Mors certa, vita incerta1

Глава

1

Ассалому алейкум2 дорогой Алишер ака.3 Всегда с нетерпением ждем весточки от вас, драгоценный брат. В нашем доме всегда праздник, когда получаем ваши письма. Как вы живете? Почему так долго не пишите нам, брат? В этом месяце мы вам почти каждый третий день пишем. Наша буви4 умирает. Ругает нас слезно, чтобы мы не смели сообщать вам, дорогой брат, что она тяжелобольная, говорит, беда большая будет, если вы приедете домой. Даже взяла с нас обещание о молчании. Сердце разрывается на части — не могу вам не написать об этом. Вы старший внук, вы должны знать. Пишу вам, а сама дрожу от страха, что нарушила клятву, данную нашей буви. Я помню, как вы говорили мне, что я должна становиться независимой и ничего не бояться. Но боюсь, когда вы получите мое письмо, ее уже не будет на этом свете. Аллохга шукур5, до девяноста восьми лет дожила. Прошу вас, Алишер ака, не приезжайте. Вы же знаете силу нашей бабушки. Не забывайте читать молитву. Послушайте ее.

Ваша невестка, Мунира.

 29/1/1966

Стоя в проеме входной двери коммунальной квартиры и утирая скупую слезу рукавом клетчатой рубахи, Алишер бережно свернул вдвое разлинованный в косую линейку тетрадный листок с письмом, написанный аккуратным, чистым ученическим почерком, минуту назад врученный ему милой почтальоншей, и убрал его обратно в конверт с изображением Ташкентского оперного театра.

— Наверно опять Асанали помогал писать. Совсем большой стал, — чуть слышно сказал он, представив шустрого племянника.

Было ясно, что их любимой бабушки больше нет, так как минуло почти три месяца, с момента, когда было написано письмо. Вероятно, задержка на почте. После слов «Буви умирает», Алишер не придав никакого значения просьбе невестки и не замечая суматоху соседей в коридоре, словно тень прошел в свою комнату.

В подмосковной коммунальной квартире Алишер с молодой женой Аллой поселились недавно. Они познакомились на машиностроительном заводе, куда он устроился после института, и сразу же полюбили друг друга. Она — заточник (непростая для молодой и хрупкой девушки профессия), он — слесарь-наладчик. Мастер вскоре выхлопотал ударникам-молодоженам отдельное жилье.

Алишер, дожидаясь прихода жены стоял у окна с открытой форточкой; в одной руке держа конверт, а другой нервно отбивая пальцами ритм по облупившемуся от белой краски подоконнику, думая, как он скажет ей, о том, что должен поехать домой. Ведь умирает его буви, заменившая им с младшим братом отца и мать. Как знать, а может уже умерла. Но он гнал от себя эту мысль. Гнал эту мысль и клял себя, что утаил от семьи свою женитьбу на русской девушке.

— Нет, не утаил, а не успел сказать, — утешая себя, говорил Алишер.

Он был уверен, что бабушка поймет и не осудит его выбор, но древние устои, традиции и феодально-байские обычаи, тянувшиеся на протяжении многих столетий, не оставляли в покое и в советское время.

Сейчас Алишер с тоской смотрел на холодный, еще местами заснеженный серыми лоскутами, апрельский подмосковный двор, но в его голове всплывал совсем иной пейзаж, от которого ощущалось необъяснимое притяжение. Воспоминания уводили его из шумной, обклеенной старыми пожелтевшими газетами стенами и вечно пахнущей сыростью от развешанного в коридоре коммунальной квартиры мокрого белья в родные сердцу Чимганские горы. В жаркий, добела раскаленный полдень с терпким запахом сожженной солнцем земли. В необъятные глазу хлопковые поля. Он вспоминал о спокойной и задумчивой бабушке, всю жизнь, не снимавшей со своей головы белого шелкового платка, он и не помнил ее без него; вот она укрылась от палящего солнца под сенью векового платана, раскинувшего свои могучие ветви во дворе дома, в листве которых то и дело заливисто щебетали перепелки. Представил тихую, безропотную, стройную как кипарис невестку в цветастых одеяниях без устали хлопотавшую по хозяйству с раннего утра и до позднего вечера. Вспомнил озорную соседскую детвору в крохотных, расшитых разноцветных тюбетеечках бойко играющую в ашички6. А также вспомнил гневно брошенные напоследок слова уважаемого в кишлаке господина, готовившего свою единственную красавицу-дочь Назиру в жены ему — оставившему свой дом свободолюбивому Алишеру: «Добра тебе вовек не будет». Настоящее мешалось с прошлым, и это было похоже на сон.

— Сколько говорено было, не стой на сквозняке, — громко хлопнув дверью, заботливо ворчала вернувшаяся домой Алла, еле удерживая в руках сетку с продуктами и два больших, упакованных серой бумагой, свертка. — Продует.

Гулкий стук упавших на пол свертков вынул Алишера из небытия. Тут же обернувшись, он увидел стоявшую у двери в легкой растерянности Аллу. Погруженный в раздумья он и не заметил, как она вернулась домой. Алишер, не выдав волнения, молча прикрыл форточку, задернул тюль и, приняв мудрый вид, что присущ восточным мужчинам, кинулся на помощь к жене, бросив конверт на застеленный домотканой скатеркой стол. На столе в стакане с водой стояла веточка, принесенная им с улицы. Он смутно надеялся, что почки на ветке набухнут, и проклюнется зелень.

— Что там у тебя? — оценив тяжесть взятых в руки свертков, с любопытством спросил Алишер.

— Книги. Людмила Кондратьевна, бригадир наша, просила в очереди отстоять и на ее долю книг набрать. За каким они ей нужны…? У нас на заводе чудный киоск. Да я и для тебя кое-что прихватила, — вешая пальто на гвоздь, торчавший в двери и служивший вешалкой, рассуждая, отвечала Алла. — Ты же любишь читать. Правда не знаю, понравятся ли.

— На трамвае через весь город, вдобавок с грузом. В твоем ли положении тяжести носить? — тихо возмутившись, продолжал говорить Алишер, заинтересованно смотря на свертки.

— Ничего, я привыкшая. Привыкшая, как и ваши женщины, — снимая с головы платок, из-под которого выбивались крупные блондинистые кудри, насмешливо отвечала Алла.

Алишер промолчал. Он иногда позволял себе иметь некоторую слабость перед женой.

— Послушай, Алла, — выбрав момент пока она ни о чем не думая взялась распаковывать книги, начал Алишер. — Я сегодня получил письмо из дома.

— Хорошие новости, а ты понапрасну волновался, что вестей нет, — ласковым голосом сказала Алла, перебив мужа. — Теперь не хуже соседа академика будем, — энергично выкладывая книги на стол, поправляя скатерку, приговаривала она.

— Я должен ехать туда, — ни на секунду не сомневаясь, сказал он, глядя на нее.

— Что стряслось? — чутко посмотрев на него, спросила Алла.

— Буви умерла, — уверенно сказал Алишер, подав жене конверт с письмом. Алла неохотно раскрыла конверт.

— С чего это ты взял? — бесшумно шевеля губами, беглым взглядом пробежав по письму, заключила она.

После заявления мужа: «Я должен ехать», ее настроение заметно омрачилось, и она также упустила из виду предупреждение бабушки.

— Гляди! — с легким узбекским акцентом вскричал Алишер, ткнув пальцем на дату.

— Алик, не горячись! — силясь успокоиться сама и успокоить мужа, воскликнула Алла, увидев месяц и число. — Это еще ни о чем не говорит. Письмо датировано январем, я убеждена, что бабушка поправилась и новое письмо об ее выздоровлении, как и это, может статься, просто-напросто затерялось в пути. А если бы она присмерти была действительно, то телеграмма бы пришла. И потом, она не одна, брат Бахтиёр позаботится о ней, — прерывающимся от волнения голосом сказала она, умоляюще дотронувшись рукой до его предплечья.

Алишер вспыхнул от недоверия жены.

— Бабушка твоя долгожительница, она еще всех нас переживет, — шутила Алла.

— Всевышний и вправду дал Буви долгую жизнь, за все то добро, что она сделала людям, — мягко сказал Алишер. — Но я поеду. Это не обсуждается, — вновь бережно свернув письмо, отрезал он.

Алишер не спал всю ночь, вслушиваясь в мерное тиканье секундной стрелки часов. Отвернувшись к стене, притворяясь спящей, не спала и Алла. Он то вслушивался, то ворочался в душной темной комнате с боку на бок, переживая муки совести.

В сорок первом году отца Алишера, уже немолодого геолога, призвали на фронт. Бабушка забрала из Ташкента к себе в далекий глухой горный кишлак невестку с маленькими внуками: годовалого Бахтиёра и трехлетнего Алишера. Спустя полгода мать получила разнесчастное треугольное письмо о гибели мужа, а вскоре, обессилев от этого известия, тихо ушла из жизни, оставив маленьких сыновей на волю судьбы. Узбеки говорят: «Верблюд познается в поле, человек в горе», но в кишлаке царили свои законы и порядки…

Маленькому Алишеру нравилось играть, перебирая те немногие книги, рукописи и необычные вещицы из экспедиций, что остались от отца. Достигнув зрелого возраста, он, одаренный пытливостью ума, получив благословение бабушки, покинул родной кишлак, отправившись на поиски знаний, напоминая о себе лишь редкими письмами.

Пролежав до рассвета с открытыми глазами, остановив за минуту намеревавшийся раздаться звонком будильник, боясь разбудить жену, неслышно, наощупь в полутьме Алишер собирался на завод.

— Что надумал? — разрезав тишину, спросила Алла.

Алишер молчал.

— Если тебе вздумается отгулы просить, учти, тебя как нечего делать выкинут из очереди на квартиру, а у нас уже вот-вот ребенок ро́дится, не забывай, — выдала Алла, бессонницей накопившиеся раздумья. — А должности инженера тебе тогда и вовсе не видать. Да Петрушин тебя со́ свету сживет, и экзамены в жизни потом не сдашь, — едва не захлебываясь продолжала она.

Сдерживая себя, он по-прежнему не издал ни звука.

— Что же ты, уедешь и меня одну здесь оставишь? — исчерпав все доводы, успокаиваясь, спросила она.

Увидев в полутьме блеснувшие большие глаза мужа, она поняла, что он не оставил свою затею и настроен решительно.

Снег сошел на нет, залив водой пожухлую прошлогоднюю траву во дворе. Средина апреля.

Через неделю получив на заводе отгулы по семейным обстоятельствам, Алишер собирался в дорогу, целый день расхаживая по комнате в белой майке и в черных широких брюках из угла в угол.

Устав спорить с мужем, Алла, смирившись с его решением, нехотя помогала укладывать вещи.

— Когда едешь куда-нибудь, самое трудное угадать, какие вещи взять с собой, какая будет погода, — между делом сказала Алла, наблюдая, как Алишер собирает вещи. — Возьми с собой шерстяной вязаный свитер.

— Там, куда я еду теплые вещи ни к чему, — сухо ответил он.

— Ну и пусть, все равно возьми. Я тебе на дно чемодана конверты надписанные положила — будешь писать мне каждый день, — наказывала она.

Он тяжело посмотрел на нее.

— Писать то буду, да вот придет то письмо когда? Туго с почтой там, знаешь ведь, — говорил Алишер.

Пристроившись на углу застеленной пледом тахты, она, опустив голову, крепко прижимала к своей груди его только что выглаженную белую рубашку, словно предчувствуя неладное. Всю неделю она не могла найти себе места с того самого момента как взяла в руки письмо. Она в буквальном смысле была раздираема негодованием, но изменить непоколебимое решение мужа было не в ее силах. Если бы он только мог себе представить, какие страхи и тревоги гложут ее сердце…

Стараясь не замечать недовольства жены, избегая, таким образом, ссоры, Алишер предвкушая скорую встречу с родными, надеясь на лучшее, в приподнятом настроении снимал с самодельной книжной полочки книги, увлеченно выбирая, какую возьмет с собой в подарок подросшему племяннику.

— Поеду с тобой, до поезда провожу, — раскачиваясь на месте с закрытыми от боли предстоящей разлуки глазами, будто в пустоту говорила Алла.

— Два Капитана!7 Ну конечно! — с восторгом сказал он.

Заслышав доносящееся из-за двери шуршание, Алишер сунул книгу в лежавший на столе, словно разинувший пасть чемодан и поспешил узнать, что случилось. От соседских глаз ничего не скроешь. Такой тишины от соседей не слышалось давно. Казалось, будто вся коммунальная квартира превратилась в один большой слух. В открывшуюся дверь, бесцеремонно, с юркими от любопытства глазами ввалилась соседка, любительница сплетен и по совместительству напарница Аллы — Таня.

— Алка, возвращаю тебе банки! — воскликнула она, найдя повод зайти.

Алла не подняла глаз.

— Не сейчас, Татьяна, не сейчас — выпроваживая соседку, шепотом говорил Алишер, заметив настроение жены и наконец, решившись с ней поговорить.

Выпроводив соседку, Алишер скрипнув тахтой, сел рядом с Аллой погладив рукой ее живот, а потом нежно обнял, прислонив к себе.

В очередной раз из-за двери донеслись звуки и шевеление. На робкий стук Алишер скривив лицо, открыл дверь. Это была настойчивая соседка Таня, с завернутым в вафельное полотенце свертком.

— Пирожки с капустой и с повидлом, сама пекла. На дорожку. Угощайтесь, — бегая взглядом по комнате, на одном дыхании сказала она, протянув ему сверток.

Алишер приняв угощение и поблагодарив соседку, снова вернулся к Алле. Просидев в обнимку недолгое время, Алла, кажется, догадавшись о причине его недельной бессонницы, молчаливости и решении о поспешном отъезде многозначительно вздохнув вдруг произнесла:

— Значит, она обо мне так и не узнала ничего.

Алишер вскочил с места как ужаленный.

— А если узнает, проклянет. Так, стало быть? — продолжила Алла после минутной паузы, приходя в себя.

Алишер не находил что ответить. Он понимал, что в ее словах есть доля правды.

— Послушай, Алла, — начал он, уводя разговор в сторону от назревавшего скандала. Ты и оглянуться не успеешь, как я снова буду стоять здесь, на этом месте, — в шутку топнув ногой и очертив комнату рукой, впервые за все время улыбнувшись, сказал он. Но не очень-то веселой получалась эта улыбка, и как ни храбрился он, а голос звучал уныло.

— Тревожно мне, — подойдя к столу, упавшим голосом сказала Алла, скомкав рубашку и кинув ее в чемодан.

— Ты накручиваешь себя. Я же не насовсем уезжаю. Туда-обратно, — убедительно сказал он, разведя руки в стороны, чтобы обнять жену.

Алла поддалась.

Двое суток до Ташкента, а затем на перекладных до кишлака, — прикидывал в уме маршрут Алишер, стоя в тамбуре поезда. До отбытия оставались считанные минуты. Он всматривался в мокрые от слез (а может и от дождя) глаза провожающих на перроне людей, и думал, как правильно сделал, что не позволил жене проводить его до поезда. — Не хватало еще простудиться. Довольно с нее.

Наконец с Казанского вокзала тронулся вечерний поезд навстречу многочисленным железнодорожным путям, оставляя позади себя город и зажегшиеся белым светом фонари станции, отражающиеся дрожащими бликами в лужах на асфальте от недавно прошедшего дождя.

Пассажиры разбрелись по купе. В самый последний момент, в отбывающий поезд, споткнувшись о ступеньку, запрыгнула худенькая, угрюмая светловолосая девушка лет шестнадцати с красной тряпичной самодельной сумкой на плече, вымокшей от дождя. Наскоро высвободив содержимое сумки, она примостилась на место знакомой ей проводницы, отправившейся собирать билеты.

— Вечерняя Москва есть? — подойдя к ней проявив сочувствие, спросил Алишер, все это время наблюдавший за девушкой.

— Имеется! — отдышавшись, ответила девушка, и лицо её вмиг озарилось улыбкой.

Купив у девушки слегка намокшую газету и набор сувенирных открыток с видами столицы, Алишер направился к своему купе, попутно надевая на себя просохшую коричневую кожаную куртку.

— Уважаемый! Можете заходить, мы уже переоделись, — хихикая, сказали две молоденькие девчушки, стоило ему подойти.

Алишеру, отчего то подумалось, что его попутчицы — студентки. Познакомившись поближе, выяснилось, что попутчицы его — корреспондентки, и что держат они путь в Узбекистан, а дальше в Киргизию писать статьи о Средней Азии. Та, что была моложе, ехала с мужем. Молодожены.

Девушки обрадовались, в ходе беседы узнав от своего попутчика, что он родом из тех мест, завалив его вопросами, но они не знали, что попутчик их по природе своей немногословен, поэтому выяснить им толком ничего не удалось. Хоть Алишер и был молчалив, все же умел и выслушать собеседника, но ведь ко всякому общению надо быть расположенным и иметь как минимум подходящее настроение. А в дороге, кого только не подкинет тебе судьба.

Пассажирами поезда овладела ночная тяга к пению. Запевалу из соседнего купе с песней «Стенька Разин» поддержал ряд соседствующих купе.

Вдоволь наговорившись друг с другом, девушки уснули от усталости. Всю дорогу от скуки дремал и молодой муж. В купе стало тихо. Смолкли звонкие, веселые девичьи голоса, не смолкал лишь дробный перестук колес. Весь поезд давно был объят сном, но Алишера не покидала бессонница. Вместе с бессонницей не покидали его и думы. Он знал, что уже далеко за полночь, но ничего не мог с собой поделать. Мысли шли чередой, как верблюжий караван в пустыне и не видать им было конца. Ссутулившись, он, опершись локтями на столик, пристально всматривался в ночную пустынную картину за окном и обыгрывал в уме предстоящую беседу с бабушкой. Он воображал, как она будет рада, когда он придет к ней и скажет, что скоро у нее родится долгожданная внучка…

Потихоньку отодвинув дверцу купе, Алишер вышел в тускло освещаемый тамбур. Бросив взгляд на место проводника, он неожиданно для себя увидел ту самую девушку, что продавала газеты, застав ее за вязанием. Она быстро посмотрела на него. Тонкими пальчиками, она ловко перебрасывала спицами петлю за петлей. На мгновение он скрылся в купе. Вернувшись в тамбур со свертком в руках, Алишер облокачиваясь на перила, пошатываясь, шел к девушке.

— Угощайтесь, — протянув раскрытый сверток с пирожками, сказал он.

— А с чем они? — голодными глазами смотря на пирожки, спросила девушка не переставая вязать.

— С капустой, кажется, — откусив пирожок, равнодушно ответил он. Она, отложив в сторону белую пряжу и бойко вытерев о себя руки, принялась есть.

— Не спится? — успевая один за другим запихивать в рот пирожки, также равнодушно спросила она с набитым ртом.

Он ничего не отвечал, только удивленно смотрел, с каким завидным аппетитом она ест.

— Спасибо, было вкусно. Я вам совсем ничего не оставила, — виновато произнесла девушка.

Он умиленно махнул рукой.

— У тебя родители есть? — спросил он.

— Есть.

Алишер внимательно смотрел на нее, точно ожидая продолжения истории.

— Тетка у меня на разъезде живет, стрелочница. Одинокая она совсем. В выходные я ей помогаю, заодно и подработать получается.

Не говоря ни слова, он продолжал пытливо смотреть на нее. Девушка будто читая вопрос в глазах незнакомца, рассказывала сама.

— Проводницы добрые, отзывчивые. Они меня «за так» пускают прокатиться.

Девушка продолжала рассказывать. Алишер слушал ее, но думал о чем-то своем, временами хватаясь за свою густую черную бороду.

— Вид у вас помятый, — взявшись за пряжу, заметила она, устав от его любознательности и желая скорее избавиться от назойливого собеседника. — Впереди разъезд. Шли бы вы, товарищ, отдохнуть.

Еще немного постояв в тамбуре, он, послушавшись совета девушки, побрел к своему купе. Поезд постепенно начал сбавлять ход. Переполненному мыслями Алишеру, удалось ненадолго прикорнуть.

Над по-весеннему зеленеющей степью расстилался предрассветный туман. Вдалеке маленькими точками маячили огоньки из окон мазанок, что врассыпную стояли на разъезде. Мал был разъезд. Мал и невзрачен. На запасных путях виднелись заброшенные, отслужившие свое, поржавевшие вагоны и цистерны.

Поезд, издавая шипящий звук, наконец, остановился. От непривыкшей слуху тишины Алишер открыл глаза. Подняв со стола тяжелую ото сна голову и протерев глаза, он с трудом превозмог тупое нытье в надбровьях и устало посмотрел в окно на разъезд. Прищурившись, он силился разглядеть в едва проницаемой мгле силуэты беспорядочно двигающихся людей. Поглаживая бороду, он внимательно следил за действиями двух мужчин. Да, то определенно были мужчины, потому как они с легкостью переносили из вагона поезда в редкие кусты неглубокого овражка деревянные ящики. Первый был толстомордый и лысый, второй — худощавый и волосатый. Вдруг мелькнувшая в тумане, словно искра, красная тряпичная сумка на плече девушки привлекла его внимание. Спустившись с поезда, поеживаясь от утренней колючей прохлады и пытаясь укутаться легкой кофтенкой, новая знакомая Алишера взволнованно озиралась по сторонам.

Солнце только-только обозначило горизонт розовой полосой. Светало. Кончив разгрузку, один из мужчин по виду старше и крепче второго, заметив девушку, стоявшую на шухере, подошел к ней. С недовольным лицом и паром изо рта от холода он что-то объяснял ей, размахивая руками, на что девушка стыдливо опустила голову вниз. Следом, затушив о засохшую от грязи подошву своего сапога окурок, (видимо здесь тоже прошел хороший дождь), к ним неспешно подошел его худощавый напарник. Долго разговаривая о чем-то, они оба выказывали девушке жестами свое недовольство.

— Ах ты, что ты будешь делать, бедолага какая, — с состраданием воскликнул Алишер. Он быстро оглянул соседей, вспомнив, что он не один в купе и убедиться, не разбудил ли кого своим возгласом. Пассажиры спали крепким сном. Алишер не без некоторого трепета продолжал наблюдать за происходящим за окном.

