Запертые в катакомбах, люди давно потеряли счёт дням: для них грань между прошлым и настоящим лежала во снах. Некоторые видели в них солнечный свет, озарявший привычные пейзажи. Другие грезили видениями того, что только должно свершиться. Это было просто. В подземелье каждый мог стать пророком: его будущее ничем не отличалось от минувшего.

Мальчик сочувствовал времени. Воображал его игравшим в догонялки ребёнком, который забежал в пещеру, удирая от друзей. Слышал его тоскливый зов в протяжных голосах стражников.

Мальчика схватили, когда он нырнул в переулок, чтобы скрыться от торговца. Тот грозился избить его за украденное яблоко, потирая пузо, не давшее догнать вора. Мальчик нашёл во времени товарища по несчастью.

Оно снилось мальчику, круглощёкий голубоглазый малец — друг, которого у него никогда не было. Ещё ему снился приют. Сны про время были лучше. В них мальчика не колотили за шалости и не мучили старшие подростки, заставляя работать за них.

Он забыл момент, когда забыл своё имя.

Он забыл лицо настоятельницы приюта (её хлёсткий прут он забыть не смог, хотя старался).

Он не помнил лица родителей.

Но он помнил запах фиалок, растущих в приютском саду.

Фиалки завораживали его. Он мог часами наблюдать за ними (не то чтобы приютская рутина часто позволяла ему праздность). Он гладил бутоны, он вдыхал аромат распустившихся цветов. Затем он рвал особенно понравившуюся фиалку и прятал её в кармане, чтобы в течение дня украдкой подглядывать за тем, как она увядает.

Ещё его завораживала смерть.

Он не был убийцей: местные воробьи, крысы и коты могли быть спокойны около него. Но если они умирали рядом, вместо помощи он вставал неподалёку и наблюдал, стараясь поймать момент, когда животное отдаст последний вздох.

Случай благоволил ему: один из соседей заболел мокрым кашлем. Мальчик ночами пробирался в комнату больного (ему выделили отдельную) и следил за переменами в лице спящего.

Приют был беден. Хворь была сильна.

Однажды больной проснулся посреди ночи. Увидев мальчика, он вскрикнул и зашёлся приступом кашля. Дёрнулся, будто внутри что-то сломалось, захрипел, зацарапал пальцами грудь и обмяк.

Величайший триумф мальчика: стекленеющие глаза мертвеца. Он положил на подушку около головы больного засушенную фиалку и выскользнул, прежде чем в комнату зашли встревоженные монахини.

Фиалка выдала его. Оказалось, кто-то из детей приметил, что мальчик подворовывает цветы, и сообщил всполошённым невесть откуда взявшимся цветком сёстрам.

Мальчик сбежал. Очутился на улице. Начал воровать. Был пойман.

Теперь его грехи не имели значения. Он рассказал свою историю одному из соседей по камере, отцу Мавелу. Отец Мавел был священником Триединых. Он простил мальчика.

Отец Мавел простил всех, кто жил с ним в одной камере. В том заключалась его роль как пастыря — спасти души обречённых на смерть. Мальчика терзало сомнение в том, что Триединые защитят посмертие узников. Ведь их тюремщиками были некромаги. Так сказал отец Мавел, а он мнил себя знатоком по части приверженцев запретных искусств. Церковь Триединых боролась с ними.

Смутно вспоминались слухи о похищениях. В памяти копошился червь предостережения одной из монахинь, чтобы дети не ходили поодиночке. Всё это осталось в прошлом; жаль, что оно бесцеремонно вторгалось в дрёму.

Расписание жизни смертников включало всего несколько событий. Сон перемежался приёмом пищи — отвратительной похлёбки, редкими разговорами между собой, справлением нужды… и, безусловно, ритуалами.

Такими, как сейчас. Заключённых собрали в большом тупике, воздух в котором мертвел даже по сравнению с воздухом в их узилище. Источниками света служили чёрные сталактиты и сталагмиты, которые пульсацией потусторонней тьмы разгоняли тьму естественную.

Когда людей впервые привели сюда, кристаллов не было. Горела пара факелов, горели глаза мужчин в балахонах. После первого ритуала проросли первые кристаллы, в глубине которых жила светящаяся чернота.

Больше некромаги не присутствовали на церемонии. Они читали песнопения издалека, не приближаясь к выходу.

Перед началом первого ритуала собранные люди думали, что их убьют. Реальность была иной, хуже: непонятный ритуал изматывал нервы ожиданием смерти, но оставлял в живых, отчего после очередного сеанса магии люди едва могли прийти в себя. Гнетущая атмосфера приговора, который всё никак не наступит, сжигала души. Мальчик знал пару человек, которые умерли в камерах — просто потому, что сердце не выдерживало напряжения. Отец Мавел отпевал их. Мужчины в балахонах не возражали, и потому мальчик знал, что отпевания бесполезны.

После похоронных процедур тела уносили. Больше заключённые их не видели.

Мальчик закрыл глаза и глубоко вдохнул тошнотворный воздух. Под ложечкой засосало, по коже забегали мурашки. К ритуалу невозможно было привыкнуть.

Мальчика коснулись. Маленькая холодная ладонь вплавилась в его горячую, пот скрепил их пульс воедино через бледную, огрубевшую кожу. Он открыл глаза и увидел Луизу. Она робко прижалась к нему, и мальчик обнял её.

Луиза была дочерью мелкого дворянина, младше его на несколько лет. За время заключения мальчик свыкся с мыслью о том, что он её брат. Или тот, кто исполняет роль брата, утешая её в ритуалах и общаясь с ней в периоды спокойствия в камерах.

Брат Луизы тоже стоял здесь: Фернандес, при всяком удобном случае выпячивавший родовую приставку. Однако его фамильная гордость не распространялась на сестру. Он предпочитал погибать в одиночестве — с гордо поднятой головой, в церемониальной позе рыцаря, увидевшего короля. Тряпка, изображавшая шляпу, жалась к груди, вторая рука сжимала эфес фантомного меча. Костяшки пальцев побелели от напряжения. По лбу Фернандеса катился пот. Кем он видел себя в этот момент? Мальчик подозревал, что Фернандес сходит с ума.

Первая церемония сопровождалась криками. Во время второй люди читали молитвы Триединым. Теперь молитву читал только отец Мавел — одинокий голос в прозрачной тьме, что ломался под напором хора некромагов.

В катакомбах собралась разношёрстная публика. Были здесь и преступники, и церковники, были торговцы и солдаты, крестьяне и дворяне. Их объединял страх смерти. Однако смерть не пугала мальчика. Реакция его тела была инстинктивна; разум его обуревало любопытство. Он впитывал в себя эмоции толпы, поглаживая голову Луизы. Ему хотелось утешить её, сказать, что смерть прекрасна, но он знал, что она не поймёт. Люди не желали видеть сияния на стыке жизни и гибели, перелома, в недрах которого сверкало чудо окончательного итога. Мальчик стремился поймать этот миг и отпечатать его навсегда, дабы не разрушить красоту смерти тленом.

В этот раз течение ритуала изменилось. Глаза и уши сдавило, хор некромагов слился в невнятный стон, а отец Мавел тонко закричал и умолк. Тьма вырвалась из кристаллов, каменными брызгами обдав толпу, и набросилась на людей. В полутрансе мальчик наблюдал, как к нему приближается нечто. Нечто, что выделялось чернотой на фоне поглотившей всё тьмы.

Луиза сдавила талию мальчика и всхлипнула. После этого сознание покинуло его.

Проснулся он так же внезапно, как упал в обморок. Ноги отказывались слушаться его. Поднялся он только с третьей попытки, впечатавшись разок лицом в землю.

Пещера преобразилась. Больше не было кристаллов. Не было потусторонней тьмы. Не было и живых людей. Повсюду лежали трупы, на первый взгляд нетронутые.

Зрелище восхитило мальчика. Он задержал дыхание от восторга и медленно прошёлся вдоль стены. Темнота не мешала ему: он видел в ней ясно, как днём.

Когда он дошёл до выхода из тупика, то увидел мужчин в балахонах. Их тела валялись как попало. Смерть застала их внезапно, как их жертв. Мальчик потрогал носком одного некромага и улыбнулся. Отчего-то ситуация его забавляла.

Внезапно до него дошло, что он не дышит уже давно. Для проверки мальчик выдохнул и глубоко вдохнул. Спустя какое-то время, потеряв счёт расползающимся числам, которые так и не улеглись у него в голове за приютскую жизнь, снова выдохнул.

— Я умер?

Он проверил пульс на руке. Пульс нащупывался. Чтобы убедиться в том, что жив, он потрогал руку ближайшего чернокнижника. Она порядочно остыла. Скоро начнётся окоченение.

Мальчик сосредоточился на своём теле. Без особых усилий он услышал, как стучит сердце. А затем… за его биением он почувствовал кое-что ещё.

Возможно, почувствовал — неправильное слово. Нельзя почувствовать что-то, что находится за гранью привычного людям мира. Однако мальчика не интересовали игры слов: он ощутил ритм второго сердца. Незримого, нереального, иссиня-чёрного сердца, которое-не-сердце, не имевшего цвета и права называться органом. Оно овеществляло парадокс, противоречие в мироздании. Клубок абсурда.

Оно стало частью мальчика. Он мысленно коснулся его, и сознание затопила ненависть. Вернее, это было ближайшее, что мальчик сумел подставить под свойственые человеку эмоции. Ненависть ко всему вокруг: телам, камню, земле, ткани — всё сущее вызывало невыносимое желание разрушения, гибели, растворения, исчезновения.

Усилием воли мальчик загнал ненависть внутрь, но темнота, пришедшая с ней, осталась. И мальчик увидел их.

Он увидел цветы, растущие на телах мертвецов. Тонкие, слабо светящиеся стебли, призрачные бутоны, очерченные изящными линиями, невесомые, искрящиеся расцветками, которых не встретить в природе.

Фиалки.

Мальчик прошёлся по тупику, разглядывая цветы. Некоторые уже практически завяли и исчезли в дымке, другие ещё держались, но их вид не вызывал в душе мальчика отклика. Мимо тела Фернандеса мальчик прошёл, поморщившись от отвращения: фиалка дворянина заскорузла в уродливую коричневую загогулину.

Его внимание привлёк цветок отца Мавела. Он находился в коконе света, медленно истаивая в нём. Белоснежные частицы, отрывавшиеся от фиалки, уходили вверх и исчезали там.

Мальчика передёрнуло. Он подошёл к трупу и, преодолевая сопротивление кокона, смял цветок, растёр между ладоней. Они покрылись красными пятнами и зачесались.

— М-мерзость.

Второе сердце согласно стукнуло и протянуло нити тьмы через руки мальчика к его ладоням. Обожжённая кожа за несколько секунд слезла, уступив место гладкой и мягкой.

— Только я решаю, что сохранить в вечности.

Мальчик оглянулся и наткнулся взглядом на труп Луизы. Её фиалка поразила его. Она гордо нависала над соседними. На её лепестках играли бриллиантовые переливы. Изгиб стебля, чуть клонившийся под весом распустившегося бутона, добавлял фиалке грациозного кокетства.

На глазах мальчиках фиалка слегка потускнела.

— Неужели?..

Он не хотел отпускать эту красоту. Он только нашёл божественный миг перехода! Его ни за что нельзя терять!

Мальчик поднял Луизу. Она была лёгкой, как пёрышко, — следствие то ли недоедания, то ли его возросшей силы. Нити тьмы протянулись к фиалке девочки, спасая её. Стебель уродовали трещины, лепестки пестрели проплешинами. Тьма заполнила пустоты и склеила собой разрывы. Цветок Луизы преобразился. К волшебным цветам добавилась чернота, подчеркнувшая богатство оттенков. Мальчика накрыла волна счастья.

Ресницы Луизы зашевелились. Она медленно приоткрыла глаза и спросила:

— Г-где я?.. Что со мной?

Мальчик осторожно опустил Луизу на землю и обнял.

— Ты мертва, — прошептал он, упоённый блаженством. Он хотел больше этой красоты. Он хотел подарить её миру, осчастливить человечество и другие расы. Это желание захватило его без остатка, подчинив себе второе сердце и надёжно заперев в нём ненависть. Как можно ненавидеть, когда вся твоя сущность кричит о любви?

— Я н-не понимаю…

— Ты прекрасна.

Мальчик видел её замешательство. Но видел он и нити тьмы, надёжно скреплявшие её цветок с ним. Он наслаждался этой связью, и его радость смыла сомнения Луизы. Она по-прежнему была ошеломлена происходящим, но это не помешало ей ответить на объятие. Отныне и во веки веков он владел её фиалкой, символом совершенной красоты. Отныне и во веки веков он видел своё предназначение.

Кто-то может сказать, что поход в магазин за продуктами — плёвое дело. Очевидно, этот кто-то ни разу не сидел трое суток без сна за онлайн-игрой, чтобы докачать персонажа до максимального уровня к сроку. Я отодвинулся от монитора, глубоко вздохнул и потёр переносицу, пытаясь утихомирить цветные пятна перед глазами, подозрительно напоминавшие алые цифры критического урона.

Если зажмуриться, перед внутренним взором появлялся силуэт персонажа — тёмного паладина с двуручным мечом, на лезвии которого плясал огонь. Черепа на наплечниках рыцаря насмешливо скалились надо мной, словно спрашивая, достоин ли результат потраченного времени. Ведь летние каникулы так коротки…

— К чёрту всё, — пробормотал я со второго раза — сперва из горла вырвался невнятный хрип. Голосовые связки слишком долго простаивали без дела.

— Это последний заказ… Такими темпами и загнуться недолго. Лучше уж сидеть без денег или устроиться на нормальную работу, чем гробить свои шестнадцать лет так бездарно.

Не то чтобы это обещание никогда не звучало раньше. В конце концов, между беготнёй помощником продавца, разгрузкой товаров и помощью ленивым игрокам только идиот не выбрал бы последнее. Однако ещё больший идиот тот, кто вспоминает о заказе за несколько дней до сдачи.

По большей частью ощупью (в глазах ещё сверкали звёзды заклинаний) я отыскал кошелёк на смятой постели, нарыл в горе вещей наиболее чистые футболку и штаны, кое-как пригладил в ванной растрёпанные волосы и умылся. В зеркале над раковиной виднелось помятое и слегка недоумённое лицо.

— Мне это, это и… это? Или… Стоп, ты же берёшь с собой товары и просто пробиваешь на кассе. Уж надеюсь, что продавец сам посчитает цену. Всеблагие духи, Накагава Такуми, ты безнадёжен.

Я подмигнул отражению. Отражение ожидаемо подмигнуло в ответ, но выглядело это не настолько залихватски, как я рассчитывал. Всё-таки красные от недосыпа глаза и осунувшиеся щёки шарма не добавляли.

На улице стояло безветрие. Несмотря на раннее утро, было тепло. Два квартала спустя я задумался над тем, куда иду. Еду можно было купить в магазине у дома, но рефлексы вели к местному супермаркету. Впрочем, корить себя смысла не было. До цели — рукой подать, она там, через дорогу, на которой не виднелось ни одной машины…

Вынырнувший словно из ниоткуда грузовик я увидел в последний момент. На миг приближающаяся махина заворожила меня, как удав кролика, однако протяжное гудение сигналки вовремя выбило из шока. Я отпрыгнул и, не удержавшись на ногах, грохнулся на задницу посреди дороги. Наверное, со стороны смотрелось унизительно, но свидетелей моего позора поблизости не оказалось, а значит, и достоинство не пострадало. Я пересёк дорогу, на сей раз удачно, и остановился, чтобы отряхнуться.

Вдруг зрение застила вспышка. Я, конечно, слышал, что порой от неудачных падений в глазах пляшут звёзды, но именно эти звёзды конкретно так припозднились. Попытка помотать головой не привела ни к чему: я будто очутился в густом киселе, конечности практически не шевелились. Запаниковав, я начал дёргаться, и секундное стеснение исчезло. В спину ударил ветер. Не слабый летний бриз, который приносит облегчение разгорячённым горожанам, а злой осенний порыв, что без усилий прострелил лёгкую куртку насквозь.

Я открыл глаза.

Я находился в центре круга, образованного заострёнными каменными столбами, между которыми было не меньше метра. У вершины каждого обелиска сиял остаточным светом кристалл. Под ногами лежали каменные плиты, из их расщелин пробивалась трава. За пределами кольца виднелись покосившиеся деревянные ограды. Внутри них торчали криво вбитые деревянные палки, хотя в нескольких обнаружились стелы. В общем и целом место здорово напоминало деревенское кладбище, причём не японское, а западное и… средневековое? Мои познания в этом вопросе кончались на онлайн-играх, где без подобных локаций обойтись нельзя. Но и там они выглядели куда приличнее.

— И кого же вы подняли, госпожа? — Последнее слово источало отвращение.

Я повернулся на звук и замер. Оказывается, рядом со мной — но за пределами круга — находилась целая толпа. На переднем плане стояли трое, две девушки примерно моих лет и пожилой мужчина. Голос принадлежал блондинке, чьи зелёные глаза, казалось, готовы были метать молнии. Она то и дело теребила поясную сумку, словно хотела что-то достать. Её облачение выглядело экстравагантным: белоснежный камзол, чёрный ремень со сверкающей бляшкой и такие же чёрные брюки контрастировали со сверкающим многообразием колец на пальцах. Покрой одежды заставлял предположить, что она только недавно вернулась со съезда реконструкторов и ещё не успела переодеться. Впрочем, в таком случае юбка была бы куда уместнее, разве не так?

Мужчина вписывался в стереотипы куда больше: классический священник, почти лысый, а его крупный живот, казалось, грозился прорвать груботканную робу. Правда, вместо креста на его груди покоился крупный медальон, в центре которого блестел самоцвет.

Но наибольшее удивление вызвала девушка, что стояла ближе всех ко мне. В отличие от подружки жреца, её пепельные волосы были коротко подстрижены. На красивом лице застыло выражение досады и раздражения, усиливаемое пунцовыми радужками. Такие глаза вызывали вопросов больше, чем странной формы ножны на её боку. Вместо типичного для средневекового сеттинга платья она была облачена в практичную кожаную куртку и кожаные штаны. Если честно, я никогда не фанател от цветных контактных линз на конах.

Что я здесь делаю?

Позади таинственной троицы — на порядочном расстоянии — отиралось несколько стариков, но они справлялись с косплеем куда лучше девушек. Их одежда точно отражала идею о зажиточных крестьянах.

— Больше похоже на призыв, чем на поднятие, — заметил жрец.

— На духа не смахивает, — возразила блондинка.

— Однако я не чувствую ауры нежити… и неупокоенных, — поправился священник, поймав взгляд красноглазой.

— Заклятие должно поднимать недавно умерших. Оно никак не могло призвать живого… тем более откуда-то издалека, если судить по облачению. Я проведу тест.

Пепельноволосая девушка резко выбросила руку в мою сторону. С её пальцев сорвался сгусток чёрной энергии. Один его вид вызвал дикий, животный ужас, мгновенно захлестнувший всё тело. К счастью, сгусток летел медленно, примерно со скоростью небрежно брошенного мяча, и я увернулся. Стрела энергии ударила в обелиск за моей спиной и исчезла, оставив на камне уродливую кляксу.

Увиденное заставило замереть в шоке. То, что полурабочий мозг принял за сходку ролеплейщиков, являлось чем-то совсем иным. Я попробовал закричать, но севший голос не дал сделать и этого.

Проклятье… Почему тут так холодно?

Священник покачал головой.

— Тем не менее это, по всей видимости, живой… скорее всего, человек. А значит, он вне юрисдикции Мадила. Неупокоенным нет нужды бояться магии тьмы.

— Всё, что получено ритуалом, разработанным при участии Владыки, принадлежит Ему, — возразила красноглазая, — Очевидно, большое количество посторонних внесло помехи, однако…

— Однако Мадилу не нужны живые люди, — перебила блондинка.

