти провинции? Почему западные провинции постоянно жаловались на налоги, тогда как восточные провинции принимали фискальную обязанность по отношению к метрополии молча и без жалоб? Не имея более точных подробностей, мы можем предполагать о происходившем в этих провинциях только косвенно, на основании более недавних исторических опытов, имеющих некоторую аналогию с тогдашним положением. Рим — это несомненно — во всех провинциях собирал большую часть податей в виде драгоценных металлов. А по мере того как повсюду развивались искусство, промышленность и торговля, по мере того как ориентализм распространялся в Италии, там все более потребляли приходившие с Востока предметы роскоши; вина, благовония, плоды, медицинские растения, шерсть, ткани, драгоценные предметы и произведения искусств. Восток, таким образом, платил наибольшую часть своей подати товарами роскоши; в обмен на них он вновь получал в Италии золото и серебро, вносимые в кассы проконсула или пропретора. Конечно, восточные провинции должны были уступать римской метрополии часть своих земледельческих и промышленных продуктов; но так как эти продукты с наступлением мира становились очень многочисленны, так как Рим после Акция не был более чрезмерно требователен и так как взамен подати он давал по крайней мере мир, столь необходимый для торговли и промышленности, то восточные провинции покорно платили подать, ибо могли ее платить. Напротив, подать должна была тяжким бременем ложиться на большинство варварских провинций Европы, потому что последние не приготовляли произведений роскоши и не производили сельскохозяйственных продуктов, которые могли бы вывозить в Италию. Поэтому им приходилось платить свою подать преимущественно золотом и серебром. Рим из этих провинций вывозил только золото и серебро, тратившиеся в Италии и в других провинциях на содержание армии, публичные работы и другие государственные надобности. Поэтому понятно, что сейчас же по окончании гражданских войн Галлия с воодушевлением бросилась разыскивать и эксплуатировать золотые и серебряные рудники, и Ликин показывал Августу целые комнаты, наполненные драгоценными металлами. Но если столь населенная, столь деятельная и богатая рудниками Галлия могла с относительной легкостью извлекать из земли драгоценные металлы, то не так было в других провинциях— у бедных далматов или диких паннонцев. Римское владычество и возложенные на них подати сделали в этих странах брешь, через которую с трудом собранное золото и серебро утекало в другие области империи, производя постепенно те же гибельные результаты, которые производили чрезмерные налоги и отлив денег к городам в наиболее бедных провинциях и деревнях Франции в последние годы царствования Людовика XIV. Стоимость денег должна была возрастать, стоимость продуктов и земель уменьшаться, так как доходы и налоги, взимаемые в денежной форме, оставались те же самые или увеличились. Поэтому в деревнях развивались долги, уменьшалось население, росло недовольство.[46]

Этим, по моему мнению, можно объяснить отчаяние, побудившее скоро столько народов взяться за оружие против Рима и его сборщиков податей.

Кризис должен был быть тем тяжелее, что эти провинции были наводнены не только агентами фиска, но и иностранными, восточными и италийскими купцами, явившимися туда искать новых покупателей не среди народа, а в богатых классах, т, е. в классах, которые, будучи менее верны национальным традициям, всегда легче начинают подражать нравам господствующей нации. Невозможно, к несчастью, начертать полную историю этого коммерческого завоевания, но некоторые известные нам факты уполномочивают нас сделать заключения по аналогии. Мы знаем, например, что около этой эпохи северная Италия через Аквилею и Навпорт стала вывозить много вина в придунайские провинции.[47] Мы также знаем, что в эти же годы начали продавать в Галлии знаменитую красную посуду, одноцветную или снабженную орнаментом, известных фабрик Арреция и подобные же изделия путеоланских фабрик;[48] также вывозилась серая и желтоватая орнаментированная посуда, изготовлявшаяся, вероятно, в долине По Акусом,[49] как и знаменитые керамические изделия Гнея Атея, которые, по-видимому, фабриковались в Италии.[50] Галльские мастерские продолжали фабриковать и продавать на рыках городов (oppida) традиционную галльскую керамику, вазы с изображениями, окаймленные нарисованным геометрическим орнаментом и украшенные различными мотивами, по большей части переплетенными узлами, сделанными резцом или колком. В то же время италийские купцы предлагали с возрастающим успехом богатым галлам блюда, вазы, лампы италийских фабрик более изящной работы, чем туземные, но которые военный и политический престиж Рима делал еще более прекрасными, чем они были в действительности. Употреблять италийскую керамику означало для галльских богачей приближаться к завоевателям, уменьшать расстояние, отделявшее победителей от побежденных. Эти отрывочные указания суть мелкие фрагменты одного более общего явления, показывающие нам мельком в этих провинциях купцов, прибывших из Италии и наиболее цивилизованных областей Востока с целью проникнуть к варварам и научить их всем высоким достоинствам цивилизации: кокетству, тонким тканям, роскоши богатой меблировки, опьянению изысканными винами, влечению к красивым восточным рабыням, тщеславию громадными и бесполезными общественными монументами, умению издерживать свои деньги так, чтобы большая часть их переходила в руки художников, ученых и торговцев предметами роскоши. Это было, если угодно, «мирное завоевание» европейских провинций, выполненное путем применения к завоеванной стране обычных процессов, употребляемых цивилизацией с целью развратить и испортить варваров-земледельцев, когда ей удастся получить над ними перевес силой и деньгами. Купцы, таким образом, вывозили из этих стран еще значительные количества золота и серебра, оставленные там римским фиском; масса впадала в долги; вельможи делались менее щедрыми по отношению к простому народу; старой промышленности страны и ее вековой торговле грозили упадок и смерть; неудовлетворенные желания производили общее недовольство, делавшее еще более резким контраст между новыми /и старыми нравами, между традиционными идеями и идеями, занесенными из-за границы. Ненависть к римскому владычеству, возбужденная столькими причинами, угрожала разразиться при первом удобном случае со дня на день. Если Галлия, бывшая по природе столь богатой, была доведена до отчаяния, то что должно было быть в других провинциях, гораздо более бедных и менее цивилизованных?

Таким образом, восстание, которое разразилось в Альпах и которое Август не мог совершенно усмирить, было пустяками по сравнению с войнами, грозившими разразиться в долинах Рейна и Дуная. Из всех европейских провинций одна только отдаленная Испания, изолированная и наконец покоренная последними экспедициями Агриппы, была спокойна. Во всех других pax romana колебался. Галлия вся была в волнении и беспокойстве; Винделикия если не восставала, то лишь потому, что еще была оглушена ударом, полученным в предыдущем году; Норик сложил оружие при приближении армии Тиберия, ибо был ослаблен недавними вторжениями даков и гетов; Паннония, напротив, была охвачена мятежом; в Далмации, так же как в находившихся под руководством Рима мелких государствах Мезии, и во Фракии к югу от Балкан, где царствовала династия Одризов, также бывшая под римским протекторатом, население волновалось. Во Фракии антиримская партия была сильна и многочисленна, а династия непопулярна, так как она переносила римский протекторат и показывала склонность к эллинизму. Фракийские крестьяне и пастухи с неудовольствием служили в римских вспомогательных войсках или оплачивали стихи греческих поэтов, живших при царском дворе.[51] Август тем более должен был беспокоиться состоянием этих провинций, что начинал также видеть на другом пункте неожиданное и очень важное отражение великого события, виновником которого был Цезарь: завоевания Галлии. Бросаясь со своими легионами в середину колебавшихся кельтских республик, заставляя несколькими сильными ударами обрушиться на вековые основы, древний порядок вещей, установленный в Галлии, роковой человек не только произвел глубокую революцию в Галлии, но и нарушил прежнее равновесие европейского континента, вызвав водоворот в народах и государствах, который, почти незаметный вначале, начинал принимать значительные размеры. Римское завоевание умиротворило и демилитаризовало прежние кельтские республики. Эти воинственные государства, которые в течение стольких веков находились между германским варварством и Италией, сделались простыми административными делениями богатой нации, которая получила большое экономическое развитие, но не имела более национальной военной организации. Галлия была теперь открыта германцам, которые могли пройти через ее мирное население и идти на Италию, не встречая на своем пути никакого другого препятствия, кроме пяти легионов.

Агриппа уже давно понимал, что на Рейне возникла новая германская опасность; но теперь эта опасность появилась и на Дунае, и притом в более тяжелой форме, чем он предполагал. Уступки галльских земель вдоль рейнской границы не произвели никакого действия для устранения этой опасности; волнующемуся морю племен, от Вислы до Рейна и от Балтийского моря до верховьев Дуная, нужно было противопоставить теперь другие плотины. Германцы были бедны, у них было мало драгоценных металлов; они не строили ни городов, ни больших сел, жили рассеянно по деревням, в уединенных жилищах, не имея крепкой связи с землей. Они имели грубые нравы, некоторые начатки ремесел, бедную религию, поверхностное земледелие, многочисленные стада и почти кочевые обычаи. Часто даже самым многочисленным племенам приходилось снимать свои жилища, переселяться на новые земли, делить их между собой, снова строить свои жилища, пускать на новое пастбище свой скот и делать новую запашку. Их несложный багаж составляли: стада, провиант в виде хлеба, оружие, немного движимого имущества и несколько рабов. К концу первого года, когда можно было снять первую жатву, племя чувствовало себя так же хорошо на новых землях, как и на прежних. Суровый климат, огромные леса, почва, богатая только пастбищами и производившая гораздо менее хлеба, чем Галлия, удаление от цивилизованных стран, невежество, воинственный дух — все это не только препятствовало германским племенам обогащаться, цивилизоваться, основывать прочные государства, но и иметь прочную оседлость. Многочисленные племена, приходившие в движение от малейшей причины или тревоги, постоянно были в борьбе друг с другом, оспаривая друг у друга известные области, отнимая стада или драгоценные металлы, мстя за старые обиды. В каждом племени все свободные люди и собственники с детства до старости занимались только войной, поручая все остальные работы рабам и женщинам. Религия, нравы и семья старались возбудить в человеке любовь к опасности и презрение к смерти. В общем, всякий народ, безразлично — большой или малый, был ордой мужественных и воздержанных воинов, вызывавших удивление своей храбростью и горячностью.

К счастью для Рима, этой силе и этой горячности нехватало правильной организации. Всякое племя управлялось свободными людьми, собственниками и воинами, собиравшимися на собрания, решавшими вопросы войны и мира, издававшими законы и производившими суд. Влияние этих собраний, состоявших из воинственных и импульсивных людей, несколько умерялось жрецами и фамилиями, наиболее выделявшимися среди других своим богатством и своей военной славой. Но авторитет собраний и знати был слаб, ибо ни время, ни соприкосновения с более цивилизованными народами, ни постоянные войны еще не смягчили дикий независимый дух германского воина и собственника. По этой-то причине Галлия могла так долго удерживать германские вторжения, и поэтому-то Август не боялся бы так германцев, если бы с потерей Галлией воинской энергии и с приобретением ею больших богатств жалкое варварство германцев не толкало их роковым образом завладеть галльскими сокровищами, ибо война была не только страсть, но и ремесло германцев: аристократия не могла бы без добычи раздавать подарки менее богатым воинам и поддерживать своих клиентов, бывших единственным принципом политического порядка в этом мире, брошенном в добычу анархии.

Легко было предвидеть, что германские племена перестанут грабить друг друга, отнимая друг у друга свои жалкие сокровища и немногочисленные стада, в тот момент, когда окажутся в силе все вместе устремиться на столь богатую Галлию. Великое имя Рима, конечно, еще удерживало их на берегах Рейна, но что должно было случиться в тот день, когда они заметят, что это страшное имя прикрывает силу более чем скромную? В последние столетия за Альпами быстро одно за другим возникали и падали мелкие и крупные государства, повсюду нагромождая свои руины, и на этом непрочном фундаменте начинало колебаться само римское господство. Приближался момент, когда Рим должен был принять определенное решение относительно европейских провинций. Италия начинала замечать, насколько богата по крайней мере одна из этих провинций, Галлия; Август видел в ней Египет Запада, громадную будущую сокровищницу для казначейства республики, значительный рынок для италийского земледелия и промышленности. Было очевидно, что империя нуждается в недавно завоеванных европейских провинциях; но было также очевидно, что неопределенное положение этих провинций не могло долго продолжаться. Особенно нужно было усилить защиту Рейна и расширить границы империи до Дуная. Нельзя было более защищать столь растянутую и мало укрепленную природой границу при помощи такого небольшого числа легионов. Естественной границей для защиты был Дунай, позади которого несколько хорошо командуемых легионов легко могли бы охранять обширные области. Поэтому во что бы то ни стало нужно было дойти до Дуная, даже рискуя оставить за собой не заслуживающие доверия и волнующиеся племена.

Выполнить это стало очередной задачей Рима. Этот труд был самой тяжелой частью наследства Цезаря, самым важным следствием удара, который он нанес неизвестному, завоевывая Галлию. И он был так труден, что им, вероятно, можно объяснить, почему Тит Ливий около этого времени поставил в своей большой Истории Рима вопрос, который, конечно, кажется теперь нелепым: сделал ли Цезарь больше добра или зла? Счастьем или несчастьем было бы для мира, если бы роковой человек не родился?[52] Чтобы удержать бесчисленных варваров по обеим сторонам столь растянутой границы, была нужна вся та дипломатическая ловкость и военная энергия, доказательства которых римская знать дала во время завоевания империи. А между тем, несмотря на отчаянные усилия консервативной партии, эти качества быстро исчезали в новой аристократии, состоявшей теперь из остатков исторической знати, уцелевших вождей революции, богатых всадников и образованных лиц, принадлежавших к средним классам. Немного империалистической риторики, вроде той, которую разводил Гораций в своих звучных строфах, немного географических познаний, немного очень неясной политики и безграничная вера в Августа — таково было теперь все искусство управлять провинциями для этого ленивого и поверхностного класса, развращенного беспринципной и легкомысленной погоней за интеллектуальными удовольствиями. Сенат без противоречий и не требуя объяснений вотировал все суммы, требуемые Августом для войны; бывшая при Цезаре или Помпее оппозиция теперь прекратила свое существование. Все, напротив, были в восторге, что Август сам, без совещания с сенатом, принимал все решения по поводу мира и войны, как это было предоставлено ему сенатским постановлением.[53] Высшие классы не имели более никакого принципа или традиции, чтобы ориентироваться в вопросах внешней политики; они смешивали издали все места и эпохи и в безумной гордости заботились только о том заключении, которое всегда казалось им неизбежным: о консолидации и расширении Римской империи. Что касается до средств, которые нужно было употребить, до затруднений, которые нужно было победить, до опасностей, которые нужно было предусмотреть, и до других подобных забот, то обо всем этом должен был заботиться только один Август. Целые столетия повторяли, что Август своей ловкой политикой постепенно отнял у сената всю его власть во внешних делах; напротив, именно моральная распущенность знати и паралич сената оставляли в этот момент Августа совершенно одного бороться с врагом на Рейне и на Дунае.

Для меня остается вне сомнений, что Август вовсе не был доволен обязанностью пользоваться такой безответственной властью в столь неопределенных и полных непредвиденных опасностей делах. Но каково бы ни было его личное мнение об этом положении вещей, он был принужден подчиниться ему. Так как никто не хотел действовать, то ему со своими родственниками и друзьями приходилось быть единственным органом иностранной политики, заменяя собой неспособный и ни о чем не заботившийся сенат и легкомысленное, полное невозможных желаний и химерических надежд общество, которое на каждом шагу останавливало военные операции и дипломатические переговоры. Трудно руководить внешней политикой страны, когда поэты берут на себя объяснение этой политики массам!

Август, однако, продолжал руководить этим обширным предприятием со всей энергией, на которую он только был способен, Это был наиболее счастливый момент всего его существования, момент, когда Iulium sidus, звезда его судьбы, засияла, наконец, своим наиболее ярким блеском. Ему было сорок девять лет, т. е. он был в расцвете сил; очень суровый режим, которого он придерживался, относительная безопасность и спокойствие, которыми он мог пользоваться после окончания гражданских войн, закал, который дает органам тела сама жизнь, казалось, возродили в эту эпоху его всегда болезненное сложение. Достоверно, что уже около десяти лет он не бывал опасно болен. Его политическая опытность, так же как и его ум, созрели. Он мог, наконец, начать думать, что его власть опирается на прочные основы, ибо даже те, кто ни внутренне, ни внешне не выказывали перед ним восхищения, легко подчинялись его власти, как наименьшему злу в столь развращенную эпоху. Он был окружен прекрасной дружной семьей, которую мог ставить в пример всем, требовавшим возвращения к прежним нравам. В Риме не было более совершенного образца древнеримской матроны, чем Ливия!

Если Август вел политику столь консервативную и потворствовал домогательствам старой знати, если он с таким упорством старался восстановить аристократическую республику, то более чем вероятно, что заслуга или ответственность за это в известной степени падает на Ливию. Внук веллетрийского ростовщика, мещанин, облагороженный успехом и браком, подпал под влияние этой женщины, принадлежавшей к самой древней знати, к одной из тех фамилий, которые Италия всегда рассматривала как полубожественные. Но Ливия обладала тактом, необходимым для того, чтобы ее консервативное влияние не слишком бросалось в глаза. Очень разумная советчица во всех затруднительных обстоятельствах, она избегала выдвигаться на первое место, не любила принимать почести и умела скрываться. Агриппа был очень верный друг; Юлия была умная, любезная красавица, жившая, по-видимому благоразумно, на дальнем Востоке вместе со своим мужем; оба пасынка Августа были умными, деятельными и храбрыми генералами и прекрасными мужьями; они не только оказывали ему помощь в управлении государством, но могли служить примером для распущенной современной молодежи. Чего можно было желать еще, кроме того, чтобы это счастливое мгновение могло остановиться при движении времени? Начинавшийся период жизни Августа был, может быть, также наименее несчастным.

Август видел возрастающую опасность и повсюду выказывал удивительную энергию. Лигурийская дорога была быстро исправлена, и мятеж в приморских Альпах и в долинах, восставших против Коттия, был энергично подавлен. Вероятно, в эту же эпоху Август занимался реорганизацией завоеванных областей, употребляя при этом ту суровость, которая тогда считалась необходимой.

Значительная и наиболее сильная часть возмутившегося альпийского населения была продана в рабство и рассеяна или обращена в крепостных и прикреплена к земле. В долинах осталось только население, необходимое для обработки земли, главным образом, вероятно, женщины.[54] Затем территория была разделена: все долины, выходившие к Лаго Маджоре, до Сен-Готарда и значительная часть завоеванной у лепонтиев территории были присоединены к миланской области и подчинены власти местного сената миланских декурионов и его муниципальным магистратам.[55] То, что мы теперь называем долиной Брегальи (Bregaglia) и где некогда жили бергалеи, была присоединена к Комо;[56] долины каммунов и трумпилинов были присоединены к территории Бриксии (совр. Brecsia).[57] Во всех этих долинах земли, конфискованные у племен и у богатых фамилий, отчасти были отданы трем упомянутым городам и увеличили их муниципальные домены,[58] отчасти разделены между Августом, его семейством и его друзьями; это была значительная добыча из великолепных лесов, богатых рудников, прекрасных пастбищ и плодородных земель.[59] Так же поступили и с долинами ретийских Альп; почти все они вошли в состав новой провинции Ретии, в пределы которой Август включил Винделикию и вся территория которой шла от Альпийского хребта до Дуная и от Лемана до границ Норика.[60] В Норике Август решил ввести римскую администрацию и уничтожить национальную династию, но он не хотел обращать его в провинцию; он установил там префектуру, пример которой уже был дан в Египте. Прежним царством вместо национальной династии управлял с титулом наместника избранный им всадник. Таким образом, и с этой стороны Дунай был границей империи. Коттий был оставлен на своем троне, но тоже как praefectus, а не царь; он таким образом был поставлен в прямую зависимость от Рима.

Но недостаточно было присоединить Ретию и Норик, нужно было также защитить эти страны от вторжения германцев и даков. Создание новых легионов для этой цели стоило бы слишком дорого, и вместе с тем было бы трудно найти достаточное количество солдат и офицеров в высших, средних или низших классах Италии. Твердо решившись не увеличивать число легионов более двадцати трех и сохранить за армией ее национальный италийский характер, Август решил основать защиту столь разросшейся империи на следующем принципе: чтобы границы не могли быть атакованы одновременно в нескольких пунктах и чтобы, следовательно, одни и те же легионы могли защищать очень отдаленные пункты, нужно было быстро перевозить их с одного места на другое. Вместо увеличения числа легионов Август предпочел увеличить их подвижность, проведя новые дороги, стоившие менее дорого и могущие служить также для торговли и для частных лиц. Он решил поэтому провести через Альпы между новыми провинциями и долиной По большую дорогу, по которой собранные в долине По легионы могли бы в случае надобности очень быстро явиться на защиту Дуная. Друзу было поручено провести эту дорогу, которая, выходя из Альтина (совр. Altino) на По, и проходя, вероятно, через Тарвизий (совр. Treviso), Фельтрий (совр. Feltre), Валсигану, Тридент (совр. Trento) и долину р. Атезиса (совр. Adige), доходила бы до Дуная.[61] Август думал также построить через долину салассов, через свою колонию Августа Претория и большой и малый Сен-Бернар другую стратегическую дорогу, которая должна была ускорить сообщение между Италией и Галлией и благодаря которой можно было бы в несколько недель концентрировать на Рейне иллирийские и паннонские легионы.[62]

В тот же самый год Август вновь начал основывать колонии ветеранов, что было новым знаком собиравшейся грозы. После Акция и окончания гражданских войн Август несколько пренебрегал солдатами и ветеранами. Он делал вид, что не слышит постоянных требований, которые предъявляли солдаты, о сокращении сроков службы, о лучшей ее оплате, о больших привилегиях и более определенных условиях при наборе;[63] ежегодно давая отставку известному числу солдат, прослуживших по меньшей мере двадцать лет, он нисколько не заботился о предоставлении им земель, что было крупным расходом и трудным предприятием. Впрочем, если в течение гражданских войн так часто награждали солдат землями, то, строго говоря, они все же не имели никакого права на этот род пенсии, и тоща было много отставных солдат, которые, в бедности и не имея денег, тщетно выпрашивали у могущественных лиц, под чьим началом они сражались, кусок земли, чтобы провести там свои последние годы. В этот год Август неожиданно проникся сильной заботой о бедных ветеранах; он ищет для них, правда не в Италии, прекрасные и плодородные земли; он основывает для них колонию в Патрах, отдавая им часть купленного у города домена;[64] другую колонию он приказал Агриппе основать в Сирии, восстановив и снова населив таким образом город Верит, который гражданские войны частью разрушили и лишили населения.[65]

Вероятно, в эту же эпоху он задумал построить Августу Винделикскую (Аугсбург), Августу Тавринов (Турин) и Августу Багиёнскую (совр. Benevagienna). Августа Винделикская была расположена на конце дороги, открытой Друзом; Августа Тавринов — при слиянии По и Доры на новой большой стратегической дороге из долины салассов, там, где По становится судоходным; Августа Багиенская — в середине лигурской территории и на землях, отнятых у мятежников.[66] Турин и Benevagienna должны были быть укреплены и, таким образом, внушать страх лигурам.

Сенат, которому были представлены эти проекты, одобрил их без всяких затруднений; он вотировал необходимые расходы с обычной послушностью и индифферентностью и даже не спрашивал, где можно найти деньги. 14 г. был поэтому полон для Августа забот и деятельности. Насколько легче по сравнению с этим была миссия Агриппы на Востоке! Последний в этот год без труда выполнил морскую демонстрацию у берегов Тавриды и устроил по своему желанию дела Боспорского царства.[67] Потом он вернулся по суше через Малую Азию вместе с Иродом, присоединившимся к нему во время экспедиции.[68]

Ирод старался приобрести его расположение, чтобы быть в состоянии применить в более обширном размере на глазах всего Востока великую идею, придававшую некоторый блеск его вероломной и насильственной политике: примирение эллинизму и иудаизма. Во время своего путешествия он не только был щедр по отношению к греческим городам и предпринял за свой счет восстановление знаменитого хиосского портика[69] но и сделался перед Агриппой защитником греческих городов и иудеев. Скоро вся Малая Азия узнала, что для того, чтобы получить что-нибудь от Агриппы, нужно было передать эту просьбу через посредство иудейского царя, и много городов воспользовались этим. Илнон получил прощение одного штрафа, Хиос, может быть, получил вновь свою свободу, а также уменьшение налогов; другие милости были предоставлены другим городам.[70] С другой стороны, Ирод побудил Агриппу издать торжественный эдикт, который подтверждал и еще более расширял все привилегии иудейских малоазийских колоний, столь ненавистных для туземцев.[71] Таким образом, этот пришедший из пустыни иудейский араб сделался на Востоке великим покровителем рассеянных по империи иудеев и их оторванных от родины колоний. Он мог выступить в качестве примирителя между иудаизмом и эллинизмом, и он осмеливался взять на себя и покровительство эллинизму. И восточный эллинизм, некогда столь гордый, столь властный и столь исключительный, переносил теперь это вмешательство с целью эксплуатации, которое в другую эпоху показалось бы смешным и позорным.[72] Но эллинизм был теперь в упадке, а Ирод, царь Иудеи, был главной силой на эллинском и семитическом Востоке. Pax romana, новая политика, начатая Августом, стремившимся по возможности примирить интересы различных провинций, вместо того чтобы заниматься слепо грабежом и сеять повсюду раздор, создала на Востоке совершенно новое положение, чрезвычайно отличное от положения Запада. Земледелие, промышленность и торговля повсюду возрождались; снова во всех городах слышался шум ткацких станков; чаны красилен начинали кипеть, а печи для стекла пылать. У рабочих не было больше недостатка в работе в промышленных городах; землевладельцы легко продавали свои превосходные вина, чудные сушеные фрукты, лекарственные и ароматические травы. Не только народы Востока по городам и по селам, вдоль морского берега и внутри страны легче и в большом размере вели торговлю; торговля развивалась и в Италии, которая ежегодно требовала у Востока все большее количество его роскошных товаров. Новые рынки открывались в варварских провинциях Бвропы от Галлии до Фракии.

Август, принимая меры к защите Рейна и Дуная, не только охранял целостность империи, но и обеспечивал обширные рынки состояния за промышленными городами Востока. Потребление даже индийских, продуктов, шелка, риса и жемчуга все возрастало во всем средиземноморском мире,[73] и Восток, естественный посредник, получал большую прибыль от этой торговли; преимущественно обогащался Египет, победоносно конкурируя с арабами Йемена. Во времена Птолемеев лишь несколько судов ежегодно выходили из Миосхорма, египетского порта на Красном море, чтобы направиться в Индию; теперь там был целый маленький торговый флот, поддерживавший торговлю с крайним Востоком, и число составлявших этот флот судов ежегодно увеличивалось вместе с числом купцов, обогащавшихся в этих путешествиях.[74] Все ремесла, все отрасли торговли, все культуры процветали в Египте, Сирии и Малой Азии, и даже в Греции начало обнаруживаться некоторое возрождение. В Патрах процветала виссо-новая промышленность, и основание римской колонии не замедлило обогатить город, ибо Август наделил колонистов землями и много мелких городов должны были платить подать.[75] Мраморные ломни Аттики, Тайгета, острова Фасос, Крокий и Тенар начинали отправлять много мрамора в Италию.[76] Лакония, Фессалия и Элида вывозили в Рим лошадей для цирковых игр.[77] Города, расположенные при устье Дуная, начинали покупать в Греции вина и одежды.[78] Такие города, как Гипата, в долине верхнего Сперхея, и Тифорея, в долине верхнего Кефисса, принялись добывать из соседних оливковых насаждений прекрасное масло, и будущность, по-видимому, улыбалась им, несмотря на общее разорение Греции.[79] Восток, казалось, обрел тот прочный мир, ту безопасность на суше и на море, в которой нуждаются торговые и промышленные страны, и в этом мире, в этой безопасности он снова быстро обогащался, привлекая к себе отовсюду драгоценные металлы. Если он не вполне излечился от бесчисленных испытывавшихся им бедствий: расового раздора, политического упадка, религиозного беспорядка, морального падения, — то он, по крайней мере, имел силы легче сносить их. Посреди неожиданно вернувшегося благополучия, в то время как все думали, что оно навсегда изгнано с земли, в поспешности, с которой повсюду начали собирать то, что приносил его рог изобилия, все классы и все расы забывали понемногу о злобе и зависти, которые возродил долгий кризис; даже арабу, царю Иудеи, позволяли выражать от имени всех великие нужды Востока и повергать их к стопам Рима. Эти нужды состояли в соглашении народов, языков, религий, в общем интересе эксплуатировать при помощи торговли, искусств, наук, пороков и религиозных басен варварский Запад, который Август готовился открыть римским мечом восточному вторжению.

Лев, который так страшно рычал и кусал в эпоху Митридата, теперь покорно, как ягненок, лизал руки Агриппы. В своих схватках с европейскими львятами Август мог спрашивать себя, не прав ли был Антоний, желая перенести империю на Восток. Насколько, действительно, империя была бы спокойна и обеспечена без этих столь беспокойных европейских провинций! Но теперь уже нельзя было отступить. Пока Агриппа и Ирод путешествовали по Востоку, Август обдумывал в Галлии два проекта, превосходившие по значению те, которые он выполнил в этот год: административную реорганизацию Галлии и завоевание Германии.

Мотивы завоевания Германии. — Административная реорганизация Галлии. — Трудность завоевания Германии. — Возрастающая популярность Августа. — Numen Августа и его алтари. — Культ Августа и его значение. — Возвращение Августа в Рим. — Новое и старое поколение. — Реакция против возвращения к традициям и пуританизму. — Овидий. — „Amores”.— Овидий и знать. — Завоевание Германии и новое поколение. — Новая реформа сената. — План завоевания Германии. — Вторжение в Германию по рекам.

С начала своего принципата Август не выступал открыто против мотивы расширительной политики; вместе с тем он всегда отвращал опасные завоевания стремления от границ империи и умел находить тысячи предлогов, Германии чтобы обманывать народное нетерпение и честолюбие. Таким образом он заключил с Парфией мир, в то время как Италия желала войны. Пятнадцать лет такой политики принесли желанный результат: Италия незаметно начала привыкать к систематическому бездействию ее иностранной политики и довольствоваться скромными трофеями, приносимыми легионами, сражавшимися на севере Испании или в альпийских долинах. Возрастающая зажиточность, возобновленный престиж государства, забвение Акция и столь явный упадок сената определили новое направление общественного мнения.

Как задумывать крупные завоевания, когда сенат, который должен был ими руководить, был парализован и бессилен? И как раз в этот момент, когда общественное мнение, успокоившись, перестало толкать Августа на путь завоеваний, последний, почти один, спокойно и холодно решился на очень обширное и серьезное предприятие.

У древних и современных историков эта чрезвычайная перемена происходит так неожиданно, что единственной причиной ее является непроницаемое колебание личной воли. Но причины должны быть гораздо глубже и сложнее. Если бы Август около этого времени не убедился, что завоевание Германии абсолютно необходимо, то нельзя было бы объяснить, как он, всегда избегавший ответственности, бросился и увлек Рим с его слабым сенатом и полуразрушенной аристократией в такое важное предприятие. Какие причины могли убедить его в том, что завоевание Германии необходимо? За недостатком прямых документов приходится прибегать к гипотезам, а между гипотезами самую простую и вероятную надо, по моему мнению, искать в галльских делах. Невероятно, чтобы Германия одна казалась Августу заслуживающей тяжелых жертв завоевания. Это завоевание могло казаться ему необходимым только для сохранения Галлии, ценность которой открыл ему Ликин. Поэтому мысль об этом предприятии должно связать с крупными спорами между галльскими вождями и вольноотпущенником, происходившими в присутствии Августа. Эти споры обозначают решительную эпоху в истории Рима, когда, благодаря открывшему ей глаза Ликину, правившая империей олигархия поняла, наконец, огромную ценность завоеванных Цезарем территорий. Уже пятнадцать лет Август обыскивал всю империю, от гор Испании до плоскогорий Малой Азии, от городов Сирии до альпийских деревень, с целью найти деньги; он должен был считать счастьем для Рима возможность эксплуатировать по ту сторону Альп, посреди европейских провинций, пограничную с Италией территорию, которая со временем должна была сравняться с наиболее богатыми провинциями империи и которая представляла собой обширный рынок для италийского земледелия и промышленности. К очевидным для всех экономическим выгодам присоединялись большие политические выгоды. Италия принудила Августа завоевать и присоединить Египет, чтобы наложить неслыханное унижение на Восток, слишком возгордившийся во время гражданских войн; но, хотя она жестоко отомстила на всем Востоке за слишком честолюбивые домогательства Клеопатры, ее положение относительно империи не изменилось. Западные провинции, даже во главе с Италией, образовывали часть империи, слишком уступавшую по населению, богатству и важности восточной части. Несмотря на презрение, которое римский национализм питал к восточным жителям, Италия и республика жили, главным образом, доходами восточных провинций. Август, Агриппа, проконсулы были вынуждены оказывать уважение своей восточной клиент еле, городам, монархиям и самым незначительным государствам, находившимся под протекторатом Рима. Рим расточал теперь идумеянину Ироду, варварскому царьку, любезности и милости, в которых два столетия тому назад сенат отказывал славным преемникам Александра, наиболее возвышенным представителям истинного эллинизма. Превосходство Востока, и особенно влияние Египта, быстро увеличивалось по мере того, как мир уничтожал воспоминания о последней гражданской войне и распространял в империи и в Италии более утонченную и более образованную цивилизацию. Вполне вероятно поэтому, что Август предвидел в будущей Галлии, описанной Ликином, такой богатой и такой населенной, не только важный источник для имперского казначейства, но и противовес слишком обширным, богатым и населенным восточным провинциям. Если бы Италии удалось расширить свои пределы и образовать за Альпами обширную провинцию, населенную, богатую, торговую, промышленную, то она менее нуждалась бы в Востоке, могла бы управлять им с большей энергией и легче сохранять в империи то верховенство, которому угрожал Восток.

Поэтому Август, наконец, вполне согласился с Ликином и окончательно усвоил себе точку зрения ловкого вольноотпущенника, но развил ее в план новой, чисто галльской политики. Ликин ограничивался предположением изнурять податями Галлию с целью всеми средствами извлечь из нее все деньги, какие только возможно. Было, однако, очевидно, что нельзя сделать из Галлии Египет Запада с германской угрозой на границе, с восставшими соседними провинциями и скрытой революцией в самой Галлии.

Галлия не была, подобно Египту и Сирии, древней нацией, в течение столетий привыкшей к повиновению и уплате налогов; триумф Ликина довел ее до отчаяния, и так как приближался конец ценза и вся Галлия должна была подчиниться новому фискальному режиму, то оппозиция угрожала воспользоваться всеобщим недовольством, чтобы вызвать восстание, которое должно было быть поддержано вторжением германцев.[80] Если Галлия была главной поддержкой империи на Западе, то нужно было всеми средствами укрепить ее основы; такова, по-видимому, была идея, руководившая начиная с этого момента галльской политикой Августа. Из различных бывших перед ним средств он предпочитал воспользоваться двумя: мудрой административной реорганизацией Галлии и завоеванием Германии. Территориальное деление, найденное Цезарем при своем прибытии в Галлию, существовало всегда. Цезарь оставил его без изменения, а годы мира укрепили его. Наиболее могущественные народы, как-то эдуи и арверны, еще сохраняли в качестве римских союзников свою клиентелу из мелких civitates, которыми они управляли. Рядом с этими народами много больших и малых civitates были помещены прямо под власть или надзор Рима, смотря по тому, были ли они подданными или свободными союзниками. Было очевидно, что с прекращением внутренних войн и превращением Галлии в торгово-промышленную нацию огромные клиентелы арвернов и эдуев не имели бы другого raison d’etre, как сохранение очень старых привилегий и оправдание притязаний на совершенно фиктивное превосходство. С другой стороны, они могли сделаться опасными для Рима в случае нового мятежа в стране как возможные ядра новых национальных коалиций. Август решил поэтому покончить с такими обширными клиентелами, от власти арвернов освободив веллавнов, кадурков и габалов, а от власти эдуев — сегузиавов, амбарров, авлерков и бранновиков. Все эти civitates должны были подчиняться непосредственно Риму.[81] Основываясь на результатах ценза, он свел к большему единообразию прежние civitates, соединяя вместе слишком мелкие из них и разделяя слишком большие; в результате получились шестьдесят civitates, которые нисколько не различались между собой, были почти одинакового значения и размеров, все независимы друг от друга и непосредственно связаны с Римом.[82]

Но эта новая организация увеличивала как задачу, так и ответственность римского правителя. Для того, чтобы вся Галлия могла быть лучше управляема в ее новом положении, и для придания сил римскому владычеству Август разделил эти шестьдесят государств на три части, не желая, однако, базироваться на тройственном естественном делении Галлии по народностям. На западе, в Аквитании, между Пиренеями и Гаронной, Галлия была населена иберами и походила на Испанию; в центре, между Роной и океаном, от Гаронны до Сены, ее населяли чистые кельты; на востоке, между Сеной и Рейном, жило смешанное население из кельтов и германцев. Таким образом, и язык, и раса указывали на тройственное деление страны. Тройственное деление Галлии, придуманное Августом, на Аквитанию, Лионскую Галлию и Бельгию, напротив, стремилось перемешать в административном отношении этнические и исторические различия и сходства галльских народов. Оно объединяло в Аквитанию семнадцать civitates, пять из которых были иберийскими, а двенадцать — кельтскими;[83] в числе последних были арверны. К Лионской Галлии были приписаны двадцать пять (или двадцать шесть) кельтских civitates, в том числе эдуи, отделенные таким образом от арвернов.[84] Бельгию образовали семнадцать civitates, в числе которых было несколько чисто кельтских народов, как-то: секваны, лингоны и гельветы.[85] Центральная, чисто кельтская, группа, бывшая наиболее компактной, энергичной, обширной и, следовательно, наиболее опасной, оказалась, таким образом, разрезанной на востоке и на западе, к выгоде для групп иберской и кельто-германской; и галльское правительство покоилось, таким образом, на административном равновесии трех почти равных групп.

Легко понять, что, производя это искусственное деление на три части, не согласованное ни с расами, ни с языками, ни с историей Галлии, Август предполагал совершенно потушить в Галлии политический и национальный дух, ослабить традиции, затруднить всякое соглашение между племенами, сближаемыми языком, расой и воспоминаниями, и обратить всю эту новую, лишенную национальности и политического духа Галлию к земледелию, торговле, промышленности, наукам и удовольствиям. Но административная реорганизация казалась недостаточной для укрепления римского господства, ибо галлов продолжала волновать надежда, что им на помощь придут германцы. Поэтому, чтобы спокойно владеть Галлией и дунайскими провинциями, нужно было завоевать Германию. Здесь не было возможности выбора, как в вопросе о завоевании Парфии, а была настоятельная необходимость. Если Италия и сенат не понимали этого, то это понимал Август, несший на себе всю ответственность власти. Он должен был думать о своевременном устранении грозивших в будущем опасностей. Эта германская кампания была, однако, почти так же трудна, как и парфянская. Август мог отдавать себе в этом отчет, даже не уезжая из Рима, из чтения 39-й и 40-й глав первой книги Комментариев Цезаря, где завоеватель Галлии так ясно излагает опасности и трудности войн в Германии: храбрость врагов, отсутствие дорог, трудность транспорта и продовольствования, огромные леса и легкость засад.

Эти затруднения, столь большие уже в эпоху Цезаря, в последние тридцать пять лет еще увеличились, ибо солдаты Августа, менее солдат Цезаря привыкшие к войне, нуждались в более сложном багаже, в более обильном провианте, в более верных проводниках и более легких дорогах. Но если Август не был человеком, способным безрассудно бросаться в неизвестное, подобно Лукуллу и Цезарю, то он все же умел принимать важные решения, когда после зрелого размышления понимал их необходимость. В начале 13 г. Август пригласил Агриппу, все еще бывшего на Востоке, вернуться в Италию и сам хотел возвратиться туда, чтобы посоветоваться о таком важном деле с наиболее опытным военным деятелем своего времени.[86]

С 13 г. оканчивалось также пятилетие двойного принципата. Август и Агриппа поэтому оба должны были находиться в Риме, чтобы заставить продолжать пятилетие своей власти; в это же время можно было и составить план кампании. Впрочем, момент для начала завоевания должен был казаться особенно удобным. Предприятие было не менее трудным, чем то, которое Цезарь довел до конца в Галлии или которое Антоний пробовал выполнить в Парфии, но Август после пятнадцатилетнего счастливого управления приобрел авторитет, достаточный для того, чтобы быть в состоянии побудить государство к этому предприятию. В конечном итоге эти пятнадцать лет принесли в Италию более хорошего, чем дурного: мир не был нарушен, благосостояние увеличивалось, много вражды прекратилось и многие желания были удовлетворены. И если не его одного нужно было благодарить за эти благодеяния, то современники все же переносили на него свою признательность. Разве не он уже пятнадцать лет работал над уничтожением злоупотреблений, изданием законов и их применением, реорганизацией провинций, заключением договоров, собиранием денег, усмирением мятежей и увеличением империи? Его популярность не была временным порывом общественного расположения, которым пользовался Цезарь; это было спокойное доверие, постоянно окружающее первого магистрата республики.

Так приветствовал Гораций Августа, намеревавшегося вернуться в Рим, и изображал Италию, ожидавшую его возвращения, как возвращения сына из дальнего путешествия. Благодаря ему

Гораций, не бывший ни льстецом, ни придворным поэтом, Августа выражал в этих стихах то, что искренне чувствовали в Италии средние классы и народ. Доказательством этого факта является обстоятельство, на которое историки обращали слишком мало внимания, именно: около этой эпохи в Италии начинает образовываться по отношению к Августу если не культ, то по крайней мере народное почтение в формах еще вполне латинских, однако содержащих, хотя в зародыше, принцип азиатского культа царей. Уже целые столетия рабы и клиенты имели обыкновение клясться гением патрона, т. е. той божественной, нетленной и бессмертной сущностью человеческой природы, которая была только еще неясной идеей, но которую латинская мифология уже помещала в тела для выполнения в них душевных функций. И вот средние классы Италии перенесли эту привычку на Августа; в торжественных случаях клялись его гением, как если бы он был всеобщим патроном; начали даже подражать пастухам Вергилия, повсюду принося жертвы гению, numen’y Августа.[88] Во многих городах, как-то: Фалериях,[89] Козе,[90] Непете,[91] Ноле,[92] Пестуме,[93] Грументе,[94]— образовывались коллегии августалов (Augustales), подобные коллегиям меркуриалов (Mercuriales) и геркулианов (Herculiani), члены которых периодически собирались для совершения скромных жертвоприношений. В Пизе, может быть, уже в эту эпоху был Augustet,[95] в Беневенте был Caesareum.[96] Повсюду в Италии благочестивая ревность довольного населения воздвигала алтари в честь Августа.[97] В Риме, так же как в основанных им колониях и в муниципиях, имевших различное происхождение и традиции, случалось, что помещали его статуэтку у очага между Ларами, как бы призывая его покровительство на фамилию и потомство вместе с покровительством старых богов, хранителей дома.

В оде, написанной по поводу его возвращения, Гораций еще говорит:

В Риме статуэтки Августа находились уже в маленьких часовнях «Лар на перекрестках» (Lares compitales), которые были в каждом квартале на пересечении четырех улиц и к которым народ имел горячее почтение.[99]

Не должно из этого, однако, заключать, что крестьянин, ремесленник, купец представляли себе Августа как настоящего бога, облеченного сверхъестественной силой, или что у него просили милостей так же, как благочестивые католики просят теперь милостей у Святой Девы или святых. Все знали, что Август был человек, как и другие, и что он также должен умереть. Этот культ был тогда только условным образом выражения наибольшего почтения, которое один человек мог питать к другому; он выражал не веру в то, что Август был богом, но что к нему имеют почти такое же почтение, как к богам. Христианство еще не внесло непримиримого противоречия между человеческим и божественным, и не было нечестием почитать важное лицо знаками религиозного почтения. Допущение Августа в среду Ларов означало только, что популярность принцепса увеличилась до такой степени, что многие хотели поместить его изображение в самбм фамильном святилище. Это возрастающее почтение объясняет нам великие празднества, которые приготовлялись в Риме в этот момент ради его возвращения. Тиберий, приехавший в Италию ранее Августа, ибо был избран консулом на этот год, готовился дать народу многочисленные зрелища.[100] Бальб, окончивший постройку своего театра, хотел, чтобы его торжественное освящение совпало с прибытием Августа.[101] Сенат в память предприятий, выполненных в предшествующие годы, после возвращения Августа решил воздвигнуть возле Марсова поля на Фламиниевой дороге большой жертвенник «Миру Августа» (Pax Augusta), на котором магистраты, жрецы и весталки должны были ежегодно совершать жертвоприношение Pad Augustae в ознаменование того, что спокойствие, установленное в европейских провинциях, а особенно царствующий в империи порядок были его личным делом.[102] Таким образом, его возвращение, хотя и на этот раз он вошел в Рим ночью и украдкой, праздновалось, как национальное счастье, манифестациями, которые, отчасти по крайней мере, были искренними. Республика имела, наконец, всеми уважаемого и любимого вождя.

Август, столь тонко понимавший ту неопределенную силу, которую называют общественным мнением, должен был почувствовать, военного что после стольких лет самообуздания наступил момент попытаться выполнить великое предприятие, которое увеличило бы его популярность, славу Рима и силу государства. Помимо дел в Галлии его к этому, вероятно, побуждало и внутреннее положение страны. Благодаря своему лавированию между противоположными партиями и интересами Августу удалось восстановить известный порядок в империи. Но очень ясные признаки показывали, что эта трудная игра рано или поздно приведет к задержанному падению, если только не занять общественное мнение и силы государства каким-нибудь великим национальным предприятием. Судя по списку консулов, можно было бы думать, что начатая Августом аристократическая реставрация имела полный успех. Именно в этот год товарищем Тиберия, т. е. одного из Клавдиев, был Публий Квинтилий Вар, сын патриция, покончившего после Филипп самоубийством, и один из тех членов знатных древних фамилий, кого расположение Августа и возвращение к прошлому еще в молодости вознесло до самых высоких должностей. Вар, не имевший слишком крупного состояния,[103] был уже консулом, хотя ему было только тридцать пять лет.[104] Нужно было восходить к самой цветущей эпохе аристократии, чтобы найти столь молодых консулов и из столь знатных фамилий. Но в действительности аристократическая конституция, восстановленная с таким трудом в пятнадцать предшествующих лет, начала распадаться под влиянием новых идей и нового поколения, бывшего еще детьми в эпоху битвы при Акции. Тогда случилось то, что повторяется во всех странах, пораженных в известный момент крупной катастрофой: около тридцати лет после этого события равновесие общественного духа вдруг нарушается, происходит внезапная перемена, причина которой не ясна, но происхождение которой должно отыскивать в новом поколении, не получившем глубокого потрясения от трагического события, и которое вносит в жизнь настроения, отличные от настроений предшествующего поколения. В Италии в эту эпоху начало исчезать поколение, видевшее гражданские войны; повсюду на первый план выступали молодые люди, которые сильно отличались от своих отцов. Они не видали ужасов гражданских войн, распадающегося общества, готовую погибнуть империю. Они не получили от этих событий ужасного потрясения, толкнувшего предшествующее поколение к великим историческим источникам традиций, привлекшего к власти поклонников этих традиций и принудившего Августа, прежнего революционного νεώτερος, управлять по программе старых римлян. Старое поколение не сумело путем воспитания и традиции передать новому свое ужасное впечатление, ибо отцы не имели более силы по своему желанию образовывать души своих детей.

Новое поколение, выросшее в эпоху мира, спокойствия и благополучия, не было в состоянии понять состояние духа и политику предшествующего поколения и не имело более достаточного послушания, чтобы уважать эти идеи и подчиняться этой политике, даже не понимая ее. Предшествующее поколение казалось ему всецело занятым борьбой с опасностью, которую оно не могло даже распознать; идеи и чувства, господствовавшие в течение пятнадцати предшествующих лет, казались многим из молодых людей или абсурдными, или преувеличенными. Неужели правда, что республика и империя погибнет, если знать снова не будет отдавать всю себя государству, войне, благочестию, традициям и если высшие классы будут отдаваться наслаждениям, роскоши и интеллектуальным удовольствиям? В настоящий момент не было волнений, богатство увеличивалось, повсюду царил порядок. Рим вновь внушал страх и почтение внутри и вне границ империи, и Август был там, чтобы пополнять, чего недоставало, заботиться о всех нуждах, излечивать всякое зло. Как действительная или воображаемая опасность заставила старое поколение вернуться на прежнюю дорогу, возвращая его к историческим источникам национальной жизни, точно так же безопасность и благополучие, быть может кажущиеся, побудили новое поколение спуститься к улыбающимся, цветущим и нездоровым равнинам будущего. Реакция начиналась под влиянием египетской роскоши, распространявшейся с Востока одновременно с его богатствами и торговлей, между тем как постепенно исчезали свидетели Акция и современники Клеопатры. Стоическая школа Секстов с ее вегетарианством и пуританством, бывшая столь цветущей десять лет тому назад, теперь была в полном упадке и почти исчезла.[105] В Риме все толкало к роскоши и наслаждениям: крупные расходы правительственных лиц и богачей; иммиграция жителей Востока, а особенно египтян, встреча стольких народов и, наконец, дух нового поколения. Рим не мог быть более школой суровости и добродетели. Он забывал об Акции, Клеопатре, Антонии и произнесенных им посреди великого революционного кризиса обетах отречения; теперь он стремился только к наслаждениям.

Даже в воздухе была реакция против социальных законов Августа. Издав столь строгие наказания против прелюбодеяния, спустив против виновных в этом преступлении всю свору наиболее низких человеческих страстей: шпионство, донос, месть, — общество было так испугано применением закона, скандальными процессами и осуждениями, что само скоро стало покровительствовать лицам, виновным в прелюбодеянии. Последние с этих пор были уверены, что найдут между своими друзьями и выдающимися особами усердных защитников, готовых предоставить в их распоряжение все свое влияние; они знали, что в суде они будут перед судьями, расположенными в их пользу, и что им придется бороться только против обвинителей, которых публика заранее презирала как клеветников.[106] Можно ли наказывать вечным изгнанием и конфискацией имения преступление, которое так легко совершить? Неужели Рим упадет с высоты своего величия оттого, что несколько праправнучек Лукреции не наследовали одновременно с ее красотой и добродетели своей прабабки? Lex de maritandis ordinibus, возможно, увеличил число браков в высших классах, ибо этому способствовало положение страны. Молодые люди не имели такого отвращения к браку и рождению одного или двух детей теперь, когда было легче найти супругу со значительным и верным приданым, которое не только обещали, но и с точностью выплачивали. Со всем тем, однако, распоряжение, исключавшее холостяков от присутствия на публичных зрелищах, казалось всем слишком суровым, и с каждым днем становилось все труднее применять закон, потому что общественное мнение показывало себя слишком снисходительным к его нарушению.[107]

Реставрация аристократической и тимократической конституции, которая должна была возродить республику, делая возможным лучший подбор магистратов и сенаторов, угрожала, напротив, нанести ей более сильный вред оставив ее совсем без магистратов. Не только заседания сената, несмотря на штрафы за отсутствие, становились все малочисленное, так что с трудом каждый раз собиралось требуемое законом число,[108] но и Август в качестве цензора был в затруднении пополнить пробелы, произведенные в рядах сенаторов смертью. Вещь, неизвестная дотоле: молодые люди отказывались от величайшей почести, которую только мог домогаться человек, живший на территории огромной империи.[109] Для более многочисленных магистратур, как-то вигинтивирата и трибуната, не являлось более достаточного числа кандидатов, и сенат был принужден во время отсутствия Августа пополнять этот недостаток разными средствами.[110] Более бедные классы оказались исключенными от участия в управлении, потому что страшились их честолюбия и их решительности, а богатые классы, со своей стороны, отказывались принимать слишком тяжелые почести магистратур, и, таким образом, республика оставалась без магистратов. Сила вещей была могущественнее теоретических реформ. Политическая и военная традиция римской аристократии пропадала; молодые люди удалялись от политики и войны с целью наслаждаться своим богатством. Процесс интеллектуальной культуры также способствовал ослаблению могущества государства.

В высших классах Рима было слишком много поэтов, и это также было причиной того, что храбрыми генералами и мудрыми администраторами становились там все реже и реже.

«Мы, и умелый, и неуч, стихи сочиняем повсюду», — скоро скажет Гораций.[111] Сам сын Антония, Юл, воспитанник Августа, бывший претором этого года, заигрывал с Музой и в подражание Вергилию написал в двенадцати песнях эпическую поэму о Диомеде.[112]

Таким образом, в то время как несколько молодых людей, подобно Тиберию, оставались привязаны к традициям и следовали по стопам древних, большинство шло, напротив, в другую сторону. Моральное единство, казавшееся восстановленным после гражданских войн, снова было разбито. Молодежь была одушевлена страстью к удовольствиям, элегантности, легкомыслию, пустякам, и выражение этого настроения мы находим в грациозных стихотворениях молодого поэта из Самния Публия Овидия Назона.

Август при своем отъезде едва ли слышал это имя, а при своем возвращении нашел его уже знаменитым. Овидию было тогда тридцать лет, т. е. он был на один год старше Тиберия; он родился в Сульмоне в 43 г. до Р. X.[113] и происходил из очень зажиточной всаднической семьи.[114] Его отец, богатый самнийский землевладелец, был италийцем старого закала, врагом литературы, которую называл inutile studium,[115] и, следуя современной моде к традициям, хотел также участвовать в великой римской реставрации, начатой Августом. Он заставил своего сына изучать право и красноречие, женил его очень молодым[116] и рассчитывал заставить его избрать себе политическую карьеру, чтобы сделать из него магистрата и сенатора. Но эти усилия остались тщетными, ибо молодой человек упорно сопротивлялся им. Одаренный изящным литературным вкусом, тонким и живым, хотя поверхностным, воображением, удивительной легкостью ума и чудесным талантом писать стихи, Овидий изучал не право, а поэзию; он женился, с тем чтобы почти сейчас же развестись, и вновь женился, чтобы опять развестись,[117] он был triumvir capitalis[118] и decemvir stlitibus indicandis;[119] но едва он сделал свои первые шаги на политическом поприще, как возмутился против отцовского авторитета, традиции и всей политики Августа. Без сожаления отказавшись от сенаторского звания, он очень быстро вернулся к своим дорогим музам и только что опубликовал первый том своих стихотворений, пять первых книг Amores,[120] в которых давал полную свободу своему таланту. После старательного и однообразного совершенства, изысканной нежности, идеального благородства Вергилия, после еще более старательного и сложного совершенства, философской глубины, противоречия и иронии, мучивших Горация, с этим молодым поэтом в латинскую литературу проникает новая сила, в которой отражается его эпоха, как огромное неподвижное небо отражается в текучих водах реки; эту силу можно назвать гениальным легкомыслием. Содержание и форма — все было легко в этой поэзии, которая ничем не пренебрегала и ничто не считала вульгарным. Овидий прежде всего хотел избежать одновременно утомительного и торжественного однообразия употреблявшегося Вергилием гекзаметра и трудного разнообразия размеров Горация. Для своих стихотворений он избрал элегические двустишия, которыми владел с элегантностью и мерой. К тому же сюжет трактовался легко; он не вводил в него ни философии, ни морали, ни политических и социальных забот своей эпохи; примешивая к условным мотивам истинные факты и к литературным воспоминаниям воспоминания личные, он описывал галантную жизнь высших римских классов вокруг героини, которую называет Коринной и которая была его возлюбленной. Существовала ли эта возлюбленная с ее красивым греческим именем и насколько соответствуют действительности те приключения, в которых участвует поэт, трудно сказать, но его описания так живы, что имеют полное правдоподобие.

Ложны ли эти описания или действительны, значение сочинения от этого не меняется. Чтобы понять его, нужно вспомнить эпоху, в которую книга была написана, опубликована, читаема и вызывала восхищения; нужно заметить, что она прославила имя автора вскоре после того, как Август утвердил lex de maritandis ordinibus и lex de adulteriis coercendis. С элегантностью и непринужденностью поэт все время косвенно насмехается над этими грозными законами, над всеми внушившими их идеями и чувствами, над бывшим тогда в почете традиционализмом. Здесь, чтобы описать Амура, торжествующего над благоразумием и стыдливостью, он забавно пародирует описание одной из наиболее торжественных церемоний римского милитаризма — триумфа победителей;[121] там он говорит нам, что Марс отправился на границу, и, толкуя по-своему и не без иронии легенду об Энее, сюжет великой религиозной поэмы Вергилия, утверждает, что Рим должен быть городом Венеры и Купидона, так как основан Энеем, сыном Венеры;[122] в другом месте он дерзко проводит параллель между войной и любовью, что должно было заставить задрожать Тиберия от негодования:

Поэтому он столько же хвалит тех, кто ухаживает за красивыми римскими женщинами, как и тех, кто сражается с германцами на берегах Рейна:

В одном стихотворении поэт встречает свою возлюбленную на празднике, куда она пришла вместе со своим мужем;[125] в другом он описывает любовное свидание в жаркий летний полдень. Коринна тайком входит в полутемную комнату, и Овидий, не щадя подробностей, доходит до момента, когда

В третьем стихотворении он сокрушается, что в момент гнева дал своей красавице пощечину;[127] он перечисляет муки долгого бесполезного ожидания ночью у дверей своей подруги;[128] он изо всех сил разражается упреками против прекрасных дам, чье сердце не совсем бескорыстно;[129] он теряется в сладострастном описании волос своей возлюбленной;[130] он также очень открыто хвалится, что не стремился к «пыльным наградам» полководцев, не изучал право, а, напротив, приобрел бессмертную славу своими стихами; он утверждает, что эта слава прочнее и благороднее всех других;[131] но он признается, что эпическая поэзия, в роде поэзии Вергилия, — слишком тяжелая работа, превышающая его силы. Он предпочитает в своих стихотворениях говорить о любви:[132]

…………………………………………………………………

Поэт так мало заботится о законе de adulteriis, что под предлогом ссоры с ревнивым мужем выступает с косвенными нападками на этот закон. Пусть читатель прочтет четвертую элегию третьей книги, и он сам увидит, не должны ли были современники, посреди этих споров о выгодах и неудобствах закона de adulteriis, к которым давали повод скандальные процессы, смотреть на мужа, желающего принудить к верности свою жену, как на олицетворение ужасного закона. Фантазия поэта свободно отдается этим живым и колоритным описаниям, которые мы еще и теперь читаем с удовольствием; но в эпоху, когда были написаны эти стихотворения, каждая из этих насмешек была преступлением. Прелюбодеяние, описываемое Овидием с таким талантом, должно было наказываться изгнанием и конфискацией имущества. Эти стихотворения были поэтому отважным опытом разрушительной литературы, подрывавшей реставрацию государства, предпринятую Августом.