Попытавшуюся сбежать от обидчиков, запрыгнувшую на подножку поезда девушку силой дернули за руку и вытянули обратно. У нее с трудом получалось сопротивляться двум мужчинам, что были вчетверо сильнее ее. По руке девушки на землю скатилась полупустая красная сумка, подобно сигналу к действию. Алишер не выдержал. Подпрыгнув с места и ударившись затылком о верхнюю полку, он поспешил к ней на помощь, захватив с собой куртку. Одеваясь на ходу, он шел быстрым шагом по тамбуру, зовя на подмогу проводницу, но той как обычно не было на месте.

— Куда же ты запропастилась, — зло крикнул он. Никто из пассажиров не откликнулся на зов.

Не найдя проводницы, он, запыхавшись высунулся из двери и остановился на подножке вагона. После душного купе его лицо обдало приятной свежестью.

— Отпустите девушку, — немедля сказал Алишер.

— О, киргиз. Знакомый твой? — враждебно зыркнув на Алишера, спросил девушку старший.

— Нет. Мужик какой-то, — заикаясь от страха и холода, отвечала девушка.

Старший, нарочно провоцируя Алишера на драку, толкнул девушку, и та, взвизгнув от боли, упала на землю. Алишер поиграв желваками, незамедлительно спрыгнул с поезда и ринулся к нему, но тяжелый, стремительный удар камнем об голову сбоку от худощавого напарника вырвал у него из-под ног землю. Это произошло мгновенно. Все замерли на минуту. Девушка, опешив от случившегося, по еще непросохшей от дождя земле подползала к Алишеру.

— Подох? — просипел старший.

Грязной, дрожащей рукой она дотянулась до его виска проверить, жив ли незнакомец и, задев в волосах пальцами рану с темной густой кровью, начинающей медленно стекать по его щеке — от испуга начала кричать.

— Заткни глотку, дура, — схватив девушку и резко подняв ее с земли, сквозь зубы скомандовал старший.

Не до конца понимая, что произошло, тут же выпустив из рук девушку, он с неописуемой яростью набросился на напарника, взяв его за грудки.

— Ты что паскуда натворил? — оскалив желтые со щербиной зубы, прорычал старший.

— Командир, падлой буду, рефлекс, — оправдывался перепуганный напарник, у которого от страха увеличились зрачки.

— Сволочь, — рычал старший, двинув ему прямо в челюсть. Он почувствовал, как у напарника от удара треснули зубы.

— Не суетись, — осматриваясь по сторонам изучая местность, сказал старший, тряся напарника. — Тащи его к оврагу, да карманы проверь, — хладнокровно приказал он.

Напарник недоуменно смотрел на него.

— Живее, — прикрикнул он. — В каком купе он ехал? — быстро обратился он к девушке, которая остолбенев, стояла на месте.

— Там, — неуверенно показав рукой вдоль поезда, скорбно вздохнув, сказала она.

— Неси сюда его вещи, да гляди в оба, не всполоши никого, — продолжая раздавать команды, сказал он.

Девушка, ничего не соображая стояла на месте.

— Живо! — вынув из кармана нож, поторопил он ее.

Оглядываясь назад, она несмело поднялась в поезд. И девушка, и напарник беспрекословно делали то, что им приказывали.

Дверца купе, в которой ехал незнакомец, была открыта. Неслышно нырнув в купе, подкравшись на цыпочках, она без разбора схватила первый попавшийся потертый желтый чемодан, что стоял у столика, и также неслышно покинула купе. Из соседнего купе доносился грубоватый смех проводницы. Девушка с замиранием сердца остановилась. Как только голоса стихли, она прибавила шагу. Страх заставлял ее постоянно оглядываться. Зареванная, в вымазанных на коленях колготах и с дрожащими руками она выбежала из поезда. Всхлипывая, она смотрела, как напарник волочит по земле за куртку грузное тело незнакомца, поминая разом то бога, то черта.

— Чего рот раззявила? На замке держи. Скажешь тетке, пусть ищет тебе замену, — помахав перед лицом девушки ножом, говорил старший, вырвав у нее из рук чемодан и раскрутив его с такой силой, что сам оступился, зашвырнул в овражек.

— Закопать бы надо, — нерешительно сказал напарник, подбирая разлетевшиеся вещи из открывшегося в полете чемодана.

— Никто сюда не попрется, ветками закидай, на обратном пути порешаем.

— Алишер Рахимов, — вертя в руках паспорт, прочитал напарник, выбравшись из овражка.

— Дай сюда, — отрезал старший, спрятав паспорт во внутренний карман своей грязной куртки.

Глава 5

Тоскуя по мужу, возвращаясь каждый вечер с работы домой, Алла запирала дверь комнаты, и выходила из нее только на утро следующего дня чтобы вновь отправиться на завод. Она с нетерпением ждала его возвращения. Оставалось пару дней как, отгостив в родных краях Алишер должен возвратиться домой. Никогда раньше Алла не замечала, какой день длинный. С утра до вечера смену отстоять, а после смены начиналась тоска. После неосторожно сказанных слов соседки Татьяны, о том, что Алишер сбежал от нее к себе на родину, Алла перестала появляться на глазах у любопытных соседей. Она держалась стойко, но в душе ее царило беспокойство.

Ранним утром вторника двадцать шестого апреля Алла проснулась от звона пустого железного таза вылетевшего из рук Татьяны на плиточный пол и от ее оглушительного крика.

— Алла, Алка, открывай! — неугомонно тарабаня в дверь Аллы, кричала соседка, поставив на уши весь дом.

Накинув на худые плечи шаль, зевая, Алла босиком торопилась открыть дверь. Не успела Алла произнести и слова, как соседка схватила ее за руку своими ледяными от стирки ладонями и силком потащила на кухню, по пути раздвигая локтем сохнувшие, развешанные по всему коридору простыни.

В прокуренной кухне у окна на табурете сидел сосед Самуил, безразлично уставившись в точку на синей стене, закурив папироску. На подоконнике сидел кот, намывая лапкой мордочку.

— Дядь Сёма, просила ведь, да не курите же вы в кухне, — прикрывая шалью Аллы свой нос, ворчала Татьяна.

— Что стряслось? Зачем ты меня притащила сюда? — спросила Алла, подперев руками поясницу.

— Да подожди ты с вопросами. Слушай вон, — подведя Аллу к подоконнику, на котором вещало радио, сказала Татьяна, открывая форточку.

— Ты двери чуток не выломала, чтобы я музыку послушала? — начав выходить из себя, сказала Алла.

— Что? Какую еще музыку? — не понимая иронии Аллы, спросила Татьяна, сдувая со лба лезущую в глаза челку.

— Бах кажется, — отвечала Алла, глядя в упор на соседку.

— Какой к черту Бах! Узбеков тряхануло8, — не сдержавшись, выпалила Татьяна. — Дядь Сёма, ну вы хоть скажите.

На шум в кухне начали подтягиваться соседи. Дядя Сёма молчал.

— В пять утра. По радио сказали. Алка, не вру нисколько, — приложив ладонь к груди, говорила Татьяна. — Какие-то толчки вертикальные, город рушится, передали, что жертвы есть.

Алла побледнела. Сердце застучало так сильно, что с каждым его ударом у нее рябило в глазах. Подоспевшие на помощь соседки-старушки усадили ее на стул. Татьяна продолжала рассказывать, но Алла уже не слушала ее. Совершенно обессиленная, она, молча и горестно заплакала, точно смирившись со своей участью, ведь именно этим утром двадцать шестого апреля Алишер должен был выехать из кишлака в Ташкент, а из Ташкента в Москву. Дядя Сёма, одной рукой забрав с подоконника свою «Спидолу»9, другой подцепив свой табурет, не спеша, шаркая тапками, ушел в свою комнату.

Проходило время. От Алишера не было ни слуху, ни духу. Алла тщетно писала письма на родину мужа. Ответов не приходило. Стоя у станка, она думала только об одном, что он жив и что скоро вернется домой. «А если,… но, сколько страха в этом «если»! Нет, надо ждать, работать до изнеможения и ни о чем не думать».

Ей было немногим больше двадцати, когда она покрыла голову черным платком и захлопнула перед собой двери радости. Внезапное явление природы, стихия, унесла ее мужа. Соседи убеждали ее в этом, коллеги же убеждали ее в том, что на родине у него три таких Аллы, и он просто сбежал…

— Нельзя тебе Алка одной сейчас оставаться, — сопереживая убитой горем соседке, говорила Татьяна. — Прости ты меня дуру, ляпнула ведь не подумав. У меня у самой мужик… — махнув в сторону рукой и ненадолго умолкнув, сказала она. — А слезами горю не поможешь, о ребеночке думать надо.

— Не знаю, как я теперь буду. Поеду я сама туда, — говорила Алла слабым голосом, лежа на расстеленной тахте и смотря в потолок.

— Куда-туда? — спрашивала заполошная соседка.

— В кишлак к ним, — отвечала Алла, и глаза ее снова наполнились слезами.

— Поедешь, поедешь. Как родишь, так и поедешь, — утешала ее Татьяна, смахивая с глаз крошечные, как бисер слезинки.

Все тяжелее и тяжелее давалась Алле ее работа. У некогда задорной, порывистой и расторопной девушки опускались руки. — И откуда только силы берутся? — шушукались женщины между собой, крутясь около рабочего места Аллы.

— Не обращай внимания на них, — говорила Татьяна, периодически подходя проведать подругу.

— Осуждают они меня, — вздыхала Алла, поправляя черную гипюровую косынку.

— За что же людям осуждать тебя? Ты что, разве преступление какое совершила? Ну да на каждый роток не накинешь платок, пусть шепчутся себе на здоровье, нам-то что? — подбадривала Татьяна.

— Вон, гляди, пальцем тычут, — сказала Алла.

— Так, то от зависти. Ты же с восьмого марта уже второй месяц на доске почета как лучшая работница висишь. А кому первой премию дали? — пояснила Татьяна.

Аллу невозможно было не заметить. Совершенство ее женских линий, профиль, осанка, не оставляли равнодушным ни одного мужчину на заводе. Все ее обаяние, вся затаенная красота ее вспыхивала и проявлялась в ее грациозных движениях при затачивании деталей. На проходившую мимо станков молодую, белокурую красавицу Аллу оборачивались все рабочие завода, но она отдала свое предпочтение высокому красавцу узбеку. Все с удивлением отмечали, как они вдвоем энергично шагают по жизни, как продвигаются по работе, никогда не отстают от событий; как Алишеру удается прочитывать много книг, в то время как у других работников не всегда получается толком просмотреть газеты; как горячо они участвуют в общественной жизни завода. Вместе они составляли идеальную пару…

Резкий гудок сирены возвестил об обеде. Работники гурьбой повалили из цеха, только Алла оставалась стоять у станка. В последнее время она не дотягивала до плана.

— Обедать, девчонки. Кончай работу ребята. Алка, догоняй! — замахали косынками женщины.

Выбрав подходящий момент, затаившись за зелеными станками, поджидая когда бригада уйдет в столовую, выглядывал старший инженер средних лет Петрушин, наблюдая за недававшей ему покоя Аллой. Цех опустел.

— Ч-что-то ты, Алла, хмурая, с-сосредоточенная, даже с-словом не обмолвишься лишним, — нервничая, промокнув платком пот на лбу начал разговор Петрушин, подобравшись к соседнему от Аллы станку.

Из-за шума работающего станка и неотступных мыслей об Алишере она не расслышала его слов.

Пуще разнервничавшись, он подошел к ней вплотную, повторив свой вопрос.

— Тьфу-ты, выпугал до смерти. Работы много, — сдержанно отвечала Алла.

— Такие жертвы н-никому не н-нужны, — говорил Петрушин, убрав платок в карман брюк.

— Как это не нужны? Сам с меня сто один процент взял, а теперь не нужны? — возмутилась Алла, выключила станок и повернулась к нему. Голос ее раздался эхом по цеху.

— Я взял, я и от-тменю. Я все м-могу, но при одном условии, что мы будем в-видеться с т-тобой два раза в н-неделю, — сказал он, лукаво посмотрев на нее.

Алла, поняв намек, промолчала. Она отвернулась от него и включила станок, возобновив работу. Непокорность Аллы шибко задевала его самолюбие. Еще ни одна работница не смогла отказать ему, главному инженеру. Оглядевшись по сторонам, он перешел к активным действиям, обхватив Аллу руками и прижавшись к ней всем своим туловищем.

— Не будь упрямой, — торопливо заговорил он.

Раздавленная, с онемевшей от боли душой она схватила первую-попавшуюся ей на глаза железяку и разъярено произнесла:

— Убери свои руки, пока я тебе башку не проломила.

Петрушин отскочил. Он был вне себя от ее отказа.

— По узбеку своему сохнешь, дрянь? С узбеком м-можно, а со мной значит п-противно? П-помни, благодаря кому т-ты все еще м-можешь работать здесь.

— Закрой свой поганый рот, — замахнувшись железякой на главного инженера, сказала она.

Дерзкие слова и движения Аллы, еще больше возбуждали в нем гнев и желание обладать этой неприступной женщиной. С перекошенным от злости и обиды лицом, перехватив из ее руки в свою железяку и откинув ее подальше, он рванулся с места прямиком на Аллу, пытаясь взять с нее согласие силой.

— Ты на кого руку подняла, подстилка узбекская? — повторял он, срывая с нее синий рабочий халат.

Беспокоясь о состоянии подруги, Татьяна, сама наскоро отобедав, несла из столовой для Аллы горячий обед к станку. На доносящийся эхом из цеха крик, она ускорила шаг. Сквозь матовые стекла входной двери, она разглядела среди станков непонятную возню. Почуяв неладное, держа в руках поднос, она ввалилась в цех, толкнув бедром маятниковые двери. Она застала Аллу, пытавшуюся вырваться из объятий инженера Петрушина. Обезумев от злобы, он успокоил Аллу пощечиной. Алла тихо звала о помощи, а Татьяна стояла на месте как вкопанная с подносом в руках, то ли от страха, то ли от ревности боясь пошевелиться. Женщины недоуменно смотрели друг на друга. Уверенный в своей безнаказанности, он, словно не замечая вошедшую в цех работницу, повалил рыдающую Аллу на пол и со всей силы пнул ногой в большой живот, наказав за отказ. Алла заскулила от боли. Татьяна содрогнулась и с громом выронила из рук поднос.

— Алка! — ахнула Татьяна, побежав к корчившейся от боли подруге.

— П-подтверждай все, что я б-буду говорить, — засуетившись, сказал Татьяне Петрушин, обратив внимание на мелькавшую за дверьми цеха бригадиршу. Татьяна невольно склонила голову.

— Что же ты за зверь такой, — прошептала себе под нос Татьяна, крутясь около Аллы, не зная, чем помочь несчастной подруге.

Петрушин судорожно рылся в кармане брюк, ища платок.

— Итит твою мать! Вы что здесь устроили? — эхом пробасила вошедшая в цех пышнотелая, с проседью в волосах бригадирша.

— Кондратьевна, не смотришь с-совсем за своими работницами. Голодом м-моришь, а они у тебя в обморок п-падают, — промокнув пот на лбу, оправдывался побаивающийся бригадиршу инженер.

— Я тебя давно предупреждала, — рявкнув на инженера, сказала она. — Алла, встать можешь? — присев рядом с ней на корточки, спросила бригадирша. — Быкова, мигом беги за врачом.

— Может по ПГС вызвать? — неуверенно предложила Татьяна.

— Всех оповестить хочешь? Беги, давай, — настаивала бригадирша, неободрительно поднимая брови.

Татьяна бросилась за помощью врача, расталкивая толпу работников, возвращавшихся с обеда к своим рабочим местам. Увидев лежащую на полу у станка Аллу и по-дьявольски бегающие глаза Петрушина, бабы переполошились, еще больше зашумели. Со всех сторон посыпалась ругань, угрожающие выкрики на главного инженера. Никто особенно не удивился произошедшему.

— Никак подняться не может… Что будет, что будет? — доносилось из толпы.

— Да можно ли вынести такое? Сколько терпеть можно его рукоприкладство? Бедная девка… — заколыхались работницы.

— Товарищи, с-спокойствие! Ну и кадры пошли, — практически не заикаясь, сказал Петрушин.

— Ша, бабы! — гаркнула бригадирша. А ну помогай!

Окинув рабочих безумным взглядом, стараясь быть незамеченным, он обошел толпу, чтобы покинуть цех. На выходе, перед остановившимися глазами его, стояла Татьяна с врачом. Легкая краска выступила на его щеках. Поторопившись, он скрылся в темных коридорах завода.

Бригадирша с двумя крепкими женщинами подняли Аллу и не успели они погрузить ее на носилки, как Алла издала истошный вой.

— Мать честная! Да у нее во́ды отошли! — заключила местный врач. — Здесь рожать будем! Не дотянет.

Рабочие охали.

— Как не дотянет? Надо дотянуть! — уговаривала Татьяна.

— До ближайшей больницы километров пятнадцать, не довезем. Слаба она очень, нельзя транспортировать сейчас, — убеждала местный врач, проверяя её пульс.

Бригадирша возмущенно смотрела на двери цеха, в которых от Петрушина уже и след простыл.

Быстро сориентировавшись, бригадирша разогнала из цеха всех рабочих, оставив в помощниках только Татьяну и врача.

— Держите ключи от медпункта, принесите всё необходимое, и ножницы прихватите, — давала распоряжение врач. — Еще воды вскипятите, раздобудьте таз и чистых тряпок.

Татьяна суетилась, не зная за что ей хвататься в первую очередь.

— Вызвать бы бригаду скорой надо, пока доедут, у нас все готово будет, — продолжала врач, задрав подол платья Аллы.

— Не надо пока скорую, сами разберемся, — сказала бригадирша, выпучив глаза на гематому на обнаженном животе Аллы.

Врач одобрительно кивнула головой.

— Эх, некстати ей сейчас ребенок. Пропадёт без мужика. Молодая совсем, — вздыхая, говорила бригадирша.

— Ничего, — протяжно сказала врач, снимая стетоскоп. — И не в таких условиях детей вынашивали и рожали. На войне и вовсе в окопах приходилось роды принимать, с бомбежками, с близостью фронта. А то, что семимесячный… так и такие выживают.

Алла с трудом улавливала общий смысл того, что говорили женщины и врач. Сердце у нее билось тревожно и громко, всё заглушая. Она пронзительно вскрикивала от нестерпимой боли.

— Потерпи, Алка, — кричала Татьяна на крик Аллы, бегая по цеху с поручениями врача.

— А я уже умирала один раз, мне не страшно, — отвечала Алла, заливаясь слезами и криком.

Алла родила мальчика.

— Эх, некстати, — повторяла бригадирша.

Четырехлетний Петька сидел хмурной на стульчике в самом углу кухни, болтая ножками и крутя в ручонках фантик от конфеты. Он любил тетю Аллу, любил оставаться с ней, когда мама Таня срочно уходила по своим делам.

— Жизнь человечья — игрушка в руках судьбы, — говорил дядя Сёма, опустошив рюмку.

— И не говори, — поддакивали соседки, гремя ложками сидя за поминальным столом.

Каждый вспоминал Аллу по-своему.

— У нее что же, и родных никаких нет? — наклонившись к уху Татьяны, спросила соседка из соседней квартиры, сидевшая на скамье рядом с ней.

— Никаких, — коротко ответила Татьяна, опершись головой на обе руки. — Мать старая совсем. Алка у нее младшая была. Куда ей было ребенка? — будто задавая самой себе вопрос, виновато говорила она.

Выйдя из-за стола, Татьяна, отстраненно пройдя мимо Петьки, с печалью на лице направилась в комнату подруги. Ум никак не мог осмыслить происшедшего. Отперев ключом хлипкий замок, она вошла в комнату. В ящике письменного стола, тщательно связанные лежали письма теперь покойных Алишера и Аллы. Теперь чьи-то чужие, равнодушные руки разрывали шнурочки, ворошили шуршащие листки. Чьи-то чужие глаза бегали по строчкам. Татьяна лишь шептала: «Прости».

В письме родным Алишера, Татьяна вкратце рассказала, как его жена умерла при родах. Родила хоть и недоношенного, но все же здоровенького мальчика. Указала адрес дома малютки, в котором мальчик находится как она думала уже год. Умоляла их объявиться и забрать ребенка. Ответом было долгое молчание.

Больницы узник, пациент тюрьмы

Жермен Нуво

— А ведь я говорил, что мы с вами еще обязательно встретимся, — крутя левой рукой механизм дешевой кислотного цвета зажигалки и самодовольно ухмыляясь, сказал молодой следователь старший лейтенант юстиции Яковлев, когда к нему в кабинет доставили задержанную после звонка из дежурки.

Пожалуй, единственный честный и порядочный следователь на все отделение, как знать, а может и на всю Московскую область.

— Браслеты сними, Яковлев. Прояви гостеприимство, — вытянув перед собой закованные в наручники руки, устало, почти отрешенно проговорила задержанная.

Дав дежурному отмашку, чтобы тот мог идти, Яковлев дернул за ручку пустого верхнего ящика рабочего стола, в котором бряцали ключи от наручников и пара таких же зажигалок.

— Не успел соскучиться даже, — вставая с места, язвительно говорил он, подходя к задержанной.

Яковлев испытывал к ней крайнюю неприязнь, и к таким как она.

— Садитесь, — он одним резким движением передвинул ближе к столу стул от окна, в котором отражался тусклый свет от настольной лампы.

Это была далеко не единственная его бессонная ночь. Служба заменяла ему семью, а кабинет был его родным домом.

Девушка, поочередно растирая сдавленные железом запястья села на стул.

— Что на этот раз? Нарушение общественного порядка? Пьяная драка в клубе? Вождение в нетрезвом виде? — вальяжно подойдя к шкафу с документами чтобы взять папку-регистратор рассуждал Яковлев, в воспитательных целях, не обращая внимания на задержанную.

— Почему ваши опера безмозглые взяли меня, а им всем дали уйти, когда я сама же вызвала этот чертов наряд? — с искренним недоумением спрашивала девушка, острый язык и надменность которой в общении с представителем закона сменились спокойным тоном.

Яковлев оторвался от просмотра бумаг. Удивленный непривычным поведением девушки он поставил папку на место и снял трубку телефона, стоявшего на соседнем столе коллеги-следователя. Он настолько был рад услышать об очередном ее задержании, что у него даже из головы вылетело спросить у дежурного о самой причине задержания. Работала его теория: «Сколько мажора не отмазывай, рано ли поздно он за решетку угодит». В эти золотые для него мгновения, пока начальство не прочуяло о пребывании дочери судьи в стенах отделения милиции, он хотел сполна насладиться своим величием над «разбойницей».