Пепельноволосая девушка вытащила волнообразный кинжал, расписанный рунами, один взгляд на которые отдался тупой болью в голове.

— Этот вопрос решается одним ударом — в сердце для наилучшей сохранности трупа при последующем поднятии.

— Протестую! В Соглашении ничего не сказано об убийстве людей! Тем более что это может быть член нашей паствы, — сказал священник и обратился ко мне, — Юноша, признаёшь ли ты единственными истинными богами Триединых?

Я заморгал. Выключившийся на миг разум заработал вновь. Стоило прокашляться, и оказалось, что говорить я ещё могу.

— Я верю в кого угодно и во что угодно, если это спасёт от ножа этой сумасшедшей. Любой бог, дьявол и их комбинации… Да, я верю в Триединых!

Жрец поджал губы.

— Определённо не речь того, кто истинно верует. Впрочем, у любого живущего есть шанс на спасение… Я, Эвакил, служитель Триединых, накладываю вето на убийство этого юноши в рамках обряда поднятия неупокоенных. В Соглашении нет пункта, регламентирующего такие случаи. Свидетели, зафиксируйте, — обратился он к старикам, торопливо закивавшим.

— Я, Ланда из ордена Святой Софии, поддерживаю вето, — сказала блондинка, — Вместе с тем я официально заявляю о нарушении регламента Соглашения госпожой Вероникой, поскольку при исполнении обряда она напала на живого человека. Свидетели, зафиксируйте.

Пепельноволосая девушка — Вероника — фыркнула:

— Если бы я желала напасть на кого-то, вы были бы уже мертвы.

— Тем не менее этот человек пережил атаку тёмной магией, — равнодушный взгляд Ланды скользнул по мне. Для неё я был не более чем поводом досадить Веронике.

— Уверена, госпожа, вы не хотите превращать этот инцидент в массовую резню. Всё происходящее записывается на медальон уважаемого Эвакила, а на расстоянии полёта стрелы ожидают три десятка солдат. Безусловно, ваши навыки проклятого рыцаря заслуживают уважения, однако я, как боевой маг, не дам вам закончить с нами так легко до прибытия подкрепления, а там сыграет роль численное преимущество…

Ланда ухмыльнулась.

— Когда в тебе торчат болты, начинаешь жалеть, что служишь мертвецам, будучи живой, не так ли?

Эвакил кашлянул, разряжая обстановку.

— Предлагаю закончить здесь на сегодня. Нам следует отправиться в столицу, чтобы изучить этого юношу, а также созвать комиссию для решения вопроса с нападением. Уверен, эта часть будет пустой формальностью, госпожа, ведь вы лишь пытались узнать, является ли этот человек неупокоенным…

Пепельноволосая девушка с силой загнала кинжал в ножны.

— Господин Эвакил, вы прекрасно понимаете, что до столицы как минимум седмица пути. Ещё несколько дней на разбирательство, затем обратный путь… К тому времени оптимальное время для поднятия пройдёт, а количество нежити среди неупокоенных будет куда выше.

— Какая жалость, — ехидная улыбка не желала сходить с губ Ланды, — Нам всем очень жаль, что число новых подданных вашего Владыки будет меньше ожидаемого. Но закон есть закон, и мы будем действовать в соответствии с Соглашением.

На этом моменте я осознал простую вещь. Где бы я ни оказался, я не желаю иметь ничего общего с людьми, стоявшими передо мной. Потому что либо все они окончательно и бесповоротно сумасшедшие, либо я… На всякий случай я попытался вызвать перед собой силой мысли огненный столп, как в онлайн-игре, в которую играл до событий этого утра. Ожидаемо ничего не произошло. Ни огня, ни даже жара. По-прежнему терзал холод. Что ж, всё не могло быть настолько просто.

Проснулся Верий в отличном настроении. Ночью его практически не донимали кошмары, а голоса впервые за долгое время утихли до едва слышного шёпота. Не громче шелеста травы, колыхаемой ленивым ветерком.

Воодушевлённый чудесным началом дня, Верий проигнорировал глухой импульс раскопать погребённый под грудой вещей кисет. Не для того он держался долгие седмицы, чтобы вот так сломаться. Вместо этого он глотнул из фляги, затем на ощупь в полутьме разыскал войлочную рубаху и штаны, нацепил ботинки и выбрался из палатки.

Лагерь третьей когорты Десятого легиона потихоньку сбрасывал оковы сна. Намечался рассвет. Малиновая кромка горизонта подкрашивала безоблачную небесную синеву. В тумане, стелющемся по земле, неспешно возились вялые рекруты.

Новичкам, как обычно, доставалась самая муторная работа: притащить дров из ближайшего леска, принести воды для готовки, покормить и почистить мулов и выгрести дерьмо из сортиров. Верий, сморщившись, проскочил к отхожему месту мимо бедолаги, который тащил тачку, доверху наполненную испражнениями.

Мерзкая работёнка, но необходимая. В бытность ноканом Верий старательно доносил до своей девятки мысль о том, что человек — не животное, которое по безмозглости ссыт и срёт где захочет. Хватит одного придурка, привыкшего мочиться и гадить у палаток, чтобы с вздувшимися животами слегло полманипулы, а там зараза расползётся по когорте, и, в конце концов, с ней поляжет весь легион.

Чистоплотность — один из добрых друзей военного наряду с интуицией и умением трактовать приказы в свою пользу. Когда-то, ещё в начале офицерского пути Верия, эту простую истину пришлось кулаками вбивать в дубовые головы своей контубернии. Прошло время, и выжившие в восточных мясорубках сами стали командовать девятками, кое-кто выбился в тессерарии или даже опционы. Когда Верий покидал фронтир, сердце его радовалось при взгляде на этих образцовых солдат.

Плохо только, что ответные взоры полнились неважно скрываемой жалостью.

Верий скрипнул зубами и отогнал пораженческие мысли. Отдавать им это утро без боя он не намеревался. Верий подтянул штаны, и, пока подвязывал пояс, прикинул, чем заняться перед строевой. Внезапно захотелось пробежаться, чего он не делал уже очень давно.

При его приближении парочка часовых бухнула кулаками по нагрудным пластинам. Снулые лица, поникшие головы, держатся за копья так, будто без них тотчас рухнут и захрапят — одним словом, желторотики. Верий повторил их жест, улыбнулся отеческой улыбкой командира, на которую ни один часовой не купился.

— За императора и Триединых! — молодцевато гаркнул он.

— Аве! — в унисон ответили они, ткнув землю тупыми концами копий.

Верий прикинул, стоит ли вздрючить их за то, что они не потребовали пароль и цель выхода, однако махнул рукой и начал разминаться. Часовые со скукой смотрели, как он подпрыгивает на месте, разогреваясь перед пробежкой, машет руками, словно деревенский сумасшедший, потягивается и наклоняется. Когда Верий почувствовал, что готов, то рванул вниз по широкой тропе, петлявшей около речки.

В ней, как успели проверить легионеры, рыба водилась с избытком. Миновал группу тентов, паразитом приникшую к самому частоколу, отделённую от него лишь неглубоким, начатым недавно рвом. Нахмурился про себя. Может, стоило поговорить с Марком о том, чтобы погнать взашей всю эту свору прилипал — сводников с их шлюхами, надувал-купцов, продававших униремную мелочёвку за полновесные биремы, бестолковых самоучек-художников, что готовы за скромную плату изобразить рядового с жезлом легата, гадалок, которые предсказывали долгую и счастливую жизнь всякому, кто оставит в их карманах монеты, и невесть кого ещё.

Этот балаган развращал солдат на службе, а счастливчики с увольнительными могли потратить свободное время в городе неподалёку. Однако от него такое предложение, пожалуй, прозвучит лицемерно, и примипил только с недоумением покосится в ответ.

Меж тем дыхание сбилось от вони помойной кучи, в лёгких гулко заклокотал воздух. Верий кое-как унял одышку и свернул на развилке в сторону леса. Высокая трава захлопала по щиколоткам, мгновенно вымочив низ штанов в ночной росе. Когда дорога пошла в гору, лицо загорелось, и вернулась боль в горле.

Вот тропку перегородили камни, он криво вскочил на первый, замолотил руками, возвращая равновесие, перепрыгнул на второй, заскакал по песчанику. К ногам будто гири привязали, так сильно горели икры и ляжки, а по спине стекал водопад пота. Казалось, даже в ботинках хлюпало. Верий миновал последний булыжник, спрыгнул на землю, опасно покачнувшись, и выругался: боль прострелила лодыжку. С захлёбывающимися звуками, ощущая, как лицо корчится в страдальческом выражении, он шагом доковылял до вершины и остановился, чтобы полюбоваться видами — то есть, если по-честному, перевести дух.

Сверху открывался вид на лагерь — скопище крошечных палаток в загоне из наточенных кольев, внутри которого суетились люди. Отсюда они походили на нелепых жуков. Утренняя дымка развеялась, и вдалеке виднелись башни Ценина, возле которого они останутся до середины осени, а там и до зимовки недалеко. Толстой змеёй тянулась река, на поверхности которой солнце играло с жидким серебром бликов, и успокаивающе перешептывались кроны деревьев, слитые в единое изумрудное облако. Птичье чириканье, доносившееся со стороны леса, перекрывало далёкий людской гомон. Ничто не указывало на то, что лето было на исходе. Умиротворение наполнило Верия.

«Виновен».

«Прыгай. Падай. Переломай кости. Искупи вину».

«Трус».

Верий дёрнул головой, как конь, отгонявший слепней. Пробежка заняла больше времени, чем он рассчитывал, а ведь ещё оставался обратный путь. К построению он, быть может, успевал, а вот позавтракать до него уже нет. Впрочем, велика ли беда?

Пока он спускался с холма, прозвучал трубный призыв горна. Верий расслабился, спустился к воде и умылся. Не пристало подчинённым видеть его раскрасневшимся от бега, с выкатившимися от напряжения глазами и засаленными потом волосами. Распустил он себя, ничего не скажешь. Глянул бы на него кто-то из прежних сослуживцев, с кем он провёл первые годы в армии, — со смеху бы лопнул. Хорош герой, гордость Шестого! Сейчас бы и через учебные препятствия с трудом перевалил. Пора прекращать почивать на лаврах — или, скорее, зализывать старые раны — и привести тело в порядок.

Манипула встретила его ровными рядами чётко державшихся солдат. Только одна контуберния во второй октагинтурии, набранная перед маршем на Ценин и впервые явившаяся на общий смотр, нарушала идиллическую картину образцового легионерства. То нагрудник криво висит, то гладиус, что обнажили на проверку, смотрится недостаточно ухоженным, а шлем — недостаточно сияет на солнце, то взгляду не хватает твёрдости, а бляхам на портупее — блеска.

Верий ощутил, как внутри растёт глухое раздражение, и подавил его. Если уж они не способны поддержать балаган показной воинственности, каковы будут в бою? Зыркнул сердито в сторону нокана, распустившего рекрутов, и многозначительно похлопал по плечу самого расхлябанного новичка.

Им займутся в первую очередь, а коли не займутся — придётся подвергнуть сомнению профессиональные качества главы девятки. Об этом он отдельно перекинулся словами с Аврелием, октагинтурием молодым и оттого чересчур снисходительным к слабостям своих людей. Во время разговора он поймал на себе взгляд Фиуса и едва заметно покачал головой в ответ на немой вопрос опциона.

После утреннего ритуала Верий лениво прикинул, следовало ли наконец принять приглашение и заглянуть к Лукретию на пару партеек. Бросал кости октагинтурион-прима второй манипулы неважно, а картёжник из него был и того хуже. Собственные октагинтурионы не раз раздевали его догола. Но Лукретий, выходец из богатой купеческой семьи, не скупившейся на посылки, только посмеивался. Он предпочитал роль души компании и любил повторять после очередного бездарного блефа, что приятное общество для него перевешивало проигрыш. За это над его шутками смеялись самые угрюмые офицеры. И, что важнее, он не сторонился Верия.

У выхода с плаца Верия перехватил посыльный. Его со всей срочностью вызывал примипил. Червячок дурного предчувствия зашевелился в груди Верия.

У командирского шатра, как всегда, суетился народ. Прошения, требующие удовлетворения, споры, требующие разрешения, жалобы, требующие внимания. Докучливые обязанности руководителя, которые любому, кто не умеет правильно переложить часть задач на плечи подчинённых, быстро вымотают нервы. Марк, разумеется, управленческими навыками не обладал — по крайней мере, на уровне примипила. Однако ж дослужился как-то. То ли имел высокого поручителя, то ли остальные показали себя ещё хуже. Верий надеялся на первое.

Сигнифер Дарий с кипой папок презрительно скривил губы при виде Верия. Он сделал вид, что не заметил. Ещё одна лицемерная змея: когда Верий появился в когорте, опередив дурные слухи, Дарий первым подскочил поприветствовать его радостной рожей и мягким рукопожатием. Наверное, близость к деньгам портит что-то в человеке. Или это вероломные засранцы предпочитают находиться поближе к деньгам, пусть даже им не принадлежащим? Верий дождался, когда о нём доложат, и откинул полог.

Марк находился в палатке не один. У его стола вертелся Лукретий, всем видом демонстрируя нетерпение. Выходило, что примипил ждал обоих октагинтурионов-прима, чтобы начать. Верий напрягся, когда заметил в руке Марка рескрипт с отчётливо видневшейся сенатской печатью. Добра она не сулила.

— Наконец-то! — Примипил помахал письмом, — Блестящий образец пунктуальности изволил пошевелить задницей. И как это ты умудрился первым пробиться в Фельтанию? Небось на катапульте забросили!

— Аве! — отсалютовал Верий, не поддавшись на провокацию. Вспомнилось, как Марк восторженно внимает рассказу о первых мгновениях финального штурма. Стоило ли рассказать тогда, что Верий не был первым, кто взобрался на неприступные стены города язычников? Ему просто повезло выжить. Мертвецы не рассказывают о своих подвигах.

Марк вздохнул и потёр переносицу.

— Что ж, раз вы оба здесь… На восточной границе снова неспокойно.

— Когда это она славилась спокойствием? — подал голос Лукретий, — Отступники только и ждут момента, чтобы пощипать вифиценские селения.

Впрочем, и доблестные реманские легионеры не прочь разорить беззащитные деревни врага, подумал Верий. Копни под фундаментом любого дома и найдёшь пепелище. Никакой пощады язычникам.

Не сказать, что Верий не соглашался с этим девизом. Он на собственной шкуре испытал бесчестие и кровожадность выродков, проповедовавших вестанскую ересь. Отплатить животным их же монетой — вот долг подданных великого императора Ромула. Однако в глубине души он сознавал, что вид развешанных по деревьям крестьян спокойствия его сну не добавляет. Вряд ли простые земледельцы несли ответственность за деяния вражеских солдат и уж тем более выбирали, верить им в бредни апостатов или нет. Когда Верий, ещё новобранец со свежей болью от утраты отчего дома, сказал это своему нокану, тот набил ему морду.

— Здесь в числе прочего описываются жалобы из Сенона, — сказал Марк и постучал уголком послания по столу, — Отряды предателей замечены на его подступах, есть донесения о разграбленном селе неподалёку. Его императорское величество повелел отправить из Равенны Пятый легион в полном составе. Официальная цель — проведение масштабных осенних учений.

Не сложно догадаться, почему Сенат решил сообщить им всё это. Грудь Верия кольнуло предвкушение. Возвращение домой манило полуоформленными мечтами о том, как он возвращает себе доброе имя. Ещё лучше, если в процессе получится убить парочку солдат восточников. Слава смывает любой позор.

«Тебя ждёт лишь гибель».

— Вот только при чём тут мы? — спросил Лукретий с глуповатым видом. Хороший парень, однако до чина октагинтуриона-прима явно пока недотягивал. Если бы не протекция семьи, ходить бы ему по-прежнему в командирах октагинтурии.

— Очевидно, неженкам из Пятого без нашего примера не справиться. Покажем им, чего стоят ребята Десятого легиона, — хмыкнул Марк.

Верий едва не расхохотался. Ребята Десятого не стоили простыней, на которых их зачинали. Как и во всяком сугубо внутреннем легионе, здесь посвящали значительно больше времени внешнему виду, чем наработке боевых навыков. Как только Верий вступил в должность, то попробовал навести порядок в подчинённой манипуле, но дело продвигалось со скрипом. Не привыкшие к муштре солдатики противились всему, что выходило за рамки наведения лоска на доспехи. А потом усилились приступы, и Верию стало не до того.

— Вместо честного боя лицом к лицу проведём ближайший месяц, а то и два, гоняясь по сопкам за рассеявшимися на кучки отступниками, — сказал он, помрачнев.

Расширенный легион — это сила, которую нельзя не принять всерьёз, а ведь к нему следовало прибавить когорты домашнего легиона Вифицены. Какими бы сволочами ни полнилась армия восточников, идиотов среди командования они не держали, а значит, постараются максимально оттянуть прямое столкновение. Будут прятаться в лесах и покусывать стоянки ночными рейдами, тем более что забраться они успели далековато, аж на эту стороны Аньены.

— Вини своих друзей в том, что мы будем барахтаться в осенней грязи в погоне за призраками. Если бы не их некомпетентность, этого бы не произошло. Теперь выгнать врагов за пределы империи будет не проще, чем вручную переловить блох на дворняге.

Гнев обжёг Верия. Этот сукин сын Марк не понимал, насколько сильно его пропащая когорта проигрывала ветеранам Шестого, коих закалила бесконечная череда стычек на границе. Если примипил решил, будто запятнанное достоинство Верия означало слабость легиона, то он сильно ошибался.

«Схвати его за горло!».

«Ударь его, ударь-ударь-ударь лицом о стол, посмотри, как льётся кровь».

«Пощады!»

Слова продолжавшего говорить Марка приглушились, точно он вдруг отдалился на приличное расстояние. На передний план выступили голоса, молившие, причитавшие, но главным образом — обвинявшие. Верий крепко, до боли, сжал ладони в кулаки, так, что их аж свело судорогой. Притаившийся под кучей вещей кисет в его палатке и то, что он предлагал, выглядели теперь невероятно заманчиво. Настолько заманчиво, что когда он передал приказы о сборе октагинтурионам и уточнил, чтобы его не тревожили в ближайшее время, то не удержался и заглянул в него.

И голоса отступили. Вместе со злостью. Вместе с воспоминаниями. Вместе с бесчестьем.

Пререкания закончились хрупким согласием. Вероника неохотно подчинилась требованиям Ланды и Эвакила и, поглаживая рукоять кинжала, отправилась вместе со всеми. Про меня вспомнили в последний момент, когда в голове уже начал созревать план дать дёру и я начал потихоньку смещаться к противоположному краю каменного кольца.

Не то чтобы выживание в незнакомой местности было моим коньком, но путешествовать вместе с людьми, один из которых всерьёз думал убить тебя пару минут назад, выглядело не менее рискованным.

На кладбище осталась одна Ланда. Она махнула рукой, подзывая к себе.

— Чего застыл? Давай сюда.

Она дождалась моего приближения и скороговоркой что-то пробормотала себе под нос. Камни на обелисках на секунду засияли и так же быстро погасли.

Поймав мой взгляд, блондинка пожала плечами.

— Они никогда не убираются за собой. Видимо, считают, что запах скверны естественен.

Лично я никаких запахов не чувствовал, кроме отчётливого аромата духов магички, но что-то заставляло усомниться, что она имела в виду его. Ланда откинула прядь волос, что лезла ей в глаза, и указала в сторону, куда ушли остальные.

— Ждёшь дополнительного приглашения?

У кладбища начиналась грунтовая дорога посредственного качества. Она была чуть шире легкового автомобиля, но проехать по такой на машине оказалось бы задачей не из лёгких: ямы, выбоины и ухабы составляли её большую часть, а на середине то и дело норовили вынырнуть корни деревьев. Справедливее было бы назвать эту дорогу лесной тропинкой, которую кое-как сгладили людские ноги.