Тем не менее Овидий написал эти стихотворения, вызвавшие восхищение высшего общества! Дион совершенно точно говорит нам об этом: общественное настроение было теперь склонно к снисхождению и терпимости. Если бы партия поклонников традиции была еще так же сильна, как в предшествующие годы, то Овидий не написал бы эту книгу тотчас же после издания законов, как бы в качестве комментария к ним, и никто не осмелился бы ею восторгаться. Овидий, напротив, был принят почти во всех знатных домах Рима: в доме Мессалы Корвина, который постоянно одобрял его;[135] в доме Фабия,[136] в доме Помпония,[137] и нельзя сказать, бывал ли он уже в доме Августа. Можно было поэтому видеть много признаков, что, спасшись от окончательного уничтожения во время гражданских войн, римская аристократия, казалось, желала умереть от медленного самоубийства в физическом и моральном бездействии и сладострастии. Овидий олицетворял эти силы, которые снова начали действовать в новом поколении, по мере того как мир изглаживал воспоминания гражданских войн и египетское влияние все усиливалось. Перед лицом возрождавшейся распущенности Август не мог не сознавать необходимости в более действенном средстве, чем законы и разговоры. Для римлянина, чей дух был полон традиционных идей, лучшим средством казалось возвращение к политике завоеваний. Римская аристократия по природе сохраняла все интеллектуальные и моральные качества, которые старались теперь возбудить искусственными средствами, пока имели случай применять их в войнах и на дипломатическом поприще. Закованная в свои традиции, как в латы, она могла сопротивляться всем разрушительным силам, пока должна была военным и дипломатическим путем вести опасную политику расширения империи. Но эти латы изнашивались и сами падали теперь, когда такая политика не была более необходимой. Окончательный мир, конец политики расширений атрофировали старую энергию знати. Теперь, когда было достигнуто известное примирение между партиями и классами, когда финансы несколько поправились и Рим снова мог решиться на трудные предприятия, нельзя было колебаться пуститься на них не только с целью увеличения империи, но и с целью укрепления внутренней дисциплины.

Поэтому Август, после пятнадцати лет мира, сделался, как мы сказали бы теперь, милитаристом, но умеренным и благоразумным, каким он был во всех своих поступках. В числе причин, унижавших аристократию, делавших ее ленивой и любящей удовольствия, был мир, отнимавший у нее всякий случай выполнить подвиги; поэтому ей нужно было открыть новое поле действия и славы, чтобы молодые люди научились воевать, а не только писать стихи и строить богатые виллы на берегу моря. Война с Германией должна была быть прекрасным лекарством, чтобы победить изнеженность, ослаблявшую новое поколение, и наиболее действенным противоядием против эротического напитка, подносимого аристократической молодежи в стихотворениях Овидия. Не нужно забывать, что если по окончании гражданских войн должно было выступить с аристократической реставрацией государства, то главным образом потому, что аристократическая конституция составляла неотделимую часть военной организации. Чтобы быть сильной, империя нуждалась в армии, а где, как не в аристократии, можно было искать генералов и офицеров? Настоящей школой, где последние приготовлялись к войне, была аристократическая фамилия, так как тогда не существовало военных училищ. Если бы вымерла аристократия, то армия была бы, так сказать, обезглавлена. Поэтому неудивительно, что Август, на которого было возложено Италией сохранить старую знать, составлявшую лучшую защиту республики, пришел к мысли, что мир, наконец, сделал ее слишком ленивой и что ее способность выполнять свою историческую обязанность может быть возвращена только военной службой, особенно в эпоху, когда поэты, подобно Овидию, призывали ее к любви и наслаждению.

Немедленно по возвращении в Рим Август посреди других, менее важных занятий принялся за подготовление завоевания Германии, и за борьбу с возрастающим распадением аристократической конституции. Он начал с того, что дал пример уважения к конституции, отдав сенату подробнейший отчет во всем, что он совершил в свое отсутствие из столицы.[138] Потом он предложил, мы не знаем точно, сенату или комициям, военную реформу, отвечавшую различным требованиям солдат, очевидно, с целью подготовить легионы к опасностям и утомлениям, ожидавшим их в Германии. Закон точно определял некоторые главнейшие условия военной службы, которые до тех пор регулировались только очень неопределенными обычаями, что часто позволяло правительству слишком долго удерживать солдат под знаменами и злоупотреблять их службой. Новый закон окончательно определял время военной службы в 16 лет для легионеров ив 12 лет для преторианцев; по истечении этого времени те и другие получали в награду не только земли, но и деньги, сумма которых нам неизвестна.[139] Он освятил, наконец, начатый Цезарем театр и в память своего племянника дал ему имя театра Марцелла,[140] без сомнения, стараясь этим благочестивым воспоминанием смягчить неутешную скорбь Октавии. Но, с другой стороны, он дал понять, что принадлежность к его фамилии сама по себе не приносит высокого общественного положения, как в восточных династиях. Тиберий во время игр, данных народу по поводу его возвращения, приказал сесть рядом с Августом на месте, назначенном для консулов, Гаю, усыновленному Августом сыну Агриппы и Юлии, которому было только семь лет, и весь народ поднялся, приветствуя его бурными рукоплесканиями. Август публично выразил порицание и Тиберию, и самой публике.[141] Он не старался противиться снисходительности общественного мнения к прелюбодеянию, ибо эта снисходительность позволяла избежать многих скандалов и слишком суровых наказаний;[142] впрочем, он и lex de adulteriis предложил вопреки своему желанию. Но он старался найти лекарство против старческой дряхлости сената, прибегнув к энергичным мерам вынужденного зачисления в сенаторы. Он пересмотрел список всадников; выбрал из них молодых людей менее тридцати пяти лет и приказал произвести тщательное расследование об их здоровье, состоянии, способностях и честности; он сам удостоверился во всем этом, собрал свидетельства об их жизни и предложил каждому клятвой подкрепить или опровергнуть результаты расследования; и тех, которые казались ему обладающими здоровьем, состоянием, уважением, необходимым образованием, «их он принудил», как говорит Дион,[143] «вступить в сенат», угрожая в противном случае изгнанием из всаднического сословия. Таковы были меры, принятые тем человеком, которому все историки приписывали проект основать монархию! Вместо того чтобы сидеть сложа руки и позволить сенату и аристократии прийти в полный упадок, чтобы со временем оказаться вместе со своей семьей господином Рима, Италии и империи, он, напротив, прилагал все старания придать силу истощенной аристократии и поднять авторитет сената, т. е. придать новые силы тем, кто тогда, как и всегда, был главным препятствием к основанию монархии. Но Август, подобно всем своим современникам, не мог даже представить, чтобы по главе римского мира не стоял его славный сенат и его великая аристократия.

Наконец, когда вернулся Агриппа, Август вместе с ним выработал оригинальный и остроумный план военных действий, идея которого, без сомнения, принадлежала Агриппе. Дело шло о вторжении в Германию по Эмсу и Везеру. Главным препятствием для вторжения в Германию было отсутствие дорог, принуждавшее делить армию и подвергаться таким образом неожиданным нападениям и засадам. Большие реки предлагали широкие, удобные и великолепные пути сообщения, по которым многочисленные армии могли спокойно проникнуть в самое сердце неприятельской страны, везя с собой все необходимое, военные припасы и провиант.[144] Дело шло только о том, чтобы построить достаточное число кораблей. Из Северного моря две армии могли войти в устья обеих рек, подняться вверх по их течению и, достигнув середины неприятельской территории, спокойно построить по лагерю на Эмсе и Везере, чтобы начать завоевание изнутри, в то время как третья армия переправится через Рейн и направится к Эмсу; постепенно продвигаясь, армия, следующая по Эмсу, наконец встретилась бы с армиями, пришедшими по Рейну и Везеру, и широкими укрепленными дорогами могла бы соединить Рейн с Эмсом, Эмс с Везером, а может быть, Везер с Эльбой. Таким образом вокруг варварской Германии провели бы железную цепь, навсегда приковавшую ее к римской власти. Но если, принимая этот план, не подвергали слишком серьезному риску армии в неведомых странах, то, напротив, приходилось подвергнуться не столь большому, но все же значительному риску, двинувшись на легких римских судах по бурному морю, простирающемуся от устья Рейна до устья Эмса и Везера. Для избежания этой опасности, как кажется, составили план прорыть канал между Рейном и Исселем, чтобы по этому каналу и Исселю римский флот мог проникнуть в Зюйдерзее и выйти в Северное море по реке, соединявшей тогда это озеро с морем. Друз получил приказание подготовить флот и приказать легионам копать канал.

Италийская буржуазия. — Литература и юриспруденция. — Август и Ills respondendi. — Лабеон. — Кассий Север и новое красноречие. — Долина По. — Причины ее благосостояния. — Прогресс земледелия и промышленности в долине По. — Центральная Италия. — Бедность и упадок южной Италии. — Италийская буржуазия и Август.

Таким образом, Август вновь занял римскую аристократию, восстановленную после гражданских войн, великим дипломатическим и военным предприятием, подобным тем, за которые с таким успехом брались в предшествующие годы. Сколько событий зависело от этого предприятия! Римская аристократия в течение веков приобрела свое значение, богатство и могущество благодаря ловкой дипломатии и счастливым войнам, поработившим, ограбившим и разрушившим столько царств и государств. В течение столетий она распространила свое господство на Рим, Италию и бассейн Средиземного моря. Но способна ли она была сделать из Галлии и Германии орудие новой славы и силы, как уже сделала из Македонии, Малой Азии, Сирии и других больших провинций? Это новое доказательство должно было быть решительным; ибо рядом с аристократией, которая могла представлять в будущем политику расширения, в Италии быстро складывался другой класс, который, напротив, стремился к внутреннему развитию и хотел реорганизовать и эксплуатировать завоеванную империю вместо ее увеличения, пользуясь всеми средствами, которыми человек пользуется при работе над материей и духом: торговлей и религией, промышленностью и администрацией. Средний класс земледельцев, купцов и ученых, образовавшийся в Италии в последнее столетие посреди стольких кризисов на всем полуострове, довел до конца дело, которое он начал во времена Гракхов. В течение пятнадцати последних лет численность, образованность и богатство этого класса возросли настолько, что аристократия не могла более руководить его умственной, нравственной и экономической жизнью. Высшие формы образованности, поэзия, история и философия еще были под влиянием аристократии в силу покровительства, которое она им оказывала, следуя примеру Августа, Мецената и Агриппы. Из молодых людей, принадлежавших к умеренно зажиточным семействам, которые учились во время революции и хотели быть писателями и философами, никто не выказывал более той совестливости, которую защищал Гораций в своих Посланиях. Число домогавшихся покровительства Августа или какого-нибудь вельможи становилось, напротив, слишком значительно. Не только Август, но всякий знатный богач, имевший средства содержать и кормить литераторов и ученых, превращался в глазах интеллигентных бедняков в полубога, достойного почти религиозного почитания.[145] Август, не желая того, сделался судьей в литературных вопросах, ибо все желавшие приобрести его расположение старались отгадать его вкусы и написать вещи, которые ему понравились бы. Так как он всегда мечтал о создании национального театра, то все хотели писать трагедии или комедии и изучать драматическое искусство.[146]

Но если лирика и драма, которые мало служили целям управления, оставались в руках знати, то два других рода ученых занятий, которые являлись гораздо более важными орудиями господства: красноречие и юриспруденция — попали (отчасти, по крайней мере) в руки образованных людей среднего класса, преобразовавших их и даже пользовавшихся ими против аристократии. Август, как мы видели, возродил закон Цинция, запрещавший получать вознаграждение за оказание юридической помощи. Этот закон был одним из основных законов аристократического строя, ибо, препятствуя образованию класса профессиональных адвокатов, он делал адвокатуру гражданской обязанностью и монополией богатых классов. Но трудность и число процессов уже давно возрастали вместе с запутанностью законов и развитием социальной и экономической жизни, а число знатных фамилий уменьшилось вместе с временем, которое они могли отдавать юридическим делам. Чтобы защищать дела, или respondere, cavere, scribere (таковы были три функции юриста), недостаточно было, как некогда, знать три или четыре юридических правила; теперь была необходима совершенно специальная подготовка и долгое и трудное обучение. Но много молодых людей следовало примеру Овидия и отказывалось от юриспруденции ради более привлекательных занятий.[147] Римская аристократия, предназначенная управлять миром, не могла более обсуждать и судить все процессы Италии. Многие поэтому были вынуждены прибегать к профессиональным адвокатам, которым нужно было платить и от которых lex Cincia не мог очистить Италию; действительно, в случае процесса предпочитали найти наемного адвоката, чем остаться без заинтересованного защитника.[148]

Было еще другое, не менее важное, затруднение. Август до такой степени был выше всех сенаторов по своей популярности, своему богатству и влиянию, что бесконечное число людей обращалось к нему или за советом или чтобы иметь его своим защитником: все его ветераны, все его колонисты, все те, кто помещал его изображение в число своих богов — Ларов, считали себя вправе прибегать к нему во всех своих процессах, даже самых незначительных, как к всеобщему провидению. Все эти просьбы ставили Августа в затруднительное положение. Он не мог удовлетворить столько просьб и не хотел монополизировать то, что согласно традиции было одной из наиболее древних привилегий знати; он не был, впрочем, достаточно опытен в законах, чтобы быть в состоянии отвечать на все предлагавшиеся ему вопросы. Чтобы избавиться от такого положения, Август придумал, наконец, поручить известному числу опытных юристов — вероятно, сенаторов — respondere, т. е. давать ответы вместо него всем обращающимся к нему с юридическими вопросами.[149]

Решение было остроумно; но оно, так же как и увеличение числа профессиональных адвокатов, доказывало, что аристократия выпускала из своих рук могущественное орудие власти. Она, без сомнения, еще насчитывала в своей среде великих юристов и ораторов: между юристами самыми ученым и глубоким был Марк Антистий Лабеон; между ораторами, не считая Мес салу и уже престарелого Азиния Поллиона, были Луций Аррунций, Квинт Атерий, Павел Фабий Максим, которые готовились домогаться консульства на 11 г., оба сына Мессалы, шедшие по следам своего отца, и сам Тиберий. Но если Лабеон был самым талантливым, самым мудрым и самым уважаемым из современных ему юристов, то он не был самым влиятельным. Слишком суровый, слишком привязанный к своим аристократическим принципам, он упорно отказывался признавать новые тенденции законодательства Августа, которые находил слишком революционными, и, несмотря на приглашение принцепса, отказался даже выставить свою кандидатуру в консулы.[150] Он предпочитал занятия чистой наукой профессиональной деятельности и проводил около полугода в деревне,[151] ще составил ту знаменитую библиотеку, в которую входило более четырехсот юридических сочинений и которая должна была передать его имя потомству.[152] Не с ним поэтому мог советоваться Август о юридических вопросах, когда нуждался в помощи юриста, например, во время подготовки социальных законов. Его советником по юридическим делам был Атей Капитон, сын центуриона Суллы, менее ученый и менее известный, чем Лабеон, но старавшийся ввести в традицию необходимые новшества. Таким образом, уважение и власть разделились, как случается всегда, когда аристократия слабеет, и если юрисконсульт знати получает уважение, то юрисконсульт новых классов приобретает власть. Еще более важно, что новое суровое применение legis Cinciae принуждало знать бесплатно защищать в суде средние и бедные классы, но нисколько не обеспечивало за вельможами того, что ранее было истинным вознаграждением за бесплатный patrocinium, — привилегии быть обвиняемыми и защищаемыми своими равными. Побуждаемые ненавистью и злобой, порожденными их раздорами, а также желанием придать новую силу законам, высшие классы слишком ободрили своих членов обвинять друг друга. Со всех сторон появлялись незнатные и честолюбивые выскочки из среднего класса, которые, пользуясь новыми ораторскими методами и злоупотребляя принципом равенства всех перед законом, нападали на знать.

Творцом и учителем этого нового красноречия был некто Кассий Север, которому в это время было только тридцать лет.[153] Незнатного Север происхождения,[154] умный, красноречивый и очень честолюбивый, он, не будучи в силах нажиться даровой защитой бедняков, возымел мысль приобрести деньги путем обвинения богатых, заставляя их платить себе за отказ от обвинения или пользуясь той частью имущества обвиненных, которую закон предоставлял обвинителю.[155] Всякий раз, как возникало громкое дело против богатого человека в силу legis de adulteriis или другого закона, одно из тех обвинений, от которых обычно отказывались по дружбе или по собственному достоинству выдающиеся ораторы знати, Кассий Север всегда был готов взяться за него. Было ли обвинение серьезно или фантастично, имело ли оно действительное основание или было порождено смешными сплетнями, он поддерживал его с одинаковой силой и без зазрения совести эксплуатировал злобу и предубеждения средних классов против аристократии.[156] Рим, привыкший видеть блестящие потоки аристократического красноречия, чистого, точного, логического, хотя иногда немного холодного, еще не видывал такого густого, желтого, кипевшего серного[157] потока вулканической грязи, какими были обвинения Кассия. Вместо документов Кассий выставлял оскорбления и насмешки, доказательствам противопоставлял экстравагантные выдумки, невероятную клевету, реалистические описания, производившие впечатление подробности, словом, все то, чем можно оглушить грубые умы, едва привыкшие рассуждать.[158] Этот контраст можно сопоставить с тем, какой существует теперь между серьезными журналами, где стараются быть точными и осмотрительно рассматривать вопросы, не оскорбляя своих политических противников, и уличными листками с их скандалами, громкими заглавиями и экстравагантными изобретениями, возбуждающими и эксплуатирующими самые низкие страсти наиболее многочисленных классов с целью собрать деньги из этой грязи. Доказательством слабости аристократии было то, что она, державшая, как казалось, в своей власти империю, сенат, магистратуру, не могла убить эту бешеную собаку, которую повсюду боялись и лаю которой старались подражать. Обвиненные им с трудом находили кого-нибудь из своих друзей, кто хотел бы или умел помериться с ним силами. Жалкое красноречие Кассия Севера вполне отвечало только потребностям масс, охваченных подозрением, что знать всегда склоняет на свою сторону чашу весов в процессах не разумными доводами, а благодаря богатству и славе. Эта изнеженная аристократия так страшилась быть заподозренной в пристрастии, что, чтобы избежать забот, многие из знати предпочитали время от времени приносить кого-нибудь из своих в жертву народной злобе. Популярность оратора служила извинением для того, чтобы переносить бездельника. Его боялись, действительно, все, в том числе и сам Август, которого сильно тревожила эта общая подозрительность, особенно в громких процессах. Отказывая в юридической помощи своим друзьям, он пренебрегал бы освященной традицией обязанностью; предоставляя же ее, он, казалось, изменяет к слишком большой выгоде для защищаемой им стороны условия судебного состязания. Вмешательство Августа в процесс в качестве патрона одной из сторон произвело бы давление, несправедливое в глазах общества, обработанного Кассием Севером и желавшего, чтобы время от времени кто-нибудь из знатных был осужден, даже если он был невиновен, с целью уравновесить многочисленные оправдания настоящих преступников. Поэтому Август был вынужден прибегать к бесчисленным уловкам, чтобы избежать такого положения.[159]

Красноречие Кассия Севера является, таким образом, доказательством всевозраставшего упадка римской аристократии. Могущественная аристократия никогда не позволила бы так обращаться с собой. Ее внутренние ссоры, ее леность, ее слишком исключительная преданность литературе, ее вкус к спокойной жизни, которую она теперь ставила выше своего престижа, ее численное уменьшение делали то, что римская аристократия даже не смела открыто противодействовать Кассию Северу в том городе, где она издавна была могущественной и высокомерной. Поэтому ей было совершенно необходимо снова приобрести силу и влияние в крупном дипломатическом и военном предприятии, чтобы оказать противодействие средним классам, выразителем опасной злобы которых был Кассий Север. Выпрашивая или расхищая целое столетие земли крупных собственников и государства, разграбляя храмы и сокровища во всех областях империи, перенеся столько войн и революций и сделав такое значительное усилие для своего образования и для развития торговли, этот класс начал тоща собирать первые плоды стольких трудов и опасностей. Первое затруднение, смущавшее агрономов, политиков и экономистов предшествующего поколения, затруднение, так хорошо изученное Варроном в его трактате о земледелии, было по преимуществу экономической проблемой: как жить на широкую ногу во всех городах среднему классу, буржуазии, на доходы с земельной собственности средней величины, обрабатываемой колонами и рабами; как восстановить в этих поместьях более постоянное соотношение между ценой продуктов и издержками обработки? С помощью умственного труда, а также благодаря стечению непредвиденных обстоятельств это затруднение, по крайней мере отчасти, наконец разрешилось почти во всех странах, хотя в различных размерах.

За исключением еще дикой Лигурии, наиболее благоприятствуемой частью империи была северная Италия, долина По, между Апеннинами и Адриатическим морем. Два столетия протекли с того времени, как первый великий вождь демократической партии, Гай Фламиний, принудил аристократию завоевать обширную равнину, которая лежала у подошвы Альп, покрытая дубовыми лесами, обширными болотами и красивыми озерами, населенная кельтскими деревнями, изборожденная во всех направлениях быстрыми реками, катившими в своих песках золото Альп, и прорезанная рекой, казавшейся римлянам, привыкшим к небольшим речкам центральной Италии, чудом. Если два столетия спустя еще не все болота были осушены[160] и обширные леса еще покрывали часть страны,[161] то кельтские и лигурские деревни почти повсюду исчезли; от прежних жителей осталось одно воспоминание в названиях местностей. Вся долина По с одного края до другого была теперь усеяна как бы Римами в миниатюре, имевшими все одну маленькую латинскую душу. Войнами, революциями, основанием колоний, последовательной уступкой латинских и гражданских прав, наконец, ловкой политикой Риму удалось по всей долине выполнить чудесное изменение языка, нравов, идей и учреждений. Постепенно, под возрастающим влиянием Рима, богатые фамилии усвоили латинские нравы и имена, обучились латинскому языку, приобрели честолюбие составлять часть маленького муниципального сената, быть избираемыми народом на городские должности, иметь кого-нибудь из своих членов квестором, эдилом, дуумвиром и кватуорвиром города.

Романизация долины По была, таким образом, выполнена; lex Pompeia 89 г. и великий муниципальный закон Цезаря имели на стояния севере Италии счастливые результаты: уже в течение целого столетия экономическая эволюция страны создала в ней многочисленную буржуазию зажиточных собственников, имевших достаточно желания и честолюбия, чтобы привести в действие принесенные Римом муниципальные учреждения. Возникнув сто лет тому назад, эта буржуазия особенно прогрессировала в течение последних пятнадцати лет, ибо теперь в этой обширной долине соединились все факторы материального благосостояния. Долина эта была не только плодородна, но и удобна для всяких культур; если на равнине были тучные пастбища, обширные леса, великолепные хлебные поля, то на холмах, в предгорьях Альп, можно было культивировать виноград и плодовые деревья.[162] Она повсюду была изборождена судоходными реками — По и его притоками, по которым легко было сообщаться с морем, т. е. со всем миром, ибо в эту эпоху сухопутный транспорт стоил очень дорого и был очень медлен.[163] Она вовсе не боялась столь гибельного в древности голода, потому что была уверена, что каждый год в изобилии соберет зерно низшего качества — просо,[164] этот маис древности, которого было достаточно для пропитания относительно густого населения[165] из свободных крестьян, колонов, обрабатывавших свои маленькие участки или снимавших в аренду земли крупных землевладельцев.[166]

Это население, достаточно густое, обладало всеми качествами кельтов, т. е. той европейской расы, которая имеет всего более жизненности и дарований, будучи воинственным, предприимчивым, трудолюбивым, умным и склонным к промышленности народом. Как в свое время Цезарь и триумвиры находили в уже латинизованных кельтах долины По солдат для галльских и гражданских войн, так теперь там не было недостатка в руках ни для земледелия, чтобы распахивать и обрабатывать земли, ни для промышленности, чтобы вводить новые искусства или усовершенствовать старые.

Наконец, там был и некоторый избыток капитала. Часть драгоценных металлов, награбленных во всех областях империи во время капиталов гражданских войн, была перенесена в долину По многими цизальпинцами, отправившимися на войну бедняками и вернувшимися домой обогащенными добычей, а также ветеранами из других областей, которых наделили землями в долине По. В эту эпоху, двадцать лет спустя после битвы при Акции, эти капиталы по большей части были пущены в оборот, способствуя по всей долине развитию земледелия, промышленности и торговли и увеличивая стоимость всех продуктов. Быть может, в эти годы в одно из своих путешествий Август был приглашен в Бононии на обед ветераном Антония, участником армянской кампании. Во время пира, вспоминая о прошлых ужасных годах, Август спросил старого солдата, правда ли то, что рассказывают про эту войну и про разграбление храма богини Анаиты, а именно, что солдат, первый поднявший руку на золотую статую богини, разом ослеп. Ветеран улыбнулся: именно он был тем, кто совершил это дерзкое святотатство, и даже прибавил, что Август теперь «ест бедро богини». Солдат отломил у разбитой статуи ногу из массивного золота, увез ее в Италию, продал, чтобы купить затем дом в Бононии, вероятно, также земли и рабов, с целью жить доходом с этого маленького поместья.[167] Много других ветеранов должны были вернуться с восточных войн если не все со столь божественной ногой, то по крайней мере с награбленным золотом, которое они постепенно расходовали, главным образом, в долине По! Но с окончанием гражданских войн золото не перестало притекать в эту счастливую долину другими путями. Войны, веденные Августом в прошлые годы в Альпах и за Альпами, и война, которую он приготовлял против Германии, принуждали его расходовать в долине По большую часть денег, с таким трудом собранных по всей империи. Постройка больших дорог через Альпы, проход легионов и их долгое пребывание в долине По, крупные военные поставки питали и продолжали питать торговлю деревень и городов Цизальпинской Галлии. Таким образом, война на ее границах была для долины По новым источником богатства. Кроме того, в этих войнах захватывали много пленных, и, таким образом, всего легче и дешевле найти рабов можно было в долине По, соседней с полями битв. Наконец, эта долина, расположенная между центральной Италией, Галлией и придунайскими провинциями, легко могла продавать свои продукты одновременно и в Рим, и в варварские провинции Европы.

Здесь налицо были, таким образом, все условия, благоприятные для быстрого экономического развития: плодородие почвы, легкость сообщений, изобилие капиталов и многочисленное энергичное, развитое население. Средний класс улучшал земледелие, усовершенствовал старые отрасли промышленности, вводил новые и развивал торговые сношения. В Италии все еще наиболее ценилась шерсть из Милета, Апулии и Калабрии; но землевладельцы Цизальпинской Галлии, скрещивая и улучшая породы овец, были готовы соперничать с ними шерстью из Альтина, белой шерстью из Пармы и Мутины и черной шерстью из Поллентии.[168] В недавно завоеванных Альпах, в лигурских Апеннинах и в окрестностях Кебы (совр, Ceva) старались приготовлять сыр, который можно было бы вывозить даже в Рим.[169] Повсюду разводили большие плантации фруктовых деревьев, которые в предшествующие десять лет были ввезены с Востока, подобно вишневому дереву Лукулла,[170] и, как кажется, в долине По были сделаны первые попытки акклиматизировать в Италии персиковое дерево, которое ветераны Антония, без сомнения, принесли из Армении.[171] Повсюду в Цизальпинской Галлии принялись откармливать свиней, чтобы кормить Рим, и делать вино, чтобы спаивать варваров придунайских областей. По мере возрастания богатства в Риме все более и более нуждались в свином мясе, ибо в античном мире это было главной пищей простого народа; поэтому массу свиней привозили из долины По, где были чудные дубовые леса, в которых могли кормиться громадные свиные стада. Обогащение Рима способствовало, таким образом, развитию этой отрасли сельского хозяйства.[172] В долине По сбор винограда был наиболее обилен, и там были наиболее богатые виноторговцы и самые большие бочки, даже вошедшие в пословицу по своей величине.[173] Приготовленное там вино было, правда, самым обыкновенным, но его продавали варварам придунайских провинций, которые не были еще очень тонкими знатоками. Его перевозили в бочках на судах, спускавшихся вниз по По, переплывавших через Адриатическое море и выгружавшихся в Аквилее. Из Аквилеи его перевозили сухим путем до Навпорта, откуда по Саве оно доходило до Дуная.[174] Однако некоторые сорта вин северной Италии начинали также цениться богатыми римлянами и занимать место рядом со знаменитыми винами Греции и южной Италии. Ливия, например, пила только вино из Истрии.[175] Другим источником богатства для Цизальпинской Галлии был лес, на который отовсюду шли возрастающие требования ввиду развития мореплавания и роста городов. На горах рубили сосны, сплавляли их по речкам к По, потом по По и по fossa Augusta — каналу, который приказал выкопать, по-видимому, Август, они доходили до Равенны, откуда их вывозили во всех направлениях вплоть до Рима.[176] Некоторые страны, например Истрия, обогащались благодаря оливковым рощам.[177] С большой выгодой культивировали также лен.[178] Прежние индустрии, например железное дело в Коме[179] и шерстяное производство в Падуе,[180] были возобновлены и реорганизованы; круг покупателей расширился до Рима, куда Падуя продавала много ковров и плащей;[181] прочие отрасли промышленности, например керамика, которая начала развиваться в этой стране, делали быстрые успехи. Керамическая фабрика была устроена в Полезино Атиметом, чьи лампы продавались даже в Помпеях и Геркулануме.[182] В Acre и Поллентии изготавливали чаши, сделавшиеся знаменитыми;[183] фабрика Акона, бывшая, по-видимому, в долине По, вывозила в Транзальпинскую Галлию и в придунайские провинции свои изящные серые и желтоватые керамические изделия,[184] Фабрика Гн. Атея вывозила свои изделия в Нарбонскую и Транзальпинскую Галлии, но не вполне достоверно, что последняя фабрика находилась в Цизальпинской Галлии.[185] Наконец, города, расположенные вдоль Эмилиевой дороги: Турин, лежащий в том месте, где По делается судоходным, и Тицин, современная Павия, много выигрывали от торговых оборотов. Особенно процветала Аквилея, через которую велась вся торговля с дунайскими странами.[186]

Вся эта торговля и промышленность вовсе не требовала вначале очень крупных капиталов, и приносимая ею значительная прибыль увеличивала зажиточность, главным образом, средней буржуазии во всей Цизальпинской Галлии. В центральной Италии земля, напротив, была менее плодородной, почва более неровной, реки более мелкими и не столь судоходными; население реже и менее трудолюбиво; опасность голода была там большей, и оттуда далее лежали большие варварские провинции. Единственной ее выгодой была близость к метрополии. Там не было больше крупных землевладельцев, живших далеко, и средний класс был там менее зажиточен и многочислен. Слишком изолированный[187] Пицен жил в основном продуктами своей плодородной территории;[188] Этрурия получала значительную прибыль от эксплуатации своих лесов[189] и знаменитых железных рудников острова Эльба.[190] В Арреции были керамические фабрики, существовавшие много столетий. Завоевание Галлии доставило им новых клиентов: богатые галлы желали следовать римской моде даже в домашней утвари.[191] Мраморные ломни возле Луны — современные каррарские — снова стали эксплуатироваться; Рим и другие города Италии требовали много мрамора для своего украшения, и мрамор из Луны, чистый и красивый, подобно греческому, мог конкурировать с последним благодаря легкости транспортировки.[192]

По мере движения к югу Италии большие леса, обширные пастбища, многочисленные стада, принадлежащие немногим очень богатым собственникам, делали население менее густым, а города менее цветущими, так что в них не могла жить средняя буржуазия. Кампания и окружающие земли образовывали как бы чудесный оазис, изобиловавший вином и маслом и в то же время выдающийся своей торговлей и промышленностью. В Путеолах везде слышался стук кузниц;[193] два наиболее знаменитых итальянских вина, цекубское и фалернское, выдерживались в амфорах, и там строили богатые римляне свои самые роскошные виллы. Обширный залив с его цветущими городами — Помпеями, Геркуланумом, Неаполем, Путеолами — гостеприимно открывался судам, приходившим с Востока и из Египта. Торговцы всех стран: сирийцы, египтяне, греки, латиняне — обогащались, ведя торговлю между Римом и Востоком, в особенности с Египтом[194] и Испанией.[195] Они строили себе прекрасные жилища в александрийском стиле, подобные найденным в Помпеях. Вне Кампании тут и там также встречались еще другие мелкие оазисы — города, окруженные оливковыми рощами или виноградниками, как Венафр[196] и Венузия,[197] и такие города, как Брундизий, имевшие какую-нибудь старую индустрию или какой-нибудь коммерческий доход.[198] Но повсюду в других местах, направо и налево по Аппиевой дороге, единственной большой проезжей дороге, были только обширные поместья, почти пустынные и обрабатывавшиеся лишь немногими рабами; обширные пустынные леса, эксплуатации которых мешало отсутствие дорог; брошенные участки argi publici, которые никто не хотел занимать; города, некогда цветущие, а теперь наполовину покинутые.[199] Менее наивные, чем современные итальянцы, древние жители южной Италии не строили себе иллюзий, которыми утешаются итальянцы двадцатого века и которые тщетно пытался рассеять Фортунато; они понимали, что если долина По была прекрасным уголком земного шара, то южная Италия стоила гораздо менее, хотя еще и не была опустошена ужасным бичом малярии. Расположенная вне больших путей сообщения, обезлюденная в предшествующие столетия войнами, бедная капиталами и не способная снова привлечь их, малоплодородная, исключая некоторые области, орошаемая немногочисленными и небольшими реками, изрезанная крутыми горами, южная Италия не могла оправиться от ужасных опустошений прошлых столетий. Наибольшее богатство, как было при начале римской истории и как теперь в Техасе и в наиболее диких местностях Соединенных Штатов, состояло там, после стольких столетий, в громадных стадах овец и рогатого скота, блуждавших без пристанища, которых дюжие рабы каждое лето и зиму перегоняли с гор в равнину и с равнины в горы. Этим скотоводством занималась римская аристократия и небольшое число очень богатых местных землевладельцев. Шкуры и шерсть, без сомнения, продавали в богатых кампанийских городах и в Риме; но если крупные землевладельцы могли извлекать из этого скотоводства некоторую выгоду, то все же оно делало бесплодной, пустынной и бедной всю южную Италию.

Таковым представлялся внешний облик Италии на неясной заре новой эпохи сквозь последние тучи, оставленные великой бурей республиканской эпохи, и при первых лучах pads Romanae. В первый раз Италия от Альп до Ионийского моря образовывала единое тело, и это тело было странного вида: с торсом и грудью красивой молодой женщины и с худыми и парализованными ногами — слабой старухи. Лежавшая между центральной Италией и обширными заальпийскими провинциями, где должен был возникнуть новый Рим, долина По была страной будущего. В этой именно долине жила плотной массой лучшая и наиболее энергичная часть среднего класса, почти лицом к лицу со знатью, последние остатки которой были еще в Риме, но имущество которой было рассеяно по всей империи [200] и которая с возрастающим разнообразием вкусов и идей теряла свою связь и тот кастовый дух, который был некогда так силен в ней. По этой причине германское предприятие, к которому побуждал ее Август, могло иметь такое большое значение. Блестящий успех в этой войне мог бы возобновить значение аристократии, власть которой, по-видимому, клонилась к упадку; неуспех ее и новые раздоры могли только еще увеличить могущество среднего класса, т. е. могущество Августа и его фамилии. Народное почтение всей Италии к личности Августа не только выражало ее признательность за оказанные им услуги, но и обозначало, что средний класс, занятый одними своими материальными интересами и вследствие своего невежества более склонный подчиняться влиянию рабов и восточных вольноотпущенников, быстро терял из виду сенат и безличное величие республиканского правительства и видел только одну личность принцепса. Монархические склонности проникали в эту среду силой вещей и вследствие своего рода произвольного зарождения, без чьей-либо помощи и даже вопреки воле того, кто мог бы собрать их плоды. Что за дело было этому новому миру, невежественному и жадному, что там, в Риме, сенат понемногу угасал, что аристократия готова была распасться, что один человек и одна фамилия начали сосредоточивать в своих руках власть, большую, чем когда-либо имела республика? Он был склонен ставить этому человеку в заслугу все, что только происходило счастливого, лишь бы порядок и мир не нарушались, лишь бы вино, масло и шерсть продавались с выгодой каждый год и лишь бы он мог с гордостью заседать в маленьком местном сенате, домогаться почетных должностей в своем городе и властвовать в своей муниципии. В возрастающем богатстве этого нового класса гасли одновременно идеалы: республиканский, военный и традиционный. Скоро, когда остатки знати потеряют свою энергию и свой кредит, Италия увидит на Капитолии только семейство Августа. Но Август, который желал и должен был ободрять прогресс этого класса, хотел и должен был также стараться оживить старый умирающий идеал. Это было неизбежное и неразрешимое противоречие, ужасные последствия которого не замедлили испытать его правительство, его фамилия и сам он.

Приготовления к завоеванию Германии. — Должность верховного понтифика становится вакантной. — Разделение гражданской и военной власти. — Август — верховный понтифик. — Смерть Агриппы. — Первые религиозные реформы Августа. — План завоевания Германии. — Друз в Северном море. — Друз у устья Везера. — Ирод в Риме. — Вдовство Юлии. — Юлия и закон о браках. — Методическое вторжение в Германию. — Август praefectus morum et legum. — Новая реформа сената. — Восстание во Фракии. — Cura aquarum. — Поход Друза к Везеру. — Основание Ализона. — Новые поражения в Паннонии. — Алтарь Августа и Рима.

Август без затруднения получил от сената на новое пятилетие продолжение полномочий для себя и для Агриппы[201] и энергично продолжал военные приготовления. Мы не знаем, употребил ли он на них только доходы с Галлии или же воспользовался средствами, вотированными сенатом.[202] Последние могли, впрочем, быть потребованы только под предлогом необходимости защиты Галлии,[203] ибо кажется маловероятным, чтобы Август открыто изложил свой план, рискуя встревожить германцев. Как бы то ни было, Август не только думал о приготовлении оружия, денег и солдат, но, так как успех предприятия зависел отчасти от верности галльской аристократии, он хотел ранее похода в Германию привязать к себе аристократию моральными обязательствами, насколько они могут связывать людей.

Он решился пересадить из Малой Азии в Галлию культ Рима и Августа, соединить вокруг храма ежегодные собрания, где представители шестидесяти галльских civitates могли бы появляться в полном блеске, и организовать, как в Азии, корпорацию жрецов, избранных галльской знатью и представлявших более замкнутую и отборную аристократию. В Малой Азии этот культ уже начал приносить пользу: это был народный символ единства империи и идеальная связь отдельных городов друг с другом и всей провинции с Римом. Этот новый культ можно было организовать и в Галлии, где совсем угас прежний национальный друидизм. Так как Италия переносила этот культ в Малую Азию и так как она сама начала прибегать к религиозным символам, чтобы выразить свое преклонение перед Августом, то она охотно согласилась бы на то, чтобы алтарь Рима и Августа был воздвигнут, например, в Лионе. Что касается Галлии, то можно было надеяться, что она охотно примет новый культ, особенно в случае удачи германского предприятия. Меч Цезаря сделал в кельтских традициях обширные бреши, через которые проникали в Галлию не только иностранные товары, нравы и языки, но и боги; старые галльские божества смешались теперь с греческими, латинскими и восточными божествами, впрочем, имевшими с ними некоторое сходство, и дуновение нового духа проникало в Галлию по всем направлениям.

Около конца 13 и начала 12 г., когда Август обдумывал свои проекты, случились два события: в Паннонии разразилось большое восстание[204] и должность великого понтифика, самая высшая религиозная магистратура республики, освободилась вследствие смерти Лепида, прежнего триумвира, занимавшего ее уже тридцать два года.[205] Трудно сказать, было ли паннонское восстание настолько серьезно, как передавали тогда. События, может быть с намерением, были преувеличены с целью оправдать понятным для всякого образом новую и очень важную конституционную реформу, к которой Август был принужден гораздо более серьезными основаниями. Немедленно после смерти Лепида все согласно указывали на Августа как на его преемника. Поклонники традиций, для которых реформа нравов покоилась, главным образом, на религии, хотели сделать из этого избрания большую народную демонстрацию в пользу идей, поэтически выраженных Вергилием в «Энеиде», и против моральной распущенности и безбожного и развращенного духа молодежи, обуздать которую оказались бессильны законы 18 г.[206] Pontifex maximus, достойный этого звания, мог, наконец, дать реформе нравов, остававшейся безуспешной до сих пор, ее естественную основу, реформу культа. Но эти неожиданно появившиеся религиозные заботы были в данный момент крупным затруднением для Августа, занятого приготовлениями к своей большой экспедиции в Германию. В эту эпоху Август не менее, чем в начале своего правления, заботился угодить маленькой котерии непримиримых консерваторов, требовавших реформы культа и нравов. Но трудно было одновременно заниматься и этими важными внутренними делами, и внешними завоеваниями. С другой стороны, Август прекрасно сознавал, что он скорее создан быть верховным понтификом вместо Лепида, чем в качестве главнокомандующего руководить германской войной. Поэтому он задумал при помощи сената реорганизовать двойной принципат, который он занимал вместе с Агриппой, в настоящее разделение гражданской и военной власти, до того слитой в лице обоих принцепсов. Предлогом послужило паннонское восстание, хотя оно было слишком обыкновенным событием, чтобы оправдать такое важное нововведение. Все генералы, командовавшие вне Италии, были поставлены под начальство Агриппы; все легионы, даже находившиеся в провинциях Августа, перешли вследствие этого под власть Агриппы; начальствование над армиями было, таким образом, отделено от проконсульской и пропреторской власти, и верховная власть над армиями, некогда бывшая у сената, была передана в руки одного человека.[207] Располагая, таким образом, всеми легионами, Агриппа мог начать предприятие, результат которого трудно было предвидеть по отношению к другим европейским провинциям, охваченным беспорядками и почти открытыми восстаниями; а тем временем Август мог выполнить в Риме столь долго ожидаемую реформу культа.

Таким образом, если наше толкование текста Диона правильно, верховная власть, сохраняя свою внешность, еще раз изменила свою сущность. Теперь во главе государства было более не два товарища с одинаковой властью, но жрец и солдат, разделившие между собой верховную власть. Германская экспедиция, долженствовавшая придать прочность аристократической конституции, принудила к этому средству, столь противному конституционному духу, главным образом, потому, что одна аристократия не имела более сил, достаточных для удачного окончания завоевания. В этом было неразрешимое противоречие. Во всяком случае, Агриппа, уехавший зимой в Паннонию, в феврале был уже на обратном пути или потому, что, как утверждали, достаточно было одного известия о его приезде, чтобы усмирить мятежников,[208] или потому, что весной он предполагал отправиться в Галлию принять начальствование над рейнскими легионами. Пока он возвращался в Рим, Август 6 марта был избран верховным понтификом.[209] Хотя Август был единственным кандидатом, стечение избирателей из всех областей Италии было значительно, и задуманная традиционалистической партией народная демонстрация вполне удалась. Если в богатом, элегантном и образованном римском обществе новый дух наслаждения, вкуса к легкой жизни все более и более распространялся, то дух благочестия и традиции всего лучше сохранился в средних классах. Если в них также далеки были от постоянного соблюдения строгих предписаний пуританской морали, то никто все же не смел отказаться принять участие в платонической демонстрации в пользу религии, которая всегда официально рассматривалась как вечный источник мира и общественного благополучия.

Через тринадцать дней, 19 марта, начинались Quinquatriae, праздник в честь Минервы, бывший тогда праздником низших слоев интеллектуального общества и высших классов рабочих, праздником молодых школьников и их учителей, ткачей, башмачников, красильщиков, золотых дел мастеров и скульпторов.[210]Чтобы угодить этим низшим классам и придать более достоинства и важности праздникам, можно сказать, праздникам низшей школы, во время которых мальчики должны были просить у Минервы успехов в науках, новый pontifex maximus захотел предложить народу развлечения от имени двух своих приемных сыновей, Гая и Луция, начинавших свое учение. Он устроил даже гладиаторские игры, вовсе неподходящие к культу богини разума, ужасавшейся крови.[211] Римские ремесленники, почитавшие Минерву своей покровительницей, не имели, вероятно, вкуса к более благородному спорту. Посреди этих празднеств, продолжавшихся пять дней, Август внезапно получил известие, что Агриппа во время своего путешествия тяжело заболел в Кампании. Он бросил празднества и немедленно выехал в Кампанию, но приехал слишком поздно. Агриппа уже умер.[212] В пятидесятилетием возрасте, посреди богатства, власти и славы, он преждевременно, таким образом, закончил свою карьеру, начатую тридцать два года тому назад, когда после смерти Цезаря он без колебания встал на сторону Октавиана. Агриппа был одним из немногих, имевших в момент катастрофы веру в звезду Юлиев, и события оправдали его выбор. На этот раз, по крайней мере, судьба вознаградила заслуги. Агриппа был образцом римлянина, уже лишенного своей первобытной грубости, но еще не развращенного умственным вырождением, пороками и деньгами. Он умел соединить с прекрасными добродетелями своей расы качества, даваемые культурой. С умом одновременно сильным и гибким, практическим и стремящимся к знаниям, с душой гордой, но простой, непоколебимой, преданной и верной, он умел в одно и то же время быть генералом, адмиралом, архитектором, географом, писателем, коллекционером предметов искусства и организатором государственного управления. В продолжение тридцати двух лет он все время отдавал свой разнообразный и неистощимый талант сперва, во время гражданских войн, на службу своей партии, а затем на службу республике и народу. Он умер еще молодым, оставляя помимо двух усыновленных Августом сыновей двух малолетних дочерей и беременную Юлию. Он, таким образом, вполне подчинился закону de maritandis ordinibus, изданному его тестем. Августу он оставил часть своих огромных поместий, а народу — свои римские сады и термы с большими имениями на их поддержание.[213] Он оставил, наконец, еще более прекрасное наследие в своих «Комментариях», монументальном сборнике географических и статистических сведений обо всех провинциях, при помощи которого он начал составлять большую карту империи для общего пользования. Судьба навсегда привязала его имя к фасаду Пантеона в центре мира, поместив его над поколениями, которые должны были проходить у подножия этого нетленного монумента, но она не пожелала сравнять его с Цезарем, не дав ему времени завоевать Германию.

Август благочестиво перенес в Рим прах своего друга, соорудил ему пышную гробницу, произнес в честь его большую речь и роздал на память о нем деньги народу.[214] Таким образом, он снова был взять на одного себя президентство в республике, которое реформы он в течение последнего пятилетия разделял в Агриппой как в собственных интересах, так и в интересах республики. В Риме не было еще гражданина, который мог бы заместить Агриппу, и Август впервые теперь стал верховным главой государства, армии и религии.

Впервые со времени достижения им власти верховное управление было сосредоточено в его лице, хотя против его желания, вследствие несчастья, которое никто не оплакивал более его самого. Август имел редкое счастье, встретив Агриппу в начале своей долгой карьеры, и для него было громадным несчастьем потерять его так внезапно на половине пути. Эта смерть совершенно опрокидывала план войны в Германии, и восстановление единства верховной власти парализовало государство. Флот был оснащен, канал вырыт и все готово; но Август в пятьдесят два года не осмеливался сделаться главнокомандующим и руководить такой большой войной, когда и в молодости он не умел руководить маленькими войнами. Он не мог отправиться завоевывать Германию, когда ханжи, с такой помпой и блеском сделавшие его верховным понтификом, нетерпеливо ждали, чтобы он тотчас же принялся за религиозную реформу. Принужденный управлять одновременно небом и землею, делами богов и делами людей, Август принял поистине наилучшее решение. Он послал в Паннонию Тиберия, а сам покинул Рим и отправился в долину По, в Аквилею, чтобы лично наблюдать за подавлением восстания.[215] В течение некоторого времени он, казалось, не хотел решать что-либо по поводу Германии, думая, может быть, отсрочить предприятие.[216] Во время путешествия он начал также вводить некоторые религиозные реформы. Сперва он удалил из обращения ложные сивиллины оракулы и пророческие книги, пущенные в обращение во время революции ловкими шарлатанами и вносившие смущение в настроение народа, а следовательно, в конечном результате, и в политику. Он приказал к определенному сроку всем владельцам сборников оракулов и пророчеств принести их к претору. Все пророчества были сожжены, две тысячи сивиллиных оракулов были отобраны, признаны подлинными и в двух золотых ковчегах положены в храм Аполлона на Палатине, а прочие оракулы были сожжены.[217] Август занялся также реорганизацией самого аристократического и самого популярного из культов Рима, именно культа Весты и культа Lares compitales, божков — покровителей каждого квартала, к которым простой народ часто присоединял статуэтку самого Августа. С целью облегчить набор весталок он увеличил привилегии и почести, которыми они пользовались,[218] а в культ Lares compitales ввел две торжественные церемонии: одну справлявшуюся летом, другую — зимой.[219]Планы германской кампании

Но если у Августа было минутное колебание по поводу германского предприятия, то галльские дела скоро показали ему, что для благосостояния республики недостаточно читать и заставлять читать молитвы в Риме, а нужно сражаться в Германии. Ценз в Галлии был окончен, и недовольство сделалось таким острым, что революция казалась неизбежной, а вместе с ней, без сомнения, должны были нагрянуть на богатую провинцию и германские орды.[220] Август должен был решиться начать так давно приготовленное нападение. Но времена значительно изменились. Нужно было вторгнуться в Германию, не бросаясь со смелостью Цезаря с закрытыми глазами в будущее, а методически, медленными и осмотрительными шагами продвигаясь вперед только на верное расстояние, хорошо защищенное с тыла, и после тщательной разведки обширной неизвестной территории, в которую нужно было вторгнуться. Прежде всего легионам была открыта безопасная дорога на восток вдоль течения Липпе при помощи обширного укрепленного лагеря, построенного на берегах этой реки в сердце страны, между Рейном и Везером. Этот лагерь был соединен с Рейном широкой военной дорогой и цепью мелких фортов.

Из этой укрепленной базы легионы должны были распространять вокруг почтение к Риму и страх перед ним путем набегов и экспедиций во всю область между Рейном и Везером. Но прежде постройки военной дороги было трудно и опасно вести большую армию по дороге вдоль Липпе. Поэтому возымели мысль послать часть войска морем к устью Эмса, подняться по этой реке до ее верхнего течения, параллельного течению Липпе и в некоторых местах отделенного от него расстоянием всего в тридцать километров; другую часть войска хотели провести долиной Липпе так, чтобы обе армии могли соединиться на верхнем течении Липпе. Август решил в этот год приказать выполнить первую половину этого плана, т. е. провести морем часть армии на Эмс. Выполнить это он поручил Друзу, бывшему еще только двадцатишестилетним пропретором. Это, конечно, был смелый выбор, но Августу для этой войны нужен был человек, в одно и то же время умный, энергичный и преданный, на которого он мог бы всецело положиться, а к Друзу он имел полное доверие.[221] Предприятием, таким образом, должна была руководить седая голова, а выполнять еще очень молодая рука.

Август начал кампанию так же ловко, как Цезарь, когда тот предпринял экспедицию в Британию; он позаботился не оставить Галлию без легионов и во власти беспокойной и недовольной знати.[222] Друз созвал галльских вождей на собрание, чтобы переговорить с ними о введении в Галлии новой религиозной церемонии в честь Августа и Рима. Когда большинство их собралось, он, не имея более оснований страшиться в их отсутствие общего восстания галлов, дал армии и флоту сигнал к выступлению и увел этих галльских вождей с собой. Он спустился вниз по течению Рейна, прошел каналом и вступил в Зюйдерзее.[223] Он прошел через современную Голландию, территорию фризов, которые, вследствие переговоров, завязанных, вероятно, еще до прибытия войск, приняли римский протекторат на довольно мягких условиях. Они уплатили небольшую подать, не деньгами, ибо были очень бедны, а шкурами и военными контингентами.[224] Потом Друз со своим флотом вышел в Северное море и поплыл вдоль берега; он покорил остров, которому Дион дает имя Бурханис (Burchana, совр. Боркум),[225] вошел в Эмс и в местность, которую мы не можем точно определить, высадил часть своих сил;[226] потом он снова спустился по реке с остальной армией, вновь вышел в открытое море, направился к устью Везера и также попытался подняться по этой реке, вероятно, только в целях разведки.[227] Но на этот раз он потерпел неудачу — или потому, что суда, слишком легкие для бурного моря, оказались слишком тяжелыми, чтобы подняться вверх по быстрому речному течению, или по какой-либо другой, нам неизвестной причине.[228] Достоверно то, что Друз, слишком плохо знавший это море, едва не потерпел крушение и спасся только при помощи фризов.[229] В конце осени он снова был в Галлии с частью своей армии и флота. Он позволил галлам вернуться домой, после того как они по его совету решили воздвигнуть в Лионе большой алтарь в честь Рима и Августа и основать при нем национальное жречество. Потом он отправился в Рим отдать Августу отчет о своих предприятиях и получить новые приказания на следующий год.[230]

Тиберий тем временем вел в Паннонии войну по образцу старой аристократии, уничтожая, захватывая в плен и продавая мятежников в рабство.[231] Этот молодой человек, имея достоинства старой знати, имел также и ее жестокость. Лучшая часть населения Паннонии, вероятно, была продана крупным и средним землевладельцам Италии и переселена в долину По. Сенат декретировал Тиберию триумф.[232] В Рим Август вернулся в сопровождении Ирода. Последний, поехав в Грецию на олимпийские игры, присоединился к Августу в Аквилее, чтобы выразить свое почтение Юлии и рассказать об ужасном раздоре, разразившемся под горячим небом Иерусалима в царском дворце между детьми несчастной Марианны. Между Александром и Аристовулом, двумя сыновьями этой несчастной женщины, и Антипатром, сыном Ирода от Дориды, и Саломеей, преследовавшей непримиримой ненавистью свою невестку даже после ее смерти, уже давно шла ужасная борьба сплетен и интриг, вызвавшая подозрение в тревожном уме Ирода. Царь Иудеи страшился теперь, что Александр и Аристовул пожелают отомстить за свою мать, убив его. Если бы он был свободен в своих поступках, он не поколебался бы избавиться от этого подозрения убийством своих сыновей; но он чувствовал свою непопулярность в Иудее, где он сохранял свой трон только благодаря покровительству Августа. Если бы его трагический дом был снова окровавлен ужасным семейным убийством, то Август мог бы покинуть его. Поэтому он не посмел убить детей вслед за их матерью; но каким мучением должна была быть для этого недоверчивого человека, ненавидимого столькими людьми, жизнь со своими двумя сыновьями, которых он подозревал в таких замыслах!

Он хотел изложить Августу это трагическое положение, надеясь, быть может, что тот позволит ему убить своих сыновей. Но Август, напротив, увел с собой в Рим царя Иудеи вместе с его сыновьями и старался примирить их, предлагая Ироду в качестве вознаграждения медные рудники Кипра, из которых правители почти не извлекали никаких выгод и которые ловкий Ирод мог бы снова эксплуатировать, удерживая в свою пользу половину доходов. Мудрая дипломатия Августа умела, таким образом, одновременно восстановить мир в семье Ирода и заключить выгодное дело для государства. Римский народ также получил пользу от этих раздоров:

Ирод передал Августу 300 талантов для раздачи во время праздников.

Хитрый иудейский царь пытался таким образом вперед приобрести снисходительность Рима к новым преступлениям, которые он мог бы совершить, и Рим, жадный до зрелищ и празднеств, принял это золото в качестве почетного дара![233]

Без сомнения, около этого времени в Рим пришло известие, что во всей Малой Азии землетрясение произвело ужасные опустошения, все население оказалось в страшной нищете и не знало, как заплатить подать того года. В Риме, который столько веков с неумолимой строгостью собирал подати, увидали совершенно новую вещь. Сенат и народ возмутились; было высказано мнение, что нужно прийти на помощь к несчастной провинции и не требовать подати по крайней мере в этот год. Но государственные финансы были в печальном положении: как отказаться от такой значительной суммы? Август, унаследовавший после Агриппы много денег, как всегда, взял на себя решение этого затруднения: он сам внес в казначейство из своей личной кассы ту сумму, которую Азия должна была уплатить в этот год.[234] Общество было удовлетворено, государственное казначейство не понесло никакого ущерба; один Август потерял при этом значительную сумму. Это поистине был единственный монарх, который был вынужден предоставлять из своих частных сумм средства для удовлетворения приступов филантропии капризного общества! Настоящая монархия поступает совершенно иначе: она без шума притесняет своих подданных с целью создать колоссальное состояние для' царствующей фамилии. Но в старой республике одновременно с довольством, пороками и образованностью распространялись гуманитарные доктрины; прошло то время, когда ббльшая часть общества жила прямо эксплуатацией провинций; все теперь хотели расточать восточным провинциям лесть, любезности и уступки, лишь бы Рим ничего от этого не терял. И Август, как всегда, должен был решить затруднение, взяв на себя потерю. Сенат решил вместе с тем, чтобы в качестве исключительной меры Август был назначен на два года правителем Азии вместо правителей, ежегодно избираемых по жребию. Он сам мог выбрать энергичного и способного человека в качестве своего заместителя.

Таким образом, Август был обременен делами: его внимание было поглощено германской войной, восстанием в Паннонии, положением религии в Риме, раздорами в семействе иудейского царя и землетрясением в Малой Азии. В добавление ко всему, возвратившись в Рим, он встретил там новые затруднения, одно из которых, по внешности незначительное, с трудом, однако, поддавалось решению. Его lex de maritandis ordinibus предписывал вдовам снова выходить замуж по истечении года. Юлия, родив после смерти Агриппы сына, которому дали имя Постум, должна была, в качестве дочери Августа, поспешить выказать повиновение закону. Если она, дочь Августа, нарушит закон, то какая другая матрона захочет повиноваться ему? Однако этот брак с политической точки зрения являлся очень трудным делом. Все знали, что молодая, красивая, обворожительная и умная двадцатисемилетняя женщина принадлежала к тому новому цвету νεώτεροι, который распустился на бесплодной почве пуританизма и традиционализма. Ее путешествие на Восток могло только укрепить ее естественные склонности. На Востоке ее встречали как царицу; она жила там в пышных дворцах, упивалась лестью, которую воскуряли ей азиатские жители, и видела в его самых знаменитых центрах ту элегантную, сладострастную, развращенную цивилизацию, которая для римлян была непреодолимым соблазном и смертельным ужасом. С другой стороны, она, вероятно, думала, и не без оснований, что она исполнила свою обязанность по отношению к республике, которой в двадцать семь лет она дала уже пятерых детей. Она хотела поэтому жить той более широкой, блестящей и веселой жизнью, к которой стремилась тогда молодежь; и это очень заботило Августа, ибо он не мог, особенно в этот момент, смотреть на поведение своей дочери как на частное семейное дело. Пуританская партия после его избрания в верховные понтифики ободрилась; снова начались протесты против возрастающей испорченности молодых людей; жаловались, что законы 18 г. не применялись с необходимой строгостью и что авторитета цензоров не существовало более; хотели, чтобы Августу снова, как в 18 г., была дана на пять лет та praefectura morum et legum, срок которой истек в 13 г., т. е. расширенные цензорские полномочия и возможность более сурового применения недостаточных или слишком слабых законов,[235] Август не хотел раздражать пуританскую партию и желал покровительствовать архаическим и консервативным тенденциям масс; но как мог выступить он борцом за традиции и свирепствовать против вельмож, предоставлявших полную свободу своим женам и детям, если в его собственном доме его дочь возмущалась против него и против его законов? Одно время он, по-видимому, думал выдать ее замуж за всадника, т. е. за лицо, чуждое политике,[236] может быть, по той причине, что с всадническими фамилиями можно было поступать более снисходительно в вопросах нравственности, чем с политической и военной аристократией, которая, издавая законы, должна была сама подавать пример их соблюдения.