— Это Яковлев. Кто задержанную привез? — переложив к другому уху трубку, он выслушал ответ дежурного, не сводя глаз с девушки, все время смотревшей перед собой в пол. — ЧЕГО? — от его вскрика девушка резко подняла голову и посмотрела на следователя. Он положил трубку.

Безмолвно вернувшись за свой стол, Яковлев достал из кармана кителя, висевшего на стуле, сигарету, пытаясь прикурить ее зажигалкой, которая вечно ломалась. В кабинете запахло газом.

Нервно отбросив зажигалку в сторону и вынув изо рта сигарету, он убрал ее обратно в карман. Яковлев похоронил в себе неплохого драматического актера.

— Вот, — спокойно сказал он после минутной паузы, положив перед ней чистый лист бумаги и ручку.

Девушка недоумевающе смотрела на следователя черными от местами размазанной туши глазами.

— Пишите, — велел он.

— Что писать? — машинально взяв ручку, спросила она.

— Я, Маркова Кристина Олеговна, восемьдесят третьего года рождения, сегодня ночью, с тринадцатого на четырнадцатое декабря две тысячи восьмого года убила человека. Допрыгались? Шутки кончились, гражданка Маркова, — победно говорил он, однако внутренний голос подсказывал ему обратное.

Ее манера поведения никак не соответствовала ее милым, по настоящему детским чертам лица.

— Убили, значит. Нелюди, — опустив голову, смиренно сказала Кристина.

Будто не слыша ее слов, Яковлев продолжал:

— Пишите, пишите, больше отмазаться не получится. Отца бы пожалели!

— Я не буду этого писать, — медленно положив ручку на листок, тихо сказала девушка. — Я никого не убивала.

Внезапно раздался телефонный звонок. Кристина настороженно взглянула на перемотанный синей изолентой аппарат.

— Яковлев, — ответил следователь. — Лично приехал? Хорошо, сопроводите ко мне, — сказал он, бросив трубку, спешно застегивая верхнюю пуговичку на рубашке.

Кристина поняла сразу, что за ней по темному, со скрипучими от постоянной сырости полами коридору идет отец.

— Яковлев, миленький, ты должен мне помочь! — торопясь заговорила девушка, заправив за ухо прядь длинных платиново-белых волос.

— Спрячь меня куда-нибудь, не отдавай отцу, прошу. Ты не представляешь, что это за человек. Я все тебе расскажу, только умоляю, помоги.

Следователь, было, открыл рот, чтобы объяснить девушке о порядке задержания и ее правах, как дверь кабинета распахнулась под доносящийся рев путан, сидевших в обезьяннике. Кристина вздрогнула, увидев на пороге взвинченного отца. Дверь захлопнулась, в кабинете воцарилась тишина. Следователь подпрыгнул с места.

— Марков Олег Валерьевич, — представился судья, смотря на дочь. — Видимо произошла ошибка, — с ходу заговорил он. — Сейчас вы отдадите девушке ее вещи, и она пойдет со мной.

Яковлев впервые увидел легендарного судью, одного из подмосковных городов. Яковлев давно мечтал с ним познакомиться. Он свято верил, что дочь позорит закрепленный за ее отцом образ кристально чистого и справедливого человека, живого воплощения доблести и чести. Он не раз слышал от коллег, о непростых отношениях судьи с дочерью, о том, как отец жаловался на дочь, тем самым вызывая сочувствие окружающих. Ему даже не нужно было личного вмешательства, надолго дочь в отделении не задерживалась. А бывало, отец не прочь был проучить ее как следует, дескать, пускай посидит, подумает. Но сегодня явно что-то пошло не так. Яковлеву сделалось не по себе от одного его взгляда. В слабоосвещенном углу стоял невысокий, полный светловолосый мужчина средних лет в сером пальто. Его впалые, тяжелые мутно-серые глаза словно смотрели напрямик в душу, точно он сошел с портрета из фильма «Прикосновение».10

— Это невозможно. Гражданка Маркова задержана по подозрению в убийстве, — оправдывался следователь, он сам не понял, как попал под его мистическое обаяние.

— Я, кажется, ясно сказал, произошла ошибка, — продолжал отец. — Девушка должна пойти со мной.

Яковлев мельком глянул на худенькую, перепуганную девушку. Ему вдруг почему-то стало жалко ее.

— Я жду, — настаивал отец.

— Повторяю, это невозможно, — сказал следователь.

Казалось, у отца заканчивалось терпение. Неприятно скрипнув мокрыми ботинками по линолеуму, он тронулся с места, чтобы подойти к дочери. Девушка, обеими руками вцепившись за сидение, на котором сидела, и медленно крутя головой шептала:

— Не подходи!

— Покиньте кабинет! — осмелев, потребовал следователь.

— Завтра же вы пожалеете о том, что не отпустили девушку сейчас со мной, — сказал отец, не отрывая взгляда от дочери. Он ушел, оставив за собой открытую дверь.

По коридору раздавался гул. Следователь какое-то время озадаченно смотрел ему в след.

— Смело, — подметила Кристина. — Может, все-таки закроешь дверь, Яковлев? — сказала она, неторопливо снимая с себя куртку, не вставая со стула.

Яковлев закрыл дверь и вернулся за стол, вновь достав из кармана сигарету.

— Он что, за патрульной машиной бежал? — сказала изумленная быстрым появлением отца девушка.

Безуспешно пытаясь прикурить, он занервничал.

— Угощайся, — протянув следователю, огонь дорогой зажигалки, сказала Кристина. — Спасибо тебе, не часто за меня так отважно заступаются.

Яковлев прикурил.

— Дарю, — положив зажигалку на стол, сказала она.

Девушка скинула грязные ботинки и задрала ноги на стул, крепко обхватив руками колени.

— У вас времени до утра, если не считать, что уже утро, — выдохнув дым и откинувшись на спинку стула, сказал следователь.

— В ту ночь я еще до дома не доехала, а отцу уже сообщили. Отец… он повсюду. Вот мы сейчас сидим с тобой чаек попиваем, ты думаешь, что отправил его восвояси, и он спокойно ушел. Если ты действительно так думаешь, то крупно ошибаешься. Не знаю, что он придумает, на сей раз, но сейчас я буквально ощущаю, как он своими щупальцами обхватил здание ОВД и держит нас в тисках. Мне уже не выйти отсюда, — немного придя в себя, говорила девушка.

— Никто вас не тронет здесь. Вам нечего бояться, — начиная верить во всемогущество ее отца, успокаивал Яковлев.

Кристина замолкла, ожидая пока следователь ответит на телефонный звонок.

— Личность установили? — нервно спрашивал он дежурного. — Нет? Какого черта?

Кристина, почти расслабившись от горячего чая, вдруг дернулась.

— Давайте по делу, — будто очнувшись после разговора с дежурным, сказал Яковлев.

Кристина смотрела на следователя, стараясь зацепиться хоть за краешек надежды на спасение.

— Одного задержанного, парня, по сегодняшнему происшествию, не довезли… — одновременно расстроенно и удивленно сказал он.

Кристина засмеялась.

— Не понял до сих пор? Никакого дела не будет. Это моя исповедь тебе если хочешь. Слушай дальше.

Яковлев, вернувшись к столу снова закурил.

— Ехав по трассе до дома той ночью, я была точно не в себе. Не считай меня за сумасшедшую, но я слышала голоса. Как только я заехала во двор дома, отец забрал у меня ключи от машины и запер в комнате на несколько суток, даже словом со мной не обмолвившись. Несколько суток в заточении наедине с самим собой. Голоса в моей голове усиливались все больше, заглушая тишину. Надо было как-то вырываться из этой одиночной камеры.

Яковлев задумался, а потом спросил:

— Как часто вы слышите голоса?

Кристина немало удивилась неожиданному вопросу со стороны следователя.

— Уже больше полугода. Слушай дальше, — продолжила она. — Уговорив Жанну за небольшое вознаграждение вытащить из машины мою сумку и принести ее ко мне, я судорожно искала клочок бумаги с номером. Тот официант всучил мне бумажку с номером своего сотового. Он снял трубку с первого гудка. Я продиктовала ему свой адрес, и через два часа он стоял у ворот моего дома. Отца дома не было, и Жанна впустила Градимира. «Если он один раз защитил меня, то он не причинит мне зла», думала я. Знаешь, я была заинтригована им. Мне нужен был кто-то, кто сможет перебить эти чертовы голоса.

— Что вы делали сегодня ночью на заброшенном заводе? — повторил свой вопрос следователь.

— Приносили человека в жертву какому-то славянскому Богу, — прямо ответила она.

Следователь, слегка уронив челюсть, схватился за ручку.

— За эти полгода отец редко дома появлялся. А если и появлялся, то пропадал все время в своем кабинете за бумагами. Знаешь, он с виду был похож на какого-то безумного ученого, который носится с чертежами, разными вычислениями в попытках изобрести машину времени. Последний месяц мы и вовсе с ним не пересекались, будто он и забыл, как собственноручно посадил меня под домашний арест, — продолжала рассказ Кристина. — С Градимиром, настоящего имени которого мне так и не удалось узнать, мы начали тесно общаться.

Яковлев кашлянул.

— В тот вечер я особо его не разглядела, но потом при встрече, он оказался достаточно взрослым мужчиной, лет сорока. Меня это не отпугнуло. Может я увидела в нем отца? Не знаю… Я рассказывала ему о своей жизни, он внимательно все впитывал, не задавая лишних вопросов. Особого утешения, какого мне так хотелось от общения с ним, я не испытывала.

— Итак, настоящего имени вашего подел…, — следователь опомнившись прервал речь на слове «подельник», — вашего знакомого вы так и не узнали? — спросил он. — Что вам известно об этом человеке?

— Да ничего такого, — полминуты подумав, ответила девушка. — Он постоянно молчал и слушал. Вот как ты сейчас.

— Ясно, продолжайте, — сказал следователь.

— Правда, недавно он попросил меня одолжить ему рубаху-косоворотку. Я рассказывала ему, что ушла из коллектива народной музыки, и у меня остались новые костюмы, поскольку на мои деньги они были заказаны, и были сшиты уже после моего ухода из группы. Разумеется, я поначалу удивилась, решила расспросить подробнее о его увлечениях. Как выяснилось, собственно, не сложно было догадаться по его довольно экстравагантному имени, он увлекался славянской культурой.

Следователь открыл хлипкую дверку сейфа и достал оттуда папку-скоросшиватель.

— Я буду показывать вам фотороботы, а вы внимательно присмотритесь, нет ли среди этих портретов, портрета вашего знакомого, — пытаясь своими толстыми пальцами развязать узелок на папке, говорил следователь.

Это были его личные наработки. Кристина небрежно откидывала портрет за портретом, пока на столе не остался лежать один единственный фоторобот.

— Похож. Только тут он намного моложе выглядит, и волосы у него не такие длинные как сейчас, — сказала девушка. Яковлев, перевернув листок с фотороботом, дописал карандашом еще одно предполагаемое имя изображенного человека.

— Дальше, — буркнул следователь.

Девушка продолжила.

— Пригласил меня на встречу, указал адрес, где я должна быть в указанное время, а сам пропал на неделю с лишним. Местом встречи оказался тот самый заброшенный машиностроительный завод. Таксисты наотрез отказывались ехать в ту сторону. Попутка довезла меня вчера до места чуть позже назначенного времени. Представь, полночь. Прожектор на соседнем здании, мало-мало освещал стены завода. Я запаниковала, когда поняла, что кругом нет ни души. К слову сказать, я хорошо ориентировалась на территории, как никак все детство там проторчали с друзьями. Пробравшись в здание сквозь лаз, прикрытый ржавыми листами металла, я оказалась в главном корпусе. Все оборудование с тех времен стояло на месте, картинка из детства, представляешь? — воодушевленно сказала она. — Было тихо и очень холодно. Я замерла на месте. С крыши по носу мне ударила капля воды. Я, когда голову то подняла, увидела лестницу, ведущую на верх. Я поднималась по грязной от пепла, было нереально много пепла разбросано, полуразрушенной лестнице к бывшему актовому залу. Дверь была закрыта, но я слышала, как из-за нее доносился бубнеж. Я, конечно, могла поддаться панике и убежать с этого навевающего ужас и страх места, но, я все равно пыталась открыть ее. Потом пнула со всей дури ногой по двери, и она открылась.

Кристина замолчала. Столь разительный переход в настроении девушки немало озадачил Яковлева.

— Вам нехорошо? — мягко спросил следователь.

— Да, черт возьми, мне не хорошо. Только сейчас начинаю понимать, что я была как будто под его гипнозом.

— Он был сегодня ночью на заводе? — уточнил следователь.

— Да, — опустив голову и истерично засмеявшись сказала Кристина. — После увиденного у меня волосы на голове дыбом встали. У двери зала стоял молодой парень, что-то наподобие охранника. В зале шло заседание. На сцене за трибуной скандировал лозунги за «чистую Родину» бородатый, длинноволосый мужчина, одетый в славянскую серую рубаху с красной полосой. Я постояла, послушала. Бред. Там по залу всюду были развешаны плакаты со славянской символикой. Можешь себе представить? — постоянно спрашивала она. — Это страшно. До меня начало доходить что вообще там происходит. Я искала глазами Градимира, но все присутствующие сливались в один большой одинаковый сгусток. Парень на входе спросил новенькая ли я, и указал на место, где я могу сесть и присоединиться к слушанию. Да, ты не ослышался, он сказал «к слушанию».

Кристина вновь умолкла.

— Несколько женщин и около двух десятков бородатых мужчин, разодетых в одинаковые белые рубахи с узорами, вышитыми красными нитками на серьезных щах выносили приговор молодому парнишке азиатской внешности, привязанному к столбу как во времена святой инквизиции. Меня бросило в жар. Они читали какие-то неразборчивые молитвы славянскому Богу. Сильное эхо разносило их рев по залу. Со стороны это выглядело так, будто они вызывают Ктулху. Честное слово! После этой дикой молитвы они единогласно решили сжечь его. Прикинь, Яковлев! Сжечь! — возбужденно рассказывала девушка.

— Пока охранник принимал участие в голосовании, я попыталась выбраться, найти выход из тускло освещаемого помещения, в котором проходила, Господи, как это назвать? Церемония? — схватившись за голову, говорила она. — Кто они? Сатанисты? — спросила она следователя будто окончательно разуверившись в людях.

— Есть такая тема. Они называют себя «освободителями Руси», — сказал следователь. — Этакие Родноверы. Их поймать не могут уже очень давно. Когда я пришел на службу, организация их уже была в разработке долгое время. Но теперь мы приблизительно знаем, где они базируются, — потирая руки сказал он, встав из-за стола, мысленно вешая себе звезду на погон. — Вы дадите мне показания официально, и мы наконец прекратим их деятельность. Почти сотня пропавших людей на моем районе за последние четыре года. И все граждане ближнего зарубежья. А ваш знакомый, возможно, является главарем их «освободительного движения».

Кристина опять лихорадочно засмеялась, чем смутила следователя.

— Да вам их никогда не поймать, — сказала Кристина.

— Это еще почему? — спросил Яковлев.

— Я испугано бежала по лестнице, вызывая милицию, роняя телефон, но все же дозвонилась. Прошу тебя Яковлев, поверь сейчас в то, что я тебе скажу.

— Слушаю внимательно.

Помолчав, она продолжала.

— Я набрела на коридор, ведущий к бывшим кабинетам, и там услышала перепалку двух мужчин. Они разговаривали друг с другом на таких повышенных тонах… Я стала прислушиваться. Голос Градимира я разобрала, но вот второго мужчину я почему-то по голосу узнала не сразу, видимо все-таки недостаточно он со мной разговаривал. Яковлев… там был мой отец.

У следователя от лица отлила кровь.

— Быть может вам показалось? — неуверенно переспросил следователь.

— Хоть мы и не часто проводили с ним время вместе, но неужто я отца своего не узнала бы? Почему наряд доставил сюда меня? Где все эти нелюди? … Одни вопросы. Знаешь, что? С такой крышей вам никогда не поймать их, Яковлев. Все кончено, — сказала девушка встав со стула и протянула руки к следователю чтобы тот надел на нее наручники.

В кабинете повисло молчание. Растерянный следователь не мог поверить рассказу девушки, хотя в его голове все вставало на свои места. Очередная байка? — думал он. С виду девушка была абсолютно трезвая.

Утром, как Кристина и предсказывала пришел отец с подполковником, начальником отделения и как ни в чем не бывало заставил следователя вернуть девушке ее вещи и отпустить ее.

— Понимаешь Яковлев, — заговорил начальник тягучим голосом. — Девушку нужно отпустить. Никакого убийства на заброшенном заводе не произошло. Девушке показалось. Она все это выдумывает, чтобы хоть как-то внимание отца привлечь. Отец ручается за дочь и сам займется ее лечением, — говорил он выводя Яковлева из кабинета в коридор. — Девушка эта, не здорова психически плюс наверняка употребляет. Ты пойми, отец не хочет придавать огласке ситуацию со своей больной дочкой, все-таки судья, — сказал он, тыча пальцем вверх. — Она из дома убегает, водится с плохой компанией, отца не слушается, в общем неуправляемая дочь у него. Трудный подросток, росла без матери… — уговаривал следователя начальник отделения, неповоротливый седовласый мужчина, открывая частые, будто росшие друг на друге зубы.

Яковлев задумался.

— Действительно она вела себя не совсем адекватно, — с сомнением проговорил следователь.

— Так и я о чем говорю. Правильно заметил. Нам разборки с судьей ни к чему. Пусть сам со своей дочкой нянчится, — настаивал начальник. — Отпускай.

Яковлев приоткрыл дверь кабинета и увидел, как Кристина шарахалась от отца, державшего в руках ее куртку.

— Ну почему опять в мою смену? — буркнул следователь, тряся поджилками.

Он вошел в кабинет сообщить девушке о том, что она свободна, но как только он начал говорить, Кристина все поняла по его лицу и истерично завопила:

— Ты же обещал Яковлев! Ты же обещал, что поверишь мне.

Отец, не проронив ни слова уверенно и торопливо вывел дочь из кабинета. Девушка дурниной кричала на все отделение.

— Убийца! Яковлев, допроси оперов, они все видели, — кричала она.

Сотрудники что были в отделении повылезали из своих кабинетов.

— Я напишу маме, и она приедет за мной! Слышишь? — обращалась она к отцу. Но он делал вид что не слышит ее.

Яковлев смотрел в окно своего кабинета и видел, как девушка вырывалась из рук судьи. Отец влепил дочери пощечину, бросил ей куртку, быстро усадил в машину и увез в неизвестном направлении.

Яковлев содрогнулся от загудевшего факса, по которому пришла ориентировка на некоего пропавшего гражданина Таджикистана. Эта была уже шестая ориентировка за последние полгода.

— Жанна! — раздавался подхриповатый голос судьи, влетевшего в дом на всех парах. Жанна! — кричал он, с корнем вырывая ящики комода, стоявшего в прихожей. Жанна спустилась вниз.

— Глаз с нее не спускай, — рявкнул он жене, не посмотрев на дочь, подавляя раздражение.

Найдя в одном из ящиков записную книжку и сняв с базовой станции трубку телефона, он заперся в своем кабинете.

За прошедшие сутки Кристина изменилась до неузнаваемости. Внезапные приступы истеричного смеха, резко сменяющиеся истеричным плачем. Голоса в ее голове усиленно нарастали с каждым новым днем. Она сама того не понимала, как теряла над собой контроль…

Милиция стала полицией, отделение превратилось в отдел, а Яковлеву дали капитана за выслугу. Уже не только в Подмосковье пропадали граждане ближнего зарубежья, но и в самой Москве участились случаи пропажи.

— А, капитан, заходи, — грозно сказал начальник отдела увидев Яковлева в гражданской одежде. — Почему опять в гражданке? Приказ был, всем получить новую форму.

Начальник помолчал, собираясь с мыслями и припоминая, зачем же вызывал Яковлева.

— Впрочем, сегодня она тебе не понадобится.

Яковлев выдохнул.

Порядком разочаровавшись в службе, он принципиально не надевал новую форму полиции, искренне считая, что реформа не принесет никаких перемен.

— Парень ты надежный, проверенный. Не в службу, а в дружбу, покатайся сегодня с операми нашими, узнай, какие настроения гуляют в отделении… ах ты дьявол…в отделе. Кто чем дышит…, — подойдя вплотную к капитану говорил начальник. — Мне нужен свой человек, понимаешь? Их нач новый, без году неделя, а уже порядки свои наводит.

— Недопонял, — возмущенно сказал Яковлев.

— Но, чего набычился, — зыкнул начальник.

От напряжения у Яковлева на переносице выступила глубокая вертикальная морщина. Прежде чем дать начальнику ответ, он стоял и вспоминал как тот два года тому назад отдал следователю приказ, чтобы все принятые им заявления от родственников о пропаже передавались лично начальнику. Тема о пропаже лиц азиатской национальности в отделе была под запретом. Отдел задыхался, пачками получая ориентировки и заявления о пропаже людей, в основном это были молодые мужчины от двадцати до сорока лет. Яковлев был возмущен бездействием и равнодушием коллег. Всякий раз заикаясь об этом на планерке, начальник пресекал домыслы следователя, говоря, что этим делом занимаются наверху. Куратором специально созданной группы о серии пропаж граждан ближнего зарубежья был следователь прокуратуры, тот самый следователь, который подобрал Яковлева на дороге.

После убийства прокурорского следователя на заправке, Яковлеву лишь единожды было предупреждение, чтобы он не совался в дело о пропажах. Никто не дознавался у него, как Яковлев оказался в машине прокурорского следователя в тот день, о чем велся разговор, похоже никто не был в курсе этого. Ничего. Никаких допросов. Легко отделался. (Спустя некоторое время, Яковлев узнает от хорошего знакомого коллеги о том, что из машины прокурорского следователя был изъят видеорегистратор, на котором был записан его разговор с Яковлевым. Те, кто занимался расследованием убийства следователя, услышав на записи фамилию судьи Маркова, и то, что в тот день его племянник был в машине следователя, закроют дело за отсутствием состава). Яковлев был уверен, что начальник тоже замешан во всем этом деле, и хочет таким образом избавиться от него, как избавился от бывшего начальника криминальной милиции. Яковлев продолжал вести свое маленькое расследование.

— Через полгода, глядишь и начальником следствия станешь, — видя колебания Яковлева сказал начальник. — Дела текущие, передашь капитану Дубкову.