Эта тропинка, что притворялась дорогой, вывела к деревне, окружённой метровым частоколом. Животных, к моему удивлению, было немного. Я-то полагал, что деревенский быт включает в себя выпас коров, коз, ухаживание за курицами, гусями и… Городское мышление на этом моменте начинало буксовать, и я решил удовлетвориться тем, что на глаза попалась парочка утят. По крайней мере, на мой неискушённый взгляд, они походили на утят.

Деревня не производила впечатления зажиточной, однако изгороди домов крепко стояли на земле, сами дома, хотя и одноэтажные, выглядели обжитыми и ухоженными, а соломенные крыши — свежими. Смущали пустые проёмы окон, но, наверное, уровень технического развития здесь был не настолько высок, чтобы обеспечить стеклом крестьян.

При приближении к деревне дорога изрядно сгладилась, а в центре поселения и вовсе развернулась в маленькую площадь, на которой было не протолкнуться от людей. В основном на ней сновали солдаты в кожаных доспехах с металлическими вставками, однако попалась и парочка полностью облачённых в металл рыцарей, вероятно, командиров. Они руководили погрузкой припасов в несколько крытых телег.

Поодаль стояли старики в расписных кафтанах, которых я видел ранее. Похоже, они являлись местными старейшинами. Их дома бросались в глаза сразу: на крышах лежала черепица, по стенам ползла незатейливая роспись, а украшенные ставни выделялись среди общей картины опрятной бедности.

Маятник настроения качнулся в обратную сторону. Я ощутил прилив энергии и с интересом завертел головой, впитывая новые впечатления. Происходящее выглядело не то сверхправдоподобной игрой, не то массовой ролёвкой, и чувство реальности происходящего начало истаивать.

Может быть, если уж я в новом мире, то у меня должны быть супер-способности? И избранное предназначение? Чёрт побери, не так уж мало исекаев я посмотрел, чтобы не знать, как это работает! Предположим, в этом мире есть Лорд Демонов, которого нужно одолеть. И поможет мне с этим справиться… гарем? Я представил Веронику с кошачьими ушками и поёжился. Даже попытка соблазнить её выглядела безнадёжной затеей. К тому же она больше смахивала на прислужницу зла, чем на воина света. Какой добрый герой захочет иметь алые радужки?

Долго витать в облаках мне не дали.

— Юноша, не составишь компанию? — Эвакил, сидевший на задке телеги, похлопал по месту рядом с собой. Я с радостью забрался к нему. Священник с самого начала показался единственным адекватным человеком среди главной троицы.

— Честно говоря, я опасался, что меня заставят ехать верхом, а опыта в этом у меня никакого.

Эвакил рассмеялся.

— В интересном месте ты жил, если незнакомцу там давали верхового коня! Мои слова могут показаться грубостью, но твоя важность заключается скорее в необычности появления… и, возможно, в обвинениях, которые ты выдвинешь на комиссии. По крайней мере, на последнее надеется госпожа Ланда.

— Обвинениях?

— Госпожа Вероника использовала тёмную магию, чтобы подтвердить, что ты человек. Если занять буквалистскую позицию, это можно расценить как нападение, что выливается в нарушение Соглашения. К слову, юноша, как тебя зовут?

— Накагава Такуми.

— Накавакуми? — повторил Эвакил, в его глазах отразилось секундное замешательство.

— Накагава будет достаточно, — сказал я. Всё-таки мы не были близки, чтобы он обращался ко мне по имени.

— Странное сокращение. Я бы предпочёл Накава, раз уж это первая часть имени…

— Это имя и фамилия. Такуми — имя, Накагава — фамилия.

Священник в недоумении почесал затылок.

— Так ты, юноша, благородных кровей? Теперь понятно, почему ты удивился, когда тебе не дали лошадь… Но разве дворян не обучают с детства езде?

В области лба зародилась глухая боль, будто изнутри по нему стучали десятки крошечных молоточков.

— Нет, я… Такуми будет достаточно. Та-ку-ми.

Если вдуматься, одно то, что мы понимали друг друга, изрядно удивляло. Следовало ожидать мелких культурных различий.

— Предполагаю, что ты издалека.

Я понятия не имел, насколько велик этот мир, но, скорее всего, я был бесконечно далеко от дома. Так что я кивнул, предпочитая не вдаваться в детали.

— Похоже, даже не с Мельты, — продолжил Эвакил, — По крайней мере, не припомню таких одежд на жителях Восточного и Западного Осколков.

— Мельта — это ваше государство?

Священник хмыкнул.

— Ты не знаешь даже этого? Мельта — самый большой остров Мельтинского архипелага. На нём располагаются три… пожалуй, что четыре… государства. Хотел бы я сказать, что они освящены милостью Триединых, но если говорить о людских королевствах… часть Реманской империи к северу отсюда несколько поколений назад развалилась на две вечно враждующих страны, а что до нашего Аглора… — он пожал плечами, — Западная часть занята Мадилом, включая бывшую столицу. Как говорил отец: ты заснул в морской державе, что славилась торговыми судами, а проснулся в сухопутном огрызке вдвое меньше.

Я заметил возмущение в толпе. К нам кто-то пробирался. Наверное, пробирался не совсем правильное слово: люди расступались перед Вероникой, ведущей в поводьях лошадь. Лошадь эта выглядела необычной по сравнению с теми, что принадлежали солдатам: она была абсолютно чёрной, поджарой до степени лёгкого истощения, а мордой напоминала скорее хищника, чем травоядное животное. Грива её отливала хитином.

— Была бы признательна, если бы вы прекратили вливать ложь в уши нового подданного Владыки.

— Мы всего лишь обсуждали геополитические особенности нашего острова. Похоже, вы призвали этого юношу — по имени Такуми — из очень отдалённого места. И к тому же далеко не факт, что комиссия признает его принадлежащим Мадилу.

Уголок рта Вероники дёрнулся.

— Человек предполагает, а Владыка располагает. Я бы хотела поговорить с… Такуми.

Не видя моего умоляющего взгляда, а возможно, попросту игнорируя его, Эвакил с трудом спустился на землю. Рама телеги скрипнула. Массивное брюхо жреца качнулось, когда он кивнул Веронике.

— Встретимся чуть позже, Такуми. Береги себя, — с этими словами он двинулся к старейшинам, без особых усилий проходя через толпу, как ледокол среди северных льдов.

Я решительно не понимал, как следовать напутствию Эвакила, когда рядом со мной стояла девушка с кинжалом, который, казалось, создали специально для ритуальных убийств. Вероника без усилий вскочила на подножку и уселась рядом со мной.

— Сложи ладони лодочкой и вытяни вперёд.

Я подчинился, и она обхватила мои руки своими. Несмотря на тайные опасения, её ладони были тёплыми, как у любой нормальной девушки, хотя кожа на них однозначно была намного грубее, чем моя. Я немного расслабился. Комок подозрений в том, что она была ходячим трупом или кем-то в этом духе, зревший в сердце, рассеялся.

В такой позе прошла минута. Руки начали зудеть, словно их било статическим электричеством, но кроме этого, не происходило ничего. Я заскучал и подумывал о том, чтобы спросить, как долго ещё придётся сидеть так, когда над моими ладонями возник крошечный пульсар тьмы. Из него во все стороны выстрелили протуберанцы энергии, и я испуганно дёрнулся. Ощутить все прелести контакта с опасной, судя по виду, магией совсем не хотелось.

Вероника удержала меня на месте.

— А теперь сосредоточься на шаре. Мысленно представь, как впускаешь в него энергию. Сделай его больше.

Пришлось подчиниться. Я зажмурился и вообразил, как концентрирую в теле волну силу со всего тела и вливаю её в огонёк у ладоней. Сперва ничего не получалось, но спустя несколько попыток я ощутил, как энергия действительно копится во мне и затем изливается наружу. Правда, сопровождалось это испариной на лбу и чувством, будто пробежал пяток километров с гигантским рюкзаком за спиной. Дыхание сбилось, сердце колотилось как бешеное. Я открыл глаза и увидел, что пульсар стал примерно на треть больше.

— Достаточно.

Вероника отпустила мои руки, и я тут же встряхнул ими. Огонёк исчез.

— Чт-что это было?..

— Проверка твоих магических способностей. Ты определённо обладаешь даром, хотя и посредственным.

— Правда? — Я ничего не мог с собой поделать. В воображении возникла фигура в плаще и остроконечной шляпе, машущая посохом, с конца которого в неясные фигуры врагов разлетались огненные стрелы, — Значит, я могу… научиться пускать молнии и ледяные копья?

Вероника рассмеялась. Смех у неё был миловидный. Он подходил её симпатичному лицу и стройной фигуре куда больше, чем тёмная кожаная куртка и ритуальный кинжал.

— Пускать молнии? Потрясающе! Да, ты вполне можешь их пускать… Спустя лет тридцать обучения, когда подберёшь нужные формулы для создания в воздухе разницы потенциалов. А затем тебе всего лишь потребуется провести между двумя точками чёткий канал для частиц, чтобы получился разряд. Естественно, этот разряд нужно будет контролировать на каждом участке пути, экранировать себя и союзников, направлять куда надо, влить в него достаточно силы. Расчёт полёта молнии занимает прорву времени, знаешь ли. Через пятьдесят лет ты начнёшь производить вычисления в голове и тогда сможешь без боязни создавать молнии после всего десяти минут подготовки. Если тебя не убьют за это время на поле боя, ты станешь поистине грозным оружием и встретишь смерть от старости спокойно. Примерно та же история с ледяным копьём, только потребуется выжать влагу из воздуха, придать ей форму, остудить, а дальше по накатанной схеме — расчёт траектории, построение коридора отрицания притяжения…

Она снова засмеялась.

— Когда-то давно люди работали только с классической магией, и то, о чём ты с таким жаром говорил, относится к стихиальной. Куда проще овладеть магией света и тьмы. Эти понятия трансцендентальны, а значит, не подчиняются законам мира. Они требуют от человека желания, а заклинания, которые позволяют оперировать ими, задействуют не сознание, но порывы души. Они служат увеличительной призмой твоего волеизъявления.

Услышанное выбило из колеи. Похоже, для того чтобы стать в этом мире магом стихий, требовалось быть как минимум магистром по физике элементарных частиц и математическими гением.

— Но я всё ещё могу быть магом?

— Магом? Ты будешь рыцарем Владыки, как я. Только куда слабее. Собственно, наличие у тебя дара — это единственная причина, по которой я отказалась от первоначального плана.

Я ощутил комок в горле.

— И что же это за план?

— Разбить медальон Эвакила ночью, поднять тебя как неупокоенного, сбежать и закончить ритуал. Думаю, я бы успела. В крайнем случае пришлось бы оставить тебя мёртвым.

— Что⁈

Вероника выглядела удивлённой.

— Без медальона остались бы только голоса свидетелей. Разбирательства затянулись бы на несколько месяцев, и подданные Владыки в составе комиссии сумели бы в конечном счёте замять дело, ведь ничего серьёзного бы не произошло. Никакого вреда жрецу Триединых я бы не причинила, только повредила бы запись, — Вероника с грустью вздохнула, — Однако магический дар после смерти исчезает. Приоритетной же задачей является поиск кандидатов в рыцари, а не поднятие обычных подданных Владыки. И я сильно сомневаюсь, что смогла бы надёжно оторваться от преследования с тобой.

В голове зароился целый ворох вопросов, похожий на гнездо разозлённых шершней. Я обхватил её руками и закачался вперёд-назад.

— То есть ты убила бы меня, не моргнув и глазом⁈ И вообще, какого дьявола ты решила, что я подданный твоего владыки! И-и-и-и…

Девушка посмотрела мне в глаза. Её радужки налились алым, и истерику внутри словно заморозило. Справедливости ради, заморозило вместе со всем телом.

— Во-первых, велика вероятность, что я бы подняла тебя после этого, если бы оставалось время. Во-вторых, любой, полученный с помощью ритуала, принадлежит Владыке. Неважно — живой или неупокоенный.

Вероника потёрла переносицу. Похоже, моя паника озадачила её.

— Как ни крути, смерть любого длится куда дольше жизни. Стоит ли поднимать шум от того, что переход состоится чуть раньше? К тому же при правильном поднятии разум практически не пострадает… А бежать от преследования, будучи неупокоенным, проще, чем живым. В любом случае теперь это лишь размышления вслух. Ты останешься жив, и гарантом выступит то, что я рассказала тебе об этом плане.

Девушка спрыгнула с повозки и повернулась ко мне. Её губы тронула слабая улыбка, и я шумно выдохнул. Оказалось, всё это время я задерживал дыхание. Не стоило доводить паралич до такой степени, подумал я, но счёл за лучшее не говорить этого вслух.

— Рекомендую поспать. Ты выглядишь уставшим, а в ближайшее время всё равно не предстоит ничего, кроме скучных сборов.

Проводив Веронику взглядом, я посмотрел на свои ладони. Они тряслись.

— Куда я попал? И почему я ещё не дома? — прошептал я. Вероника сказала, что я выгляжу уставшим… Я действительно устал. И сильно хотел есть. Но голод притупился из-за недавнего разговора, и я не сомневался, что сейчас в горло мне кусок не полезет. А ещё… я очень сильно хотел обратно.

Возможно, мои способности ещё не открылись в полной мере, но даже если они когда-нибудь станут известны, жизнь в этом мире не стоила того. Недавние размышления о победе над Лордом Демонов стали выглядеть насмешкой над своим положением. Если он и существовал здесь, я полным ходом двигался к тому, чтобы служить ему.

Среди ящиков в телеге обнаружилась куча соломы. Не лучшее место для сна, но сил привередничать не оставалось. Даже странно, что я так устал, хотя привык долго обходиться без сна во время посиделок за играми, подумал я. Быть может, дело крылось в сеансе магией. А скорее, третьи сутки давали о себе знать…

С этой мыслью я заснул.

Походный режим легиона порадовал бы стороннего наблюдателя отточенностью действий. Каждый солдат действовал, как часть огромного отлаженного механизма. Ещё в Первой империи мудрые военачальники сообразили, что львиная доля эффективности армии зависела от её скорости и манёвренности, а вовремя доставленные припасы сберегали огромное количество жизней. Чем быстрее солдаты добирались до противника, тем меньше они уставали в дороге и тем меньше подвергался опасности обоз.

Для соблюдения этой доктрины западные провинции Священной Реманской империи покрывала сеть широких дорог, соединявших крупные города. Их вымащивали плоским булыжником, а ширина колебалась в пределах девяти метров — три раза по три, второе божественное число. И пусть дороги представляли собой реликт старого режима, а денег зачастую не хватало не то что на прокладку новых путей, но и на поддержание старых, всё-таки они оставались ценным подарком прошлого.

Едва когорта пересекла границу Вифицены, ситуация кардинально изменилась. Ровные каменные плиты уступили место колеистой земле, которая после первого же дождя, за которым быстро последовал второй, превратилась в грязное месиво.

Топающие по нему солдаты выглядели жалко: сборище вымокших, вымотавшихся, оголодавших людей, которых гнали сквозь непогоду, чтобы быстрее соединиться с основными силами. О девяти метрах свободного пространства теперь приходилось лишь мечтать. Кое-кто уже громко кашлял, многие шумно сморкались. Славное времечко выбрали восточники: точно под начало влажного сезона, конец которому виделся не ранее середины сентября.

Одним пасмурным утром, когда стальные тучи накрывали небо до самого горизонта, а нескончаемая пелена дождя сгустилась до предела, разведчики первой манипулы встретили хвост растянувшихся дружественных сил. Чувствовал себя Верий препаршиво. Попытки организовать скопище солдат успеха не приносили. Неопытные октагинтурионы вносили дополнительную сумятицу противоречивыми приказами, и ему пришлось скакать вокруг своего воинства, как пастушьей овчарке вокруг овец.

За стоявшей руганью он едва слышал собственный голос, уже появились первые донесения о том, что небрежно уложенные на плечи копья ранили соседей. Потому отчёт передового отряда он сперва пропустил мимо ушей — забот и без того хватало. Однако вскоре колонна встала. Задние ряды напирали на передние, а те по какой-то причине копошились, как черви, на месте, создавая затор. Помаленьку давка усиливалась, легионеры теснили к деревьям, к слякотным лужам соратников, а те поносили всех почём зря.

Окончательно разъярившийся Верий где криком, а где и толчками принялся пробивать себе путь вперёд, игнорируя бурчание солдатни.

Причиной задержки оказалась обозная телега, которую со скользкой тропы повело в топкое месиво обочины, да так, что она встала точно поперёк дороги. Что хуже, передние колёса прочно увязли во временном болотце, а одно заднее вовсе слетело. Возле телеги бестолково суетился пяток солдат, в то время как похожий на выпавшего из гнезда птенца тессерарий хриплым басом требовал от всех подряд инструментов. Его призывы тонули в воплях измотанных мулов, которых нахлёстывал одуревший погонщик.

— Чтоб вас тьма подрала, какой недоумок послал вперёд повозку⁈ — Верий даже не старался выглядеть солидно, изведённый до предела царящей повсюду тупостью и заунывным хором в голове.

— Аве! — приветствовал его один из младших офицеров, пока двое других переругивались, тыкая пальцами в телегу, — Нокан Деметрий. Мы как раз решаем это маленькое затруднение…

Оправдания перекрыла новая порция криков. Только тогда Верий додумался всмотреться в покрытое потёками грязи лицо солдата и заметил, что оно ему незнакомо. Увидел и его заляпанную инсигнию. Седьмой легион.

На мгновение Верий впал в ступор. Затем похолодел: согласно имевшимся у него сведениям, никакого Седьмого здесь и близко быть не должно. Только Пятый и когорта Десятого. Они недавно вступили в Вифицену, так что и встреча кого-то из родного Шестого не стала бы большой неожиданностью. Однако дополнительное усиление выбивалось из ширмы учений. Более того, такое количество людей было явно избыточно и для обычной операции по очистке провинции от язычников.

Деметрий меж тем продолжил, как только стало чуть тише.

— Мы понимаем, что замедляем ваше продвижение, но погодные условия не позволяют…

Верий перестал слушать успокаивающее журчание нокана. Меж тем где-то разыскали молоток и приладили укатившееся колесо. Погонщик ещё с большим усердием заколотил мулов, чьи шкуры покрывала пена, но животные с места не трогались. Верий оттёр Деметрия плечом, шагнул в самую топь, с бульканьем сомкнувшуюся на его щиколотках, и опустил руки в грязь, нащупывая ось. Найти надёжную опору поначалу не вышло, и он чуть не шлёпнулся задницей в воду.

— Помогайте, придурки! — взревел Верий. Спохватившиеся легионеры приникли к телеге, застонали. Обозник щёлкнул кнутом. Мышцы Верия натянулись, он напрягся, ощущая огненную боль в спине и ногах, зашипел от усилия и яркого желания бросить всё, вытащить гладиус и порубить на куски повозку вместе с собравшимися около неё недоумками. Мир сузился до одной точки — куска плохо обработанного дерева.

Хлюпнула лужа, и телега тронулась, повернулась, не переставшие орать мулы выбрались на колею, а Верий не удержался на месте и шлёпнулся в грязь. Тут же вскочил, суетливо отряхнулся, разбрызгивая мутные капли, и сглотнул поток ругательств, готовившийся вырваться наружу. Он и без того вышел из себя и тем самым бросил тень на мундир вышестоящего офицера. Правда, помимо тени, на мундире имелись изрядные шматы грязи.

— Благодарю за подмогу, октагинтурион-прима! — подскочил тессерарий, такой же грязный, как Верий, если не больше. Солдат белозубо улыбнулся — единственная светлая деталь в его облике — и начал о чём-то спрашивать Верия, однако он отмахнулся и, наскоро попрощавшись, потрусил в сторону своей манипулы.