Но ему скоро пришла на ум другая идея, идея роковая, которая должна была оказаться для него, для его фамилии и для республики источником бесчисленных несчастий, именно: он задумал выдать Юлию замуж за Тиберия. Если верить циркулировавшим в Риме слухам, то даже до смерти Агриппы Юлия имела ясно выраженную симпатию к сыну Ливии,[237] уже отличившемуся своими громкими военными подвигами и бывшему, кроме того, очень красивым молодым человеком. Август воображал, может быть, что Тиберию поэтому легче удастся обуздывать слишком пылкий темперамент своей красивой подруги и помочь отцу управлять семьей с римской строгостью. С другой стороны, Август, вероятно, уже в эту эпоху думал предоставить Тиберию место, занимавшееся в управлении Агриппой, и сделать его своим товарищем; поэтому ему могло казаться удобным дать ему место Агриппы и в своем семействе.

Этой зимой 12–11 г. Тиберий и Друз оба вернулись в Рим, чтобы получить от своего вождя инструкции на следующий год. Август поручил Друзу выполнить вторую половину[238] начертанного им плана, т. е. начать медленное, методическое наступление на Германию, поднимаясь с армией вверх по течению по правому берегу Липпе,[239] в то время как флот, оставленный на Эмсе, также поднимался вверх по реке. Обе армии, таким образом, должны были сблизиться и соединиться в верхней долине Липпе. На слиянии этой реки с рекой, известной древним историкам под названием Элисона, предполагалось построить большую крепость, которая затем была бы связана с Рейном большой военной дорогой и цепью фортов. Тиберию Август приказал возвратиться в Паннонию и предложил развестись с Агриппиной и жениться на Юлии. Это предложение не могло доставить ему удовольствия. Тиберий, непоколебимый поклонник традиций, только что возвратившийся из паннонского лагеря и из горячих схваток с мятежными варварами, не чувствовал никакого влечения к вернувшейся с Востока красавице, полной изящества, капризов и кокетства. В Юлии воплощалось более или менее сознательно все то, что Тиберий презирал в своей эпохе. Кроме того, он страстно любил свою жену, которая уже родила ему одного сына и ожидала другого.[240] Поэтому он сопротивлялся, и Август должен был настаивать и почти принуждать его.[241] Средств произвести на Тиберия очень сильное давление у него было в избытке: он мог легко разрушить карьеру Тиберия, отнять у него командование в паннонской войне и заставить вернуться в частную жизнь. Он, быть может, говорил ему также, что даже в браке римский патриций должен уметь принести в жертву общей пользе свое удовольствие. Тиберий любил свою жену, но у него было громадное честолюбие. Он знал, что Август, давая ему в жены Юлию, без сомнения, уже намечает его своим будущим товарищем в верховной магистратуре и преемником Агриппы. Отказываясь от Юлии, он должен был также отказаться и от этой величайшей почести, цели самого пылкого честолюбия. Против своего делания в начале 11 г.[242] он послал Агриппине разводное письмо. Август немедленно совершил тогда брак,[243] боясь, что он раскается, и весной Юлия отправилась со своим мужем в Паннонию. Прибыв в Аквилею,[244] Тиберий оставил там жену и продолжал свой путь в провинцию, в то время как Друз возвратился в Галлию.

Оставшийся в Риме Август был на пять лет избран praefectus momm et legum.[245] Партия традиционалистов и пуритан легко добилась утверждения этого закона комициями и сенатом: никто не оспаривал топил факта, что важнейшей задачей сената было очищение нравов; но многие голосовали за избрание этого великого цензора, в надежде, что его исправления не будут отличаться суровостью. Август действительно в угоду пуританской партии принял избрание его praefectus morum et legum, но в его намерения не входило быть слишком суровым по отношению к всевозрастающей нравственной распущенности.[246] Он поспешил даже уверить в этом νεώτεροι, внеся в lex de maritandis ordinibus смягчения, очень хорошо принятые. Он предложил закон, вновь разрешавший холостым мужчинам и незамужним женщинам посещение публичных зрелищ,[247] и воспользовался одним громким процессом о прелюбодеянии, чтобы публично выразить порицание чрезмерному рвению, вносимому обвинениями по поводу этого преступления. Обвиняемого защищали Меценат и другие знатные лица, но несмотря на это обвинитель сильно нападал и на него, и на его защитников. Внезапно на трибунале появился Август, сел рядом с претором и в силу своей трибунской власти запретил обвинителю оскорблять кого-либо из своих друзей.

Этот жестокий удар, нанесенный несчастному обвинителю и вместе с ним всем его товарищам, вызвал у публики такую радость, что устроили общественную подписку для сооружения статуй Августа.[248] Последний понимал, что все склонны к снисходительности и что невозможно было остановить новый поток потребностей, желаний и стремлений, и был бы доволен, если бы вместо общей реформы нравов, о которой мечтали старые консерваторы, он мог бы выполнить более скромную и чисто политическую реформу, реорганизацию сената.

Пятнадцать лет делались в Риме попытки восстановить великий сенат времен республики и окончились полной неудачей: в заседаниях участвовало все меньше и меньше народу, и наказывать, сенаторов за отсутствие становилось совершенно невозможным. Награды, наказания, приглашения и угрозы не могли более победить лень сенаторов, которая имела слишком глубокие источники. Если теперь в политике было более безопасности, чем никогда, то зато труднее стало приобретать деньги, и жизнь в Риме для сенаторов с каждым днем становилась дороже. Многие из них поэтому хотели жить в столице только часть года; подобно Лабеону, они предпочитали проводить большую часть месяцев в деревне, где расходы были меньше, где они сами смотрели за своими землями и были вдали от бесчисленных столичных обязанностей. С другой стороны, если в продолжение долгих лет, когда дела оставляли идти своим чередом в сенате, несмотря на увеличение империи, дел было немного, то, напротив, теперь, когда хотели разумно управлять Италией и провинциями, сенаторы были обязаны исполнять более многочисленные и более трудные должности. Большинство из них старалось сбросить с себя это бремя, и Август тщетно протестовал против этого: вся ответственность падала на него одного, и сенатская аристократия из эгоизма, страха, неспособности и вследствие многих экономических и социальных препятствий на одного его перелагала все свои обязанности. А опасное положение на Западе повсюду увеличивалось. В Паннонии спокойствие после возвращения Тиберия было восстановлено, но теперь была охвачена восстанием вся Далмация по той же причине, как раньше Паннония: она не хотела платить подати.[249] Сенат поспешил передать Далмацию Августу, и последний приказал Тиберию вести туда войска, усмирявшие в предшествующем году паннонское восстание.[250] В это же время произошли важные осложнения во Фракии, ще они уж давно подготавливались. Один жрец Диониса, собрав небольшой партизанский отряд, ходил по Фракии, проповедуя священную войну против Рима и восстание против национальной династии, бывшей другом и союзником империи. К нему отовсюду сбегались служившие в римской армии фракийцы и недовольная молодежь; они образовали вокруг этого жреца огромную толпу, которая своей численностью, своей силой и своим энтузиазмом увлекла к мятежу царскую армию, организованную по римскому образцу. Вся Фракия восстала; царь был вынужден бежать в Херсонес, в земли, собственником которых после Агриппы сделался Август. Отряды фракийцев вторглись в Македонию и угрожали вторжением в Малую Азию.[251] Так как одна армия была занята в Германии, а другая в Далмации, то опасность была велика; в этой области не было ни военной силы, ни генерала, на которого можно было бы положиться.

Август вынужден был прибегнуть к сирийским легионам и к еще aquanun молодому человеку, управлявшему тогда Памфилией, Луцию Корнелию Пизону, консулу 15 г. Он приказал ему отправиться в качестве легата во Фракию и усмирить мятеж с помощью сирийских легионов.[252] Пизон был одним из тех немногих молодых людей, чьи ум и доблесть были достойны имени, которое он носил. Его можно было в этом отношении поставить рядом с Друзом и Тиберием.[253] Потом Август попытался произвести некоторые реформы в сенате.

Так как, несмотря на все угрожавшие сенаторам штрафы, никогда не удавалось собирать на заседания более четырехсот сенаторов, то он предложил уменьшить их законное число.[254] С некоторого времени жаловались, что сенатские архивы содержатся небрежно, так что очень часто или совсем не находили подлинных сенатских постановлений или находили два экземпляра, отличные друг от друга. Трибуны или эдилы, которым были доверены эти документы, рассматривали надзор за ними как занятие, не достойное таких высоких должностей; заботу о них они предоставили сторожам, делавшим всевозможные ошибки. Поэтому надзор за архивами был поручен квесторам, более молодым и скромным магистратам, которые могли выполнять эту задачу с большим усердием.[255]

В качестве верховного понтифика Август позаботился также о том, чтобы сделать более простыми и удобными религиозные церемонии, предшествующие заседаниям сената, и позволил совершать жертвоприношение только вином и ладаном божеству, в храме которого собирался сенат.[256] Но это были совершенно недостаточные лекарства для такого старого и по-настоящему неизлечимого зла!

Умирая, Агриппа оставил Августу отряд в двести сорок рабов, которым был поручен надзор за водопроводами, а следовательно, и забота об этой общественной потребности. Уже обремененный массой забот, Август не хотел иметь еще и эту и приказал сенату создать новую должность, cura aquarum, которая должна была быть поручена сенаторам.[257] Но несмотря на всю энергию Августа огромная империя оставалась игрушкой разнообразных сил, которые сам Август только несовершенным образом мог обуздывать и руководить.

В то время как он работал в Риме над реформой сената, война в Германии уклонилась от выработанного им благоразумного плана. Когда Друз со своей армией вошел в Германию по долине Липпе, он нашел население очень взволнованным. Устрашенные появлением римских армий и угрожающими проектами Рима, многие народы заключили зимой оборонительный союз. Скоро, однако, начались раздоры, так что, вместо того чтобы заключить союз против завоевателя, германцы, как часто это с ними случалось, начали войну друг с другом. Сугамбры, которым принадлежал почин союза, напали на хаттов, живших на берегах Везера, и вся территория к югу от Липпе между Рейном и Везером была в волнении. Отважный полководец не мог вообразить лучшего случая, чтобы захватить германцев врасплох и одним маневром, вроде маневров Цезаря, покончить с ними вместо того, чтобы покорять их методически и постепенно, как хотел Август. Друз, в котором горела искра гения Цезаря, ловко выполнил первую часть плана Августа: он покорил узипетов и поднялся по долине Липпе для соединения с армией, которая, выдерживая только легкие стычки, поднималась по долине Эмса. Но после соединения армий Друз, вместо того чтобы начать постройку укрепленного лагеря, отступил от начертанного Августом плана и, как новый Цезарь, полагаясь на свое счастье, смелым маршем бросился в неведомое. Он поспешно собрал съестные припасы, взял с собой, вероятно, только лучшую часть своей армии, прошел через страну сугамбров, которая была пуста, и вторгся на территорию тенктеров, которые покорились, устрашенные этим непредвиденным нападением. Оттуда он быстро устремился на территорию хаттов, бросился на сражающихся, разъединил их, разбил и принудил и тех и других признать господство римлян. Потом он быстро пошел вперед к Везеру. К чему желать повиноваться только благоразумию и терять много лет, когда смелый удар может привести в несколько месяцев к точно такому же результату? И впечатление, произведенное этим громовым наступлением, было таково, что если бы недостаток съестных припасов не принудил Друза повернуть назад к Рейну, то он совершил бы через всю Германию поход, подобный походу Цезаря в Бельгии. Он воспользовался бы оцепенением, которым была поражена вся Германия, чтобы переправиться через Везер и пройти до Эльбы, повсюду покоряя варваров. Но припасы подходили к концу, страна не могла кормить завоевателя; Друз должен был удовольствоваться достигнутыми результатами и приготовиться вернуться в долину Липпе.[258]

Около этого же времени Пизон вступил со своей армией во Фракию и напал на мятежников, но вначале не имел успеха.[259] Тиберий, напротив, был более счастлив в Далмации, однако, пока он вел эту кампанию, паннонцы вновь восстали.[260] Положение дел летом 11 г. было весьма критическим, и только случай спас осенью Рим от решительной неудачи. Тревожимый во время отступления теми народами, которых он победил, Друз попал в засаду, аналогичную той, которую нервии устроили Цезарю, и дорого заплатил бы за свое желание подражать ему. Он только чудом спасся со своей армией от полного уничтожения, последствия которого были бы ужасны. Ему удалось вернуться на берега Липпе, где в местности, по поводу которой историки несогласны между собой, он предпринял выполнение осторожного плана, начертанного Августом.[261] Он приказал построить castellum, которому должно было дать имя Ализона, и вернулся в Галлию, решив основать другой castellum на Рейне, «в области хаттов», говорит наш античный историк; вероятно, это тот castellum, который позднее сделался городом Кобленцем. Наконец, отдав все эти распоряжения, он вернулся в Рим.

Солдаты провозгласили его императором, но, верный древнему обычаю, Август не захотел признать этот титул, потому что Друз был легатом. Сенат даровал ему триумф, право въехать в Рим на коне и проконсульскую власть, хотя он был всего только претором.

В Риме Друз произнес надгробную речь в честь Октавии, которая в одно и то же время была сестрой Августа, вдовой Антония, матерью Марцелла и его женой.[262] Со сцены сошла благородная личность: Италия видела ее то веселой, то печальной, но всегда сохраняющей свое достоинство посреди революционных бурь. После смерти Марцелла она удалилась в уединение. И на этот раз Август воспротивился, когда народ и сенат хотели оказать усопшей слишком большие почести.[263] Тиберий, со своей стороны, вернулся, по-видимому, в начале зимы в Аквилею к беременной Юлии.[264] Он старался согласно жить с новой женой, данной ему Августом, но не мог забыть кроткую Агриппину, которая перешла в другой дом, и его сердце сжималось при мысли о ней, оставшейся в Риме, куда он не хотел более возвращаться из боязни опять увидеть ее и почувствовать страдание.[265] Этот молчаливый, всегда замкнутый в себе гордец был страстным человеком. В начале 10 г., консулом в который был поэт Юлий Антоний, сын Фульвии и Антония, Тиберий покинул Аквилею, чтобы ехать навстречу Августу, который был вынужден еще раз оставить одновременно Рим, реформы и внутреннее управление и отправиться в Галлию, где положение было очень серьезным. Но едва Тиберий встретился с Августом, как из Иллирии пришли дурные известия.

Даки перешли по льду Дунай и вторглись в Паннонию, а далматы снова восстали. Август тотчас же послал Тиберия в Паннонию снова начать его трудную кампанию,[266] в то время как Пизон медленно и упорно продолжал покорение Фракии, завоевывая, так сказать, каждый шаг.[267] В Германии в 10 г. было, напротив, затишье. Деятельно работали над постройкой крепостей в Ализоне и Кобленце,[268] но, как кажется, не было настоящих битв.[269] Эта приостановка военных действий была, быть может, обязана благоразумию Августа, который, упорствуя в своем намерении медленного завоевания Германии столько же путем сооружения крепостей, сколько и оружием, хотел добиться результатов предыдущей кампании. Смелый поход Друза произвел очень глубокое впечатление на германцев; некоторые из них были так напуганы, что решили принести свою территорию в жертву римскому нашествию и искать других местопребываний. В том числе были, кажется, маркоманы, которые, без сомнения, в эту эпоху начали под предводительством долго жившего в Риме знатного Маробода переселяться в земли, позднее названные Богемией. Маробод, друг Августа, сознававший римское могущество, не хотел, чтобы его народ пришел в столкновение с римлянами; он предпочитал вывести его на новые земли, где надеялся быть в силах основать более прочное правительство, организовать армию по римскому образцу и дать германским варварам оружие греко-латинской цивилизации. Новый Цезарь не преминул бы воспользоваться этим кратковременным страхом и энергично повел бы наступление, начатое в прошлом году Друзом. Но Август не был воином: это был ученый, администратор, организатор, жрец. И в течение всей войны, начиная с этого года, мы видим как перемежаются две стратегии: стратегия смелости и стратегия терпения.

1 августа этого года вожди шестидесяти галльских племен, собравшись в Лионе, освятили при слиянии Роны и Соны алтарь в честь Рима и Августа. Эдуй Гай Юлий Веркундар Дубий был избран жрецом.[270] Это достопамятная дата в истории Европы. Галлия первая из европейских провинций и с большим энтузиазмом, чем Греция и другие восточные нации, усвоила тот культ живых государей, который родился в Египте и который Малая Азия перенесла на Августа и Рим. Сама Галлия, несмотря на свою близость к Италии и на то, что за несколько десятков лет до того времени еще имела республиканские учреждения и выборных вождей, не могла понять ту гениальную организацию верховной власти в республике, благодаря которой Рим положил конец гражданским войнам. Странную власть Августа она понимала только при посредстве восточных идей и видела в нем азиатского монарха, олицетворявшего государство.

Она утратила, таким образом, свои кельтские традиции и быстро скользила под уклон, который вел ее в политике не к латинским, а к восточным идеям. Она готова была служить и почитать Августа так, как египтяне и азиаты служили и почитали некогда фараонов и атталидов. В Галлии, как и на Востоке, Август сделался богом и монархом. 1 августа 10 г. до Р. X. в Лионе положили первый камень здания европейской монархии, почти нетронутого до настоящего дня.

В этот самый день Антония родила в Лионе сына, которому суждено было стать императором Клавдием.[271] Это был третий сын молодого генерала. Завоеватель Германии также был в согласии с предписаниями legis de maritandis ordinibus.

Новая реформа сената. — Consilium principis и его возникновение. — Борьба двух поколений. — Развлечения в Риме. — Скандалы и процессы. — Август и скандальные процессы. — Бездетные браки во всадническом сословии. — План новой реформы законов о браке. — Смерть и погребение Друза. — Тиберий и новое поколение. — Воспитание Гая и Луция Цезарей. — Сыновья Фраата в Риме. — Новое окончание срока принципата Августа. — Трудность заместить Августа. — Окончательное покорение Германии. — Раздор между Юлией и Тиберием. — Административная реорганизация Рима. — Римские vici и их magistri. — Гай Цезарь consul designatus в четырнадцать лет. — Тиберий просит отпуска на Родос.

На 9 г. Рим избрал консулом Друза, любимца богов, со времени своих подвигов в Германии пользовавшегося не только народными симпатиями, но и всеобщим обожанием. В конце года Август, Тиберий и Друз вернулись в Рим, где были приняты празднествами и почестями.[272] Но раньше чем год окончился, Друз уже снова уехал в Германию, оставляя своего товарища одного вступить 1 января в должность.[273] Эту поспешность можно объяснить двумя способами. Друз, может быть, убедил, наконец, Августа, что настало время нанести решительный удар германским варварам; а может быть, в Риме было получено известие, что херуски и свевы соединились с сугамбрами и готовились вторгнуться в Галлию, уже заранее деля добычу: херуски должны были получить лошадей, свевы — золото и серебро, а сугамбры — рабов.[274] Как бы то ни было, посвятив в области лингонов новый храм Аполлону,[275] Друз с могущественной армией прошел в 9 г. через Германию и, сражаясь, дошел сперва до Везера, а затем до Эльбы. На этот раз он окончательно усвоил себе стратегию Цезаря. К несчастью, мы не знаем, с какими силами, какими средствами, по каким дорогам и посреди каких затруднений выполнил он свой план: мы знаем только, что этот план занимал его все лето и что, достигнув Эльбы, он готовился вернуться обратно к августу месяцу.[276] В то время как Друз сражался в Германии, Август в первой половине 9 г. произвел новую реформу сената. Это была уже четвертая или пятая в продолжении восемнадцати лет! Но употреблявшиеся до сих пор средства нс достигли никакою результата. Несмотря на уменьшение числа сенаторов не могли добиться требуемою законом кворума, и скандал был в полном разгаре. Все требовали окончательной реформы, применения радикальных средств, которые произвели бы. наконец, свое действие. Отказавшись от слишком героическою проекта совершенно уничтожит», сенаторскую лень, Август решился вступить с ней в компромисс, чтобы создать уже не тот монументальный сенат, на который он надеялся, по хотя бы его подобие, чтобы, не проявляя особей энергии, ои не находился бы, по крайней мерс, в позорном оцепенении.[277] Он предложил сенату новый, менее строгий указ, чем прежний, но который должен был быть соблюдаем с большей строгостью, прося сенаторов хорошенько изучить его, прежде чем одобрить. Обязательные заседания были назначены дважды в месяц — в календы и иды, т. е. в начале и середине каждого месяца; в промежутки сенаторы были свободны.[278] Все другие публичные функции приостанавливались в эти дни,[279] а для сентября и октября, т. е. во время сборов винограда, вводились еще большие облегчения: только часть сенаторов, избранных по жребию, должна была принимать участие в заседаниях.[280] Одновременно с предоставлением эти облегчений указ увеличивал штрафы на сенаторов за неуважительные причины отсутствий, и было решено, что, если отсутствующих будет слишком много, штрафу должна подвергнуться пятая часть сенаторов, назначенных по жребию[281] Прежний указ был изменен по отношению к кворуму, устанавливая для законности сенатских постановлений число голосов, различных, смотря по важности дел, которые были, таким образом, классифицированы по различным категориям.[282]

Наконец — и это была наибольшая новость, введенная в государстве этой реформой. — установили род маленького сената в большом, решили, что каждые шесть месяцев должно избирать по жребию совет из пятнадцати сенаторов, которые весь семестр оставались бы в Риме в распоряжении Августа и с которыми он мог бы решать все неотложные дела, которые сенат ратифицировал затем в пленарных заседаниях в ближайшие иды или календы.[283] Обязанности, связанные с сенаторским достоинством, были, таким образом, сделаны менее тяжелыми, ибо они распределялись между всеми сенаторами; а при Августе в отсутствие целого сената всегда состоял consilium, олицетворявший собой этот небрежный и апатичный сенат, занятый жатвой, сбором винограда или удовольствиями.

Поэтому Гораций в эту эпоху с полным основанием хвалил выдающуюся энергию принцепса, который почти ни в ком не встречал поддержки:

Занятия и обязанности Августа увеличивались с каждым днем. В Германии и в иллирийских провинциях продолжались войны; внутри страны остатки пуританского духа в старом поколении с каждым днем все более и более возмущались против нового поколения и испорченности нравов; приходили известия о новых ожесточенных конфликтах. Никто не мог более сомневаться, что поколение, выросшее после гражданских войн, готовилось, наконец, возмутиться против данного ему сурового воспитания и уничтожить вокруг себя все то, что предшествующее поколение старалось восстановить. Насколько это новое поколение было скептично, эгоистично и склонно к удовольствиям, можно было видеть в Риме, где Овидий являлся руководителем знатной молодежи;[285] где, несмотря на старания Августа, Тиберия и Ливии, Юлия подавала пример непозволительной роскоши в том самом семействе, которое должно бы подавать всем другим пример строгого соблюдения законов против роскоши, изданных в 18 г.;[286] где народ ежеминутно с настойчивостью и дерзостью требовал у знати, у республики, у Августа хлеба, вина, зрелищ и денег;[287] где классы, полы и возрасты смешивались во всех театрах в шумную, грубую и беспорядочную толпу, теряя понемногу свое достоинство, свою стыдливость или свою невинность. В театрах Рим, по-видимому, с особенным удовольствием выставлял напоказ свою нравственную распущенность.

Попытки, сделанные с целью создать национальный, серьезный художественный театр в подражание великим классическим образцам, потерпели неудачу; сами высшие классы предпочитали мелодраматические пьесы изящным литературным произведениям, полным философского духа или воодушевления.[288] Тем в большей мере это было свойственно той plebecula, которая не получила никакого литературного образования. В трагических или комических театрах зритель мог подумать, что слышит шум лесов на горе Гаргане или прибой Тирренского моря;[289] таково было молчание и уважение, с которым публика слушала изысканные творения наиболее выдающихся поэтов! Наиболее отделанные стихи, наиболее патетические пассажи, наиболее глубокие и нравственные идеи — все это тонуло в гвалте, подобно листьям, оторванным бурей. Всякому шедевру древнего или современного театра предпочитали хорошую кулачную драку, большие бега колесниц, охоту на диких зверей, хорошую резню гладиаторов.[290] К последним зрелищам всех влекло с безумной страстью: сенаторов и плебеев, мужчин и женщин, старых и молодых, включая и самого Августа; матроны сбегались посмотреть на обнаженных атлетов; молодые люди — чтобы видеть, как режут диких зверей; а на гладиаторских играх мужчины и женщины смешивались на одних и тех же скамьях в одинаковом припадке жестокости и сладострастия.[291] Все классы испытывали теперь такое удовольствие при виде крови, что Август вынужден был запретить гладиаторские бои со смертельным исходом,[292] иначе публика требовала бы резни каждый спектакль. Безопасная жестокость, наиболее ужасная и постыдная из всех человеческих страстей, была наслаждением, которым господствовавшая над миром олигархия упивалась с величайшей радостью!

Посреди подобных развлечений нравственность, естественно, приходила в упадок; великие социальные законы 18 г. сделались бессильными; порок снова поднял голову и осмелился нарушать их; власть не пыталась более принудить к их строгому соблюдению, и это было живой причиной гнева и печали всех поклонников доброго старого времени, всех защитников традиций, всех истинно честных людей и тех, кто казался таковым, не имея средств, необходимых, чтобы делать зло. Все они, придя в отчаяние уничтожить другим путем безграничную распущенность, поощряли исчадия профессиональных обвинителей во главе с Кассием Севером. Порядочные люди презирали этих профессиональных клеветников, которые чудовищными преувеличениями раздували все крупные и мелкие скандалы и возбуждали в толпе самые низкие страсти, поощряя ее оплевывать в судах лиц высших классов и делая суды как бы добавлением к амфитеатру. Там жертвами были гладиаторы, а здесь выдающиеся мужчины и женщины. И, однако, вместе с людьми завистливыми и трусливыми даже порядочные люди вынуждены были терпеть эти обвинения. Если не было более цензоров, если Август так мягко пользовался правами, которые предоставляла ему praefectura morum et legum, то какое было другое средство бороться против дурных стремлений новых поколений?[293] Подонки столицы были теперь стражами нравственности. Доходили до того, что жаловались на закон, запрещавший подвергать пытке рабов с целью вырвать у них свидетельства против их господ, утверждая, что слишком часто такое запрещение обеспечивает безнаказанность богатым. Чьих свидетельств, действительно, могло потребовать правосудие по поводу совершенных в семье преступлений, если рабы были устранены от показаний?[294] Особенно в процессах о прелюбодеянии показание рабов могло очень часто быть решительным. Но были и люди, находившие позором, что бесчестные клеветники узурпируют почти священные функции цензоров, и понимавшие всю опасность безумного желания доказать во что бы то ни стало все обвинения, хотя бы при помощи вымышленных доказательств или свидетельств рабов.[295] Так, проводившиеся процессы кончались надолго затаенной злобой, что всегда бывает, когда беззаботность общества предоставляет заботу о нравственной чистоте профессиональным шпионам и доносчикам; в этих процессах действительно теряли чувство справедливости и, чтобы следить за их перипетиями, пренебрегали серьезными делами. Даже в тот момент, когда Друз вел борьбу в Германии, Рим все свое внимание обращал на громкий процесс об отравлении, начатый против лица, принадлежавшего к высшей знати и связанного с Августом узами дружбы; это был Гай Ноний Аспрент. Обвинителем выступал Кассий Север.[296] Мы не знаем, в каком преступлении был действительно виновен Ноний; Север обвинял его в том, что он приготовил ужасный напиток, при помощи которого отравил сто тридцать лиц![297] Устрашенные обвинителем более, чем самим обвинением, испуганные глупым общественным легковерием и слепым ожесточением низших классов против богатых обвиняемых, Ноний и его фамилия обратились к самому Августу и просили его взять на себя защиту обвиняемого. Но благоразумный Август предпочитал предоставлять некоторую свободу этим подлым профессиональным обвинителям; он не хотел отнять у низших невежественных классов платоническое удовольствие поругания время от времени того или другого богача перед судом. Поэтому он колебался, старался уклониться от просьбы и, наконец, чтобы выйти из затруднительного положения, решил предложить сенату вопрос: может ли он выступить в защиту Нония? Он объявил, что не может один разрешить этот вопрос, потому что если он примет на себя защиту Нония, то боится, что это будет выглядеть так, будто он ставит свой авторитет и свое влияние на службу обвиняемого, который может быть и виновным; с другой стороны, если он откажется, то не будет ли это значить, что он как бы обвиняет человека, который может быть невиновен?[298] Сенат единогласно уполномочил его взять на себя эту защиту. Но Август не удовольствовался еще решением сената; в день процесса он занял место между защитниками, но только присутствовал, не произнеся ни слова, и невозмутимо слушал без всякого протеста очень сильную речь, произнесенную против Нония Кассием Севером.1 2 Ноний был оправдан; но Август не замедлил утешить Кассия Севера в его неудаче и, в свою очередь, спас его от направленного против него обвинения. При этом он утверждал, что современная испорченность делала необходимым существование таких обвинений и таких обвинителей.3 Возникает, правда, вопрос, чему служит и какова цена власти, когда все видят, что сын Цезаря, президент сената и республики, первый гражданин империи, верховный понтифик, вынужден оказывать такое внимание и любезность по отношению к бездельникам, подобным Кассию Северу.

Несмотря, однако, на процессы и скандалы испорченность повсюду распространялась. Овидий, написав несколько вымышленных писем любовников, известных в истории и легенде, осмелился составить на глазах у lex Iulia настоящее «руководство к совершенному прелюбодеянию» — свою Ars amatoria. Но открытое неповиновение и явное возмущение против великих социальных законов 18 г. не так опасно компрометировали дело Августа и консервативную реставрацию, как некоторые формы лицемерного и ненаказуемого неповиновения, которые оскорбляли дух законов, скрываясь под точным соблюдением его буквы.

Lex de maritandis ordinibus, наказывая безбрачие, принуждал большинство римских граждан к браку; но никто не предвидел, что гражданский эгоизм высших классов найдет средство презирать закон в самом браке, отказываясь иметь детей. Особенно во всадническом сословии, т. е., мы сказали бы теперь, в зажиточной буржуазии, бездетные семьи становились все многочисленнее. Жизнь делалась более утонченной; хотели пользоваться всеми удовольствиями, доступ к которым египетская цивилизация открыла всем классам; эгоизм особенно возрастал в тех семьях, которые были зажиточны, но не владели очень крупными состояниями и не могли бы жить с комфортом при увеличении членов семьи. Несмотря на возрастающее благосостояние в Риме было долгов больше, чем должно было быть в хорошо управляемом государстве.[299] Поэтому масса людей была вынуждена или принести в жертву своим детям наслаждения, соблазн которых повсюду теперь был так силен, или, напротив, им приходилось жертвовать своими детьми в угоду удовольствиям, убивая в зачатке потомство, которое должно было бы продолжать их во времени, и покорно погибая навсегда в конце своего существования для того, чтобы свободнее наслаждаться кратким мгновением жизни. И всего чаще избирали второе решение. Всадническое сословие быстро уменьшалось, и те, кто заботился об общественном благе по мере увеличения зла, все более сожалели, что закон о браке не привел к лучшим результатам.[300] Целью его, действительно, было не принуждать мужчин и женщин жить под одной кровлей и разделять одну и ту же постель, а давать республике людей. Если бы угасло всадническое сословие, то усохли бы самые корни аристократической конституции, ибо сенаторское сословие пополнялось из всадников. Необходимость в многочисленном всадническом сословии по мере роста империи и уменьшения сенаторской знати даже возрастала, так как во всадническом сословии можно было иметь более обширный выбор гражданских магистратов и офицеров для легионов. По-видимому, уже в эпоху Августа все кавалерийские части, набираемые между варварскими подданными, были под началом членов всаднического сословия.[301] Правителей Египта и Норика и значительное число прокураторов, которые должны были наблюдать за сбором податей в его провинциях, Август выбирал также из всадников. Всадническое сословие делалось, так сказать, второй, резервной, знатью, которая могла бы поддержать аристократическую конституцию, если бы первая знать слишком ослабла. Когда сенаторское сословие с каждым днем теряло свою энергию, все возлагали свои надежды на всадническое сословие, менее пресыщенное почестями и богатствами, чем первое, и чье гражданское рвение могло быть возбуждено честолюбивым стремлением достигнуть высшего положения и увеличить свое богатство государственной службой. Если же всадническое сословие, в свою очередь, угаснет в добровольном бесплодии, что сделается с государством? Где найти вождей для легионов и для корпусов вспомогательных войск? Поэтому проникновение гражданского эгоизма из маленькой сенаторской олигархии в низшие и более широкие слои общества было очень важным вопросом.

Многие поэтому начали говорить, что нужно реформировать lex de maritandis ordinibus так, чтобы он карал не только безбрачие, но и добровольное бесплодие браков. Но зло не было еще достаточно тяжелым для того, чтобы явилось желание немедленно действовать. Довольствовались наблюдением его, обвинением друг друга и предложением проектов. Август тем временем отправился летом в долину По, быть может, для свидания со своими двумя легатами, сражавшимися в Паннонии и в Германии, и прибыл в Тицин (совр. Павия). Здесь в августе он получил ужасное известие: 13-го числа Друз, находившийся со своей армией в месте, которое историки тщетно искали много столетий, упал с лошади и сломал себе ногу.

Не будучи более в состоянии командовать армией и не смея доверить ее посреди вражеской территории никому из своих офицеров, Друз остановился, построил лагерь и послал вестника просить у Августа прислать ему другого генерала, который мог бы отвести обратно легионы, если его выздоровление затянется.[302] К счастью, незадолго до получения этого дурного известия в Тицин прибыл Тиберий, покинув Паннонию, в этот год более спокойную, чем обыкновенно.

Без эскорта, с одним проводником, не останавливаясь ни ночью, ни днем, Тиберий перешел через Альпы и без остановок проехал около 200 миль.[303] Он прибыл вовремя только для того, чтобы последний раз обнять своего брата. В тридцать лет, на вершине счастья и славы, молодой любимец богов умирал, без сомнения, от своей раны;[304] он не подозревал всей непрочности дела, за которое умирал, и не видел в своей агонии тучи скорби и позора, которая скоро должна была омрачить гордую судьбу его фамилии. Смерть Друза для всей Италии была национальным трауром; его потерю оплакивали даже в самых отдаленных деревушках. Не будучи в состоянии бороться против судьбы, потрясенная нация хотела по крайней мере выразить свою скорбь в бесконечной процессии, сопровождавшей останки Друза от его смертного ложа в Германии до погребального костра в Риме. Гроб до зимних лагерей несли на своих плечах центурионы и военные трибуны; потом от зимних лагерей его несли декурионы и знатные люди колоний и муниципий, явившиеся для исполнения этой благочестивой обязанности.[305] Тиберий все время шел впереди пешком в знак траура.[306] Небольшой отряд со своим священным и печальным грузом перешел таким образом через Альпы, спустился в долину По, встретил в Павии опечаленных родственников и вместе с ними зимой отправился по дороге в Рим, приветствуемый по пути жителями, отовсюду собиравшимися, чтобы сказать последнее прости смертным останкам молодого человека, и депутациями городов, являвшихся выразить свое соболезнование Августу и Ливии.[307] Похороны в Риме были совершены с грандиозной торжественностью в присутствии всего сената, всего всаднического сословия и бесчисленного числа граждан.[308] Тело было выставлено на форуме между статуями Клавдиев и Ливиев; там Тиберий произнес надгробную речь, и всадники отнесли потом тело на Марсово поле, где был зажжен погребальный костер, скромный и печальный, совершенно отличный от погребального костра Цезаря.[309] Август, в свою очередь, произнес похвальную речь в честь умершего во Фламиниевом цирке; он советовал молодым людям следовать примеру Друза; в взволнованных словах он высказал надежду, что два усыновленных им сына Агриппы будут подобны Друзу, и просил у богов, чтобы они позволили ему умереть, подобно Друзу, охраняя республику.[310] Сенат постановил, чтобы усопшему были возданы многочисленные почести и чтобы ему дали титул Germanicus, который должен был оставаться наследственным в его фамилии. Ливии сенат предоставил все привилегии, на которые имели право матери троих детей, хотя у нее их было только двое.[311]

Так умер и был погребен Друз. Август оплакивал его дольше и более горько, чем Италия, и не только вследствие отеческого чувства. Со смертью Друза он терял то орудие, которое нелегко можно было заменить. Прогрессирующее падение сената делало то, что Август все более и более был вынужден прибегать к помощи своих близких родственников и интимных друзей, особенно в делах внешней политики, требовавшей известной преемственности еще в большей мере, чем требовала ее внутренняя политика. В прекрасные времена аристократии сенат со своим единством, твердостью, своей монументальной прочностью и своим престижем, даже довольно часто совершая ошибки, мог с успехом вести преемственно внешнюю политику. Он имел удачу во всех своих предприятиях, несмотря на ежегодную смену проконсулов и пропреторов, бывших исполнителями его дипломатических и военных планов, хотя наряду с выдающимися людьми он пользовался людьми средних способностей или даже ничтожными. Как только появлялась тогда необходимость быстро исполнить трудное дело, в собрании всегда находилось несколько сенаторов, хорошо знавших его, которые могли быстро припомнить прецеденты, внимательно изучить ход событий, объяснить дело своим товарищам, заставить их выбрать подходящий план действий и выполнить его с достаточной энергией. Теперь сенат, напротив, был поражен неизлечимою апатией, не мог даже собраться в достаточном числе и доверил Августу всю внешнюю политику, не чувствуя более ни желания, ни силы руководить ею. Август поэтому опять находился почти один на один с темным будущим; ему одному приходилось разгадывать его ужасные загадки и вносить во внешнюю политику ту непрерывность, которая является ее душой. Слабый и бессильный несмотря на весь свой авторитет, он один должен был принимать на себя вместо сената все неудачи и опасаться быть увлеченным катастрофой. Этот человек не мог поэтому ежегодно менять людей, служивших его орудиями, и употреблять их, как способных, так и неспособных; он был вынужден искать лиц с возвышенным умом и крепкой волей, желать, чтобы путем долгой практики они сделались способными вести самые трудные дела внешней политики и разделять ответственность, слишком тяжелую для него одного. Но найти таких сотрудников для европейских провинций, а особенно для Германии, было очень трудно. Пребывание в этих холодных, варварских и нецивилизованных странах было менее приятно, чем пребывание на Востоке в богатых странах со старинной цивилизацией. Уже задача Цезаря в Галлии быта гораздо труднее и тяжелее задачи Лукулла и Помпея на Востоке, а теперь германская, паннонская и иллирийская политика, которой развитие Галлии придавало такое значение, требовала от римской аристократии гораздо большего самопожертвования, чем его нужно было для восточной политики. Но гражданское самопожертвование было добродетелью, которой всего более недоставало новому поколению. Трудно было найти молодых людей, желавших провести долгие годы вдали от Рима, чтобы постоянно заниматься сражениями или переговорами с неприятелем и заботливо извещать Августа о ходе событий. Август имел счастье встретить двух из них, Тиберия и Друза, в своей семье, и вот завистливая судьба похищает у него Друза. Теперь во всей германской, галльской, иллирийской и паннонской политике он мог рассчитывать только на Тиберия. Но если Тиберий как опытный генерал стоял наравне с Друзом, то он был гораздо менее приятен и популярен, чем его брат. Это было новое затруднение, которое приходилось учитывать при столь запутанном положении. Теперь, когда Рим предпринимал завоевание Германии, нужно было, чтобы глава республики, бывший и главою армии, был опытным военным, хорошо осведомленным о положении дел в Германии. После смерти Друза Тиберий становился поэтому не только главным сотрудником Августа, но первым лицом в империи после принцепса и его вероятным преемником.

К несчастью, хотя Тиберий был великим генералом, он не имел тех качеств, которые сделали его брата столь популярным; он имел много врагов и не жил более в согласии с Юлией. В то время как его сверстники, молодые аристократы, изнеживались в Риме в роскоши, в праздности, в чтении очаровательных и развращающих сочинений Овидия, Тиберий закалялся, делался все более и более римлянином, действительно возвращался к древним идеям и древним нравам среди лагерной жизни и битв на берегу океана варварства, в течение стольких лет бушевавшего у его ног на плохо защищенных границах обширной империи. В то время как его сверстники легкомысленно пировали в Риме на празднике мира, он видел, что на границах растет германская, паннонская и фракийская опасность, которая может прорваться за Альпы, если Рим не будет способен противопоставить ей могущественную армию. Поэтому увеличение военных сил империи казалось ему самой настоятельной необходимостью; но где можно было подготовить офицеров и генералов для армий? Можно ли было подготовить их в школах греческих риторов и философов, посреди жрецов Изиды, в лавках египетских торговцев или среди сирийских куртизанок? Единственной военной школой в Риме была древняя аристократическая фамилия с ее прежней строгостью нравов и приверженностью к традициям. Традиционализм и милитаризм были тогда одно и то же. Тиберий, горячий милитарист, естественно, должен был быть строгим римлянином в своих идеях, манерах и чувствах, особенно среди поколения, где эллинистические нравы делали такие быстрые успехи. Хотя он очень хорошо знал греческий язык, однако, говоря в сенате, он старался никогда не употреблять тех греческих выражений, которые образованные люди так часто примешивали тогда в латинскую речь, если вели разговор о серьезном предмете.[312] Он не хотел лечиться у ученых врачей, которые все приезжали с Востока, а предпочитал прибегать к старым рецептам, хранившимся в римских фамилиях.[313] Хотя закон, утвержденный в 27 г. до Р. X., разрешал проконсулам и пропреторам платить жалованье своим офицерам и хотя уже давно было необходимым поощрять деньгами гражданское усердие сенаторов и всадников, Тиберий отвергал это нововведение, шедшее против одного из основных принципов аристократического общества;[314] он, согласно древнему обычаю, давал им только провиант, но никогда не давал денег.[315] Подобно Катону Цензору, Тиберий порицал также возраставшую роскошь знати, содействовавшую развращенности, порокам и изнеженности и вывозившую в Индию и Китай в обмен на шелк и драгоценные камни драгоценные металлы, которые ему казалось более благоразумным употребить на увеличение армии и достижение безопасности границ.[316] Он не хотел также чрезмерного увеличения общественных расходов и слишком частых денежных раздач, которых народ требовал со все возрастающей дерзостью.[317] В то время как Август управлял финансами с известной снисходительностью, он хотел бы вернуться к суровому управлению древней аристократии; особенно он порицал беззаботность, с которой позволяли частным лицам расхищать имущества республики.[318] Наконец, он не только требовал строгого применения социальных законов 18 г., но был сторонником реформы закона de maritandis ordinibus, которая наказывала бы бесплодные браки и принудила бы всадников иметь детей.[319] Но эти идеи столь строгого традиционализма, этот властный дух, даже эта жестокость, делавшие из него несравненного генерала, вовсе не нравились в Риме. Народ желал только денежных раздач, праздников, щедрости, удовольствий и наслаждения во всем: в политике, в администрации и в частной жизни; он совершенно не любил этого Клавдия, бережливого администратора, который был еще экономнее в государственной казне, чем в своих личных средствах. Новое поколение, которое требовало снисходительного применения или совершенной отмены социальных законов 18 г., не доверяло этому молодому человеку, который, напротив, требовал их сурового применения. Все эксплуатировавшие государственные земли или рудники боялись этого аристократа старого образца, ставившего государственные интересы выше их выгод.

Многих, наконец, оскорбляла его молчаливая сдержанность и сухость его манер. В Риме спрашивали себя: не думает ли этот Клавдий, что живет во время второй пунической войны, когда аристократы могли таким образом обходиться со своими подчиненными? Потребовалось даже вмешательство Августа, извинявшегося, так сказать, за своего пасынка, уверявшего сенат и народ, что его слишком грубые манеры были результатом недостатков темперамента, а не дурного сердца.[320] Во всяком случае, этот страстный, но сдержанный и молчаливый характер страдал при воспоминании об Агриппине, сделавшейся женой Азиния Галла; он страдал так сильно, что Август вынужден был принять меры против встреч прежних супругов, ибо эти встречи слишком волновали хладнокровного генерала.[321] Юлия, со своей стороны, отдалялась от мужа, который, несмотря на делаемые им усилия жить с ней с согласии, замыкался от нее в воспоминания и сожаления о другой женщине. Рождение ребенка, по-видимому, сблизило обоих супругов, но ребенок скоро умер, и перемирие между двумя столь несходными характерами было сейчас же разрушено.[322] В то время как Тиберий был убежденным сторонником старых идей и старых римских нравов, Юлия все более и более склонялась к роскоши, светской жизни и новым обычаям.

Август назначил Тиберия своим легатом на место Друза, поручив ему завершить покорение Германии. Но он слишком хорошо понимал необходимость подготовить себе новых сотрудников, чтобы не быть принужденным рассчитывать только на одного Тиберия; с этой целью, начиная с настоящего момента, он удвоил заботы о воспитании Гая и Луция Цезарей, усыновленных им детей Агриппы и Юлии.

До сих пор он сам учил их читать и писать и, чтобы избежать всяких дурных влияний, держал их, насколько мог, при себе, увозя их с собой в свои путешествия, когда он покидал Рим.[323] Когда же наступило для них время посещать школу, он позаботился выбрать им хорошего учителя, Веррия Флакка. Этот выбор был многозначителен. В школах, как повсюду, шла борьба между старым и новым направлениями, и в то время как некоторые наиболее смелые учителя, как Квинт Цецилий Епирот, читали в своих школах произведения современных и даже живых авторов, например Вергилия и Горация,[324] другие, напротив, старались внушить молодым людям уважение к старине путем чтения древних поэтов.

Наиболее знаменитым среди учителей, поклонников традиций, был Веррий Флакк, прославившийся не только в качестве профессора, но и в качестве ученого и археолога. Он работал тогда над внесением в календарь дат гражданских праздников, религиозных торжеств и замечательных событий и собирал материалы для обширного латинского словаря, который должен был содержать помимо древних полузабытых или уже мертвых слов также вымирающие традиции и интересные воспоминания.[325] Август выбрал Веррия Флакка, конечно, по причине консервативного характера его преподавания. Он хотел, чтобы его приемные сыновья, посещая его школу, выработали в себе древнюю душу, и, чтобы побудить учителя не щадить усилий, назначил ему 100 000 сестерциев ежегодного вознаграждения.[326]

Так, путем строго консервативного воспитания, Август предполагал подготовить по крайней мере двух политических деятелей из своей семьи, если другие знатные фамилии пренебрегали своими обязанностями по отношению к государству. Однако Гаю было только двенадцать, а Луцию всего девять лет; и нужно было ждать еще долгое время для того, чтобы тот или другой мог заменить слишком рано сошедшего со сцены Друза. В то же время Август принял на себя руководство воспитанием троих сыновей Друза по соглашению с благородной и целомудренной Антонией, которая, верная памяти Друза, а также из-за своих детей, хотела остаться вдовой. Август не имел мужества принудить и ее к новому браку, своего рода посмертному прелюбодеянию, которое lex Iulia de raaritandis ordinibus предписывал всем вдовам.

В этот момент странный и неожиданный случай помог Риму расширить свое влияние в Азии без опасности и затруднения для себя, благодаря тому, что Парфянская империя была ослаблена внутренними раздорами. Представитель парфянского царя пригласил на границу для переговоров правителя Сирии и сделал ему совершенно необычайное предложение, именно, взять четырех законных сыновей Фраата: Сераспадана, Родаспа, Вонона и Фраата — с их женами и детьми и отослать их всех в Рим к Августу. Tea Муза, италийская наложница, подаренная Цезарем Фраату, убедила состарившегося и впавшего в детство царя оставить трон ее сыну, а для предотвращения гражданских войн и внутренней борьбы удалить законных сыновей и послать их жить в почетное изгнание на берега Тибра.[327]

Это было совершенно необычайное предложение даже для правительства, руководимого фавориткой и слабоумным стариком, и, естественно, оно было принято с величайшей готовностью римским правительством. Действительно, если бы царем сделался сын Теи Музы, то можно было надеяться, что Парфией будет управлять романофильская партия и что, таким образом, мир на Востоке не будет нарушен. С другой стороны, было бы легко представить Италии, не знавшей подпольных интриг парфянского двора, этот поступок царя как новое унижение Парфии перед Римом. Наконец, Рим имел бы в своих руках драгоценных заложников, которые позволяли бы ему под очень удобным предлогом вмешиваться в парфянскую политику. Предложение было принято, и принцы были привезены в Рим, «присланные республике в качестве заложников парфянским царем», как было объявлено Риму. Как только Август принял их у себя, он поспешил показать их народу на играх в Большом цирке, куда он пригласил их и где, торжественно проведя через всю арену, посадил их рядом с собой.[328] Дела на Востоке шли, таким образом, хорошо. Если бы Тиберию удалось принудить германцев к окончательной покорности, империя могла бы наслаждаться долгим миром, ибо Пизон почти окончил покорение Фракии, а Паннония и Далмация казались усмиренными.

Август поэтому хотел сам отправиться в Галлию, чтобы вблизи наблюдать за операциями Тиберия. Но прежде нужно было урегулировать другой вопрос. В конце 8 г. исполнялось двадцать лет, как он стоял во главе республики, и истекали его пятилетние полномочия. Посреди стольких затруднений и имея вокруг себя так мало помощников, вполне вероятно, что самый благоразумный человек, каким был Август, думал оставить другим власть и ответственность за будущее.[329] Двадцать лет власти могли утомить даже очень честолюбивого и энергичного человека и внушить ему желание хотя бы небольшого покоя и отдыха. Но положение осложняли важные, хотя и не столь заметные затруднения. Для всех было очевидно, что если бы даже Август отстранился от дел, то все же было бы невозможно просто восстановить древнюю республику без принцепса с консулами и заделать брешь, пробитую в 27 г. до Р. X. в конституционной истории Рима. Принципат, бывший вначале только временной должностью для восстановления мира и порядка, сделался жизненно важным органом империи. Провинции, города, союзники, подданные, иностранные государства, привыкшие уже в течение двадцати лет видеть во главе государства одного человека, смешивали Рим с его личностью; все имели к нему уважение, почтение и страх; повсюду привыкли вести с ним переговоры и заключать союзы; повсюду возлагали на него свои надежды и свое доверие. Если бы после его удаления на его месте не оказалось бы человека с таким же авторитетом, все здание дружб, союзов, клиентел, подчинений, для которого потребовалось двадцать лет войны и дипломатических усилий, могло бы разом рухнуть. Трудно, например, было предвидеть, что произошло бы в Германии, если бы Август удалился в частную жизнь. Очевидно было, что бессильный, безвольный и разъединенный сенат не был более, как ранее, способен руководить внешней политикой, сделавшейся слишком обширной и слишком запутанной. Для иностранной политики нуждались более не в сменяемом ежегодно магистрате, а в магистрате, избираемом на более продолжительный срок, который мог бы наблюдать за границами империи, быть в курсе всех изменений, вести переговоры и быстро разрешать все вопросы. Поэтому Август мог удалиться в частную жизнь только при наличии преемника, готового принять его власть и продолжать его функции. И такой преемник был: в случае удаления Августа его преемником, по всем вышеизложенным причинам, мог быть только Тиберий. Но положение было так исключительно, что являлось новое затруднение, самое парадоксальное из всех. Непопулярность Тиберия все возрастала. Солдаты, конечно, обожали своего Биберия, так называли они его в насмешку, намекая на его единственный недостаток — склонность к вину;[330] и в лагерях Тиберия всюду уважали как очень сурового, но справедливого, храброго и неутомимого генерала; офицеры и несколько сопровождавших его интимных друзей удивлялись ему как простому и серьезному великому человеку.[331] Но совершенно иначе относились к нему в Риме, среди всех тех, кто желал бы пользоваться только привилегиями своего ранга, не неся никаких обязанностей; между всеми теми, кто обогатился грабежом бюджета, между холостяками, раздраженными лишением стольких наследств по законам о браке, и в бездетных семьях, которые боялись лишиться всего в один прекрасный день. Все эти люди страшились энергичного человека, могущество которого, естественно, возрастало по мере того, как Август старел, и который обещал управлять с большей строгостью, чем Август. Если даже управление Августа многим казалось слишком консервативным, то управление Тиберия должно было казаться им национальным бедствием, которого нужно было избежать во что бы то ни стало. По этой причине в сенате, среди всадников и в самом народе постепенно образовалась противная ему партия. Только новое избрание Августа могло на время разрешить все эти затруднения, удовлетворяя всех как наименьшее зло. Волей-неволей Август должен был принять продолжение своего принципата, но не на пять, а на десять лет. Это удлинение, может быть, объясняется страхом перед Тиберием: хотели успокоиться с этой стороны по крайней мере на десять лет.

Потом Август отправился в Галлию, добившись ранее утверждения реформы уголовного процесса» бывшей новым ударом для аристократии. Это был закон, позволявший подвергать пытке рабов, в процессах, начатых против их господ. По этому закону производилась фиктивная продажа раба государству или самому Августу; после этой продажи раб не принадлежал более обвиненному и мог быть допрошен. Эту удивительную юридическую тонкость придумали, чтобы удовлетворить публику, протестовавшую против почти полной безнаказанности богачей; но если нашлись люди, одобрявшие эту реформу, которую они считали необходимой, то многие другие с полным основанием порицали ее.[332] Август одной рукой уничтожал то, что делал другой, и, всеми средствами стараясь восстановить аристократию экономически и морально, давал зависти и жадности средних классов, бедным писакам и выскочкам ужасное оружие, чтобы с помощью скандала, справедливых обвинений и клеветы разрушать честь и состояние аристократии. Никогда аристократия, достойная этого имени, не будет в состоянии перенести, чтобы рабы давали свидетельство против своих господ. Поэтому римская аристократия более чем когда-либо нуждалась в поднятии своего престижа крупным успехом в германской политике. Едва Август прибыл в Галлию, как Тиберий во главе армии перешел через Рейн; и этого было достаточно. Германцы уже были так напуганы и лишены храбрости походом Друза, что все германские племена, исключая сугамбров, обратились к нему с вопросом, на каких условиях могли бы они покориться. Август ответил, что начнет переговоры только тогда, когда и сугамбры пришлют послов; когда же сугамбры, уступая требованиям прочих народов, прислали в Галлию цвет своей знати,

Август отказался от всяких уступок, потребовал безусловной сдачи и задержал даже в качестве пленных сугамбрских послов, отнимая этой бесчестной стратегией вождей у храброго народа. Если варвары бывают жестокими на войне, то цивилизованные народы являются часто бесчестными лжецами. Германцы сдались.[333]

Таким образом, в четыре года вся Германия была завоевана вплоть до Эльбы, и великое предприятие, задуманное Цезарем, было выполнено его сыном. Фракия, с другой стороны, после трехлетней войны только что была окончательно усмирена Пизоном; спокойствие равным образом было восстановлено в Паннонии и в Далмации; на Востоке Парфянская империя, как казалось, покорно склонилась перед римской властью. Таким образом, Рим, по-видимому, сохранял свое могущество, несмотря на упадок, в котором находился сенат и аристократия, моральное вырождение и крупные экономические затруднения! После своего возвращения Август мог заняться реформой календаря, устранив некоторые неточности, которые были оставлены реформой Цезаря. В соответствии с реформой восьмому месяцу года дали имя Августа, который он носит и в настоящее время.[334] Но задача правительства с каждым днем становилась все труднее вследствие недостаточности орудий, которыми оно располагало. Все более и более уменьшалось число лиц, которыми мог пользоваться Август. В этом году умер Меценат; если в нем Август не потерял такого энергичного сотрудника, каким был Агриппа, то во всяком случае он потерял в нем верного и рассудительного друга, у которого можно было просить совета в затруднительных обстоятельствах.[335] Кроме того, по очень основательной причине начал возрождаться раздор между Юлией и Тиберием. Семпроний Гракх, тот элегантный аристократ, ухаживания которого, как подозревали, встречали со стороны Юлии очень хороший прием тоща, когда она была женой Агриппы, в этот момент, по-видимому, снова сблизился с Юлией, воспользовавшись несогласием, возникшим между ней и ее новым супругом.[336] Во всяком случае, дело кончилось тем, что Юлия и Тиберий отказались от совместной жизни[337] и что Август, вероятно с целью утешить Тиберия в его печали, согласился предоставить ему почести триумфа и позволил избрать его консулом на 7 г. до Р. X., через пять, а не через десять лет после его первого консульства, в силу сенатского постановления, которое сократило для него на пять лет все отсрочки, предписанные для магистратур. 27 октября того же года умер Гораций.

Следующий год (7 г. до Р. X.), в который Тиберий справил свой первый триумф и в который он был консулом, протек спокойно. Германия, однако, одно время, казалось, готова была восстать, и Тиберий, вновь облеченный званием легата Августа, поспешно вернулся на берега Рейна, но лишь для того, чтобы убедиться, что не существует никакой опасности, и сейчас же возвратился в Рим.[338] Рим был встревожен лишь вспыхнувшим по соседству с форумом большим пожаром, который вследствие обычной небрежности эдилов произвел большие опустошения. Жители Рима приписывали этот пожар мрачному заговору должников, которые таким путем хотели избавиться от уплаты своих долгов.[339] Это бедствие заставило, наконец, Августа серьезно заняться реорганизацией римской администрации, произведя новое изменение в аристократической конституции. Так как за двадцать лет аристократия не научилась даже тушить пожары и мостить улицы Рима, то нужно было найти способных для этого людей вне ее родов. Август не хотел, однако, ни отменять избирательного принципа, неотделимого от всей республиканской конституции, ни, тем более, создавать совершенно новое учреждение. Во многих уже кварталах с некоторого времени народ — граждане и иностранцы, свободные и вольноотпущенники — избирали лиц, которым поручали подготавливать так называемые ludi compitales и другие религиозные и светские праздники квартала.[340] Август задумал превратить в единственную постоянную магистратуру для всего Рима с более обширной и точнее определенной властью эти должности, носившие до тех пор характер частного дела известного числа граждан. С этой целью он предложил закон, разделявший Рим на четырнадцать округов (regiones), во главе каждого из которых ежегодно должен был стоять или претор, или эдил, или трибун, избираемые по жребию;[341] каждый из этих округов должен был делиться, в свою очередь, на известное число кварталов (vici) — в эпоху Плиния их было 265;[342] в каждом квартале все жители — граждане и иностранцы, свободные и вольноотпущенники — должны были избирать квартального начальника (magister), который не только обязан был стоять во главе культа местных Ларов (Lares compitales) и подготавливать праздники, но и наблюдать за полицией улиц и тушением пожаров при помощи государственных рабов, бывших до тех пор в распоряжении эдилов.[343] Почти во всех кварталах избрание падало на вольноотпущенников, иностранцев или зажиточных и уважаемых плебеев, и для возбуждения их усердия и оплаты их трудов, так как по республиканскому принципу они не должны были получать деньги, закон предоставил им право в известных случаях носить тогу претексту и ходить в сопровождении двух ликторов.[344] В действительности это были очень скромные официальные отличия, но все же они не могли не льстить самолюбию стольких дотоле совершенно неизвестных лиц. Таким образом, возле часовни Ларов организовались команды метельщиков улиц и пожарных. Новую столичную администрацию старались втиснуть в старую религиозную традицию. Старались наиболее энергичных и образованных плебеев и вольноотпущенников побудить бесплатно служить обществу, вознаграждая их отличиями и создавая род маленькой знати из народа в огромном кишащем муравейнике столицы.

Август мог бы считать этот год одним из наиболее спокойных и счастливых годов своей жизни — а впоследствии он почти не между имел их, — если бы не оживился раздор между Юлией и Тиберием и не приняла внушающих тревогу размеров политическая ссора между партией молодой знати и старой консервативной партией.