Быть стукачом (чего явно хотел от него начальник) он и не собирался. Зато времени прибавиться, размышлял про себя Яковлев.

— Добро, — подумав, коротко ответил Яковлев.

Ни через месяц, ни через полгода Кристина так и не вернулась домой. Теперь он четко понимал, о чем она пыталась сказать ему тогда, на допросе. Как ее отец может быть причастен к пропаже и убийствам людей?

— Если бы только увидеться с ней, — говорил он каждый раз, перебирая свои наработки.

Появлению следователя Яковлева оперативники рады не были. Опер и следак — две противоположные друг другу стихии. Но что поделаешь, ведь приказы не обсуждаются. На удивление следователь быстро вошел в оперскую колею. На вызовах было спокойно. Ничего из ряда вон. Типичная бытовуха.

Каждое утро отдел расшевеливался как потревоженный муравейник. Следователь Яковлев стоял во дворе отдела после ночного дежурства, докуривая сигарету и ожидая своего напарника оперативника Сергея.

— Что Капитан, разжаловали тебя? — подкалывали проходящие мимо знакомые патрульные.

Яковлев, улыбаясь кивал головой.

— Серегу ждешь? — спросил патрульный.

Яковлев, выдохнув дым вновь кивнул.

— Здорово наверно вы вчера погуляли, — хихикнул ппсник.

— О чем ты? Я с дежурства только.

— Да ладно тебе, у Сереги вон, морда, разукрашенная. Красавец. Не могли пятницы дождаться?

— Адрес? — коротко спросил Яковлев.

— Да ты чего, в моем подъезде на втором справа.

— Подбросишь? — затушив о перила бычок спросил Яковлев.

— Только отмечусь, — ответил ппсник.

Многие коллеги-опера только и ждали повода, чтобы предложить непьющему следователю компанию и разделить с ним его уход из полиции, но Яковлев предпочел заливать свое горе в гордом одиночестве. Теперь уже бывший капитан Яковлев сидел за стойкой бара ночного клуба, того самого клуба в котором часто отдыхала Кристина с друзьями.

— В адвокаты пойду, — лепетал Яковлев.

— Что? Не расслышал, — сказал бармен, дрыгаясь под громкую музыку, протирая салфеткой стакан.

— В адвокаты, говорю, пойду, — приподнявшись с места и облокотившись туловищем на стойку, крикнул он. — Повтори мне еще, — икнув и пододвинув пустую рюмку бармену, попросил Яковлев.

Бармен, улыбаясь, тряс головой в такт игравшей музыке, не обращая внимания на надравшегося клиента.

— Налей ему еще, — сквозь громкую музыку крикнула подвыпившая женщина, устроившись рядом с Яковлевым у бара.

Бармен тут же выполнил ее просьбу и налил Яковлеву водки.

— Эй, а я тебя знаю. Ты мачеха Кристины, — говорил пьяный Яковлев тыча пальцем в подсевшую к нему женщину.

После большого количества выпитого алкоголя, бурных танцев и жалоб на жизнь, Яковлев сам не понял, как очутился в гостиничном номере.

— А как мы с тобой в одной постели-то оказались? — проснувшись утром спрашивал он незнакомую женщину застегивающую на спине молнию платья.

Жанна резко обернулась на голос.

— Вы? — спросил он, держась за больную голову. — Бля-я-ять…, — обреченно протянул он, узнав жену судьи.

— А что так? — кокетливо спросила она. — Ночью ты по-другому пел.

— Не гони… не гоните, — говорил он, путаясь в словах. — Я в усмерть пьян был, у нас ничего с вами получиться не могло.

— Ты вчера пообещал, что сможешь мне помочь, ты помнишь? — долго не томя, перейдя к делу, заявила Жанна.

— Чем помочь? Не помню ни хрена, голова трещит по швам.

— Мне очень страшно… я боюсь, что скоро меня убьют.

Яковлев внимательно смотрел на Жанну и все что она ему рассказывала он слышал впервые.

— Вероятно я еще не проснулся. Извините конечно, но вчера вы точно ни о чем таком мне не рассказывали, — в легком замешательстве от услышанного, перебив Жанну, сказал он.

— Само собой. О таких вещах надо на трезвую рассуждать. Давай уже перейдем на ты, — предложила она.

Яковлев глубоко и озадаченно вздохнул.

— После проведенной с вами ночи мне теперь самому помощь понадобится, — прямо сказал он, вспомнив, наводящий ужас, взгляд судьи.

— Если ты поможешь мне, Олег ничего не узнает; ну а если откажешь, узнают все.

Яковлев, вставая с кровати забористо матерился.

— Ты совсем пить не умеешь, а еще мент называется, — подтрунивала над ним Жанна.

— Я и не пью. Говорят, примета есть, если звезду не обмыть, то вскоре ее лишишься. Работает. Отвернитесь, я оденусь.

— Да пожалуйста, — поджав губы сказала она.

— Мало мне проблем с Марковым, еще и это теперь…, — одеваясь ворчал он.

— Да не ссы ты, поможешь мне, и я тебе может однажды пригожусь. К тому же ты вчера про адвокатуру заикался. И да, не было у нас ничего с тобой, выдыхай, — пожалев парня быстрым грудным низким голосом сказала Жанна.

— Зачем это все? — спрашивал он.

— Мне помощь нужна, ты хороший, я вижу, ведь не случайно ты мне вчера попался, — уже не веселясь говорила она. — Мне известно обо всех ручных ментах моего мужа, и тебя в том списке нет, а значит тебе можно доверить мой секрет.

— Это шантаж. И вообще раз вас убить хотят, как вы говорите, обратитесь за помощью к супругу.

— Так он и планирует это сделать.

У Яковлева на джинсах оторвалась пуговица и запрыгала на полу.

— Стоп, стоп, стоп, слишком много информации. Где-то я уже это слышал, — вспомнив о Кристине сказал он. — Я всегда считал судью Маркова идеальным примером правосудия. Он стольких отморозей пересажал. И мне совсем, даже после всего того, что за последнее время произошло, не хочется верить, что он на нечто подобное способен.

— Сядь и просто выслушай меня, — хлопнув ладонью по кровати, призывая Яковлева сесть прикрикнула она. — А кто вчера орал на весь клуб что расправится с Марковым? Я что ли? Кто приходил к нам в дом и интересовался Кристиной?

Он взял со стола пол-литровую бутылку воды и разом осушил ее.

— Предположим… сегодня вы не ночевали дома и как у любого здравомыслящего мужчины у него к вам появятся вопросы, — сказал он, сев на ручку кресла, стоявшего напротив кровати.

— А, не переживай, он на охоту укатил с прокурором, завтра к вечеру заявится, — хлопнув в ладоши, улыбаясь, сказала она. — У него если какая задница приключается на работе, он берет ружье и едет выпустить пар. Я же тоже в ментовке начинала следачкой, — сменив тему сказала Жанна. — Да-да, не удивляйся. Только вот на жалование ментовское ноги протянешь. А тут меня мой бывший начальничек следствия в карты проиграл своему другу, только начавшему свою карьеру судьи. Олежек меня как увидел, так и забрал к себе в секретарши, а потом и в дом. Конец девяностых… и такой подъем у меня, все друзья-знакомые завидовали черной завистью.

— Понятно теперь, где я вас видел, — вспоминая говорил Яковлев.

Жанна закурила. Яковлев поднес ей пепельницу.

— Зажила я припеваючи, даже какие-то чувства появились к нему. Детей он больше иметь не собирался, да и мне тогда особо не хотелось, это было его условием. Как раз жена от него сбежала, но с девчонкой, дочкой его никак нас мир не брал. Я в ее воспитание даже не вмешивалась, она уже сформировалась, лезть было бесполезно. Мать ее бросила, а мне и подавно ее воспитание не сдалось. Меня вон тетка родная воспитывала, так она все причитала: «Родить надо, ребенок совместный, а то вышвырнет тебя, и с голой жопой останешься»…Ладно, хоть фамилию свою дал. А Криська, она хоть и дурная, но добрая. Повезло, укатила в Европу и в ус не дует…А меня Олежек так никуда и не свозил. Но не суть. Он как с этим обществом элитарным связался, совсем с катушек слетел.

Яковлев смущенно прятал взгляд от эффектной женщины переводя глаза с потолка на окно.

— С каким обществом?

— Да кто их знает, то ли высшее московское общество, то ли орден какой-то, в общем не знаю, он все грезил туда попасть, они ему раз в месяц задания присылали в конверте, он вроде как все выполнял, но так и не принимали они его почему-то. Но главное не это, главное то, что он дома почти не появлялся, скрытным стал и мне внимание уделять перестал. Я начала выяснять, может бабу завел на стороне. Секретарь у него пожилая женщина, значит этот вариант отпадает. Проследить-то за ним почти невозможно. Замок врезал на двери кабинета своего. Я у домработницы ключики сперла и стол его прошерстила.

— И? — спросил он, подойдя к окну и одернув шторы, впустив в комнату свет.

— Что и? — передразнив Яковлева, сказала она. — И оказалось, что меня нет нигде, а точнее у меня нет ничего, можешь представить?

— Имеете ввиду недвижимость?

— Именно.

— Знаете, что, это уже ваши личные дела. Вполне возможно, что он все оставит своей дочери и это будет справедливо, — не зная, как правильно реагировать на это, сказал он.

— Да что ты говоришь, справедливо… Но на Криське тоже ничего не висит. Понятно, что она единственная наследница и все такое, но в завещании о ней нет ни строчки. Так-то. Я сначала подумала, что это он ее так наказал за то, что она с прессой связалась и на отца ушат помоев вылила, хорошо у Олежека все везде подвязано, вовремя пресекли, а то с местом попрощался бы на раз-два.

— Это когда было? — интересовался Яковлев.

— Около года назад, — забегав зрачками ответила Жанна.

Яковлев, оживившись попросил огня, чтобы закурить.

— Что было потом? Что она собиралась рассказать об отце? Как Кристина оказалась в Европе?

— Честно сказать, я до последнего была уверена, что Криська в санатории в Чехии. А когда я недавно ознакомилась с его завещанием, то поинтересовалась у Олега про дочь, как она да что с ней, а он ты представляешь, весь побледнел, наорал на меня ни с того ни с сего, сел в машину и уехал. Согласись, странное поведение. Я впервые зашла к ней в спальню, дневник найти, или записи какие. Знаешь, а мне она начала нравится. Хоть ее воспитанием ни Олег особо и уж я подавно не занимались. Кажется, она сама себя воспитала неплохо. У нее в спальне столько книг, пластинок крутых. Нашла ее электронный адрес, написала ей, но она не отвечает. Ясное дело, мы с ней не лучшие подруги, но ответить-то можно было бы. А еще я нашла в комоде ее паспорт. Как она без загранпаспорта могла улететь в Европу? Думаю, Олег скрывает что-то. И мне кажется, точнее я почти уверена, что Криська тогда правду говорила.

— А что конкретно она говорила?

— В последние дни перед отъездом, Олег из дома ее не выпускал. Она каким-то образом связалась с популярным местным газетчиком, и дала ему интервью. Разумеется, в тираж ее бредни не пошли, Олегу сообщили, и он быстро среагировал. Но слухи начали распространяться среди его коллег. Он выставил Криську психически больной, всех убедил что займется ее лечением. Все ему конечно же поверили, старались посочувствовать. И я поверила в это. Ну она действительно вела себя неадекватно. Называла отца убийцей, маньяком и что он хочет ее убить.

Рассказ Жанны прервал телефонный звонок в номер. Жанна сняла трубку. Администратор напомнил о времени выселения из номера.

— Для чего было цирк устраивать? — спрашивал Яковлев.

— Что ты все заладил: «зачем» да «почему», не бросать же тебя было пьяного. Адрес твой мне не известен, пришлось сюда тащить, — отвечала она, суетясь в поиске совей сумочки. — Пойдем лучше в кафе, тут неподалеку неплохая кухня есть.

Яковлев скупо поблагодарил Жанну, но отказался от ее предложения.

— Давайте коротко. Какая помощь вам требуется? — частично поверив Жанне, уже в коридоре спрашивал он. — И давайте выйдем из гостиницы по очереди. Сначала вы, а потом я.

Жанна вопросительно посмотрела на него, но согласилась. Достав из сумочки записную книжку и ручку, она что-то писала, затем вырвала лист и сунула в ладонь Яковлеву.

— Пашковская Анна Леонидовна тысяча девятьсот двадцать восьмого года рождения? Что это? — вслух прочитав записку спросил Яковлев.

— Этой бабке мой дорогой муженек отписал все свое имущество. Я же говорю, он с этой сектой совсем с катушек слетел. Найди мне ее адрес, — ответила Жанна.

— Почему вы думаете, что это посторонний человек? Может это ваша родственница? Или его мать.

— Мать я его не видела никогда. Да, я рада не рада была, когда поняла, что у меня не будет свекрови.

— Насколько мне известно, — перейдя на шепот, увидев в коридоре людей, сказал он. — Насколько мне известно, в завещании должен быть указан и адрес.

— Да, но, по тому адресу, что в завещании написан, никто не живет, — беспокойно, также шепотом, сказала она. — Точнее там живет молодая семья, и ни о какой такой Пашковской они не слышали никогда. А это мой номерок, — перевернув бумажку, сказала Жанна. — Как узнаешь, звони.

Смеркалось. Серое, тусклое небо опускалось на дома и деревья, бесформенно и чернильно растекаясь. Жанна, опершись на капот машины, тонкими пальцами сжимала дымящуюся сигарету. Яковлев шел на этот едва заметный огонек. Она хмуро посмотрела на подошедшего к ней Яковлева, затушила бычок прямо о капот собственного авто и села за руль. Тоскливо было на душе и у него, муторно и тяжело от услышанной истории.

— Ты веришь во все это? — после нескольких часов езды в тишине вдруг спросила Жанна.

— Черт его знает, — ответил Яковлев.

— Есть ощущение что нас, как бы это помягче так выразиться…обманули?

— Не знаю. Похоже на правду…

— На правду? То, что Олежек родом из Средней Азии? И все равно как-то не по себе от нее. Слушай, я так и не поняла, чего это ты так за Криську вписываешься? У вас с ней что-то было? — начав ревновать нового любовника, спрашивала Жанна.

Яковлев вздрогнул.

— Ничего не было… она так же, как и ты боится Маркова. Если у него действительно проблемы с головой, если то, что Анна Леонидовна нам о нем рассказала правда, то мне ничего не остается, только как сдаться.

— Эй, а как же я?

— А что ты? — устало сказал он.

— Ты меня вот так запросто бросишь?

— А что я могу?

— Как же меня вымораживают твои постоянные «ничего не могу», «зачем» да «почему», — ударив в истерике по рулю ладонями, говорила Жанна.

— Веди пожалуйста аккуратнее. На дорогу смотри, — напрягшись сказал он.

— Слушай, я такая голодная, давай заедем, пожуем чего-нибудь, — остыв предложила Жанна, увидев громадный рекламный щит с рекламой фастфуда.

— А давай, — безучастно согласился Яковлев.

Два фонаря с разными по форме плафонами освещали небольшое придорожное кафе и бензоколонку у входа. Ауди припарковалась на небольшой стоянке, скрывшись между двумя большими фурами. Трое дальнобойщиков заехали на ужин. Яковлев с Жанной выбрали столик в самом углу полупустого кафе, сев рядом друг с другом спиной ко входу. В ожидании заказа они продолжили свой разговор.

— Как думаешь, Криська уже того? — махнув головой вверх спросила Жанна.

— Уверен, что нет, — сложив на столе руки в замок, сказал Яковлев.

Жанна ластилась к нему, но он неохотно принимал ее ласки.

— Ах, если бы точно знать… можно было бы попробовать что-то сделать…

— Ты серьезно? — оживившись, спросил он.

— Ну, конечно. Если даже мать от него прячется…

Он решил открыться ей:

— Послушай, я знаю где, возможно, Кристина находится сейчас. Тебе известно о желтом доме в лесу что в шестидесяти километрах отсюда? Там у Маркова что-то наподобие психбольницы. И по моим предположениям именно там он ее и держит. Только вот зачем он ее там держит?

— Ясно зачем, у нее крыша поехала, лечится значит. Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Если она в больнице, значит она больна. Логично?

— Ты ведь только что говорила, что хотела бы помочь ей. Ты забыла кто такой Марков?

— Я-то помню кто он такой, но и ты не забывай. Но на соседних койках с Криськой мне бы оказаться ой как не хотелось.

— Надо хотя бы попытаться ее вытащить оттуда, — предложил он.

— С ума сошел? Как ты себе это представляешь?

— Не я, а мы, — уверенно произнес он.

— Бабка же ясно сказала, что она не жилец и все такое в этом духе. Если на ней действительно проклятие, то мы с тобой здесь бессильны, — говорила Жанна, снимая с себя кожанку и вешая на спинку стула. — Когда я сказала, что можно попробовать что-то сделать, я ведь не знала, что ты в курсе, где она. Если Олег ее удерживает, и он узнает, что я помогла ей бежать… — сказала она, очертив рукой петлю вокруг шеи.

— Прошу прощения, — вмешалась в разговор немолодая уборщица, которая шваброй протирала пол возле соседнего стола.

Жанна испуганно оглянулась. Она боялась, что кто-нибудь из ее знакомых или знакомых ее вездесущего мужа могут ее увидеть в компании другого мужчины.

— Я краем уха услышала, что у вас проблемы с девочкой, — продолжила уборщица, облокотившись желтыми резиновыми перчатками на швабру.

— Ну-ну, продолжайте, — сказала Жанна.

— Так вот. Одна история была. На дочку моей подруги порчу навели, так она чуть не померла. По врачам ее таскали, а все бе́з толку, на глазах умирала. Я, когда в Москве на заработках была со мной одна женщина в Макдоналдсе работала, полы мыла, так я ей рассказала про горе своей подруги, и она попросила встретится с ней, посмотреть. Короче говоря, девочку она спасла, вылечила. Так вот и ваша девочка может и не психическая сроду, и проклятие какое там есть как вы говорите, можно вылечить, — протараторила она.

— И как нам с этой женщиной связаться? — заинтригованно спросил Яковлев.

— Ты серьезно? — ткнув локтем в бок Яковлева удивленно спросила Жанна. — Как же тебя легко удивить. Ты слишком сентиментален для мента. Это уже перебор, — приступив к принесенному официанткой салату, констатировала Жанна.

— Как связаться с ней не знаю. Но вот у администраторши нашей бывшей, думаю, адресок найти можно. Администраторша паспорт ее у себя держала и чуть что она не по-ейному сделает доставала его и перед лицом у Назирки трясла. А адресок забегаловки я тебе сейчас продиктую, — сказала уборщица.

Он взглянул на нее своими темными, непроницаемыми глазами, когда она к обеду вернулась домой — так смотрит кошка, или ягуар, или пума — пристально, внимательно, безо всякого выражения.

— Где ночевала?

— Машина сломалась, пришлось в сервис загнать, осталась у подруги в городе, а утром поймала тачку и сразу домой, — испугавшись отвечала Жанна, на самом деле спрятав машину неподалеку от дома в леске. — А ты почему не на охоте?

— Не охотится, — сказал Олег.

— Ясно. Я в душ и спать. Устала как собака.

— Ничего не хочешь мне рассказать? — спросил Олег, когда Жанна уже поднималась по лестнице.

— Что именно? — замерев на месте, сказала она.

— Например о билете в Хабаровск в один конец.

Жанна резко обернулась.

— Я жду, — с каким-то преувеличенным спокойствием говорил Олег, сидя в кресле гостиной за бумагами, попивая коньяк.

— Уже пьешь с утра? — переводя разговор сказала она. — Тетушка позвонила, просила приехать. Приболела. Ты же помнишь ее? — закашлявшись сказала Жанна, будучи уверенной в том, что Олег и не вспомнит ни про какую тетю.

— Помню. Хорошо, поезжай.

Жанна расслабилась, что легко отделалась от расспросов мужа, но все-таки его спокойное поведение насторожило ее. Яковлеву она все же позвонила. Она звонила ему целый день, но он был недоступен. Она была так воодушевлена им, его настроем, что готова была уехать с ним хоть на край света, не то, что в Хабаровск.

Только в понедельник утром, увидев в окно как из гаража выезжает машина Олега, она от нетерпения засобиралась в город, таким образом выдав себя с потрохами.

По пути в город, она наконец-то услышала долгожданный звонок.

— Ты где? — восторженно спросила она, ответив на звонок.

— В Москве, — сказал Яковлев, садясь в машину. — Чего звонила?

— Я, между прочим, переживаю. Все ли получилось?

— Да, — отвечал Яковлев, увидев, как Николай выносит из офиса сумки и рюкзак Кристины с вещами.

— Реально Криська была там? Она как вообще?

— Жить будет.

— Ну ладно. У меня для тебя новости.

— Какие еще? — устало спросил он.

— Я взяла билет на четверг. Полетим вместе! Сейчас везу к тебе часть вещей, в четверг уже налегке приеду, — с нетерпением говорила она.

— Как же Марков?

— Дундук твой Марков. Отпустил на все четыре стороны! Я ему наплела про тетку, а он и поверил!

— Будь осторожнее, — как бы с радостью, но в то же время и с досадой в голосе сказал он, видя, как Кристине помогают взобраться в кузов.

Газель с грузом разной электроники и Кристиной на борту отправилась в путь троекратно и затяжно сигналя, выезжая из дворов на проспект. Яковлев ехал за ними в след, чтобы проводить, но на первом же светофоре он упустил газель из виду, остановившись на красный сигнал.

Наша кровь опять обретает корни…

Катеб Ясин

Только сойдя с самолета и пройдя паспортный контроль ташкентского аэропорта Николай радостно выдохнул. Новоиспеченная гражданка Казахстана Маркова Кристина Олеговна всю дорогу показывала свои капризы другу Яковлева, наотрез отказываясь от пищи. Николай, доставив свой груз в Алма-Ату и желая поскорее отделаться от «живого груза», купил на деньги Яковлева два билета на самолет Алма-Ата — Ташкент, потому как еще двое суток с этой капризной особой он не выдержал бы. Да и в Москве дела.

Выйдя из холодных, продуваемых стен аэропорта в зеленый вечерний город, их обдало жаром. Иссушенная ташкентским солнцем земля радушно встречала измученных долгой дорогой путников. Широко и приветливо улыбаясь навстречу им, шли таксисты, предлагая символическую плату за свои извозчицкие услуги.

— Акташ? Нет брат, туда не поеду, — отвечали таксисты один за одним, узнавая, что пассажирам надо в Самаркандскую область.