Кружилась голова — и не столько от недавнего напряжения тела, сколько от осознания. Собравшиеся легионы не готовились отражать нападение отступников, ловить их на землях восточной провинции, играть с ними в кошки-мышки. Они делали безумный, неподготовленный марш-бросок сквозь слякоть прямиком на территорию врага. Священная Реманская империя выбрала наиболее неудачное время года для атаки. И он, Верий, участвовал в ней.

Смех голосов оглушал. К счастью, Верий знал средство, чтобы отогнать его.

Дрёма никак не хотела разжимать ласковых объятий. Я лениво ворочался на кровати, с размытым негой страхом ожидая первого будильника. На границе сна и яви витала не до конца оформленная мысль: завернуться глубже в одеяло и переждать роковой призыв вставать.

Трюк заключался в том, чтобы одним ловким, но осторожным — не дай боги сердце участит ритм и прогонит дремоту — движением вырубить трезвонящий кусок пластика и сбежать обратно в царство Морфея до второго пришествия рогов Иерихона (полузабытые слова, почерпнутые из западной игры).

Секунда шла за секундой, но мой покой никто не тревожил. Я вжался в мягкое покрывало и… вскочил, отфыркиваясь от соломинки, угодившей в нос. Пол подо мной тряхнуло, и я чуть не упал на ящик, подвернувшийся под ногу.

— Какого?..

Призрачная картина перины и тонкого пушистого одеяла, нарисованная сознанием, истаяла. Место полноценной кровати заняла охапка примятой соломы. Сквозь крошечные дырки в полотне, накрывавшем воз, пробивались солнечные лучи. В них плясали золотистые пылинки.

Я чихнул и потянулся. Спина и бока протестующе отозвались болью. Похоже, резкий переход к условиям средневековья по вкусу им не пришёлся.

На задке телеги, где я нашёл временный приют, вновь сидел Эвакил. Он поприветствовал меня и без лишних слов протянул ломоть хлеба и кусок сыра. Определённо не самый изысканный завтрак, но что-то подсказывало, что на просьбу дать рамен или хотя бы мясо в ответ раздастся лишь смех.

Покончив с едой, я поинтересовался, как в этом мире обстоят дела с уборными.

— Нужно было вставать раньше, пока мы ещё не тронулись, — беспечно отозвался священник, — Ради тебя останавливаться никто не будет, но переживать не надо. Из-за близости к Мадилу все крупные хищники давно убрались из этих лесов, а бандиты вряд ли нападут на крупный отряд. Ноги у тебя молодые, повозки движутся медленно. Управиться со своими делами и вернуться — дело нескольких минут.

Даже не глядя в зеркало, я мог поручиться на сотню-другую йен, что моё лицо после этих слов вытянулось. Условия в походах здесь точно отдавали спартанскими обычаями. С каждым мигом, проведённым на Мельте, я всё больше склонялся к тому, чтобы стать фанатом футуристических сеттингов.

Тем не менее делать было нечего, и я последовал совету жреца. Найти в лесу кусты, которые бы не просматривались с дороги, труда не составило, а вот с листьями получилось не так хорошо: даже самые лучшие экземпляры портила шероховатость. Когда я возвращался к каравану, казалось, что взгляды всех солдат направлены на меня.

— Унитазы с подсветкой и голосовым управлением… Мягкая туалетная бумага…

Чтобы выжить, придётся уничтожить самые базовые понятия о комфорте, подумал я. Но для начала достаточно для успеха и того, что получилось избежать участи жертвенной овцы. Я вернулся на законное место рядом с Эвакилом.

— Неужели нам тащиться до столицы ещё семь дней?

Всю глубину отчаяния, заложенную в эти слова, не смог бы скрыть и голливудский актёр. Священник покачал головой.

— Когда-то Аглор был значительно больше, а теперь — семь дней пути. Мадил изрядно сократил наши земли.

— Что такое Мадил? Государство? Вероника много упоминала владыку. Я так и не понял, относится ли имя к нему или стране.

Эвакил задумался.

— Сложный вопрос. Для начала нужно ответить тебе, что собой представляет Владыка, — сказал он, — Если честно, я не знаю. Это… существо однажды появилось в столице. С тех пор её наполняют только мертвецы и немногочисленные проклятые рыцари. Волна смерти прошлась по побережью и начала продвигаться в глубь Мельты. Я не застал тех событий, но отец много рассказывал мне о том, что тогда творилось. Цвет нации в один миг оказался уничтожен. Захолустье в глубине острова внезапно стало основой Аглора. Провинциальные маги, второсортные дворяне, нежеланные члены королевской семьи, рождённые от куртизанок, — всех поставили перед фактом: теперь они лучшее, что осталось у нас.

Глаза Эвакила затуманились. Он неосознанно сжал медальон, свисавший с его шеи. Не будь священник таким толстым, на его скулах точно заходили бы желваки.

— Сомневаюсь, что ты можешь вообразить ту пропасть отчаяния, в которую угодили люди. Лично я не в силах сделать этого. Однако дворяне собрались с силами на удивление быстро. Насколько мне известно, грызню за власть задушили в зародыше: самый решительный бастард почившего короля устранил остальных родственников. С присущим Его Величеству милосердием практически всех — ядом. Нашлась парочка рьяных аристократов, думавших, что они могут вознестись к престолу на горе страны, однако их успокоила петля. Следующим этапом возрождения Аглора должна была стать реконкиста.

Грустная ухмылка мелькнула на лице жреца.

— Надо ли говорить, что все экспедиции, посланные на запад, обернулись поражением? Даже хуже: резнёй, после которой те, кто поднял флаг за павшими, увидели, как их мёртвые соседи и друзья идут на них с огнём скверны в глазах. В тот момент все осознали, что окончательное поражение не за горами. Даже если бы удалось остановить натиск неупокоенных, осколки Реманской империи растащили бы ослабевшее королевство на куски. Они бы сделали это и раньше, однако не позволили постоянные дрязги, из которых они не могут выбраться и сегодня. К тому же вместе с землёй Аглора шло опасное наследство в виде орды мертвецов…

— И вот тогда появились первые послы. Никто не понимал, почему Владыка решил пощадить нас. Этого не понимают и сегодня. Но вместо окончательного завоевания мы заключили Соглашение, которое действует и по сей день, на удивление во многом ограничивая Его слуг. Может быть, Владыка опасался, что реманы объединятся и он не сможет сдержать напор трёх стран. Может быть, Он не хотел привлекать внимание материков, у которых наверняка запросили бы помощи. Может быть, однажды всю Мельту накроет волной невероятно мощного тёмного заклятья, которое превратит всех живущих в ходячих мертвецов. Мы существуем по милости того, кто сравним по силе с демонами древности, с которыми на равных боролись Триединые. Кто знает, какие мысли бродят в его голове… если она у него есть.

Эвакил нащупал бурдюк с водой в глубине телеги и смочил горло.

— Одно могу сказать точно. Мы, подданные Аглора, ненавидим Владыку и тех, кто служит Ему. Если для победы над Ним и его прихвостнями потребуется уничтожить мою бессмертную душу, я с радостью принесу эту жертву.

Я почувствовал, как дерево подо мной стремительно нагревается. Раз за разом осознание того, в какой кромешный ад я попал, подталкивало заорать во всё горло: «Я не заслуживаю этого! Верните меня обратно!»

Для чего меня призвали? Чтобы примирить стороны, победить Владыку, завоевать для него мир, взойти на престол новым Владыкой? Почему-то крепло подозрение, что в конечном счёту я займу место пешки, которую сотрут в порошок суровые жернова жизни. Нет уж, поклялся я, этому не бывать. Я ничем не обязан ни одному человеку, которого повстречал в этом мире. Я не позволю себе умереть за чужие интересы. Здешние разборки меня не касаются, и всё, что нужно сделать, — это найти выход, пока не стало слишком поздно.

Наверное, не стоило говорить Эвакилу, что Вероника вознамерилась посвятить меня в рыцари. Я решил сменить тему:

— А где Ла… госпожа Ланда?

— Скорее всего, в авангарде, — пожал плечами жрец, но от меня не укрылось, как смягчились черты его лица при упоминании магички, — Она весьма активная особа. Вся в брата… до того, как он превратился в того, кто он сейчас.

— Такуми!

Обернувшись на окрик, я увидел Веронику. Держалась в седле она, как заправский ездок, расслабленно и с той небрежностью, которая позволительна профессионалам. При побеге я точно бы только мешал ей — даже в качестве груза, переброшенного через спину лошади.

— Какую ложь Триединых тебе скормили на сей раз?

Я замялся. Откровенно говоря, одного взгляда на обладавшего некоторой схожестью с ящером скакуна пепельноволосой девушки, или на её кинжал, или в её глаза, хватало, чтобы понять, что рассказы Эвакила близки к правде настолько, насколько позволяла его пристрастность.

— Ничего интересного. Обычная болтовня ни о чём, чтобы скоротать дорогу, — ответил за меня Эвакил. Вероника скептически подняла брови, но промолчала.

— Интересная у тебя лошадка… Никогда не видел похожих на неё, — осторожно сказал я, — Как её зовут?

Вероника тронула поводья, и конь перешёл на прогулочный шаг, позволив ей быть на одном уровне с повозкой.

— У него нет имени. Эта порода специально выведена для того, чтобы усваивать корм, выращиваемый в Мадиле, и не бояться его подданных. Обычные животные нервничают при приближении неупокоенных.

— Так Мадил — это человек или государство?

— Владыка един с его землёй! — выпалила Вероника, возмущённо вскинув подбородок. Надо отдать ей должное, этот жест был чертовски мил. Эвакил закашлялся, и я уловил в этом кашле едва слышимое: «Как же, его», — Невозможно отделить величие Владыки как личности от его свершений и того благоденствия, что он привнёс тысячам неупокоенных и тем, кто нашёл окончательное посмертие.

Видимо, развязывание смертоубийственной войны не являлось для Владыки помехой на пути к благоденствию. Но я сомневался, что кто-то настолько фанатичный, как Вероника, осознал бы основы гуманизма.

Мы перебросились ещё парой слов, и Вероника оставила нас, уехав вперёд. Вскоре я заскучал, но жрец не выглядел готовым продолжать общение, так что оставалось только вертеть головой по сторонам. Пейзаж не внушал: с двух сторон дорогу окружали деревья. С превеликим удовольствием махнулся бы местами с теми, кто с пеной у рта отстаивал романтику неспешных поездок. На мой взгляд, когда единственный выбор заключался в том, ехать ли в повозке и отбивать зад или идти пешком и глотать пыль, такие путешествия следовало посылать куда подальше при первом намёке на них. Увы, мне такой роскоши не досталось.

Какое-никакое движение началось, когда мы вышли из леса на равнины. Отряд стал готовиться к привалу. Мне выдали котелок и приказали наполнить его. Рейнджер из меня получился бы никудышный: в поисках ручья я почти заблудился (и это в полях!) и пару раз угодил в овраг, причём второе падение едва не стоило шеи. На фоне этих достижений мысли о побеге я задвинул в далёкий ящик. Городской житель не прожил бы в дикой природе и трёх дней.

На обед дали посредственную мясную похлёбку, приправой к которой служила прокалённая в горшке зола неизвестного растения. Рассчитывать на разнообразие специй не приходилось, но отсутствие даже соли и перца удручало неимоверно.

Путешествие выдалось незапоминающимся. Иногда мы проезжали мимо деревень, но остановок не делали. Видимо, припасов хватало и без этого. Поселения выглядели более запущенными, чем та деревня, откуда мы начали путь. Потом равнины вновь сменились лесом. Из других событий… однажды Вероника и Эвакил вступили в жаркую перепалку, когда жрец узнал о намерении девушки сделать меня рыцарем.

В тот момент мне показалось, что вспыльчивая слуга Владыки поубивает всех поблизости. Что ж, всё больше причин надеяться на то, что комиссия решит не отдавать меня ей… На всякий случай я уточнил у Эвакила, существовало ли в Аглоре рабство. Феодальные отношения между дворянами и крестьянами имелись, однако без оснований объявить тебя собственностью другого никто, кроме короля, не мог. Очевидное исключение в виде царствующей особы походило на дань абсолютизму, хотя на практике, как я подозревал, без согласия большинства дворян король обладал малой властью.

За всё время путешествия Ланда так и не показалась на глаза, предпочтя двигаться в авангарде. Скорее всего, она не горела желанием встречаться с Вероникой.

Когда на горизонте показались городские стены, я чуть не стал прыгать от радости. Пусть короткое, но странствие измотало донельзя. Я всей душой надеялся, что в столице для путников найдутся горячие ванные, потому что холод местных рек и озёр отбивал желание купаться. И это несмотря на то, что стояла только ранняя осень! От здешних ветров слабо спасала даже куртка, которую выдали обозники.

От нетерпения дрожали ноги, то ли призывая пуститься в пляс, то ли поторапливая. Я поймал себя на странной мысли: до сих пор не удосужился выяснить название столицы. Впрочем, эту проблему решил Эвакил, сообщивший, что впереди Новая Литеция. Не трудно было сообразить, что Старую Литецию сделал своей резиденцией Владыка.

Усилием воли я успокоил взбудораженное тело. Ожидание изматывало, но результат заслуживал того. Скоро я попаду в цивилизацию.

Какую картину рисует воображение при словах «столица средневекового королевства»? Начать нужно с окраины. Прежде всего, у самой городской черты стоят неуютные деревянные хибары, готовые (если судить по обманчивому внешнему виду) в любой миг обрушиться на головы нерасторопных, но смелых обитателей.

Это, впрочем, далеко от истины: местные жители просто не любят привлекать внимания к тому, что творится внутри. А что может быть лучшей маскировкой, чем видимый упадок? В этих хижинах, чьи подвалы много больше надземной части, обитает низшая каста теневой жизни города. Трущобы кипят лихорадочной жизнью, а их редкие обыватели не выходят за порог, стоит солнцу уйти за горизонт. Стража избегает этих кривых улочек, никогда не видевших света городского фонаря.

Чуть ближе к стенам — квартал бедняков, ещё не обитель зажиточных горожан, но уже не преступный вертеп. Фасады ветхих зданий содержатся в относительном порядке. Здесь впервые появляется мощёная дорога, робко проглядываясь одиночными камнями в запылённой земле.

У самого рва, глубокого, питаемого несколькими реками и населённого опасными тварями, проживает элита… пусть будет Нижнего города. Впервые появляются двухэтажные дома. Из конюшен доносится жизнерадостное ржание, разворачиваются полноценные торговые ряды, а трактиры полнятся путешественниками.

Верхний город отделён от Нижнего не только рвом, через который прокинут мост на толстых хорошо смазанных цепях. Высятся толстые стены, причём внешняя заметно ниже внутренней, чтобы проще обороняться при осаде. На них виднеются силуэты часовых, а в круглых башнях, размещённых на равном расстоянии друг от друга, ждут своего часа котлы для кипящего масла, баллисты и кучи приготовленных заранее булыжников. Вход в башни тщательно охраняется, ведь в них, как правило, размещены оружейные для народного ополчения.

Верхний город разделён на радиальные кварталы, имеющие отчётливо гильдейские корни. По одному виду улицы, на которой очутился, можно угадать, какому купеческому союзу или ремесленному цеху принадлежит это место. Особняком стоит церковный сектор. В его центре величественно располагается второе по высоте здание города — главный храм, чей шпиль всё же не осмеливается посягнуть на первенство королевского замка.

От досады я закусил губу. Новая Литеция была совершенно не такой. Больше всего внешняя часть напоминала разросшуюся деревню. Разглядеть хоть какой-то замысел проектировщика не удавалось и при самом тщательном рассмотрении. Безусловно, и городская стена, и ров действительно присутствовали. Но ров выглядел практически пересохшим, а кладка стены — настолько небрежной, что вряд ли выдержала бы несколько попаданий из катапульты. Общего с величественным образом, который я почерпнул из одной игры, нашлось мало.

Я похолодел, представив, какого уровня удобств следовало ожидать. Конечно, что угодно побеждало в сравнении с походным образом жизни, однако столица Аглора откровенно недотягивала до своего высокого статуса. Я поделился соображениями с Эвакилом, и он пожал плечами:

— Твоё описание очень похоже на то, что рассказывал мне отец про Старую Литецию. Однако Его Величеству выбирать не приходилось. Никто просто так не отдаст свой манор в королевское владение, а получить дворянское восстание, когда воюешь с Мадилом, было смерти подобно.

— Разве он не мог просто взять владения тех, кто поддерживал его соперников на трон?

Жрец криво усмехнулся.

— Борьба за престол и проигрыш твоей фракции — это одно. Посягательство на наследные земли — совсем другое. Сын мог присутствовать на казни отца, который боролся против Его Величества, а затем поклясться Ему в верности. Но если бы король заговорил о том, чтобы забрать его поместье… особенно безземельный король… Родовая гордость любого дворянина вынудила бы его поднять бунт в мгновение ока, — Эвакил почесал щёку, — Новая Литеция ранее носила другое имя. Эти земли передал в пользование Его Величеству барон ван Ашбертон, Его первый и наиболее верный вассал, перед тем как скончаться. Однако похвастаться богатством он не мог, как легко заметить и сейчас. На территории сегодняшнего Аглора есть города намного крупнее. Однако, как ни посмотри, это ничто в сравнении с тем, как выглядела наша страна несколько десятков лет назад.

Он посмотрел на меня.

— Очень многие хотели бы вернуть Аглору былую славу… и территорию вместе с ней. Особенно Его Величество, который находится в довольно подвешенном состоянии. Однако Он стар, а вот Его дети…

Эвакил помолчал, словно колебался, стоит ли продолжать.

— Выросло новое поколение, и ему тесно в старых границах. Его Величество стар, и передел власти не за горами.

Наверное, кому-то эти сведения дали бы немало пищи для размышлений. Проблема заключалась в том, что информацию получил я, который не имел ни малейшего понятия, как ею распорядиться. Единственное заключение — бежать со всех ног, пока не рвануло, — из-за множества факторов пока отвергалось как бесполезное.

Наш отряд подъехал к воротам. В авангарде затрубили, и в воздух взмыло бордово-зелёное знамя. Городская стража, с ленцой осматривавшая маленький обоз, подобралась, звучными голосами погнала в сторону телеги, мешавшие нам проехать. Ругаясь сквозь зубы, возницы отвели повозки с дороги.

К счастью, мощёная дорога в столице всё же имелась. Правда, довольно извилистая, а в многочисленных ответвлениях виднелась старая добрая утоптанная земля. Насколько я мог судить по открывшимся видам, надеяться на какой-либо генплан города не приходилось. Немного утешали попадавшиеся на глаза двух- и трёхэтажные каменные дома, но восхищения архитектурой иного мира пробудить в себе я так и не смог. Уж больно примитивно они выглядели на взгляд современного человека. К тому же, как мне показалось, на улицах было попросту грязно.

Мы проехали пару площадей и приземистое здание со странным символом над входом, которое я определил в местную церковь. Возле него нас покинул Эвакил вместе с изрядной долей повозок. Дальше я шёл пешком в окружении поредевшего числа стражников, благо они не спешили. Тогда же я заметил Ланду. Похоже, она решила сопровождать меня и Веронику до дворца.

Наша процессия остановилась возле на удивление высокой для Новой Лютеции ограды. Ворота в ней пытались украсить чеканкой, чтобы выделить на фоне царящего убожества. Ланда перебросилась парой слов с капитаном солдат, и тот — по-прежнему на коне — подъехал к вышедшим встречать нас привратникам.

На территорию дворца, впрочем, из всего отряда попали только трое: Ланда, Вероника и я. Солдаты отправились обратно. Дворец, конечно, был весьма условным: баронское поместье, на которое навели поверхностный лоск. Я не представлял особенностей налоговой системы Аглора, но подозревал, что средств для того, чтобы превратить захолустный город в столицу королевства, потребуется намного больше, чем были готовы отдать дворяне. Однако палисадник всё-таки впечатлял: сразу у ворот во все стороны разбегались аккуратные гравийные дорожки, петляя между ухоженных клумб. Под сенью деревьев были заботливо расставлены скамьи, а подступы к маленьким мраморным фонтанчикам охраняли внушающие уважение статуи воинов в полный рост.