Тиберий не мог не знать, что Юлия обманывала его; во всяком случае он подозревал это. Между тем он был в числе наиболее непримиримых поклонников традиций и пуританизма, принудивших Августа предложить великие законы 18 г., беспрестанно требовавших от него их неумолимого применения и постоянно плакавшихся на беспорядок, терпимый аристократами в своих семьях. Мог ли он, пуританин, консерватор, поклонник традиций, держать в своем доме жену, заподозренную в прелюбодеянии, тогда как lex de adulteriis предписывал донести на нее или развестись с ней.[345] Ему нужно было подать пример той римской суровости, которой он до сих пор так настоятельно требовал от других. Но Юлия была дочерью, и притом любимой дочерью, Августа, человека, которому он, еще столь молодой, был обязан столькими почестями и славой. Он не мог обвинить или прогнать Юлию, как если бы дело шло об обыкновенной матроне: подобный скандал в доме Августа был бы очень тяжелым политическим потрясением. Тиберий, обычно столь решительный и непоколебимый, поэтому колебался. Но Юлия, знавшая своего мужа, могла опасаться того, что имя дочери Августа не будет в силах долго защищать ее против гордости, пуританизма и властного характера Клавдия; она понимала, что для своей защиты ей лучше самой напасть на Тиберия, на его политическое могущество и его положение в государстве, и она соединилась с его многочисленными врагами из среды знатной молодежи. Момент был благоприятен по многим причинам. Августу только что исполнилось шестьдесят лет, приближалась старость, он всегда был слабого здоровья и держался, как все знали, только благодаря постоянным заботам о себе и строгому режиму. Спрашивали себя, не присоединится ли он скоро к Меценату и Агриппе; и с тем ббльшей тревогой поднимался вопрос, кто наследует ему в его функциях принцепса республики. Ответ всегда был один и тот же: это, несомненно, будет Тиберий, если только не удастся сделать его вступление в должность невозможным, возбудив против него скрытую ненависть народа, воспользовавшись его недостаточной гибкостью и всеми его недостатками с целью создать ему затруднения. Вокруг Юлии сгруппировалась котерия молодых людей, врагов Тиберия; среди них были Марк Лоллий, Гай Семпроний Гракх, Аппий Клавдий, Юлий Антоний, Квинтий Криспин и один из Сципионов.

Ободренные этой драгоценной союзницей, найденной в доме Августа, они начали в согласии и с помощью Юлии ожесточенную клеветническую кампанию против Тиберия.[346]

Вначале Тиберий, гордый и непреклонный, не удостаивал их даже вниманием. Но в начале б г. до Р. X. его враги, пользуясь тем, что Юлия готова была поддержать их перед Августом, сделали более смелую попытку: они попытались противопоставить Тиберию Гая Цезаря, усыновленного Августом сына Агриппы и Юлии, которому было тогда четырнадцать лет, уже заранее наметить его как преемника Августа и создать, таким образом, соперника Тиберию. Они предложили закон, по которому в этот год его можно было избрать консулом на 754 г. от основания Рима, когда ему исполнится двадцать лет. Это удивительное предложение увенчивало чудовищной аномалией долгие усилия целого поколения, сделанные для восстановления старой аристократической конституции. Думали ли в Риме когда-нибудь, что возможно выбрать консулом четырнадцатилетнего ребенка? Такое нелепое предложение могло только вызвать смех у таких людей, как Тиберий. Но Юлия и ее друзья, очевидно, рассчитывали на повсюду распространенный страх, что за правлением Августа последует еще более суровое, еще более скупое и консервативное правление; они рассчитывали на злобу всех тех, которые сильно страдали от социальных законов 18 г., на беспокойство, в каком находились бездетные фамилии, ожидавшие закона, который наказал бы их за их бесплодие; на желание, наконец, более пышного, более великодушного и более либерального правительства. Несмотря на уроки Веррия Флакка Гай Цезарь усвоил себе вкусы нового поколения и мог являться представителем этих разнообразных стремлений. А сам Август разве не был избран консулом в двадцать лет?[347] Почему такая же привилегия не может быть предоставлена его сыну? Таким образом думали заранее привлечь внимание народа к этому молодому человеку, который был бы заранее расположен к тем, кто доставил ему такую почесть. Таким образом, все надежды тех, кто страшился, что империей скоро будет управлять Тиберий, устремились к этому молодому человеку, одно имя которого уже возбуждало симпатии и которому народ неоднократно аплодировал. Суровому, гордому, непопулярному, как вся его фамилия, Клавдию противопоставляли Юлия, и душа народа скоро была ослеплена сияющим блеском этого великого имени.

И действительно, неожиданно увидали успех этой попытки, которая должна была казаться безумной настоящим римлянам. Первой ступенью было познакомить с этим предложением народ и сенат, и, вполне естественно, друзья Юлии выставили свое предложение не как оскорбление, наносимое Тиберию, а как акт уважения по отношению к Августу. Народ и сенат, всегда готовые засвидетельствовать свою преданность принцепсу и свое уважение к имени Цезаря, нашли предложение чудесным; все не любившие Тиберия — а число их было велико — горячо ему аплодировали; Юлия защищала дело своего сына перед своим отцом. Одно лицо сперва воспротивилось этому бессмысленному проекту, и этим лицом, по весьма понятным причинам, был сам Август. Привилегии, которые он предоставлял Марцеллу, Друзу, Тиберию, впрочем, менее важные, чем та, которую требовали теперь для Гая, оправдывались государственной необходимостью и уже оказанными ими услугами; но можно ли было делать консулом молодого человека, о котором нельзя было заранее утверждать, что он сделается серьезным человеком? Это нелепое предложение, результат тайных интриг маленькой котерии, ниспровергало всю республиканскую конституцию; оно делало бесполезным все двадцатилетние усилия восстановить ее и было смертельным оскорблением для Тиберия, который с негодованием требовал, чтобы Август всем своим авторитетом воспротивился его врагам. Пока он сражался на Рейне, эта праздная молодежь, проводившая свое время в посещении театров и чтении Овидия, хотела противопоставить ему, ему, который совершил столько подвигов, четырнадцатилетнего ребенка и косвенно отнять у него плоды стольких трудов! Нет! Август не должен позволять наносить ему такую тяжелую обиду и обязан рассеять интриги, столь гибельные для государства. Август, действительно, сперва энергично протестовал; в сильной речи перед сенатом он сказал, что это было бы безумием и что консул должен, по крайней мере, быть в возрасте, способном к разумению.[348] Но партия продолжала настаивать; народ со своей обыкновенной глупостью стремился иметь консулом ребенка. Противники Тиберия, сильные в сенате, не остались бездеятельными; народ, так сильно любивший имя Цезаря и так ненавидевший Клавдиев, столь симпатизировавший Гаю и столь враждебно относившийся к Тиберию, горячо защищал проект; Юлия, как можно себе представить, интриговала, чтобы ускорить свое мщение. Тиберий, как обычно, оставался хладнокровен. Август должен был уступить и позволить, чтобы на комициях 6 г. до Р. X. Гай Цезарь был избран консулом на следующие пять лет. Но как только Август отдал себе отчет в интриге, направленной против Тиберия, он поспешил дать ему удовлетворение: он дал ему трибунскую власть на пять лет, что делало Тиберия таким же его товарищем, каким был Агриппа, и послал его в Армению, где после смерти Тиграна началось восстание.[349]

Но Тиберий был Клавдий и не знавший компромиссов аристократ. Он не имел ни гибкости, ни терпения, ни скептицизма внука веллетрийского ростовщика. Молча перенося в течение некоторого времени оскорбления, наносимые ему противниками, он потерял терпение, когда Август, уступая, без сомнения, домогательствам Юлии и ее партии, в свою очередь, нанес ему эту обиду. Не желая бороться со столь недостойными врагами, не будучи в состоянии более жить с женщиной, заподозренной в прелюбодеянии, не желая быть принятым за одного из тех снисходительных мужей, которым угрожал столь тяжелыми наказаниями и позором lex de adulteriis, не будучи в состоянии более доверять Августу, который со своим обычным оппортунизмом не хотел, как казалось, более энергично поддержать его против его врагов, раздраженный и огорченный, он удалился от дел. Он не хотел ни отвечать обвинениями, ни примириться с положением, а высокомерно отказался от предложенного ему Августом удовлетворения. Вместо того чтобы отправиться в Армению, он отправился к своему тестю, объявил ему, что устал, и просил у него позволения вернуться в частную жизнь и удалиться в маленькую знаменитую республику родосцев. Он знал, что был единственным генералом, способным руководить германской политикой, и рассчитывал, что, не будучи в состоянии обойтись без него, скоро придут умолять его вернуться, и тогда он будет в состоянии поставить свои условия.

Отъезд Тиберия, его предлоги и причины. — Следствия отъезда Тиберия. — Гай Цезарь princeps iuventutis. — Победа Юлии. — Административный разлад. — Приписываемый Юлии позор. — Август и знатная молодежь. — Политика Августа в Германии. — Новые источники римских доходов. — Смерть Ирода. — Его завещание. — Популярность Гая и Луция Цезарей. — Завещание Ирода в Риме. — Восстание в Иудее. — Новая организация Палестины. — Осложнения в Армении. — Присоединение Пафлагонии. — Форум Августа и храм Марса Мстителя. — Овидий и Гай Цезарь. — Прелюбодеяние Юлии. — Август и прелюбодеяние его дочери. — Скандал и осуждение.

Решение Тиберия сильно встревожило Августа. Что должно было случиться без Тиберия с германской политикой? Август сделал все, что было в его силах, чтобы отвратить Тиберия от его проекта; он поручил его матери упросить его изменить свое решение; он жаловался в сенате, что все его покинули; он лично упрашивал его.[350] Но Тиберий остался непоколебимым. Август, наконец, объявил, что не позволит сенату дать ему разрешение уехать, в чем он нуждался в качестве товарища Августа. Тиберий в ответ заперся у себя дома и угрожал уморить себя голодом. Прошел день, потом другой, третий, наконец, на четвертый день Август разрешил сенату дать ему позволение ехать, куда он хочет.[351] Тиберий тотчас же отправился в Остию, где, обняв самых близких из своих друзей, сел как частное лицо с небольшим числом друзей и слуг на корабль и отплыл на Родос.[352]

Тиберий, глубоко оскорбленный в своем самолюбии, чувствуя отвращение к Юлии и к своим современникам, с которыми не имел ничего общего, в тридцать шесть лет покинул Рим и свое высокое положение, чтобы возвратиться в частную жизнь. Август, со своей точки зрения, имел основание жаловаться на его поведение. Если Тиберий был оскорблен нападками своих врагов и оказанными Гаю почестями, то разве Август не дал ему достаточного удовлетворения, представив ему доказательство своего безграничного доверия? Почему же на нем и на республике хочет он отомстить за нанесенные ему другими оскорбления? Этот герой консерватизма, новый Катон Цензор, показывал, что и он не вполне свободен от того всеобщего эгоизма, который так легко жертвовал общественным благом ради личного интереса или самолюбия. С другой стороны, Тиберий, в свою очередь, имел основание жаловаться, ибо в положении, в которое поставили его Юлия и Август, было невыносимое противоречие.

Мог ли он упрекать других за их неумеренную роскошь, когда Юлия давала своим примером вкус к роскоши римским дамам? Мог ли он терпеть прелюбодеяние в своем доме и подавлять его в чужих домах путем строгого применения legis de adulteriis? Мог ли он протестовать против падения республиканских учреждений и сносить народное безумие, желавшее дать консульские фасции ребенку? Ненавидевшие его молодые современники, Neonepoi, действительно, были бы вправе тогда насмехаться над ним. Тиберий не мог рисковать потерять авторитет и славу, приобретенные столькими годами терпеливого труда и безупречной нравственности, только потому, что Август противился наказанию преступления своей дочери и не умел оказать сопротивление партии, желавшей безумными почестями развратить Гая Цезаря. Август, в общем, также пренебрегал общественным интересом ради оппортунизма, которого Тиберий не мог допустить.

Дух эпохи был полон столь неразрешимых противоречий, что каждый был принужден действовать более или менее против исповедуемых им учений и во всех политических и социальных столкновениях обе противоположные точки зрения могли быть оправдываемы. Но если Тиберий не был виновен в разрыве, то следствия его отъезда были особенно гибельны для него и его партии. Его решение имело действие, как раз противоположное тому, на которое он рассчитывал; главную выгоду оно принесло его врагам, партии Юлии, Гая Цезаря и молодой знати, которые, разом освободившись от своего самого страшного противника, оказались, к своему великому изумлению, победителями по всей линии и господами поля битвы.

В решении Тиберия общество увидало преимущественно месть Августу, вознегодовало против него[353] и возложило на него всю ответственность за разрыв. Заблуждение было тем легче, что общество никогда в точности не было осведомлено об истинных мотивах этого отъезда.[354] Впрочем, если Тиберий думал своим отъездом произвести давление на общественное мнение и доказать, что он необходим, то он весьма неудачно выбрал для этого время. Горячий боец традиционализма оставлял государство в наиболее критический момент, коща после двадцатилетнего ожидания стремление к более либеральному, более щедрому и менее консервативному правительству дошло до наивысшего напряжения.

Отъезд Тиберия и его разрыв с Августом ускорили уже давно подготовлявшийся взрыв. Раздраженный поступком Тиберия, озабоченный необходимостью дать какое-нибудь удовлетворение новым течениям, Август обратился к партии Юлии и молодой знати. Консервативная партия быстро потеряла под собой почву. Идеи и стремления молодого поколения, так долго сдерживаемые, повсюду одерживали верх. Они, как тридцать лет тому назад консервативные идеи, сделались модными в сенате и в комициях. Молодой Цезарь очень скоро сделался идолом толпы. Италия обращала свои взоры на него, а не на тот отдаленный прекрасный остров Эгейского моря, где лучший полководец своего времени поселился в качестве частного человека, имея только дом в городе и виллу в его окрестностях.[355] Дождь почестей полился на Гая. 1 января или, во всяком случае, в один из первых дней 5 г. Август в торжественной церемонии на форуме представил его народу; сенат дал ему право присутствовать на своих заседаниях и банкетах;[356] всадники не хотели показать менее усердия и назначили его первым декурионом первой Turmae, дали ему титул princeps iuventutis и поднесли ему серебряные копье и щит.[357] Понтифики приняли его в свою коллегию.[358] На этот раз Август не противился. Так как Тиберий, единственный серьезный человек консервативной партии, покинул ее, то к чему ему сопротивляться этому популярному течению, возраставшему с каждым днем? Он раздражил бы этим общество, а взамен получил бы только бесплодное одобрение нескольких аристократов, упрямых в своих устарелых предрассудках. Скоро преклонение перед Гаем, господствовавшее в Риме, охватило всю Италию;[359] всюду ставили статуи и надписи в воспоминание того, что он был избран консулом в четырнадцать лет, чему не было прецедентов.[360]

Результат нового направления не замедлил сказаться в администрации. За строгой экономией последовал период щедрости. Увеличили суммы, назначенные на покупку хлеба для Рима;[361] увеличили расходы на общественные работы и народные спектакли в тот момент, когда бюджет с трудом мог выдерживать тяжелое бремя военных издержек, все возраставших. Войны против бедных варваров западных провинций требовали больших расходов и приносили мало выгоды; по военному закону, поспешно и с большой непредусмотрительностью утвержденному в 14 г., было необходимо покрывать ежегодно расходы, связанные с роспуском шестнадцатой части армии. Это был очень большой расход, хотя его и старались уменьшить, продолжая срок службы долее шестнадцати лет,[362] Наконец, стремление к наслаждению, распущенности и даже развращенности быстро охватило высшее римское общество, почти повсюду истребляя последние остатки традиционалистического духа, пробужденного тридцать лет тому назад гражданскими войнами.

Юлия была главой этого нового направления умов. Красивая, умная, образованная, любившая литературу, совершенно свободная, с тех пор как изгнали из Рима Тиберия, и всецело руководимая Семпронием Гракхом, Юлием Антонием и их друзьями, встречая со стороны элегантной, образованной аристократии лесть и ухаживание, как и ее муза-вдохновительница, Юлия внесла в старое римское женское общество, олицетворявшееся в строгой Ливии, светскость, элегантность, роскошь, удовольствие, фривольность, чувственность и скептицизм. Несмотря на предупреждения своего отца она тратила без счета деньги, заботилась о своей красоте и носила одежды, более красивые, чем традиция позволяла носить серьезной матроне. Она не боялась показываться окруженная своими молодыми друзьями в театре, где народ мог созерцать прошедшее и будущее, видя Ливию всегда в сопровождении почтенных и важных сенаторов, а Юлию — сопровождаемой толпой элегантной, шумной и дерзкой молодежи.[363] Она, как кажется, благосклонно принимала ухаживания не только Семпрония Гракха, но и других лиц, например Юлия Антония.[364] И пример Юлии действовал на колеблющиеся умы сильнее угроз законов или предписаний магистратов. Если так много позволяла себе дочь самого принцепса, то почему отказываться от этого другим дамам? Сам Август, казалось, не имел ничего против, раз позволял так поступать дочери. Таким образом, за строгостью предшествующих лет последовала новая распущенность; общество, уставшее от скандалов и от усиленных призывов к строгой жизни, снова вернулось к снисходительности; Кассию Северу не удавалось более добиться чьего-нибудь обвинения. Судьи все покрывали своей снисходительностью;[365] законы против роскоши и другие законы, которые должны были заставить аристократию соблюдать свои обязанности, потеряли силу; во всех классах страсть к наслаждениям и роскоши сделались заразительной и непреодолимой. Римская чернь, которую было уже трудно снабжать хлебом, начинала требовать бесплатной раздачи вина.[366] Овидий, модный поэт, давал свободный полет своей сладострастной фантазии. Красивая и щедрая прелюбодейка Юлия и неопытный и фривольный юноша Гай Цезарь сделались идолами космополитической римской черни.[367] Дочь Августа и сын Юлии олицетворяли в ее глазах правительство будущего, правительство, более щедрое, менее строгое, которое делало бы большие расходы и раздавало бы деньги, хлеб, вино, игры. Часть средних и высших классов еще была привязана к старым пуританским традиционным идеям, но что могла она сделать теперь, когда общественное мнение так глубоко изменилось, а правительство благодаря Августу склонно было к политике примирения? Доведенная до бессилия, она могла только злобно протестовать против всего и против всех и жаловаться, что Тиберий, самый выдающийся римский генерал, благодаря легкомысленной женщине был принужден заниматься литературой и философией на Родосе. В числе протестовавших так должна была быть и Ливия: если она не совершила с целью вновь открыть Тиберию ворота Рима всех тех преступлений, в каких обвиняет ее традиция, то все же она не могла не желать возвращения своего сына, человека, являвшегося представителем ее идей и идей ее фамилии, и не бороться со своей снохой по мере сил. Но в данный момент маленькая кучка друзей Тиберия и поклонников традиций, несмотря на помощь Ливии, могла только рисовать самыми мрачными красками испорченность эпохи и втихомолку распространять самые отвратительные слухи о главных лицах противной партии, а особенно о Юлии. Всего вероятнее, именно в этот момент начали складываться те позорящие ее легенды, которые нашли доступ на страницы истории. Если верить друзьям Ливии и Тиберия, Юлия была настоящим чудовищем: ее любовникам не было числа, ее ночные оргии были неописуемы; она захотела одной ночью отдаться любовнику у подножия ростр, т. е. той трибуны, с которой ее отец предложил lex de adulteriis; она возлагала венок на голову статуи Марсия каждый раз, как брала нового любовника; наконец, она выходила ночью на форум одетая проституткой, преследовала там молодых людей из народа и отдавала свои ласки за самую низкую плату.[368]

Таким образом, не только Тиберий был вскоре почти забыт в своем изгнании на Родосе, но и сам Август, вопреки личным склонностям, должен был все более и более находить в своей системе управления место для нескольких представителей молодого поколения, которые старались изменить политические и социальные тенденции своей эпохи в связи со своими собственными идеями и стремлениями. Несомненно, что, с другой стороны, он был весьма зол на Тиберия за его упорство и отъезд. Без помощи Тиберия он не мог совершенно один думать о сопротивлении всем стремлениям нового поколения. Было необходимо уступить, по крайней мере в менее опасных пунктах. К несчастью, для человека трудно в шестьдесят лет совершенно изменить свои идеи и склонности. Несмотря на произошедшие в политике перемены Август остался человеком старого поколения, которое не доверяло новому поколению, его людям, его направлению, его идеям; которое не могло с легким сердцем согласиться уступить ему действительное управление государством. Поэтому он находился в особенном затруднении: он не мог пользоваться единственным человеком нового поколения, который был согласен с ним в основных взглядах, ибо Тиберий сделался невыносимым для всех; но он не хотел пользоваться и другими людьми, которые были в его распоряжении, ибо не доверял им и чувствовал их слишком чуждыми себе. Что оставалось ему делать? Единственным разумным решением было подготовить себе вместо Тиберия нового сотрудника, каким был бы Гай. Ожидая, когда этот молодой человек окончит свое образование, Август должен был стараться управлять империей насколько мог лучше, парализуя коварное влияние нового поколения постоянной бдительностью, благоразумием и сдерживанием.

Но даже такая ограниченная задача была все же трудна! Heбрежность сената и магистратов, недостатки законов и учреждений с каждым днем обнаруживались сильнее по всей империи; и как в важных, так и в неважных делах всегда прибегали за помощью к Августу.

Ирод добивался утверждения им смертного приговора, вынесенного Антипатру, заподозренному в составлении заговора против отца и признанному виновным судом, собранным в Иерихоне.[369] Книд просил его выступить судьей в уголовном процессе, глубоко взволновавшем народ, потому что в него была замешана знатная фамилия.[370] Волнения грозили начаться также в Армении; преемник Тиграна погиб в одной экспедиции, и после отречения царицы романофильская партия избрала царем Артавазда, дядю умершего. Рим должен был сказать, желает ли он признать его или нет.[371] Царь Пафлагонии также умер, и вопрос о его преемнике также представлял затруднения, вероятно, потому, что не было законных наследников.[372] В Германии были покорены все племена, но нужно было завоеванной территории дать провинциальную организацию. Август справлялся, как мог, со всеми этими затруднениями. В Германию он послал одного из своих родственников, Луция Домиция Агенобарба, который, несмотря на свою гордость, горячность и странности, был не без заслуг;[373] но Август не наложил никакой подати, не ввел ни одного римского закона и оставил германцев по имени подданными, а в действительности свободными управляться как им угодно. Очевидно, лишенный советов Тиберия, знавшего основательно германские дела, Август не осмеливался на нововведения; он предпочел держаться опасного средства оставить вновь завоеванную область в неопределенном положении, которое не делало из нее ни римскую провинцию, ни свободную страну. Азинию Галлу[374] он поручил изучить книдское дело; сенату он посоветовал признать нового царя Армении и предложил присоединить Пафлагонию к Галатии.[375] Он продолжал делать предостережения Юлии, хотя сознавал, что теряет попусту время.[376] Он всеми средствами старался предохранить от заразы всеобщей испорченности хотя бы Гая и Луция. Народу, требовавшему вина, он указал для утоления жажды на многочисленные фонтаны, устроенные в Риме Агриппой,[377] и, чтобы придать более силы этому совету, приказал исправить в этот год все акведуки.[378] Чтобы успокоить волновавшийся народ, он должен был устроить раздачу денег и раздал по 60 денариев 320 000 человек, взяв эти деньги, разумеется, из своей личной кассы.[379] Из своих же средств он помог казначейству уплатить в этом году пенсии отставным солдатам.[380]

Финансовое положение государства все еще было в плохом состоянии. Для его основательного улучшения было необходимо требовать подати с большей энергией и обуздать воровство откупщиков, отнять, как предлагал Тиберий, у частных лиц государственные земли и рудники, захваченные ими самовольно или уступленные в обмен за малые до смешного vectigalia. Но стареющее правительство не могло осмелиться нанести удар стольким частным интересам. Оно, казалось, предпочитало продолжать действовать, как и ранее, полагаясь на будущее, а главным образом, на неистощимый кошелек и великодушие Августа. Действительно, было счастьем, что как раз в эту эпоху поколение Августа, которое после смерти Цезаря произвело революцию, сражалось при Филиппах и Акции, видя приближение своего конца, было готово помогать новому поколению с разумным великодушием. В этом поколении, выросшем среди революции, холостяки и бездетные люди были очень многочисленны. Кому могли оставить они свое имущество, приобретенное в великом перевороте? Многие из них были обязаны своим состоянием Августу; многие видевшие бурю преклонялись перед принцепсом, сумевшим восстановить тишину; все знали, что Август тратит на дела общественной пользы наследства, доставшиеся ему не от его фамилии. Поэтому многие делали Августа своим наследником. Начиная с этой эпохи и до самой смерти Август получил значительное число наследств, ежегодная стоимость которых доходила до семидесяти миллионов сестерциев. Его искусные администраторы спешили ликвидировать эти наследства, для того чтобы Август мог расходовать на дела общественной пользы вырученные от этого суммы.[381] Мелкие наследства ветеранов, поселенных в отдаленных колониях, смешивались с патримониями богатых римских всадников наподобие дополнительного бюджета, управлявшегося Августом; и мало-помалу мода делать такие завещания распространилась; революционное поколение возвращало нации, передавая в руки ее вождя, все похищенные им богатства; через посредство Августа мертвые приходили на помощь живым; и поколение, обогатившееся революционным грабежом, кончало свою жизнь актом просвещенной гражданской доблести. Но противоречия, колебания и интриги той эпохи должны были вызвать всеобщее недовольство. Скоро наступили важные события, еще увеличившие затруднительность положения в течение двух последующих годов, 4 и 3 гг. до Р. X. В 4 г. умер иудейский царь Ирод, приказав предварительно убить Антипатра,[382] а в 3 г., вероятно, парфянский царь Фраат погиб от руки сына Теи Музы.[383] Ирод незадолго до смерти составил завещание, по которому титул царя и часть своего государства оставлял своему сыну Архелаю, а остальное делил между двумя другими сыновьями Антипой и Филиппом и их сестрой Саломеей. Прочим своим многочисленным сыновьям и родственникам он назначал богатые пенсии. Кроме того, он желал, чтобы завещание было утверждено Августом, для того чтобы Рим поддерживал в Палестине установленный им порядок, Зная, что Рим не давал даром своих одобрений, Ирод подумал в своем завещании и о плате. Он оставил Августу десять миллионов драхм (приблизительно 10 миллионов франков) и не забыл также Ливию, которой он оставил два корабля золота и серебра и большое количество драгоценных, преимущественно шелковых, тканей.[384] Хитрый итуриец превосходно знал свое время; он знал, что ненасытный Рим скоро бы поглотил это сокровище, накопленное деньга за деньгой терпеливой работой несчастных иудеев; он знал, что Ливия, несмотря на свою скромность, была очень могущественна вследствие своего влияния на Августа, что она гораздо могущественнее Тиберия, которому он, по-видимому, не оставил ничего.

Друзья Тиберия действительно все редели и теперь с большим трудом защищали его от клеветы врагов, старавшихся возбудить против него обоих молодых сыновей Агриппы и даже зародить у самого Августа подозрение в том, что он составлял заговор. Человек, который несколько лет тому назад был знаменитейшим генералом своего времени, первым лицом в империи после Августа, потерял теперь всякую надежду на торжественное возвращение в Рим, был вынужден защищаться против нелепых обвинений и все более и более становился незаметным на отдаленном острове Эгейского моря.[385] В Риме тем временем простой народ и высшие классы, охваченные теперь манией уничтожать старые идеалы, с нетерпением ожидали 2 г. до Р. X., когда Луций, достигнув пятнадцатилетнего возраста, должен был получить те же почести, что и Гай; они не щадили никакой лести для этих двух молодых людей, как представителей жадной до новшеств, удовольствия и свободы молодости, рядом с осторожной старостью Августа. Предоставленные им привилегии, столь противные республиканскому духу и делавшие из них почти молодых восточных монархов, вместо гнева или негодования возбуждали род нежного восхищения. Это было нечто вроде всеобщего заблуждения или безумия, в котором новое поколение дало наконец свободный выход своему столь долго сдерживавшемуся отвращению к воспитанию, полученному от своих отцов, к поколению Акция и влиянию, которое оно еще оказывало на управление государством, к Ливии, к Тиберию и ко всем тем, кто олицетворял дух привязанности к старой конституции. Август был поэтому в весьма затруднительном положении. Если он согласился, чтобы оба юноши были осыпаны почестями, с целью поскорее получить двух новых сотрудников, то он видел теперь, что толпа в своем быстром беге, посреди кликов, увлекала их к совершенно иной цели, чем та, которой он хотел достичь. Оба юноши, по-видимому, не извлекли для себя большой пользы из уроков Веррия Флакка. Посреди такой лести, богатств и почестей они стали гордыми, прониклись отвращением к Тиберию и были более склонны к рассеянной жизни своих современников, чем к суровым нравам и идеям прошлого.[386] Август не переставал наблюдать за ними, но может ли когда-нибудь старик своими советами удержать молодых людей, увлекаемых примером своего поколения?

Можно представить себе, какая бессильная злоба кипела в сердцах друзей Тиберия. Рим имел нелепое пристрастие к двум молодым дел в глупцам и позволял жить в незаметной и бесплодной праздности самому способному из аристократов. И против этого, казалось, не было никакого средства. Август все еще сердился на Тиберия и не слушал тех, кто хотел заступиться за него. Повсюду в этот момент царило очевидное успокоение, делавшее бесполезными доблести Тиберия. Молодежь, богачи и простой народ развлекались, следуя примеру Юлии, безумно тратили собранные со всей империи деньги, не спрашивая себя, вечно ли их право справлять праздники на средства своих подданных и не исчезнет ли оно, согласно предупреждениям Тиберия, как только Рим перестанет быть достаточно силен для того, чтобы присваивать себе чужие богатства. В 4-м и последующих годах Палестина вновь ужасным образом напомнила Риму, что золото, которое тот тратил на свои забавы, было добыто ценой крови. После смерти Ирода его царство сразу распалось на части. Национальная партия снова подняла голову; Антипа, назначенный в первом завещании Ирода царем, приехал в Рим с целью добиться от Августа утверждения этого завещания, а не последующего, дававшего трон Архелаю; последний, встревоженный, также приехал в Рим защищать свое дело, хотя со всех сторон злоба, недовольство и надежды, сдерживавшиеся железной рукой Ирода, начинали снова слышаться в очень угрожающем тоне.[387] Таким образом, оба брата прибыли в Рим с двумя завещаниями и просили Августа быть их судьей. Как всегда, Август не хотел взять ответственность за решение на одного себя; он созвал совещание сенаторов, на котором приказал присутствовать Гаю. Совещание решило утвердить второе завещание, оставлявшее столько денег Августу и Ливии.[388] Но едва Рим произнес решение, как из Палестины пришли гораздо более важные известия. После отъезда Архелая в Сирии возгорелось несогласие между Сабином, новым прокуратором, посланным Августом на место Ирода, и Квинтилием Варом, правителем Сирии. Сабин хотел во время отсутствия Архелая занять Палестину римским гарнизоном, чтобы охранять в столь смутное время царские сокровища, в том числе и те десять миллионов, которые Ирод оставил Августу. Вар, лучше знавший страну и народ, боялся, как бы это вмешательство не довело до отчаяния национальную партию и не вызвало крупных беспорядков; он советовал Сабину выжидать, но держаться настороже.[389] Сабин одержал верх; страсть к деньгам была, как всегда, сильнее политической мудрости; но страна, так сильно упрекавшая Ирода за его расходы на иностранцев значительной части налогов, на этот раз, как и боялся Квинтилий Вар, уже потеряла терпение. Иерусалим восстал, а за ним последовала и вся страна; часть армии возмутилась; со всех сторон появились банды разбойников.[390] Квинтилий Вар должен был прийти на помощь со всеми сирийскими легионами и вспомогательными войсками, искать помощи повсюду, воспользоваться даже отрядом в 1500 солдат, предложенным ему городом Беритом, и всадниками и пехотинцами, в большом числе присланными царем Каменистой Аравии Аретой.[391]

Ирод пытался навязать иудеям верховенство двух сил, против которых он считал безумием бороться: эллинизма и Рима. Это была мудрая и необходимая политика, но она вызвала негодование населения в его царстве благодаря средствам, употребленным для ее осуществления. Это было важным предостережением для Рима. Квинтилий был так испуган восстанием, что, восстановив кое-как порядок, позволил евреям послать в Рим депутацию с просьбой об уничтожении монархии.[392] Август, сенат и Рим услышали ту же жалобу с Востока, на этот раз униженную и слезливую, которая с силой и с гневом уже раздавалась на Западе: жалобу деревень, схваченных и выжитых огромным чудовищем, глазом которого была монархия Ирода, а ненасытными щупальцами — города, украшенные великолепными монументами и оплачивавшие собранными с деревень деньгами удовольствия кишевших при дворе паразитов, придворных чиновников, артистов, иностранных ученых, отряды фракийских, галльских и германских солдат, которые жирели, принуждая иудеев поститься даже в дни, не предписанные законом. Сокровища, собранные с таким трудом иудеями, были открыты иностранным государствам, царям и чиновникам, в то время как роскошь, порок, подкупность, раболепие, преступление господствовали при дворе посреди ужасной бедности обедневшего и придавленного народа. Иудейские послы просили теперь об уничтожении монархии, присоединении Палестины к Сирии и превращении ее в римскую провинцию.[393] Чтобы избавиться от фамилии Ирода, Палестина искала убежища на груди Рима! Но этот отчаянный вопль не мог поколебать холодное благоразумие Августа. Август говорил себе, что, если Палестина будет обращена в римскую провинцию, Рим примет на свою ответственность управление таким беспокойным и волнующимся народом со своими столь малочисленными и неопытными магистратами; что он будет вынужден распустить одну часть армии Ирода и реорганизовать другую, обратив ее во вспомогательную армию под командой римских офицеров; что это превращение армии Ирода даст еще больше дела легионам, расположенным на Востоке и бывшими столь малыми по сравнению с возложенной на них задачей, и это как раз в тот момент, когда возникала другая, еще большая опасность. Фраатак, сын Фраата, внезапно обратился против Рима, занял, как кажется, с помощью национальной партии Армению и принудил признанного Римом царя обратиться в бегство.[394] Это было изменой в глазах Рима, которая должна была иметь две причины: желание заставить забыть свое сомнительное происхождение путем популярной национальной политики и желание заключить с Римом соглашение, одним из условий которого была бы выдача ему сыновей Фраата. Последние в руках Рима были слишком опасными заложниками. Таким образом, надежды, возлагавшиеся Римом на выполненную Теей Музой дворцовую революцию, оказались напрасными. Римский протекторат в Армении, на котором покоилось верховенство Рима во всей Азии, подвергся сильной опасности. Мог ли Рим сделать этот шаг назад в Азии, когда Август в течение двадцати лет уверял Италию и империю, что парфяне склонились перед римским протекторатом? Но для энергичных действий в Армении нужно было иметь свободные руки в Палестине.

Август поэтому не согласился предложить сенату обратить Палестину в римскую провинцию, а вернулся к уже ранее принятому решению и придумал, как обычно, компромисс, чтобы удовлетворить обе стороны: он разделил царство Ирода на две части; одну часть он дал Архелаю с титулом этнарха, обещая ему в случае хорошего управления титул царя; другую часть он разделил еще пополам, и одну половину дал Филиппу, а другую Антипе; таким образом, в Палестине он установил новую монархию, разделенную на три части, следовательно, более слабую и за которой легче было наблюдать.[395]

Для решения восточного вопроса Август решил, наконец, послать в Армению армию с целью восстановить там. римский протекторат и показать всему Востоку, что вплоть до Евфрата Рим не желает выносить чьего-либо соперничества или совладения.

Хотя Август сомневался, чтобы Фраатак действительно мог выполнить свои угрозы и от слов перейти к делу, а старался только напугать, чтобы заключить более выгодный мир, он, однако, не мог не испытывать с этой стороны довольно сильного беспокойства. Так как в этом деле требовалось скорее употребить угрозы и переговоры, чем силу, то было важно, чтобы экспедицией руководил влиятельный и ловкий человек. Сам Август был слишком стар, чтобы совершить такое длинное путешествие и взять на себя столь трудное предприятие;

Тиберий был на Родосе; а в Риме между знатными не было никого, кому Август мог бы довериться. Почти все они были неспособными.

Луций Домиций Агенобарб, например, продемонстрировал в Германии только очень умеренные доказательства своей ловкости.[396] Марк Лоллий имел, может быть, необходимые качества для командования, но он не имел достаточно авторитета, и нельзя было довериться в достаточной степени его честности.[397]

Август, наконец, придумал сколь остроумную, столь же смелую комбинацию для соединения на Востоке военных способностей, авторитета и честности. Он решил послать для разрешения армянского вопроса и парфянских осложнений комиссию, во главе которой был бы Гай Цезарь, а члены которой могли бы поддержать своими советами его неопытность, в их числе был и Гай Лоллий. Гаю было только восемнадцать лет: он был очень молод для того, чтобы доверять ему важные дела. Но италийцы начинали быть снисходительными в этом отношении, а что касается до жителей Востока, то они уже издавна привыкли уважать в своих властелинах не лицо, а имя, титул, род божества, независимого от человеческой оболочки, в которой оно могло быть воплощено. Незнакомые с римским конституционным правом народы смотрели на Августа после его двадцатипятилетнего управления через призму монархической идеи, под властью которой они так долго жили, и представляли его себе по образу царей, управлявших ими столько столетий. В этот самый год только что присоединенные пафлагонцы, приведенные к присяге на верность империи, принуждены были повторить клятву, которую ранее они приносили пергамским царям, ставя имя Августа на место имени царя, но присоединяя к этому выражения религиозного почтения, бывшие в ходу в Египте: «Я клянусь Зевсом, Землей, Солнцем, всеми богами и богинями и самим Августом всегда любить Цезаря Августа, его детей и его потомков, в моих словах, моих поступках и моих мыслях, рассматривать своими друзьями и своими врагами всех тех, кого они будут считать таковыми…» [398] Эти народы не понимали иной формулы. Поэтому молодой человек, называвшийся Цезарем и бывший сыном Августа, мог являться в их глазах преемником Августа по праву наследования и распространить блеск своего авторитета между восточными подданными и между союзными и находившимися под протекторатом князьями. Его приказания, обещания и угрозы должны были иметь такую же силу, как если бы они исходили из уст или из-под пера самого Августа. Благодаря искусным советникам Гай мог бы счастливо выполнить свою миссию, а вместе с тем для него было бы очень полезно удалиться от развращающего влияния Рима.

Тем временем Луций достиг пятнадцати лет и также получил почести и привилегии, предоставленные его старшему брату. Диоскуры новой конституции, эти два юноши обеспечивали Италии ее будущность, и Август возлагал на них все свои надежды. Тиберий был теперь почти совершенно забыт в Риме, хотя на Востоке тетрарх Ирод построил в честь его город Тибериаду. В Риме постройка нового форума была, наконец, окончена, а также была окончена и постройка храма Марса Мстителя, выстроить который Август дал обет перед битвой при Филиппах с целью получить от богов победу, которую он не надеялся одержать при помощи одних своих сил. Прекрасные развалины этого форума и храма еще теперь стоят на via Bonella возле Агсо dei Pantani. Новый форум был грандиозным памятником, воздвигнутым Августом истории Рима, где великие люди всех партий и веков имели свои статуи, каждая с короткой надписью, составленной самим Августом. Там находились люди самых разных эпох и самые ожесточенные враги: Марий и Сулла, Ромул и Сципион Эмилиан, Аппий Клавдий и Гай Дуиллий, Метел Македонский и Лукулл.[399] Что касается храма, то победитель затратил сорок лет на выполнение своего обета, но виновен в том был его архитектор, работавший чрезвычайно медленно. При открытии форума и нового храма, который был самым красивым храмом, когда-либо воздвигнутым в честь бога войны в городе войны (что, вероятно, было весной 2 г.[400]), Август хотел произвести большую традиционалистическую и милитаристическую демонстрацию. Ему вероятно, казалось удобным противопоставить эту манифестацию скептическому, фривольному и ослабелому духу новых поколений, более соблюдавших культ Венеры, чем Марса, в тот момент, когда слухи о войне приходили одновременно с Востока и Запада и когда Рим со своей обычной легкомысленностью говорил о близком завоевании Парфии и других подобных безумствах. Открывая этот форум, Август опубликовал эдикт, в котором советовал народу требовать, чтобы принцепс республики всегда походил на великих мужей, чьи статуи были воздвигнуты на форуме.[401] Потом были отпразднованы торжественные празднества; были справлены новые троянские игры и навмахия, привлекшие огромные толпы народа со всех концов Италии.[402] Сенат выпустил декрет, признававший новый храм Марса величайшим религиозным символом военной мощи Рима. Все граждане, когда надевали мужскую тогу, должны были отправляться в этот храм; все магистраты, уезжавшие в провинции, должны были равным образом являться туда в момент своего отъезда и, вознеся мольбы богу войны, чтобы получить его благоволение, начинать свое путешествие со священного порога жилища Марса; всякий раз, когда дело шло о даровании триумфа, сенат обязан был собираться в этом храме; здесь должны были сенаторы слагать свой скипетр и корону и сюда же должно было приносить все трофеи, взятые у неприятеля.[403]

При помощи этих статуй на форуме и празднеств в честь Марса Август вновь старался оживить великие воспоминания прошлого и память о древней аристократии в умах торговцев, ремесленников, куртизанок и фланеров, которые пользовались прекрасной мраморной мостовой его памятника. Новое поколение едва остановилось бы, чтобы рассеянно и равнодушно посмотреть на статуи этих великих мужей, которые посреди всех бурь с непоколебимой верой мало-помалу основали империю. Овидий, любимый поэт женщин и молодых щеголей, которых он заставил забыть нежного Вергилия и остроумного Горация, в своей новой поэме Ars amatoria сделал из Марса, бога войны, услужливого любовника Венеры. Он упоминал о празднествах, справляемых Августом при освящении храма, но только как о единственном удобном случае к любовным приключениям и интригам благодаря бесчисленной и веселой толпе красивых женщин и юношей, пришедших в Рим,[404] и он наперед прославляет с этой же точки зрения торжества, на которые уже рассчитывали по случаю триумфа Гая Цезаря, когда тот вернется из покоренной Парфии. Какой чудный случай поухаживать за своей милой![405] Своим обычным гибким и изящным стилем этот гармоничный выразитель всех безумств современного ему поколения молодежи не колебался даже льстить обоим молодым сыновьям Цезаря, как будто ему доставляло удовольствие это династическое раболепство; в их честь он написал стихи, которые пятьдесят лет тому назад заставили бы покраснеть римлянина и показались бы ему достойными самого низкого из рабов. Он прославляет скороспелое величие обоих молодых людей как привилегию, свойственную их полубожественной натуре;

Но эти фантазии были внезапно прерваны неожиданной и ужасной катастрофой, подробности которой мы знаем только в общих чертах. Юлия, может быть, уже слишком безрассудно рассчитывала на свою популярность, на старость Августа и на скептическое потворство общества. Возможно также, что она слишком откровенно сбросила покрывало, которое скрывало ее противозаконные любовные похождения, забывая, что она дочь того, кто шестнадцать лет тому назад издал lex de adulteriis.[407] Вполне возможно также, что катастрофа была венцом усилий друзей Тиберия и партии традиционалистов или же результатом стараний Ливии вновь открыть Тиберию ворота Рима.[408] Тогда нужно предположить, что друзьям Тиберия удалось приобрести доказательства прелюбодеяния Юлии от одной вольноотпущенницы по имени Феба и что взбешенные падением своей партии, убежденные, что они будут уничтожены, если окажутся не в силах нанести своим врагам оглушительный удар, они воззвали ко всей оставшейся у них смелости и решили поднять свой авторитет, доказав, что у них нет лицеприятия ни к кому, даже к столь популярной дочери Августа. Lex de adulteriis применялся к многим мужчинам и женщинам; почему же Юлия и ее любовники должны ускользнуть от него? Август, столько раз во всеуслышание заявлявший, что все должны повиноваться законам, не мог бы помешать, чтобы его дочь, подобно другим, подверглась заслуженному ею наказанию. Однако старый принцепс, посвящавший государству свою энергию, свои деньги и свои заботы в продолжение двадцати пяти лет, казалось, требовал как единственное вознаграждение за такие труды и заслуги, чтобы никто не принуждал его видеть доказательства проступков, совершенных его дочерью. Он не хотел быть поставлен перед ужасной необходимостью или самому нарушить изданные им законы, или осудить свою собственную кровь, запятнать позором мать двоих юношей, на которых он возлагал лучшие надежды в будущем. Какой скандал мог более повредить партии молодой знати, чем громкий процесс о прелюбодеянии, направленный против Юлии? Друзья Тиберия, взбешенные своими неоднократными поражениями, не имели почтения ни к седине, ни к заслугам, ни к фамилии Августа; и они показали отцу доказательства дочернего позора.

Удар был нанесен очень глубоко. Август попался в те сети, которые он сам сплел для других. Lex de adulteriis, носивший его имя, принуждал мужа наказать преступление своей жены или донести на нее, а если муж не мог или не хотел этого сделать, то это было обязанностью отца. Так как Тиберий был на Родосе, то наказать или осудить свою дочь должен он, Август, если не хотел, чтобы Кассий Север или какой-нибудь другой негодяй привлек Юлию к суду (quaestio) и потребовал, опираясь на другой, также утвержденный самим Августом, закон, подвергнуть пытке Фебу с целью вырвать у нее признание в преступлении ее госпожи. И этот человек, которого современные историки изображают абсолютным монархом, властителем Рима и его законов, этот человек, будто бы имевший честолюбивую мысль основать династию, чтобы навсегда закрепить империю за своей фамилией, этот человек не имел мужества в критический момент избавить свою дочь от злобы ничтожной клики, от глупых предрассудков средних классов, от страха показать, что он ищет привилегий для себя и своей фамилии, от столь республиканского и латинского честолюбия показать народу, что законы выше всяких личных или фамильных соображений. Он издал этот ужасный закон и применял его к столь многим лицам; если теперь, когда пришел его черед оказать ему повиновение, он попытается спасти своих родственников, то что сделается с той репутацией беспартийного магистрата, сурового стража нравов, которой он был обязан большей частью своей славы и своего авторитета? Представьте себе этого шестидесятидвухлетнего старика, усталого, раздраженного затруднениями, обрушившимися на него в тот самый момент, коща он желал отдохнуть, и который в конце своей бурной жизни, когда он имел право пожелать немного спокойствия, не мог избежать ужасного мщения друзей Тиберия, будучи поставлен перед дилеммой: или убить свою дочь, или компрометировать в ужасном скандале весь свой авторитет и все свое дело! Август не был жестоким, но перед тем, как сделать подобный выбор, он был, как кажется, охвачен ужасным приступом скорби и гнева.[409] В то время как равенство всех перед законом было не более как лживой условностью, которой шарлатаны, подобно Кассию Северу, пользовались с целью обманывать народ, Август хотел, чтобы это было серьезной вещью для его дочери, и тотчас подумал о крайнем средстве, которое lex Iulia предоставлял отцу семейства относительно его прелюбодейки дочери, т. е. хотел убить ее. Потом чувство, разум, некоторое спокойствие, вернувшееся в его сердце, одержало верх. Уехав из Рима, он послал Юлии развод от имени Тиберия и в силу своей власти, как pater familias, отправил ее в изгнание на остров Пандатерия.[410]

Рим, не ожидавший этого, внезапно узнал, что дочь Августа, мать Гая и Луция, выдающаяся и популярная дама римского света, была уличена своим отцом в прелюбодеянии, отправлена в ссылку и изгнана из семьи. Самые безумные обвинения распространились тогда по Риму. Высшие и средние классы, сенаторы и всадники, наиболее влиятельные партии возмутились против Юлии; все самые гнусные басни, выдуманные на ее счет друзьями Тиберия и уже так давно передававшиеся шепотом, рассказывались теперь во всеуслышание, еще преувеличенные и с самым живым негодованием; несчастная женщина, оказавшаяся виновной в столь обычном преступлении, была опозорена как последняя проститутка, втоптана в грязь, обвинена во всевозможных гнусностях и даже в попытке отцеубийства; все ее друзья были обвинены в прелюбодеянии и заговоре против Августа; Феба повесилась, чтобы не быть принужденной выступить с показаниями против своей госпожи; Юлий Антоний, наиболее подозреваемый из всех по причине своего происхождения, покончил жизнь самоубийством;[411] осуждения были очень многочисленны; Семпроний Гракх и многие из наиболее знатных друзей Юлии были осуждены на изгнание.[412] Сопровождаемая своей старой матерью, Юлия должна была тайком выехать из Рима, преследуемая ненавистью всех порядочных людей и обремененная бесконечным числом преступлений, которых она не совершала. Снова в течение некоторого времени общество было охвачено внезапным страхом перед прелюбодеянием, которым воспользовались доносчики, чтобы обвинить большое число лиц. Август был слишком могуществен и уважаем; никто не осмелился ничего предпринять против его величия, но демократическая зависть таилась в сердцах и нашла себе свободный выход в чудовищном скандале по поводу прелюбодеяния Юлии. Так как Юлия позволила уличить себя в дурном поведении, то ее наказание должно было искупить привилегированное положение и единственную судьбу Августа; она оказалась брошенной в бездну позора, на глубину, равную высоте славы, на которой находился ее отец; главным образом, она искупала всю злобу, которую Август породил своими социальными законами. С какой радостью те, кого законы 18 г. поразили в их чести и богатстве, видели дочь автора этих законов также погибшей и пораженной позором! Сам Август, увлеченный этим течением, написал сенату письмо, в котором объяснял причину наказания своей дочери и перечислял как факт наиболее злые выдумки, распространявшиеся на ее счет.[413]

Реакция после изгнания Юлии. — Старость Августа. — Второе поколение в семействе Августа. — Клавдий, третий сын Друза. — Август и Тиберий после осуждения Юлии. — Непопулярность Тиберия. — Гай Цезарь на Востоке. — Начало реакции в пользу Тиберия. — Военный вопрос. — Положение Германии. — Политическое положение Августа. — Попытки примирения между Августом и Тиберием. — Возвращение Тиберия в Рим. — Смерть Луция Цезаря. — Четвертое десятилетие Августа. — Смерть Гая Цезаря. — Примирение Августа и Тиберия.

Такие эксцессы скоро повлекли за собой реакцию. Партия молодой после знати, друзья Юлии, народ, любивший Гая, Луция и их мать, все те, кто, негодуя на жестокие преувеличения добродетели, были склонны симпатизировать пороку и иногда даже преступлению, в свой черед возмутились против столь тягостной жестокости этого скандала, опечалившего старость Августа и лишившего матери двух юношей, надежду республики. Протестовали против безумия доносов, угрожавших стольким невиновным; обвиняли Тиберия как причину всего этого зла;[414] производили народные демонстрации в пользу Юлии.[415] Август должен был решиться дать удовлетворение этой части общества, и, вмешавшись в качестве трибуна, он запретил начинать новые процессы о прелюбодеяниях, совершенных ранее определенного срока.[416]

Но за эту уступку, сделанную партии Юлии, он поспешил дать некоторое вознаграждение пуританской партии: он изгнал нескольких молодых друзей Юлии, которые были наиболее замешаны в скандале и которые вследствие их нравов вызывали наибольшее негодование в противной партии. В этом случае он несколько произвольно воспользовался своим правом делать все, что считал полезным для нравственности и религии, восполняя отчасти таким образом своим авторитетом строгость публичных судов, ограниченную его трибунским veto.[417] IV Но на этом он и остановился. Напрасно Тиберий ждал на Родосе, что Август призовет его обратно. Если Юлия и ее наиболее интимные друзья, действительные или предполагаемые любовники, наиболее развращенная знатная молодежь, выехали из Рима, то для Тиберия это нисколько не облегчило возвращения. После скандала с Юлией общество ненавидел его еще сильнее, чем раньше; более, чем когда-либо, страшились этого человека с характером, столь не гармонировавшим с его эпохой; оставляя его на Родосе, Август давал новое удовлетворение партии молодой знати, подвергшейся такому жестокому испытанию скандалом с Юлией.

Вместо улучшения столь натянутого положения скандал с Юлией только новый, еще более сильный раздор. Устроившая его традиционалистическая партия не извлекла из него никакой выгоды.

Ко всем причинам падения нравов прибавилось для государства новое несчастье, физическое и личное: Август старел. Ему было, правда, только шестьдесят два года, поэтому нельзя было говорить, что он был очень дряхл; но, рано начав жить, он сорок три года прожил посреди забот, усталости, грусти, беспокойства, политических разочарований, в наиболее беспокойное время во всей всемирной истории. Поэтому неудивительно, что Август был уже стар в те годы, когда многие люди еще сохраняют всю свою свежесть, и что в эту эпоху у него были уже все старческие недостатки: упрямство, недоверие, слабость, раздражительность. Впервые со времени гражданских войн этот столь рассудительный и благоразумный человек повиновался духу злобы и оскорбленного самолюбия. Бели нелогичная непопулярность Тиберия уже была для государства важным затруднением, то личная злоба Августа еще более осложняла положение. Пуританской партии, заставившей его доказать, что он не был таким снисходительным отцом, каким все его считали, он хотел показать, что умеет пользоваться своей дискреционной властью, которую предоставил ему сенат столько лет тому назад, с целью сделать более тяжелым наказание своей дочери, прощения которой, однако, просил народ. Он дошел до запрещения ей пить вино и принимать лиц, которым он не дал своего специального разрешения.[418] Но за страдания, причиняемые своей дочери, он мстил Тиберию, грубо закрывая перед ним ворота Рима; он показывал свою ненависть к нему при всяком удобном случае и одобрял таким образом ненависть тех, кто был опечален унижением Юлии.[419] Всю любовь, которую он некогда имел в Юлии, он перенес теперь на Гая и Луция; и после катастрофы с Юлией видел в этих двух юношах свое последнее утешение и надежду. На них сосредоточил с этих пор стареющий дед всю свою нежность, снисхождение и честолюбие; они были цезарской крови, тогда как Тиберий был гордый и несговорчивый Клавдий, для которого у Августа не было другого чувства, кроме гнева. Действительно, Август не только не отказался, как надеялись друзья Тиберия, от посылки Гая на Восток, но присоединил к нему в качестве советника одного из самых ожесточенных врагов Тиберия, Марка Лоллия,[420] и ускорил их отъезд, который произошел, по-видимому, в начале 1 г. до Р. X. Первое поколение слишком дурно отвечало его усилиям сделать из своей фамилии великую фамилию древнего образца, с которой могла бы брать пример вся знать: Друз умер тридцати лет в далекой Германии; Юлия была опозорена и в изгнании; Тиберий был непопулярен и, казалось, навсегда осужден жить вдали от Рима. Августу оставалось только возложить все свои надежды на второе поколение, горячо желая, чтобы оно было более благоразумно, более добродетельно, менее гордо и заносчиво, чем предшествующее поколение, имевшее такой трагический и жестокий конец. Это второе поколение было довольно многочисленно, ибо, если предшествующее поколение слишком легкомысленно относилось к закону de adulteriis, то все же оно повиновалось закону de maritandis ordinibus. Помимо старшего по возрасту Гая Август и Ливия имели восемь внуков. Из троих детей, оставленных Друзом и воспитанных Августом, старший, Германии, которому было одиннадцать лет, отличался красотой, здоровьем, умом, энергией и приятным характером. С большим рвением и пользой он изучал литературу, философию и красноречие, и любил физические упражнения.[421] Вторым ребенком была дочь, Ливилла, моложе брата одним или двумя годами; кажется, что в эту эпоху, в 1 г. до Р. X., она не давала повода думать, что наступит день, когда о ней можно будет сказать много хорошего или много дурного. Напротив, третий ребенок, Клавдий, родившийся в Лионе 1 августа 10 г. до Р. X., в самый день освящения алтаря Рима и Августа, был полуидиот. Он имел маленькую трясущуюся голову с огромным ртом, бормотал, путал слова и смеялся глупым смехом;[422] его тело было дурно сформировано, особенно были безобразны ноги;[423] его ум был столь недалек, что он не мог усвоить себе даже наиболее элементарных вещей;[424] в детстве он постоянно бывал болен.[425] Вероятно, менингит или эпилепсия исказили в этом отвратительном уроде мужественную красоту, ясный и здравый ум Клавдиев. Сама его мать, добрая Антония, называла его выкидышем.[426] После Гая и Луция Агриппа и Юлия имели двух дочерей, которые обе назывались Агриппинами и которым было тогда одной двенадцать, другой — пятнадцать лет, и сына, Агриппу Постума, которому было одиннадцать лет. До сих пор ничего нельзя было сказать относительно этих двух дочерей, но вторая должна была подавать своему деду большие надежды, так как он удочерил ее, стараясь, может быть, таким путем заполнить ту пустоту, которую Юлия оставила в его сердце.[427] У Постума, напротив, по странному атавизму посреди столь утонченной культуры, грубые животные чувства, по-видимому, господствовали в грубом духе и теле, жадных только до физических удовольствий и непокорных методическому воспитанию.[428] Наконец, Друз, сын Тиберия и Випсании, которого Тиберий оставил в Риме, был уже почти сверстником Германика и обещал сделаться серьезным молодым человеком. Но Август, может быть, вследствие своей злобы на Тиберия, по-видимому, не очень любил его. Напротив, он сильно любил Германика, новый отпрыск на старом древе Клавдиев, который всем казался предназначенным заменить ветвь, которую смерть обломила в Германии.