Николай подобно вьючному мулу взвалил на себя сумки, ведя под руку ослабшую девушку. На стоянке дружно в три ряда стояли припаркованные Нексии. Кристина от непривычной ей жары валилась на землю. Николай, поправляя сумки, подтягивал девушку. Завидев издалека эту картину, к ним подошел юркий смуглый мужчина лет пятидесяти, одетый в черную рубашку с коротким рукавом и белые брюки, поднимая с земли свалившиеся с Николая сумки.

— Брат, куда ехать надо?

— В Акташ, — с надрывом ответил Николай, схватив за подмышки девушку.

— Хоп15, брат, поехали, — шустро потащив сумки до своей белой Нексии, с акцентом сказал мужчина.

Николаю только оставалось поспевать за ним. Он уложил Кристину на заднее сидение, подогнув ее ноги, а сам сел вперед.

Уже реже стали попадаться деревья, стало пусто и однообразно. Вдруг посреди степи вырос поток из машин, ожидавших своей очереди, чтобы заправиться газом на единственной заправке в городе. Простояв на заправке около часа, они наконец поехали дальше.

На темно-синем загустевшем небе тем временем зажглись яркие звезды. Свежий ветерок залетал в открытое окно машины. Круглолицый приветливый водитель, улыбаясь во весь свой белозубый рот, смущал пассажира своей ненаигранной открытостью.

— Вы откуда приехали, брат? — спрашивал водитель.

— Прилетели из Алматы. Девушка с Москвы, — кивнув головой на Кристину, ответил он.

— Меня Асанали зовут.

— Николай, — будем знакомы.

— Хоп, брат.

Асанали включил радио. Из колонок раздавалась веселая, задорная музыка. Напряженный и уставший за эти дни Николай, начал расслабляться, словно оказавшись дома.

— Вы к кому приехали, брат?

Николай полез в поясную сумку за бумажкой с адресом. Асанали включил свет в салоне.

— Так… Узбекистан, Самаркандская область, город Акташ дом ##

— Назира хон? — еще больше обрадовавшись, спросил Асанали.

— Да, похоже, что к ней.

— Аааа, — все поняв, сказал Асанали. — Девушка лечить везете, брат?

— Ну, что-то типа того, — отвечал Николай.

— Назиру хон не только в кишлаке знают, а во всем Озбекистоне! Все уважают ее и побаиваются.

— Ясно.

— Сестрица ваша?

— Кто? Эта горемычная? Нет. Лучший друг попросил доставить ее до места.

— Назира хон поможет, — весело, пританцовывая за рулем, говорил Асанали.

— Ну, дай Бог! Или кто у вас? Аллах? — с ухмылкой сказал Николай, так же, как и Яковлев, не особо веривший в целительство. — А ты сам откуда?

— Я Октош живу. Хорошо, брат, ты мне попался, домой еду, семью увижу. Ты, брат, в гости ко мне заходи вместе с сестрицей. У меня дом, семья большая: жена, два сына, — перечисляя, протяжно говорил водитель.

— Хоп брат, — ответил Николай.

Жаркому сентябрьскому дню предшествовало непростое утро. Николай ходил по двору загруженный, не решаясь показаться Назире. Его дилемму разрешил Асанали, с шумом ворвавшийся во двор.

— Ассалому алейкум брат! — воскликнул Асанали. — Вы как брат, готовы ехать обратно? — Как сестрица?

— Как, уже сегодня? — удивился Николай, пожав руку Асанали.

— Я после обеда везу клиента в Тошкент, брат, вы поедемте с нами.

— Ну, хорошо, — нехотя согласился Николай.

— Назира хон, Ассалому алейкум!

— Эй, Асанали, ты чего здесь? — с кухонным полотенцем на плече грозно сказала Назира показавшись на шум во дворе.

— Николай брат повезу обратно.

— Ээээ! Как обратно? — нараспев и даже сердито сказала она, уже успев привыкнуть к Николаю.

— Назира хон, не ругайтесь прошу вас, — сказал Асанали.

— Идемте обедать, — пригласила она обоих.

Асанали обрадовался и пританцовывая пошел мыть руки. Пока мужчины мыли руки, Назира зашла проверить Кристину. Девушка лежала на полу с открытыми глазами и не моргая смотрела в потолок.

— Чего лежишь, день давно.

— Я опять их слышу.

— Кого? — Назира сняла с плеча полотенце, чтобы прогнать муху.

— Голоса. Они опять меня донимают.

— Вставай, надо поесть и Николая проводить.

— Сейчас встану.

Асанали уже сидел за столом в предвкушении угощений Назиры, во всех подробностях рассказывая Николаю какие вкусности она умеет готовить. Назира на большом подносе из кухни несла через весь двор три крупных пиалы свежеприготовленной наваристой шурпы из баранины, разнося по двору насыщенный аромат. Асанали увидев из окна идущую Назиру, оторвал маленький кусок лепешки с тмином себе и кусок побольше для Николая.

— А где? — посмотрев на Николая спросила о девушке Назира, расставляя пиалы.

Николай пожал плечами. Асанали взял сервизный чайник с крепко заваренным ташкентским черным чаем и омыл им пиалу, вылив чай обратно в чайник, затем заново наполнил пиалу и с поклоном подал ее Николаю. Николай в свою очередь поклонился в ответ и принял пиалу.

— Чего лежишь, вставай сказала! — вновь зайдя в комнату к Кристине воскликнула Назира.

— Не могу, сил нет, — еле ворочая языком говорила Кристина.

Назира немного постояла и ничего не сказав вернулась обратно в столовую.

— Назира хон, научите мою жену так готовить! Пальцы все какие есть облизал! — сказал Асанали.

— Все в порядке? — спросил Николай помрачневшую Назиру.

— Хоп, хоп, — кротко сказала она и принялась за шурпу.

После обеда Асанали торопил Николая ехать в дорогу.

— Я заходить к ней уже не буду. Вот, возьмите, — достав из своей поясной сумки непрозрачный сверток сказал он.

— Это что? — удивилась Назира.

— Здесь ее паспорт и деньги. А это номер телефона моего друга Васи, передайте ей.

Назира спрятала сверток в карман халата.

— Хорошо тут у вас. Спасибо, — напоследок оглядев двор и низко поклонившись сказал Николай.

— Езжай с Богом!

Назира проводив гостя и закрыв за ним калитку резко переменилась в лице. Предстоял еще один непростой день. Отдав вчера все свои силы девушке, она боялась идти к ней вновь. Видение, которое посетило ее в момент отключки сильно настораживало и волновало ее. Пропустив вечерний намаз и боясь из-за видения совершить намаз утренний, она еще некоторое время просидела на топчане во дворе перебарывая в себе нежелание идти к больной. Ведь без желания ни одна молитва не даст плодов.

Неторопливо встав с топчана, Назира пошла к девушке. Кристина спала в той же позе, в которой ее застала Назира, приглашая к обеду. Назира повязала на голову платок, вынула из мешочка тасбих и не тревожа девушку устроилась на коленях рядом с ней.

— Бисмилляхи Рахмани Рахим28, — начала она зевая.

Кристина пошевелилась. Назира смотрела на нее своими черными, непроницаемыми глазами с опущенными вниз уголками. Занеся над девушкой тасбих и нараспев читая молитву, тасбих в точности как в предыдущий раз раскрутился до предела и вылетел из ее рук ударившись о камин. Назира потеряла сознание.

Вечера здесь наступают раньше нежели в Москве, — ведь это Восток. А судьба так затягивает узел, что его не развязать и тысяче мудрецов. Очнувшись в полной темноте, Кристина нащупав рядом с собой лежавшую без сознания хозяйку закричала во весь голос.

— Мамочка Назира, что с вами!? — тряся ее и приложив ухо к груди проверить, дышит ли она кричала Кристина.

— Найди во дворе фонарик и спустись в подвал, надо свет включить, — уставшим голосом пробасила Назира.

— Хорошо, сейчас.

Кристина подскочила с места и перешагнув через хозяйку вышла во двор. Небо стало совсем темным и покрылось звездным бисером. В столовой зажегся свет.

— Я такая голодная! Я бы сейчас даже слона съела! — сказала Кристина, помогая Назире подняться с пола.

— Слона говоришь? Идем со мной, с обеда шурпа осталась.

Назира налила в крупную пиалу разогретые остатки шурпы и подала девушке. Кристина, не донеся ужин до столовой, накинулась на еду, не отходя от плиты.

— Жирная какая, но вкусно невероятно, — говорила Кристина.

— Ешь. Мясо барашка хорошо иммунитет укрепляет.

Назира поставила на поднос еще одну пиалу, вышла во двор и скрылась за клумбой. Когда Кристина насытилась, то поняла, что хозяйка оставила ее наедине уже давно. Прилив сил и энергии в буквальном смысле разрывали Кристину на части.

— Коля, Коль. Ты где? Выходи, — заигрывая крикнула девушка, подойдя к мужской половине дома.

Но никто ей не отвечал. Она обошла большую квадратную клумбу по периметру больше десяти раз, ожидая появления хозяйки, но та, как в воду канула. Выглянула за ворота — никого. Тишина. Даже собаки не лают. Кристина вернулась в свою комнату. Достав из привезенного с собой рюкзака вещи, которые Яковлев наспех собрал ей в дорогу, Кристина не нашла ничего подходящего на свой размер. Всё либо висело на ней, либо было коротко. По размеру подошел только черный спортивный костюм и лиловая олимпийка, в которой ее и привезли в этот дом. Принюхавшись к кофте, в которой она проходила больше недели, Кристина решила постирать ее. Взяв с собой кофту и банные принадлежности, она отправилась во двор. Погасив свет в своей половине дома и потушив фонарь во дворе, она еще раз прошла мимо открытой двери комнаты хозяйки и онемела от увиденного. На кровати сидела Назира готовящаяся ко сну. Она расчесывала свои длинные черные волосы, а рядом с ней стоял костыль. Кристина, скрипнув массивной дубовой дверью вошла к ней в комнату. Назира была спокойна. Кристина стояла и молча смотрела на ее больные ноги.

— Возьми курпачку и садись, — сказала Назира, кивнув головой в угол комнаты, в котором стопкой были уложены цветные матрасики.

Кристина сняла верхнюю курпачу, расстелила ее перед ногами Назиры и села. Кристина, прождавшая весь вечер хозяйку, не находила что сказать.

— Это меня Бог так наказал, — объясняла Назира.

— За что? — удивленно спросила девушка.

— За то, что по молодости, по неопытности бесплатно людей лечила.

— За такое разве можно наказать!?

— Можно. Богу все можно. В его глазах это выглядит как гордыня. А гордыня — страшный грех.

— Подождите, но вы же лечили, помогали людям. Вы же сами рассказывали, когда мы в кафе сидели, что у Бога нет других рук. Только человеческие.

— Все верно. Я плату с больных не брала, считая себя всесильной, всемогущей, — подключив свой восточный акцент говорила Назира. — В этом дворе раньше толпы из больных выстраивались в длинные очереди. Это очень, как это сказать, — подбирая слово говорила Назира, — это очень тешило мое самолюбие. То, что я могу делать такие вещи, ничего не прося взамен.

— Ничего не понимаю, — говорила Кристина, поджав под себя ноги. — Если ваш дар от Бога, то почему вы не можете лечить просто так?

— Потому что я не Бог, а в первую очередь человек, которому нужно что-то кушать. Это моя работа. Бог дал тебе дар или талант быть хорошим врачом, поваром или бухгалтером. Ты ходишь на работу чтобы получать за свой труд денежное вознаграждение. Ты бы стала работать бесплатно, просто потому что делаешь свою работу лучше других?

— Честно сказать, я ни дня в своей жизни не работала, — сказала Кристина, а на ее щеках выступил румянец.

— Лечить людей — большой труд, который тоже должен оплачиваться. Почему я трачу свои силы и время на пьяницу, или наркомана, забираю на себя его дерьмо, а он дальше идет пить и курить? На это у него деньги есть. А я свои силы отдаю ему просто так. Я ни в чем нужды не знала, больных спасала. Глупая.

Кристина задумалась.

— Я еще спросить хочу. Можно? — сказала Кристина смотря на Назиру снизу вверх.

Назира кивнула.

— Вы совсем одна да? А где ваш сын что на портрете?

— Я не знала где он. Могла бы посмотреть, давно бы посмотрела. Ни себя, ни семью свою смотреть не дано. Если только во сне попросить. Когда у меня нога начала загнивать, я до последнего к врачу не обращалась. А когда приперло, сын меня повез к кишлачному врачу. Тот руками развел и в Ташкент отправил нас. В Ташкенте сказали, что отрезать надо ногу. Но пока такие операции они не делают и сказали надо ехать в Москву. Сын бросил работу собрал меня и повез в Москву. Там в больнице Пироговке,29 мне операцию казах хирург делал. Я крови много потеряла, и он мне сказал, что нужно переливание делать мне. Ищут мою группу крови. Я ему говорю: «Ээээй, не надо мне русский кровь вливать, как я буду людей лечить?» Вот видишь какая глупая была, — улыбаясь рассказывала Назира. — А он мне отвечает: «А к тебе что, русские лечиться не ходят?». И сын уговаривал на переливание. Мама говорит, ты что, умереть хочешь? Так что во мне течет не только узбекская кровь, но и наполовину русская!

— И что было потом? — с любопытством спрашивала Кристина.

— Кровь влили, операцию сделали. Сын все со мной сидел в больнице, ухаживал за мной. А где-то за неделю до нашей выписки пропал. В больнице никто его не видел. Вышел за лекарством в аптеку и не вернулся. Меня выписали, а идти куда? Сына нет. Денег нет. Документы сына у меня. В больнице помогать сына искать отказались, мы за палату еще остались должны. Но меня тот хирург казах отпустил, договорился с кем надо, да защитит его Аллах! — сказала Назира, подняв ладони вверх. — Пошла я в милицию заявление писать о пропаже сына. Заявление моё приняли. Но искать не искали. Куда сын мой пропал? Я сидела на скамейке у милиции и попросила Аллаха помочь найти моего сына. Так всю ночь просидела, замерзла, а после операции врач запретил переохлаждаться. Я сидела и вспоминала наш дом, как у нас тут тепло и как холодно и зло у вас, там, — говорила Назира указывая рукой в сторону. — Вышел следователь, который заявление мое принял, и накричал на меня что я сижу людей отпугиваю. Пришлось уйти оттуда. Идти тяжело было, непривычно. Очень кушать хотелось и кафе как раз попалось по дороге. Я предложила им помощь по кухне в обмен что они меня покормят. Хозяйка согласилась и взяла меня к себе поломойкой. Так я провела в Москве в поисках сына год. Жила в кафе там же. Хозяйка паспорт забрала.

— Ого. А как вернулись домой обратно?

— Просила Аллаха, чтобы он мне показал, где мой сын. Сын во сне пришел ко мне и показал, что рядом с Аллахом теперь, и что искать его не надо, — подняв палец вверх сказала Назира. — Я молила Аллаха, чтобы он забрал и меня к себе.

Кристина внимательно слушала хозяйку и в ее голове всплывали обрывками странные, неяркие картинки, в которых мелькал ее отец, но она не придала им особого внимания.

— Потом подружилась с одной женщиной хорошей, Валентиной. Она меня все домой отправляла. Да она сама концы с концами сводила, детям ипотеку помогала платить. Она так удивлялась как это я говорит, умею лечить, а денег за это не беру. Тут в Москве говорит этим на каждом углу зарабатывают. А хозяйка кафе паспорт мне не отдавала, ничего не платила, я за еду так и работала. Потом Валентина привела ко мне знакомых своих, у них дочка болела. Я ее вылечила, и они хорошо меня отблагодарили.

— Да ладно! — подпрыгнув на месте воскликнула Кристина.

— Да. Это были мои первые деньги, заработанные целительством. Я большую часть Валентине отдала, и себя смогла выкупить у хозяйки.

— Офигеть! Это ж сколько вы бабла подняли?

Назира нахмурив брови смотрела на девушку.

— Ну имеется ввиду, как много вам заплатили!

— Я и не считала сколько там было. Главное, что выкупила себя и домой вернулась.

— А сейчас к вам ходят лечиться?

— Ходят, кому денег не жалко. Слух недобрый пошел по кишлаку, что я деньги брать стала за лечение. Но я на себя ни сума30 не потратила. Все на благо идет, на пожертвования, но людям этого не объяснишь.

— Интересная у вас жизнь. Вы так интересно рассказываете. Я бы, наверное, тоже брать деньги не смогла, если бы умела лечить, — рассуждала Кристина.

Назира поменялась в лице.

— Ночь давно. Тебе спать надо. Завтра будем тебя на учет ставить, а то время пребывания истечет, депортируют еще.

— Ну неееет, — с неохотой сказала Кристина. — я спать сейчас вот совсем не хочу. Давайте лучше вы мне еще что-нибудь о себе расскажете?

Назира смотрела на нее и вспомнив свое видение поняла, что наутро девушка и половины не вспомнит от того, что сейчас слышала. Та жизнь, которую Назира вдыхала в нее с каждым днем, за ночь сжирала темная сила. Эта живая и любопытная девушка утром будет валяться пластом, пока Назира вновь не отдаст ей часть себя и так до бесконечности.

— Я не буду больше лечить тебя, — неожиданно произнесла Назира.

Кристина растерялась.

— Это потому, что я не могу вам заплатить? Вы к этому вели? — напугалась девушка.

— Бог с тобой! Конечно не поэтому.

— А почему тогда?

— Я все никак разобрать не могу. У тебя происхождение какое?

— Как это какое? — задумалась Кристина. — Человеческое.

Назира не поняла ее шутки.

— Давай погасим свет, и ты можешь лечь сегодня со мной. Кровать у меня большая, поместимся, — предложила Назира. Кристина, обрадовавшись схватила фонарик и побежала в подвал отключить генератор. Назира решила рассказать девушке все, как есть, потому как дальше оттягивать было бессмысленно. Кристина быстро обернулась и легла рядом с хозяйкой приготовившись внимательно ее слушать.

— Ну что, шагнем далеко назад, чтобы увидеть контуры будущего? Мне тогда не исполнилось еще и тринадцати, и жизнь представлялась мне доброй, сказочно-прекрасной, готовой в любое мгновение — только пожелай, подарить все хорошее и радостное, что есть в мире. Семью нашу в округе хорошо знали, уважали, поэтому отец не мог допустить чтобы образование дочери, подобно окружающим ее сверстиникам, ограничивалось школьной программой. По настаянию отца я училась музыке, усиленно занималась историей и естествознанием. Мы жили не здесь, а в горном кишлаке неподалеку от Ташкента. В том кишлаке, очень давно жила семья, еще больше уважаемая чем наша. Отец мой только их и нас признавал, с остальными людьми он не считался. Поэтому о выборе для меня будущего мужа вопрос не стоял. Мне с малых лет предназначался внук одной почтенной женщины. Да вот женщина эта была непростая. А вот такая как я, понимаешь? — спросила она тихо лежавшую рядом девушку.

— Людей лечила? — уточнила Кристина.

— Не только людей. И скот лечила. И разные чудеса творила. С силой её никому из ныне живущих не сравниться. Она больше ста лет прожила. Никогда она моему отцу не подчинялась. Он к ней и так и этак, но она супротив ему всегда шла. Отец мечтал выдать меня за муж за ее внука Алишера. Алишер был сыном ее внука, а внук ушел на войну и не вернулся. Она забрала к себе Алишера и его брата на воспитание.

— А как звали ту женщину?

— Галия.

— И вы вышли за него замуж?

— Нет, не вышла. Бабушка Галия обладала необычным даром. Никто не знал о ее происхождении. Где она выросла, кто ее предки. Внешне она менялась, не старела. В свои девяносто лицом выглядела на сорок лет. Известно всем было только то, что дар ее может только девочке-наследнице передаться. А в ее роду все мужчины: три сына, четыре внука, два правнука. Муж Галии рано ушел, она с сыновьями жила, потом с внуками своими, и даже правнуков воспитала. Помню, как отец мой однажды проговорился про потомков Тамерлана31, и что Галия принадлежит его роду. Ну да о человеке необычном всегда плетут небылицы. У отца моего идея фикс, — с акцентом произнесла Назира. — Задумал он дар ее себе забрать, мечтал о могуществе, чтобы всех к себе подчинять.

— А как? Если только девочкам?

— Через меня. Мне исполнилось четырнадцать, самое время становиться женщиной. Алишеру восемнадцать исполнилось и пришел мой отец к бабушке Галие договариваться о нашей женитьбе: «Вот вам моя дочь Назира, она вам наследницу родит». Моя мать — дочь кишлачного имама. Дед мой, отец матери — человек богобоязненный и мудрый, он боялся отдавать меня в жены внуку всевидящей. Он считал ясновидение за большой грех. Алишер сам не пожелал брать меня в жены, хоть я была и образованной девушкой, и играли мы в детстве вместе. Алишер сказал мне, что я должна выбрать для себя мужа сама, а не отец должен решать мою судьбу. И мне как тогда, так и сейчас, кажется, что он был прав в своих словах. Но отца моего захватило желание и переубедить его было неподвластно никому. Так Алишер бежал из родного дома спасая меня от уготованной моим отцом ложной судьбы. И никто его больше никогда не видел. Я спрашивала у бабушки Галии, как ее внук, где он сейчас, но было похоже, что она и сама не знала где он. Отец уже разнес по кишлаку новость о нашей с Алишером женитьбе, раз бабушка Галия против этого, то, чтобы перед людьми ей не было стыдно, она заставит внука взять меня в жены. Но бабушка Галия своего решения не меняла и получилось так, что отец потерпел позор перед людьми. У отца гордыня взыграла и как-то в одну из ночей он с топором пошел во двор к бабушке Галие и зарубил чинар, под которым она любила сидеть. Все люди думали на моего отца. И я думала. Но невозможно за одну короткую ночь срубить дерево, ствол которого не обхватить и впятером. А сама бабушка Галия скоро заболела. Бахтиёр, брат Алишера пришел к отцу с просьбой пожалеть старую женщину и не трогать больше их семью. Отца это еще сильнее разозлило, и он чинил им разные неприятности, поскольку он был влиятельным человеком в кишлаке, ему это делать было очень легко. Бабушка Галия и ее внук с семьей достойно принимали удары от моего отца. Чтобы спасти и меня от позора, отец отправил меня учиться в Ташкент. Бабушка Галия узнала об этом и попросила Бахтиёра привести меня к ней. Разговор у нас с ней был недолгий. Из-за своей болезни ей тяжело было разговаривать и двигаться, она говорила со мной обрывками фраз. В тех краях и поныне из уст в уста передается легенда о молодой женщине, которая придет на наши земли и будет исцелять одним своим прикосновением, о женщине, которая избавит людей от мук и страданий.