Встретили новоприбывших дворцовые стражники, которые удостоверились, что у меня и Ланды нет оружия: блондинка с выражением явного неудовольствия на лице отдала одному из них шпагу. Один из стражников повертел выключенный смартфон и, видимо, сочтя его неопасным, отдал обратно.

К Веронике охрана не приблизилась, и пепельноволосая девушка, поглаживая рукоять ритуального кинжала, сама направилась в глубь сада. За ней поспешила девушка в одежде служанки. Меня тоже взяли в оборот, но, к сожалению, слуги-мужчины. Они вежливо, но твёрдо показали, куда надо идти. Обернувшись, я увидел, что Ланда разговаривает с мужчиной, одетым в украшенную золотом ливрею. Они оба смотрели мне вслед.

Идти пришлось довольно долго. Сперва мы прошли сквозь палисадник, оказавшийся большим, чем я представлял, затем через незаметную дверь в стене попали в само поместье. Коридор был узким и плохо освещённым. Судя по всему, меня вели по проходу для слуг, и я мысленно приготовился к тому, чтобы спать в конюшне или каком-нибудь бараке. Однако удача была на моей стороне: в конце тоннеля нас встретило благородное свечение канделябров и тихий шорох толстых ковров на зеркальном паркете.

Выделенные покои по размеру превышали мою квартирку в Японии: две комнаты и уборная. Состояние последней, а вернее, предлагаемые ей удобства, меня не впечатлило, однако после жизни в дороге и ведро с серебряным теснением и сидушкой воспринималось как божий дар. Большую же часть спальни занимала огромная кровать, на которой вполне реально было потеряться. К сожалению, её обманчивая мягкость после первой же проверки обернулась жёсткими матрасами, но я и не собирался на ней прыгать.

На фоне кровати бледнели шкафы и прикроватная тумбочка. Их рука творца тягой к гигантизму не наградила. Гостиная же предназначалась для встреч: об этом свидетельствовали многочисленные кресла и вытянутый диван, у которого отирался деревянный стол. Его поверхность составляли тонкие пластинки похожего на малахит камня. Чтобы завершить образ средневекового представления о роскоши, самую малость не хватало камина.

Раздеваться я не стал. Сильно теплее, чем на улице, во дворце не было. Так в одежде я и лёг на постель. Руки сами вытянули смартфон. Я включил его, чтобы оценить остаток заряда. Сорок три процента. Не густо. Я старался постоянно держать его выключенным, но физику обмануть не получалось. В принципе, большую часть энергии я потратил в первый день пути, когда возникла дикая мысль: телефон являлся ключом к всемогуществу.

Например, в нём могла находиться база знаний по этому миру, книга великих заклинаний или сила, способная изменять мир по воле владельца. К несчастью, этим надеждам не суждено было сбыться. Смартфон остался обычным высокотехнологичным куском бесполезности, заряд которого из-за отсутствия сети уходил с бешеной скоростью, — пока я не додумался включить режим полёта.

Возможно, в будущем получится разыграть карту с фотографиями, но сильно рассчитывать на это не приходилось. В конце концов, даже со всеми предосторожностями он едва ли доживёт до следующей недели. Я убрал смартфон в карман и заложил руки за голову. Из груди вырвался протяжный вздох, аккомпанементом к которому стало бурчание живота.

— Так! — вскочил я, — Не время предаваться унынию, Такуми!

Осторожно выглянув из двери покоев, я обнаружил стражника. Попытке выйти тот не обрадовался, и я осознал, что в ближайшее время буду почётным королевским узником.

— Хотя бы поесть и помыться мне тут дадут? — спросил я его. Стражник пожал плечами:

— До ужина вам могут принести лишь еду слуг. А что до ванной… У входа должен висеть колокольчик. Позвените в него, и вам всё расскажут.

Бедняга явно не понимал, как вести себя со мной. Честно говоря, я тоже не понимал, на каких правах тут нахожусь, так что моментально ощутил симпатию к товарищу по несчастью. Тем более что он пригодился мне.

У дверного косяка действительно обнаружился крошечный золотой колокольчик. Я дёрнул за его язычок и увидел, как задрожала нить, уходившая от него в стену. Несколько минут спустя раздался стук. Я крикнул: «Входите!», и на пороге показалась миловидная девушка, одетая горничной. Костюм отличала неоправданная закрытость. Лично я, воспитанный на представлениях о горничных в аниме, рассчитывал, что он будет менее строгим. Но всё же это было настоящее платье служанки! Девушка сложила руки на белом переднике и поклонилась, непослушная прядь рыжих волос выскользнула из-под чепчика.

— Добрый день, господин. Меня зовут Айра. Я — личная служанка господина на время его пребывания во дворце.

От счастья спёрло дыхание. Айра меж тем продолжала:

— Насколько мне известно, господин желал бы поесть и помыться. К сожалению, пока что у нас есть только простая еда. Подготовка же ванны займёт не более часа. Господин желает, чтобы мы начали приготовления?

— Д-да.

Айра улыбнулась и снова поклонилась.

— Как пожелает господин.

Наконец, хотел воскликнуть я. Наконец хоть один штамп воплотился в жизнь. Если мне суждено умереть, я умру счастливым, зная, что симпатичная девчонка называла меня господином.

Я сделал пару глубоких вдохов. С другой стороны, не из-за чего так сильно радоваться. Я по-прежнему нахожусь неизвестно где с неясными перспективами относительно дальнейшего существования. Если подумать разумно, ликование моё сильно напоминало истерику, вызванную неожиданным слиянием шаблона с реальностью.

Сложно объяснить, но часть сознания всё ещё воспринимала происходящее как что-то невозможное, продолжение утреннего сна, должное вскоре испариться без следа. И когда в окружении вдруг возникали осколки старых представлений о том, как работало попадание в теории, они, как ни парадоксально, лишь сильнее напоминали, что всё происходило по-настоящему. Я потёр лоб. От раздумий о том, как устроена человеческая психология, болела голова.

Принесли еду. Ничего особенного по меркам Японии: мясной бульон с травами и варёная картошка. Однако после того, что приходилось есть до этого, было чертовски вкусно. По крайней мере, здесь знали о существовании приправ. Мастерски орудуя ложкой и вилкой (искусство, приобретённое за время перехода), я покончил с трапезой в два счёта.

В ожидании ванны я прилёг на диван. Похоже, меня одолел сон, поскольку осторожный голос Айры стал полнейшей неожиданностью.

— Ванна для господина готова. Господину желательно подняться, чтобы её могли разместить тут.

Я заморгал. Разве ванну принимают не в ванной комнате?

В гостину вошли два слуги, которые бережно перенесли часть мебели ближе к дивану, освободив центр комнаты. После этого они занесли подмостки, на которые установили бадью и наполнили её горячей водой. Я скептически сощурился. Сидя вытянуть ноги в этом ведре не получилось бы даже мне, а я похвастать внушительной комплекцией не мог при всём желании. Вот так устроены в этом мире ванны? И для чего потребовалось столько времени? Неужели для нагрева воды? Мир без бытовой магии и развитой технологии внушал отвращение.

Айра положила на стол несколько полотенец, на которых покоились пара кусков мыла и жестяная коробочка с полупрозрачными кристаллами. Поймав мой недоумевающий взгляд, горничная пояснила:

— Это ароматические соли. На тот случай, если господину захочется пены и расслабляющего запаха.

К последней части фразы я отнёсся с изрядной толикой насторожённости. Кто его знает, что тут подразумевают под расслаблением…

— Господин желает помощи? Я могу натереть тело господина, — интонация Айры, склонившейся в полупоклоне, не изменилась. Эта была всё та же нейтральная благожелательность, с которой она говорила до этого. Однако это предложение стало полной неожиданностью. Я слегка покраснел.

Чёрт побери, а что считается пристойным в этом мире? Ничтоже сумняшеся, я полагал нормы приличия такими же, как на Земле. Но если подумать, то даже в Японии разных эпох одни и те же шаблоны поведения могли считаться как естественными, так и глубоко порочными. Следовательно, требовалось нащупать границы позволительного, дабы не опозориться в дальнейшем… Ведь так?

Я поколебался, но чисто научный интерес переселил робость.

— Только натереть? Или… с продолжением?..

В глазах Айры промелькнуло презрение. Она выпрямилась.

— Господин перепутал королевский дворец с борделем?

Кажется, я только что опустился в её глазах на десяток пунктов. С другой стороны, она всего лишь прислуга… И к тому же я был уверен, что такие предложения, поступи они от благородной особы, воспринимались бы совсем иначе. Это означало то, что мой рейтинг в местной табели о рангах недотягивал до дворянина, только и всего. Но это всё равно было… неловко. Я суетливо поблагодарил Айру и отпустил её. Можно было заставить её помыть меня, но после того, что я сказал, атмосфера сконфуженности, сгустившаяся в комнате, не давала вздохнуть свободно. Да и, в общем-то, я привык мыться сам. Всё ещё ощущая деревянность мышц лица, обожжённых стыдом, я принялся раздеваться.

Помывшись, я позвал слуг, которые вынесли ванну из гостиной. Когда я остался в одиночестве, то со вздохом откинулся на диване, прикидывая, что делать теперь. Аглорское мыло не выдерживало сравнения с земным: на коже даже после тщательного ополаскивания сохранялось чувство стянутости, как будто на тело налипла плёнка, при движении неприятно скользившая о ткань.

— Словно и не мылся, — констатировал я, пригладив ещё влажные волосы.

В голову от безделья полезли дурные, бесполезные мысли: об оставленном мире, школе, занятия в которой должны были вот-вот начаться, родителях… девушке, ради подарка которой я копил деньги, прокачивая персонажей. Лица знакомых одно за другим вставали перед мысленным взором. Друзья, враги… и Атсуко, снова и снова, как бы ни старался я прогнать её образ. Спокойные, чуть грустные глаза девушки, которую я любил, въедались в душу, наполняя проделанные дыры запоздалыми сожалениями.

Сейчас уже не сказать, было ли решение признаться в любви в день её рождения удачным. То, что не попробуешь на практике, так и останется навечно теорией. Я прикинул по времени: получалось, что роковой день наступит завтра. На этот раз мне достало бы смелости рассказать Атсуко о своих чувствах… в отличие от двух прошлых попыток.

В свете недавних событий, однако, нерешительность сыграла на руку. Меньше одним человеком на той стороне, что будет скучать по исчезнувшему Накагаве Такуми, шестнадцатилетнему старшекласснику родом из Аракавы. Интересно, что скажут родители, когда вернутся из очередной затянувшейся командировки. Произойдёт это не раньше начала осени: запаникуют ли они, когда на очередной дежурный звонок никто не ответит?

Я заёрзал на месте, стараясь стряхнуть с себя чувство вины. С другой стороны, кого винить в сложившейся ситуации, если не Веронику с её таинственными ритуалами? Я закрыл глаза и представил огонёк тьмы вроде того, что возник в ладонях во время проверки магического потенциала.

— Дыши ровно… сосредоточься…

Ничего не произошло, как не происходило десятки раз до этого. Магия отказывалась повиноваться, сколько бы я ни бился над её освоением, придумывая различные техники медитации и транса. Когда я услышал о трудностях создания стихиальных заклятий, то сразу подумал, что мой талант заключался в лёгкости использовании магии стихий. Однако это предположение оказалось ошибкой. По крайней мере, силой мысли вызвать огненный шторм не получилось.

Как известно, у любого уважающего себя попаданца должен иметься как минимум один навык, что ломает представления аборигенов об устоях их мира. За время пути в Новую Литецию я проработал множество вариантов и даже чуть не утопился, проверяя, могу ли дышать под водой. От прыжков с обрывов я после длительных размышлений отказался, ибо сомнительный шанс обрести левитацию проиграл реальному шансу сломать ноги. Навыков фехтования тоже не прибавилось: после нескольких взмахов боевым мечом, одолженным у одного из солдат, связки до сих пор ныли остаточной болью.

Хотелось вскинуть руки к небесами и горестно возопить: почему, ну почему здесь нет системы прокачки, как в играх? Как легко было бы понять, что делать дальше, если бы я видел свой уровень и доступные навыки! Степень схожести этого мира с Землёй в этом аспекте оставляла гадкий привкус во рту.

Так, терзаясь пустыми размышлениями, незаметно я уснул.

Следующий день начался скучно. Слуги принесли воду для умывания, заменили ночной горшок. Завтрак состоял из каши и красного сока, по вкусу напоминавшего брусничный.

Закончив с утренним туалетом, я поймал себя на том, что делать совершенно нечего. Ради приличия я вежливо наехал на стражника, вынудив того пообещать, что он поговорит с начальством насчёт разрешения прогулок. В конце концов, я не преступник и бежать больше не собирался.

Чутьё подсказывало, что без помощи в средневековой эпохе протянуть ноги с голоду легче лёгкого. А раз так, оставалось смирно сидеть на месте в надежде, что меня возьмут в какой-нибудь орден магии, где скрытые способности раскроются в полной мере. Первоочередной задачей, несомненно, стояло возвращение домой, а лучшего места для поиска заклинания перемещения между мирами, чем магическая академия, было не найти.

После обеда выяснилось, что беседа с охранником принесла плоды: он сообщил, что поступило распоряжение не мешать мне ходить по палисаднику и западному крылу дворца. Из этих слов логически вытекало, что находились мои покои как раз в западной стороне.

Я радостно кивнул стражнику и проскользнул мимо него, рассчитывая как следует облазать все доступные места. Однако раздавшиеся за спиной шаги, сопровождаемые слабым бряцанием доспехов, намекнули, что в нашем с дворцом рандеву затесался третий лишний. С другой стороны, этого следовало ожидать. Отпускать незнакомца без сопровождения бродить по дому царствующих особ было бы в высшей степени неразумно. И всё же сам факт, что за мной будут присматривать, подпортил настроение.

Так началась прогулка. Доступный для изучения участок дворца закончился быстро. Он не впечатлял, особенно того, кто видел фотографии внутреннего убранства земных дворцов (и любой из них мог дать сто очков форы бывшему баронскому поместью).

Внимание привлекли лишь расставленные на пьедесталах вазы, рыцарские доспехи, прятавшиеся в нишах, и висевшие в коридорах картины. Вазы выделялись прихотливой золотой вязью на крутых фарфоровых боках, а картины — попадавшимися откровенными сценами, которые выходили далеко за рамки обнажённой груди. При желании легко представлялось, как художник, что рисовал их, не раз отрывался от работы, чтобы принять участие в развернувшихся перед ним оргиях.

Стражник за спиной насмешливо фыркал. Мне пришлось объяснить ему, что отличает искусство от порнографии, а взор эстета — от налитого похотью взгляда юнца. Звучало не слишком убедительно, но он хотя бы перестал донимать меня.

Остаток вечера я провёл, праздно шатаясь в саду.

Так протянулись два длинных дня. На исходе третьего я готов был лезть на стену от всепоглощающей скуки, развеять которую уже не помогали картины. На все расспросы о том, когда соберётся комиссия, стражник пожимал плечами. Это было выходило за рамки его компетенции.

Айра тоже не знала этого. Наши отношения с ней успешно преодолели стадию неловкости, но в глубине её зрачков я ещё видел отблески давнишнего гнева. Тем не менее она не отказалась от прогулки почти вдвоём (охранника я решил считать своей тенью), хотя и отнекивалась сперва, ссылаясь на срочные дела. Однако по ней было видно, что она была не прочь спихнуть обязанности на кого-нибудь и расслабиться под предлогом королевского гостеприимства.

За болтовнёй ни о чём время летело значительно быстрее, да и бродить по запутанным гравийным дорожкам в компании симпатичной служанки было интереснее. Не то чтобы у меня имелись на неё планы… Но коротать дни с гремевшим кирасой солдафоном, который на все вопросы отвечал по-военному кратко, предпочитая ограничиваться «Да» и «Нет», если возможно, наскучило до чёртиков.

Повинуясь импульсу, я сорвал с клумбы фиалку. Айра поджала губы.

— Господин не знает, что порча королевского имущества карается смертью?

Сердце ёкнуло, и я почувствовал, как слабеют ноги. Но что сделано, то сделано, и я придал лицу уверенное выражение.

— Уверен, когда садовники ухаживают за цветами, они могут помять и оборвать куда больше. К тому же здесь не найдётся никого, кто донёс бы на меня, не так ли?

Я всей душой понадеялся, что мой страж не упомянёт в вечернем рапорте об этом случае. По виду он напоминал именно тех, кто скрупулёзно обсасывают любую, даже самую незначительную деталь в составляемом отчёте. Но внешний вид обманчив… правда?

Айра улыбнулась.

— Его Величество не держит при дворе профанов. Но, пожалуй, потеря одного маленького цветка не такой уж ущерб саду.

Я преподнёс фиалку Айре.

— Мне кажется, она бы замечательно смотрелась в твоих волосах.

Горничная чуть покраснела и заложила цветок за ухо. Я паршиво разбирался в совместимости цветов, однако сочетание нежно-фиолетовой фиалки и рыжих волос Айры выглядело милым. Служанка сложила руки на груди и поклонилась.

— Благодарю, господин.

На моей памяти она впервые обратилась ко мне напрямую. Считалось ли это хорошим знаком, я затруднялся сказать, особенно если вспомнить, что соблазнение в планы не входило. Я мысленно дал себе пощёчину: немудрено видеть в каждой улыбке призыв к действию, учитывая возраст, но глупости самих размышлений это не отменяло. К тому же… Атсуко.

Мы вышли на небольшую площадку с фонтаном в центре. Мне нравилось это место. Поблизости не росли деревья, и слабое солнце достаточно нагревало скамейки, так что сидеть на них было приятно. От лишних взглядов место защищала живая изгородь, дугой обнимавшая выложенный мозаичным камнем круг. По нему цепочками сновали сонные муравьи. С каждым днём их становилось всё меньше, и мне стало интересно, что случится раньше: решится моя судьба или они уйдут в спячку.

Сегодня в тайное святилище вторгся посторонний. На облюбованной мной скамейке сидел подтянутый мужчина лет двадцати пяти. Он был чисто выбрит, а нос горбинкой в профиль роднил его с орлом. Орлиными были и глаза: хищное выражение в них контрастировало с дружелюбной ухмылкой компанейского парня. Выбеленные волосы и выставленный вперёд подбородок вкупе с линией скул напоминали о Ланде.

— Какая встреча! Такуми, если не ошибаюсь? Не присоединишься?

Мужчина поманил меня к себе. Я повернулся к Айре и увидел, как она оцепенела: все эмоции ушли из неё, заменённые профессиональной отстранённостью слуги.

Я приблизился к нему, но садиться рядом не стал.

— Нависать над собеседником во время разговора — верх бестактности, — сказал парень с прищуром.

— И всё же я постою.

Он не производил впечатления могущественного человека. Простой чёрный кафтан с длинными рукавами оставлял кисти открытыми, и на ладонях виднелись многочисленные мозоли, вероятно, от упражнений с мечом. Ссориться с ним я не хотел, но раздражение от нежданной встречи дало о себе знать.

Парень пошевелил пальцами, меж которых пробежала белёсая вспышка, и меня буквально вжало в скамью. К сожалению, развернуться я не успел и въехал лбом в её спинку. Маг терпеливо дождался, пока я закончу ругаться и сяду — на изрядном расстоянии от него.

— На твоём месте я бы не был таким несговорчивым. Неофитам следует выполнять то, что им прикажут старшие. Меня зовут Аладиларий, для краткости — Ал.

Я сделал пару глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

— Что это было? На тво… ваших пальцах. Магия?

— Аспект Подавления и аспект Перемещения. Подавление — чтобы твоя воля не помешала заклинанию, Перемещение — чтобы пригласить тебя для разговора.