Таким образом, в 1 г. до Р. X., пока Гай путешествовал на Востоке, три наиболее видных члена семьи, стоявшей во главе огромной империи: Август, Ливия и Тиберий, — переживали очень горькие дни. Тиберий видел, что его теперь решили оставить умереть в изгнании, в которое он удалился в гневе, надеясь, что за ним придут туда. Страх быть погребенным заживо на Родосе в окончательном забвении, наконец, одержал верх над его гордостью. В отчаянии он унизился до того, что стал обнаруживать свою скорбь и обращаться с мольбами; он решился даже обратиться к великодушию своих злейших врагов, т. е. к друзьям Юлии, и обратился к Августу с просьбой поступать с ней менее сурово.[429] Все было тщетно: Август был так же глух к призыву Тиберия, как и к горячим крикам народа в пользу Юлии. Тем временем приближалось к концу пятилетие трибунской власти, данной Тиберию в 6 г.; он становился частным человеком, не защищенным более никаким иммунитетом. Унижаясь еще более, Тиберий написал Августу, что он удалился с целью не бросать тени на Гая и Луция, когда они делали первые шаги по дороге почестей, но теперь, когда они всеми признаны как два первых лица после Августа, он просит позволения вернуться, чтобы повидать своих: свою мать, своего сына, свою невестку и племянников. Август сухо отвечал ему, что ему нечего более заботиться о тех, кого он первый покинул.[430] Ливия с трудом добилась у раздраженного старика назначения Тиберия легатом pro forma.[431] Партия Юлии осталась непреклонной, распространяла против него всевозможную клевету и старалась отнять у него последних друзей.[432] На Востоке Марк Лоллий делал все возможное, чтобы восстановить Гая против Тиберия; впрочем, Гаю трудно было быть расположенным к тому, кто прямо или косвенно содействовал падению его матери.[433] Август, со своей стороны, ободрял врагов Тиберия, открыто выражая свою к нему вражду. Таким образом, воспоминание о выполненных им предприятиях, об отправлявшихся им магистратурах, полученных им триумфах, почтении, которым Тиберий пользовался столько лет, — все это было унесено волной непопулярности, которая из Рима распространилась и на провинции. Чтобы избежать подозрений и клеветы своих врагов, Тиберий должен был удалиться внутрь острова, не принимать никого и даже скрываться.[434] Он был принужден отправиться навстречу Гаю на Самос, как бы для извинения в том, что содействовал изгнанию Юлии, и подвергнуться там позору ледяного приема.[435] В то время как Август старел в Риме, Тиберий также ослабевал в этом бездействии, перестал ездить верхом, не пользовался более своим оружием и не делал более никаких физических упражнений.[436] Когда он перестал заботиться о себе, его репутация погибла и все стали еще более презирать его и чувствовать к нему отвращение; население Немавзы (совр. Nimes) даже опрокинуло его статую.[437] Гай и Луций были единственными любимцами Августа и всей империи; в Пизе был издан торжественный декрет в честь посвящения Луцию алтаря.[438]

Во всяком случае, несчастья Тиберия близились к концу. Мы дошли до 1 января 754 г. от основания Рима. Начиная с этого магическая года мы ведем наше летосчисление; в этот год по решению, принятому пять лет тому назад и причинившему столько несчастий, консулом должен был сделаться Гай Цезарь. Но двадцатилетний консул был тогда в Азии, вероятно, в Антиохии,[439] ще готовил армию для завоевания Армении и завязывал переговоры с Фраатаком, пытаясь достигнуть с ним соглашения. Август не хотел войны с парфянами; парфянский царь, вероятно, не более его желал обнажать меч; поэтому переговоры, слишком трудные, когда они велись из самого Рима, имели более шансов на успех, если бы были завязаны в самой Сирии с сыном Августа, стоявшим по главе армии. Прибытие Гая Цезаря, облеченного столь важной миссией и сопровождаемого столькими молодыми людьми из римских аристократических фамилий, среди которых был Луций Домиций Агенобарб, сын германского легата,[440] произвело сильное впечатление на услужливое раболепие жителей Востока. К молодому человеку отовсюду отправляли послов, чтобы выразить свое почтение и свои желания; ему воздвигали статуи и в надписях, посвящаемых ему и его брату, его называли сыном Арея и даже новым Ареем.[441] Восток так давно привык к монархии, что был готов признать Римскую империю даже в этом кортеже эфебов, руководимых молодым Гаем, и склонялся перед ними, как делал он это в течение стольких столетий перед всеми людьми, олицетворявшими власть. К несчастью, маленький отряд, посланный Августом на Восток в качестве представителей Рима, состоял из молодых людей, или слишком неопытных, или слишком надменных, или, к тому же, слишком развращенных.

Среди них был только один умный и энергичный человек, Марк Лоллий, но он был слишком жаден и думал не столько о разрешении армянского вопроса, сколько о том, чтобы собрать на Востоке новые сокровища для увеличения своего и так уже огромного богатства. Он, по-видимому, пользовался своей значительной властью, чтобы брать выкупы с городов, частных лиц и царей; взамен этого он обещал свое содействие у Гая или даже у Августа [442] и, подражая Лукуллу, посылал в Италию, как говорят, громадные суммы золота и серебра. В то время как Лоллий в задаче, которую дал ему Август, более заботился о своей выгоде, чем о выгоде Рима, Гай, который благодаря своей неопытности должен был требовать особенно часто указаний с его стороны, будучи не в состоянии рассчитывать на других своих спутников, слишком юных и порочных, заслужил, по словам одного историка, и много похвал, и много порицаний.[443] Он удачно завязал переговоры с парфянами и с твердостью потребовал у Фраатака отказа от Армении и его братьев, но мало-помалу путешествие, начатое с настоящей дипломатической торжественностью, выродилось в увеселительную прогулку. Лоллий не мешал другим в их забавах при условии, чтобы не вмешивались в получаемые им громадные взятки. У Гая не было в достаточной мере ни опытности, ни энергии, чтобы подавить эти безумства, и его спутники, их рабы, а особенно вольноотпущенники, позволяли себе большие злоупотребления.[444] Одобренный успехом, Лоллий дошел до более дерзких средств, лишь бы добыть деньги; он, по-видимому, попытался получить их с самого Фраатака, предлагая ему добиться при переговорах известных уступок, если он уплатит ему значительное вознаграждение.[445]

Приготовления к экспедиции продолжались весной и летом 1 г. н. э.; продолжались также с успехом и переговоры с Фраатаком. Фраатак, не осмеливаясь начать войну, должен был согласиться очистить Армению и отказаться от своих братьев.[446] В Риме в наиболее серьезной части знати начинало возникать, вначале почти незаметное и очень медленное, движение в пользу Тиберия. Тиберий в аристократии, среди тех, кто видел его в деле во время войны или сражался причины под его начальствованием, имел поклонников, которые могли быть немногочисленны, но были серьезны и искренни. Эти поклонники видели в нем не одни недостатки, но и хорошие качества. Кто мог отрицать, что он был первым полководцем своего времени? И они сожалели, что такой энергичный человек был осужден на бездействие на Родосе в то время, когда старость Августа вносила все больший застой в государственные дела. Упадок знати и сената передавал верховную власть в руки президента республики с его семьей, близкими друзьями и рабами, и в то время как мир в своей вечной юности обновлялся с каждой сменой поколений, старый и усталый Август, один посреди стольких молодых людей, не осмеливался более ни на какое нововведение. С некоторого времени доходов, поступавших в государственное казначейство, уже не хватало для покрытия все возраставших расходов,[447] а Август не решался на реформу налогов, которая могла бы восстановить равновесие. Он предпочитал жить одним днем, прибегая постоянно к разным временным средствам. То он пользовался своим личным состоянием, рискуя разорить свою фамилию; то советовал сенату и магистратам быть экономными; то он пренебрегал общественными потребностями и откладывал на будущее время расходы и уплаты. Естественно, средства эти, всегда разорительные, угрожали полной дезорганизацией; население в Риме возрастало, а продовольствование, полиция, помощь против пожаров — все было дезорганизовано и недостаточно, несмотря на учреждение викомагистров (vicomagistri).[448] Было необходимо доверить город сильной власти, облеченной достаточными средствами для проведения реформ и реорганизации всех служб, а не рассчитывать на сотню невежественных вольноотпущенников, которым в награду позволялось надевать в известных случаях тогу претексту и ходить в сопровождении двух ликторов. Но Август не мог ни на что решиться; народ выражал свое недовольство, и все шло кое-как. Если воля принцепса казалась ослабелой в Риме, то как он мог руководить людьми и событиями на границах государства? Люди, изгнанные в предшествующие годы, смеялись над своим осуждением и самовольно оставляли назначенные им угрюмые местопребывания. Они отправлялись в соседние города и более приятные места, куда призывали своих рабов и вольноотпущенников и где вели веселую жизнь.[449] Никто не протестовал, и lex de adulteriis рассылал в погоню за новыми удовольствиями по всему Востоку и Западу римских кутил и куртизанок. На Востоке, как и на Западе, Август, по-видимому, более полагался на свойственную вещам мудрость, чем на свое личное мнение и инициативу, и такого же мнения он придерживался в самом жизненном вопросе, в вопросе об армии. Набор рекрутов в Италии с каждым годом становился все труднее: вследствие возраставшего богатства свободные люди предпочитали наслаждаться жизнью, чем сражаться в отдаленных странах; ежегодный расход на пенсии солдатам, выходящим в отставку, достиг чрезвычайных размеров; нельзя было более сдерживать обещания военного закона 14 г. и давать отставку ветеранам после шестнадцатилетней службы.[450] Было необходимо постоянно увеличивать контингент вспомогательных войск, т. е. ослаблять моральное и национальное единство римской армии разнородными элементами; наконец, требования солдат возрастали по всей империи.[451] Они жаловались, что не могут из ежедневно получаемых ими десяти ассов платить за свою одежду, свое вооружение и свои палатки, и просили, чтобы им дали по крайней мере динарий.[452] И их требования были довольно основательны: благосостояние действительно подняло жалованье по всей империи, увеличило цену всему, а следовательно, увеличилась и дороговизна жизни. Но как увеличить расходы, когда не было достаточно денег даже для того жалованья и пенсионов, которые существовали тогда?

Глухой и слепой в своей старческой жадности Август не слушал более требований солдат и не видел признаков недовольства, охватывавшего легионы. Всадническое сословие продолжало все более и более уменьшаться, но кто осмелился бы предложить новые строгости против этого эгоизма теперь, когда Тиберий навлек на себя такую ненависть за то, что желал предупредить медленное самоубийство римской аристократии? Все восточные государства, города, союзные или находившиеся под протекторатом народы могли сохранять свои законы, нравы и пороки, так как Рим не осмеливался вмешиваться в их дела ни для того, чтобы искоренить зло, ни для того, чтобы ввести какое-нибудь улучшение или повысить налоги, хотя мир много обогатил Малую Азию, Сирию и Египет. Архелай не замедлил доказать Палестине, что если у него есть жестокость своего отца, то у него нет ни его ума, ни его энергии, а Рим, несмотря на обещания, данные иудейскому народу, притворялся, что ничего не замечает. На Западе Далмация и Паннония, напротив, внешне подчинились римскому игу, но вывоз драгоценных металлов, введение чужих нравов, ввоз иностранных товаров продолжали угрожать прежнему порядку вещей; воспоминание о прошлых войнах слабело, и вырастало новое поколение, желавшее вновь повторить отчаянную попытку борьбы с Римом. Управление этими провинциями требовало постоянно благоразумия и внимания, а Август с трудом мог послать туда какого-нибудь неопытного легата, заботившегося только о том, чтобы собрать в стране сколько мог денег для истощенного римского казначейства.[453] Таким образом, вместо того чтобы искать новые источники доходов на Востоке, где мир способствовал увеличению богатств, Рим упорно угнетал бедный и мятежный Запад. Непоследовательная слабость этого старческого правительства была еще более очевидна в недавно завоеванных провинциях по ту сторону Рейна. Август после отъезда Тиберия не осмеливался наложить подати и законы на покоренные народы; он удовольствовался размещением в разных местах легионов, устройством укрепленных лагерей, которые посреди варварских деревень были как бы зачатками городов, и образованием вспомогательных войск. Он подкупал знать разных народов, раздавая ей почести и деньги, даруя вельможам права гражданства, всадническое звание и назначая их платными командирами вспомогательных войск.[454] Военные римские лагеря с легионариями и многочисленными сопровождавшими их купцами из разных стран, конечно, привлекали варваров, находивших в саппаЬае, т. е. в лавках купцов, много предметов, до сих пор им неизвестных:[455] вино, благовония, ткани, прекрасные керамические изделия, и в обмен они отдавали то небольшое количество золота и серебра, которыми они владели, янтарь, кожи, скот, шерсть и злаки. Во многих лагерях были даже по определенным дням рынки. Но нужно было много других сил, и сил более материальных, чем это неопределенное греко-италийское влияние, озарявшее военные лагеря, для того чтобы держать в покорности беспокойные германские племена, постоянно нарушавшие заключенные договоры. В первом году нашей эры Германия была в состоянии настоящего восстания,[456] и Август должен был решиться послать туда легата М. Виниция, которому он поручил восстановить порядок в этой так называемой провинции, которая требовала более расходов, чем приносила дохода, и где римская власть, признаваемая сегодня в одном месте, завтра или в другом месте не имела никакого значения, и где никто, нигде и никогда не платил подати.

Старческое оцепенение мало-помалу охватывало все члены этого огромного тела, в котором состарилось всё — и власть, и ее представитель. Чтобы омолодить государство, нужно было не только поставить по главе империи энергичного человека, но и резко разорвать узкий круг сенаторских привилегий, избрать магистратов, правителей, чиновников для вновь созданных должностей, и не только из сенаторов; нужно было чаще и с меньшим разбором брать их во всадническом сословии и в зажиточной и образованной италийской буржуазии. Хотя браки во всадническом сословии часто бывали бездетными, все же оно делалось многочисленнее и богаче по всей Италии, а особенно на севере;[457] и в то время как аристократия, без борьбы владевшая всем чем хотела путем привилегий, была ленива и недисциплинированна, всадническое сословие возбуждалось по крайней мере честолюбивыми помыслами достигнуть высшего положения и авторитета и занимать государственные должности, которые до тех пор были предоставлены только сенаторам.

Август, однако, не смел даже взять на себя инициативу этой реформы, противной традициям, политике, которой он следовал до сих пор, и нестираемому отпечатку, оставленному в его уме традиционалистическим движением, которому он так сильно содействовал в своей молодости; возможно также, что этому препятствовала и его робость буржуа, вышедшего в знатные люди. Он был представителем идеалов прошедшего поколения и продолжал жить в мире, почти совершенно обновившемся, но с которым ему нужно было считаться. Он соглашался пользоваться всадниками и плебеями в своих провинциях, в египетской администрации, в управлении какими-нибудь отдаленными затерянными областями своих наиболее варварских провинций,[458] но он не допускал их до видных должностей, на которые были устремлены взоры всего общества. Поэтому благоразумные умы, по мере того как рассеивалось прискорбное впечатление скандала с Юлией, начинали спрашивать себя, не нужно ли для блага государства примирить Тиберия с Августом и привлечь в государство, ослабевшее от старости Августа, ту силу, которая оставалась в бездействии на Родосе и которая стремилась получить применение. Август, правда, ясно показывал, что он возлагает свои надежды на Гая и Луция; но оба они были еще очень молоды; положение повсюду ухудшалось, известия из Германии были тревожны, а Август был стар и хвор. Если бы он внезапно умер, то его нельзя было бы заменить Гаем или выбрать для командования армией какого-нибудь другого человека, кроме Тиберия, который, несмотря на свою непопулярность, все же оставался первым полководцем своего времени и человеком, лучше всех знавшим германские дела. Через десять лет положение дел было то же самое, что по смерти Друза: Тиберий был неизбежным наследником Августа. Поэтому нужно было попытаться примирить Августа и Тиберия. Но Август первое время оставался глух к этому. Его старость хранила слишком много злобы против Тиберия; он страшился его непопулярности и был ослеплен поздней отцовской нежностью к Гаю и Луцию и блестящими возлагаемыми на них надеждами. «Привет тебе, дорогой свет моих очей, — писал он 23 сентября этого года в день своего рождения Гаю, находившемуся в Армении. — Я хотел бы всегда иметь тебя с собой, тогда как ты далеко; но мои глаза ищут с самым горячим желанием моего Гая в дни, подобные настоящему. Где бы ты ни был сегодня, я надеюсь, что этот день будет счастлив для тебя и что ты весело отпразднуешь мой шестьдесят четвертый день рождения. Как ты видишь, я прожил свой шестьдесят третий год, который обычно называют климактерическим годом. И я молю богов, чтобы то время, которое я еще проживу, они даровали мне провести в благоденствующей республике и видеть вас достаточно созревшими для того, чтобы занять мое место».[459] Твердо решившись сделать Гая и Луция своими преемниками, он не хотел ставить рядом с ними грозного соперника Тиберия и существенные интересы государства приносил в жертву этой старческой нежности.

Но ослабевшая и обленившаяся Италия все же не была еще павшей до такой степени, чтобы быть в состоянии молча сносить это распадающееся правительство. Традиционалистическая партия рению снова приобрела силу благодаря обстоятельствам, поддержке осторожных людей, а также, вероятно, благодаря Ливии. Она взяла на себя задачу сломить это старческое упорство Августа. Между тем во второй половине 1 г. по Р. X. Гай дошел со своей армией до парфянской границы[460] и, мы не знаем, в каком месте, вырвал у Фраатака окончательное согласие на свои предложения. Парфянский царь отказался от всякого влияния на Армению и от всякой претензии на своих сводных братьев; мир должен был быть торжественно ратифицирован при свидании, которое должно было состояться в следующем году на маленьком острове на Евфрате. Ливии, со своей стороны, в начале 2 г. удалось, наконец, хотя отчасти, победить упорство старика, но ценой нового унижения для Тиберия. Август согласился позволить Тиберию возвратиться в Рим, если на это даст согласие Гай и если Тиберий обещает не заниматься более политикой.[461] Эта уступка, впрочем, не имела значения, ибо, не будучи изгнанным, Тиберий имел полное право вернуться без согласия Августа; но условия, чтобы Гай согласился на его возвращение и чтобы Тиберий не занимался более политикой, ясно показывают, что Август хотел избежать бесполезного столкновения с молодой знатью и общественным мнением, всегда враждебными Тиберию. Эти условия должны были быть очень унизительными для полководца, усмирившего паннонское восстание. Но такое долгое испытание — шел восьмой год его изгнания — сломило даже его гордость; он понимал, что без возвращения в Рим ему не на что надеяться, и поэтому согласился попросить позволения Гая и обещал не заниматься более политикой. Судьба, уставшая его преследовать, была ему на этот раз благоприятна. Гай весной 2 г.[462] имел на берегах Евфрата свидание с Фраатаком, заключил мир и отпраздновал это соглашение пышными банкетами,[463] во время которых Фраатак, недовольный Лоллием, по-видимому, раскрыл Гаю тайные переговоры, существовавшие между ними. Гай, имевший к взяткам естественное отвращение молодых аристократов, рожденных в богатстве, унаследованном от грабежей их предков, пришел в страшный гнев и, возмутившись против своего советника, прогнал его. Достоверно, во всяком случае, что Лоллий вскоре после очень бурного объяснения с Гаем внезапно умер. Думали, что, чувствуя себя безвозвратно скомпрометированным, он отравился. Он оставил своей семье наследство, собранное, вероятно, ценой своей жизни, но которое в течение более по-лустолетия считалось одним из самых значительных состояний Италии и позволяло его правнучкам блистать на улицах Рима самыми богатыми колье столицы.[464] Смерть Лоллия была удачей для Тиберия. Гай, избавившись от злого влияния Лоллия, согласился на его возвращение.[465]

Таким образом, около середины 2 г. Тиберий возвратился в Рим, откуда, могущественный и славный, он уехал семь лет назад. Он поселился как простой гражданин во дворце Мецената на Эсквилине с целью окончить воспитание Друза и совершенно воздерживался от занятия политикой,[466] с нетерпением ожидая того дня, когда Рим снова будет нуждаться в нем. Он очень дорого искупал свою гордость, но он верил в будущее. Судьба преследовала его слишком долго, скоро она должна была снова ему улыбнуться. Вскоре после его приезда Луций Цезарь, младший брат Гая, посланный Августом для своего военного воспитания в Испанию, заболел в Массилии и умер там 20 августа.[467]Один из двух будущих сотрудников и преемников Августа, таким образом, внезапно исчез; Германику было только семнадцать лет, Августу почти шестьдесят пять; первый шаг к примирению с Тиберием был уже сделан и с той и с другой стороны; щели в обветшалом здании государства появлялись повсюду и понемногу увеличивались, доказывая необходимость обращения к более энергичному архитектору. Но Август, всегда медлительный, всегда склонный откладывать важное решение, не хотел еще ничего делать. Между тем Гай, заключив соглашение с Фраатаком, вторгся в Армению,[468] не встречая никакого серьезного сопротивления; ему пришлось усмирить только несколько отдельных вспышек восстания, вызванных национальной партией. Но в одной из экспедиций в Артагире Гай был ранен, по-видимому изменнически, вождем повстанцев.[469] Рана сначала не казалась серьезной, и Гай мог продолжать усмирение Армении, что, впрочем, было очень легкой задачей. В следующем, 3 г. по Р. X. начинался последний год третьего десятилетия принципата Августа. Этот болезненный и слабый человек, которого смерть, казалось, подстерегала целое полустолетие, постоянно умел цепляться за жизнь и имел время собрать многочисленные наследства лиц, которые из лести вписали его в свои завещания с задней мыслью присутствовать самим на его похоронах. Теперь в Риме было мало людей, которые, видя этого старика, несомого в его носилках, могли вспомнить красивого юношу, полного смелости и силы, который сорок семь лет тому назад в один из апрельских дней явился на форум обещать народу в качестве сына Цезаря дары, завещанные убитым месяц тому назад диктатором. Как далеко было то время! Два поколения прошли, унесенные быстрым потоком событий и перемен, остался один Август, как будто бы он был бессмертен. Однако легко понять, что в конце его тридцатилетнего правления многие устали от него и считали необходимым омолодить государство, если не хотели, чтобы оно упало бессильным вместе с его вождем, ожидая, пока последнего постигнет, наконец, общая участь. Впрочем, Август сам должен был желать отдыха, более чем пресыщенный почестями, могуществом и славой.[470] Для новой эпохи нужен был новый вождь; но кто мог быть им? В этом состояло все затруднение. Выдвигавшиеся некоторыми кандидатуры Марка Лепида, Азиния Галла и Луция Аррунция[471] были несерьезны, ибо их как сенаторов едва знали за пределами Италии. Гай не имел еще необходимого по римским понятиям возраста и зрелости; к тому же скоро узнали, что вследствие своей раны он впал в полное бессилие, оставил командование армией, удалился в Сирию и написал Августу, что впредь он не хочет более ничем заниматься и отказывается от всякой политической деятельности.[472] Каприз толпы и заинтересованный эгоизм партий могли сделать из него, как и из его отца, консула в двадцать лет; но они не могли перелить в его жилы необычайную способность Августа приноравливаться к обстоятельствам. Гай всегда имел очень слабое здоровье; восточная кампания была предприятием, может быть, слишком тяжелым для него; могло быть и так, что, обладая молодостью, богатством и могуществом, он слишком отдавался наслаждениям в Азии, этой стране удовольствий. В его нежном теле, в этом некрепком мозге полученная при Артагире рана, без сомнения, нарушила уже очень хрупкое равновесие. В двадцать три года молодой человек, в котором старческая нежность Августа видела поддержку, руководителя ума и воли империи, в безумном приступе отчаяния и страха отказывался от величия и могущества. Поэтому являлась дилемма: если не избирать вновь Августа, то нужно было выбрать Тиберия, который один имел опытность, силу, ум, военные знания и репутацию между варварами, дававшие ему право на первое место в государстве. Но это было еще невозможно: Тиберий был еще слишком непопулярен, внушал еще слишком много страха и имел слишком много врагов.[473] Таким образом, и на этот раз все по необходимости были согласны продолжить принципат Августа еще на десять лет, но многие, без сомнения, надеялись, не смея в этом признаться, что смерть окажется разумнее людей и скромнее Августа и не позволит окончиться сорока годам его принципата.[474]

Несчастье, поразившее Гая, было новым ударом для Августа; он сделал все что мог, чтобы вернуть мужество молодому человеку, и, наконец, приглашал его приехать в Италию, где, если он не хотел более заниматься государственными делами, он смог бы жить, как ему угодно.[475] Нежность отца еще раз победила суровость государственного человека, но все было тщетно: в тот момент, когда Гай решил вернуться, он умер в феврале 4 г. в маленьком городе в Ликии.[476] Судьба мало-помалу выдвигала Тиберия из его убежища. Но Август все еще не мог решиться. Между тем в Германии разразилось восстание. Упорство Августа, наконец, стало раздражать, по-видимому, не только друзей Тиберия, партию традиционалистов, но и всех тех, кто понимал, что продолжение такой политики навлечет на империю очень тяжелые бедствия. Однажды, в первой половине 4 г. по Р. X., Август получил извещение, что среди аристократии составляется против него заговор во главе с племянником Помпея, Гнеем Корнелием Цинной.[477] Неизвестно, действительно ли хотели приготовить новые мартовские иды или дело шло о какой-нибудь менее кровавой демонстрации, чтобы побудить Августа дать своему управлению новую силу, которая сделалась для него необходимой. Достоверно, что Ливия энергично вмешалась и воспрепятствовала наказанию заговорщиков,[478] что Август не только простил Цинну, но и поддержал его кандидатуру на консульство следующего года[479] и что, наконец, 26 июня Август в куриатных комициях усыновил Тиберия вместе с Агриппой Постумом[480] и заставил камиции дать ему трибунскую власть на десять лет.[481] Предварительно Тиберий усыновил Германика.[482]

Таким образом, как сын он замещал Гая Цезаря, а как товарищ занимал место Агриппы. Республика вновь имела двух президентов, и Август снова начал управлять в согласии с традиционалистической партией, опять получившей свое прежнее значение в государстве.[483]

Тиберий во главе правительства. — Тиберий в Германии. — Политические реформы Августа. — Закон против orbi. — Противодействие всаднического сословия закону. — Новые проекты Тиберия в Германии. — Новый военный закон. — Поход Тиберия до Эльбы. — Aerarium millitare. — Перемена в Овидии. — Германик и Агриппина. — Характер Клавдия. — Затруднительное положение Тиберия. — Голод в Риме. — Vigiles. — Восстание в Далмации и Паннонии. — Большие военные приготовления. — Тиберий и мятежники. — Стратегия Тиберия. — Распад империи. — Тиберий и общественное мнение. — Новые налоги. — Конец паннонского восстания. — Ссылка Юлии и Овидия. — Триумф Тиберия. — Lex Pappia Poppaсa. — Поражение Вара.

Возвышение Тиберия до положения товарища Августа глубоко изменило политическое положение. С 4 г. по Р. X. до своей смерти Август являлся еще представителем верховной власти в империи, но действительное управление находилось в руках Тиберия. Утомленный усталостью и болезнями, удрученный обманутыми надеждами последних лет, старый принцепс уступил, наконец, логике фактов. Он продолжал внешне принимать нужные меры и вводить реформы, но в действительности важнейшие из этих мер и реформ внушались ему Тиберием. Нельзя было бы иначе объяснить, как после инертности предшествующих лет римское правительство вдруг обрело силу для столь многочисленных предприятий, издания стольких законов и проведения стольких реформ. В действительности управлял Тиберий. Август понял, что, старый и уставший, он должен окончательно предоставить возможность действовать более энергичному и молодому человеку, ограничивая свою роль в государстве поддержанием Тиберия своим авторитетом.[484] Правление Тиберия началось не в 14 г, а в 4, в ту эпоху, когда Август помирился с ним.

После десяти лет вынужденного бездействия и непопулярности Тиберий горел нетерпением отомстить своим врагам, но он хотел отомстить способом, достойным высокого ума и благородного характера, которыми его одарила природа. Он не хотел репрессий; он хотел своими поступками доказать всем, что человек, так долго осыпаемый клеветой и преследуемый испорченной аристократией, способен, однако, возродить падающее правительство. Довольно вероятно, что в этом именно году он побудил Августа смягчить режим Юлии, позволив ей жить в Регии (совр. Reggio) с меньшими лишениями и большей свободой.[485] Этим актом милосердия Тиберий, вероятно, хотел дать некоторое удовлетворение народу и доказать всем, что он, насколько мог, забыл прошлое и хотел работать над примирением Юлиев с Клавдиями. Согласно с этими намерениями Германик, старший сын Друза, усыновленный Тиберием, был обручен с Агриппой, дочерью Юлии и Агриппы. Но если Тиберий не хотел пользоваться репрессиями по отношению к своим прежним врагам, то он хотел, однако, управлять по принципам, ненавистным его противникам. В особенности он хотел без замедления найти средство против двух бедствий, которые в последние годы благодаря небрежности выросли до опасных размеров: против распущенности армии и германской опасности. Не теряя ни мгновения, он сейчас же после получения трибунской власти отправился в Германию,[486] чтобы восстановить в легионах дисциплину,[487] изгнать из военных рейнских лагерей постыдную беспечность, к которой привел такой продолжительный отдых, и совершенно изменить ленивую политику, которая в последние годы позволяла германцам жить в чисто формальном подчинении, а Марободу, царю маркоманов, спокойно основать в 200 милях от границы Италии большое германское государство с армией, организованной по римскому образцу. Вместе с тем Тиберий прекрасно отдавал себе отчет, что легионы слишком распущенны и что нужно действовать с осторожностью. Поэтому он не думал вести в Германии кампании по способу Цезаря, где гениальная импровизация дополняла бы приготовления и молниеносная быстрота — численный недостаток. Тактика Тиберия была благоразумнее и медленнее; она состояла в приготовлении многочисленной армии, так хорошо вооруженной и грозной, что не было бы более необходимости прибегать к силе. В этом году он предполагал только подчинить путем маленьких экспедиций и переговоров племена, расположенные между Рейном и Везером, — каннинефатов, атуаров, бруктеров и херусков; потом, на следующий год, тщательно подготовившись, возобновить большой поход Друза к Эльбе; наконец, на третий год нанести путем большой, терпеливо подготовленной войны последнее уничтожение варварской Германии, принудив самого Маробода признать римский протекторат.[488]

Но Тиберий знал, что для возвращения силы ослабевшему правительству недостаточно восстановить дисциплину в армии и вести войны. Будучи в этом году в Германии, Август принял меры, очевидно внушенные Тиберием, в которых можно было узнать традиционалистический и консервативный дух старой аристократической политики. Без влияния Тиберия нельзя объяснить, почему этот хитрый политик, думавший только о том, чтобы повсюду избежать затруднений, взялся начиная с этого года за столько трудных и опасных вопросов, или почему он сделал попытку нового очищения сената, которую, впрочем, как обычно, скоро прервал, постаравшись и на этот раз ответственность возложить на других; или почему он счел себя обязанным сполна уплатить солдатам и ветеранам, после того как так долго не держал своего слова; почему, наконец, он решился просить денег на армию не только у провинций, но и у Италии. Было, конечно, справедливо, чтобы Италия, так разбогатевшая в последние тридцать лет, уплачивала по крайней мере часть военных расходов, из которых она извлекала выгоды больше всех других частей империи. Если легионы вели столь тяжелые кампании в Иллирии, Паннонии и Германии, то разве это делалось не для того, чтобы собственники северной и центральной Италии могли безопасно продавать свое вино варварским или полуварварским народам Европы? Но Италия в течение целых столетий так привыкла не платить налогов, что нужен был ум более прямолинейный и решительный, чем Август, чтобы задумать такую безрассудную вещь. Августу в этом деле, без сомнения, принадлежат бесконечные предосторожности, с которыми он его вел. Он хотел избежать всякой резкости, и в силу своей проконсульской власти, не давая никакого объяснения по поводу этой меры, приказал произвести перепись всех лиц, владеющих более чем 200 000 сестерциев; это, очевидно, были жертвы, намеченные для ближайшего жертвоприношения.[489] Наконец, после стольких лет Август осмелился взяться и за важный вопрос о бездетных браках и постарался помешать зажиточной буржуазии и всадническому сословию проходить через сети legis de maritandis ordinibus. Всадники, средние классы, широкие круги общества не обманывались, выказывая такое отвращение к Тиберию и такую любовь к Гаю и Луцию Цезарям. Едва Тиберий вернулся к власти, как Август осмелился предложить столь страшный для них закон, ставивший бездетных женатых лиц на один уровень с холостыми.[490] Этот закон, вероятно, назывался lex Iulia caducaria и имел одновременно и социальную и фискальную цель. Он хотел принудить супругов иметь детей, отождествляя бездетность с безбрачием и наказывая ее теми же наказаниями, которые предписаны были в законе de maritandis ordinibus; он хотел вместе с тем пополнить государственное казначейство, постановляя, что наследства, оставленные холостякам и orbi, не имеющим права наследования, не переходят к другим наследникам по нормам древнего права, а поступают в государственное казначейство.

Благодаря Тиберию традиционалистическая партия снова сделалась могущественной; она вновь принялась за дело, начатое великими социальными законами 18 г. и прерванное затем раздорами среди знати, идеями нового поколения и слабостью Августа. Постаравшись в 18 г. вылечить аристократию от ее эгоизма и ее пороков, эта партия предприняла теперь попытку подчинить этому же режиму средние классы. Если lex de maritandis ordinibus и lex de adulteriis касались, главным образом, знати, то lex caducaria был направлен против всаднического сословия, добровольная бездетность которого угрожала передать империю в руки вольноотпущенников и подданных. Но всадническое сословие было многочисленнее, энергичнее и беднее знати; с другой стороны, Тиберий, настоящий автор закона, был принужден до декабря оставаться в Германии,[491] где благодаря как искусно веденным переговорам, так и быстрому движению вперед он покорил все племена, жившие между Рейном и Везером до океана, и где он сделал свои приготовления к большой кампании следующего года. Август, таким образом, был один в Риме, когда закон был представлен в комидии. Менее испуганные его старостью, чем были бы испуганы присутствием Тиберия в Риме, всадники на этот раз оказали противодействие и сделали попытку отклонить принятие закона.[492]

Слишком много людей увидали, что им угрожает потеря части наследств, на которые они рассчитывали! Против закона образовалась настоящая коалиция; зажиточные и консервативные классы, раздраженные законом, угрожали воспользоваться теми революционными орудиями, которыми так искусно управлял Клодий; всадники прибегли к крикам и угрозам и неоднократно устраивали такие грандиозные публичные манифестации, что Августа, наконец, охватил страх и он внес в закон оговорку, которой откладывал введение его в действие на три года; это значило дать всем время, необходимое для выполнения условий закона, и приобрести по крайней мере одного ребенка. Но этой слабой уступки было недостаточно для успокоения раздраженных всадников и всех тех — а их было так много, — чьи интересы были нарушены законом, и неудовольствие, которое вызвала эта новая узда, наложенная на эгоизм, еще увеличило отвращение общества к Тиберию, который в это время занимался германскими делами.

Возобновляя прежний план Агриппы, он задумал начать комбинированное движение флота и легионов; сам он во главе большой армии намеревался пройти через всю Германию до Эльбы, в то время как другая армия должна была следовать по берегу Северного моря, чтобы, собравшись у устья Эльбы, доставить Тиберию провиант, материалы и необходимые подкрепления, или для того, чтобы переправиться через Эльбу, подчинить население, скрывавшееся за эту большую реку, и изолировать, таким образом, Маробода, или вернуться по возможности без потерь по окончании экспедиции.[493] План был так обширен, что для полного приготовления требовал присутствия Тиберия в Германии в течение всей зимы. Однако в декабре он уехал из Германии в Италию, чтобы вернуться обратно в начале весны. Как ни были важны германские дела, его присутствие в Риме было еще важнее для разрешения военного и фискального вопросов. В этом пункте идеи Тиберия были разумны и справедливы. За недостатком денег нельзя было думать удовлетворить неумеренные требования, которые породило в армии отсутствие дисциплины в предшествующее десятилетие. Нужно было решиться отменить невозможный более военный закон 14 г. и вернуться к старой двадцатилетней военной службе. Но если Август, как обычно, в течение долгих лет старался всеми средствами избежать затруднений и находил различные предлоги, чтобы удерживать солдат под оружием по истечении законного срока, то Тиберий, напротив, хотел выйти из затруднений только прямой дорогой, не прибегая к отговоркам, раздражавшим солдат. Поэтому он предложил вновь установить двадцатилетний срок службы для легионариев, четырнадцатилетний для преторианцев и обещать при отставке награду в 12 000 сестерциев легионариям, в 20 000 — преторианцам, но в то же время он хотел основать специальную кассу, особый бюджет для военных пенсий, который поддерживался бы особыми достаточными доходами. Таким образом, пенсии ветеранов не должны быть более в зависимости от многочисленных случайностей, которые то наполняли, то опустошали из месяца в месяц казначейство старой республики. Условия службы могли быть суровыми, но они должны были быть ясными и точными, и республика, со своей стороны, должна была выполнять свои обязательства: такова, по-видимому, была мысль Тиберия. Новый военный закон был утвержден, вероятно, в начале 5 г.[494] Но, с другой стороны, новый налог, который должен был пополнить кассу, не был утвержден одновременно с законом. Трудно было предвидеть, какой налог вызовет большее, какой меньшее недовольство; явилась мысль поручить основательно изучить вопрос комиссии сенаторов.[495]

Довольно вероятно, что около этого времени по настоянию Тиберия сенат образовал на севере Фракии и Македонии от Далмации до Черного моря вдоль нижнего течения Дуная провинцию Мезия, куда послал три легиона из расположенных в Паннонии и Дамации. Эта область была первоначально занята мелкими государствами, находившимися под покровительством Рима; образованием из них одной провинции хотели, очевидно, усилить защиту устьев Дуная против гетов.[496] Потом Тиберий возвратился в Германию, где в начале весны начал свою великую экспедицию. Флот спустился по Рейну и каналу Друза в Северное море, смело двинулся на север, плывя вдоль берегов Ютландии до Скагеррака, и с любопытством и волнением смотрел на огромный холодный океан, которого не видел еще ни один римлянин; на этом отдаленном полуострове он нашел остатки племени кимвров, столь знаменитого и страшного в предшествующее столетие.[497] Горстка людей, живших в неизвестности в такой дикой и отдаленной стране, — вот все, что осталось от огромной волны, опустошившей большую часть Европы, прежде чем она разбилась в долине По. Римской армии нетрудно было внушить им страх, заставить заключить союз и отправить к Августу послов, принесших в виде подарка древний почитаемый сосуд, употреблявшийся для очищений, и просивших прощения за беды, причиненные их предками.[498] Потом флот спустился к югу, вошел в устье Эльбы и поднялся вверх по ее течению. В то же время Тиберий приказал армии пройти четыреста миль от Рейна до Эльбы по дороге, которую мы не можем теперь отыскать; на его пути очень большое число народов выказало ему покорность; он разбил и покорил лангобардов, которые попытались сопротивляться ему. Прибыв на берег Эльбы, он нашел там свой флот, нагруженный съестными припасами и военным материалом.[499] Но на другом берегу собрались большие массы неприятельских войск, собравшихся отовсюду для защиты по крайней мере этой, последней границы. Обе армии много дней стояли друг против друга; время от времени римский флот двигался вперед и пугал варваров, которые убегали. Были завязаны переговоры. Наконец, германский вождь попросил свидания с Цезарем; он вошел в римский лагерь, который был показан ему со своей наиболее воинственной стороны; ему было разрешено представиться Тиберию, принявшему его со всей римской важностью полубога. Варвар долго молча наблюдал этого человека, символизировавшего сказочное могущество отдаленного города, куда весь мир обращал свои взоры.[500]

Были заключены новые мирные договоры, потом армия и флот отправились назад по той же долгой дороге, по которой пришли. Тиберий умел оживить в поверхностных и легкомысленных умах этих варваров идею о римском могуществе почти без сражения, одной демонстрацией своих сил, показывая ему, что римская армия могла, когда хотела, безопасно пройти всю Германию с одного конца до другого. Два других народа, сеноны и кариды, или каруды, под впечатлением этого похода решили отправить послов в Рим.[501]

К несчастью, в Риме упадок сената происходил невероятно быстро. В этот год нужно было принудить бывших трибунов и квесторов по жребию занять эдильскую должность, так как никто не хотел более занимать эту магистратуру.[502]Сенаторы, которым было поручено изыскать новый налог, необходимый для пенсий солдатам, объявили, что они тщательно искали, но ничего не нашли.[503] Они все соглашались, что нужно позаботиться о солдатах, обеспечить военному казначейству доходы в требуемых размерах, но против всякого предложенного налога выставляли то одно, то другое возражение, так что все они были отвергнуты. В сущности, забота о ветеранах, состарившихся, защищая Рим и Дунай, плохо прикрывала несговорчивый эгоизм собственников, не желавших новых налогов. Lex caducaria вызвал такое недовольство против Августа, Тиберия и правительства, что никто не осмеливался более раздражать средние классы, всадническое сословие и богатых плебеев. Но возвратившийся в Рим зимой 5 и б гг., после своего большого похода до Рейна,[504] Тиберий мало заботился о раздражении общества, твердо решившись помешать тому, чтобы военный закон оказался для солдат новым обманом. Таким образом, в начале 6 г. Август приступил к образованию военного казначейства путем многочисленных и быстрых мер: из своей личной кассы он внес в новое военное казначейство от своего имени и от имени Тиберия 170 миллионов сестерциев;[505] он просил союзных государей и города обязаться внести известные суммы;[506] наконец, из предложенных налогов он выбрал один, чтобы предложить его сенату и комициям, именно, пятипроцентный налог на все наследства и все завещанные имущества, за исключением оставленных близким родственникам и бедным.[507] Таким образом, после столь неприятного зажиточным классам lex caducaria предложили еще более неприятный налог на наследства. Протесты поднялись со всех сторон. Разве этот закон не означал желания конфисковать фамильные состояния, возобновить при помощи законных средств проскрипции и разорить не только несколько знатных фамилий, но и всех тех, у кого была какая-нибудь собственность? Недовольство не замедлило возрасти, предложение подвергалось суровой критике и сделало Тиберия столь непопулярным, что для избежания споров и протестов Август произвел маленький coup d’etat и объявил, что нашел этот проект в бумагах Цезаря. Поэтому, на основании известного сенатского постановления 17 марта 44 г. до Р. X., этот проект получил силу закона. Это была последняя ссылка на те бумаги Цезаря, которые были самым знаменитым обманом, когда-либо изобретенным политическими партиями Рима.[508] Чтобы удовлетворить тех, кто утверждал, что прежних налогов достаточно было бы для всех потребностей, если бы не было хищений и чрезмерных расходов, Август предложил поручить комиссии из трех консуляров, избранных по жребию, рассмотреть все расходы, уменьшить те из них, которые покажутся слишком большими, и уничтожить все бесполезные расходы, а также все злоупотребления и все хищения.[509]

Тиберий действительно не терял времени. Менее чем в два года он создал новую провинцию, поднял уважение в римскому имени между германскими народами, двинул к разрешению фискальный и военный вопросы, придал силу главным органам государства, наконец, снова ввел в моду консервативные и классические идеалы. В обществе началась известная: реакция. Сам Овидий, поэт легкомысленных дам и развращенных щеголей, подпал, по-видимому, под эту перемену. С некоторого времени он стал подражать Вергилию и писал национальную поэму Fasti и моральную и мифологическую поэму Metamorphoses. В первой он возобновил в поэтической форме труд Веррия Флакка и переложил в прекрасные элегические двустишия календарь, т. е. изложил мифы, исторические события и праздники по тем дням, когда они справлялись. Во второй поэме он рассказывал наиболее красивые мифологические сказания, связывая их друг с другом очень тонкой нитью. Таким образом, и Овидий, казалось, сожалел о простоте прежний поколений и о невинности золотого века, увы, теперь потерянной! Он выражал почтение к традиции в ее воспоминаниях и в ее наиболее торжественных памятниках. Он преклонялся перед вековыми богами Рима; он чувствовал глубокое благочестие в храмах, где молился Рим, перед лицом священных обрядов, которые он соблюдал в то время, когда поднимался над прочими народами средиземноморского мира. Овидий сменил распущенную веселость своих эротических стихотворений на набожное почтение верующего и внес в эти более строгие творения ту же легкость, ту же элегантность, то же изящество. Но вместе с тем к важной поэзии прошлого и традиции он примешивал совершенно новые и современные чувства, делая это с таким искусством, что почти невозможно было отличить старое от нового. Первым из римских писателей Овидий в череду древних культов Рима в качестве будто бы такого же очень древнего культа внес культ Августа и его фамилии, едва начавший проникать в сознание средних классов Италии. Он первый посреди гимнов и похвал другим богам не забывал говорить о «священных дланях» его «священной особы», о «божестве» (numen) и «божественной природе» Августа и Тиберия, ожидая того времени, когда с такой же лестью он мог бы обратиться к Германику и Ливии. Как велико различие, отделяющее его от сдержанного достоинства Горация и Вергилия! Овидий в одно и то же время является поэтом национальной умирающей традиции и зарождающегося монархического чувства, распущенной любви и строгой религии; не стараясь, однако, подобно Вергилию, примирить эти противоречия в их сущности, он стремится сохранить только видимую их гармонию. Овидий является представителем распущенности и фривольности его поколения и новой аристократии, где индивидуальные характеры, не закаленные крепкой традицией и систематическим воспитанием, а предоставленные самым различным и противоположным влияниям, могли свободно развиваться во всех направлениях и граничить так же близко с пороком, как с добродетелью, героизмом и трусостью, суровостью и развратом, умом и глупостью. Хорошие, средние и дурные люди смешивались в ее рядах, как и в семействе Августа, являвшемся типическим представителем аристократии этой эпохи.

Германик и Агриппина образовывали примерную чету, напоминавшую римлянам Друза и Антонию. Германик был любезен, великодушен, готов, подобно аристократам прежних времен, защищать в судах дела самых незнатных плебеев с упорством и замечательным красноречием; он давал молодежи прекрасный пример деятельности, гражданского усердия и чистых нравов.[510] Агриппина была верной супругой и матерью многих детей; она презирала роскошь и бесполезные расходы и гордилась, даже чрезмерно гордилась, своим мужем, своими детьми, своими римскими добродетелями. Они уже имели сына и намеревались соблюдать lex Iulia de maritandis ordinibus с поистине примерным усердием. У его младшего брата, Клавдия, который, постоянно больной с самого детства, казалось, должен был остаться идиотом, ум с годами развился, но странным и односторонним образом, подобно дереву, выпустившему только одну, очень длинную, но кривую и чудовищную ветвь. Клавдий имел склонность к разным наукам, к литературе, красноречию и археологии.[511] Тит Ливий советовал ему даже заняться историей,[512] и однако во всех практических, даже самых простых, делах он давал доказательство своей неизлечимой глупости; он до такой степени был неспособен усвоить себе элементарные правила жизненного приличия, что Август, так спешивший представлять публике и подготавливать к магистратурам своих сыновей и внуков, был вынужден прятать его.[513] Если ему случалось принимать участие в банкете, празднике, церемонии, каком-нибудь собрании, он всегда делал какую-нибудь глупость, вызывавшую у всех смех.[514] Всегда посреди своих книг он был так неловок и робок, что был игрушкой в руках своих слуг, учителей и вольноотпущенников. Несмотря на его легковерие, его образование было очень трудной задачей, ибо и наказания и лесть были одинаково бессильны внедрить самые простые понятия в его ум, который, однако, усваивал сложные и трудные идеи. Слабого здоровья, но почти животной прожорливости и чувственности, Клавдий был для всей своей семьи печальной загадкой. «Когда он будет самостоятельным, — писал Август Ливии, — благородство его ума обнаружится перед всеми», а в другом письме: «Пусть я умру, Ливия, если когда-нибудь испытаю большее удивление! Я слышал декламацию Клавдия, и она мне понравилась. Я не думал, что человек, обычно выражающийся столь дурно, мог так хорошо говорить публично».[515] Клавдий, следовательно, не был дураком, но его ум был несовершенен и неуравновешен, как ум некоторых эпилептиков. Это был один из тех ученых, которые, глупые и смешные в своих сношениях с другими людьми, могут выказывать ум и оригинальность, когда заберутся в какой-нибудь уединенный уголок обширного мира идей, имея единственное соприкосновение с человеческим родом в лице кухарки, приготовляющей им их пищу. К несчастью, если теперь легко поместить такого ученого в университет, то совершенно неудобно было выносить его присутствие в доме Августа, где искали администраторов и воинов, способных делать историю, а не учеников Тита Ливия, которые могли бы писать ее. Поэтому в ожидании исправления Клавдия оставляли в стороне, доверив его воспитателю, который, по-видимому, не жалел для него побоев. Однако, если Клавдий и был туп, он никому не мешал и его можно было держать в доме, Агриппа же Постум, как представляется, напротив, с годами помимо тупости приобретал и грубость; он не хотел ни учиться, ни заниматься ничем серьезным. Он тратил время в смешных удовольствиях и проводил, например, целые дни в рыбной ловле. Он имел отвращение к своей теще Ливии, оскорбляя ее ужасным образом и обвиняя, что она по соглашению с Августом украла наследство его отца.[516] Его сестра Юлия, вышедшая недавно замуж за одного римского вельможу, Л. Эмилия Павла, имела внушавшее беспокойство сходство со своей матерью. Она любила литературу и молодежь, любила также роскошь и беззаботно тратила свое состояние на постройку пышного дворца, сооруженного вопреки всем законам против роскоши, изданным Августом.[517] Овидий принадлежал к кружку ее друзей. Напротив, сын Тиберия Друз, женившийся на Ливилле, сестре Германика и Клавдия, был серьезный молодой человек, хотя иногда уступал вспышкам своего слишком горячего характера.

Аристократия, столь добродетельная и порочная, состоявшая из очень противоречивых тенденций и характеров, и всадническое сословие, или, употребляя современный термин, буржуазия, отчасти недавнего и разнообразного происхождения, очень невежественное и стремившееся более эксплуатировать мировое господство Италии, чем сносить бремя, необходимое для сохранения этого господства, были слишком недостаточными и не внушавшими доверия орудиями в руках правительства. Действительно, несмотря на значительные услуги, оказанные Тиберием в течение полутора лет, общество продолжало чувствовать к нему отвращение и более чем когда-либо отказывалось почтить его свои доверием. Закон 4 г. и предложение о новом обложении податью заставляли вновь страшиться того, чтобы Тиберий не сделался преемником Августа. Италия, т. е. зажиточные, влиятельные и благонамеренные (или если угодно — злонамеренные) классы, менее заботилась о римском могуществе в Германии или безопасности отдаленной рейнской границы, чем о lex caducaria, который должен был войти в применение приблизительно в конце года, или о налоге, которому хотели подвергнуть наследства. При таких условиях самое горячее и возвышенное честолюбие должно было скорее довольствоваться тем, чтобы предупредить зло, чем чтобы стремиться сделать много добра. Один, непопулярный, поддерживаемый только немногими друзьями, подавленный событиями, вынуждавшими его к немедленным действиям, Тиберий не имел ни времени, ни средств возобновить старый аппарат римского правительства. В начале 6 г. Тиберий должен был немедленно уехать из Рима для выполнения плана, задуманного против Маробода и состоявшего во вторжении в Богемию двумя армиями.

Одна под начальством Гая Сенция Сатурнина, консула 4 г., должна была идти с Рейна от Майнца и двигаться к востоку через леса хаттов; другая, паннонская, армия под личным начальствованием Тиберия должна была из Карнунта на границах Норика двигаться на север.[518] Нельзя сказать, намеревался ли Тиберий разрушить царство Маробода или только вынудить его признать род римского протектората. Во всяком случае, предпринимая эту экспедицию, Тиберий выполнил великую стратегическую перемену, которая, вызванная всевозрастающим упадком военного дела, была начата Агриппой. На место небольших, проворных и неделимых армий Цезаря он окончательно поставил крупные армии, снабженные тяжелым багажом, которые нужно было разделять и вести на место сражения разными путями. Так всегда случается, когда солдат теряет свою силу: армии увеличиваются, вооружение усложняется и совершенствуется, движения становятся медленнее.

К несчастью, в то время как Тиберий готовился вторгнуться в Богемию, в Риме разразились крупные беспорядки вследствие голода, причиненного как плохим урожаем, так и обычной небрежностью магистратов, которым было поручено продовольственное дело. Частный ввоз, небольшой и в хорошие годы, еще уменьшился, и государство, которое даже в нормальные годы при помощи бесплатных раздач помогало Риму избегать голода, оказалось вынужденным обходиться одним своим хлебом. Август приказал удвоить обычную раздачу хлеба[519] и принял, может быть, и другие меры, но их было недостаточно; бедствие усиливалось, был предложен закон, поручавший заботу о продовольствовании не консулярам, a praefectis frumenti dandi.[520] Но для наполнения пустых житниц было недостаточно увеличить достоинство магистратов, которым была поручена закупка хлеба; нужны были корабли, люди, деньги, а всего этого недоставало. Таким образом, столица империи еще раз оказалась добычей голода. Так как нельзя было увеличить запасы хлеба, пришлось прибегнуть к крайнему средству — уменьшить число ртов. Август подал пример, удалив из Рима и послав в свои поместья и другие города большое число своих рабов и вольноотпущенников; богатые последовали его примеру; из Рима были изгнаны все иностранцы, исключая врачей и учителей; вывели также всех гладиаторов; освободили всех сенаторов от обязательного жительства в Риме, решив, что заседания сената будут считаться состоявшимися при любом числе сенаторов.[521]

Но такие многочисленные высылки не могли не обнаружить полную дезорганизцию общественных служб, которые и так шли уже плохо. В полуопустелом городе начались частые и сильные пожары; никто более не заботился тушить их; целые кварталы становились жертвами пламени;[522] нищета делалась общей. Политическое положение, уже столь натянутое и смутное, еще ухудшилось вследствие этого кризиса и беспорядков. Все те, кто страшился применения legis caducaria; все те, кто надеялся не платить установленного в прошлом году налога; все те, кто ненавидел Тиберия и страшился его возрастающего влияния, воспользовались моментом и стали раздувать огонь народного отчаяния с целью испугать правительство: распространяли мятежные воззвания, возбуждавшие народ против Августа, против Тиберия и против сената; порыв мятежа пронесся над городом, колебля даже триумфальные лавры, посаженные по приказанию сената на Палатине перед домом Августа.[523] В отчаянии перед такими затруднениями принцепс хотел, по крайней мере, принять меры, чтобы не весь город был добычей пламени, и решился на этот раз нанести удар аристократической традиции и строгому национальному принципу. Он поспешно набрал большое число бедных вольноотпущенников, разделил их на семь команд для различных кварталов города, поставил их под начальство всадника и поручил им тушить пожары, как некогда делали рабы Красса и Руфа. Конечно, это была временная мера: по восстановлении порядка команды должны были быть распущены.[524]

Тем временем Тиберий и Сатурнин медленно и осмотрительно подошли с двух сторон к Богемии, не встретив никакого сопротивления. Маробод, старавшийся избежать открытой борьбы с Римом, не хотел, по-видимому, принять битву, одинаково страшась ее исхода, будет ли то поражение или победа. Тиберий, вероятно, энергично двинулся бы преследовать неприятеля, который скрывался, если бы в тот момент, когда обе армии встретились, неожиданная случайность не изменила в середине 6 г. ход войны против маркоманов и не увеличила еще более затруднения Рима. Воспользовавшись удалением легионов, негодуя на реквизиции и наборы, произведенные Тиберием для богемской кампании и еще более отягчившие и без того тягостное бремя налогов, далматы возмутились под предводительством некоего Батона.[525] Они легко разбили несколько оставшихся в стране римских отрядов, и их пример возбудил в Паннонии большое восстание, скоро распространившееся на всю империю. Повсюду резали живших в стране римлян и иностранных купцов,[526] в которых видели причину зла, смущавшего мир этих земледельческих народов, эксплуатируемых более утонченной и могущественной цивилизацией. Имущество их повсюду конфисковали и грабили; повсюду призывали молодежь к оружию, и она была поставлена под начальство вождя, носившего, как и в Далмации, имя Батона.[527] Если мятежникам и не удалось вооружить 200 000 человек, как описывали древние историки,[528] то все же обе провинции были наводнены значительными силами, часть которых шла на Сирмий, самый важный город Паннонии, куда бежали римляне.[529]

Это восстание представляло для Рима громадную опасность. Паннонцы и далматы были из тех варваров, которых боялся Тиберий, ибо они, сохранив свой воинственный характер, усвоили римские методы войны. Они в большом числе служили во вспомогательных когортах и уже знали то, чему Маробод хотел научить своих маркоманов; римскую дисциплину и тактику, латинский язык, нравы и идеи, которыми они могли пользоваться для борьбы с Римом.[530] Кроме того, они жили возле Италии. Через Навпорт и Аквилею паннонская армия в несколько дней могла оказаться в долине По. Действительно, вскоре известие о том, что восставшие готовятся вторгнуться в Италию, распространилось по всему полуострову; повсюду думали, что это известие точно; никто не задавал вопроса, действительно ли возможно такое крупное предприятие; в Риме потеряли остаток здравого смысла, который мог остаться после стольких приключений. Империя была охвачена тогда необычайным страхом и невероятной паникой, произведенными паннонцами и далматами в том самом Риме, достигшем вершины своего могущества, который не приходил в отчаяние, когда всадники Ганнибала рыскали под его стенами или когда социальная война разразилась во всем своем безумии. Со всех сторон со скорбными криками спрашивали, идет ли помощь к столице, чтобы спасти ее от угрожавшего разрушения и рабства; в одно мгновение, казалось, исчезла упорная ненависть к Тиберию; все, казалось, радовались, что в Риме есть еще такой способный вождь; отовсюду умоляли Августа призвать Тиберия из Богемии и предлагали принять самые радикальные меры. Август, или также считая себя в опасности, или желая воспользоваться общим страхом, для того чтобы придать силы правительству, не старался прекратить эту общую панику, но объявил в сенате, что если не принять энергичных мер, то враг в десять дней может быть у ворот Рима,[531] и эти меры были тотчас же предложены им в сенате. Он приказал правителю Мезии Щецине Северу и царю фракийцев Реметалку вместе вторгнуться в Паннонию, первому со своими тремя легионами и двумя легионами, вызванными из Сирии, а второму со своей армией,[532] он повсюду призвал резервы; приказал набирать новых солдат;[533] чтобы найти деньги, он не колебался более и наложил подать на германцев, которые, однако, были очень бедны; наконец, для увеличения армии он прибег к вольноотпущенникам и иностранцам. Путем предложенного им закона или путем утвержденного сенатом декрета он принудил сенаторов, всадников и зажиточных людей доставить сообразно их средствам известное число рабов, которые, отпущенные на свободу и получившие от своих патронов средства для жизни на шесть месяцев, должны были образовать когорты, называемые соgortes voluntarii.[534] Собранные таким путем ветераны, новобранцы, вольноотпущенники и иностранцы были поспешно посланы к Тиберию в Сискию,[535] куда постепенно стягивались подкрепления, в то время как Цецина и Реметалк старались освободить Сирмий.[536]

Посреди общей паники один Тиберий сохранил присутствие духа. Он знал паннонцев и далматов, с которыми так долго вел войну, и, считая восстание опасным, не думал, однако, чтобы мятежники вторглись в Италию.[537] Поэтому он не хотел оставлять Богемию для немедленного нападения на Паннонию, как требовала обезумевшая Италия; он хотел сперва окончить свою богемскую кампанию, если уже не так, как предполагал вначале, то по крайней мере почетным образом и без быстрого отступления. Или уже завязав переговоры, или отказываясь от мысли дать большую битву теперь, когда позади него было паннонское восстание, он решил заключить союз, начал переговоры с Марободом, сумел благоразумно вести их и заключил удовлетворительное соглашение. Только заключив это соглашение, он, вероятно в начале осени, вернулся в Паннонию, послав вперед себя правителя Паннонии Мессалина, сына Мессалы Корвина.[538] Тем временем после победоносного, но очень кровопролитного сражения Цецине и Реметалку удалось освободить Сирмий.[539]

Эта уравновешенность и медлительность Тиберия раздражили Италию, которая желала бы быстрого марша и немедленного подавления мятежа. Начался ропот; утверждали, что Тиберий затягивает войну с целью стоять во главе огромной армии.[540] Но этот аристократ, имевший в своей крови презрение к общественному мнению, который никогда и ни в чем не спрашивал совета у другого,[541] конечно, не был человеком, способным слушаться советов болтунов форума. Когда, прибыв в Сискию, он присоединил армию, с которой пришел из Богемии, к силам, присланным ему из Италии, и мог изучить положение дел более спокойно, он составил план, совершенно противоположный тому, которого желали и ожидали в Италии. Тогда как в Риме, где быстро переходили от страха к похвальбам, все со дня на день ожидали, что он разобьет наголову в большой правильной битве далматов и паннонцев, сам Тиберий знал, что без серьезной опасности он не мог бы подражать тактике Цезаря в Галлии и напасть на мятежников в их бесчисленных убежищах. Под его начальствованием в Сискии образовалась очень многочисленная армия из десяти легионов, семидесяти когорт вспомогательных войск, десяти эскадронов кавалерии, десяти тысяч ветеранов, большого числа вольноотпущенников (voluntarii), обращенных в солдат, и из фракийской кавалерии. Общая численность армии была почти сто тысяч человек.[542] Но Тиберий не более Августа доверял армии, составленной таким образом.[543] Было бы безрассудством следовать примеру Цезаря и напасть на хитрого и храброго врага в малознакомой местности, где пути сообщения и снабжение продовольствием были так трудны. В течение этих нескольких месяцев войны Мессалин и Цецина уже неоднократно подвергались неожиданным атакам и выходили из сражений с большими потерями.[544] Поражение целого корпуса было бы непоправимым несчастьем. Тиберий отказался от громкой славы правильных битв и решил, напротив, вести с восставшими войну, подобную той, которую несколько лет тому назад англичане вели с бурами: он разделил свою большую армию на отдельные отряды и занял ими все важные местности, где ранее стояли легионы,[545] взяв на самого себя продовольствование армии.[546] Каждому отряду было поручено опустошать окружающую территорию и препятствовать мятежникам делать посевы и собирать урожай; таким образом, голод на следующий год принудил бы их к сдаче, в то время как легионы, питаясь привозным хлебом, легко могли бы уничтожить самые упорные банды восставших.[547] Остаток года Тиберий употребил на распределение по Паннонии различных отрядов; он сопровождал их на стоянки, наблюдал, чтобы они не попали в засады, и организовал их продовольственное снабжение. Этот план вполне удался; мятежники действительно не посмели загородить дорогу римлянам, превосходившим их численностью и снова занявшим наиболее важные города и селения. Таким образом, при приближении зимы, в то время как римляне стояли на своих зимних квартирах, банды мятежников рассеялись по деревням.[548] Но в конце года явилась новая беда: даки, воспользовавшись уходом Цецины, вторглись в Мезию. Цецина и царь фракийцев были вынуждены вернуться в Мезию, чтобы отразить восстание.[549] Несколько отрядов мятежников бросились также в Македонию, но, по-видимому, не причинили там большого вреда.