— Действительно, легенда, — подтвердила Кристина.

Я запомнила каждое ее слово, — сказала Назира. — Вот что она сказала мне:

— Аллах дал мне длинную жизнь, Назира. Но не дал мне наследницу. Это говорит о том, Назира, что время еще не подошло. Но подошло мое время. Чтобы мне легко уйти, я передам тебе все, что должна была передать наследнице, Назира.

Назира замолчала.

— И что было потом?

— Потом она передала мне свой дар со словами: «Ты не навсегда будешь владеть им. Когда белый ворон обронит свое перо, придет час».

Назира вновь замолчала.

— И что это означает? — спрашивала нетерпеливая Кристина.

— Белый ворон — символ их рода, их ангел хранитель.

— Подождите, — сев на кровати и подогнув под себя ноги сказала Кристина. — А белые вороны разве существуют в реальности?

— Конечно существуют. Но увидеть их, особенно в наших краях большая редкость.

— А вам удалось хоть раз увидеть его?

— Нет, только перо.

Кристина задумалась.

— Я тогда совсем девчонка была, представь себе. На следующий день отец отвез меня в Ташкент к своей сестре. Как только я школу кончила, пошла учиться в институт искусств. Я очень любила петь. Отцу про бабушку Галию и про дар я ничего не сказала. А потом и совсем забыла. Мама моя рассказала мне, что через день после моего отъезда бабушка Галия умерла. Я так долго оплакивала ее. Она была ну очень хорошей. Только после замужества и рождения ребенка дар этот открылся у меня.

— Вы стали лечить людей вместо нее? Это про вас говориться в той легенде?

— Нет, жоним32. Это легенда про тебя.

Кристина очень громко и заливисто засмеялась.

— Вы шутите так?

— Нет, не шучу. Я пока не могу понять, почему в тебе ее кровь, — говорила Назира.

Кристина с трудом верила словам целительницы.

— Почему ты молчишь? — спросила Назира.

— Я устала. Можно я пойду к себе?

— Нет. Если ты сейчас уйдешь, то утром с тобой будет то же самое, что и сегодня, и вчера. Понимаешь?

— Нет. Я не помню себя ни сегодня, ни вчера.

— Пока ты не примешь свой дар, ты будешь мучаться всю жизнь. Пойми, другого пути у тебя нет. Либо с ума сойдешь, либо сопьешься. Жизнь в тебе поддерживает только твой особенный дар. Если ты не сделаешь то, что я тебе сейчас накажу, то все твои дни будут похожи на кошмар. Ты понимаешь меня? Умереть тебе дар не позволит, но то, что ты будешь живым трупом это точно я тебе говорю.

Кристина смотрела в темноту и не понимала что хочет от нее хозяйка. Назира поднялась с кровати и включила фонарик. Она открыла нижний ящик прикроватной тумбочки и достала оттуда тонкую тетрадь. Смочив слюной пальцы, она листала тетрадь в поисках подходящей молитвы. Вырвав листок и подогнув его на нужном месте, она подала его напуганной девушке. Кристина прижалась к стенке обхватив руками колени.

— Бери, не бойся, — сказала Назира, протягивая ей листок.

— Что там?

— Эти слова ты должна повторять три раза в день по семь раз.

Кристине пришлось взять листок.

— Здесь же не по-русски написано. Я не понимаю.

— Попробуй прочти.

Кристина начала читать, а потом убрала листок и по памяти повторяла написанное. Назира не подала вида удивлению. Она, конечно, верила своему видению, верила предсказанию бабушки Галии, верила своим духам, но до конца все же не была уверенна что это именно та девушка, которая должна унаследовать великий дар.

— Откуда я знаю это!? — еще больше запаниковав воскликнула Кристина. — Я слышала эти слова. Голоса шептали мне эти слова!

— Эти слова — защита твоего рода. Чтобы закрыть в тебе на время темную силу, ты должна будешь читать эти слова.

— Если эта легенда про меня, то о какой темной силе вы говорите? Вы запутываете меня еще больше. Да у меня сейчас голова взорвется.

— Человеку легко запутаться, достаточно раскрутить его с завязанными глазами вокруг своей оси.

— Ну и шутки у вас.

— Послушай девочка, я пока сама не верю в то, что именно тебе бабушка Галия завещала свой дар. Я тоже думала, что это всего лишь легенда. Но как она могла это предвидеть? Ведь прошло столько времени, — забеспокоилась Назира. — Вылечить я тебя не могу, потому что ты не больна.

— Выходит, я здорова? И голоса в моей голове, и странные видения, это нормально? Отец, да и те, кому я пыталась раскрыться посчитали меня умалишённой. Значит то, что я видела тогда, на заводе не глюк? Это правда было…

— Ты здорова и сильнее меня во много раз. Но духи говорят мне, что ты прямая наследница дара. Расскажи мне, кто твои родители?

— Мама была простая учительница музыки в школе, отец…, — Кристина помедлила с ответом. — Отец судья.

— А дальше?

— Что дальше? — смотря на Назиру переспросила Кристина.

— Бабушки, дедушки. Кто они?

— Я никогда не знала ни своих бабушек, ни своих дедушек, — сползая с кровати сказала Кристина.

— Завтра на учет тебя поставим в миграции, потом съездим в одно место если Асанали нас подвезет. В соседний кишлак. Там и убедимся, настоящая ли ты наследница или нет.

— Слушайте, если вы так сомневаетесь, то может не стоит это все делать, — скомкав листок сказала Кристина. — Не нужен мне никакой дар, оставьте его себе.

Назира вспыхнула, поменялась в лице. Ее и без того грубое лицо, сейчас было похоже на старую, страшную ведьму.

— Я больше сорока лет ношу в себе эту тайну. Можешь ты меня понять, что это такое? Сколько мне всего пришлось пережить? Сколько людей прошло перед моими глазами! Сколько пришлось потерять. Да я мечтаю от него избавиться. Столько бед из-за него. Хоть на старости лет поживу как нормальный человек.

Кристина молча слушала, играя желваками.

— И вы хотите освободить себя, чтобы мучалась я?

— Это твой путь. А теперь посмотри на свою жизнь. Я не знаю как ты жила, но ведь что-то необычное ты за собой замечала? Тебя заносило из стороны в сторону? Ты кидалась в крайности? А твои голоса. И в конце концов. Почему ты здесь? Что такого с тобой случилось, что тебе понадобилась моя помощь?

Кристина залилась слезами. Назира поспешила ее успокоить.

— Иди ко мне, жоним.

Кристина села рядом с Назирой, и та по-матерински обняла ее.

— Поплачь. Я вижу, что тебе пришлось пережить. Да чтоб их могила не приняла, тех кто такое с тобой сотворил!

Кристина рыдала еще сильнее, вспоминая время, проведенное в лесу.

— Ты не можешь найти место в этом мире, среди этих людей. Потому что там нет места для тебя. Твое место здесь. Ты особенная. Не такая как твои друзья, сверстники. Ты обладаешь сильнейшей энергетикой, такая энергия только у высших сил, поэтому люди не могут находится с тобой рядом. С такой энергией не имеют ни друзей, ни семьи, никого. Каждый должен встретить свою половинку, человек не может быть один, одиночество позволено только Богу. И не расстраивайся из-за этого. Знаешь же выражение «Белая ворона»? Ты рождена для большего. У каждого человека приходя в этот мир есть своя особая миссия. Все испытания, которые ты перенесла, это всего лишь борьба добра и зла в тебе. Твой дар, про который я тебе говорю, он уже есть в тебе, мне останется только открыть его. Но есть помеха. И эта помеха черный дар. Я не знаю откуда он у тебя, но в тебе идет борьба темных и белых сил. Одна пытается вытеснить другую. Если черным даром не пользоваться, то он убьет тебя. Но этого не может произойти, потому что у тебя великая белая сила. Тебе ни в коем случае нельзя пользоваться черным даром. Тебе нельзя злиться, нельзя ругаться, чтобы черная сила не взяла вверх над тобой. Так вот с помощью этих слов, — Назира забрала у нее из рук бумажку и распрямила ее, — с их помощью, ты на какое-то время подавишь темную силу в себе, и сможешь жить нормально, как обычный человек, пока мы не придумаем как окончательно ее в тебе убрать. Надеюсь, ты понимаешь меня.

— А зачем нужны все эти испытания? Для чего они даются человеку?

— Чтобы человек мучался, — гладя Кристину по волосам отвечала Назира.

— Почему нельзя просто быть счастливыми? Всем людям на земле быть счастливыми.

— Понимаешь, высшие силы не могут допустить, чтобы человек по земле безгрешным ходил. Быть безгрешным может только Всевышний, поэтому человеку посылаются искушения. Если человек силен и способен перед искусом устоять, ему сверху добавляют еще испытаний. Поэтому у Божьего человека жизнь тяжелая. А еще испытания посылаются в виде шанса, чтобы человек на этом свете одумался, не дотягивая свои грехи до Судного дня.

— Неужели настолько все серьезно? — хлюпая носом спросила она.

— Да. Люди — источники энергии для сил темных и светлых. Сейчас тобой питается темная сила, но ты можешь это остановить, прочитав слова. Отправляйся к себе. Завтра поедем, и ты сама все увидишь.

Кристина, вернувшись в свою комнату хоть и не до конца поверив в легенду рассказанную Назирой всё-таки перед сном прочитала молитву с листа. Плавно и мелодично повторяя каждое слово, она будто читала ее раньше, когда-то давно. Сон был короткий, Кристина проснулась еще до восхода солнца чувствуя себя бодрой и полной сил. Еще не успел рассвет выцветить небо, а хозяйка уже суетилась на кухне.

— Доброго утра, Назира! — воскликнула Кристина, проходя мимо кухни в баню.

Назира испугалась от неожиданности.

— Слава Аллаху! Ты помолилась! — обрадовавшись здоровому виду девушки сказала Назира. — Что снилось?

— Мама. Впервые за десять лет.

— Хороший знак. Ее что, нет среди живых?

— Скорее всего да.

— Отчего так неуверенно?

— Потому что я была уверена, что она бросила меня, точнее я думала она бросила отца и сбежала куда глаза глядят. Я не осуждала ее за это, честно сказать, была бы у меня такая возможность раньше, то я бы сделала то же самое. Как найти ее я не знала. Я просто верила в то, что отец запрещает ей приближаться ко мне. Вот и все. все что у меня от нее осталось так это ее инструмент, старенькое фортепиано. Жаль, что никак не забрать его сюда. Скажите, вы же можете посмотреть? Жива она, или давно уже нет? — спокойно говорила Кристина.

— Да, сегодня посмотрим.

— Знаете, о чем я думаю? Я думаю о том, что только лишь ради того, чтобы говорить с мамой и видеть ее, стоит научиться этому дару.

Назира улыбнулась.

— А чем это так вкусно пахнет?

— Беляши жарятся. Будем завтракать и пойдем с тобой в миграцию. Асанали не отвечает. Ты, кстати, водить умеешь?

— Да. Только прав у меня нет, и документов похоже тоже.

— Жоним, мне Николай оставил для тебя мешочек и номер друга Васи, — сказала Назира. — В столовой на шкафу лежит.

Кристина, оживившись побежала в столовую спотыкаясь о собственные ноги. Впотьмах нащупав вакуумный черный пакет, обтянутый эластичными резинками, она вышла во двор, на свет. Поверх свертка, резинкой был прикреплен номер телефона Яковлева. Кристина, не разворачивая пакет, пошла к Назире попросить у нее телефон.

— У вас же есть мобильный телефон? Я видела, как вы говорили по нему.

Назира полезла в карман халата и достала раскладную моторолу33.

— Звони.

Кристина набрала номер. Телефон абонента был выключен. Она набирала повторно. Назира стояла рядом и внимательно изучала лицо девушки.

— Выключен, — расстроившись заключила Кристина.

— Друг твой? Или? — не отводя от нее взгляд спросила Назира.

— Яковлев то? Друг. Он очень благороден и за все время нашего если можно так сказать общения не позволил себе даже малейшей вольности. У нас самая чистейшая дружба.

— Вот он. Стоит за тобой, — сказала Назира смотря на плечо Кристины.

Кристина резко обернулась.

— Где? В смысле?

— Вот, душа его. Стоит за тобой. Убиенный.

Назира словно смотрела сквозь девушку.

— А как? Он мертвый? Не понимаю.

— Чего ты не понимаешь? Мертвый он. Стоит за тобой.

Кристина скуксилась, но не позволила себе заплакать.

— А как я теперь буду? Как я уеду отсюда? Кто меня теперь заберет? Кто его убил? Когда? Это точно Яковлев?

— Тууф, сколько вопросов, — сказала Назира, отвернулась и продолжила готовить завтрак.

Кристина кинула телефон на стол и быстрыми движениями развернула пакет. В пакете был паспорт со вложенными в него стодолларовыми купюрами в количестве пятидесяти штук.

— Стоп. Почему у меня паспорт синий? Это чего такое еще? Гражданка Казахстана? Серьезно? — смеявшись говорила Кристина не обращая внимания на деньги. — Сюрприз за сюрпризом.

— Садись, поешь.

Пока Кристина приходила в себя от очередной порции новостей, Назира хватая горячие беляши и бросая их в чашку снова незаметно покинула девушку.

— А что, если Яковлева убил отец? — жуя беляш, вслух рассуждала Кристина. — Да не, не может быть.

Жаркое летнее солнце не спешило сдавать свои права. Кристина надела единственный черный спортивный костюм, черную футболку и завязала свои белокурые волосы в высокий хвост.

— Ты сжаришься в этом, — выйдя в легком халате сказала Назира закалывая шпилькой объемный пучок на голове, и увидев Кристину, ожидавшую хозяйку во дворе на топчане.

— У меня больше ничего нет. Все ваши халаты мне велики, — ответила она.

— Хоп. Сходим на базар и купим тебе одежду.

Кристина впервые вышла за ворота дома. Яркое солнце слепило ей глаза. Назира быстрым шагом завернула за угол соседнего дома. Кристина, удивленная быстрой ходьбой хозяйки, закрываясь ладонями от солнца догоняла ее.

— Асанали не отвечает.

— Слушайте, так может у вас телефон не фурычит? Я же тоже не смогла дозвониться.

— Фурычит все. Значит за рулем, некогда ему.

— Ого, — сказала Кристина, смотря на Нексию с которой Назира снимала тент.

— Это машина сына. У нас большинство машин на газу ездят, а эта на бензине. Бензин у нас не достать, но есть одно место…

Кристина обошла машину.

— Круто. Только прав у меня все равно нет.

— Будут тебе права, — уверенно сказала Назира.

Кристина, спрятав руки в карманы покачала головой в знак согласия.

— Давай, помоги накрыть обратно.

Идущие им на встречу жители кишлака радостно приветствуя Назиру, неприкрыто косились на белую девушку. Наконец они вышли с пыльной дороги на асфальт слившись с потоком женщин в пестрых одеяниях, идущих строем на уборку хлопчатника. Одинокое двухэтажное здание миграционной службы, соседствующее с пунктом милиции находилось около хлопкового поля, скрытого от людских глаз вереницей высоченных тополей. На поле вовсю шла работа. Женщины и девушки, мужчины и дети, все, кто подрядился на уборку, бережно, чтобы не пораниться собирали со стеблей волокна, выдергивая их из раскрывшихся коробочек и складывали в специальный фартук, наполняя его до краев белым воздушным облаком.

— Можно я подойду поближе? — спросила разрешение Кристина.

— Хочешь, чтобы работа встала? Многие русских никогда в глаза не видели, не пугай их.

— Ну ок.

Кристина шла и улыбалась работающим узбекам искренней и восторженной улыбкой.

— Ассалому алейкум, Назира хон! — воскликнул молодой офицер, стоявший на крыльце и завидев Назиру еще у поля.

— Воалейкум Ассалом, Рашид. Как мама? — подойдя к крыльцу спросила его Назира.

— Все хорошо. Назира хон, я женюсь через месяц, приглашаю вас на свадьбу.

— А невеста кто? Наша?

— Нет, ташкентская.

— Хоп. Только я приду не одна.

Офицер, приложа руку к сердцу сделал в ответ низкий поклон.

— Вы по какому вопросу? — спросил он Назиру.

— Моей гостье нужна регистрация.

— Сейчас все на уборке. Пойдемте со мной, я поставлю вам печать. Откуда девушка приехала? — спросил офицер войдя в здание.

— Из Рос, — начала Назира.

— Республика Казахстан, — перебила ее Кристина.

Назира посмотрела на девушку и Кристина помахала ей своим новым паспортом. Назира склонила голову и в недоумении вскинула левую бровь и уголок губ в насмешливой улыбке.

— Нам бы права еще сделать, — сказала Назира.

Офицер ничего не ответил.

— Надолго к нам? — офицер задал Кристине вопрос.

— Надолго, — подхватила Назира.

Офицер долго крутил паспорт в руках, смотря то на фото, то на саму девушку.

— Кристина Олеговна, ваша дата рождения? — спросил офицер.

Было видно, как Кристина занервничала от неожиданного вопроса.

— Эй, болам34, — вмешалась Назира, строго посмотрев на него.

Офицер сделал регистрацию, поставил в паспорте печать и с улыбкой протянул его девушке.

— Заходите на чай, девушка.

Назира забрала у нее паспорт, а Кристина молча вышла на улицу.

— Ты что убежала? — догнав Кристину спросила Назира.

— Да странный он какой-то тип.

— Почему?

— Не знаю. — занервничав сказала она. — Курить хочется сильно.

— Ээй, ты что. Курение грех.

— Всё, всё. Поняла, — подняв руки вверх, будто сдаваясь сказала Кристина.

— Он не странный, а гостеприимный. У нас так принято, понимаешь? Вот, держи, — дав Кристине пакет сказала Назира.

— Тяжелый, что там?

— Разменяли твои деньги.

— Так много? Сколько здесь со штуки то баксов?

Кристину шокировала услышанная цифра.

— Ну спасибо Яковлеву, обеспечил. Это надо куда-то теперь припрятать, не буду же я с такой суммой по городу разгуливать.

— Не волнуйся, жоним. Это небольшая сумма. Половину я отдала Рашиду, будет делать тебе узбекский паспорт.

— Обалдеть. Теперь куда?

— Надо бензин купить и поедем.

— Командуйте, — волочась за Назирой с пакетом набитым деньгами, сказала Кристина.

Жанна, измяв посадочный билет нервно поглядывала на электронное табло. По громкой связи давно объявили посадку на рейс Москва-Хабаровск. Она с надеждой вглядывалась в людей, поднимавшихся на эскалаторе на паспортный контроль, не переставая ждать Яковлева.

— Пассажиры Глебова Оксана, Глебов Максим, Глебов Артем, Маркова Жанна, — пройдите на посадку.

Мимо Жанны к воротам посадки бежали отстающие пассажиры, роняя свою ручную кладь, запинаясь об нее и обвиняя друг друга в опоздании.

— Другого такого шанса может не быть, — сказала Жанна самой себе и с опаской прошла на посадку.

Жанна неотрывно смотрела в окно иллюминатора, но ее грусть и тоска быстро улетучились стоило ее попутчику, молодому симпатичному мужчине, севшему рядом на соседнее сидение мило с ней заговорить.

— Даю сто один процент, что в прошлой жизни вы были поваром, — говорила Кристина, когда Назира звала ее к обеду. — Ваша дамлама47 произведение искусства. Я скоро так ни в один халат не влезу.

— Ешь ешь, ёкимли иштаха48, — любуясь аппетитом девушки говорила Назира.

— А вот если так посмотреть, можно узнать кем человек был в прошлой жизни? — мечтательно рассуждала Кристина.

— Как это? — сморщив лоб спросила Назира.

— Ну там, в прошлом своем воплощении кем я была. Вот вы были поваром, потому как ничего вкуснее я в жизни не едала. А кем была я можете посмотреть?

— Выдумщица какая ты. Так нельзя же, не бывает так, — с восточным акцентом говорила Назира. — Человек один раз рождается и один раз умирает.

— Вы что даже не слышали о переселении душ?

— Тууууф, не бывает такого, — настаивала Назира.

— А чем тогда объяснить похожесть многих людей? Вот, например в моем детстве коллеги моего отца, когда приходили к нам в дом всегда делали акцент на мою схожесть с дедом по отцовской линии. И еще пророчили мне карьеру ментовскую, — Кристина засмеялась. — А фанаты моего деда, — Кристина сделала жест воздушных кавычек, выделив ими слово фанаты, — утверждали, что мой дед это и есть я. Типа его душа вселилась в меня. Он умер до моего рождения. Бред же собачий. Вот как это объяснить?

— Конечно бред. У тебя своя душа. А на кого тебе еще быть похожей если не на родного деда? Чьи гены у тебя? Его. По генам может передаться внешность, характер и даже вкус. Вот и вся загадка. А если как ты говоришь души после смерти возвращаются обратно на землю, то наверху бы не было никого. И еще, у вас у русских принято ставить свечи за упокой души, так?

— Ну.

— Ты считаешь, что в тебе живет душа твоего деда, так?

— Ну.

— Вот ты идешь в церковь и молишься об упокоении его души, но души твоего деда там, наверху, нет. Получается ты молишься за упокой своей души. Понимаешь?

— Кажется да. Но я в церковь не хожу.

— Это не важно. Ходят другие кто точно также верит в эту ерунду. Все бы вымерли от таких молитв, если бы так было на самом деле.

Кристина задумалась.

За прошедший месяц они успели ближе узнать друг друга. Настало время, когда не словами, а глазами друг другу можно многое объяснить, если не все. Она набиралась сил с каждым новым днем все больше и больше разбираясь в своей природе. О чем она думала, вечерами сидя на едине с собой во дворе дома никому не узнать.

— Оставайся жить со мной, — говорила Назира, как только Кристина заговаривала о России. — Хоть ты и многому уже научилась, все же я в ответе за твою кровь.

— Благодарю, но дома меня ждут нерешенные вопросы.

— Ты знаешь, как можно решить любой вопрос.