Выглядело это отнюдь не как приглашение, но я воздержался от комментариев. Столкновение со скамьёй болезненно отдавалось в шее, и повторять материал для закрепления в ближайшее время не требовалось.

Ал почесал щёку.

— Хорошо, что ты это увидел, ещё лучше, что спросил. Любопытство — первый шаг к знанию. А наблюдательность необходима для того, кто хочет жить долго. Однако, если ты задаёшь такие вопросы, Вероника ещё не начала заниматься тобой.

— В каком это смысле?

— В прямом. В отношениях между мастером и учеником каждый приобретает бесценный опыт, и Веронике наставничество помогло бы перейти на новый уровень — если не силы, то общения с людьми.

— Я не это имел в виду. С какой стати ей меня учить?

Ал выглядел пойманным врасплох. Какое-то время он моргал, словно не понимая сути вопроса, затем ответил:

— Ты думаешь, что стать полноценным рыцарем Владыки можно без тренировок? Поверь, тебя ждёт немало открытий на этой стезе. Лично я советую загодя приготовить тазик или ведро, когда вы перейдёте к практической части.

— Я ещё не подданный Владыки. Это должна решить комиссия.

Ал поднял палец. Я с подозрением посмотрел на него, ожидая новой вспышки.

— Именно! И слушание состоится завтра в полдень. Все члены в сборе, включая меня. В сущности, дело уже улажено, остаются формальности. И вот о формальностях я хочу поговорить с тобой.

Он доверительно понизил голос.

— Дело в том, что на слушании тебя спросят, выдвигаешь ли ты претензии Веронике из-за нападения на тебя. Я прошу, чтобы ты ответил отрицательно. Это сэкономит нам всем немного времени и позволит тебе быстрее попасть в замок Владыки для полноценного обряда инициации. В вопросах обучения невозможно начать слишком рано. К тому же твои способности, увы, находятся на посредственном уровне, а каждая секунда, потраченная впустую, уменьшает их ещё больше. Чем раньше маг раскроет свой дар, тем сильнее он будет. С возрастом искра таланта затухает, если вовремя не раздуть её в яркое пламя. Я слышал, идея стать неупокоенным тебя не привлекает, а значит, смысла доводить до этого нет. В конечном счёте, рыцари — намного более гибкие инструменты Владыки, чем остальные подданные, а гибкость подразумевает изрядную степень свободы в своих действиях.

Ал доверительно хлопнул меня по плечу. Для этого ему пришлось вытянуться, потому что за время диалога я отодвинулся ещё дальше, уткнувшись в подлокотник скамьи.

— Даже если ты предпочтёшь не выполнять мою просьбу, мало что изменится. Конечно, Вероника может обидеться… Хотя она не такой человек, чтобы обижаться на мелочи. Но как её куратор я попросту не могу проигнорировать возможность облегчить ей жизнь. Бесцельные страдания огорчают любого, кто знает цену боли.

Он поднялся на ноги.

— Подумай над моими словами, Такуми. И хорошей прогулке тебе и твоей спутнице.

С этими словами он беспечно удалился. Я подошёл к Айре, которая заметно расслабилась, превратившись из застывшей куклы обратно в человека. Но в глубине её глаз прятался страх. Скорее всего, она услышала разговор целиком или хотя бы его часть. С учётом того, какими представлялись рыцари Владыки жителям Аглора, я мог выглядеть для неё монстром, готовящимся вылупиться.

— Кто это был?

Служанка отвела взгляд.

— Один из проклятых. Высокопоставленный… и у него сложное имя. Прошу господина простить меня, это всё, что я знаю.

Вот мы и вернулись к тому, с чего начали. Дальнейшее общение не задалось, и через час я отпустил Айру, чтобы вернуться в свои покои. У меня появились темы для размышления. В груди зрел ком тревоги.

Всю ночь я ворочался в обширной постели, не в силах заснуть. Иногда я вставал и прогуливался по покоям, хотя, пожалуй, прогулки эти походили скорее на метания зверя, запертого в клетке. Мозг лихорадочно работал в попытках найти выход из ситуации.

Очевидно, я не хотел превращаться в монстра, которого боялись и ненавидели люди. И всё более очевидным становилось то, что проводить время в компании подобных монстров было откровенным безумием. Оставалось понять, каким образом избежать цепких лап Ала и успешно вырваться из-под алого взора Вероники. К сожалению, я ничего не смыслил в законах Аглора в целом и Соглашении в частности, чтобы отыскать лазейку, которая гарантировала бы службу королю или хотя бы свободу. На крайний случай имелся запасной план, однако действенность его вызывала сомнения.

От тяжёлых размышлений оторвала боль в тыльной части ладони. Оказалось, я так сильно обхватил одной рукой другую, что до крови расцарапал её. Поморщившись, я помассировал закрытые веки и в очередной раз улёгся в постель, надеясь, что сон избавит от мучений неопределённости.

Уставший организм быстро провалился в забытьё. Впрочем, его прогнал кошмар, о подробностях которого я забыл, как только проснулся от собственного крика. Такими обрывками и запомнилась ночь: череда кратких провалов, в которых жили скверные сновидения, и тревожного бодрствования.

Утром я едва заставил себя съесть завтрак. В рот не лезла ни яичница с беконом, ни салат, а от свежевыжатого сока едва не стошнило. Сердце с каждой секундой стучало сильнее и сильнее, и, когда в дверь постучали, я едва не подскочил с дивана.

Пришёл человек, которому поручили сопроводить меня к комиссии. Вместо уже привычной Айры передо мной предстал незнакомый слуга в чёрно-зелёной ливрее. Бесстрастие на его лице, тронутом старением, навевало мысли о манекенах или восковых фигурах. В руках он держал стопку одежды, на вершине которой лежали остроносые туфли.

Видимо, посетить официальное мероприятие в джинсах и футболке, потрёпанных неумелыми стирками (отдавать вещи я не хотел, ибо они напоминали о доме), мне было не суждено. Я переоделся в замшевый кафтан и свободные брюки, на удивление хорошо севшие на меня, натянул туфли. Они чуть-чуть жали. Терпеливо дождавшийся конца переоблачения слуга двинулся уже изученными коридорами западного крыла к центральной части поместья. Я нисколько не удивился, услышав за спиной знакомый лязг.

Центральное крыло заметно отличалось от западного. Коридоры здесь были выше и просторнее, а ковровые дорожки — шире и мягче. Висевшие повсюду свечные канделябры уступили место шарам размером с кулак, которые испускали ровный мягкий свет. Шары крепились к стенам бронзовыми держателями, выполненными в форме человеческих кистей. Паркет, начищенный до зеркального блеска, сверкал, и, скорее всего, по нему можно было прокатиться. По понятным причинам делать этого я не стал.

Мы пришли к двустворчатой двери высотой в три моих роста. Выглядела она внушительно: на тёмном дереве створок сплелись в объятиях золотые змеи, изумруды на ручках служили их глазами. По обеим сторонам двери стояли стражники, чьи доспехи своим сиянием и гравировкой буквально кричали о церемониальности. На их фоне мой охранник и сторож выглядел невзрачным.

Меня обыскали. На сей раз смартфон остался у одного из стражей. После того как они убедились, что на мне нет спрятанного оружия, солдаты с усилием открыли дверь, наконец впустив меня.

Помещение было огромным, но практически пустым. Круглые стены создавали впечатление, что я находился в концертном зале. Впечатление это усиливалось тем, что у дальней стены имелось возвышение наподобие сцены, на которой простирался вытянутый стол с покрывалом зелёного сукна. За столом сидело три человека, четвёртое кресло пустовало. Перед каждым местом выстроилась парочка из хрустального бокала и графина с водой.

В центре комнаты высился пюпитр, на котором покоилась раскрытая книга, а слева от него располагался каменный постамент с широкой исписанной плитой на нём. Я повертел головой и обнаружил Веронику, Эвакила и Ланду. Они стояли порознь на метках в виде звезды, которые были рассыпаны на мозаичном полу на одинаковом расстоянии друг от друга и от сцены. Магичка глазами, полными ненависти, прожигала дыру в пепельноволосой девушке, на лице которой сквозило безразличие. Ритуальный кинжал висел на её поясе, как всегда. По всей видимости, забрать его не имели права. Эвакил что-то бормотал про себя, держа в руке талисман, свисавший с шеи.

Взгляды собравшихся скрестились на мне, и я внутренне поёжился. Не дожидаясь инструкций, я встал на ближайшую звезду. Судя по тому, что никто ничего не сказал, я всё сделал правильно. Так прошла минута, вторая, третья. Я начал изучать тех, кто, как я подозревал, будет судьями.

С левого края сидел старик в фиолетовой мантии. Его внешний вид — классическая длинная борода, густые брови, седые волосы, глубокие морщины — буквально кричал о том, что он волшебник. Старик сидел с закрытыми глазами и неслышно постукивал по столу пальцами, будто играл на пианино.

Правее от него, демонстрируя залысины, опирался головой о сложенные на столешнице руки мужчина средних лет в простой шерстяной робе. На его груди висел тот же амулет, что у Эвакила. Третьим был дворянин, если судить по облачению. Тёмный камзол, расшитый серебряными галунами, сидел на нём, как влитой, а кружевные манжеты и воротник, нелепые для жителя XXI века, лишь подчёркивали черты того, кто привык отдавать приказы. Из всех присутствующих в зале только этот аристократ проявлял признаки нетерпения, то и дело порываясь встать и что-то сказать.

Громкий знакомый голос заставил обернуться.

— Прошу прощения за задержку, уважаемые члены комиссии и остальные.

Ал влетел в комнату, извиняющейся полуулыбкой отражая раздражение дворянина.

— Вы опоздали.

— Мои глубочайшие сожаления, Ваше Высочество.

Было похоже, что дворянин ожидал объяснений, но Ал просто занял место за столом и кивком показал, что готов. Судя по тому, что скандала не последовало, Владыка плотно держал руку на горле Аглорцев. Возможно, опоздание Ала как раз призывало показать это.

— Что ж… В таком случае я, второй принц Аглора, Меридий де ла Серда, сын Его Величества короля Аглора Леона Первого де ла Серда, открываю слушание в рамках существующего Соглашения между королевствами Аглор и Мадил. Прошу участников представиться.

Старик, постукивавший пальцами по столу, очнулся и приподнялся, обозначая подъём.

— Филип, магистр ордена святой Софии.

За ним встал мужчина в робе.

— Бельмут, архиканоник церкви Триединых Богов и представитель круга кардиналов на этом заседании.

— Аладиларий, куратор рыцарей Владыки на территории Аглора. Мирское имя — Шурф де Тувьен, сын графа Инонна де Тувьен.

К моему удивлению, эстафету подхватил Эвакил.

— Эвакил, скромный служитель Триединых Богов.

— Ланда де Тувьен, дочь графа Инонна де Тувьен, боевой маг ордена Святой Софии.

Я уставился на магичку. Разгадка внешней схожести Ала и Ланды оказалась проста, и тем страннее было видеть брата и сестру по разные стороны баррикад.

— Вероника, рыцарь Владыки.

— А ваше мирское имя?.. — начал Меридий, но его прервал Ал:

— Рыцари Владыки имеют привычку предавать забвению то, как их звали до начала службы. Мне, как человеку известному, едва ли позволили бы это, — взгляд Ала упал на Ланду, которая поджала губы. На её лице читалось презрение, — Однако нельзя требовать сохранить прошлое у того, кого оно тяготит.

Меридий хмыкнул.

— Не перебивайте меня больше.

— Прошу прощения, Ваше Высочество.

На этом я с холодком под сердцем осознал, что настала моя очередь. Кем я был в этом мире? Пожалуй, что никем.

— Накагава Такуми. Накагава — фамилия, Такуми — имя.

— Никогда не слышал об этом роде, тем более без приставки, — задумчиво сказал принц. Затем, словно очнувшись, продолжил, — В рамках существующего Соглашения комиссия объявляется открытой. Первый вопрос на повестке: установление правового статуса Такуми Накагавы, появившегося на кладбище у деревни Верхний Стан в ходе ритуала по поднятию неупокоенных. Для изучения всех подробностей происшествия необходима запись.

— Запись готова, Ваше Высочество, — произнёс Эвакил и после разрешения принца подошёл к пюпитру, положив свой талисман в центр каменного стола. Священник принялся читать книгу, и из самоцвета в амулете ударил свет, развернувшись в воздухе в сферу. Внутри этой сферы задвигались фигуры, и я с отвалившейся челюстью увидел знакомое кладбище с обелисками. Словно цветной фильм парил над головой жреца, отражая движения и голоса тех, кто несколько дней назад присутствовал на ритуале. Вот появился я, вот завязался спор… Всё это выглядело дико, как будто в фэнтезийную историю прокрался голографический аппарат из научной фантастики.

Когда сфера погасла, подал голос Ал:

— Если позволите, я выскажу свою гипотезу. Как вы можете заметить, появление Такуми Накагавы не сопровождалось признаками, типичными при призыве духов, элементалей и демонов, а значит, можно с уверенностью сделать вывод, что он не принадлежит к числу нерождённых. В таком случае возникает противоречие: магия света и тьмы не способна телепортировать объекты, принадлежащие нашему миру. Следовательно, корень проблемы следует искать в проведении ритуала. Госпожа Вероника — многообещающий рыцарь, но ей недостаёт практики в сложных плетениях Аспектов. Возможно, насколько бы безумно это ни звучало, высокий природный фон на кладбище вызвал сбой в её заклятиях, что повлияло на их тип. Стечение обстоятельств привело к тому, что слепая сила перехватила заклинания Вероники и превратила полуготовые формы в нечто совсем иное. Однако, как вы знаете, теоретически существующая магия перемещений обладает двумя фатальными недостатками, которые не позволяют в полной мере применять её.

Ал загнул палец.

— Во-первых, для подготовки заклинания требуется решить большое число уравнений высоких порядков, чтобы рассчитать связь между точками в пространстве и создать переместительные конусы над ними. Я подозреваю, что этот недостаток преодолён случаем. В силу среды он модифицировал заклятья госпожи Вероники, и она не смогла их контролировать.

Ал загнул второй палец.

— Во-вторых, нужно вспомнить, что случается с перемещаемыми объектами. Возьмём две точки: точка А — отправки, точка Б — прибытия. Объект в точке А в силу законов реальности распадается на фундаментальные частицы, из которых состоит, а в точке Б возникает его точная копия. Иными словами, первоначальный объект растворяется, исчезает… умирает, если речь о живом человеке. И в точке Б возникает креатура, голем из мифических историй, если угодно. Подобный конструкт не обладает душой в полном смысле этого слова.

Он улыбнулся и налил себе воды.

— Значит, мы можем говорить о том, что Такуми Накагава не человек и не обладает правами человека. Это только подобие мыслящего существа, как заводная кукла. Соответственно, нападение или попытка нападения на него не может быть приравнена к нападению на человека.

Я почувствовал, как сердце уходит в пятки. То, что с беззаботным видом поведал маг, напугало до чёртиков. Я рефлекторно схватился за руку, нащупывая пульс. Не может быть, не может быть… Я — копия? Настоящий Такуми превратился в кучку слизи на улицах Токио? Чушь, невозможно! Ноги задрожали. Ведь… ведь я ни разу не заподозрил, что со мной что-то не так. Единственной зацепкой к тому, что Ал ошибается, стало то, что он упомянул принадлежность к этому миру. Но я-то прибыл с Земли! Местные ограничения не должны сковывать меня, чёрт побери! По крайней мере, пока я не оказался тут…

Спасение явилось, откуда я этого не ожидал. Филип закашлялся и с возмущением произнёс:

— В вашей гипотезе больше дыр, чем объяснений, господин Аладиларий. Прежде всего, стоит упомянуть, что структурно классическая и потусторонняя магии совершенно различны. Я готов поверить в то, что вмешательство магического фона способно разрушить плетение, но в то, что оно создаст своё, — ни за что! Тем более если речь идёт о магии перемещения, которая никогда за всю историю человечества не выходила за рамки теорий. Далее: смею заметить, что юноша в этом зале отнюдь не напоминает голема. Когда он услышал ваши слова, то чуть не упал в обморок! Разве так поступают создания без души?

— Мы не можем знать, насколько точно креатура копирует повадки оригинала, — возразил Ал, — В конце концов, до недавнего момента эта отрасль знания оставалась сугубо теоретической, как вы верно заметили. Легко спутать человека и существо, которое только имитирует человеческие повадки до мельчайших мелочей и ведёт себя так, как ожидается от людей.

Эвакил кашлянул, привлекая к себе внимание.

— Прошу прощения, господа. Насколько известно простому жрецу Триединых, магическим даром способны обладать лишь живые люди?

— Совершенно верно, — кивнул Филип, — Наличие дара свидетельствует о душе. Разумеется, не каждый способен управлять потоками, однако только душа позволяет это. Некоторые заявляют о том же принципе для нерождённых, но, на мой взгляд, заявлять об управлении, говоря о существах, целиком состоящих из магии, нелепо.

Священник обернулся ко мне и подмигнул. Затем он серьёзным голосом сказал:

— Дело в том, что я случайно заметил, как госпожа Вероника проверяла Такуми на наличие дара. И, насколько я в силах судить, проверка дала положительный результат.

— Это правда? — спросил Меридий.

Вероника кивнула, и Филип пожал плечами.

— В таком случае Такуми либо человек, либо нерождённый. Как бы то ни было, отличить человека от духа или демона весьма легко, и я могу смело заявить, что ни тех, ни других в этом зале нет. Безусловно, история его появления оставляет множество вопросов. Например, почему он понимает нашу речь, ведь он, судя по одежде, которую я увидел на записи, призван издалека. Однако это не повод относиться к нему, как к голему.

— В том, что Такуми разговаривает на вельсском, нет ничего странного. Одна из составляющих ритуала — аспект Коммуникации, чтобы гарантировать, что поднятые неупокоенные сохранят возможность говорить и осознавать, что говорят им, — сказала Вероника. Филип спросил меня:

— Ты всегда говорил на вельсском?

— Я и сейчас не понимаю, как на нём говорю, — ответил я по-японски, вызвав недоумение у всех. И добавил уже на понятном им языке, — Нет, не всегда.

Магистр развёл руками и бросил ехидный взгляд в сторону Ала, с лица которого сошла улыбка.

— Тогда нет ни малейшего резона дальше обсуждать невероятную замену потусторонней магии на классическую. Дальнейшие предположения господина Аладилария только усложнят картину и тем самым подчеркнут шаткость доводов. Лично я скорее готов поверить в иномирие этого юноши, чем в то, что он элементаль.

Последнее предложение прозвучало шуткой, но по спине пробежали мурашки. В принципе, ничто не мешало сказать, что я с Земли, но как отреагируют на это остальные, предсказать было нельзя. И раз уж обошлось без подобных признаний, лучшей стратегией оставалось молчание. Клеймо сумасшедшего было одним из первых пунктов в списке вещей, которых всеми силами требовалось избежать.

Неизвестно, сколь многое поняли из обсуждения Бельмут и Меридий, но они поддержали мнение Филипа. После быстрого голосования среди членов комиссии я был признан человеком. Сказать по правде, с плеч сошла настоящая гора. Никому не понравится узнать, что он является лишь подделкой и к тому же не человеком в глазах других людей. Я думал, что Ал разозлится после неудачи, но он выглядел непоколебимым.

Заседание продолжилось.

— Следующий пункт: нападение на Такуми Накагаву, — объявил принц.

— Стоит отметить, что он не является подданным Аглора и не исповедует веру Триединых, а значит, на него Соглашение не распространяется, — скучным голосом сказал Ал.

— Инцидент произошёл на территории королевства, следовательно, находится в юрисдикции его законов. Любой иноземец защищён Соглашением не меньше, чем подданные Аглора, — возразил Меридий.

Похоже, замечание Ала было попыткой сыграть на дурака. Однако дураков в зале не имелось… кроме, возможно, меня.