В этот самый год царь Иудеи Архелай, плохо управлявший Палестиной, был низложен и сослан в Галлию, в Виенну (совр. Vienne).[550] Рим, таким образом, сдержал обещание, данное еврейскому народу. В этой энергичной мере, без сомнения, нужно видеть влияние Тиберия. Август даже в эпоху своего наибольшего могущества не смел так энергично вмешиваться в дела союзных народов; а теперь он так устал и пал духом, что, по-видимому, в это время думал уморить себя голодом.?[551] Отовсюду приходили печальные известия; положение империи было критическое; в Сардинии разбойники сделались хозяевами острова; в Малой Азии исавры вновь осмелились спуститься с гор для грабежа равнин; в Африке гетулы вторглись на территорию царя Юбы и Рима. Отовсюду грозила опасность, а не было ни денег, ни солдат, ни генералов. В Сардинию против разбойников пришлось послать всадника, а не сенатора.[552] Что мог противопоставить этому общему распаду такой старик, как Август, измученный полустолетним правлением? «Если передо мной появляется какое-либо затруднение, — писал он в это время Тиберию, — если я чем-нибудь очень озабочен, то я всегда хочу иметь тебя рядом с собой, мой дорогой Тиберий, и, думая о тебе, я вспоминаю стихи Гомера:

Тиберий, действительно, один трудился над тем, чтобы вывести республику из «пылающего пламени», этого столь тяжелого критического положения. Он вносил в это дело неутомимое усердие, молчаливое и презрительное самоотвержение, исключительную заботу спасти честь, авторитет и могущество Рима. Но отвращение к нему общества, на мгновение позабытое под влиянием опасности, теперь возрождалось; боявшиеся его скупые, порочные или ленивые люди воспользовались неизбежной медленностью войны, чтобы дискредитировать его и еще более увеличить его непопулярность. Если война продолжается так долго, говорили они, то лишь потому, что Тиберий не умеет или не хочет окончить ее. Нельзя было более надеяться на какое-нибудь соглашение между Тиберием и его современниками. Но Тиберий не смущался этой критикой; тщетно в Риме на следующую весну ожидали большой битвы, в которой паннонцы и далматы должны были быть уничтожены. Разделенная, согласно военному плану Тиберия, на много отрядов,[554] римская армия начала постепенно истощать силы мятежников мелкими стычками и в то же время опустошать все вокруг них, уничтожая посевы и скот, между тем как Тиберий деятельно занимался ее продовольствованием и поддерживанием мужества. Но если Тиберий исполнял свой долг в Паннонии, то Август в Риме со скорбью смотрел, как общество дурно понимало и мало восхищалось последним генералом, рожденным римской аристократией. Положение дел в Риме было все еще плохо; больших пожаров, правда, стало меньше благодаря когортам вигилов (vigiles), которые понравились публике и которые еще не были распущены Августом, хотя они были учреждены только на время;[555] но голод продолжался;[556] общественное недовольство против Тиберия снова увеличивалось; одна юродивая принялась предсказывать будущее Рима с величайшим успехом;[557] все многочисленные враги Тиберия, дрожавшие при мысли, что он наследует Августу, если счастливо подавит паннонское восстание, с возрастающей дерзостью пользовались народной глупостью, чтобы давлением общественного мнения заставить Августа отозвать его; распространяли подозрения относительно его намерений или обвиняли его в неспособности. Рим был наводнен памфлетами против Тиберия, и в некоторых из них не щадили самого Августа. Постарались даже повторить переворот, предпринятый с помощью Гая и Луция Цезарей, противопоставив Тиберию Германика, сына Друза, который, молодой и неопытный, участвовал в великой войне и не одобрял благоразумной стратегии своего дяди. С другой стороны, если ночные сторожа и были полезны, то они также дорого стоили, а в казначействе не было более денег.

Как обычно, Август лавировал и старался всем угодить. Он приостановил еще на два года введение legis caducariae; чтобы дать некоторое удовлетворение народу, он отпраздновал торжественные игры, которых требовала пророчица;[558] он даже послал в Паннонию Германика, хотя тот был только квестором этого года, чтобы удовлетворить партию, требовавшую быстрого наступления, и внушить уверенность, что этот столь популярный юноша сделает то, что не умел сделать Тиберий, и быстро окончит войну, дав большое сражение.[559] С другой стороны, он писал Тиберию, вероятно, из Аримина, куда уехал, чтобы скорее получать известия: «Я лично, Тиберий, думаю, что никто не мог бы действовать лучше тебя посреди стольких затруднений и с такими плохими солдатами (этот комплимент написан по-гречески). Все, бывшие на войне, единогласно говорят, что по поводу тебя можно процитировать стих:

Нужно было, однако, найти деньги для уплаты вигилам. Август решил отменить субсидию, назначенную преторам на гладиаторские игры, и добился утверждения налога в 2 или 4 % на продаваемых рабов.[561] Тем временем Германик прибыл в Паннонию, но едва он приступил к осуществлению своих смелых проектов, как попал в засаду, в которой едва не погиб со всеми своими войсками. Тиберий поэтому продолжал благоразумно вести партизанскую войну, не заботясь о том, что в Риме его обвиняли в бездействии.[562]

В этом же году Август приказал сенату отправить в изгнание Агриппу Постума,[563] не будучи более в силах, благодаря его поведению, выносить его присутствие ни в доме у себя, ни в Риме; а Кассий Север нашел, наконец, человека, сделавшего с ним то же, что он сделал со столькими людьми: начатый против него процесс окончился осуждением его на изгнание.[564] Мы не знаем, в чем состояло обвинение, но по исходу процесса можем предполагать, что прошло время, когда пользовались могуществом этого профессионального клеветника, а также прошел и внушаемый им страх.

В течение 8 г. положение в Риме и восставших провинциях Конец улучшилось. В столице прекратился голод; изгнанные начали воз- шпионского вращаться; общественное недовольство мало-помалу утихало. Самые восстания упрямые и невежественные должны были признать, что Тиберий не был так неловок и ленив, как утверждали стратеги форума.

Зимой 7 и 8 гг. в Паннонни настал страшный голод, разредивший мятежников, в то время как римские войска, продовольствовавшиеся Тиберием, могли получать провиант;[565] в начале весны они могли выйти, чтобы нанести восстанию последний удар, преследуя деморализованные банды мятежников. Многие вожди, не надеясь более на победу, готовы были вести переговоры о своей сдаче; народ устал, и только небольшая кучка непримиримых принуждала продолжать войну. Тиберий умел воспользоваться благоприятным случаем. Употребляя одновременно ласку и силу, стараясь не злоупотреблять строгостью по отношению к побежденным и стремясь заключить мир на разумных условиях, он удачно в течение 8 г. умиротворил Паннонию. Но для этого ему нужно было сделать такое усилие и принять на себя такие заботы, что старый принцепс был обеспокоен. «Когда я услыхал, — писал он Тиберию, — и когда прочел, что усталость заставила тебя похудеть, то очень испугался. Я умоляю тебя заботиться о себе; если ты заболеешь, то мы, я и твоя мать, умрем, а вся империя придет в полный беспорядок. Какая польза от того, хорошо или плохо мое здоровье, если ты болен?

Я молю богов, если они не ненавидят римский народ, сохранить тебя для нас и даровать тебе теперь и всегда здоровье».[566]

Этот год в общем мог бы принести некоторое утешение старому Августу, если бы в конце года новый скандал не разразился в его доме. Младшая Юлия, следовавшая примеру матери своей роскошной жизнью и своими нравами, наконец, стала слишком открыто бравировать законами Августа, который теперь, когда он примирился с Тиберием и, следовательно, сблизился с консервативной партией, не имел более оснований быть к своей внучке столь же снисходительным, каким он был к своей дочери. И на этот раз мы не знаем, каким путем получил Август доказательства ее прелюбодеяния, но, дблжно предполагать, он захотел тотчас же вырвать зло с корнем, чтобы воспрепятствовать новому скандалу, подобному скандалу с ее матерью.

Поэтому, пользуясь властью, предоставленной ему в 23 г., он предписал Юлии, Дециму Юнию Силану, самому известному из ее любовников, и другим лицам, подлежавшим наказаниям в силу legis de adulteriis, отправиться в изгнание в назначенные им самим места, если они хотят избежать судебного преследования; в противном случае к ним будет применен lex Iulia de adulteriis, который давал ему в качестве patris familias право подвергнуть Юлию смертной казни, а в качестве гражданина предъявить к прочим обвинения в прелюбодеянии.[567] Выбор подсказывался самой дилеммой: процесс означал публичный скандал, неизбежное и непоправимое осуждение, конфискацию имущества; напротив, согласившись удалиться по требованию Августа, виновные спасали свое имущество, ускользали от формального осуждения и могли надеяться вернуться в тот день, когда Август успокоится или когда его не будет более в живых.[568] В числе этих жертв был Овидий, которого Август сослал в Томы искупать одновременно и таинственный error, и его carmina. В чем состоял этот error? Почему поэту суждено было страдать от дружбы знатных, от которой впоследствии он постарается отвлечь своего друга? Мы не можем точно ответить на этот вопрос. Нужно, однако, вспомнить, что lex Iulia одинаково с adulterium наказывал и lenocinium, т. е. всякую помощь другому в совершении прелюбодеяния, как, например, предоставление своего дома для свиданий. Вполне возможно, что легкомысленный автор artis amatoriae совершил безрассудство этого рода по отношению к Юлии и кому-нибудь из ее любовников. Нравы высшего римского общества были достаточно распущенны для того, чтобы Овидий мог относить эту услугу к числу тех, которые должно оказывать друзьям, ожидая от них того же в случае надобности. Как бы то ни было, вполне вероятно, что Август простил бы поэту его error, если бы традиционалистическая партия не упрекала Овидия в том, что он является развратителем молодого поколения, ободряя своим блестящим, но и извращенным талантом самые опасные пороки современной ему аристократии. Напрасно он старался извинить свой политический эгоизм, говоря:

Напрасно также он сделался под конец религиозным и гражданским поэтом. Внутренние кризисы, паннонское восстание, возрастающий распад государства приводили серьезных людей Италии к мысли, что империя погибнет, если не внести большей строгости в законы и нравы. Наказывая Овидия, Август хотел поразить эротическую поэзию, т. е. одну из самых опасных сил для древней римской морали, и, принудив поэта покинуть Рим, он приказал изъять его книги из публичных библиотек.[569]

Эти ссылки, произведенные для примера и внушения почтения к древним нравам, не были наказаниями, наложенными судом, а мерами, принятыми главой государства с очень неопределенными полномочиями, данными ему в критический момент. Правда, наказания для виновных были бы более суровы, если бы они были осуждены судом; но, несмотря на все смягчение наказаний, Август все же устранил публичный суд и обсуждение доказательств, которое всегда даже для самых великих преступников является последней надеждой, так как людские суждения неопределенны, и они могут заблуждаться.

Никто, однако, не протестовал. Овидий видел, что друзья покинули его, что вокруг него образовалась пустота; и к концу года он должен был решиться на долгое печальное путешествие, которое было ему назначено в качестве наказания консервативной партией, снова сделавшейся могущественной. Его задача, одновременно хорошая и плохая, была окончена; много потрудившись с помощью своего таланта над развращением умов своих современников, он был изгнан к варварам гетам, далеко от прекрасных римских дам, которые всегда так льстили ему, и отправился размышлять над суровостью великих умирающих традиций, на которые он нападал с таким успехом в течение столь долгого времени.

В начале 9 г. Тиберий, видя, что паннонское восстание окончилось и что осталось только усмирить Далмацию, передал командование Германику и вернулся в Италию. Общество, привлеченное к нему его успехом, устроило в честь него большие празднества, и всадники воспользовались одним из этих празднеств, чтобы шумными демонстрациями потребовать отмены legis caducaria, который должен был войти в силу с этого года.[570] Это было характерно для Рима! Оказывая Тиберию великие почести, он прославлял добродетели генерала, победившего в опасной войне, и вместе с тем требовал отмены закона, который должен был доставить необходимые средства для содержания армии, принуждая эгоистических граждан, не желавших более рождать офицеров и солдат, помогать, по крайней мере их состоянием, защите государства. Но Август не хотел отказаться от этого источника доходов, особенно после крупных издержек, вызванных паннонской войной, расходы на которую далеко превзошли стоимость жалкой добычи, захваченной у этих обремененных долгами варваров.[571] С другой стороны, скоро отдали себе отчет в том, что далматское предприятие труднее, чем думали сначала. В отсутствие Тиберия солдаты, утомленные постоянными передвижениями взад и вперед, стали протестовать против медлительной и утомительной стратегии, предписанной главнокомандующим, и потребовали разом кончить войну, дав решительную битву. Германик не имел ни авторитета, ни желания, нужных для того, чтобы сдержать солдат.[572] Чтобы воспрепятствовать поражению, Тиберий вновь отправился в Далмацию, сперва, конечно, условившись с Августом по поводу lex caducaria. Не Август, который был слишком стар, чтобы взять на себя такую задачу, а консулы того года предложили lex Papia Рорраеа. Этот закон дополнял lex de maritandis ordinibus и заменял lex caducaria. Наказания в случае бездетности были менее суровы; у orbi отнимали только половину наследства или завещанных имуществ, тогда как холостяки лишались всего; caduca передавались родственникам до третьего поколения, так же как сонаследникам и созавещателям, если они имели детей; только в случае отсутствия и тех и других государство могло конфисковать эти caduca.

Закон был утвержден, и вскоре после этого, в октябре месяце, Тиберий одержал над далматами полную победу, положившую конец войне. Рим наконец получил долгожданную весть: великое восстание было подавлено; сенат декретом даровал Августу имя императора; решили, что Тиберий будет иметь триумф и почетные арки в Паннонии, что Германик и другие генералы получат триумфальные украшения; что Германик, сверх того, будет иметь привилегию быть избранным консулом до достижения назначенного законом срока; что Друз, сын Тиберия, получит право присутствовать на заседаниях сената до получения сенаторского звания и голосовать вместе с бывшими преторами, когда он будет квестором.[573] Друз не принимал участия в войне, но в лице сына хотели вознаградить отца. В то время как сенат декретировал эти почести, а народ, освободившись наконец от долгих тревог этой войны, радовался, через пять дней после получения известия о победе, одержанной римскими войсками в Иллирии, в Рим пришло другое, на этот раз ужасное и грозное, известие с берегов Рейна. Вся Германия, от Рейна до Эльбы, восстала; стоявшие за Рейном легионы были вырезаны или взяты в плен; легат Августа П. Квинтилий Вар покончил жизнь самоубийством, чтобы не попасть живым в руки врагов; весь генеральный штаб, генералы и офицеры были убиты или взяты в плен; крепость Ализон вынуждена была сдаться. Эта неожиданная катастрофа, всю вину за которую тотчас же хотели возложить на Квинтилия Вара, имела свою причину в глубоких пороках, ослаблявших империю и которых никто не мог различить так ясно, как Тиберий, хотя сам он был бессилен излечить их и иногда даже бывал вынужден быть их соучастником. Эта катастрофа была вызвана разлагающим влиянием греко-восточной цивилизации и римской администрации на этих воинственных варваров; она была вызвана отчаянной оппозицией, которую это влияние вызывало повсюду в Германии, как и в Паннонии; военным упадком Рима, который, приведенный естественным развитием своей политики к тому, что чаще стал вызывать подобные восстания, не был более в состоянии их подавлять. Публия Квинтилия Вара оставили в Германии для применения там новой политики, с помощью которой Тиберий надеялся укрепить римское господство над этой неизмеримой территорией; и, выбирая его, делали не такой дурной выбор, как говорили позднее, после катастрофы. Квинтилий Вар доказал свою храбрость, энергию и проницательность в Палестине во время восстания, разразившегося там после смерти Ирода. Он начал вводить в Германии многочисленные римские законы и обычаи, всеми способами способствовал проникновению туда римских нравов, покровительствовал интересам иностранных купцов и, наконец, впервые, когда Рим нуждался в деньгах для войны в Иллирии и Паннонии, наложил на германцев додать. Но германцы, после смерти Друза охотно согласившиеся на чисто формальное подчинение, которым удовольствовался Август, испугались, когда увидели, что Тиберий начал более сильную политику романизации, когда центурионы отправились требовать подать, которая должна была быть отправлена с Рейна через Альпы в Рим. Это был конец старой свободы и всего дорогого сердцу германцев, конец постоянным войнам, смене побед и поражений, в которой всякий народ мог надеяться достигнуть временной славы; это был конец и старым национальным обычаям! Теперь должно было наступить царствование проконсулов, центурионов, купцов и римских законников. Последние не без основания были особенно ненавистны германцам. Предпринятые Варом попытки ввести в Германии римские обычаи были, по-видимому, вместе с податью главной причиной недовольства. Паннонское восстание возбудило наиболее горячие умы; один знатный херуск, Арминий, римский гражданин и друг Вара, начал с тем упорным притворством, которым умеют пользоваться одни только варвары в борьбе с цивилизацией, вести переговоры с германскими вождями с целью вызвать общее восстание. Если Рим с таким трудом подавил восстание в Иллирии, вызвавшее в нем такой страх, то восстание, одновременно разразившееся в Германии, могло бы навсегда отбросить римлян за Рейн. Организаторы этого восстания долго, молча и упорно работали над ним. Однако кое-что стало известно, и Квинтилий Вар был предупрежден держаться настороже. Для благоразумного человека, подобного Тиберию, этого, может быть, было бы достаточно; к несчастью, Тиберий был тогда слишком поглощен войной в Паннонии, чтобы быть в состоянии с должным вниманием следить за тем, что происходило в Германии. Квинтилий Вар не принял мер предосторожности; разве те, кого обвиняли в начальствовании в заговоре, не были его друзьями и не навещали его время от времени в Ализоне? Поэтому он нисколько не берегся и оставил свои легионы рассеянными по разным местам. Накануне восстания Арминий и другие вожди заговора еще обедали у проконсула. Через несколько дней узнали о нападении на некоторые отряды, стоявшие в наиболее отдаленных областях Германии; в римском лагере думали, что дело шло об одном из местных восстаний, которые в Германии вспыхивали периодически. Но эти восстания и эти известия были приготовлены заранее, для того, чтобы Вар двинулся на помощь своим и чтобы его вместе с ядром армии можно было заманить в Тевтобургский лес, где все было приготовлено для ужасной резни. Слишком доверчивый Вар двинулся в путь со своей армией, багажом, в сопровождении женщин и детей, думая, что идет через дружественную страну. Но когда он оказался в огромном лесу, на него внезапно напали со всех сторон. Римская армия, стесненная длинной свитой, которая не могла сражаться, своим багажом и своим незнанием дорог, слишком медлительная, тяжелая и быстро павшая духом, не сумела на этот раз выбраться из засады, как это часто делал Цезарь. Она вся была в лесу перебита или взята в плен.[574]

Последствия поражения Вара. — Оставление Германии. — Август при конце своего дела. — Consilium principis и его реформа. — Высшая власть во время последних лет Августа. — Преемник Августа и колебание Тиберия. — Прогресс культа Августа. — Характер мировой политики Рима. — Бессилие государства и прогресс империи. — Упадок умственной культуры. — Быстрые материальные успехи. — Жители Востока наводняют западные провинции. — Северная Африка. — Испания. — Промышленные успехи Галлии. — Галльские керамика и металлургия. — Единство империи и его причины. — Город и деревня под властью империи, — Как Рим управлял империей. — Жизнеспособные элементы в политике Августа. — Республиканская политика. — Галло-германская политика. — Рим и Галлия.

С давних пор историки помещают поражение Вара в число «решительных» битв, о которых можно сказать, что они изменили ход поражения истории. Если бы, говорят, Вар не был уничтожен, Рим сохранил вара бы территорию, лежащую между Рейном и Эльбой, и романизовал бы ее, подобно Галлии; не было бы более ни германской нации, ни германской культуры, как после поражения Верцингеторига не было более ни кельтской нации, ни кельтской культуры; Тевтобургский лес так же спас будущий германизм, как Алезия окончательно погубила старый кельтизм. Но такое прямолинейное суждение касается извилистой линии истины только в некоторых, очень далеких друг от друга пунктах. В истории всегда безрассудно говорить о том, что было бы, когда так трудно объяснить уже то, что произошло. Поэтому мне кажется позволительным сомневаться, что Рим так же легко мог романизировать зарей некую территорию, как он романизировал Галлию, если обратим внимание на то, какова была судьба римской цивилизации в местностях, которыми он владел много столетий: в дунайских провинциях, а особенно в Норике, Паннонии и Мезии. Рим в течение столетий властвовал над этими странами; римское, италийское и греческое влияния могли проявляться там сильнее, чем в Германии, ибо эти области были ближе к столице, и однако римская цивилизация не пустила там корней, достаточно крепких для того, чтобы быть в состоянии удержаться против бурь, налетевших на Европу после падения западной империи. От Рима и его долгого господства в этих обширных странах остались только слабые следы. Поэтому нельзя слишком скоро обобщать и утверждать, что все европейские страны могли бы быть так же быстро и легко романизованы, как Галлия, находившаяся совершенно в особом положении в середине западной империи. Следуя иному рассуждению, можно было бы прийти и к гипотезе, совершенно противоположной той, которую чаще всего допускают, но которая нисколько не хуже и не лучше первой, а именно, что германская территория никогда не могла бы быть окончательно романизована, даже если бы Вар и не был разбит.

Во всяком случае поражение Вара было весьма важным событием в истории Рима. Оно разом покончило с политикой завоеваний, бывшей великой миссией аристократии. Тиберий быстро возвратился на берега Рейна, собрал уцелевшие войска, вдохнул мужество в деморализованные легионы, укрепил границы и верой в свои силы, хладнокровием и смелостью быстро изгладил первое впечатление, произведенное этим поражением на непостоянные умы транзальпинских народов.[575] Но тем не менее Тиберий считал более благоразумным очистить территорию, завоеванную им и его братом. Экономические и политические причины наконец доставили победу партии, противившейся германским завоеваниям. Эти войны стоили дороже, чем приносили:[576] дезорганизация политического строя, а также установление новых налогов вызывали общее недовольство; эгоизм новых поколений сделался слишком велик; большие восстания в Иллирии и Паннонии и дезорганизация армии предупреждали Рим не слишком рассчитывать на свои силы. Поражение Вара могло рассматриваться как бедствие, но когда Август захотел реорганизовать разбитые легионы, никто не явился добровольно на службу, а когда прибегли к принудительному набору, было большое число непокорных. Это было самым тревожным признаком военного упадка Италии, все усиливавшегося в последние пятьдесят лет. Август должен был прибегнуть к древним наказаниям, назначавшимся для дезертиров; упорствующих он сперва штрафовал, а затем децимировал, т. е. казнил одного из десяти. Несмотря на эти меры, чтобы набрать нужное число рекрутов, ему пришлось набирать их среди отбросов римского населения и даже взять вольноотпущенников.[577] Поэтому если не хотели, чрезмерно увеличивая число иностранных вспомогательных войск, денационализировать армию и хотели сохранить в армии равновесие между ее римской и иностранной частями, то нужно было открыто признать, что военных сил недостаточно, чтобы держать в подчинении империю, расширившуюся до Эльбы. Италию глубоко взволновали недавние бедствия, опасности и тревоги. Последний удар, конечно, не поколебал могущества Августа. Его возраст, несчастья в его семье, оказанные им услуги, огромные богатства, раздававшиеся им в Италии, и даже его старческая слабость, не внушавшая страха, — все это делало из Августа как бы полубога, находящегося на вечно ясном небе высоко над вечными переменами человеческой жизни. Когда в 13 г. окончился пятый срок его принципата, его полномочия были возобновлены еще на десять лет, несмотря на его старость и на то, что он, потеряв голос,[578] почти не появлялся более в сенате, не присутствовал ни на каких банкетах и сам просил сенаторов, всадников и поклонников не делать ему более визитов, ибо эти приемы его слишком утомляли.[579] Но Август все же не был бессмертен, а его преемник не пользовался бы более тем иммунитетом, который доставляла Августу его старость. Август и Тиберий поэтому были согласны, что нужно держаться по эту сторону Рейна и оставить Германию. Это было необходимо, но решение было важным и очень тяжелым для Августа и Тиберия. Античные историки говорят, что при известии о поражении Вара Август разорвал свои одежды, испустил крик отчаяния и так огорчился, что чуть не лишился разума. Если трудно утверждать, что все эти подробности истинны, то все же из этого рассказа мы можем заключить, что поражение Вара было последней каплей горечи в жизни Августа, столь полной успехов и катастроф. Испытав распад своей семьи, разрушенной раздорами, смертью, законом de adulteriis, старик, прежде чем навсегда закрыть свои глаза от солнечного света, увидел и крушение римского владычества в Германии, т. е. гибель всего того дела, которому он посвятил свои лучшие годы. В 27 г. до Р. X. он взял на себя задачу руководить великой национальной и аристократической реставрацией, работать над которой вместе с ним изъявили желание все. В течение сорока лет он держал свое обещание, хотя постепенно видел, как уменьшается число его сотрудников и падает их усердие; в течение сорока лет он старался восстановить древнюю аристократию, древнюю армию и древнюю душу Рима. Предлагая великие социальные законы 18 г., подкрепленные законом Раpiа Рорраеа, он старался оживить в знати старые частные и гражданские доблести, которые казались необходимыми, чтобы сохранить за ней власть. Завоевывая Германию, он хотел открыть аристократии огромное поле, где можно было применять эти доблести, поднять в великом предприятии свой престиж, престиж своего правительства и престиж знати, которая довела бы это предприятие под его руководством до счастливого конца. Что же осталось из всего этого? Без сомнения, было бы безрассудно утверждать, как легкомысленно делают это многие историки, что законы 18 г. были бесполезны. Мы не знаем и не можем даже пытаться отгадать, что произошло бы, если бы эти законы не были изданы, т. е. было бы падение аристократии более скорым, менее скорым или таким же скорым. Как можно утверждать, что эти законы ни к чему не послужили? Даже предположив, что эти законы только замедлили распад аристократической семьи, и в этом случае нельзя утверждать, что автор их, издавая законы, напрасно потратил свои труды. Если для философа, исследующего сущность вещей, время является только случайностью и относительной мерой, под которой вечное и абсолютное открываются в сознании людей, то, напротив, для поколений, живущих во времени, эта случайность измеряет добро и зло, которыми они должны пользоваться и от которых они должны страдать. Как бы то ни было, если нельзя сказать, что Август всуе трудился, предлагая свои законы, то можно, напротив, утверждать, что он не достиг предположенной цели и что после поражения Вара, когда было решено очистить Германию, в пять последних лет своей жизни он не мог более обманываться, что в течение сорока лет гнался за химерической мечтой. Социальные законы 18 г. разрушили его семью, но не восстановили древнюю аристократию. Теперь было необходимо покинуть германскую территорию, где в течение двадцати лет Август принуждал Италию проливать свою кровь и расточать свое золото; все органы древнего республиканского правительства, даже самые существенные, в том числе сенат, потеряли свою силу или были парализованы.

В 13 г., после своего избрания в шестой раз в принцепсы, Август должен был произвести еще последнюю реформу уже малочисленного сената, который должен был помогать ему: вместо пятнадцати сенаторов, избираемых на шесть месяцев, он должен был состоять из двадцати сенаторов, избираемых на год. Все решения, принятые Августом по соглашению с Тиберием, десигнированными консулами, его усыновленными детьми, двадцатью членами consilii и всеми гражданами, посоветоваться с которыми найдет нужным Август, должны были рассматриваться как сенатские постановления.[580] Сделалось так трудно собирать сенат, что, чтобы не управлять империей одному и от своего имени, Август должен был прибегнуть к этому крайнему средству. Было, впрочем, бесполезно бороться против судьбы: если сенат был в течение долгого времени великой движущей силой республики, то теперь он оставался только скелетом, из которого ушла жизнь. Сами комиции теперь, когда выборы были сведены к пустой формальности, были в полном забросе: никто не являлся более подавать свой голос. Таким образом, в тот момент, когда империя нуждалась в большом числе магистратов, полных храбрости, усердия, законного честолюбия и неутомимой энергии, привилегированная аристократия, в руках которой было управление империей, медленно и добровольно угасала в безбрачии и бездетности; она потеряла все иллюзии и все страсти, которые, заглушая, опьяняя или обольщая ее эгоизм, побуждали господствующий класс стремиться к будущему.

Не нашли еще и, видимо, никогда не найдут магическое питье, которое могло бы сохранить энергию в классе, завоевавшем богатство и власть, когда он не чувствует, что ему одновременно с потерей доблести угрожает потеря этой власти и богатства. По странному противоречию самый мир, которому Август отдавал все свои заботы, который он установил и утвердил, был причиной того, что все его усилия возродить республику остались безуспешными. Успокоенная внутренним и внешним миром, чувствуя свою власть обеспеченной, аристократия не хотела больше ни пахать, ни сеять, а только собирать урожай, посеянный предками; она не имела более ни уважения к традициям, ни забот о будущем и, пренебрегая самыми элементарными обязанностями, повиновалась только призывам своего эгоизма. В этот самый момент Италия воспользовалась поражением в Германии для того, чтобы потребовать у правительства Августа и Тиберия, ослабленного этой катастрофой, отмены налога на наследства. Началась агитация; умы снова разгорелись, и раздавались даже революционные угрозы. Август понимал, что нужно было сопротивляться, чтобы спасти от банкротства государственное казначейство, но он не смел открыто оказать такое сопротивление; даже в этот критический момент, стоя одной ногой в могиле, он прятался за спину сената, просил его изыскать другой налог вместо прежнего и запрещал Друзу и Германику вмешиваться в дебаты.[581]

Эта почти невероятная робость была не только результатом старости и характера Августа, но и конечным следствием полного изменения, которому в течение последних сорока лет подверглась высшая магистратура, ранее в 27 г. бывшая только временным средством для ликвидации ужасного положения, созданного гражданскими войнами. Один человек с помощью только своих родственников, нескольких друзей и сенаторов не мог, несмотря на свое огромное состояние, свой авторитет, свои многочисленные и широкие полномочия, внушить целой нации потерянное ею чувство долга; он не мог заместить то, что пропало: вековые традиции, семейную дисциплину, прочность учреждений. Задача верховного магистрата сделалась столь трудной, что даже старый бессильный Август был необходим империи, потому что рисковали не найти никого на его место в тот день, когда он умрет. Со времени иллирийского и паннонского мятежа и катастрофы Вара Тиберий был единственным кандидатом в принцепсы, хотя его не любили и очень боялись. Все охотно или против желания должны были признать, что вождь армии и империи должен основательно знать германские дела и внушать страх германцам, галлам и паннонцам. Тиберий являлся преемником Августа не столько вследствие усыновления, сколько по причине галльской и германской политики. Но Тиберий по мере приближения дня, в который он мог бы получить вознаграждение за свой долгий труд, начинал колебаться, спрашивая себя, должен ли он принять такое наследие. С обычным к нему недоброжелательством древние историки задавали вопрос, искренне ли было это колебание; но в этом нельзя было бы сомневаться, если бы, проследив долгую историю Августа, хорошо поняли душу Тиберия, его эпоху и ее противоречия и невозможную задачу, возложенную на верховную власть империи скорее самими событиями, чем волей людей. Тиберий был слишком горд и непреклонен, чтобы в пятьдесят лет изменить какой-нибудь из исповедуемых им идей. Он хотел во главе империи быть органом традиции и дисциплины, навязывая во имя предков своим эгоистическим современникам исполнение существенных обязанностей по отношению к расе и к империи. Он был слишком умен для того, чтобы не понимать, что верховная власть, которая была бы ему передана, не даст ему средств, необходимых для выполнения этой задачи. Августу, несмотря на его огромные богатства, популярность, счастливую карьеру, истинные или воображаемые успехи, которые ему приписывались, только с большим трудом и очень несовершенно удалось выполнить свою задачу. Но что мог сделать Тиберий, который был менее богат и известен, который имел столько врагов в знати, которого ненавидели всадники как вдохновителя legis Papiae Рорраеае и который внушал народным массам только недоверие? Все противоречия той эпохи примыкали к этому главному противоречию: человек, которого положение дел выдвигало как преемника Августа, был самым непопулярным и ненавистным всей знати лицом, потому что, сознавая опасности, грозившие величию империи, он колебался принять империю, «чудовище», как он сам называл ее. В то же самое время его бесчисленные враги не могли радоваться этим колебаниям или обольщаться надеждой, что этот ненавистный кандидат может не достичь власти.

В случае его отказа кто другой мог бы заместить его во главе империи в таких тяжелых обстоятельствах, когда победоносные германцы преследовали до Рейна разбитые легионы, когда Паннония и Далмация были едва побеждены, когда финансы были почти истощены, когда Италия была доведена до отчаяния новыми налогами и когда армия была дезорганизована, недовольна, раздираема старой злобой и новыми желаниями? Отголосок поражения Вара уже дал себя чувствовать даже в армии; солдаты смели теперь говорить громче и требовать у ослабленного этим поражением правительства менее тяжелой службы и более высокого жалованья.

Напрасно поэтому Август столько трудился, чтобы соединить великие римские доблести с высшими качествами эллинизма в прекрасную аристократическую республику, которая могла бы управлять империей. Его попытка организовать правительство, о котором мечтали Аристотель, Цицерон, Вергилий, Гораций, произвела только чудовище. Он оставлял после себя гибридное правительство, дать определение которому было бы трудно самому тонкому политику: это была испорченная республика, недоношенная монархия, выродившаяся аристократия, бессильная демократия. Республиканское правительство, испытав в течение предшествующих столетий столько изменений, в течение последних сорока лет как бы мумифицировалось; его органы еще держались, но не действовали более: они словно высохли. Верховная власть, созданная в 27 г. до Р. X., тщетно старалась придать им какую-нибудь силу; она, наконец, сама полупарализовалась, не будучи более в силах проводить свои идеи и волю при помощи слишком испорченных органов. Империя, однако, обожествила теперь эту изуродованную власть и эту ленивую старость, скорее символы бессилия древней республиканской изуродованной мощи, чем символы новых сил, способных к жизни. В течение десяти последних лет жизни Августа пример, данный Пергамом и Лионом, нашел подражание во многих других провинциях. В 3 г. до Р. X. Испания воздвигла в Бракаре (совр. Braga) алтарь Августу;[582] около 10 г. по Р. X.

Галатия освятила в Анкире великолепный храм в честь Августа и Рима, организовав, таким образом, пышный культ с многочисленными народными развлечениями и большими празднествами;[583] в 11 г. Нарбон принес клятву божественной воле (numen) Августа, построила на форуме жертвенник, на котором ежегодно 23 сентября, т. е. в день рождения принцепса, три всадника и три вольноотпущенника должны были совершать жертвоприношения «правителю мира».[584] Таким образом, отовсюду удивление, признательность, обеты устремлялись к этому слабому старику, который в Риме жаловался, что не может почти ничего более сделать для государства! К нему отовсюду также шли наследства.

Тщетно пытались объяснить это противоречие, приписывая эти римской знаки почтения духу сервилизма. Несмотря на свое бессилие, можно даже сказать, отчасти благодаря своему бессилию, правительство Августа приносило пользу миру. Чтобы понять этот кажущийся парадокс, важно составить ясное представление о том, чем была Римская империя и чем была та политика, которую вначале практиковала аристократия до своего вырождения, в цепких руках публиканов, превративших ее под влиянием требований внутренней политики в систематический и безжалостный грабеж. Если из всех своих предприятий Рим старался извлечь какую-нибудь выгоду, то его мировая политика приносила косвенные выгоды, которыми мир мог воспользоваться, правда, только по окончании гражданских войн. Рим в течение двух предшествующих столетий произвел настоящую резню больших и маленьких государств, республик, монархий, теократий; он уничтожил администрации, распустил армии, закрыл царские дворцы, рассеял челядь государей, обуздал власть жреческих каст или республиканских олигархий; уничтожил многие из тех блестящих, но тяжелых и дорогостоящих социальных надстроек, которые возвышались повсюду под предлогом руководства элементарными человеческими ассоциациями — семьями, племенами, городами, — и заменил их проконсулом или пропретором, который с несколькими друзьями, рабами и вольноотпущенниками управлял областями, в которых некогда жили, царствовали, свирепствовали мириады придворных и чиновников. Эта политика должна была дать два результата: дурной и хороший. Рим, очевидно, мог взимать во многих провинциях значительную подать, отказавшись от части огромных издержек, производимых предшествующими правительствами на войны, содержание своих чиновников, артистов, ученых и придворных. Римское государство менее грабило ремесленников, крестьян и купцов; семья, племя и город могли приобрести более свободы. Но, с другой стороны, Рим, разрушая эти надстройки, уничтожал на Востоке умственную аристократию античного мира. Он разрушал покровителей искусств, наук и литературы и уничтожал вековые традиции изящного, утонченного вкуса и эстетической роскоши. Азиатские дворцы были наиболее обширными и интенсивными очагами умственной деятельности. Римское завоевание поэтому с самого начала должно было увеличить материальное благосостояние и уменьшить умственную деятельность покоренных наций, принизить утонченные высшие классы и повысить уровень средних классов, занимавшихся ремеслами, торговлей, земледелием. Но распад старой римской аристократии, великий социальный кризис, мучивший Италию во II столетии до Р. X., необузданная жадность всадников, революции и гражданские войны, соперничество нуждающихся партий изменили в течение последнего столетия эту политику, превратив ее в дикий грабеж, навязывая провинции все зло, на какое эта политика только была способна, и не делая того добра, источником которого она также могла быть.

По странному закону истории, желающему, чтобы поколения почти всегда находили дорогу к будущему, блуждая и гоняясь за государства нереальными призраками своего воображения, провинции только при Августе начали чувствовать благодетельные следствия этой политики. Христофор Колумб, желавший достигнуть Индии, плывя на запад, и встретивший на своем пути Америку, хорошо символизирует одно из наиболее постоянных исторических явлений. Поколение Августа также отплыло в фантастическое путешествие к прошлому и высадилось на первой встретившейся земле, не узнавая ее. После Акция все думали, что для спасения империи необходимо сильное правительство и с этой целью предприняли невозможную реставрацию старой аристократической республики; но эта отчаянная попытка ослабила правительство, вместо того чтобы укрепить его. Хотя все, по мере того как Август старел, думали, что империя идет к своему падению, но именно это старческое ослабление республики, продолжавшееся более полустолетия, должно было спасти империю. В бессилии правительства Августа еще раз показался настоящий классический Рим, который умел повсюду очищать государственный строй от элементов, мешавших его прогрессу. Это правительство, такое слабое, колеблющееся и незначительное перед этой огромной империей, это правительство, руководимое фамилией, раздираемой раздорами, и обслуживаемое рудиментарной администрацией, настоящее чудовище со слишком маленькой головой и атрофированными или отяжелевшими органами, не было более способно угнетать или грабить провинции; оно было даже неспособно хранить добычу, захваченную в предшествующие столетия. Правительство Августа, не желавшего никому причинять неудовольствие, не только позволяло, не говоря ни слова, частным лицам повсюду эксплуатировать земли, леса и рудники, принадлежавшие республике, но оно старалось не слишком притеснять провинции, как на Востоке, который был устрашен мятежами пятидесяти предшествующих лет, так и на Западе, где в этот момент или уже были, или готовились мятежи. Август — единственный пример подобного монарха![585]— предпочитал тратить свои деньги на развлечение и пищу римской черни, чем причинять неудовольствие своей бережливостью, и даже растратил почти все свое огромное состояние на общественные нужды. Чтобы не раздражать провинции, он предпочел в последние годы ввести налог в Италии, рискуя вызвать сильное неудовольствие. Это слабое, робкое, дезорганизованное правительство не могло более приходить на помощь гражданам, эксплуатирующим империю в частных предприятиях. Италийцы, без сомнения, все еще эмигрировали в провинции в качестве публиканов и mercatores, бравших там на откуп пошлины, рудники, земли, торговавших там с варварами и дававших им взаймы деньги; но ненасытные вампиры двух последних столетий повсюду исчезли. Если Рим отчасти жил, украшаясь и забавляясь на счет платимых провинциями податей, то Италия старалась обогатиться, эксплуатируя так же свои естественные богатства и пользуясь своим географическим положением. Римское господство распространяло вместе с почтением к римскому народу в транзальпинских провинциях, особенно в Галлии, употребление вина и оливкового масла; вывоз из Италии двух этих драгоценных жидкостей быстро возрастал, и благосостояние средних землевладельческих классов росло из почвы полуострова вместе с растениями Афины и Диониса. Таким образом, даже если прокураторы Августа, квесторы проконсулов и италийские откупщики позволяли себе некоторые правительства, то наиболее цивилизованные и богатые провинции мало-помалу чувствовали уменьшение тяжести налогов, особенно сравнительно с печальной эпохой, предшествовавшей революции. Не нужно было более содержать ни двора, ни придворных, ни наложниц, ни армий, ни ученых, ни артистов; нужно было только платить Риму умеренную подать. Огромные царские домены и дворцовые сокровища были разделены и вошли в общий оборот богатств. Рим мало давал провинциям, но зато и мало брал у них. Август и Тиберий занимались в провинциях постройкой только немногих дорог, выполнением в общественных работах необходимых поправок и установлением хотя какого-нибудь порядка; но когда один из правителей советовал Тиберию увеличить подати своей провинции, тот отвечал, что хороший пастух стрижет овец, а не сдирает с них шкуру.[586] Таков же был взгляд Августа и всей здравомыслящей знати.

Поэтому при Августе мир мог оценить добро и зло, которое явилось результатом столетнего римского господства: с одной стороны, наблюдалось падение философского и научного духа, искусств, литературы, наиболее утонченных форм социальной жизни, исторических аристократий, социальных классов, являвшихся представителями традиции, накопленной из поколения в поколение, культуры, высшей и бескорыстной деятельности духа; с другой — быстрый рост торговли, промышленности, практического духа и средних классов. Эра исторической аристократии кончалась, начиналась эра выскочек. С падением Птолемеев умственная культура потеряла своих последних покровителей; даже в Риме Август, окружающие его друзья и аристократия не имели ни времени, ни средств, ни настоящего желания продолжать эту интеллектуальную миссию. Они давали много работы скульпторам и художникам, украшавшим их дома, но они пренебрегали учеными и литераторами. Знаменитый Александрийский музей, по-видимому, был закрыт или, скорее, сам собой пришел в упадок; все чисто теоретические науки: математика, астрономия, география, — все роды литературного жанра клонились к упадку не только в Египте, но на всем Востоке. Покровительство высокой эллинистической культуре, бывшее миссией и славой крупных монархий, основанных преемниками Александра, в эпоху Августа во всей империи имело только двух представителей — мелких варварских царей: Ирода, царя Иудеи, и Юбу III, царя Мавритании, который среди других маний имел манию собирать рукописи Аристотеля и платил очень дорого ловким подделывателям за его апокрифические труды. Конечно, оба они были только смешными карикатурами Атталидов, Селевкидов и Птолемеев, и, однако, римский мир с трудом мог переносить их существование. В них видели лишь безумцев, глупо тратящих деньги своей страны. После смерти Ирода иудеи восстали и потребовали присоединения Палестины в качестве римской провинции к Сирии. Они хотели уничтожить эллинизированную монархию, чтобы не платить греческим артистам, украшавшим бесполезными и слишком дорогими монументами их города, и не оплачивать на вес золота красивую прозу Николая Дамасского.

Не надо лучшего примера для доказательства того, что римское завоевание повсюду на Востоке спустило с цепи силы, противные литературной и философской культуре, и всеобщности и силы этой реакции. Риму роковым образом было суждено сделаться органом материальных интересов средних классов, направленных к разрушению интеллектуальной аристократии.

С другой стороны, для всей империи начиналась новая эра чудесного материального благополучия. Постепенно во всех странах рост средние классы, везде пережившие падение правящих олигархий, ибо их нельзя было разрушить, начали, конечно без всякого плана, стремиться к своему непосредственному благу, извлекать всю возможную выгоду из нового порядка вещей, установленного во всем средиземноморском мире римским завоеванием. Рим значительно сократил число государств, а следовательно, и политические расходы во всей империи. Он рассеял по тысячам рук огромные капиталы, бесполезно лежавшие во дворцах и храмах, и пустил в обращение государственные домены или оставил в руках тех, кто завладел ими, леса и рудники. Во всем Средиземноморском бассейне он установил то, что теперь мы бы назвали системой свободного обмена. Отдаленные племена и страны пришли в соприкосновение друг с другом: Египет с Галлией, Сирия с дунайскими провинциями, Испания с Малой Азией. Рим уничтожил в средиземноморской области и в провинциях все привилегии и соперничество старых торговых и промышленных властей, открыв всем все морские и сухопутные дороги. Обмен товарами, нравами и идеями, облегченный этим новым положением, быстро принял при Августе размеры, которых до тех пор не имел ни в какую эпоху. Всякая провинция, пользуясь этой возможностью, старалась использовать все свои скрытые богатства и довести торговлю ими до самых отдаленных областей обширной империи. Внутренняя производительность возрастала вместе с ростом торговли. Почти во всех покоренных Римом странах в эти пятьдесят лет обильнее потекли древние источники их богатства, и из земли забили новые. Три великие индустриальные страны древнего мира — Египет, Сирия, Малая Азия — снова очень скоро достигли расцвета; они находили во всем открытой и умиротворенной империи новых клиентов и новые рынки: у берберов, как и у галлов, в Далмации, как и в Мезии. Италия, Нарбонская Галлия, а особенно приду-найские провинции, бывшие странами без местной индустрии, были наводнены восточными купцами, рабочими, рабами и авантюристами; некоторые следы этой обширной эмиграции можно видеть в остатках культа Митры.[587] Тир и Сидон вновь обрели свое потерянное благополучие. Египет не довольствовался вывозом своих драгоценных продуктов и посылкой своих врачей и декораторов во все области империи, а увеличивал еще свое огромное богатство торговлей с дальним Востоком. Положение Греции также продолжало медленно улучшаться. Северная Африка, напротив, оставалась более изолированной и менее известной. Август пренебрегал ею более других частей империи и никогда в ней не был. В ее западной части находилось обширное Мавританское царство, управляемое сперва Юбой II, а затем сыном Птолемея, а на востоке лежала провинция Африка, управляемая сенатом. Ни в одной области империи нельзя было так легко составить себе огромное земельное богатство, по мере того как Рим принял на себя в этой обезлюденной области миссию, выполнявшуюся в более узких границах Карфагеном; принудительная работа берберов позволяла ему эксплуатировать эти исключительно плодородные земли, превосходно подходящие для культуры хлеба и оливок. Ни в земле, ни в рабочих руках не было более недостатка. Берберы были очень приспосабливавшейся расой и принимались за земледелие, когда их принуждали к работе под руководством более высокой цивилизации, или возвращались к привычкам номадной жизни, когда ослабевал надзор господствующей расы. Они размножались под римским владычеством, а неистощимая пустыня восполняла пробелы, произведенные работой, войнами, болезнями среди народов, живших на морском берегу.[588] Падение Карфагена и общий беспорядок Римской империи в последний век республики возбудили также у варваров их воинственные и кочевнические инстинкты, так что только небольшая часть территории могла быть культивирована и повсюду обширные пространства еще ждали пахаря и плуга.[589] Мир, укрепляя границы и загораживая дороги, по которым новые племена устремлялись грабить римскую территоррию и земли, находившиеся под покровительством Рима, мешая независимым племенам проникать на пастбища и побуждая берберов к более спокойной, приятной и менее грубой жизни, вновь превратил номадов в земледельцев, прикрепил к земле бродячие племена, побудил их образовывать административные единицы, в центре которых скоро возникало селение, которое в наиболее счастливых местах могло сделаться прекрасным и обширным городом. Земли было так же много, как и рабочих рук. Республика со своей обычной слабостью в продолжение правления Августа позволяла частным лицам захватывать принадлежавшие ей необработанные домены.[590]

Кроме того, в провинции Африке и в Мавританском царстве племена взялись за обработку земли с большей заботливостью, по мере того как жизнь дорожала и желание получить прибыль давало себя чувствовать; они легко поэтому отчуждали часть своих земель, не будучи в состоянии сами обрабатывать их все. При затрате небольшого капитала и тщательном пользовании оросительными каналами можно было получать в Африке удивительные сборы хлеба, вина и масла. И действительно, те, кто, воспользовавшись благоприятным моментом, сумел приобрести эти огромные, еще не тронутые обработкой земли, составили себе громадные земельные состояния, подобные тем, которые возникают в современной Аргентинской республике, и через пятьдесят лет крупнейшими землевладельцами империи были африканские землевладельцы.

Население лежащей против Африки Испании, которое во время римского завоевания бежало в горы, чтобы избежать рабства, начинало приручаться и покидать свои убежища. После стольких войн, пользуясь только что проложенными дорогами, под бдительным взором римских колоний, построенных или вновь укрепленных Августом, и рассеянных по полуострову гарнизонов, античный мир овладел наконец сокровищами, которые эта земля скрывала в своих недрах, как она скрывает их еще и теперь. Туземцы и иностранцы повсюду начали копать заброшенные или еще не известные рудники; республика закрывала глаза и позволяла частным лицам овладевать своей собственностью; она защищала свои права только в том случае, когда дело шло о золотых рудниках,[591] между которыми были столь богатые астурийские рудники, вновь завоеванные Августом.[592] Последние войны доставили, вероятно, первоначальный контингент рабов, который затем был увеличен привезенными рабами и военнопленными германцами и иллирийцами. Повсюду рыли неисчерпаемые недра этой земли, извлекая из нее золото, серебро, медь, свинец, сурик. В Турдетании, в той области, которую древние называли Бетикой, а мы называем Андалузией, в красивой долине Гвадалквивира иберийская раса, смягченная плодородием земли и примесью финикийской и греческой крови, постепенно теряла свой дикий и воинственный характер и принималась за земледелие и морскую торговлю. Бетика вывозила в Италию, особенно в Рим через Остию и Путеолы, хлеб, вино, лучшее масло, воск, медь, смолу, шерсть, а также особого качества ткани, вырабатывавшиеся некоторыми племенами.[593]

Но из всех провинций наиболее прогрессировала та, которую Август и Ликин признавали Египтом Запада. Сперва римское завоевание, затем произведенный Августом ценз придали в Галлии прогресс более силы юридическому праву собственности и укрепили более или менее неопределенные права галльских заимщиков на их земли.[594] Возможно даже, что много общественных земель, принадлежавших civitates, было благодаря потворству римских правителей присвоено верной Риму знатью, которую Рим таким путем вознаградил за ее лояльность по отношению к стране. В Галлию начали проникать теория и практика латинского земледелия; знатные, возвращавшиеся из своих путешествий в Италию и видевшие там виллы крупных римских землевладельцев, не хотели более жить в своих старых кельтских домах: в лесах Галлии начали строить латинские виллы;[595] земледельческая жизнь организовалась по римскому образцу, и в результате появился общий прогресс земледелия. Но в сосредоточенном молчании, не подавая никому вида, Египет Запада готовил нечто еще более удивительное; Галлия, первая из европейских наций, готовилась сделаться промышленной нацией. Она хотела подражать искусствам Малой Азии, Египта и Сирии и оспаривать у них их клиентов в Италии и в придунайских провинциях; она готовилась обучить германцев первой роскоши цивилизации и не только платить Италии свою подать своими продуктами, но и взять в Италии путем своей торговли часть того золота и серебра, которые сама Италия собирала в других провинциях. Льняная промышленность, начавшись с выделки грубой парусины, скоро перешла к выделке более тонких тканей. Ужасные нервии, так бешено нападавшие на легионы Цезаря, теперь терпеливо сидели за своими ткацкими станками; они стали вырабатывать ткань, которой со временем стали подражать даже на самых старинных и знаменитых фабриках Востока — так высоко ценилась она на рынках, куда некогда поставляла товары Малая Азия.[596] Теперь во всей Галлии покупали красивые красные керамические изделия Арреция и Путеол, беловатые, серые или бледно-желтые изделия горшечника Акона и фабрик долины По. Старые кельтские керамические изделия, украшенные геометрическими рисунками, были изгнаны из новых, богатых и элегантных домов и находили убежище только в затерянных в лесах деревушках, где люди еще жили в старых подземных жилищах. Галльские фабриканты этих национальных керамических изделий, не находивших более спроса ввиду страсти к экзотическим предметам, стали поэтому изучать керамику долины По, керамику Арреция, серебряные греческие и египетские вазы, эллинские мифы и легенды, изображенные на этих вазах, и жанровую живопись, процветавшую в Александрии. Они призвали мастеров из Италии и старались подражать работе своих конкурентов. У рутенов и арвернов начала образовываться галльская школа свободных ремесленников, которые, прилежно работая, должны были пятьюдесятью годами позже основать в долине Аllier одну из величайших фабрик империи. Тогда не только не будут ввозить в Галлию произведения италийской керамики, но сама Галлия будет вывозить свои керамические изделия за Рейн, в Испанию, в Британию, в Африку и даже в Италию. В пепле Помпей найдут фрагменты ваз, происходящих с рутенских фабрик.[597] Одновременно с керамикой Галлия заимствовала на Востоке и усвоила себе тонкое искусство изготовления стеклянных изделий. Мы не знаем, вывозила ли она произведения из стекла, но достоверно, что она в широких размерах могла удовлетворять собственное потребление.[598] Металлургия скоро начнет процветать под влиянием кельтского ума, утонченного от соприкосновения с греко-италийской цивилизацией. Действительно, приблизительно в этот период битуриги изобрели искусство амальгамировать и серебрить железные вещи, чтобы давать небогатым людям иллюзию, что у них, как и у богачей, есть серебряные вещи. Это искусство скоро расцвело в Алезии, городе Верцингеторига, и нашло многочисленных потребителей во всей империи, распространяя роскошь даже среди низших классов.[599] Галльская льняная промышленность должна была так же скоро начать снабжение одеждой римское простонародье. В других областях Галлии не менее остроумные ремесленники взялись за более смелое предприятие: они стали окрашивать в красную краску ткани не драгоценным моллюском, которым пользовались для пурпура, а соком очень обыкновенного растения, которое Плиний называет vaccinium, создавая, таким образом, растительный пурпур, бывший дешевле всякого другого. Если бы это удалось, то Галлия разорила бы к своей выгоде одну из самых старинных и цветущих индустрий Востока. К несчастью, этот растительный пурпур, если и был ярок, как всякий другой, сохранял свой цвет только до мытья. Галлы, однако, не преминули продавать его простонародью и рабам и вывозить в большом количестве в Италию; наряду с настоящим дорогим пурпуром вельмож появился, таким образом, пурпур бедняков.[600] Одновременно с Испанией Галлия снабжала Италию также свинцом.[601] Старая галльская эмальная индустрия равным образом должна была вновь достигнуть расцвета. Если поэтому у галлов было много причин хорошо изучить латинский и забыть свой собственный язык, то одной из этих причин было то, что италийцы были их лучшими покупателями.

Таким образом, в то время как в Риме вокруг Августа маленькая империи властвующая олигархия, думая, что даже и будущее положение империи зависит от нее, истощалась в диких раздорах и противоречивых попытках образовать это будущее по своему желанию, это будущее в неизмеримой империи образовывалось само по себе и совершенно отлично от того, каким его представляли. В то время как Август столько трудился над реорганизацией в Риме аристократического правительства, оказывалось, что области империи, наиболее различные между собой по языку, расе, традиции и климату, сами собой, постепенно, путем усилий миллионов людей, не заботившихся о конечном результате, проникают взаимно друг в друга и достигают очень компактного экономического единства. Бесконечно запутанные материальные интересы связывали их теснее, чем это могли сделать римские законы и легионы или воля сената и императоров. Путем этой внутренней невидимой работы, которую никто не сознавал, случайное собрание областей, соединенных завоеванием и дипломатией, становилось единым телом, оживленным единой душой. История еще раз посмеялась над робкой мудростью людей! Вызванная этими экономическими интересами объединительная сила была так велика, что никто не мог более ни остановить движение, данное обществу империи в течение этих сорока лет pacis romanae, ни своротить мир с избранного им самим пути. А этот путь был как раз тот, который римская мудрость, говорившая устами Тита Ливия, Горация, Вергилия, Августа, Тиберия, признавала неизбежно приводящим к бездне. Италия, как и Галлия, Испания, как и придунайские провинции, плоскогорье Малой Азии, как и северная Африка, народы уже состарившейся цивилизации, как и варвары, деревенские жители, как и средние и высшие классы, наконец, вся империя будут обязаны, благодаря одному и тому же действию мира, благополучия нового золотого века и купцам, распространявшим вместе с продаваемыми ими предметами греко-восточную цивилизацию, усвоить нравы и идеи, познакомиться с утонченностью, пороками и извращенностью городской цивилизации, которые римляне считали такими гибельными. Вся империя готовилась покрыться городами. В центре варварских племен, так же как в центре германских civitates, деревни превратятся в прекрасные города, построенные по образцу италийских городов, которые, в свою очередь, по возможности подражали городам Азии. Oppida Далмации и Пан-нонии сделаются латинскими муниципиями; римские колонии, древние греческие города увеличатся и украсятся; величие империи будет символизировано чудесным блеском ее крупных городов и еще более чудесным блеском самого Рима, который императоры будут украшать не только с целью угодить римлянам, но и с целью ослепить покоренные народы и внушить им уважение.