— Молитвой? — усмехнулась она. — Такие вопросы молитвами не решить. Ах, если бы…

Назира закатила глаза шевеля приоткрытыми губами, а через мгновение сказала:

— Научилась закрываться? Молодец. Но я все равно знаю о чем ты думаешь. Оставь своего отца в покое. Все что ты должна делать, так это молиться за него.

— Оставим этот разговор, — ответила Кристина.

В ворота кто-то несмело скребся.

— Я посмотрю, — живо подскочив сказала Кристина.

— Сиди, жоним, я сама посмотрю, — перебила ее Назира заинтересованно подойдя к воротам.

— Рашид, болам, с мамой что? — впустив гостя во двор спросила Назира.

— Ассалому алейкум Назира хон, — держа в руках пачку бумаг сказал гость. — С мамой все хорошо.

Кристина вышла к воротам посмотреть кто к ним пришел. Рашид, увидев русскую девушку насторожился и нахмурился.

— Мени сизга жиддий гапим49, — сказал он, перейдя на узбекский.

— Э, Рашид, русча гапир50 да, — возмутилась Назира.

Узкое, обтянутое темной кожей лицо Рашида налилось румянцем. Кристина, расставив локти подперла руками бока.

— Паспорт я вам сделал. Права тоже сделал, машину переоформил, — протянув Назире документы на имя Марковой Кристины Олеговны сказал он.

— О, молодец болам. Жоним, говори спасибо Рашиду.

— Большой рахмат, — приложив руку к груди и шутливо склонив голову кривлялась она.

— Еще…

— Ну?

Рашид мялся.

— Я ездил в Москву на неделе, у невесты моей братишка пропал. Когда я в полиции там был, увидел, — протягивая Назире белый лист с черно-белой фотографией сказал Рашид.

Кристина выхватила у Назиры из рук листок.

— Разыскивается… Ёклмн, это ж я. Что вы там говорили? Молиться я должна за него?

— Жоним, я понимаю твои чувства.

— Не понимаете. Что должна чувствовать дочь, когда родной отец сдает ее в логово маньяков и насильников? Вы еще не поняли? Это страшный человек. Зачем он меня ищет? А я вам скажу — чтобы убить, потому как я очень много знаю. Так-то.

— Видит Аллах, Рашид. Эта девушка ни в чем не виновата. Спрячь это и никому не показывай.

Рашид поморщился. Не этих слов он ожидал услышать в ответ. Кристина смяла бумагу в комок. Назира чтобы скрасить неловкости, возникшие между ним и Кристиной пригласила его на обед, но он вежливо отказался, сославшись на подготовку к свадьбе. Потом Назира еще долго о чем-то беседовала с Рашидом наедине.

В жаркий субботний день в единственный банкетный зал города Акташ стекался народ. С утра до вечера на свадебное гулянье шли нарядные девушки — одна краше другой, старики в двухэтажных тюбетейках и преимущественно серых костюмах с пожилыми узбечками в национальных одеяниях веселясь и пританцовывая выписывли руками в воздухе элементы восточного орнамента под завораживающие и мелодичные звуки барабанов и карная. Гости располагались в крытых обширных беседках у фонтана на территории банкетного зала «Даврнур». «Даврнур» в переводе с узбекского звучит как «Время света». Длинные и широкие клумбы с красными высокими индийскими каннами сверкали каплями воды от недавно сбитой с них пыли. У самого входа в зал пять музыкнатов зазывая играли народные свадебные мотивы.

Назира не могла не замечать как с появлением в городе русской девушки переменились настроения некоторых жителей, прежде бывавших зваными гостями в ее доме. В этот день Назира решила не следовать традициям и вместо национального халата надела на свадьбу строгий брючный костюм: черные брюки дудочки и пиджак пыльно-розового цвета расшитый блестящими бусинами. Массивную шею Назиры украшала золотая подвеска. По костюму было видно, что он далеко не из дешевых. Вместо платка, она завязав волосы в пучок заколола их заколкой крабом, оставив небольшой пышный хвостик. Кристина увидев преображение Назиры из обычной узбекской женщины в элегантную светскую даму соорудила на своей голове такую же прическу поддержав таким образом смелый поступок Назиры. Но Назире это не понравилось. Она строго смотрела на девушку и тут же достав из комода самый красивый розовый шелковый платок повязала ей на голову.

— Тебе теперь нельзя появляться с непокрытой головой на людях.

— Эй, ну я же не приняла ислам, зачем эта атрибутика? — сорвав с головы платок возразила девушка.

— Повяжи обратно! На свадьбе будет много народа, это защитит тебя и твои мысли.

Как только Назира со своей гостьей показались в решетчатых воротах банкетного зала, веселье смолкло. Они не торопясь, прогулочным шагом шли под ручку мимо беседок, фонтана, вдоль красных, словно кровь пылающих цветов. Молодые готовились подьехать с минуты на минуту. Ведущий свадьбы потихоньку приглашал гостей проходить во внутрь зала. Гости с мрачными, недовольными, осуждающими лицами заходили в зал. У узбеков не принято мужчинам и женщинам сидеть за одним столом. И поэтому зал был разделен на женскую и мужчкую половину. В одном крыле банкетного зала усаживались за круглые, не особо богато накрытые столы женщины, а в другом крыле за такие же столы усаживались мужчины. Разделяла их красная ковровая дорожка, ведущая к столу молодоженов. Как только Назира с Кристиной зашли на женскую половину, женщины с покрытыми головами, сговорившись, зло и грубо указали им на место в мужской половине зала из-за их внешнего, неподобающего вида.

— Ким сизга шим кийишга рухсат берди63, — возмущались женщине обращаясь к Назире. — Сизни жойингиз эркаклар яримида!64

Назира не желая скандалить, не объяснила девушке в чем дело, а спокойно, без возмущения прошла за стол в мужскую половину зала.

— Это из-за меня? — наклонившись к уху Назиры спросила Кристина.

— Не из-за тебя. Из-за невежества их. Знай жоним, никогда не встречай человека по одежде! Если увидишь женщину, завернувшуюся в паранджу, не думай, что она святая. И также если встретишь женщину в короткой юбке не думай, что она развратна… — сквозь громкую музыку кричала в ухо девушке Назира.

Увидев Назиру среди гостей, многие желали сесть с ней рядом за один стол, но посчастливилось лишь немногим. Первым, кто увидел Назиру за столом в мужской половине был бывший хоким65 города давно проявляющий большую симпатию к ней. Позже к ним присоединились еще четверо мужчин из числа знатных и почетных людей города Акташ.

В зал с колличеством гостей в восемьсот с лишем человек под живое музыкальное сопровождение певца вошли жених с невестой. Они плавно передвигались к своему столу по красной дорожке. Впереди них бежал парнишка с дым-машиной в руках рассеивая перед их ногами дым. Невеста соблюдая традицию скромно закрывала свое лицо фатой, считая что это убережет ее от дурного глаза. Весь зал дружно встал приветствуя молодоженов. За молодыми шли девушки-подружки невесты, хлопая в такт музыке. Все заволокло дымом и не видно было как молодые дошли до своего стола. Когда дым рассеялся невеста сидела на своем троне за столом уже без фаты. Гости начали усаживаться на свои места. Издалека нельзя было разглядеть лица невесты, поэтому гости поочередно подходили лично поздравить молодых и полюбоваться на красавицу невесту, которая смущенно прятала свой взгляд. Рашид был как всегда насторожен. Даже в такой праздничный для него день, он был серьезен. Сидевшие за столом мужчины были очень обходительны с Назирой и ее гостьей, искренне интересовавшись кто она и откуда. Те кто лечился или гостил у Назиры в разные годы — никогда прежде не подвергался такой огласке. Что это за особенная гостья такая втайне интересовался каждый.

Бывший хоким сидевший с ними за одним столом боялся поднять голову и посмотреть на Назиру. Он слишком смущался и в то же время наслаждался моментом что может вот так просто оказаться рядом с давно нравившейся ему женщиной. Кристина заметила это. Гости шли и шли с подарками и поклонами к молодым. В самый разгар свадьбы, когда веселье было на пределе Назира, встала из-за стола и направилась к молодым. Кристина подхватив коробку с чайным сервизом встала следом за ней. Кристина догоняла Назиру по длинной ковровой дорожке, как вдруг преградив им дорогу из женской половины зала выскочили три женщины: две молодые абсолютно крупные и бесформенные девушки в хиджабах66 ментолового цвета и их такая же бесформенная в красном хиджабе мать. Они демонстративно посмотрели на Назиру и русскую девушку, и так же демонстративно пошли вперед Назиры поздравить молодых. Музыка гремела на весь зал. Кристина разведя руки жестом спросила Назиру:

— Что это было?

— Это дочери хокима, который сидит с нами за столом и его бывшая жена. Они в разводе давно, я лечила его от порчи. Она его все привораживала без конца, — наклонившись к Кристине говорила Назира пытаясь перебить громкую музыку.

Пока Назира отвлеклась на объяснения, перед ними уже выстроилась очередь из поздравляющих. Назира что-то совсем загрустила и вернулась за стол. Кристине прежде не доводилось видеть ее в таком состоянии. Подождав пока Назира сядет на место, Кристина сообразив на ходу уверенно направилась к сцене с подарком в руках. Попросив диджея выключить музыку, она взяла в руки микрофон и только хотела ступить на невысокую прямоугольную сцену как коллеги Рашида, маскирующиеся под видом гостей, остановили ее и повели к выходу из зала под дружный ропот женщин. Мужчины переглядывались между собой и не понимали отчего так беснуются женщины.

— Тухтанглар! Куйиб юборинг уни! У сизларга хеч кандай ёмонлик килшани юк. Ехтимол, у сизни табриклашни ва совга беришни хохлаган, — изо всех сил кричала Назира67.

— Сен биласанку купларимиз угилларидан айримлар эса эрларидан айрилган хаммаси русларнидеб68, — кричали в ответ разьяренные женщины.

— Аммо бу кизни айби нимада?69 — настаивала Назира.

— Уйга кайтган эрларимиз, угилларимиз уларни кандай килиб кутиб олишганини айтишади70, — зло кричали они. — И пусть она снимет платок, она не мусульманка! — выкрукнула одна из дочерей бывшего хокима.

— Вы что с ума посходили все? Русских никогда не видели чтоли? У нас в городе сколько русских семей живет! — спокойно, перейдя на русский говорила Назира, и казалось все гости, весь зал был сосредоточен только на ее голосе.

— Это другое Назира. Они наши, местные. И живут по нашим законам.

— Что с вами стало? Забыли о традициях? Где это видано, чтобы женщины вели себя так в присутствии мужчин?

Женщины стыдясь подутихли. Асанали подбежал к офицерам что держали Кристину за руки и отбил ее у них.

— Да, она не мусульманка, но это не дает вам никакого права так с ней говорить! Если бы вы знали кто она, вы бы упали на колени перед ней и просили о прощении, — невыдержала Назира.

По залу прошелся гул. Гости непонимающе смотрели на Назиру будто она бредит.

— Многие из вас, старшее поколение особенно должны помнить легенду связанную с Галией из Чимгана. Много целителей у нас есть, каждый так и наровит себя назвать им. Но с ее силой никому не сравниться. Так вот эта девушка — ее наследница, — бросив руку в сторону Кристины говорила Назира.

Зал смолк. Кристина не понимала, нужно ли ей что-то еще добавить. Заступническая речь Назиры дала ей понять, что она хотя бы одному человеку в этом мире не безразлична. Веселый свадебный ведущий перехватил слово и веселье продолжилось. Назира и ее гостья покинули свадьбу. Асанали и бывший хоким, которого к слову сказать звали Нормамат ака вышли проводить их на улицу. Кристина была без авто, поэтому Асанали предложил довезти их дома. Как только она вышла из зала, то сразу же сорвала с себя платок. На улице совсем стемнело. Редкие фонари освещали тротуатр на территории ресторана, а за воротами была непроглядная темнота. Во след за спускающейся по ступенькам русской гостьей наблюдала пожилая низенькая узбечка, наполовину показавшись из-за дверей парадного входа. Кристина обернулась, будто почувтствовав что ее кто-то позвал.

— Она, мен Назира хонни олиб бориб ва сиз учун кайтиб келаман71, — крикнул Асанали той пожилой узбечке, которая была его матерью Мунирой.

Так Кристина прожила в узбекском кишлаке полтора года и сильно повзрослела за это время. Слух о русской целительнице прошелся по всем городам Узбекистана. Взрослые мужчины и женщины, называющие себя колдунами и экстрасенсами, ехали в Акташ со всей страны; кто-то просто посмотреть и проверить ее способности, кто-то попытаться закрыть ее дар, устранив в ее лице конкурента, а кто-то с предложениями о сотрудничестве. Как только они оказывались на пороге ее дома, тут же были отправлены обратно, на все четыре стороны. Кристина на раз-два раскусывала любую фальшь.

Назира давно мечтавшая об отдыхе, о нормальном, человеческом образе жизни быстро перестроилась, полностью оставив на Кристину дом и переехала к Нормамату ака. Он пользуясь старыми связями помог устроиться ей в городской дом культуры, заодно устроив Кристину учителем в музыкульную школу.

Соседи привыкли к девушке, некоторые даже подружились с ней. Привыкли к ее выбивающемуся из окружения обычных людей стилю, ведь носить традиционные наряды она категорически отказывалась. Она перестала быть для них диковинкой. Изначально правильно поставив себя, она заслужила авторитет у местных врачей, которые нередко обращались к ней за помощью. Там, где она могла помочь — помогала; там, где помочь не могла — говорила прямо. С открытием и постепенным развитием в себе экстрасенсорных способностей, она смогла полностью увидеть все свое прошлое, которое не давало ей покоя. Она видела страшные картины, не зная, как рассказать об этом Назире. Кристина оставила затею о мести отцу и о возвращении домой, замкнувшись в себе. Казалось, она окончательно привыкла к одиночеству, не испытывая от этого дискомфорт, принимая у себя людей только с серьёзными, реальными проблемами, которых было не так уж и много. Назира со своим новым мужем часто навещали ее. Также в гости заглядывал и Асанали с сыновьями, признавая в русской девушке свою родственницу. Но никто из них не мог и представить себе какая внутренняя борьба происходит в ее душе. Ежедневно, ежечасно, ежеминутно мирить в себе добро и зло, ловко балансируя на тонком тросе, именуемом жизнью, подобно канатоходцу. Она больше не делилась с Назирой своими переживаниями, своими мыслями, хороня все в себе.

Первые весенние прохладные лучи солнца медленно разливались по земле. Город готовился встречать Навруз. Назира с мужем и все остальные горожане увлеченно занимались подготовкой к празднику весны, до которого оставалась неделя. Кристина возвращалась из магазина домой с полными сумками, когда ее обогнала машина Асанали.

— Сестрица! Садитесь, подвезу вас до дома, — выскочив из машины и отбирая у девушки сумки звал Асанали.

— Напылил-то! — ворчала Кристина садясь в машину.

— Здравствуйте Кристина, — сказал мужчина, сидевший на переднем сидении.

— Здравствуйте, — вяло поздоровалась она в ответ.

— Не помните меня?

— Не очень.

— Сестрица, везу к вам гостя! — сев в машину, сказал Асанали.

Кристина никак не отреагировала на это его заявление, и всю дорогу до дома они ехали в абсолютной тишине. Гость с нескрываемым интересом наблюдал за девушкой: как она гордо неся свои сумки подошла к воротам.

— Чего седите? Идемте в дом! — крикнула она гостю, продолжавшему сидеть на месте залюбовавшись ею.

Асанали выгрузил из багажника большой серый чемодан гостя и поехал дальше.

— Назира сейчас живет в другом месте и больше не принимает людей, — сказала Кристина, увидев чемодан.

— Я приехал к вам, — смущенно улыбнувшись, сообщил он.

Кристина зашла во двор, оставив за собой открытыми ворота.

— Здесь не курят, — сказала она, почуяв запретный пленительный запах.

Гость затушив сигарету, вошел во двор и закрыл за собой ворота.

— Вы папа Настеньки. Что с ней? — спросила Кристина, узнав в госте отца девочки, лицо которой она лечила год назад.

— Да. С ней все хорошо.

Кристина молча продолжала неотрывно смотреть прямо в глаза гостю, отчего тот, занервничав от смущения, стал ходить по двору не зная куда приткнуться.

— Я вас слушаю, — холодно, не ласково сказала она.

— Я видел вас всего раз в своей жизни, но весь прошедший год не было ни дня, чтобы я не думал о вас. Не сочтите меня за сумасшедшего, но я, кажется, вас люблю, — сказал мужчина, после своих слов плюхнувшись на топчан.

Глаза ее заблестели, нежно-округлые щеки вмиг порозовели и рот застыл в неприметной улыбке. Никогда она еще не получала подобных признаний в свой адрес.

— Безусловно, что-то нарушилось во мне с нашей первой и единственной встречи и я вдруг понял, что уже не буду прежним. Меня тянет к вам.

Из-за биения своего сердца она никак не могла проверить правдивость его слов. Это было удивительное и одновременно непонятное ощущение прежде не свойственное ей.

— Вы, вероятно, испытываете благодарность за спасение вашей дочери. Мы такое уже проходили. Я не верю в любовь, — ответила ему Кристина и глаза ее погрустнели.

— А я верю в свою интуицию, которая сама мне подсказывает, что я встретил ту единственную, — набираясь смелости, говорил гость.

— Я забыла, как вас зовут?

— Дмитрий.

— Да, точно, Дмитрий. Как ваша дочь? Лицо не восполяется больше? — перевела тему Кристина.

— У моей дочери теперь новый папа. Мы почти сразу разошлись с ее матерью, как только вернулись домой. Жена мне изменяла и я по сути оставался в семье только из-за Насти.

— Сочувтсвую вам. Главное, что ей лучше.

Между ними возникла продолжительная пауза.

— Я могу остаться? — переведя внимание девушки на свой чемодан, спросил гость.

— Оставайтесь. Чего-чего, а постели у узбеков всегда навалом, — ответила Кристина и пригласила гостя на кухню.

— А вы, Кристина, изменились, — сказал гость, когда Кристина поставила перед ним столовые приборы.

— Всё, прошла влюбленность?

Он смотрел на нее и не мог сдержать улыбку.

— Маленькие привязанности они как тонкая паутина легко рвутся. И не происходит никаких бурных сцен, объяснений, остаются лишь сожаление и грусть. Скажите Дмитрий, оно вам надо?

— Я хороший, правда.

— Положительные герои из сентиментальных романов мне никогда не нравились, — резко ответила она.

— Меньше всего я хотел бы, чтобы наш разговор оборачивался таким образом.

— А на что вы надеялись когда ехали сюда?

— Даже в самом безысходном положении человек на что-то надеется, — отвечал он.

— А вы в таком положении?

— Это вы должны мне ответить. Ну-ну, интересно, что вы там видите? Что меня ждет? — провоцируя девушку на откровения, говорил он.

— Каждый хотел бы наперед узнать свою судьбу, а вот начинаешь подводить человека к порогу, за которым предстанет перед ним судьба, так он пугается, страшно ему. А врать я не люблю, да и не умею. Знаете Дмитрий, у меня принцип — я не смотрю будущее ни при каких обстоятельствах, кто бы меня об этом не попросил. За прошлым бы ошибки исправить, куда там до будущего… Давайте по делу, зачем вы приехали?

— Кажется я вам уже дал понять, — сказал он, принимая из рук хозяйки пиалу с чаем.

На губах девушки блуждала рассеянная улыбка. Теперь уже она стеснялась его взгляда. Перед ней сидел взрослый русоволосый, голубоглазый мужчина, выше среднего роста, со спортивной фигурой. Лицо у него действительно симпатичное: правильные черты, крупный прямой нос, красиво очерченные губы, чуть выпуклые скулы и милая ямочка на подбородке, что придавало его лицу добродушный вид.

— У меня сейчас занятия в классе. Вернусь к вечеру, потом продолжим разговаривать. А пока можете расположиться в мужской половине. Удобства вы помните где.

— Что преподаете?

— Нотную грамоту. Класс фортепиано. Учеников у меня не много, но все старательные. Представляете, до меня здесь музыку преподавали еще до развала союза.

Кристина оставив гостя одного, схватила папку с нотами и в приподнятом настроении помчалась на урок. Нет на свете несчастнее человека, который не испытывал настоящей любви. Только-только начинаешь ощущать что жизнь идет ровно, все в ней начинает налаживаться как вдруг залетевший в город весенний ветер обдает тебя запахом талого снега, горечью набухших почек, свежестью обнажившейся земли и еще до селе чем-то незнакомым и волнующим. На каждого весна действует по-своему… Весь день она провела в думах о свалившемся с неба госте, отпустив пораньше с последнего урока ученика, чтобы пораньше вернуться домой. Но радость и печаль всегда ходят рядом. Стоило Кристине вспомнить о своем необычном предназначении как настроение ее стало хуже некуда.

— Вы довольно быстро вернулись, — сказал Дмитрий. — Я вас ждал.

— Чайник поставлю, — не подобрав других слов, почуяв что во дворе накурено, сказала Кристина.

— Опять чай? — подковырнул гость.

— Друг мой, мы на Востоке. И чай неотъемлемая его состовляющая, — наморщив свой белый лоб отвечала она.

Они пили чай с печеньем и рахат-лукумом из лепестков роз.

— С завтрашнего дня в городе начинаются праздничные гуляния. Наша маххаля уже давно готовится к встрече весны. Советую сходить, — говорила Кристина.

— Наурыз?

— Наурыз у казахов, у нас Навруз.

— Да-да, помню. Теща делала баурсаки, — поморщившись, сказал Дмитрий. — На праздник не пойду, спасибо за приглашение. Помнится, когда был молодым, охотно бегал на подобные празднества, а теперь давно отпало желание. Незнакомые люди, разговоры ни о чем… обязательно заметят новичка и привяжутся с разговорами. Шумные кампании не по мне, — немного поколебавшись с обезоруживающей улыбкой, говорил он.

— Ясно.

Кристина была возбуждена. В ее глазах мелькало что-то неуловимое, очень волнующее. Она хотела продолжить их утренний разговор, но не знала, как заговорить об этом. Ее мысли путались, соглашательская мысль уже стучалась в ее голову, как вдруг мысль сознательная резко вытеснила ее. Задурить голову девчонке, чтобы учинить ей неприятность? Что ж, пусть прыгает от радости, он своего добился!

— Послушайте, Дмитрий, — начала она. — У нас с вами ничего не получится.

— Не получится что?

— То, о чем вы говорили утром. Помните? — робея говорила Кристина.