— В таком случае необходимо узнать, выдвигает ли Такуми Накагава официальные обвинения против госпожи Вероники, — произнёс Ал. Его взгляд пересёкся с моим. Я сглотнул. Расчёты оказались верны. Члены комиссии не горели желанием подмахивать любые решения слуг Владыки, и существовал вполне реальный шанс, что они продолжат вставать на мою сторону. И всё же… заветное слово далось с большим трудом.

— Выдвигаю.

Уголок рта мага дёрнулся, но он промолчал. Почему-то Ал не выглядел сильно раздосадованным, скорее, задумчивым.

Этот способ избавиться от чрезмерной опеки рыцарей Владыки оказался единственным, что я смог придумать. Если показать им, что я не желаю иметь с ними ничего общего до такой степени, что готов пойти на открытый конфликт, то они, возможно, откажутся от своих планов. А если нет, то же самое увидят другие члены комиссии и постараются спасти меня — не из большого человеколюбия, но из желания досадить другой стороне. На Веронику я старался не смотреть.

— Повтори запись, — приказал Меридий Эвакилу. Жрец подчинился, и перед нами вновь предстали события многодневной давности.

— Насколько я вижу, Эвакил указал на то, что Такуми не является неупокоенным. И даже после этого предупреждения госпожа Вероника использовала тёмную магию, — заметил Бельмут, — Налицо нарушение Соглашения.

Возражений не последовало даже от Ала. Я задумался, какие наказания предусмотрены для таких случаев. Штраф? Выговор? Запрет на въезд в Аглор?

Меридий прокашлялся и объявил:

— В соответствии со стандартным протоколом, нарушитель Соглашения, напавший на беззащитного человека, не спровоцировавшего его, без летального исхода, приговаривается к десяти ударам плетью. Наказание состоится на Восточной площади в три часа от рассвета.

На этом моменте я осознал, что что-то пошло не так. Уж не знаю, разыгралось ли воображение, но от места, где стояла Вероника, исходили практически вещественные волны злобы. Против воли я повернул голову, чтобы взглянуть на неё, и не поверил своим глазам. Казалось, Веронику нисколько не тронула новость. Маска безразличия девушки осталась непоколебимой.

— Могу я попросить комиссию об одолжении? — Ал пригубил воды и сказал, — Я желаю лично осуществить приговор.

Подумав над его словами, я слегка расслабился. Очевидно, Ал решил выступить в роли палача, чтобы облегчить участь подопечной. Ни один здравомыслящий человек не будет бить товарища в полную силу. Однако это не избавляло от глубинного ощущения, что моя собственная судьба после этих роковых слов находится под большим вопросом. Если я покину этот зал в качестве пленника рыцарей, то из города меня вывезут уже по частям. В лучшем случае смерть придёт быстро. О худшем же исходе я предпочитал не думать. К сожалению, красочные картины продолжали всплывать в мозгу, заставляя вспотеть спину и руки.

Никто не возразил на просьбу Ала, и решение утвердили как окончательное.

— Третий и последний пункт заседания: вопрос о принадлежности Такуми Накагавы, — заявил Меридий, и меня начали расспрашивать о том, откуда я родом. Наскоро я придумал легенду об очень далёкой стране, вернее, рассказал им, что помнил, о средневековой Японии. На вопрос о том, в какой части света располагались мои родные острова, я пожал плечами. Поскольку у Аглора по ясным причинам не могло быть дипломатических контактов с императорским дворцом в Токио, я не мог быть причислен к друзьям или врагам королевства. По сути, здесь я был нелегальным иммигрантом. К счастью, этого понятия местные бюрократы пока не изобрели, и тюрьма с депортацией мне не грозили. Если не считать депортацию в Мадил, само собой.

Филип, поглаживая бороду, важно сказал:

— Если это возможно, я бы хотел оставить этого молодого человека на попечении ордена. Он является важным объектом для исследования, ведь, хотя мы и выяснили, что он человек, это не меняет того, что он оказался в уникальной магической ситуации. Проведённые опыты могли бы продвинуть науку далеко вперёд.

С одной стороны, перспектива попасть к магам и развить свой талант сильно грела душу. К тому же у них наверняка есть закрытые фонды, в которых лежали древние фолианты, наверняка наполненные запретными знаниями. Кто знает, быть может, среди них попалось бы что-то о перемещениях между мирами. С другой стороны, настораживало то, как магистр отзывался обо мне. Я был не прочь поучаствовать в экспериментах, однако только в том случае, если они не означали вивисекцию, трепанацию и прочие греющие душу безумных учёных слова.

Бельмут какое-то время рассматривал меня, а затем, улыбнувшись одними глазами, произнёс:

— Пусть Такуми и не принадлежит к пастве Триединых, однако он ещё молод, и жизнь может провести его сквозь тернии испытаний в лоно истинной веры. Святое Писание учит нас надеяться на волю Богов, предлагающих спасение даже закоренелым язычникам. С моей же стороны граница меж живым и мёртвым однозначна: живое должно держаться живого, а мёртвое следует оставить мёртвому. Я не вижу причин, по которым его нужно передавать Владыке.

— Согласно Соглашению, то, что получено с помощью ритуала поднятия, принадлежит Владыке, — возразил Ал, хищно раздув ноздри.

— Неупокоенные — да. Но в Соглашении ничего не сказано насчёт живого человека, — поддержал архиканоника принц.

Напряжение в груди начало рассасываться. Похоже, аглорцы действительно решили, что отдавать в руки Владыки человека с магическим даром будет слишком щедрым подарком силам зла.

Ал почесал подбородок и нахмурился. Тени от магических светильников, ложившиеся на его лицо, подчёркивали впавшие глаза и крючковатый нос. Он внезапно приобрёл сходство с орлом, который наметил жертву с небес.

— Лазейка в правилах, стало быть? Ну что ж… я бы хотел просмотреть запись ещё раз.

Эвакил снова завёл тягучий речитатив, и перед нами предстала сфера. Ближе к концу Ал попросил священника замедлить показ. Выслушав перебранку между Ландой и Вероникой, он горько вздохнул и театрально развёл руки в стороны.

— Вопиющая грубость.

— О чём вы? — спросил принц.

— О том, как госпожа Ланда назвала мою ученицу, само собой. Выражение «проклятый рыцарь» глубоко ранит достоинство рыцаря Владыки. Но что куда хуже, то, что умаляет наше рыцарство, бросает тень на величие самого Владыки. Мне известно, что крестьяне и прочий сброд за глаза зовут тех, кто служит Ему, проклятыми, однако услышать это от члена ордена святой Софии, дворянки и многообещающего мага — неслыханно!

Я скосил взгляд на Ланду. На лице блондинки попеременно появились непонимание, осознание и страх. Филип и Бельмут переглянулись. Если я что-то понимал в аглорской системе, церковь и магические ордена тесно сплелись между собой.

— Подобные оскорбления нельзя оставлять безнаказанными. Насколько я помню, в Соглашении отдельно прописаны условия для дуэлей чести, проводимых до смерти одного из участников. Если Вероника решит, что ситуация выходит за рамки личного оскорбления и затрагивает Владыку, она вправе потребовать дуэль. Полагаю, нам останется только согласиться с её вызовом. Я бы хотел выдвинуть новый пункт заседания: решение вопроса чести между Вероникой и госпожой Ландой.

Земля ушла у меня из-под ног. План Ала был невероятно прост и настолько же действенен. Глаза архиканоника и магистра пересеклись на магичке, покрасневшей от стыда и злости. Я осознал, что это конец.

Ал прочистил горло.

— А пока вернёмся к третьему пункту. Предлагаю проголосовать.

Нет нужды упоминать, что Бельмут и Филип изменили мнение. Тремя голосами против одного (Меридий из аристократического упрямства заявил, что желает сделать меня подданным Аглора) я был передан людям Владыки.

Дальнейшее происходило как в тумане. Я пробовал возражать, но слабые протесты утонули в казённых словах принца, что решение обжалованию не подлежит. Ужас от осознания, в какую ситуацию я сам загнал себя, буквально парализовал тело. Самое безобидное, что приходило на ум, — это ритмичные взмахи ритуального кинжала, которые заживо сдирают мою кожу. Месть за то, что я вынудил девушку подвергнуться публичной порке и проигнорировал фактический приказ Ала, наверняка будет куда хуже.

— Последний… я надеюсь… пункт заседания: оскорбление чести госпожи Вероники госпожой Ландой, — устало сказал Меридий.

Пепельноволосая девушка посмотрела на магичку, на лице которой читался страх напополам с вызовом, и равнодушно бросила:

— Претензий не выдвигаю.

Ал хлопнул в ладоши.

— Милосердие рыцарей Владыки поистине безгранично! Рад, что наша встреча не закончилась на такой дурной ноте, как кровопролитие. Триединые Боги будут довольны исходом, не так ли, господин Бельмут?

Филип встретил его слова громким хмыканием. Бельмут поджал губы и нахохлился, с лёгкостью распознав скрытую насмешку. Меридий пригладил волосы и нервно поднялся, возвестив конец заседания. Что же до Ала… Он не отрываясь смотрел на меня. На его губах играла лёгкая улыбка победителя.

Оказавшись в своих покоях, я рухнул на диван. Сил не хватило даже на то, чтобы снять парадную одежду, настолько я чувствовал себя выжатым. Хуже того, на усталость накладывалось ощущение обречённости, как у смертника, до казни которого оставалось всего несколько часов. Где же мой последний ужин? Мелькнула мысль позвать Айру, чтобы попросить принести поесть, но, когда я представил поднос с едой, меня замутило. Слишком уж взвинчены были нервы, чтобы думать о таком.

Не знаю, сколько я провёл времени, растекаясь безвольной медузой на диване. Вслед за бессилием пришёл период лихорадочной активности. К сожалению, он выпал на вечернюю пору, и довольно скоро я осознал, что заснуть сегодня не выйдет. Стоило закрыть глаза, и воображение рисовало картины ужасных мучений, которым меня подвергнут проклятые рыцари за попытку увильнуть от их настоятельного приглашения.

Желая отвлечься, я исследовал окна всех комнат, однако их прикрывали стальные решётки — витые, при некотором допущении даже изящные. Тем не менее их подчёркнуто тонкие прутья всё же оставались непосильной задачей для обычного школьника, у которого при себе не было напильника. К тому же для того, чтобы добраться до них, сначала пришлось бы разбить стекло. Уже на этом моменте у стражи возникли бы вопросы, приемлемого ответа на которые придумать не вышло.

В голову запрыгивали варианты один абсурднее другого. Позвать служанку и взять её в заложники, заказать плотный ужин, взять комплектный серебряный нож и, уткнув в сочленения доспехов охранника, обезоружить его, связать и броситься в бега…

Нет уж, какие шансы у современного человека в средневековом городе, чьи власти охотятся за тобой? И это в том случае, если затея не закончится ударом кованой перчатки по лицу от озадаченного и даже не успевшего разозлиться как следует солдата, которому я буду угрожать.

Вряд ли меня будут потрошить в городе на глазах у всех. А это означает, что для начала Вероника вывезет меня из Новой Литеции. На открытой местности простора для манёвра будет больше. Возможно, всё же стоит украсть нож как раз для рокового мига, когда ритуальный кинжал ещё будет в ножнах, а сама магичка повернётся спиной. Никаких убийств, само собой, — от одной мысли, что я убью другого человека, в животе появился мерзкий ледяной ком. Однако с позиции силы разговаривать будет легче: гораздо проще донести свою точку зрения, когда к горлу оппонента приставлено оружие.

Из всего, что воспалённый мозг рождал на протяжении вечера, эта задумка более всего походила на готовый план, и я немедленно принялся исполнять её. Первым этапом стал вызов Айры. Она выслушала пожелания и с поклоном удалилась. Через минут пятнадцать слуга внёс приличных размеров поднос, на котором уместились салат (порубленные овощи в масле, никаких изысков), здоровый бифштекс с гарниром из жареной картошки, бокал и два кувшина — с вином и водой. Насколько я успел выяснить, предубеждений против распития спиртных напитков несовершеннолетними в этом мире не существовало. Однако рука сама собой потянулась к кувшину с водой.

После еды я сел на диван, закрыл глаза и попробовал расслабиться. Получалось не очень, ибо сердце стучало, как пойманный в силки заяц. Я сделал глубокий вдох, задержал дыхание, выдохнул. Повторил. И снова. И снова. Правильное дыхание — залог успеха. Каким же будет успех? Разумеется, магия. Я должен был овладеть ею за эту ночь. Научиться базовым трюкам, пусть даже полной ерунде — хотя бы бросать чёрную кляксу, которую в меня метнула Вероника на кладбище.

Я помнил слова Вероники о том, что главным двигателем потусторонней магии являлась воля. Так неужели моей решимости недостанет для того, чтобы найти путь на свободу? Кем бы я был, если бы не сумел даже такого пустяка, когда практически все герои ранобэ с начала пути мановением руки уничтожают горные хребты и возводят величественные крепости?

Ответ пугал простотой: обычным человеком. Однако пораженческие мысли следовало отмести, ведь они — враг мотивации. А значит… раз уж я тут, это означает, что я уникален, что меня призвали с определённой целью, под которую неведомые боги наверняка выдали хоть какие-то таланты. Если бы мне довелось дать богам совет, я бы всеми руками и ногами проголосовал за игровую систему с прокачкой в виде раскидывания очков опыта. На втором месте стояла бы внутримировая Википедия. Строго говоря, может ли вообще история без этих пунктов считаться полноценной? В глубине души ещё тлела надежда, что я просто не нащупал способа открыть админскую консоль. От божественного благословления отказываться тоже хуже бы не стало: кто в здравом уме отринул бы роль апостола веры, которая дарует могущество и призвана нести благо?

На худой конец сгодился бы и артефактный меч или, скажем, дух, способный подсказать неопытному приключенцу, как выбраться из передряг и устроиться в новом мире. На этом мысли окончательно смешались, и я потряс головой, изгоняя бессмысленные вереницы рассуждений. Ничего из этого мне не досталось, а работать приходилось с тем, было на руках. На руках же было одно воспоминание о том, как Вероника пробудила в моих ладонях огонёк тьмы.

Я сложил их лодочкой и осознал, что девушка сделала всё сама, пока я сидел со скучающим видом на телеге. Ах, если бы я спросил, как работать с внутренней (ли? Я не знал и того, откуда черпалась сила для заклинаний) маной! Затея быстро теряла остатки первоначальной привлекательности, однако на ум больше ничего не шло. Альтернативой оставалась бессонная ночь без смысла и цели, наполненная тревогами и изнуряющими предположениями о своей судьбе.

С закрытыми глазами я представил, как собираю лучи энергии со всего тела и направляю её в область груди. Представил, как воля концентрирует её, формирует шар, похожий на второе сердце. Представил, как этот шар пульсирует в такт ровному дыханию.

Сперва ушла суетливая нервозность. Затем пустоту на месте пустых мыслей заполонили остатки дневных сцен. Вероника, крепко державшая кинжал. Страх на лице Ланды, сменившийся стыдом, когда она поняла, что превратилась в разменную монету и подвела церковника и орден. Задумчивый взгляд Ала. Его хищная улыбка.

Я вздрогнул. Последний образ отказывался отступать. Тогда я вообразил ростовое зеркало, в котором мелькали отражённые события этого дня, забегая за лишённую украшений раму. В воображаемой руке сама собой появилась кувалда. Я замахнулся и с силой ударил по зеркалу. Оно разбилось. Его осколки исчезли прежде, чем попали на меня. Ещё одно зеркало. Ещё один взмах. И ещё. И ещё.

Разум очищался с каждым ударом, и настал миг, когда я, оглянувшись, обнаружил, что стою посреди тьмы. На сей раз сосредоточиться удалось с поразительной лёгкостью. Второе сердце забилось в унисон со первым, конечности слегка похолодели, и меж ладоней родилась чернота. Её природа отличалась от тьмы, в которой я находился, это стало понятно при первом взгляде. Окружение было… никаким. Не ощущалось ни холода, ни тепла, ни дуновения воздуха. Я мог видеть свои руки и ноги, хотя источников света поблизости не нашлось. Пространство словно отрицало любое бытие.

Жизнь и смерть, законы физики, понятия верха и низа — ничто не существовало тут, и моё появление в месте наподобие этого заставляло против желания задуматься. А есть ли я? Живу ли я? И если живу, то не растворюсь ли я в этой не-среде, как только внимание перейдёт на что-то другое? Хотелось бы сказать, что по спине пробежали мурашки, но на фоне всеобъемлющего отрицания бытия начали закрадываться подозрения, что спина — лишь выдумка блуждающего сознания, которая исчезнет, как только я отвлекусь. Концентрация стала единственным спасением. Ловушка пустоты схлопнулась.

Огонёк в руках разросся до шара размером с кулак взрослого. По его поверхности ползали масляные пятна, изредка дававшие грибообразные протуберанцы. Эти протуберанцы отталкивали не-бытие. Внутри шара вились неясные тени. Я почувствовал спасение. Оно вызревало в ладонях. Если вложить в тьму больше себя…

Первобытный ужас охватил всё моё существо. Он не нуждался в логическом обосновании, он отрицал его, он питался им. В шаре присутствовало… нечто. Нечто древнее, нечто неестественное, нечто, чего никогда не поймёт человеческий разум. Это нечто не объяснялось странностями другого мира. Нечто находилось вне рамок любого мира. Темнота вокруг меня была не-бытием. Тьма в руках являлась тем, что было до не-бытия, и тем, что останется после него, явлением и атрибутом, выходившим за границы человеческих представлений о мироустройстве.

В шаре билась частичка невыразимого, невыносимого абсолюта, что принадлежал к тем вещам, понятиям, смыслам, которые оставались непостижимыми даже после падения в пучины безумия. Ибо безумие входило в каталог вещей и порядков, созданный человеческим разумом. Стремление постигать подчиняло и не-бытие, которое было всего лишь изнанкой того, что любой видел, осязал, ощущал. Но это стремление оказывалось беспомощно перед частицей того, что находилось за грагранью постигаемого.

Сойди я с ума, моё положложение не изменилось бы ни на йоту. Неведомые пропасти глубоких видений Отчаячаячаяние затопило меня. Ослепительный хаос непонимания Тело затрястрястрястрястрясло, в глазах застыли слёзы, шорохи на грани слышимости руки загорелись болью отдавало в левом плече дродродрожь — тряска — шторм-м-м судороги боль невероятные формы нарастала плечо тьма ползла чудовищная по рукам захватила плечо плечо плечо плечо плечо плечочочо затылок оно подобралось к голове голова осознать знать ппонпонипонимать~

— Да проснись ты наконец!

Я открыл глаза и обнаружил, что лежу на полу. Затылок гудел, словно я сполз с дивана головой вниз (вполне вероятно, так и случилось в действительности). Вторичная боль охватывала левое плечо, которое трясла Вероника. Её губы кривились от досады, но в глазах стояло ледяное спокойствие, смешанное с лёгким удивлением.

Ноздри девушки широко раздувались, точно она принюхивалась к чему-то, и в голову закрались нехорошие мысли. Я завозился, незаметно ощупывая себя, не обнаружил ничего порочащего и расслабился. Сон, ещё секунду назад владевший мной, испарился, как туман под полуденным солнцем, оставив кислое послевкусие кошмара на языке. События сна тоже исчезли из памяти. Я не знал, радоваться этому или нет, но долго раздумывать, мне не дали.

— Поднимайся и собирайся. Мы выходим.

— К-куда?

— Сначала на Восточную площадь, а после — из столицы. Не будем злоупотреблять гостеприимством короны.

Я вспомнил, какие события привели к появлению в моей жизни Восточной площади. Вспомнил — и сглотнул.

— А мне туда точно нужно?