Среди этого всеобщего благополучия станет процветать и сельское хозяйство; деревня узнает счастливую зажиточность; но то, что можно было бы назвать деревенским духом, — простота, экономия, суровая грубость, так прославленные Вергилием в своих Георгиках, — это все повсюду погибнет. Могучие корни городов высосут все жизненные соки деревень, цвет богатства, ума и энергии, чтобы превратить их в роскошь, забавы и пороки; наиболее цветущими деревнями будут те, которые станут доставлять городам вино и масло для их праздников и игр; крупные и средние землевладельцы переедут жить в города, потратят часть своего состояния на постройку терм, организацию спектаклей для народа, раздачи хлеба и масла; городская жизнь будет иметь все большую привлекательность для крестьян из поколения в поколение. Самые отдаленные, самые простые и самые деревенские народы империи будут стараться сделаться индустриальными, как мы сказали бы теперь, народами, усовершенствовать первобытные искусства своих стран, продавать далеко свои продукты, подражать промышленности более богатых народов, особенно ткацкой промышленности;[602] сами германцы по ту сторону Рейна, воинственные и сварливые германцы, начнут браться за ткацкое ремесло.[603] Рим проведет за пределы своих границ, внутрь германских лесов первые принципы оседлой цивилизации; привычка к роскоши и удовольствиям проникнет в самые глубокие социальные слои, распространится в массе и развратит саму армию; воинский, национальный и политический дух повсюду исчезнет. Римский мир распространит по всей империи даже в самых маленьких деревушках самых отдаленных провинций, даже в среде самых первобытных рас, даже в военных лагерях ту «порчу нравов», которая внушала такой ужас римским традиционалистам, тот дух изнеженности, удовольствия, искусства, новшества, науки, который мы с оптимизмом, может быть, столь же обманчивым, как и пессимизм древних, называем цивилизацией. Этой «порче нравов», этой «цивилизации» и нужно, главным образом, приписать цветущее единство империи в течение двух последующих столетий. Рим привязывал к себе и друг к другу Запад и Восток в продолжение трех столетий потому, что он отдал цивилизованным народам Востока блестящее возрождение городской цивилизации, а варварам Африки и Европы дал впервые отведать ее. Рим господствовал над народными массами не своими законами и легионами, но своими амфитеатрами, гладиаторскими играми, банями, раздачей масла, дешевым хлебом, вином и празднествами. По мере того как массы будут отведывать этой более утонченной и более богатой жизни, они будут привязываться ко всякой власти и всяким учреждениям, которые только позволят им пользоваться ею; и богатые классы, которым будет выгодно сохранить существующий строй, поймут, что нет лучшего средства для укрепления власти, как удовлетворять страсти масс. Император в Риме будет подавать пример всем; и как он в Риме, так богачи в отдаленных городах Азии и Африки будут сохранять в своих руках муниципальную власть, постоянно давая народу праздники и съестные припасы. Галльская аристократия скоро навсегда привяжется к империи, когда привыкнет жить в виллах, подобных италийским виллам, но более обширных и более пышных, сияющих прекрасными греческими и италийскими мраморами, отделанных в столичном стиле и украшенных копиями знаменитых произведений греческой скульптуры.[604] Писатель, пропитанный древней мудростью, будет в состоянии через полвека жаловаться, что в его время у слуг есть серебряные зеркала[605] и что в городских трактирах пьют так много вина; но в период величайшего благополучия главной связующей силой империи будет именно это всеобщее стремление к утонченности, зажиточности и порочности развитой городской цивилизации.

Конечно, когда за золотым веком последует бронзовый, а потом железный, когда иссякнут источники этого благосостояния, эта связующая сила ослабнет и огромная масса начнет распадаться. Но эта эпоха была еще далеко. Когда Август умер 23 августа Августа. 14 г. в возрасте семидесяти трех лет, та социальная работа, которая должна была соединять империю в течение двух столетий, едва начиналась. Семьи, обогатившиеся в течение сорока предшествующих лет, посреди этого потока старых и новых богатств, откуда выныривало столько состояний, едва-едва, робко начинали выказывать перед народом великолепие, которое должно было способствовать развитию городской жизни на всех концах империи. Неопределенность, царствовавшая еще в Риме на Палатине; страх слишком больших расходов для Рима и для своего народа, характерный для правления Августа и Тиберия; долгое колебание между традициями умирающего мира и требованиями мира зарождающегося удерживали по всей империи богачей, которые, нуждаясь в образце, отовсюду обращали свои взоры на дом принцепса. Но богатства тем временем накапливались, и они должны были не замедлить вывести империю на новую дорогу, едва Рим даст сигнал. Август поэтому почти всю свою жизнь плыл против течения. Должно ли заключить из этого, что он только случайно служил прогрессу мира? Конечно, нет. Среди множества выполненных им дел два действительно были очень жизненными: его республиканская политика и его политика галло-германская. Римская империя состояла из более разнообразных между собой частей, чем великие предшествовавшие ей империи; ее странная кольцевая форма делала еще более трудной задачу дать ей единство. Важность этого неудобства доказывается нам тем фактом, что никогда не могли хорошо поместить столицу. Рим, Константинополь и другие столицы никогда не удовлетворяли всем потребностям. И все же Римская империя скоро приобрела более прочную связь и крепость, чем всякая другая из предшествовших ей великих империй. Силы распада, так быстро разлагавшие великие греко-восточные империи, основанные Александром, были бессильны над ее огромным телом. Почему? Историки, насмехающиеся над столь упорным республиканским духом римлян, говорившие, что республика Августа — только комедия, лучше сделали бы, если бы задали себе этот вопрос. Двумя главными, но, по моему мнению, не единственными причинами этой крепкой связи были экономическое единство и распространение городской цивилизации. Прочная связь Римской империи была отчасти действием римской и республиканской идеи о государстве, которая, в отличие от азиатской монархии, признавала существенным элементом государства его неделимость. В азиатских монархиях государство рассматривалось как собственность династии, которую царь мог увеличивать, уменьшать, расчленять, делить между своими сыновьями и родственниками, оставлять по наследству, подобно поместью или дому. Для римлянина государство, напротив, было res publica, общественная вещь; оно принадлежало всем, т. е. иначе говоря, никому; управлявшие им магистраты были представителями настоящего, безличного и невидимого господина, римского народа, populus romanus, вечные права которого не подчинялись никакой давности и никаким ограничениям и вечная власть которого составляла неделимую душу государства. Республиканская политика Августа и Тиберия, их упорство сохранить неприкосновенными основные принципы древнего римского идеала могущественно содействовали проведению в империи латинской идеи неделимости государства и такому глубокому укоренению ее в античной культуре, что после классического возрождения мы можем найти ее в обломках древнего мира. Постепенно, по мере того как политический дух угасал во всей империи и усвоение городской цивилизации становилось высшей целью жизни, принцепс республики становился в представлении подданных верховным вождем, источником всякого благополучия, тем, кто заставляет царствовать мир и правосудие, истинным полубогом. На это неизмеримое уважение опираются последующие императоры, и им они пользуются, чтобы постепенно разрушать последние остатки аристократической конституции и основать монархическую власть. Но, однако, когда древний республиканский дух угас в новом поколении, осталась идея, что империя — неделимая и вечная собственность римского народа, что император должен управлять ею, но не может причинять ей какого-либо ущерба. И этой идеей монархия Флавиев и Антонинов существенно отличалась от азиатских монархий и походила, скорее, на современные монархии Европы, которые все одухотворены таким могучим римским влиянием. Благодаря этой идее императорская власть в течение двух столетий содействовала экономическим силам, образовывавшим единство империи, вместо того чтобы противодействовать им, как сделала бы восточная монархия. Синтез материальных интересов — внизу, республиканская идея неделимого государства, а не монархическая сосредоточенность верховной власти, — наверху; таковы были фундамент и кровля могущественного здания империи. Ни одна часть труда Августа и Тиберия не была поэтому более жизненной, чем та, которая предназначалась спасти сущность республиканского принципа, и именно это не поняло потомство и не хотят понять наши современники, которые еще пользуются ее отдаленными плодами. Политическая сила современной Европы перед лицом Востока происходит по большей части от этой римской идеи неделимого государства, для спасения которой в один из наиболее критических моментов всемирной эволюции столько потрудились Август и Тиберий. Кто, действительно, может сказать, что произошло бы без страшного традиционалистического сопротивления, выдвинутого этой горстью людей, и не усвоила ли бы Италия в политике восточные идеи в пятьдесят лет вместо двух с половиной столетий?

Другой жизненной частью политики Августа была галло-германская политика. Ликин не ошибся, и Август был прав, послушав его, Римская Галлия является великим историческим созданием Юлиев и Клавдиев: имена Августа, Тиберия, Агриппы, Друза, Германика, Клавдия неразрывно связаны с романизацией Галлии. Не простая случайность, что Друз умер между Рейном и Эльбой, а Клавдий родился в Лионе; что Тиберий большую часть своей жизни провел в Галлии, на Рейне и за Рейном; что Август с 14 г. до Р. X. не покидал Европы, чтобы не удаляться слишком далеко от Галлии; что сын Друза получил имя Германик; что имена Цезаря и Августа получили бессмертие в названиях, данных новым или уже существовавшим городам. Конечно, повсюду в Галлии жаловались на слишком тяжелую подать, но мир, знакомство с греко-римской цивилизацией, сношения со средиземноморским миром более чем вознаграждали за эту подать. Переходное состояние, конечно, еще не окончилось в момент смерти Августа. Долги обременяли значительную часть галльского общества, слишком быстро усвоившего дорого стоивший способ жизни греко-римской цивилизации, не рассчитав своих расходов со своими средствами. Но самые долги, если и причиняли повсюду некоторое недовольство, побуждали вместе с тем старую кельтскую Галлию превратиться в Римскую Галлию. Воспоминания и сожаления о прошлой независимости не исчезли вполне; они были задержаны тем тягостным положением, которое вызвал переход от простой жизни к утонченной цивилизации. Но предпринимаемые усилия вернуться к прошлому толкали Галлию еще дальше по дороге к будущему. По ту сторону Альп образовался Египет Запада, изобильный, подобно африканскому Египту, хлебом и льном, густонаселенный, со своими земледельцами, своими промышленниками, своими купцами, населением, одновременно деятельным и экономным, которое хорошо обрабатывало свою землю, само, без помощи республики, как было в Нарбонской Галлии, создавало в центре civitatum, постепенно превратившиеся в административные единицы, богатые, красивые города со всеми утонченностями, украшениями, нравами и богами греко-римского мира, и все это было создано с бережливым благоразумием. Там образовался хорошо уравновешенный и однородный народ, который, превратившись в торгово-промышленную нацию, не переставал снабжать Римскую империю большим числом всадников и солдат, который, усвоив у жителей Востока все полезное, мог бы остановить волну восточного нашествия, полузалившую Италию. Этот Египет Запада не только доставлял империи такие же выгоды, как Египет Востока, но он должен был служить противовесом слишком обширным восточным провинциям, поддерживать власть Рима в Европе и сохранить за Италией ее господство еще в течение трех столетий. Несмотря на патриотический жар, охвативший Италию после Акция, несмотря на гибель Антония, звучные оды Горация и великую национальную поэму Вергилия, Италия скоро бы пришла в упадок, если бы Галлия оставалась бедной и варварской страной. Столица империи, самые обширные, населенные и богатые провинции которой были в Азии и Африке, не могла бы лежать у противоположных границ, на пороге варварства, так же, как столица русской империи не могла бы быть теперь во Владивостоке или Харбине. Рим должен был бы перейти на Восток, раствориться в Азии, как боялись того римские патриоты, если бы важность Галлии не была замечена в Риме. Когда Рим, напротив, овладел огромной заальпийской провинцией, сходной с Египтом и доставлявшей много солдат; когда он должен был заняться защитой Галлии, как он защищал Египет, и защищать ее даже более Египта, потому что ее положение было опаснее; Италия оказалась удачно расположенной в середине империи, и Рим еще на три столетия сохранил свое господство, приобретенное ценой столькой крови, двухсотлетних войн и с помощью судьбы над выродившейся цивилизацией Востока и еще бесформенным варварством Запада.

Разработка римской истории после смерти Нибура является в значительной степени результатом деятельности одного человека, Теодора Моммзена.[608] Сын бедного, но образованного шлезвигского пастора, Теодор Моммзен (род. 30 ноября 1817 г.) был старшим из трех братьев, которые все выдвинулись в области изучения классических древностей. Изучив право в Киле, он обратил свое внимание на Рим, и его интерес к классическому миру развился благодаря лекциям Отто Яна. Уже первые его труды — латинское исследование о римских ассоциациях (De collegiis et sodalitiis Romanorum, 1843) и исследование о римских трибах (Die Rom. Tribus in administrativer Beziehung, 1844) — обратили на себя внимание и до сих пор не потеряли своего значения. Ученую командировку от датского правительства с небольшой субсидией от Берлинской академии он употребил на посещение Италии, и это итальянское путешествие имело такое же важное значение в его жизни, как в жизни Ранке или Буркхардта. Центром его занятий в Вечном Городе был Археологический институт,[609] основанный Бунзеном и Герардом в 1829 г, с секретарем которого, Генценом, уже начавшим тогда собирать латинские надписи, он вступил в тесную дружбу. В это время у него и возникла мысль о новом «Сборнике латинских надписей» вместо тех сборников, которые существовали ранее.[610]

Основы латинской научной эпиграфики положил Боргези,[611] восстановивший фасты римских магистратов. Начало Corpus’а в обширных размерах было положено частными усилиями, но предприятие было прервано смертью первого редактора Келлермана. Берлинская академия предложила взяться за этот труд Отто Яну, и Ян пригласил к себе в сотрудники своего бывшего ученика. Но в это же время мысль об издании Corpus’a высказала Французская академия, и Боргези обещал ей свою помощь. Ввиду такого соперничества Моммзен решил выпустить отдельный труд о самнитских надписях, для чего, по совету Боргези, отправился в Неаполитанское королевство и предпринял продолжительное путешествие по югу Италии. Вышедшие в свет в 1852 г. Inscriptiones Regni Neapolitan! latinae были посвящены Боргези.

При собирании и изучении надписей Моммзен не оставлял без внимания и другие стороны древности. Главным результатом его итальянского путешествия помимо надписей было изучение древних италийских диалектов. Его Oskischen Studien (1845), за которыми последовали Die unteritalischen Dialekte (1850), были трудами, сделавшими эпоху как в истории и этнографии, так и в изучении языков доримской Италии, и до последнего времени оставались основными работами в данной области.

В Киль Моммзен вернулся как раз к тому времени, когда мог принять участие в революционных событиях 1848 г. Легкое ранение, полученное в уличной схватке, помешало ему присоединиться к своим братьям, отправившимся волонтерами против Дании. Но он зато сделался редактором органа временного правительства «Schleswig-Holsteinische Zeitung». Личное участие в войне и революции познакомили его с силами и страстями, создающими историю, в то время как его кратковременные занятия журналистикой развили тот стиль, которому в значительной степени была обязана своим успехом «Римская история».

После неудачи национального движения в Шлезвиг-Гольштейне Моммзен принял кафедру римского права в Лейпциге, где жил в тесной дружбе с О. Яном и Морицем Гаутом. Реакция не оставила его, однако, в покое, и в 1851 г. саксонский премьер-министр Бейст сместил с должностей всех трех названных ученых. Моммзен принял тогда приглашение в Цюрих, где выпустил сборник латинских надписей Швейцарии (Inscriptiones Confederation's Helveticae latinae, 1854), но круг его деятельности был здесь слишком узок, и он скоро (в 1854 г.) перешел в Бреславль.

Прекрасно выполненные названные издания надписей окончательно укрепили за Моммзеном известность в научном мире, и в 1853 г. Берлинская академия дала ему субсидию на шесть лет с целью работы над Согриз’ом.[612] В 1858 г. он был приглашен как член Академии в Берлин, где получил кафедру.

Это было концом его странствований. Неизмеримая задача труда, гораздо более обширного, чем аналогичный труд Бека, требовала человека, обладающего способностью к быстрой и аккуратной рабботе и умеющего воодушевлять и контролировать своих сотрудников. Первый из увесистых фолиантов Corpus’a появился в свет в 1863 г.; он содержит республиканские надписи, изданные самим Моммзеном, и консульские фасты, изданные Генценом. Задачей каждого ученого, работавшего над надписями, было — пересмотреть, насколько возможно, оригиналы надписей, изучить печатные сочинения, отделить у Лигорио и других подделывателей подлинные надписи от фальсифицированных, объяснить указания на упомянутые в надписях местности и лица, установить даты надписей и восстановить испорченные места. Из двадцати томов, появившихся при жизни Моммзена, он сам издал около половины, но и все другие отделы носят следы его просмотра и поправок.[613]

На глазах у учителя выросла школа опытных эпиграфистов: Гиршфельд, Гюбнер, Гюльзен, Дессау, Домашевский, Цангемейстер, способных продолжать работу, когда Генцен, де Росси и прочие лида старшего поколения сошли в могилу. В начале работы Моммзен определял число надписей приблизительно в 80 000, но это число уже давно удвоилось, и постоянно накапливается новый материал. Новые издания и дополнения постоянно пополняют Corpus, а журнал «Ephemeris Epigraphies», основанный в 1872 г., сводит в одно целое вновь открываемые и публикуемые надписи. Для изучения Рима ни один труд не превзошел Corpus по своему значению. Он пролил новый свет на все стороны общественной и частной жизни римлян: управление, городской строй, армию, налоги, религию, искусство, социальный строй, пути сообщения и т, д. Проф. Гаверфильд прекрасно сравнил его с основным открытием в науке, а Камилл Жюллиан объявил его величайшей услугой, когда-либо оказанной каким бы то ни было ученым знанию прошлого.

В то время как собрание и издание надписей было задачей, которая одна могла бы поглотить всю энергию человека, Моммзен выпустил серию исследований, каждое из которых обозначало эпоху в своей области. Первым была «Хронология» республики,[614] в которой он столкнулся с трудной и едва затронутой проблемой. Работа, которая по своей природе была работой пионера, является, естественно, и менее прочной по своим результатам, но плодотворны были вызванные ею споры, следствием которых было то, что после работы Моммзена появился ряд трудов других ученых в этой области.[615]

«История римского монетного дела» («Geschichte der romischen Miinzwesen»), опубликованная в 1860 г., была гораздо более важным произведением. Моммзен начал изучение нумизматики во время своего итальянского путешествия и теперь предпринял энциклопедический обзор обширной и едва разработанной области. Он отдает должное заслугам своих предшественников, Эккеля[616] и Боргези, но отмечает несовершенную классификацию и неполноту их трудов. Вместе с тем Моммзен не забывает, что он историк, в то время как те писали исключительно в качестве нумизматов. Начав с греко-азиатской монетной системы, из которой выросла римская, он набрасывает развитие монетного дела от Рима к Италии, от Италии ко всему миру, обсуждая циркуляцию и устойчивость типов монет, право чеканки и проблемы торговли и финансов. Для французского перевода, исполненного герцогом Де Блака, он пересмотрел новый материал, но не нашел времени выпустить исправленное издание, и сочинение теперь устарело. Не занимаясь позднее нумизматикой, Моммзен постоянно следил с неослабевавшим интересом за ее успехами, принимал участие в основании журнала «Zeitschrift tiir Numismatik» и содействовал началу издания «Corpus Numorum», пожертвовав для этого Берлинской академии всю сумму, поднесенную ему по случаю его докторского юбилея, указав, что «для прочного обоснования таких работ, какими я занимался, ничто не требуется так настоятельно, как устроение возвышающегося над несоответствующими научным требованиям каталогами общего издания греко-римских монет, с включением, и монет, вышедших из римского государственного чекана». К сожалению, однако, ему не удалось видеть исполнения своего желания.[617]

Наиболее популярное и прославившее имя автора в широких кругах публики сочинение Моммзена, его «Римская история«, имела чисто случайное происхождение. Вот что рассказывает по этому поводу сам автор в письме к Фрейтагу (от 13 июня 1887 г.):[618] «В моей юности я думал обо всем — о римском уголовном праве, об издании юридических документов, о компендиуме из Пандект, но не об историческом сочинении. Приглашенный прочитать публичную лекцию в Лейпциге, я остановился на истории Гракхов. На моей лекции присутствовали издатели Реймерс и Гирцель, и через два дня они предложили мне написать для их серии «Римскую историю». — «Теперь вполне своевременно написать такой труд, — писал он Ген цену, — он необходим более чем когда-либо, чтобы представить широкой публике результаты наших изысканий». Первоначальным планом Моммзена было посвятить два тома Республике и третий Империи, но он скоро увидел, что последний том может быть написан только тогда, когда будут собраны надписи, и Республике были посвящены три тома. Никто другой по своим знаниям не мог выполнить такую задачу с большим успехом. В то время как у Нибура нить рассказа теряется в ряде отдельных рассуждений, а Швеглер анализирует все фрагменты традиции с одинаковой осторожностью, в изложении Моммзена даны результаты и выводы исследований, а не самые исследования, которые занимают два тома его Romische Forschungen (I. 1864; II. 1872) и ряд отдельных статей, ныне объединенных в его Gessamelte Schriften.

«Традицией Моммзен пользуется с целью подкрепить или иллюстрировать сведения, извлеченные из пережитков учреждений и обычаев. Отвернувшись от Нибура, он последовал за Рубино,[619] чьи исследования римского государственного строя (Untersuchungen fiber romische Verfassung und Geschichte, 1839) произвели на него глубокое впечатление. Бегло проходя мимо проблем, занимавших других историков, он широкими мазками реконструирует этнологию, учреждения и социальную жизнь древнейшей Италии. Исторический период начинается для него с Пирром. Рассказ о Ганнибале менее увлекателен, чем рассказ английского историка Арнольда,[620] а изображению Гракхов не хватает симпатии к ним. Полной силы изложение Моммзена достигает с Марием и Суллой, и борьба умирающей Республики нарисована им с несравненным блеском».

Во всей «Римской истории» Моммзен еще прочно держится схемы Вольтера. Рассказ о внешних событиях занимает большую часть его изложения. Религия, торговля, литература и искусство излагаются отдельно, как бы в добавление. Отдельные события внешней истории насколько возможно стараются быть объясненными из общих положений (экономического состояния, конституционно-правовых отношений, национальных особенностей и т. д.); но самые изменения этих общих положений оговорены только вкратце. Современный историк изложил бы все это в обратном порядке: он выдвинул бы на первый план развитие хозяйственного, политического и военного состояния. Моммзеновская «Римская история» есть переходный труд между прежними взглядами на историю и взглядами на нее современных исследователей.

Как часто бывает, случилось, что сам автор в очень короткое время вырос из тех взглядов, которые положил в основание своего изображения. Его труд остался туловищем без головы главным образом потому, что его историографические взгляды скоро изменились. Если бы он навсегда остался одним и тем же, то, конечно, не было бы никакого основания не изложить историю императоров точно так же, как он изложил историю республики. Но он ушел так далеко, что для него сделалось невозможным проявлять прежний интерес к истории отдельных личностей. К сожалению, он не решился положить новые тенденции в продолжение своего сочинения и открыто порвать с методом первых томов. Он предпочел оставить пробел в своем сочинении, чем продолжать свой рассказ в этом духе. И мы, раз он не мог изложить внешнюю историю империи по Светонию и Тациту, должны были отказаться от надежды иметь написанную им историю императорского центрального управления. Замечательный пятый том о римских провинциях от Цезаря до Диоклетиана, в котором на первое место выдвинуто именно изображение состояния провинций, и в него включена внешняя история, остался только фрагментом. Новый эпиграфический метод здесь впервые совершенно отодвинул в сторону прагматизм.[621]

Этот метод абсолютно отличается от метода предшествовавших историков. Моммзен к истории перешел от юриспруденции, нумизматики и эпиграфики. Он исходил не из филологической критики письменных источников, подобно Нибуру и школе Ранке: ранее, прежде чем приняться за обработку письменных источников, он имел дело с монументальными памятниками — законами, монетами и надписями. Ясно поэтому, что он совершенно иначе относился к социальной основе политической истории, чем прежние историки-филологи. Те разыскивали указания на социальную историю в источниках и интерпретировали их, он для реконструкции внутренней истории пользовался прямыми остатками социальной жизни. Поэтому для него филологическо-историческая критика текстов отходила на задний план, в чем его и упрекает Нич, не считаясь с тем, что для историка, опирающегося на вещественные остатки старины, анналистика имеет, в сущности, второстепенное значение.

Моммзен был не первым, занявшимся изысканиями в области реалий древнего государственного и политического быта. До него в этой области и также в связи с надписями работал хотя бы Бек, но сочинения Бека являются, в сущности, энциклопедиями (Handbucher), сводящими в систему отдельные разбросанные указания памятников, тогда как в руках Моммзена эпиграфическо-нумизматические изыскания приняли историографический характер. Благодаря ему история государственного строя вышла впервые из своего прежнего антикварно-изолированного состояния и стала составной частью истории.[622]

«Римская история» прославила Моммзена и скоро была переведена на все цивилизованные языки, в том числе и на русский.[623] Впервые новый мир получил полный обзор истории римской республики. Его яркие картины, жизненность и колоритность портретов производили неизгладимое впечатление на всякого читателя. Почти одновременно Грот и Моммзен ввели Афины и Рим в сознание и культуру современного мира.

В то время как публика приняла книгу с восхищением и ученые засвидетельствовали ее безукоризненную эрудицию,[624] некоторые специалисты с досадой увидели отброшенными старые гипотезы и вместо них выдвинутые новые, как будто бы последние были неоспоримыми фактами. Другие жаловались на недостаток спокойствия и достоинства. Действительно, «Римская история» Моммзена является столько же трудом политика и журналиста, сколько и ученого: Лабиен, на его взгляд, был наполеоновским маршалом; Сулла — Дон Жуаном, Катон — Дон Кихотом. Мы читаем в ней об юнкерах и haute finance. «Много можно сказать, — писал автор Генцену, — по поводу современного тона в моей Истории. Я хотел свести древних с того фантастического пьедестала, на котором они появляются, в реальный мир. Поэтому консул является у меня бургомистром. Может быть, я хватил через меру, но мое намерение было вполне законно».

Более серьезное и основательное возражение было выставлено против концепции протагонистов в центральной сцене драмы. Во время студенческих годов Моммзен находился под сильным влиянием биографий Цезаря и его современников, написанных Друманном.[625] «Римская история», — писал последний, — показывает, что республиканские формы не всегда подходят людям и могут держаться только при чистой и простой нравственности. Не вопреки, а без моей воли моя книга является панегириком монархии». У Друманна мы уже находим не только страстное преклонение перед Цезарем, но и ожесточенные нападки на Катона, которые повторяются и у Моммзена, но ни одна часть «Римской истории» последнего не обладает такой жизненностью, как та, в которой рассказывается борьба не на живот, а на смерть Цезаря с его врагами; у Моммзена он спускается со своего пьедестала и вмешивается в свалку. Помпей, Цицерон и Катон подвергаются нападкам, как будто бы они были живыми вождями ненавистной партии, в то время как его кумир возвышается над толпой бесподобным, непреодолимым спасителем общества. Моммзен не любит бездеятельных натур. Он осуждает Помпея за недостаток страсти в добре или зле. «Он поместил Цицерона, — пишет проф. Гаверфильд, — который чудесно говорил, но слабо действовал в 1848 г., и с презрением говорит о честной посредственности сената». Цезарь, по его мнению, был роковым человеком, видевшим и делавшим то, что было неизбежно, не желавшим ни завоевать мир, ни самому сделаться царем. Его целью было политическое, военное, нравственное и интеллектуальное возрождение своей нации. Обозревая его реформы, Моммзен объявляет каждое его мероприятие достаточным, чтобы обессмертить человека. «Что за бессмысленная идеализация Цезаря, — писал на это Штраус, — историк может порицать, но не ругать; хвалить, но не терять меры». Фриман сетовал, что Цезарь в изображении Моммзена не имел понятия о праве и несправедливости. Даже горячий друг Моммзена Густав Фрейтаг сожалел о силе симпатий и антипатий Моммзена. Один Фрауд принял портрет Цезаря, нарисованный Моммзеном, в его целом.

Обвинения, которым подвергся Моммзен, не поколебали его. «Те, кто подобно мне жил среди исторических событий, — писал он, — начинают сознавать, что историю нельзя ни писать, ни создавать без любви или ненависти». Он отбрасывает всякую абсолютную мерку в политике и насмехается над законностью. «Когда правительство не может управлять, — заявляет он, — оно перестает быть законным, и прав тот, кто имеет достаточно силы, чтобы его низвергнуть». Такие сентенции, естественно, с восторгом были приняты Наполеоном III, пригласившим историка к себе на обед, когда тот был в Париже, и пославшим ему в подарок свою биографию Цезаря. Но Моммзен вовсе не хотел, чтобы его защиту Цезаря смешивали с защитой цезаризма, и во втором издании он постарался разъяснить свою точку зрения: республика сгнила. Дело Цезаря было необходимо и спасительно не потому, что оно принесло или могло принести спасение, а потому, что оно было меньшим злом. При других обстоятельствах оно было бы узурпацией. «По тому же самому естественному закону, по какому самый низший орган есть гораздо большее, чем самая искусно сделанная машина, всякая несовершенная конституция, дающая простор свободному самоопределению большинства граждан, бесконечно выше самого гуманного и лучшего абсолютизма; ибо первая есть жизнь, второй — смерть». Императоры лишь объединили государство и механически увеличили его, пока внутри него не иссякли жизненные соки и оно не умерло.

Можно одобрить, что Моммзен оставил свою книгу в последующих изданиях в ее первоначальном виде, ибо только таким образом она могла удержать тот характер, который доставил ей мировую славу. Она была трудом гения и страсти, созданием молодого человека, и она свежа и жизненна сегодня, как и в то время, когда только что была написана. Величайшее свидетельство ее силы то, что, в то время как после Курциуса многими немецкими учеными были написаны истории Греции, в течение полустолетия не было сделано попытки выступить соперником или заместителем «Римской истории» Моммзена.

Мы уже сказали, что для Моммзена достоверная история начинается с эпохи Пирра; вся древнейшая эпоха представляет в его сочинении не столько изложение событий, сколько описание состояния Италии и ее учреждений на основании сохранившихся свидетельств источников. Это стоит в связи с взглядом историка на начало римской летописи, которое он относит ко второй Сомнитской войне, но он не думает, что необходимо отбросить всю древнейшую историю, что ею не стоит заниматься, раз нет современных ей записей. Для Моммзена традиция о древнейшей эпохе недостоверна, но тем не менее сама эта традиция является важным историческим материалом, из которого путем анализа можно извлечь важные данные. Эта работа, невидимая в «Истории», проделана им в отдельных статьях, важнейшие из которых, как мы отметили, собраны в его Romische Forschungen. Чтобы выяснить его метод, мы рассмотрим анализ трех древнейших политических процессов в Риме: процессов Сп. Кассия, М. Манлия и Сп. Мелия. Рассказы обо всех трех в общем схожи между собой. Имя Сп. Кассия четыре раза встречается в списках магистратов: три раза в качестве консула (252, 261, 268 гг.) и один раз в качестве начальника конницы (256 г.); кроме того, два раза оно упоминается в списке триумфов (252 и 268 гг.); во время второго консульства он заключил союзный договор с латинянами, а во время третьего — победил герников. Но затем, в 486 г., он внес аграрный закон, предлагая разделить всю общественную землю Рима (ager publicus), в том числе и только что завоеванную у герников, между неимущими римлянами, латинянами и теми же герниками. Предложение Кассия вызвало протест со стороны сената; он был обвинен в стремлении к царской власти и казнен; дом его был срыт, и на этом месте построили храм богини Земли (Tellus). Второй из этих «древних демагогов римской республики», Марк Манлий Капитолийский, прославился тем, что спас Капитолий в ту ночь, когда галлы едва не овладели им, за что и получил прозвание Капитолийского. Вступив впоследствии в борьбу с сенатом и заступаясь за должников, на помощь которым он истратил все свое состояние, он был также обвинен в стремлении к царской власти, осужден и казнен (384 г. до Р. X.), а на месте его дома был построен храм Юноны Монеты, окруженный священной рощей. Наконец, третий из рассматриваемых Моммзеном рассказов, касающийся Спурия Мелия (439 г. до Р. X.), передает, что Мелий, богатый плебей, продавая принадлежавший ему хлеб во время голода, понизил цены, чего не мог сделать сенат, который приговорил его за это к смертной казни без суда. Дом его также был разрушен, а самое место получило название Aequimelium — или потому, что это было ровное (aequum) место, или потому, что с Мелием поступили по справедливости. Анализируя все эти рассказы, Моммзен сперва указывает на несостоятельность их деталей. В законе Сп, Кассия возбуждает сомнение наделение землей тех самых герников, у которых она только что была конфискована, и странно было бы думать, что римский народ мог одобрить такой законопроект; странно думать и о том, чтобы так рано могла быть высказана мысль о равенстве римлян и союзников, которая, как известно, впоследствии вызвала кровавую борьбу. Второе из упомянутых лиц, Манлий, не мог получить прозвище Капитолийского благодаря спасению им Капитолия: Манлии Капитолины встречаются в Фастах задолго до галльского пожара и называются так потому, то жили на Капитолии. Также несостоятелен и рассказ о Сп. Мелии, который не мог быть плебеем, так как назывался всадником.

Но во всех трех рассказах Моммзен склонен видеть историческое ядро: это смутная традиция, что названные лица были осуждены на смерть по обвинению в стремлении к царской власти. Что же касается подробностей этого обвинения, то они ясно указывают на время, когда эти рассказы возникли. Аграрные законы, вопрос о долгах и даровая раздача хлеба были три боевых вопроса конца II и I вв. до Р. X. К этой же эпохе относится и стремление уравнять в правах латинян и римлян. Все эти мотивы, думает Моммзен, и были перенесены в далекое прошлое, причем он находит ряд противоречий в юридической стороне процессов.

Но Моммзен лишь вскользь отмечает связь традиции с теми или другими местностями Рима: он думает, что традиция могла удержаться в храмах, с которыми связаны эти рассказы. Между тем, скорее нужно видеть в приведенных рассказах, как и утверждает это Пайс, этиологические мифы. Хотели объяснить, почему храм Земли стоит на месте, ще, по преданию, был дом вымершего рода Кассиев, или почему храм Юноны Монеты построен на месте дома Манлиев. Подобным же образом можно объяснить и возникновение легенды о Мелии.[626] На различии толкования между Моммзеном и Пансом мы еще остановимся ниже.

Самой важной из книг, написанных Моммзеном во время его работы над Corpus’oM надписей, является его «Римское государственное право» («Romisches Staatsrecht»), 3 тома, в 5 частях <1 — Leipzig, 1887; II — 1887, III — 1889, есть фр. пер. 1887–1889).[627] Вдвое длиннее его «Римской истории» и написанное с большой осторожностью и оговорками Staatsrecht с полным правом рассматривалось самим автором как важнейший из его трудов. Столь обширное и детальное сочинение не могло снискать популярности среди широкой публики, но его поразительная ученость вызвала удивление историков. Это подробнейший исторический трактат о политических учреждениях. Он бросает свет на весь ход римской истории, исследуя формы, в которых народ воплощал свои идеи о правлении. «Пока, — заявляет Моммзен, — юриспруденция не знала государства и народа, а история с филологией не знали права, обе они тщетно стучались в двери римского мира». Один из секретов величия Моммзена в том, что он был не менее юристом, чем историком, равно бывшим дома и в сфере юридических концепций, и в сфере политических явлений.

Staatsrecht составляет часть энциклопедии римских древностей, изданной Моммзеном и Марквардтом, и охватывает более трех тысяч страниц. Оно обозревает всю историю и систему римского правительства и администрации. Всякое событие подтверждается ссылками на источники и пособия, и не менее целой трети всего сочинения занимают примечания. Это серия монографий, а не конституционная история. Учреждения изучаются каждое в отдельности, хотя и как органические части общей системы публичного права. Наиболее оригинальной частью труда является рассмотрение принципата. Историки видели в строе, установленном Августом, полный разрыв со старым порядком и создание системы, в существенных чертах остававшейся без изменения в продолжение трех столетий. Моммзен утверждает, что Август хотел основать диархию и преднамеренно дал сенату значительную долю власти. Звание прин-цепса не было наследственным. Правитель был только первый из граждан, возвышавшийся над другими государственными чиновниками тем, что имел их функции пожизненно и не имел себе товарища. Командование армией и флотом и контроль над отдельными провинциями были передаваемы новой власти постепенно, пока получилась настоящая империя. Он указал, что система Августа не была ни империей, ни монархией; что она была новой магистратурой в старых рамках; что между принцепсом и сенатом оставалось равновесие во власти; что был компромисс между старой олигархией и абсолютизмом Цезаря и что абсолютное самодержавие появилось не ранее Диоклетиана. Таким образом, Рим, по мнению Моммзена, проделал постепенную эволюцию от принципата к империи. Та же самая история, с точки зрения сената, рассказана в томе, посвященном последнему.

Моммзеновская теория диархии не избежала нападок со стороны критики. Гардхаузен утверждал, что она преувеличивает значение сената и уменьшает тенденцию принципата развиться в мировую монархию. Уверенность римлян, что они жили под управлением одного лица, была более ясной очевидностью, чем уцелевшие республиканские переживания.

В сокращенном варианте этого труда, выпущенном в виде учебника для юристов, Abriss des romischen Staatsrecht (1893), изложение идет и далее эпохи Диоклетиана (до Юстиниана), причем внесены поправки, смягчающие некоторые догматические утверждения основного сочинения. Но как то, так и другое является, в сущности, системой римского государственного права, и основной упрек, который можно сделать Моммзену, правильно сформулирован одним русским исследователем (Э. Д. Гриммом): «Еще большой вопрос, насколько правильно задумана самая попытка охватить в одной системе государственное право народа за 1000 с лишком лет его существования».[628] Десятью годами позднее появился огромный том в тысячу страниц, посвященный римскому уголовному праву (Romisches Strafrecht, 1899; есть фр. пер.). Ни одна часть обширной территории римского права не соприкасалась так тесно с историей, как затронутая в этом сочинении. Она обозревает должностных лиц, процесс, классы преступлений и наказаний с начала римской истории до Юстиниана, и в течение этого долгого обзора историк проливает свет на многие стороны римской цивилизации — на нравственные взгляды, на брак и на религию.

Когда Моммзен оканчивал свою «Историю» смертью Цезаря, у него было намерение продолжать ее после того, как будет положено основание собранием всей массы уцелевших надписей. Так как проходили десятилетия, то свет уже перестал надеяться на появление труда, написать который был способен в то время едва ли ни он один. Это было во всяком случае задолго до того, как сам историк окончательно отказался от этого намерения. Отрывок, написанный им в 1877 г., был опубликован после его смерти, а в 1885 г. появилось то, что значится как пятый том «Римской истории». Более даже, чем Staatsrecht, «История римских провинций от Августа до Диоклетиана» базируется на надписях.[629] Исчезнувший мир был восстановлен трудом и гением одного человека, и стало возможным определить действительный характер и влияние империи. Прежние писатели поневоле смотрели на нее глазами римских историков и сатириков, помещавших личность правителя на передний план картины. Моммзен показал, что Рим еще не был всей империей, что жестокости и эксцентричности монарха имели мало влияния на бесконечное пространство римского мира и что мрачный ужас столицы не был типичным для всего государства. Авторитет Тацита до Моммзена равнялся авторитету Ливия до Нибура. Легенда, освященная Гиббоном, о контрасте между первым и вторым столетиями, веком Тиберия и веком Антонинов, рассеялась. Провинции, по словам историка, радовались сносному вечеру после знойного дня; величайшей заслугой Империи было обеспечение трехсотлетнего мира. Традиции о веке деспотизма и упадка Моммзен противопоставил картину прочного порядка, из которого возникла цивилизация Запада. Вместе с тем он разоблачил истинную природу административной машины империи. Мы узнаём о политике, направленной на расширение границ, и о политике создания буферных государств, о пограничных землях и вассальных государствах, о военной системе, гарнизонах, налоговой системе и торговле. Это настоящий географический словарь всей империи помимо Италии. Лучшие из глав посвящены тем странам, надписи которых изданы самим Моммзеном, а именно — придунайским землям и Малой Азии. Отдел о Греции замечателен по рассмотрению причин его упадка, хотя Нельдеке находит изображение эллинистической культуры слишком мрачным.

Отличается пятый том от предшествующих и по слогу. Автор редко позволяет себе быть живописным, и действия отдельных личностей совершенно отсутствуют. Это беспристрастное изучение системы управления, а не летопись страстей и борьбы. Общее изображение провинциальной политики и администрации выиграло бы лишь от обсуждения отношений между центральным и провинциальным управлением и более подробного обзора социальных и экономических сил, под воздействием которых складывался весь уклад жизни.

Последние годы жизни историка были в значительной мере посвящены изучению текстов авторов и их изданию. Самым знаменитым из его изданий было издание завещания Августа. Оригинал его в Риме утрачен, но прекрасная копия была открыта в XVI столетии Бусбеком в Анкире, в Малой Азии. Критическое издание ее стало возможным только после французской экспедиции Перро в 1861 г. По его копии Моммзен издал надпись в Corpus’е и переиздал ее в 1865 г. отдельной книгой. Но части греческого перевода недоставало. В 1882 г. Гу манну удалось открыть эту часть и сделать эстампаж со всей надписи. На основании нового материала Моммзен выпустил новое издание с пересмотренным комментарием. По поводу происхождения этой надписи тогда же возникли оживленные споры. Сам издатель склонен был думать, что она была составлена при жизни Августа, в то время как другие утверждали, что она была составлена им самим, а награвирована его преемником с необходимыми добавлениями.[630] В конце своей жизни Моммзен взял на себя издание отдела, Auctores antiquissimi в Monumenta Gerraaniae historica, охватывающего время переселения народов. История готов была иллюстрирована изданиями Иордана и Кассиодора, в то время как Liber Pontificalis, Ненний и другие мелкие хроники от четвертого до седьмого столетия пролили свет на этот темный период. «Темный переход от древности к современной истории, — писал издатель, — должен быть освещен с обеих сторон, и наука стоит перед ним, подобно инженерам перед горным туннелем». Последним трудом Моммзена было издание Кодекса Феодосия с подробным введением. Таким образом, сфера его изучений распространилась до той эпохи, когда на развалинах Римской империи стали возникать новые государства Европы.

Моммзен, естественно, играл выдающуюся роль в организации или покровительстве предприятий, направленных к изучению римской истории. В числе их был проект исследования Лимеса, т. е. римского пограничного вала от Рейна до Дуная. Общество для этого изучения было основано в 1890 г., был начат журнал с целью отмечать успехи предприятия и устроен музей для выставки найденных предметов. Исследование Лимеса пролило свет не только на границу империи, но и на методы фортификации и защиты. Вторым трудом, к которому он обнаружил живой интерес, была «Просопография Римской империи», т. е. биографический словарь, основанный почти всецело на Corpus’e и составленный Клебсом, Дессау и фон Роденом под наблюдением Берлинской академии (4 тома, 1897 сл.). Хотя Моммзен был уже стариком, когда начало выясняться важное значение папирусов, его ученик Вилькен, главный авторитет в этой области, свидетельствует, что он был в числе первых, признавших важность этих темных разорванных лоскутов. Новая наука затронула его собственные труды прежде всего в связи с Египтом как римской провинцией. Для изучения и публикации папирусов он помог основать специальный журнал «Archiv fur Papyrusforschung» и высказал необходимость издания собрания папирусов. Он желал, чтобы ученые всех стран объединились для предприятий, слишком обширных для средств одного государства. Одним из таких предприятий был Thesaurus Linguae Latinae, история каждого латинского слова вплоть до шестого столетия. В 1892 г. он старался объединить академии Германии и Австрии для подобных предприятий и набросал статуты для этой федерации. Но Берлинская академия, одобрив сотрудничество в издании Thesaurus’a, отклонила план более тесного объединения. Такое решение было для Моммзена разочарованием, но его усилия подготовили путь к Международной ассоциации академий, первое собрание которой происходило в Париже в 1901 г. Кругозор престарелого историка становился все шире и шире, энергия его оставалась прежней. Он легко следил за сенсационными открытиями, которые вскрыли древние цивилизации Востока и поместили Грецию и Рим в совершенно новую перспективу. Его ум был сильно занят мыслью о новой науке о старом, и между его последними предприятиями был план собирания вопросов, относящихся к древнейшему уголовному праву цивилизованных общин, который он разослал специалистам по греческому, германскому, индийскому, мусульманскому и еврейскому праву с целью координировать общие результаты их изыскания. Вопросы, относящиеся к Риму, он оставлял за собой.

Одним из элементов его величия как историка был живой интерес ко всем сторонам жизни.[631] «Глава ученых был в то же время деятельным политиком. Его блестящие глаза и подвижное лицо выражали каждое движение его темперамента, вибрировавшего со страстностью и энтузиазмом. Он сражался своим пером в 1848 г. и принес в жертву своим убеждениям свое положение в Киле и Лейпциге». В 1861 г. он вступил в прусский парламент в качестве члена Fortschrittspartei. В 1881 г. он стал членом рейхстага, примкнув к радикальной партии, основанной его другом Бамбергером, отделившимся от национал-либералов, когда Бисмарк стал вводить протекционизм. Он был одним из тех, кто остро чувствовал, что объединение Германии возлагает на нее обязанность высшей культуры, и в своей ректорской речи 1874 г. объявил что немцы не могут почить на своих лаврах. Но, подобно Ранке, он был устрашен тем, чтб он обозначал как «антигуманистические тенденции эпохи». Он энергично сопротивлялся сильному взрыву антисемитизма, руководимому Штекке-ром и Трейчке, и если нападал на славян, в которых видел опасность для немцев, то это можно простить великому историку и найти ему оправдание в его горячем патриотизме. Он называл аграриев хлебными спекулянтами и винокурами. За его определение протекционизма как политики обмана Бисмарк возбудил против него судебное преследование, но безуспешно. Он противился колониальной политике как шовинизму и школьному закону, предложенному Зейдлицем, как обскурантизму. Он сопротивлялся всякому посягательству на свободу в науке, литературе и искусстве. Известно его возмущение против так называемого закона Генце, направленного на стеснение художественного творчества. Его последним политическим выступлением было ожесточенное нападение на аграрный тариф 1902 г. Он умер в 1903 г. в возрасте восьмидесяти шести лет, до самого конца жизни продолжая свою ученую работу.

Преемники Моммзена [632] обнаружили явное нерасположение к попыткам общих обзоров; но из его современников Карл Петер и В. Ине написали истории, приобретшие значительную популярность. Первое издание истории К. Петера вышло в 1853 г., второе — уже после появления «Римской истории» Моммзена.[633] В качестве последователя Нибура Петер был в числе критиков Моммзена, однако нельзя сказать, чтобы он был более консервативен. Он вкратце излагает легенду о царях, предупредив своих читателей об ее неисторичности, но принимает традицию как руководящую нить при изучении образования и развития государственного строя. Его рассказ становится подробнее, когда ему на помощь является Полибий. Он удивляется патриотической, моральной и упорядоченной жизни республики и соглашается с тем, что после Гракхов наступил упадок. Его уважение к главным действующим лицам последней борьбы очень умеренно. «Мы не можем, — заключает он, — порицать Цицерона за то, что он не видел, как мы видим, что республика осуждена на гибель». Он допускает, что Цезарь управлял благоразумно, но отрицает, что в его власти было обновить государство. «Мы не можем смотреть на картину римского государства в эпоху его высшего развития, т. е. во время пунических войн, без удивления». Завоевания этих войн повели, однако, к падению государства, а столетие гражданской войны разрушило уважение к праву. Остатки древнего римского характера были еще более сломлены Августом и Тиберием и попраны ногами Калигулой, Клавдием и Нероном. Заканчивается история Петера смертью Марка Аврелия.

Более популярно изложение Ине,[634] которое ограничивается республикой и трактует ее с большой подробностью. Появляясь в промежуток между 1868 и 1890 гг., его сочинение в некоторых отношениях было написано в противовес Моммзену, к которому он высказывает антипатию. Его честолюбие состояло в том, чтобы идти по следам Арнольда. «Если бы Арнольд, — пишет он, — довел до конца свой труд, то я, вероятно, не написал бы моей книги». Его желанием было скорее подвести итоги существующему знанию, чем подвинуть вперед решения спорных вопросов. Его рассказ о древнейшем Риме носит явные следы Нибура и Швеглера. Для него нет героев, и он осуждает жестокость римского характера. «Я обвиняю, — заявляет он, — Рим в недобросовестности. Это, может быть, неправильно, но я склоняюсь на сторону Греции и Карфагена, вспоминая, что к римским историкам, которые не всегда были вполне правдивы, прислушивался весь мир и что они заглушили все противоположные голоса». Достигнув в своем изложении последних дней республики, он принимает неизбежность основания личного управления. Цезарь и Помпей спорили и боролись, но не могли в действительности изменить хода истории. «Республика пала не от решимости или честолюбия Цезаря. Если бы он умер ранее, она все равно нашла бы себе господина. Цезарь же разрешил проблему без увлечения с величием и возвышенностью духа». Хотя книге недостает оригинальности и она дала немногое для дальнейшего изучения римской истории, уравновешенный тон делает ее любимым сочинением тех, кого отталкивают горячие нападки и защита Моммзена.

Вне Германии наиболее подробная римская история была написана В. Дюрюи,[635] министром народного просвещения при Наполеоне III. Первые два тома ее были опубликованы в 1843–1844 хт., но третий и четвертый, хотя были готовы в 1850 г., не выпускались в свет до 1872 г., так как они прославляли Цезаря и империю. В древнейшей эпохе Дюрюи стоит на точке зрения Нибура и Швеглера и антиципирует Моммзена в его взгляде на переход к империи. Он замечает, что республиканцы были узкой олигархией, которая, когда завоевала мир, не знала, как им управлять. От падения республики пострадала сотня фамилий, но выиграли восемьдесят миллионов. Естественно, что главное достоинство сочинения лежит в томах, написанных в позднейшую эпоху жизни автора. Дюрюи широко пользуется надписями и разделяет точку зрения Моммзена на услуги, оказанные империей цивилизации. В подробном обзоре общества в два первых столетия нашей эры он утверждает, что жизнь столицы провинций была настолько же добродетельной, насколько жизнь столицы порочной. Свой труд Дюрюи продолжал до смерти императора Феодосия один, окончив, таким образом, изложение римской истории от начала до конца. Популярности книги содействовало большое число иллюстраций, приложенных автором к последнему изданию, и она была переведена на немецкий, итальянский и английский языки. Хотя Дюрюи, бывший также автором историй Франции и Греции, не мог быть самостоятельным исследователем, прекрасное знание источников все же делает его книгу весьма пригодным руководством.

Наиболее важная недавняя попытка подробного изложения римской истории принадлежит Гаэтано де Санктису, выдающемуся члену римской школы историков, основанной Белохом. Его история, начавшая выходить в 1907 г. и доведенная пока до битвы при Пидне включительно,[636] является первой попыткой собрать результаты исследований после Моммзена. Имея дело с древнейшими народностями и с греками в Италии, он держится среднего пути между скептицизмом и доверием. Возобновляя любимую идею Нибура, он думает, что некогда существовало большое количество народных песен, из которых возникли легенды, и даже что можно попытаться восстановить из традиции некоторые из древних баллад. «Он признает относительную достоверность списка эпонимов, считается с латинским договором V в., допускает историчность коллегии децемвиров и законодательства XII таблиц, но в то же время отвергает аграрный закон Лициния. Наряду с критикой традиции у де Санктиса дано также и изложение истории, и притом не только политической, но культурной». Специально царскому периоду посвящена его статья: «La legende historique des premiers sfecles de Rome» (Journal des Savants, 1910).

Большим достоинством истории де Санктиса является привлечение им результатов археологических розысканий на почве Италии, изложенных им во вступительных главах первого тома* С этим отделом можно сопоставить только труд нашего соотечественника В. И. Модестова — «Введение в Римскую историю», — оставшийся, к сожалению, неоконченным. Он предполагал довести свое изложение до начала римской истории, чтобы «войти в город Ромула не с пустыми руками и не с мифическими и легендарными сказаниями, переданными или отчасти придуманными древними и на все лады толкуемыми новыми историками, а с фактами последовательно развивавшейся культурной жизни в руках». Он успел издать только первые два тома и отдельно этюды к третьему. Книга его была замечена и за границей и переведена на французский язык.[637] По мнению Модестова, новое направление в разработке древнейшей римской истории может и должно заключаться только в археологическом изучении остатков древнейшей жизни человека на почве Италии. «Оно единственно вполне научное и единственно в настоящее время плодотворное. Лишь одно это направление в состоянии поставить предел тому безграничному произволу, с каким эпигоны критической школы, начатой так славно Нибуром и принесшей исторической науке огромные услуги, потеряв всякую реальную почву под ногами, превратили первые столетия римской истории в арену проявления самого необузданного субъективизма, называя его, как бы в насмешку, научной критикой».

В последних словах Модестов несомненно намекает на труды Этторе Пайса о Сицилии и древней Италии. Итальянский ученый задумал написать обширный труд по общим заглавием «Storia d’Italia dal tempi piu antichi alia fine delie guerre puniche», из которого пока вышло 6 обширных томов. Первый из них содержит разбор этнологических отношений Сицилии и Нижней Италии, а также рассмотрение греческой колонизации этих областей до начала V в.; два следующих посвящены критике традиции римской истории с древнейших времен до прихода в Италию Пирра; два содержат разбор источников мифического и царского периодов римской истории, а последний, недавно (в 1918 г.) вышедший, содержит историко-эпиграфическо-юридические изыскания относительно периода от пунических войн до Августа.

Основным положением Моммзена является утверждение, что древнейшие анналисты (вроде Фабия Пиктора) оставили рассказы, которыми впоследствии воспользовался Диодор, или Дионисий. Он утверждает, что древнейшие данные были впоследствии фальсифицированы такими писателями, как Ликиний Макр и Валерий Антиат. Наконец, он руководится взглядом, что традиционные основные черты конституционной истории заслуживают полного доверия и что рассказы римской истории имели прочное основание в актах, хранившихся в Регии на римском Форуме.

Пайс энергично выступает против этих положений. Он отмечает, что официальная история римской конституции по большей части известна нам как раз из тех же аналитических источников I в. до Р. X. (вроде Ликиния Макра), из которых мы узнаем «о всевдоистории аграрных волнений, начинающихся с V в.», и что поэтому она отражает в себе тенденции и политические идеалы последних столетий республики. С другой стороны, нет оснований подозревать, чтобы летописи гракховского и ганнибальского времени были лучше летописей эпохи Суллы или Цицерона, когда привычка к риторике вызывала изобретение массы фальшивых подробностей. Анализ сказаний, приписываемых анналистам второго и третьего столетий до Р. X., вскрывает, по его мнению, перед нами такую же тенденциозность и такую же фальсификацию.[638]

Фабий Пиктор, древнейший римский анналист, стбит не более современника Цицерона, Ликиния Макра. Если последний для прославления своего рода изобретал события, в которых участвовали представители плебейского рода Ликиниев, то и Фабий не менее повинен в тенденциозном восхвалении своего патрицианского рода. Напомним рассказ о гибели трехсот Фабиев в битве при Кремере, в которой они погибли, подобно Леониду с его тремястами спартиатов при Фермопилах. Ликиний и Валерий Антиат переносят в пятое столетие до Р. X. политическую борьбу и государственный строй их времени, а Фабий Пиктор «приписывает псевдоцарю Сервию Туллию политическую конституцию и число триб, существовавшие во время самого анналиста». Моммзен, излагая в строгой последовательности развитие римской конституции, не был в состоянии освободиться от свойственного юристам метода абстрагирования и писал «без должного внимания к исторической гибкости, могущественным влияниям окружающей среды и развитию аналогичных положений в других странах. В оппозиции к его методу и старанию реконструировать древнейшую конституцию римского народа стоит вся история этого народа — история очень недавняя во всех ее проявлениях и возбуждающая сомнения во всем, что предшествует V в. В оппозиции к Моммзену стоит и ясное свидетельство Полибия, утверждающего, что ему почти ничего не известно о частных и публичных учреждениях древних римлян».[639] Пайс отрицает, чтобы фасты могли служить «скелетом», как выражается Моммзен, римской истории, потому что они, даже допуская их подлинность, могли дать лишь сухой каталог имен магистратов. Но беда еще в том, что Капитолийские фасты, вырезанные, по свидетельству самого Моммзена, в эпоху Августа, принадлежат, как думает Пайс, к памятникам одной категории с теми elogia, которыми Август украсил римский Форум. Подобно им, они — результат ученых изысканий современников Вар-рона, Цицерона и Корнелия Непота.

Рассмотрение фрагментов древнейших анналистов — Фабия Пиктора, Катона Старшего и Кальпурния Пизона — также приводит Пайса к безотрадному выводу: все их рассказы о начале римской истории имеют определенно не римский характер. Греки были первыми повествователями о судьбах Рима. Дионисий Галикарнасский приводит длинный список сицилийских писателей, излагающих италийские события. Энний и Невий, придавшие традиционный вид римской истории и оказавшие могущественное влияние на всех последующих авторов, были эллинизированные оски. Влияние эллинистической греческой историографии и исторического греческого эпоса сказалось на всех изображениях событий древней римской истории; только более или менее близким знакомством с литературой, моралью и политическими трактатами эллинов можно объяснить «преждевременную зрелость» римских государственных учреждений: их «мудрость» не что иное, как результат перенесения в историю политических и социальных взглядов греческих ученых и мыслителей. Драмы Плавта и стихи Луцилия заимствованы с греческого. Национальный эпос Энния и Невия, так же как анналы Фабия, являются латинскими вариациями на греческие темы; Гракхи, реформаторы социального строя, стоят в зависимости от греческих источников: Панетий и Поседоний были учителями римлян. Подобно тому как в Греции начиная от Геродота бесконечное число ученых изучали топографию и памятники-документы, которые во все времена и во всех странах образуют самые низкие источники национальной истории, точно так же и в Риме домА, общественные здания, статуи, местности, религиозные рассказы давали повод к возникновению ряда сказаний, переносимых в историю.

Вполне понятно, что такой крайний скептицизм итальянского ученого приводит его к полному разрушению римской традиции. Он утверждает, что она вся фальсифицирована, и признает выдуманным все, что возвеличивает римлян и унижает их врагов. Сходство с каким-либо событием греческой истории является для Пайса ясным признаком подложности римского события. Особенно широко применяет Пайс теорию дублетов: если в разное время в истории Рима встречаются сходные события и одинаковые имена, то древнейшие события и лица, по его мнению, выдуманы впоследствии по образцу позднейших. Наконец, характерно для Пайса и стремление истолковать разных лиц римской истории как богов, превратившихся в людей благодаря смешению мифов и истории; например Тарквиний, на его взгляд, был первоначально богом Тарпейской скалы, а рассказ о Кориолане — своеобразная переделка мифа о Марсе.[640] В связи с общим своим скептическим направлением Пайс отрицает, между прочим, подлинность рассказа о законодательстве XII таблиц, считая его дублетом, придуманным по образцу публикации Кн. Флавия.[641] Но и он признает некоторые традиционные факты, например владычество этрусков в Лации.[642]

По вопросу об этрусках до последнего времени достигнуто сравнительно немного.[643] После того как К. Отфрид Мюллер[644] написал свой блестящий очерк (Die Etrusker. Bd 1–2, 1828, переизданы В. Декке, 1877), раскопки постоянно продолжались, и их религию, искусство и социальные условия мы знаем теперь довольно подробно. Гробницы этрусков были описаны Деннисом в «Cities and Cemeteries of Etruria» (1883), искусство их было изучено Герардом[645] и Марта,[646] а некоторые стороны их цивилизации были исследованы Декке.[647] Все же их происхождение и родственное отношение к другим народностям остается под сомнением, и язык до сих пор не поддается переводу. Некоторые из слов были, по-видимому, правильно истолкованы Корссеном,[648] но все в целом осталось по-прежнему. Если бы нашли недостающий ключ к их языку, то он, без сомнения, дал бы весьма ценные результаты для древнейшей истории Италии.[649]

Влияние физических условий страны на историю народа основательно было изучено Ниссеном (Italische Landeskunde. Bd 1–2, 1883–1902): как историки Греции до Курциуса почти ничего не знали о физическом строении Балканского полуострова, так Нибур, Швеглер и даже Моммзен обращали мало внимания на арену, на которой разыгрывались их драмы. Изучение Ниссеном гор, рек, берегов, естественных богатств и климата Италии дало совершенно новый фон для изображения и понимания развивавшихся там исторических событий.