— Почему не получится? — посерьезнев, громко спросил он.

— Все дело во мне.

— А я уж грешил на свой возраст, — доверительно сказал Дмитрий.

— Я не могу иметь любовные отношения и не могу построить нормальную семью. Даже если мне и очень бы хотелось, сделать этого мне нельзя. В противном случае расплатой за счастье может выступить все что угодно. И эта неизвестность самое страшное, — сокрушаясь, говорила она. Я ношу в себе не только белое, но и черное, а этого делать нельзя.

— А ты крепкий орешек, Кристина Олеговна.

От его слов у нее внутри словно обрушилось сорокаэтажное здание, оставив после себя руины.

— Ты мне действительно очень нравишься, но я здесь не только за этим.

Кристина не проронила больше ни слова. Она смотрела на этого человека, которому смогла почти довериться, с укоризной, не моргая. Слезы удушливо подступали, подергивая ее остренький подбородок.

— Не знаю почему, но иногда мы совершаем необъяснимые поступки. Месяца два назад мне предложили перевод с повышением в Москву. Там место освободилось одно. Я все дочери и ее матери оставил, сам квартиру снимал. А там предложили место с жильем. Когда дела принимал, перебирал бумаги за прошлым начальником и увидел ориентировку на вас, Кристина.

— Ты мент что-ли? — вспылила девушка.

Так они незаметно для самих себя перешли на «ты».

— Не совсем.

Кристина как ошпаренная подпрыгнула с дивана и нервно заходила по кухне почувствовав беззащитность.

— Отец прислал?

— Не совсем.

— Что заладил-то как попугай “не совсем, не совсем”…

— Я слов своих вышесказанных не отменяю. Ты мне действительно нравишься, повторюсь еще раз. И не приехал бы я сюда точно, не увидев твой фоторобот. Любил бы дальше себе и любил. Пропала девушка… Как ты думаешь, Кристина, почему твой отец, имея такие возможности, до сих пор не нашел тебя? Ведь это он тебя ищет?

— Больше некому, — успокоившись и сев за стол, с грустью в голосе сказала она.

— И ты скрываешься от него здесь?

— Да не скрываюсь я особо, но и возвращаться нет желания.

— Действительно, сложно найти иголку в стоге сена. Но как можно в стоге иголок не найти соломинку? А ведь твой отец тебя как будто не может найти специально. Эти, кстати заметить, немногочисленные листовки всего лишь показуха для определенных лиц.

— Что это значит?

— Ему еще два года назад дали задание убить тебя.

Кристина попросила сигарету. Она закурила, прокашлялась и молча слушала гостя дальше, с долгожданным наслаждением выпуская дымное облако.

— Такая милая и куришь? А мне так запретила.

— Назира отучила. Грехом запугала. Согласна с ней, курение-вред, но иногда просто необходимо.

Дмитрий, не курив около пару часов, с удовольствием закурил.

— Ко мне летом девочку-студентку привозили с заклиненной спиной. С виду здоровый ребенок, семья полноценная, родители приятные. Неврологи бьются в истерике, ни уколы, ни массажи девчонке не помогают. Травм никаких. Беседуем с ней, а мать ее так и лезет, все ей знать надо. Девчонка такая вся — ну чисто ангел, правильная, но вбила себе в голову, что за мат ее Бог накажет. Друзья, одногруппники матерятся, а она не может и держит это в себе. Так у нее в теле накопилась нерастраченная темная энергия, которая ее в прямом смысле с ног валит. Тут не надо даже колдуном быть, типичная психология. Закрылись мы с ней в самой дальней комнате, я ей говорю: «Матерись со всей силы, от души матерись». Так она по началу зажималась, не знала с чего начать, не получалось у нее. А потом с нее как полилось… и сразу спину отпустило, запрыгала и забегала. Конечно, говорю ей, материться плохо, но ограничения тебя не спасут. Даже если проронила слово, Бог тебя за это точно не накажет.

— Значит, не такой уж и грех курение, — с наслаждением выдыхая дым заключил Дмитрий.

— Как по мне страшнее греха, чем смирение, нет, — подставив гостю блюдце вместо пепельницы сказала она.

— Интере-е-есно, — протянул он, стряхнув пепел.

— Не вижу смысла ни в одной религии. Они бесполезны. Бог один и всех нас ненавидит одинаково.

Дмитрий хихикнул.

— Да, Боженька тот еще приколист. Сказано: «Будь смирен», но на самом деле ему нравится когда против шерсти, понимаешь? Когда не согласны, когда сопротивляются, когда борются с ним. Быть смиренным, значит плыть по течению не имея ответственности за свою жизнь.

— А как же «Не убий»? Разве не это самый страшный грех?

— Нет.

— Всмысле? А как же..?

— Бог прощает убийц. Говорю же, приколист. Сказано: «Не убий». Человек совершивший много убийств умышленных или не умышленных помолившись ему один раз и попросив прощения — будет прощен. Тот же смиренный, который лоб себе разбил уже от молитв, но ничего не совершил запретного, будет наказан.

— Если он молится Богу и плохого не делает, зачем его наказывать?

— По приколу.

— Ох, — вздохнул гость.

— Поэтому я ничего и никого не боюсь. Тем более отца.

— Однако закурила, значит нервничаешь.

— Выкладывай, что там у тебя.

— Всего рассказывать я тебе, разумеется, не стану. Если совсем коротко, то «повышение» отца твоего в одном секретном обществе зависит от этого задания. Он максимально оттягивает все это действо. Узнал я об этом у своего старого товарища из правительства. Он состоит в группе, которая курирует эту организацию. Давно не виделись с ним, я как в Москву перебрался, с ним с первым увиделся, в бильярд поиграли. Интересно мне стало, что за отец такой у тебя. Может тесть будущий, — улыбнулся он.

Но Кристине было не до улыбок.

— Хоть икону пиши с него. Справедливый донельзя. Капнул глубже, оказывается еще в девяностые он с неким Градимиром — в миру Борисом Лаптевым начинали свою деятельность по «чистке Родины». Как они нашли друг друга, об этом история умалчивает, но оба идейные были. Градимир таким идейным и остался, а на отца твоего вышли серьезные люди, сделав заманчивое предложение и в их тандеме произошел раскол. Градимиру тому не нравилось, что отец твой идею предал и продался. А отец твой начал выполнять госзаказы, не спрашивай какие, там вобщем…, — сказал он, схватившись за голову от ужаса информации которой владел. — Я мельком пробежался по делам осужденных твоим отцом и скажу тебе, что несмотря на всю его темную сторону, приговоры он выносил заслуженно.

— Я знаю об этом и не осуждаю его. Да, мы с ним не лучшие друзья и то, что он позволил сделать со мной… с мамой… с моим другом… Но я понимаю, что он просто одержим. Он больной человек.

— А кто из них не больной? — засмеялся Дмитрий и, увидев что Кристина совсем серьезная стала, замолчал.

— Ты не понимаешь. Он не по своей воле такой. И принудительное лечение тут не поможет. Да, он опасен для общества, но как бы смешно и нелепо это не звучало — он больше жертва, чем преступник. Мне остается только молиться за него, — докурив и запив чаем, сказала она.

— Думаешь, его простят там?

— У него прослеживаются практики шаманизма, я это вижу. Защит себе наставил неумело… Белому человеку нельзя заниматься такими вещами, он сразу продал свою душу, но если правильно молиться за него, то все получится. Стоит попробовать.

— Восхищаюсь твоим спокойствием, Кристина. Ты готова умереть от рук своего отца? Ты же большая девочка, должна понимать, что такие игры не просто игры. Это игры не на жизнь, а на смерть. И рано или поздно задание должно быть выполнено. Они сами тебя найдут, раз уж он, якобы, не может. Понимаешь о чем я говорю?

— Да, — спокойно ответила она. — Можешь не отвечать, но я спрошу. Скажи, вот не на ровном же месте человек сам себе подумал «пойду убивать не русских» и пошел убивать. Как-то же он к этому пришел. Кто-то же его до этого довел, подсказал, внушил?

Дмитрий молча кивнул головой.

— Оттуда?

Он кивнул еще раз.

— Это секта. И как любая секта, основана она не без интереса вышестоящих лиц.

— То есть вот так вот просто, да? Пропадают люди, их ищут родные, пишут заявления в милицию, а милиция прикрывает их лавочку?

— Во-первых не милиция, а полиция. Милиции давно уже нет. А во-вторых, да. А теперь я хочу понять, что ты такого особенного знаешь, что тебя убивать надо? — спросил он.

— Все то же, что и ты. На моих глазах едва не сожгли человека. Я видела там своего отца. Потом меня похитили. Удерживали в странном доме с заколоченными окнами, в которые едва попадал свет. В этом доме меня изнасиловали один раз, после чего ко мне вобще никто не приходил. Потом в меня кололи неизвестные вещества. Даже боюсь предположить что это было, скорее всего снотворное, потому что я постоянно спала. Поначалу, когда я еще была способна думать, то думала, что меня реально похитили, но уже сейчас, когда я могу владеть абсолютно любой информацией благодаря своему дару, я вижу что мое похищение это дело рук отца, — невозмутимо говорила она. — Я смогла все забыть, зачем-то всех простить и начать жить новой жизнью. Возможно он меня пытался спрятать таким образом. Хер знает. А сейчас ко мне заявляется непонятный мужик и пудрит мозги. Спасать меня приехал? — отвернув от него свое красивое опечаленное лицо, говорила она.

— Надо что-то предпринять, — обезоруженный речью девушки, сказал он. — Впрочем, у нас на твоего отца столько всего есть, его в любой момент закрыть можно.

На улице стемнело и в кухне погас ранее включенный свет. Кристина отлучилась, чтобы запустить генератор.

— Не надо ничего предпринимать. Спасти я могу себя сама. Если потребуется — сотру ему память, и он вобще забудет, что искал меня, — говорила она.

Дмитрий порядком напрягся от ее слов.

— Все обсудили? Мне надо отдыхать. Завтра люди придут на лечение. Вы вобще надолго сюда?

— Отпуск две недели. Сегодня пятый день.

— Ясно.

— А скажи, если бы не твои вот эти принципы, у меня был бы шанс? — спросил он.

Слабенький огонек надежды зажегся в ее душе. Как молодой привлекательной девушке ей было не безразлично внимание мужчины, но как человеку, взвалившему на себя обязанности за свой дар она гасила в себе этот слабый, не успевший даже разгореться намек на огонек.

— На чистоту? Я каждую минуту испытываю сомнения в нужности своего существования. Зачем я есть? Дар, призвание, целительство… звучит громко. А кто приходит-то ко мне? Люди, которым жить скучно. Люди, которые сами создают себе проблемы, а потом ищут кто бы им проблемы эти за них решил. Люди, которые готовы отдать мне все свои деньги, лишь бы я сказала им, что в будущем их ждет счастье, — ударив себя кулаком в грудь говорила Кристина. — Так смотришь, многие ведь даже способностей особых не имея, зарабатывают на таких вот людях. Обвешаются побрякушками, амулетами бесполезными и стригут бабки… Многие попадают в зависимость от таких лекарей, ясновидящих, ничего без их ведома не могут начать делать. Они наобещают им с три короба, а счастья все нет… А счастье им вынь да положь. Сейчас, сию же секунду. Ты же колдунья, наколдуй. И бегают потом эти несчастные от гадалки к гадалке ища нужных предсказаний и сиюминутных результатов. Ты им говоришь: «Работайте над собой, меняйте свое поведение и все получится», но нет же, надо чтобы кто-нибудь за них это сделал. Редко, очень редко но бывают люди, которые действительно пострадали и им нужна моя помощь. Вот такие как твоя Настенька. И то это дети в основном, пострадавшие от рук неумных и неуемных взрослых. Тяжело, тяжело смотреть на это и понимать, что мир устроен именно так, и ничего ты с этим, маленькая девочка, поделать, блять, не сможешь… Это было, это есть и это будет так. Люди настолько глупые и ленивые существа, что у меня даже слов нет… И мне не было бы до них никакого дела, но я должна их любить и помогать им, пусть даже от тупости некоторых из них меня воротит… Знаешь, а ведь наверно не найти такого ребенка, который не мечтал бы стать волшебником… Я выросла и стала. И ничего в этом крутого нет, как может показаться. Чудес не бывает! — разведя руки в стороны, сказала она. — Это обычная психология. Человек, вобще любой человек нуждается в поддержке и теплом слове. И эти самые экстрасенсы-мошенники, святые целители знают об этом моменте и нагло пользуются им, внушая человеку все что захотят. Люди готовы верить в какую-то силу какой-то бабки, которая чего-то там лечила сто лет назад и готовы безропотно поверить в ее наследницу, и в могучую силу этой наследницы, которая спустя столько времени приехала на их землю. Но не готовы поверить в себя. Ко мне приезжают бизнесмены, и просят посмотреть стоит ли им начинать то или иное дело. То есть ты понимаешь? Они еще не попробовали, но уже соменеваются в себе. Подумать только! Но единственный плюс все же есть, я могу в любое время общаться со своей мамой, прямо как сейчас с тобой… А по поводу шанса… скорее да чем нет. Мне Настя много хорошего о вас рассказывала…

Отгостив положенные две недели отпуска, не теряя надежды встретиться с Кристиной еще, Дмитрий вернулся в Москву. Уезжать ему не хотелось. Он звал Кристину с собой, обещая дать ей защиту, предлагая работу в пробном недавно созданном спецаиальном отделе, занимающимся поимкой преступников с помощью экстрасенсов и профайлеров, но она его предложение всерьез даже не воспринимала.

Все цвело и пахло. На улицах распускались первые цветы, деревья, зеленела трава. Солнце заботливо обогревало все живое. Кристина до обеда принимала людей, нескончаемым потоком идущих к ней со своими проблемами и вопросами, после обеда преподавала музыку, а вечером выкуривала сигарету за сигаретой, стараясь стереть из памяти прошедший день.

Они с Назирой выбрали свободный день, чтобы навести порядок в клумбе. Назира просила для пересадки в свою клумбу в дом Нормамата ака белую розу, потому как еще саженцем Фархад привез ее с Ташкента для матери.

— Ты ждешь кого-то, жоним?

— Я? — разогнувшись и сняв грязные рабочие перчатки, сказала Кристина. — Пойду гляну.

Кристина поставила лестницу к перилам, чтобы выбраться из глубокой клумбы. В тени у ворот виднелась фигура женщины.

— Проходите сюда! — крикнула ей Кристина, перелезая через перила.

Из темной части двора на свет показалась женщина.

— Ассалому алейкум, по какому вопросу? — спросила Кристина.

Из клумбы было видно только голову Назиры.

— Мунира? Ассалому алейкум. Это мама Асанали. Вы еще не познакомились? — говорила Назира выглядывая через балясины.

Женщина выглядела потерянной. Чувство вины, которое она пронесла через всю свою жизнь сгорбило ее спину. Она говорила на русском с сильным узбекским акцентом.

— Что же он вас прятал от меня? — сказала Кристина, обрадовавшись новой возможной родственнице.

— Сын не виноват. Мне стыдно, — кое-как выговорив на руском эти слова, сказала Мунира.

Кристина усадила трясущуюся женщину на топчан. Назира звала девушку помочь ей подняться наверх.

— Сын и внуки с добром говорят о вас, Кристина, — пряча взгляд говорила Мунира.

Кристина села рядом с ней и взяла ее за руку.

— Вы знаете что мой младший внук Акрам уехал от нас учиться в Москву?

— Да, я знаю. Асанали хвастал, что за год заработал сыну на учебу, — улыбнувшись и повернувшись к Назире, сказала Кристина.

— Сын мой не знает, что Акрам наш работает и деньги нам посылает. Сын запретил ему это делать.

— Что ж в работе плохого? Молодец, я считаю, подрабатывает, семье помогает. Мужчина.

Мунира заплакала.

— Кристина, доча, он два месяца как пропал. Не звонит мне, и даже денег не высылает, — поправляя платок на голове, говорила Мунира. — Сыну сказать боюсь, а невестке тем более.

— Надо Асанали рассказать, — говорила Назира.

— То есть сам Асанали с сыном не общается? Я правильно поняла? — спросила Кристина.

— Он в разъездах все время. Я вру, говорю что Акрамчик вчера звонил, Акрамчик сегодня звонил, — вытирая слезы говорила Мунира.

Кристина, успокаивая Муниру, косилась на Назиру. Первое о чем она подумала, так это про отца, и эта мысль нарастала в ее голове с каждой секундой все больше.

— Где он учится? Название учебного заведения знаете? Адрес где живет или где работает? Номер телефона?

— Не знаю; Акрамчик когда звонит, про семью спрашвает: получили мы деньги или не получили. А про себя он не рассказывает.

— Зашибись! — возмутилась Кристина.

— Простите меня. Назира, это Шербек ака, ваш отец заставил меня письмо написать Алишеру ака.

— Какое еще письмо?

— Он заставил меня написать письмо Алишеру ака, чтобы он вернулся домой. Если я не написала бы, тогда нашу семью ждал бы позор и бабушку Галию ждал позор. Я испугалась и заставила сына написать, сама писать я не умела. Алишер ака не приехал. А нам пришло письмо, что у Алишера ака ребенок на свет появился. Бахтиёр, супруг мой покойный, ничего о брате знать не хотел. Простите нас доча, простите Назира, — заливаясь слезами, сморкаясь и всхлипывая говорила Мунира.

Кристина наморщила лоб.

— Надо не просто все рассказать Асанали, а узнать где его сын учится.

— Плохое предчувтсвие у меня, — хватаясь за сердце твердила Мунира.

Назира принесла для нее стакан с водой.

— Кристина, доча, вы наша родня, Акрам ваша родня, помогите нам, — выпив воды и продолжая держаться за сердце просила Мунира.

Кристина пристально смотрела на Назиру, Назира смотрела пристально в ответ. Кристина закрыла глаза, погрузившись в себя. Она пыталась сосредоточиться на Акраме, посмотреть жив он или нет, но мысли об отце перекрывали всё. Назира всё это время смотрела на нее, пока Кристина не открыла глаза и с досадой не покачала головой.

— Предлагаю обо всем этом рассказать Асанали.

— Нет, нет, нельзя, — засуетилась Мунира.

— А как вы хотите чтобы я вам помогла? — сочувтсвенно спросила Кристина.

Мунира, успокоившись, посмотрела на девушку.

— Доча, вы можете найти нашего Акрамчика?

— Все снова да ладом! — не выдержала она. — Как я его найду, если вы даже не знаете где он учится?! Так, спокойно. Давайте знаете что, принисите-ка мне фото вашего внука.

— Ой, а это не опасно? Что вы, доча, будете делать с фотографией?

Назира также вопросительно посмотрела на девушку.

— Да вы че, успокойтесь. Позвоню сейчас Дмитрию в Москву, пусть в розыск его объявит…

Но Дмитрий не брал трубку. Только Кристина начинала думать об Акраме, как образ отца сразу же всплывал в ее голове и это сильно тревожило ее. Она словно отключилась от своего внутреннего голоса, интуиции, воображение рисовало страшные картины. И не смотря на неубедительность таких мыслей, на душе у нее было смутно и неспокойно. Проснувшись рано утром, она еще раз набрала Дмитрия, но он по прежнему не отвечал. Не позавтракав, не взяв с собой никаких вещей, а только лишь паспорт и деньги, никого не предупредив она завела машину и поехала в Ташкент. Уже на подъезде к городу она встретила по дороге Асанали, везущего пассажира в Самарканд, который увидев машину Кристины, подмигнул ей фарами. Он удивился что она не заметила его, сбросил скорость и, напылив, съехал на обочину. Он спешно вылез из машины посмотреть ей вслед, но ее машина уже скрылась из виду. Бросив машину на парковке ташкентского аэропорта в ряду с дружно стоявшими серыми нексиями она побежала в авиакассу.

— Сколько? — спросила громко она, услышав цену на билет до Москвы.

— А что вы хотели девушка? В день вылета такая цена, — гнусаво, через губу сказала русская пожилая женщина в кассе.

— Жди, — сказала Кристина и побежала обратно к машине. Вернувшись к кассе с сумкой, она осчитала миллион узбекских сум и купила билет до Москвы в один конец.

— Вылет через два часа, — крикнула кассирша, когда Кристина уже отошла от кассы.

Купив в обменнике рубли, заполнив таможенную декларацию и пройдя паспортный контроль, Кристина ждала посадки.

— Девушка, кажется у вас телефон звенит, девушка, — проведя перед лицом Кристины рукой сказал сидевший рядом с ней мужчина.

— Что? — переспросила она.

— Телефон у вас звенит.

Кристина похлопав себя по карманам куртки и не найдя мобильника полезла в сумку. Пропущенный от Назиры. Не успела она нажать на кнопку вызова, раздался входящий звонок.

— Жоним, ты где? Асанали перепугал нас, говорит ты на большой скорости летела по дороге в Ташкент. Что случилось? — напугано говорила Назира.

— Я в аэропорту, лечу домой.

— Жоним, куда ты летишь? Здесь твой дом!

— Да, знаю, — не желая ничего никому объяснять, говорила Кристина, трогая себя за волосы. — Я по делу.

— Эээй, по какому еще делу?

— Буду искать Акрама.

— Ты сказала Асанали?

— Нет… У меня есть предположение…. А точнее я знаю где он. Я не могу вам рассказать всего что знаю, простите мамочка Назира, но так надо, — сказала Кристина и положила трубку. Только она положила трубку, на зеленом экране старого мобильника высветился московский номер. Кристина несмело приняла вызов.

— Алло, — спросила она.

— Здравствуй милая, прости, был вчера весь день в главке, там связь глушат, только включил телефон. Соскучилась? — ласково говорил Дмитрий.

— И тебе привет. Я в Москву вылетаю, у меня там родственник потерялся. Везу его фото, хотела и хочу обратиться к тебе за помощью.

— С дуба рухнула? Какой родственник, у тебя же нет никого. Не вздумай приезжать. Сиди там, не надо тебе сюда.

— Мой родственник по узбекской линии. Не суть. Ты в курсе дел моего отца? Улавливаешь связь?

— Сиди дома сказал. Продиктуй его данные, я посмотрю по сводкам… Я запрещаю тебе приезжать!

— Ты же всерьез не думаешь, что отец как только меня увидит, тут же убьет?

Женщина с ребенком, сидевшая напротив Кристины, испуганно посмотрела на нее.

— Он одержим и непробиваем. Я боюсь за тебя.

Кристина положила трубку.