Против Моммзена было выдвигаемо и то обвинение, что он не обсуждал достоинства своих источников, критический анализ которых был начат Ниссеном, чье изучение четвертой и пятой декад Ливия рассматривало сочинения и личность историка с чрезвычайной основательностью.[650] Его результаты, которые были менее отрицательны, чем это обычно принимают, подверглись ожесточенным нападкам Петера, утверждавшего, что труд Ливия является скорее призывом к патриотизму и доблести, чем серьезным историческим изложением. Выводы Ниссена были во всяком случае подтверждены Ничем, «Romische Annalistik» (1873) которого отмечает эпоху в изучении источников римской истории.

Нич опирается на сделанное Ниссеном в 1865 г. наблюдение, что там, где Ливий пользуется Полибием, он пользуется им буквально, лишь иногда поправляя его стилистически. А если это так, то мы можем предположить, что таким же путем пользовался Ливий и своими римскими предшественниками. Поэтому, думает Нич, современный историк, пользуясь указаниями античных писателей о характере труда того или другого римского анналиста, может разложить всего Ливия на первоисточники, до нас не дошедшие. Исследование Нича вызвало появление массы работ (преимущественно в Германии), в которых ученые пытались восстановить текст древнейших историков Рима, но так как часто им приходилось руководствоваться слишком субъективными посылками, то многие из этих работ скорее запутывают вопрос, чем разрешают его.

Как характерного представителя этой теории можно назвать Зольтау, автора «Livius’ Geschichtswerke», 1897, и «Die Anfange der romischen Geschichtschrei-bung», 1909. В последней книге автор старается доказать, что все исполненные жизни и индивидуализма изображения древней римской истории покоятся на поэтическом вымысле; не мифы и не народные саги, а литературное изобретение — основа всех тех рассказов, которые принимались за историю. Но он забывает, что и самые литературные произведения могли возникнуть только потому, что сюжеты их были уже в традиции.

Нича называют последним из последователей Нибура, и, конечно, он скорее принадлежит к школе Нибура, чем к школе Моммзена, Он работал также в области истории республики, и отрывки этих работ, пополненные его лекциями, были выпущены в свет после его смерти под редакцией его ученика Туро.[651] Сила и свежесть этих отрывков вызывают сожаление, что Нич не написал полной истории Рима. В то время как главный интерес Моммзена был в области государственной жизни, Нич посвящает свое внимание более социальным и экономическим факторам и особенно подчеркивает борьбу крестьянства с новым капитализмом в торговле и транспорте. Его монография о Гракхах [652] сосредоточивает внимание на экономических проблемах, которые повели к упадку и гибели республики.

Совсем недавно историю республики написал Хейтланд (Heitland. The Roman Republic. 3 vols. Cambridge, 1909). Изложение его спокойно (по выражению Гуча, judicial narrative), он отбрасывает все парадоксы своих предшественников и не выставляет ни одного своего. В своих изображениях Гракха и Суллы, Цицерона и Цезаря он совершенно не зависит от Моммзена. Признание им неизбежности дела Цезаря не влечет за собой оправдания его характера или обвинение лиц, боровшихся за безнадежное дело.[653]

На русском языке общий очерк «Римской истории» принадлежит проф. В. И. Герье,[654] изложение которого, строго фактическое, может служить прекрасным компендием для лиц, желающих освежить свои познания в этой области. К сожалению, до сих пор остаются в литографированном виде его лекции по римской истории, читанные им много раз в Московском университете, которым предпослано историографическое введение.

Изложение всей римской истории дается в «Обзоре римской истории» харьковского профессора И. В. Нетушила, второе издание которого снабжено весьма полезным «Кратким обозрением разработки римской истории» (Харьков, 1916). Проф. Нетушилу принадлежит также единственный на русском языке «Очерк римских государственных древностей»[655] и ряд статей по критике отдельных вопросов римской традиции, печатавшихся в «Записках Харьковского университета», «Филологическом обозрении» и «Журнале министерства народного просвещения».[656]

Незаменимой справочной книгой по всей римской истории в связи с источниковедением является книга Б. Низе «Grundriss der Romischen Geschichte nebst Quellenkunde» (1-е изд. 1886; 5-е изд. 1914),[657] но читатель напрасно стал бы искать в ней что-нибудь большее, чем тщательное изложение внешних факторов политической истории. Такое содержание труда Низе объясняется, впрочем, тем, что он входит в состав коллективной энциклопедии по классической филологии, издаваемой под общей редакцией Ивана Миллера (Handbuch der klassischen Altertumswissenschaft), где каждой отдельной дисциплине посвящен особый том.

Популярную обработку всей римской истории с картами, планами и иллюстрациями представляют собой сочинение Герцберга во «Всеобщей истории» Онкена (в 2-х томах, 1879–1880) и 4-й том «Истории человечества» (Welt-geschichte) Гельмольта, где этрусколог Паули дает очерк первобытного населения Апеннинского полуострова, а Юнг изложил собственно римскую историю.

Нельзя не упомянуть, что соразмерно краткий очерк римской истории до нашествия галлов дает в своей «Истории древности» Эд. Мейер.[658] Изложение Эд. Мейера строго догматическое; он избегает вдаваться в контроверсы по тому или иному поводу; весь текст разделен на параграфы, в конце которых обычно приводится обзор источников и пособий по излагаемому вопросу. Главное преимущество труда Мейера в том, что он рассматривает развитие римского государства не изолированно, а в связи с событиями, разыгравшимися в прочей Италии. Следует отметить его последовательное старание получить прочный фундамент для реконструкции действительных отношений, которым поневоле часто приходится оставаться гипотетичными. Основанием для этого служат идущие издревле традиции, из которых первое место, как и у Низе, занимает рассказ Диодора. Вопреки Пайсу Эд. Мейер признает в существенных чертах достоверность консульских фаст, но зато он отвергает передаваемые античными историками рассказы об угнетении плебеев в древнейшую эпоху, полагая, что это проецирование в глубь времен позднейшими анналистами современных им условий; отвергает он и рассказ о падении децимвирата в той форме, как он передан традицией, ввиду того, что законодательство XII таблиц осталось в силе и после падения издавшей его коллегии.

Заключительные сцены республики продолжали привлекать историков более, чем предшествующие им столетия. Подробный рассказ о них был написан Джорджем Лонгом, который, несмотря на отсутствие изящества и оригинальности, основывается на глубоком знакомстве с литературными источниками и высказывает уравновешенное суждение. Сорок лет спустя Гринидж[659] задумал труд, охватывающий последнее столетие республики и начало империи до 70 г. до Р. X. Книга открывается ценным обзором социальных и экономических условий и главным образом посвящена Гракхам. Смерть не дала Гриниджу продолжить далее свою историю.

Той же эпохе посвящены лекции Неймана (Neumann. Geschichte Roms wahrend der Verfalls der Republic. 2 Bd., 1881–1884), охватывающие время от Гракхов до катилинарской смуты, а также красноречиво написанные работы Г. Буассье, «Ciceron et ses amis» (рус. пер. М. Корсак, 1883) и «La Gonjuration de Catilina» (1905).[660] Нейману принадлежит еще «Римская история в эпоху Пунических войн» (Das Zeitalter des Punischen Kriege), представляющая собой посмертное издание его лекций, исполненное Др. Г. Фальтином.[661]

В самое последнее время эпохе падения республики и начала принципата как периоду, во многом родственному переживаемому нами, посвятил обширное исследование Эд. Мейер.[662]

Ценные вклады в наше знакомство с переходным периодом Рима внесли английские ученые. Уорд Фаулер написал популярную биографию Цезаря,[663] вполне усвоив себе точку зрения Моммзена на его героя. Цезарь, заявляет он, обладал высокими целями и истинной гуманностью. Рим нуждался и желал абсолютизма. Государство-город было в упадке, а сенат был эгоистичен и неспособен. Хотя юридически виновный в государственном преступлении, Цезарь был оправдан необходимостью ввести рациональное управление. Никакой другой государственный человек не создал столь прочного дела. Далекий от совершенства и виновный в случайных жестокостях, он все же вызывает к себе симпатии и любовь. Он и Цицерон, по заявлению Фаулера, были благороднейшими людьми своего века.

Оправдание Цицерона было проведено еще далее в его биографии, написанной Slrachan-Davidson’oM, и в издании ТуггеИ’ем его писем; Кампании Цезаря в Галлии и Британии были с чрезвычайной тщательностью изучены Rice Holmes’oM.[664]

Особое внимание отношению принципата к республике уделяет в своих статьях также Пелхэм.[665]

Наиболее интересную попытку нового истолкования римской истории мы имеем в труде итальянского ученого Г. Ферреро. В своей «Grandezza е Decadenza di Roma», переведенной немедленно по выходе в свет на все европейские языки, этот блестящий писатель, известный также своими трудами по современной политике[666] и уголовной психологии, написал с новой точки зрения историю поздней римской республики и царствования Августа.[667] Изящество и сила его стиля, драматическая живописность его изображений и его любовь к поражающим и всегда сенсационным точкам зрения дали его сочинению такую популярность, которой могут похвалиться немногие из недавно вышедших книг. Некоторая доля этой популярности вполне заслуженна, тогда как другая основывается на чисто литературных достоинствах книги; его страницы всегда возбуждают интерес и наводят на размышления даже в тех случаях, когда читатель может усомниться в его выводах. Но самые его достоинства имеют свои недостатки. Он взялся вновь написать римскую историю, и временами кажется, что он пишет под давлением необходимости сказать что-нибудь новое о каком-либо историческом событии. Он ведет свое новое толкование истории в нескольких направлениях, иногда выставляя новые теории о римских государственных деятелях и римских политических кризисах, иногда стараясь по-новому объяснить отдельные события или отдельные места литературы и таким путем получить новые факты для подкрепления своих гипотез. Несправедливо было бы судить такого писателя по выдержкам из его сочинений, но два примера — один относительно завоевания Цезарем Галлии, а другой — относительно царствования Августа — могут служить образцами его метода.

Наше знакомство с галльскими кампаниями Цезаря очень полно, но имеет свои особенности: для большинства из них единственным нашим источником является сам Цезарь. Нет ни одного античного писателя и не существует никакого археологического свидетельства, по которым мы могли бы его проверить, а мы заранее можем быть уверены, что он нуждается в такой проверке: он занимал в Галлии положение, подобное положению Кляйва и Уоррена Гастингса в Индии; подобно им он боролся с врагами, не понимавшими его системы управления; вел политику, встречавшую много противников в столице, иногда был побуждаем к поступкам, которые не всегда можно защитить с точки зрения строгой морали. Он бывал, вероятно, под сильным искушением несколько исказить факты в своем рассказе. Но такие искажения нужно доказать по его же собственным свидетельствам. Вопрос в том, как мы можем обнаружить это. Р. Гольмз в вышеупомянутой книге[668] подробно — часто даже слишком подробно — рассматривает этот вопрос и в большинстве случаев решает его в пользу Цезаря. Г. Ферреро убежден в противном, т. е. что Цезарь в значительной мере искажает истину, и он старается доказать справедливость своего взгляда собственными словами Цезаря. Вот как он делает это при рассмотрении первой большой битвы Цезаря, которую тот имел с гельветами возле Отена.

Общий ход событий, по описанию Цезаря, весьма прост. Гельветы, несколько ранее прибытия Цезаря в Галлию в апреле 58 г., оставили свои жилища в горных долинах Швейцарии, чтобы завоевать себе более обширные местожительства в Галлии. Цезарь, прибыв в страну, сразу набрал армию, задержал их движение в различных направлениях и, наконец, настиг их огромную колонну — переселение целого народа с женщинами, детьми, скотом, повозками и палатками. Точное местоположение битвы спорно и не имеет особого значения. Видно, во всяком случае, что гельветы остановились и напали на него превосходящим числом. Он поместил свои войска на холме, поставил старых легионеров впереди, прикрыл их кавалерией и оставил новобранцев с багажом на вершине холма, где они, по-видимому, пребывали в бездействии в течение всей битвы. Нападающие гельветы опрокинули римскую конницу и атаковали первую линию пехоты Цезаря; последний приказал солдатам осыпать нападающих дождем дротиков и настойчиво преследовать их. Атака удалась, гельветы отступили и заняли другой холм. Но когда римляне бросились в атаку, другая часть гельветов зашла им во фланг и напала на них сбоку, главная же часть их армии возобновила свое нападение с фронта. Римлянам пришлось сражаться на два фронта: «Битва была продолжительна и ожесточенна», — пишет Цезарь. Наконец враги, хотя и в полном порядке, отступили: одни на свой холм, другие к своему обозу. Вокруг обоза битва продолжалась до полуночи, когда лагерь был взят штурмом и в руки римлян попали дочь и сын предводителя гельветов. Оставшиеся в живых бежали с возможной быстротой, и солдаты Цезаря стали преследовать их лишь три дня спустя. Но беглецы были измучены; они потеряли свой багаж и скот; они слишком были слабы, чтобы захватить себе пищу у галлов, и когда Цезарь предложил им сдаться, они последовали этому предложению.

Так рассказывает Цезарь. Теперь обратимся к Г. Ферреро. Историк признается, что Цезарь описывает первую часть битвы ясно и правдиво; он открывает ложь лишь в словах: «сражались долго и ожесточенно». Очевидно (утверждает он), Цезарь что-то скрывает, иначе он не оставил бы такого спутанного рассказа о конце своей первой крупной битвы. Когда он довольствуется немногими вышецитированными словами и дает нам понять, что никого не брали в плен, он позволяет думать, что искажает истину. В действительности произошло следующее: Цезарь был разбит, и гельветы удалились победителями, и не преследуемые, но, утомленные длинным путем и испуганные, может быть, своей победой, они, без сомнения, страшились, что Рим заставит их дорого заплатить за этот успех. Они решили заключить мир с проконсулом, изъявив готовность вернуться на свою прежнюю территорию… Итак, гельветы устрашились не Цезаря, а Рима. Если бы в день, следовавший за битвой, они напали на утомленную и испуганную римскую армию, то могли бы навсегда спасти Галлию от римского владычества: Дивикон имел в своей власти в течение двадцати четырех часов судьбу Европы; но, удовольствовавшись остановкой Цезаря на одно мгновение, невежественный варвар последовал своей дорогой.[669]

Это красивые фразы, не имеющие никакого основания и «напоминающие, как английские журналисты в дни, бедные сенсациями, изобретают парламентские кризисы». Г, Ферреро делает то же самое. Он изменяет смысл двух или трех утверждений Цезаря, превращая его замечание, что взял двух знатных пленников, в вывод, что он с трудом взял в плен кого-нибудь. Он отбрасывает рассказ Цезаря о последней части битвы, как спутанный и несостоятельный, и затем дает свой собственный. Таким путем он получает картину, отрывки из которой мы привели выше. К несчастью для него, рассказ Цезаря вполне понятен, он ничего не скрывает и не запутывает, и не надо делать изменений, чтобы сделать его вероятным. С другой стороны, рассказ самого Ферреро вызывает серьезные возражения. Его психология очень странна: варвар, который безрассудно думал, что он разбил римского проконсула и римскую армию, который «держал в своих руках судьбу Европы», отступил и бежал в паническом ужасе, такой варвар, конечно, не существовал в обыкновенном мире: римские генералы и римские армии часто испытывали поражение от варваров в последние годы римской республики. История ранних операций в Галлии полна таких неудач. За сорок пять лет до Цезаря те же гельветы разбили римского консула и его армию и убили ббльшую часть ее, но это не вызывало ужаса у их вождей.

Ошибок полон рассказ не Цезаря, а Г. Ферреро, Но даже если бы не в этом было дело, если бы даже он дал нам новое толкование, соответствующее человеческой природе и свободное от всяких ошибок собственного рассказа Цезаря, мы все же утверждали бы, что эта новая история не может быть принята за подлинную историю. Рассказ Цезаря об этих событиях есть наш единственный древний рассказ о них. Человеку, отвергнувшему его, не остается ничего, на чем бы он мог обосноваться. Г. Ферреро в действительности совершенно неправ, утверждая, что гельветы навсегда разбили бы Цезаря. Нельзя писать истории, исходя из того, что могло бы быть. Нет ни одного события в древней или новой истории, которое было бы передано с такой подробностью, которая не допустила бы ловкого критика найти в рассказе недостатки.

Второй пример метода Ферреро мы заимствуем из царствования Августа. Этот правитель горячо желал основать династию, которая могла бы унаследовать его власть и положение. Он имел только одного ребенка, дочь Юлию, и пользовался ею для своих династических планов с холодной безжалостностью, обнаруживающей худшие стороны как его характера, так и его политических взглядов. Он последовательно выдавал ее замуж за трех мужей. Второй из них, Агриппа, был достаточно стар для того, чтобы быть ее отцом. Третий, Тиберий, совершенно не годился быть ее супругом. Это был недоверчивый и гордый человек, неспособный склоняться или сделаться популярным как в высших, так и в низших классах Рима, но прекрасный администратор и первостепенный генерал, любимый своими солдатами. Подобно многим гордым натурам, он, вероятно, был приведен к своим несчастьям собственным характером, а в тот момент, когда мы знакомимся с ним, он был ожесточен еще особой неудачей. Август, приводя в исполнение один из своих фантастических планов, побудил его в 11 г. до Р. X. развестись с любимой им женой и жениться на Юлии.

Другие причины делали его положение еще более трудным: хотя он был усыновлен Августом, сделался его зятем и был единственным сотрудником старого императора в трудном деле управления, но все же не был его наследником и даже лично не был любим им. «Соправителем» императора он сделался не ранее 12 г, до Р. X., но даже тогда не мог надеяться наследовать его власть. Август имел двух молодых внуков, сыновей Агриппы и Юлии. Они, по его мысли, должны были наследовать ему, и, делая Тиберия своим соправителем, он публично объявил старшего внука, Гая, своим наследником. Тогда Тиберий возмутился. На двадцать два года старше Гая, он не желал быть открыто заменен им.

Его брак с Юлией был также несчастен, и не по его вине: еще до брака с ним Юлия вела предосудительный образ жизни, известный всему Риму, кроме Августа. Тиберий вследствие этих двух причин внезапно отказался от занимаемой им общественной должности и удалился на Родос. Это знаменитейший в истории случай отречения, вызванного мрачной и оскорбленной гордостью. В свое время он вызвал много разговоров и соображений относительно его мотивов. Август, встретив препятствие в своих планах, в гневе обратил его удаление в настоящее изгнание на много лет; но задолго еще до его окончания одна из причин его удаления вполне оправдалась. Августу были представлены доказательства, что его дочь Юлия виновна в прелюбодеянии, продолжавшемся много лет и со многими лицами. Подобно другим, окружавшим Августа, она исчезла со сцены, будучи отправлена в изгнание, и провела остаток своей жизни вне Рима.

Таков остов истории, каким он дошел до нас и принят, например проф. Домашевским, посвятившим ему, так же как всему царствованию Августа, обширную главу. Г. Ферреро наделяет этот остов странной жизнью. Он выбрасывает личность Августа, превращая монарха или, как он предпочитает его назвать президента, в простую куклу. Взамен этого он прибавляет две партии, на которые наши античные авторитеты не дают никаких намеков. С одной стороны, он помещает пуританскую аристократическую партию, поддерживавшую традиционную суровость римских нравов и бывшую партией Тиберия, в которой тот играл роль нового Катона Цензора. Эта партия будто бы вынудила у Августа знаменитые законы 18 г. до Р. X. о нравственности и браке. С другой стороны, итальянский историк помещает котерию молодых людей с более либеральными или более легкомысленными идеями, поэтом которых был Овидий, а социальным вождем Юлия. Эта партия, говорит Ферреро, ненавидела и боялась Тиберия. Она-то и заставила Августа, против его желания, усыновить своего внука Гая в качестве наследника. Мальчик, несмотря на свою молодость, уже принадлежал к партии Юлии. Его дед поместил его под наблюдение учителей, подобно Веррию Флакку, известных как сторонников старой школы нравов, но им не удалось привлечь его к пуританизму. Таким образом, его назначение наследником изображается не как личное желание Августа, чтобы ему наследовал его прямой потомок, а как победа одной социальной партии над другой. В течение нескольких лет партия Юлии управляла Римом и даже провела ряд финансовых и социальных мероприятий. Наконец, отчаянные усилия пуритан дали ясные доказательства дурной жизни Юлии и вынудили Августа изгнать ее, хотя и не вернули обратно Тиберия.

Таков этот интересный рассказ, но место ему, во всяком случае, не в истории, так как, повторяем, наши античные источники не содержат никакого свидетельства о существовании партии пуритан или котерии прожигателей жизни. Они даже содержат намеки, что Веррий Флакк вовсе не был особенно консервативен в своих взглядах. Обычная версия событий, описанных нами, вполне понятна: здесь, как в примере с галльской победой Цезаря, нет никакой надобности в новом толковании. Тут опять психология Г. Ферреро страдает недостатком: как он неправильно понял гельветов, так неправильно понял и цивилизованного итальянского государственного человека. Человек, победивший Антония, поставивший единовластие на место олигархии, водворивший в Средиземном море мир после трех поколений постоянных беспорядков, удвоивший размеры римских владений и передавший мирную и хорошо организованную империю в неоспоримое наследие своим преемникам, был не из тех людей, которые предоставляют управление другим и разыгрывают роль марионеток.

Мы привели два примера, заимствованных из разбора труда Ферреро критиком, в общем довольно расположенным к нему. Но при самом появлении в свет «Величия и падения Рима» раздались и гораздо более резкие нападки. Так, Г. де Санктис в своем разборе двух первых томов сочинения Ферреро нападает как на основную мысль, так и на самый метод работы названного исследователя: претенциозное легковерие, фактические ошибки, пустые декламации — вот для де Санктиса общий итог двух первых томов, и он не находит для автора иного имени, как «дилетант».[670] Не менее суров отзыв другого итальянского критика: Ферреро написал историю как романист, его страсть — постоянно проводить параллели между древним миром и современностью — и его материалистическая философия исказили ему историческую перспективу; талантливый публицист, он не более как импровизированный историк,[671] На Ферреро в данном случае оправдались слова, что никто не бывает пророком в своем отечестве: отзывы иностранных ученых оказались в общем более сочувственными. В Германии Бауер, указывая недостатки «Величия и падения Рима», вместе с тем отмечает и его положительные стороны,[672] а во Франции книга вообще встретила весьма сочувственный прием. Поль Гиро приветствовал ее как «превосходный труд» и как «работу редкого достоинства».[673] Итальянец Александр Леви хвалит «новую концепцию истории», предложенную Ферреро, «Г. Ферреро, — пишет он, — употребляет методы современной эрудиции с немецким прилежанием, а возвышается до синтеза с латинской гениальностью. Какой урок для выдающихся профессоров истории в золотых очках, так любящих удаляться от жизни!» [674] «Выдающийся профессор» поспешил принять вызов: в «Цензоре» появился ряд статей de La Ville de Mirmont’a, самое заглавие которых достаточно указывает на их содержание: «G. Ferrero vu de l’Universitd frangaise»; «Comment M. Ferrero use des textes»; «Comment M. Ferrero 6crit l’histoire»; «Pour instruire M. Ferrero». В этих статьях в весьма резкой форме повторяются все нападки враждебных итальянскому ученому критиков, и местами изложение прямо переходит в памфлет. Автор отвечал в таком же тоне, и полемика эта длилась около трех месяцев.[675]

Обращаясь к социологическим и философским взглядам Ферреро, мы наталкиваемся на любопытное противоречие. По своей основной тенденции он, несомненно, должен быть причислен к последователям экономического материализма.[676] Экономическое развитие, увеличение богатства и нужды, подобное тому, при котором мы присутствуем в настоящее время, вызвало наступление меркантильной эры в древнем обществе, земледельческом, аристократическом и военном. Это повлекло за собой тот кризис, в котором погибла республика и возникла Империя. Только ростом роскоши и стремлением удовлетворить все новые и новые потребности, неведомые древним римлянам, по мнению Ферреро, и можно объяснить нескончаемые войны, захват все бблыпих и бблыпих территорий и в конечном итоге — ниспровержение старых частных и общественных нравов. Погоня за роскошью возбуждала одни классы римского общества против других, и на всем протяжении истории от Гракхов до Августа мы видим их беспощадную борьбу; голодные пролетарии стремятся получить свою долю в добыче, захваченной аристократией, и вот причина кровавых столкновений между революционерами и реакционерами, сторонниками Мария или Цезаря со сторонниками Суллы и Помпея.

Материализм неизбежным образом приводит Ферреро к фатализму: раз вся человеческая жизнь как политическая и государственная, так и социальная и интеллектуальная зависит лишь от экономических условий, то последние повелительно руководят первыми, и не во власти человека изменять их. Он является слепой игрушкой экономических условий. Во всем этом итальянский ученый вполне последователен, но затем вдруг он начинает говорить о том, что человек часто не может даже понять причины исторических событий, говорит о «роковом ходе вещей», о «законах, еще столь таинственных, которые управляют судьбами наций» (т. II, предисловие), о «вечных законах, которые постоянно изменяют добро в зло и зло в добро» (I, 148; IV, 74), о Крассе, «которого судьба избрала первой жертвой для искупления гордости всей Италии» (I, 113, 127), и т, д.

М. Бенье, критикуя труд Ферреро, вполне правильно, по нашему мнению, сопоставляет в последнем случае взгляд современного нам ученого со взглядом не более, не менее, как Боссюэта, который писал: «Эта длинная цепь социальных причин, созидающих и разрушающих империи, зависит от тайных повелений… правители чувствуют себя подчиненными высшей силе… они делают более или менее того, о чем они думают, и нет человеческой власти, которая вопреки своим намерениям не служила бы и чужим планам».[677] Только ту «высшую силу», которую Боссюет называет Провидением, Ферреро называет Судьбой и говорит не о «воле Божьей», а о «вечных и таинственных законах». Едва ли это можно назвать языком последователя экономического материализма, и поэтому мы имеем полное право упрекать автора «Величия и падения Рима» в непоследовательности. Быть может, правильнее, однако, сказать, что, приступив к изучению истории Рима с вполне определенной теоретической схемой, Ферреро во время своей работы увидел, что бесконечная сложность исторических фактов не может быть уложена в одну заранее взятую формулу, и он предпочел обратиться к таким, в сущности, неопределенным и туманным ссылкам на Судьбу и таинственные законы, чем ясно и определенно признать недостаточность своих первых теоретических предпосылок.

Что касается его метода, то его вполне правильно характеризуют как доведенный до крайности модернизм. В своем стремлении сказать что-нибудь новое об историческом событии или лице, он, как мы видели выше, считает возможным прибегать к малообоснованным, чтобы не сказать произвольным, гипотезам. В своем стремлении приблизить к нам и сделать нам понятыми действующих лиц античности, Ферреро превосходит едва ли не всех предшествующих историков; «подобно Моммзену и Ренану, но в неизмеримо большей степени», он хочет заставить нас забыть разницу эпох и убедить в постоянной идентичности интересов и страстей. Он сравнивает пастухов первобытного Латия с пастухами Техаса, древних римлян — с бурами, избирателей Рима — с космополитической демагогией Соединенных Штатов, сам Рим — с Лондоном, Парижем, Нью-Йорком, Берлином, Миланом, а Лукулла — с Наполеоном. Он говорит о капитализме и парламентаризме, империализме и феминизме, о клубах, митингах, high-life, razzias и пронунциаменто; все языки Европы, особенно английский, пущены в ход. Катон — это landlord; М. Эмилий Скавр — self-made-man; Цезарь — социалистический leader, boss Таммани-Холла; Цицерон — первый государственный человек интеллигентного класса, а Октавиан — арривист. Италия в I в. до нашей эры находилась в том же самом положении, что Франция и Англия вследствие промышленного переворота XIX в., что Северная Италия и Германия после 1848 г. или Соединенные Штаты после междоусобной войны. Завоевание Галлии по своим причинам соответствует колониальным экспедициям европейских государств, по своим эпизодам — борьбе русских и японцев в Маньчжурии, а по своим последствиям — войнам, революции и Империи. Красе и Антоний в Персии напоминают Наполеона в России; власть Августа не отличается от власти президента Северо-Американских Соединенных Штатов и т. д., и т. д.[678] Часто Ферреро как будто забывает воздавать должное своим предшественникам, злоупотребляя утверждениями, что важность того или иного события ускользала от всех исследователей; в особенности упреки сыпятся на Моммзена: он ошибался относительно роли Цезаря (I, 303, 415; II, 347, 348, 391) и о природе правления Августа (IV, 274); «опасно, по примеру Моммзена, переносить слишком узкие юридические концепции в изучении революционных эпох» (IV, 96). Он забывает, что без основательного труда Т. Рейнака о Митридате ему едва ли удалось бы так ярко обрисовать личность Лукулла, героя его 1-го тома; что основные черты для его изображения Цицерона дала ему работа Буассье о Цицероне и его друзьях; что Верцингеториг Жюлльена значительно помог ему понять ход завоевания Галлии, а «История Лагидов» Буше-Леклерка дала ему материал для изображения египетской политики римлян. Упрекать исследователя за то, что он воспользовался трудами своих предшественников, было бы, конечно, ошибкой; его прямая обязанность — быть в курсе всех предшествующих исследований, но он не должен забывать и правила древних: suum cuique.

Мы отметили недостатки труда Ферреро; в чем же состоит его положительная сторона и чем объясняется его поразительный успех у публики? Прежде всего, громадное значение имеет его литературный талант: стиль его немного напыщен, но всегда живописен и красноречив; его характеристики исторических деятелей невольно врезаются в память, а описание событий, например взятие и сожжение Амасия или осада Алезии, не говоря уже об Идах марта, своей жизненностью производят глубокое впечатление. Но, помимо внешности, большое значение для успеха среди широкой публики имела и его философия. Его материализм не мог не понравиться в ту эпоху, когда со всех сторон и во всех областях экономические явления привлекают все большее и большее внимание. Рассказ о войнах и описание учреждений нас уже не удовлетворяют; мы хотим далее проникнуть в понимание прошлого и целиком восстановить жизнь исчезнувших поколений; никакое проявление человеческой деятельности не оставляет нас равнодушными; слишком долго пренебрегаемое изучение прогресса земледелия, промышленности и торговли обновляет историю, и главным образом, быть может, историю древности. Не менее соблазнителен для читателя и фатализм Ферреро. Это учение так просто, так удобно, так понятно, так хорошо сводит героев к размерам средней человеческой личности и так возвышает труд крестьян и ремесленников. Достоинством, и крупным достоинством, труда Ферреро нельзя не признать и самого плана его сочинения; того, что он не выделяет, подобно, например, Моммзену, изучение литературы, науки и искусства в особые главы, являющиеся как бы приложением к основному рассказу, а рассматривает их в связи со всей жизнью людей того времени. Подводя общий итог своему разбору «Величия и падения Рима», уже не раз упомянутый нами критик выражается так: «Ему надо отдать по крайней мере ту справедливость, что у него есть вкус к общим идеям и чувство жизни. Его история последних лет Римской республики представляет мощное личное усилие объяснить великую революцию; вместе с тем она содержит живое и колоритное описание всей той эпохи. С его неоспоримыми заслугами опытного анализатора и рассказчика Ферреро не хватает более строгого метода, который был бы способен удержать его от ослепления материалистическим фатализмом и держал в узде его воображение, чтобы подчинить все одному рассмотрению фактов и текстов».[679] И к этому выводу нельзя не присоединиться вполне.

В 1918–1919 гг. Ферреро выпустил совместно с Барбагалло «Краткую историю Рима» в двух томах. В ней он высказывает гораздо более консервативные взгляды, чем в своем большом труде.[680]

Во многом совпадает со взглядами Ферреро сочинение проф. Р. Ю. Виппера «Очерки по истории Римской империи» (М., 1908; 2-е изд. 1923), выдержанное в направлении социально-экономическом и модернистическом. «Тема книги касается не империи в ходячем смысле этого слова, а, напротив, подготовительного к ней периода упадка республики, начиная с момента разрушения Карфагена и Коринфа и кончая Августом включительно». Автор рассматривает здесь республиканский империализм в связи с капитализмом и сопутствующими капиталистическому укладу социальными условиями, сопоставляя движение римского капитала с движением римского оружия. Главной части труда, состоящей из 10 глав, предпослано в одной главе общее обозрение всей предшествующей римской истории, представляющее собой очерк социальной истории Рима с точки зрения условий, подготовивших будущий капитализм и империализм республики. Этот взгляд применяется и к патрициям старых времен: старые римские gentes представляются автору в виде больших купеческих домов: «патриции, подобно венецианским нобилям, были некогда негоциантами, монополистами торговли в Лации, коммерческими предпринимателями, судовладельцами и даже каперами; это коммерческое прошлое Рима затуманено, стерто в позднейшей традиции, изображающей нам земледельческий край и суровую деревенскую простоту».[681]

В 1917 г. вышла работа акад. М. И. Ростовцева «Рождение Римской империи». Написанная одним из лучших знатоков древней, в частности римской, истории не только у нас, но и на Западе, она заслуживает внимания как труд, основанный на изучении первоисточников. Проф. В. С. Сергеев так характеризует две последние работы: «С точки зрения методологической и общественно-психологической особенный интерес представляет изучение «Очерков Римской империи» Р. Ю. Виппера, изданных в 1908 г., т. е. в эпоху наиболее радикального настроения русской интеллигенции и учащейся молодежи. По книге Р. Ю. Виппера можно изучить с одинаковым успехом социально-экономическую структуру Древнего Рима республиканской поры и психологию русского интеллигента-разночинца первых годов XX столетия. Совсем в других тонах составлено «Рождение Римской империи» другого русского историка древности — М. И. Ростовцева, написанное в 1917 г. Настроения и переживания высших интеллигентных слоев русского общества в связи с неудачной войной и социалистической революцией, грозившей ниспровергнуть все устои буржуазного капиталистического общества, нашли яркое выражение в книге петербургского профессора». Этот отзыв отчасти прав: историк никогда не может отрешиться от окружающей среды, примером чего может служить и сам его автор: говоря про эпоху Гадриана и последующую, он пишет: «Наступало время эмоционального познания, мистической интуиции и генеральной переоценки всех ценностей. Опустошенные души людей требовали новых устоев, новой науки, новой морали и, наконец, нового бога» (115). Эту характеристику можно приложить к современности и увидеть у автора, как он, экономический материалист, бессознательно тоскует по идеализму и требует всего того нового, чего, по его выражению, требовали римляне конца II в. до Р. X. Его книга «История Древнего Рима». Культурно-исторический очерк в научно-популярном изложении»,[682] на 240 страницах излагает всю историю Рима до варваризации Империи, отводит значительное место культурноисторической и психологической сторонам исторического процесса, но по своему субъективизму во многих вопросах никак не может считаться книгой для широкого круга читателей, тем более что, как оговаривается автор в предисловии, «строго ограниченный определенным числом листов он был вынужден прибегнуть к конспективному изложению, сплошь и рядом только намечая, но не развивая свои положения». Взгляды автора интересны, характеристики его живы, но в упрек ему можно поставить заимствование иногда доказательств для того или иного своего положения из источника более раннего или более позднего, чем описанный факт. Книга — труд публициста не в меньшей мере, чем историка.

Из русских ученых многие занимались отдельными вопросами, относящимися к римской истории до эпохи установления Империи. Так, В. И. Модестов писал диссертацию «О римской письменности в период царей» (Казань, 1868; первоначально в «Учен. зап. Казан, ун-та, 1867), в которой доказывал существование таковой в древнейшую эпоху Римской империи.[683] Позднее он же разбирал вопрос о древнейшей латинской надписи, найденной на римском Форуме.[684] Разбору античной традиции о царской эпохе посвящена диссертация Ю. А. Кулаковского «К вопросу о начале Рима» (Киев, 1888). Автор рассматривает в ней вопросы о царской власти и синойкизме Рима, о городе на Палатине, об аборигенах и сабинах и об этрусках в Риме и энергично высказывается против взгляда Моммзена, как известно, отрицавшего факт этрусского господства в Вечном городе.

Очень полезна как детальный обзор ранее высказанных мнений работа Е. Г. Кагарова «О царской власти в Древнем Риме» (Воронеж, 1910, оттиск из «Филол. зап.» за 1910 г.), обильно снабженная ссылками на литературу предмета, и его же статья в «Журнале международного права» за 1911 г. «Новейшие течения в вопросе о возникновении города Рима и их критика». Можно отметить также работу П. Аландского «Древнейший период истории Рима и его изучение» (Киев, 1882). Классическими работами являются статьи Ф. Ф. Зелинского по различным вопросам римской, преимущественно литературной и бытовой, истории, собранные в трех томах его сборника «Из жизни идей», а также его книга «Cicero im Wand el der Jahrhunderte» (3 Aufl., 1912) и введение к его переводу речей Цицерона. П. Н. Ардашев детально разобрал «Переписку Цицерона как материал для биографии Цезаря» (М., 1891). Исследованию текста XII таблиц посвящена книга Б. В. Никольского «Система и текст XII таблиц» (СПб, 1899). Историю римского права можно найти в курсах С. А. Муромцева «Гражданское право Древнего Рима» (М., 1883);[685] Н. П. Боголепова «Учебник истории римского права» (М., 1895; нов. изд. — М., 1907); К. А. Митюкова «Курс римского права» (Киев, 1902) и В. М. Хвостова «История римского права» (6-е изд. М., 1916). О «Международном праве древнего Рима» писал В. Александренко «Журнал международного права». 1895, № 2)[686]

Одна из первых попыток (не считая Гиббона) дать общий очерк истории Римской империи принадлежит английскому ученому Меривалю (1808–1894),[687] который еще в 1840 г. составлял краткий очерк истории Римской империи для «Общества распространения полезных знаний», но общество прекратило свою деятельность ранее, чем очерк был окончен. С 1850 г. начала выходить в свет его большая «Римская история в эпоху Империи» (History of Romans under the Empire). В предисловии он обращает внимание на «замечательную бедность нашей (т, е, английской) новой литературы сколько-нибудь подробным рассказом о наиболее интересном периоде римской истории». Он пишет, говорит он далее, потому что осталась недоконченной история Арпальда, но, хотя он называет себя поклонником и другом последнего, все же его основная точка зрения его совершенно иная. Первые два тома охватывают период от первого триумвирата до смерти Цезаря, карьера которого изображается как прелюдия к истории четырех последующих столетий. «Империализм его преемников величественно развился по плану, начертанному прозорливейшим государственным человеком мира». В предисловии к позднейшему изданию Мериваль заявляет, что нужно было бы начать с Гракхов. Тогда была бы ясна необходимость перестройки всего общества на монархической основе. «Римская олигархия была самой бесполезной тиранией, которую когда-либо видел цивилизованный мир. Человечество задыхалось от нищеты и унижения ради того, чтобы сотня фамилий могли иметь привилегию грабить и убивать друг друга. Она заслужила свою гибель, и ее разрушители были благодетелями своего рода». Мериваль был горячим поклонником сильной власти, и когда Луи Наполеон сделал в 1851 г. свой государственный переворот, он замечает, что сам на его месте сделал бы то же самое. Он допускает, что частная жизнь Цезаря была порочной, но его общественное дело было благодетельно. Два следующих тома Мериваль посвящает Августу — «гениальному человеку». Он отказывается видеть в ранней Империи деспотизм. Были плохие императоры, но в целом они держались сенатом в известных границах, и их правление принесло мир и счастье римскому миру. «Не было другого такого правительства в римской истории, в котором закон и обычай так заботливо соблюдались бы правящей властью, как императорское правительство от Августа до Пертинакса». Несмотря на свое сочувствие императорам Мериваль не оправдывает Тиберия и не идеализирует римское общество. Он допускает растущую тенденцию к деспотизму, хотя утверждает, что римляне так легко покорились ей потому, что сами были деспотами. После падения династии Юлиев события рассказываются более кратко. Все сочинение заканчивается Марком Аврелием, отчасти с целью избежать соперничества с Гиббоном, отчасти потому, что этим императором заканчивается конституционный период римской монархии.

Труд Мериваля был написан в то время, когда он не имел соперников и был ценным вкладом в историческую науку. Он отличается основательной ученостью и ясным и сильным изложением. Мериваль является убежденным и энтузиастическим адвокатом Империи. Он прекрасно объясняет тенденциозность Тацита, Светония и Диона и напоминает читателям, что они писали много времени спустя после описываемых ими событий. Он избавляет Клавдия от незаслуженного презрения и выказывает к периоду Флавиев такое же восхищение, какое Гиббон выражает перед Антонинами. Сам Домициан является у него реформатором. Если Т. Арнольд старался судить о правителях со слишком высокой точки зрения, то Мериваль требует слишком малого от человеческой натуры. Ослепленный внешними успехами Империи, он мало обращал внимания на ее внутреннюю испорченность. Он делает Цезаря и Августа вождями народной партии, основавшими свое правление на развалинах испорченной олигархии, вместо того чтобы видеть в них псевдодемократический деспотизм, подобный деспотизму Бонапартов. Книга теперь потеряла значительную часть своего достоинства, потому что базировалась исключительно на литературных источниках. Когда Мериваль начал ее писать, Моммзен и его сотрудники уже закладывали фундамент для более глубокого изучения Римской империи, приступая к изданию Corpus’a латинских надписей.[688]

Следующая за Меривалем общая история Римской империи была написана Германном Шиллером, учеником Моммзена, но его добросовестная работа лишена жизненности и отчетливости.[689] В ней нет ни глубоких мыслей, ни оригинальных сообщений, а видно лишь прилежание автора. Внутренней и социальной истории автор почти не касается, и книга его является сборником важнейших цитат по внешней истории описываемого им времени и отчасти по истории учреждений.

Неизмеримо выше ее стоит 3-й том «Всеобщей истории» Л. Ранке, вышедший почти одновременно с ней. В нем отчетливо намечено взаимодействие между политической и культурной жизнью. Очень оригинальна у Ранке мысль проследить тесную связь между политической оппозицией и перерождением религиозных воззрений. Вполне самостоятельны взгляды автора и на отдельных исторических деятелей и римских писателей, например Тиберия и Тацита.[690]Вопросу о причинах падения античной культуры посвятил обширное исследование Отто Зек (S е е с к О. Geschichte des Untergang der antiken Welt. 6 Bd.), каждый том которого сопровождается особым приложением с обширными критическими и библиографическими примечаниями. Среди причин гибели духовной жизни античного мира (исчезновения римской национальной идеи и заменой ее беспочвенным космополитизмом эпохи Империи, измельчания культуры путем распыления ее в массе населения; причем, распространяясь в ширину, она становилась все мельче и мельче; вторжения философского и религиозного мистицизма, подготовившего путь христианству) одной из главных Зек считает «искоренение лучших людей» (Ausrottung der Besten), принесенных в жертву при массовых политических убийствах.

Аналогичная тема, но в более сжатой и популярной форме, была темой лекций М. С. Корелина «Падение античного миросозерцания» (М., 1896; 2-е изд. СПб., 1901; первонач. в «Рус. мысли». 1892. № 6—11).[691]

С оригинальной точки зрения смотрит на вопрос о падении западной Римской империи казанский проф. Н. Васильева. Врач по специальности, он в своем сочинении «Вопрос о падении Западной Римской империи и античной культуры в историографической литературе и в истории философии в связи с теорией истощения народов человечества» («Изв. Об-ва археол., ист. и этногр. при Казан, ун-те», Т. 31, вып. 2–3. Казань, 1921. С. 115–248) старается объяснить падение Римской империи физическим вырождением ее правящих классов, которое в силу закона подражательности охватило все население, вызывая в нем индифферентизм к судьбе государства, опиравшийся на индивидуалистические стремления и философские построения, вроде атараксии эпикурейцев и апатии стоиков. Индивидуальное вырождение, сказываясь в неспособности давать жизнь потомству, естественно влечет за собой и приостановку прироста населения. Образуется пустое место, которое заполняется или «резервными народами» (германцами в случае с Римской империей) или «резервными классами» (как при падении Русской империи, с которыми сравнивает автор события III–IV вв. н. э.). Помимо этих двух симптомов (приостановки рождений и замены римской крови германской) автор отмечает еще следующие, в которых он видит несомненный результат одряхления народа: падение нравов, которое, по его мнению, является биологическим следствием истощения населения, упадок воинского дела, ненормальное развитие городской жизни, вызывавшее усиленную трату нервной энергии, в свою очередь способствовавшее дальнейшему вырождению, и, наконец, нездоровое направление мысли и литературы. И эпикуризм. и стоицизм своими индивидуалистическими тенденциями, своим побуждением к удалению от общественно-политической деятельности по принципу X&dc (liG>P6a<; («проживи незаметно») являются настроениями декаденса. «Нельзя вносить слишком много разумности в жизнь, не убивая жизни. Нельзя осуждать чрезмерность желания, ибо в желаниях жизнь, и чем сильнее желание, тем сильнее жизнь». Не социальные условия, а биологические причины вызвали, по взгляду автора, падение Рима. Работа, в общем, слаба по своей исторической документи-ровке, как сознается и сам автор, но любопытна как объяснение с чисто естественно-исторической, медицинской точек зрения некоторых исторических фактов и явлений.

Краткий, но полезный очерк двух первых столетий Империи дал проф. Бьюри, которому принадлежит и новое издание сочинения Гиббона «История упадка и разрушения Римской империи» (London, 1909), снабженное им дополнениями и исправлениями согласно новейшим исследованиям.[692] Биографии императоров, написанные Домашевским,[693] носят популярный характер и не имеют особого значения. В английской исторической литературе существуют две работы, посвященные эпохе империи и вышедшие за последнее время: В u s s е 1. The Roman Empire: Essays on the constitutional history from Domitian to Necephor. 2 vol. 1910, и Young G. F. East and West through fifteen centuries being a general history from В. C. 44 to A. D. 1453. 4 vol. London.

Из монографий, посвященых отдельным императорам, первое место по детальности и серьезной разработке вопроса занимает книга Гартгаузена «Август и его век».[694] В высшей степени важно для изучения эпохи Августа вышеупомянутое издание Моммзена «Monumentum Ancyranum» (2 ed. 1883). Августу посвящена небольшая статья Эд. Мейера «Hist. Zeitschrift» (1893; перепеч. в его «Kleine Schriften») и монография Зека «Augustus». Прекрасное обозрение жизни и правления Августа дает также статья М. И. Ростовцева «Август» в «Новом словаре» Брокгауза — Ефрона.

В ряде работ, посвященных императору Тиберию (Sievers. Studien zur romischen Kaisergeschichte; Stahr Ad. Tiberius. Berlin, 1863; Tyxen. Tiberius. 1896, и др.), современные исследователи не без успеха пытаются доказать пристрастность изображения Тацитом царствования преемника Августа.[695] Виллрих [696] пытался дать аналогию Калигулы, доказывая, что последний стремился к осуществлению идеала власти, якобы бывшего целью Цезаря. О Клавдии и Нероне есть старая работа Г. Лемана (Lehmann G. Claudius und Nero und ihre Zeit. Gotha, 1858). Эпохе последнего императора посвятил книгу Г. Шиллер (Geschichte des romischen Kaiserreiches unter Nero. Berlin, 1872), а Гендерсон в своей монографии о нем является типичным образцом реакции против традиционного представления об Империи. Напомню, что в большей части «Антихриста» Ренана речь идет об этом императоре. Домициану посвящена книга Gsell’n «Essai sur l’empereur Domitian» (Paris, 1894), основанная преимущественно на эпиграфических и нумизматических данных. Нерве посвящена латинская диссертация Гизена (Giesen. De imperatoris М. Coccei Nervae vita. Bonn, 1875). Для времени Траяна, о котором у нас сохранилось очень немного литературных данных, большое значение имеет предпринятое Цихориусом исследование изображений на рельефах Траяновой колонны в Риме,[697] а также исследование другого памятника, поставленного тем же императором в Добрудже.[698] Гадриану, этому «романтику на троне Цезарей», особенно посчастливилось: ему посвящен целый ряд монографий.[699] Его преемник Антонин Пий, несмотря на небольшое количество дошедших до нас сведений о его царствовании или, скорее, по этому самому, сделался предметом также нескольких работ.[700] Для царствования Марка Аврелия, как и для царствования Траяна, большое значение ввиду бедности и отрывочности наших письменных источников имеют рельефы римской колонны этого императора.[701] Из отдельных биографий позднейших императоров надо отметить биографии Септимия[702] и Александра[703] Северов и работу французского ученого Homo об Аврелиане (Essai sur l’empereur Aurelien, 1904). Полезна и вышеуказанная книга Чер-ноусова «Очерки по истории Римской империи 180–235» (Харьков, 1911). Поверхностный характер носит книга «Forquet de Dorn’a Les Gesars africains et syriens et l’anarchie militaire» (1905), сводящаяся к простому пересказу наших источников.[704] Каракалле посвящена монография Шульца.[705]

Значительные успехи сделало детальное изучение провинций при свете надписей, монет и археологии. Анализ О. Гиршфельда императорской администрации прибавил новые ценные штрихи к картине, набросанной его учителем.[706] Ряд ученых, в том числе и русских, посвятили свои труды выяснению положений отдельных провинций под римским владычеством: Desjardins написал подробную «Geographic historique et administrative de la Gaule romaine» (1876–1893). Фюстель де Куланж в своей книге, посвященной римской Галлии,[707] которую Камилл Жюлльен называет лучшей книгой по римской истории со времени Монтескье, представил мастерское изучение учреждений Империи. Сам Камилл Жюлльен, после приобретения известности своей работой о Верцингеториге, написал энциклопедический обзор римской Галлии.[708] Проф. Гаверфильд в ряде работ изучал римскую Британию.[709] Австрийский юрист Миттейс посвятил монографию детальному, основанному на папирусах и надписях, изучению перехода от эллинистического права к римскому в восточных провинциях.[710] Л. Ренье, Тутэн и другие французские ученые занимались преимущественно изучением истории местностей Римской империи в Африке, теперь принадлежащих Франции.

Африка и Египет в греко-римскую эпоху вообще являются предметом многочисленных работ. Интерес к этим провинциям был вызван и поддерживается многочисленными археологическими, эпиграфическими и папирологическими находками, важными преимущественно для экономической, в частности аграрной, истории (вопрос о крупных поместьях и колонате,[711] а также для истории торгово-промышленных отношений.[712]

Прекрасный очерк экономического положения Римской империи мы имеем в первой главе книги Д. М. Петрушевского «Очерки из истории средневекового общества и государства».

Хотя конституционная история Рима всего больше обязана Моммзену, значительные вклады в нее были сделаны и учеными, работавшими независимо от него. Подробно учреждения республики были изучены в «Римских древностях» Людвига Ланге (1825–1885)[713] Его осторожность составляет полный контраст с решительностью и определенностью Моммзена. В своем обзоре «Государственного права», который стремится представить римское правительство как организм, Ланге защищал антикварный метод на том основании, что, следуя пути Моммзена, конкретные факты могут быть принесены в жертву юридической концепции. Оба метода были необходимы, и метод Моммзена был невозможен для основания, заложенного работниками иной школы. Другого и более враждебного критика Staatsrecht Моммзен нашел в Мадвиге (1804–1886)[714] Известный датский ученый изучал в своей юности право, но скоро оставил его для латинской филологии. В старости, когда слепота положила конец его любимым занятиям, он продиктовал свое сочинение о римском государственном строе[715] Он заявил, что начать с магистратуры, а затем перейти к сенату и народу — значит построить крышу раньше фундамента. Моммзен объяснял политические формы современными теориями, и некоторые из его гипотез были натянуты и фантастичны. Мадвиг всецело отбросил попытку открыть те концепции, которые одни могут доставить глубокий взгляд на учреждения и их взаимную связь. Он трактует Империю по-старому, как учреждение, лишенное всякого конституционного характера. Он не имеет притязания использовать новый материал и является описателем, а не истолкователем. Пренебрегая надписями, он получил упрек от Отто Гиршфельда, что его труд устарел при самом своем появлении.

Средний путь между описательной и юридической школами занял Герцог в своей «Истории и системе римского государственного права»,[716] которая особо подчеркивает необходимость уловить дух римского публичного права и вместе с тем оспаривает, что это удалось сделать Моммзену. Большое значение имеет работа Виллемса о сенате. Оригинальный без преувеличения, одинаково компетентный в области истории и права, бельгийский ученый в своем труде сделал один из самых ценных вкладов в римскую историю, когда-либо сделанных, трактуя о составе сената и прослеживая его изменения с течением времени.[717] Он основывает свое изображение сената на составе этого учреждения, до плебициста Овиния (ок. 338–312 г. до Р. X.), предоставившего цензорам избрание в сенаторы лучших лиц, безразлично — как из патрициев, так и из плебеев. Наиболее интересная часть сочинения — подробно разработанный биографический список членов сената с 179 по 55 г. до Р. X. Моммзен, вообще не щедрый на ссылки на сочинения других авторов, делает исключения для Виллемса.[718] Позднее Виллеме начал исследование о сенаторском и всадническом сословии при империи, и его список сената 65 до Р. X. был напечатан его сыном.[719]

Несмотря на тщательное исследование жизни и культуры римлян крайняя бедность материала делает точное изображение цивилизации древнейшей республики вообще невозможным. Наиболее смелая попытка была сделана Фюстелем де Куланжем, предложившим полную интерпретацию римской цивилизации в пределах религии.[720] Ключевым камнем сооружения, как заявил он в «La cite antique», был культ семьи. Раннее римское общество, основанное на религиозном базисе, было просто и чисто. С распадом семьи наступил упадок республики. Хотя Фюстель де Куланж слишком упростил сложную проблему и стремился «отпереть жизнь столетий одним ключом», он представил все же чрезвычайно поучительную реконструкцию общества.[721] Менее гармоничные, но более убедительные картины религиозной жизни и мышления были нарисованы Виссовой [722] и Уордом Фаулером.[723] Многие стороны общества были основательно освещены Марквардтом. Цивилизация империи была темой нескольких выдающихся трудов. «Sittengeschichte Roms» Фридлендера, опубликованная в 1860 г., стала немедленно классической книгой. Пересмотренная после смерти автора группой специалистов, она до сих пор представляет самую полную картину римской цивилизации от Августа до конца Антонинов.[724] Почти одновременно с ней вышли увлекательные работы Гастона Буассье, «Римская религия» которого рассматривает вторжение восточных верований, рост императорского культа и философию Сенеки. Рассказ продолжает его позднейший труд «Падение язычества».[725] Внутренняя жизнь империи была недавно изложена С. Диллем обстоятельно и детально.[726] Империи, естественно, касались также и труды Ренана и Гарнака, Неймана и Рамзея, исследования де Росси в катакомбах и сделавший эпоху труд Кьюмона о митриизме.[727]

Из русских ученых наиболее выдающимся работником в области изучения экономической, социальной и культурной истории Римской империи является М. И. Ростовцев. Некоторые из его работ были названы уже выше. По экономической истории древности кроме «Studien zur Geschichte des romischen Kolonats» (Leipzig, 1910; Suppl. Bd. zu Archiv fiir Papyrusforschung) и ряда отдельных статей им опубликовано исследование «История государственного откупа в Римской империи» (СПб., 1899, по-немецки в Suppl. Bd. zu Philologus, 1901) и работы по изучению римских тессер: «Catalogue de plombs de l’antiquitfe, du moyen ages et des temps modernes conserves au Departaments des Medaill’s et Antiques de la Bibliotheque Nationale» (совместно c Prou. Paris, 1900); «Римские свинцовые тессеры» (СПб., 1903); «Tesserarum urbis Romae et suburbi plumbearum sylloge» (СПб., 1903) и «Supplementum 1» (1905). Занявшись изучением Помпей и помпейской живописи, он разработал специально вопрос об эллинистически-римском декоративном пейзаже.[728] Кроме того, он написал несколько статей о памятниках Помпей вообще, о топографии Рима и о памятниках некоторых римских провинций. Специальные занятия эпиграфикой, с одной стороны, и историей античной живописи — с другой, привлекли внимание нашего исследователя к занятиям историей юга России, результатом чего помимо ряда мелких статей, напечатанных в «Известиях археологической комиссии», «Журнале международного права», «Записках Одесского общества» и других изданиях, является монументальный труд» Античная декоративная живопись на юге России» (т. 1. СПб., 1914; текст и атлас in folio в 113 табл.). Второй том этого труда, долженствующий заключить в себе сравнение южно-русской античной живописи с живописью других провинций Римской империи, к сожалению, не вышел до сих пор, как не вышли его очерки по истории Боспорского царства.

Из работ других исследователей в области римской истории кроме ранее упомянутых надо отметить М, Н. Крашенинникова — «Римские муниципальные жрецы и жрицы» (СПб., 1891); «Августалы и Сакральное магистерство» (СПб., 1895); И. В. Помяловского — эпиграфические этюды: 1) «Древние наговоры», 2) «Римские колумбарии» (СПб., 1873); И. В. Цветаева — ряд сборников италийских надписей, «Высшие школы древних римлян» (М., 1902) и другие статьи, а также литографированный курс римских древностей; И. М. Гревса с его «Очерками из истории римского землевладения во времена Империи» («Жури, междунар. права». 1895. № 1; 1896. № 2, 7, 9; 1897. № 9, 10). Эти очерки вошли отчасти в его диссертацию «Очерки из истории римского землевладения преимущественно во время Империи» (т. I. СПб., 1898; рецензия Ф. Ф. Зелинского в «Журн. междунар. права». 1900. Кн. 7. Ср. его же «Из экономической жизни древнего Рима» в «Вести. Европы». 1900. Кн. 8). Как продолжение явилась его статья: «Крупное домовое хозяйство в эпоху наибольшего экономического расцвета римского мира (Данные Петрония по аграрной истории I века Империи)» («Журн. междунар. права». 1905. Сент.); Ю. А. Ку-лаковский написал «Коллегии в древнем Риме» (Киев, 1882; рец. И. В. Помяловского в «Журн. междунар. права». 1883. № 8); И. Г. Турцевич разработал тему «Orbis in Urbe — Центры и общества земляков и иноверцев в императорском Риме I–III веков» (Нежин, 1909). К сожалению, размеры нашего очерка не позволяют нам останавливаться на других представителях русской и иностранной исторической науки, посвятивших свои силы разработке римской истории, и мы вынуждены ограничиться лишь вышеуказанными ее главнейшими деятелями, отсылая за дальнейшими потребностями к весьма полезной, в смысле «введения в изучение римской истории», работе С. А. Же-белева «Древний Рим» (ч. I. Царская и республиканская эпохи. Пб., 1922; ч. II. Императорская эпоха. Пг., 1923. Автор дает и обзор источников и обзор литературы параллельно с изложением истории Рима. Общий обзор источников римской истории с очень краткими сведениями о современных историках см. также: Rosenberg A. Einleitung und Quellenkunde zur romischen Geschichte. Berlin; Weidmann, 1921.