В голове не укладывалось, что стоявшую передо мной девушку обрекли на прилюдную порку. Воспитанный в гуманистических традициях человека XXI века, я в глубине души верил, что никогда не столкнусь с подобным варварством, и всё ещё надеялся, что в последний миг обстоятельства обернутся в пользу Вероники. И страх перед её местью не влиял на это чувство: телесные наказания выглядели дикостью для личности, взращённой современной цивилизацией. Я почувствовал себя мерзко, ведь именно по моей вине ей придётся пройти через боль и унижение. И внутренний голос прошептал мне, что, увидь я самолично последствия своих обвинений, тяжесть вины умножится стократно.

Вероника недоумённо посмотрела на меня. Она перестала принюхиваться и пожала плечами.

— Мелочные люди всегда хотят видеть страдания других воочию, особенно если сами подготовили сцену для этого. Раз уж ты решил, что я заслуживаю нерациональной боли, пусть она хотя бы удовлетворит тебя.

Я не собирался подставлять Веронику. Чего я действительно хотел, так это сбежать от рыцарей Владыки. Впрочем, это признание могло вызвать куда больше проблем, чем решить. Вместо этого я спросил:

— Разве бывает рациональная боль?

— Разумеется. К примеру, во время длительного жертвоприношения в ритуале, когда жертву убивают медленно, чтобы напитать освобождающейся энергией начертанную фигуру. Боль в качестве инструмента или сигнала, а не цели — рациональна.

Только сейчас я осознал, что по-прежнему лежу на полу, и поднялся. Ступни кольнуло. Действительно… Я же проспал всю ночь в чересчур маленьких туфлях. Пугающие слова я решил пропустить мимо ушей. В конце концов, не могла же эта реальность настолько отличаться от Земли? Куда проще верилось в то, что она хотела выглядеть крутой, рассказывая с небрежным видом о зверствах.

— Собирайся, — повторила Вероника. Она не выглядела злой на меня или подавленной предстоящим наказанием. Странным образом она походила на старшеклассницу, на которую повесили заботу о бестолковом новичке из другой школы, когда перед глазами уже замаячили экзамены. Правда, старшеклассницы не носили на поясе кинжал и предпочитали юбки и рубашки, а не кожаные куртки, обшитые металлическими пластинами, и льняные штаны, — Переоденься в свою одежду. Королевских подарков следует избегать сильнее, чем королевского гнева. Рыцари Владыки не могут позволить себе оказаться в долгу у Аглокровиа.

Девушка скрестила руки на груди и выжидающе уставилась на меня.

— Э-э-э…

— Что?

— Ты не могла бы выйти?..

— Зачем?

— Чтобы я… переоделся.

Вероника нахмурилась.

— Что мешает тебе сделать это сейчас?

— В моей стране… девушки и парни переодеваются в разных местах, — подбирая слова, ответил я.

— Ты не в своей стране. Но… — она устало махнула рукой, — Поторопись. Не хочу задерживаться здесь дольше, чем необходимо.

Оставшись один, я переоделся. Сказать по правде, состояние что ветровки, что футболки было аховым, а о разношенных кроссовках и затёртых джинсах и заикаться не приходилось. После бархатного изящества камзола ходить в обносках удовольствия не доставляло.

В дверь осторожно постучали. Представить, что Веронику сковывали базовые нормы этикета, я не смог при всём желании, так что предположил, что это кто-то другой.

— Входите.

В комнату вошла Айра. Она остановилась у входа и коротко поклонилась. Бесстрастное выражение на её лице контрастировало с живыми бегающими глазами, которые внимательно изучали меня.

— Я пришла забрать вещи, одолженные господину.

Ничто не мешало сделать это после того, как я и Вероника покинули бы дворец. Однако я не стал задумываться над этим и просто пожал плечами. В конце концов, местные наверняка лучше разбираются в установленных ими порядках. На этой ноте наше общение не закончилось. Айра прошла в комнату, но вместо того, чтобы собрать вещи, развернулась ко мне. Казалось, нечто гложет её изнутри. Девушка заколебалась (хорошая выучка проиграла человеческому любопытству), прежде чем спросить:

— Господин отправляется с госпожой Вероникой?

Я кивнул.

— Как господин… смотрит на это путешествие?

Что я терял, сказав ей правду? Скорее всего, я видел Айру последний раз в жизни.

— Мне страшно. Очень, очень страшно.

Действительно ли черты служанки наполнила жалость?

— Прошу простить меня за дерзость расспросов. Пусть ваша дорога будет удачной, господин.

Снова обращение напрямую. Наверное, таким образом она поддерживала меня. Я не знал наверняка. Да и знал ли что-то вообще?

Она поклонилась, забрала камзол, туфли и брюки и удалилась. Я в последний раз проверил карманы, убедился, что взял смартфон и ключи — связующие нити между этим миром и Землёй, последний рубеж моего здравомыслия. Прощальным взглядом охватил я гостиную… и остановился на металлическом блеске, видневшемся из низины меж спинкой и телом дивана. Маленький нож для писем, наспех заточенное лезвие на безыскусной рукояти. Дар понимания. Дар сочувствия.

Вероника стояла в коридоре, постукивая носком ботинка по паркету. Стражник подпирал стену у дверного косяка и всем видом показывал свою незаинтересованность в происходящем. Его взгляд блуждал по расписному потолку, старательно избегая девушки, чьи красные радужки светились нетерпением. Я заметил, что ладонь стражника крепко обхватывала рукоять меча, а на лбу собрались крупные капли пота. Его нервозность передалась и мне. Я нащупал в кармане куртки нож. Металлический холод успокаивал, придавал уверенности — возможно, ложной, но оружие давало иллюзию того, что в нужный момент у меня будет шанс спастись.

Вероника закатила глаза, но говорить ничего не стала. Она развернулась и махнула рукой, призывая двигаться за ней. Я покосился в сторону стражника, однако он не двинулся с места. Я предположил, что на этом его служба — моя охрана — закончена, и пошёл за девушкой. За спиной раздался едва слышимый выдох облегчения. Рыцари Владыки обладали поистине демонической репутацией среди жителей Аглора. Положа руку на сердце, я считал её вполне оправданной.

— Ты не умеешь ездить верхом? — спросила Вероника.

— Нет.

— Плохо.

Я прищурился и нагнал девушку. Широкие коридоры позволяли идти бок о бок, а плестись следом, как послушная собачка, без возможности увидеть лицо собеседника, показалось унизительным. Вероника задумчиво покусывала нижнюю губу. Мысли её витали где-то далеко.

— Почему?

— Новые приказы говорят о том, что тебя нужно как можно быстрее доставить в Мадил. Чем раньше начнётся обучение, тем лучше… К тому же здесь становится небезопасно.

— В каком это смысле?

Вероника проигнорировала вопрос. Мы вышли из главного здания и направились к конюшням.

— У нас нет времени учить тебя езде. Значит… — Вероника почесала подбородок, — Либо придётся связать тебя и перекинуть через холку, либо нужно будет посадить тебя в седло, а самой держаться на крупе. Я склоняюсь к первому варианту. Второй выглядит слишком затруднительным.

— Что⁈ В каком месте он затруднительный?

— Мне будет неудобно, — она пожала плечами.

— Как насчёт меня? Тащиться мешком картошки, связанным по рукам и ногам, — это, по-твоему, верх удобства?

— Твоё удобство — не моя проблема.

Я обогнал Веронику и преградил ей путь, для весомости выставив вперёд обе ладони.

— Погоди-погоди, так не пойдёт! Никаких верёвок! Подумай… подумай, в каком виде я доберусь до Владыки? На то, чтобы прийти в себя, уйдёт не одна неделя! Уверен, я отобью себе всё тело, а руки и ноги сотрутся в кровь. Придётся отложить обучение, а это не то, чего хотят, э-э-э, главные.

Вероника скептически посмотрела на меня.

— С каких пор небольшая встряска мешает учиться? Или ты настолько слаб? Раз так… — она хмыкнула, — Я собиралась дать тебе основы, пока мы едем. Твоё превращение в овоща может этому помешать. Пожалуй, я подумаю. А теперь уйди с дороги, пока я не познакомила тебя с ближайшей клумбой.

Я поспешно отодвинулся, запутался в ногах и едва не рухнул в вышеупомянутую клумбу. Вероника схватила меня за запястье и помогла удержать равновесие. В её глазах заплясали искорки веселья. Сейчас она совсем не походила на того, кому вскоре предстоит порка. Её прохладные пальцы на мгновение задержались на моей коже, пока она удостоверялась, что я снова не упаду. Это было до странности приятное чувство. Ещё более удивительным казалось то, что я не видел в ней злобности или обиды на мои слова, обрёкшие её на наказание. Я начал задумываться о том, что, возможно, меня не распотрошат после выезда из Новой Литеции.

— Воистину беспомощное создание…

Я не нашёлся, что ответить. Как парировать её выпад, когда ты только что висел на волосок от того, чтобы сверзиться на землю на ровном месте?

Просторные конюшни полнились запахами свежего сена, не менее свежего навоза и задорного ржания, периодически доносившегося из каждого стойла, кроме одного. Того, напротив которого остановились мы.

Конь Вероники изменился мало. Он по-прежнему больше смахивал на ящерицу, чем на лошадь, был молчалив и равнодушно косился слишком разумным для животного глазом. С его боков свисали перемётные сумы размером с небольшие рюкзаки. Вероника взяла его за уздечку и вывела наружу, затем вскочила в седло и похлопала по гриве.

— Это Такуми, — палец девушки показал на меня, — Свой. Будет ездить на тебе со мной. Один не будет. Может брать вещи.

Конь фыркнул и помотал головой. Неясно, понял ли он слова Вероники, но если бы он не мог, то какой смысл крылся бы в том, чтобы говорить это?

— Пока пойдёшь рядом со мной. Когда выберемся из города, посажу тебя перед собой.

Не сказать, чтобы меня воодушевили её слова, но альтернативы радовали ещё меньше.

Оказавшись за воротами, чьи створы с примечательной поспешностью захлопнулись за нами, мы начали путь по городу. Вскоре мы свернули с пустынной центральной улицы на оживлённую, но куда более узкую. Я вертел головой, рассматривая течение средневековой жизни и отмечая узкие переулки, куда, если такая возможность представится, можно будет улизнуть. Поначалу я держал дистанцию от Вероники, ибо внутри тлела мечта о побеге.

Прохожие шли скорым шагом, их взгляд прикипал к земле перед ними. Перед всадницей люди суетливо расступались, меня же будто не замечали. После пары чувствительных столкновений я решил держаться девушки, чья аура защищала от нечаянных и нежеланных знакомств — выставленных плеч, глухих ругательств и острого запаха чеснока изо рта. Впрочем, как я вскоре понял, подобную ауру излучал любой конный, и на то имелись свои причины.

Основная заключалась в том, что позволить себе лошадь могли немногие, а тот, кто мог, уделял мало внимания тому, что творится под её копытами. На моих глазах пара пышно разодетых дворян едва не наехала на нерасторопную старуху, которая несла плетёную корзину с бельём, и как ни в чём не бывало продолжила путь. Старуха успела отскочить, а вот корзине повезло куда меньше: некоторые прутья сломались, плетения расползлось, и вещи очутились на земле.

Я почувствовал, что это мой шанс. Передо мной разворачивалась несправедливость. Разве мог я называть себя героем, после того как равнодушно отвернусь от человека в беде? Безусловно, судьба не давала мне много возможностей примерить геройский титул, однако путь к вершине славы и благородства всегда начинается с малых поступков. В конце концов, я попал в другой мир не для того, чтобы безропотно следовать приказам сумасшедших поклонников смерти.

Не слушая окрики Вероники, я подбежал к старухе и принялся собирать бельё. Её реакция последовала незамедлительно.

— Вор! Вор! — завопила она и огрела меня по спине. От неожиданности я охнул и уронил то, что успел собрать.

— Э-эй, да погодите же вы! Я пытаюсь помочь!

Бабка определённо отказывалась внимать голосу разума. Она набросилась на меня с яростью тигрицы, защищавшей детёнышей, не забывая поливать отборными оскорблениями. Вокруг тотчас начала собираться толпа, и вдалеке послышался звук свистка. Городские стражники лениво, но уверенно двигались к источнику шума. Окружённый людьми, чьи лица с каждым мигом всё более зажигались насмешливым интересом, я потерянно оглядывался в поисках Вероники.

— Что тут происходит? — Тучный страж в видавшей виды куртке с металлическими шипами протиснулся сквозь толпу и встал между мной и старухой. Его напарник держался чуть позади. Его унылое лицо, захваченное унынием и застарелыми оспинами, контрастировало с весельем в голосе толстяка. В руках стражи держали копья, на их поясах висели короткие мечи.

— Добрый господин, этот вор! Этот вор напал на меня и попытался обокрасть! — выкрикнула бабка. К моему изумлению, зеваки загудели, подтверждая её слова.

— Всё так и есть…

— Бросился к ней…

— Выхватил корзину…

— Нет, сначала он толкнул её!

— Да нет же, я был с самого начала! Он ударил её в живот…

— … набросился на корзину и втоптал её в землю…

Толстяк покачал головой и упёр руки в обвисавшие бока.

— Тебе есть что сказать в своё оправдание, оборванец?

Как по команде, его понурый напарник вышел вперёд и протянул руку. Несколько мгновений я моргал, не понимая, чего от меня хотят. Затем пожал её. Стражник брезгливо отдёрнул ладонь.

— Шутить вздумал, выродок?

— Вяжи его и в темницу, — со вздохом сказал толстяк.

— Что⁈ Да не нападал я ни на кого! Я хотел помочь собрать вещи! На эту кошёлку наехали дворяне, и я подумал…

— Кого ты назвал кошёлкой, сын безродной ослицы и портового грузчика⁈

— Уймись, — бросил толстяк, и старуха послушно замолкла, — Уж не собрался ли ты обвинить благородных господ в том…

Послышался металлический свист оружия, извлекаемого из ножен. Кем бы ни казались стражники, дело они знали крепко: тотчас толстяк двумя руками схватился за копьё, а его сослуживец вытащил меч, бросив своё.

— Господа, — ледяной голос Вероники заставил толпу замолчать. Девушка стояла с обнажённым кинжалом — клинком вниз, показывая, что не намеревается нападать, но намёк был ясен. Люди подались назад. Самые сметливые вспомнили, что у них нашлись неотложные дела, и исчезли в ближайшем проулке.

— Добрая женщина утверждает, что этот оборванец набросился на неё и попытался отнять вещи, — настороженно сказал толстяк. Судя по капле пота, стекающей по его шее, он понял, с кем говорит. Однако это не поколебало его уверенность, подпитанную жадностью и нежеланием терять авторитет, — Он отправится с нами для выяснения обстоятельств.

Вероника свободной рукой нашарила на поясе мешочек и извлекла из него две монеты. Она поиграла ими, перекидывая меж пальцев, и бросила на землю перед унылым стражником.

— Кажется, я потеряла биремы, — сказала она ничего не выражающим тоном.

Стражники переглянулись, и напарник толстяка с осторожностью поднял деньги. Он быстро протёр одну о штаны, куснул и, кивнув, убрал во внутренний карман куртки.

— С другой стороны, кто поверит словам местной пьянчуги? Она способна увидеть воссоединение Реманской империи на дне бутылки и себя на месте императрицы, — продолжил мысль толстяк, изрядно расслабившись, — Незачем тревожить хороших людей из-за бредней подзаборной швали.

Девушка задвинула кинжал обратно в ножны. Старуха заголосила, но с ней Вероника церемониться не стала. Очередная монета, извлечённая из кошелька, полетела в сторону бабки с такой силой, что я на секунду подумал, будто она пробьёт череп склочной перечницы. Однако та перехватила её перед самым лицом, глубоко склонилась, подметая землю жидкими волосами, и исчезла, прихватив тряпьё. Стражники тоже не стали задерживаться, и те немногие зеваки, что наскребли в себе мужество остаться до конца представления, расползлись в разные стороны.

— Идиот! Недоумок! Кретин! — хлёсткие ругательства девушки ранили сильнее, чем ругательства старухи, — Никогда! Слышишь, никогда не лезь не в своё дело!

— Но я просто хотел помочь…

— Помочь этим червям заработать? Слава Владыке, сюда не подоспели шпионы короны! Уж они бы постарались раздуть это в скандал! — Вероника выдохнула и взяла себя в руки, — Нам нельзя подставляться. Не сейчас, когда баланс так хрупок. Треклятый принц обернёт против нас любой промах…

Я решил оставить расспросы на другой раз и с коротким поклоном извинился.

— Перестань пресмыкаться, — поморщилась Вероника, — Ты неофит ордена рыцарей Владыки, а мы не склоняем голову ни перед кем, кроме нашего повелителя.

Конь ждал нас неподалёку. У меня сложилось впечатление, что он не только не двигался с места после того, как Вероника спешилась с него, но даже не перебирал ногами. Он походил на статую. Памятник, возведённый всем странностям этого мира. Нелогичного, странного и опасного. Мира, где за желание помочь ты мог угодить за решётку.

Площадь вынырнула неожиданно. Внутренне я готовился к столпотворению и рядам торговых прилавков, но реальность оказалась совсем иной: пустоту открытого пространства разбавлял одинокий помост, на котором у деревянной арки возилась парочка опрятно одетых людей. Ими командовал мускулистый здоровяк, одетый в куртку, оставлявшую открытыми руки и плечи.

Заметив нас, верзила посмотрел на солнце, для приличия прикрыв глаза от его белёсых лучей. Драматический эффект предстоящего наказания должен был усиливаться пасмурной погодой, в идеале — по канонам драматургии — с минуты на минуту стоило ожидать дождя. Однако небеса, лишённые малейшего облачка, светились выцветшей осенней синевой. Кристальный воздух делал очертания отчётливее, лишая надежд на то, что природа поможет скрыть следы человеческой жестокости. Приближавшаяся зима по щедрому курсу выменивала краски мира на резкость контуров.

Громила с поразительной для его комплекции лёгкостью спрыгнул с помоста и приблизился к нам.

— Рановато явились. Мы токмо заканчиваем. Перекладина у вас, госпожа, — будь здоров! Ремни свежие, и пальчиком не пошевелите, не надорвётесь в судорогах. Тазик сготовлен, тряпки чистые, вода колодезная, студёная. Самое оно после процедуры!

Вероника пожала плечами.

— Рада слышать. А где остальные?

— Глашатай и ваш, с позволения, эк-зе-ку-тор? — Громила проговорил последнее слово с видимой гордостью, — Обещались скоро явиться, обделывают формальности.

— Готовят мифриловые цепи?

— Чегой нет, того нет, госпожа.

Взгляд, который ему подарила Вероника, затруднился бы назвать дружественным и самый отчаянный оптимист.

— Во всей столице нет даже наручей?

— Енто у вас надо спросить, госпожа, что ж в столице-то творится. Какие там артефакты остались, в сокровищнице припасённые людьми для людей. А у нас такого металла и за седмицу не сыщешь. Захолустье, истинно так, — не остался в долгу громила. Нарочито простой говор и разухабистый настрой были маской, за которой безуспешно пытались скрыться нахмуренные брови и побелевшие костяшки сложенных в кулаки ладоней.

— Вот как… — Вероника почесала лоб, — Разве столицу Аглора перенесли из Новой Литеции? Впрочем, неважно, я здесь не для того, чтобы давать уроки селянам. Такуми, присмотри за конём.

Я повернул голову к коню. Он покосился на меня глазом и фыркнул. Не то чтобы я его боялся, но… Скажем так, будь у меня выбор: держать его за поводья или нет, — я бы с радостью выбрал последний вариант. Не удивился бы, если бы узнал, что он питается мясом.

— Понятно… — протянула Вероника, — Конь, смотри за Такуми. Радиус — десять шагов. Не давай ему встрять ему в неприятности. Такуми, лучше не отходи от него далеко. Он… начинает паниковать, если рядом не будет знакомого лица в пределах десяти шагов.

— Ты приказала ему следить за мной? — не поверил своим ушам я. В ответ Вероника нетерпеливо махнула рукой, отвернулась и двинулась к помосту. Я пошёл за ней, однако на полпути меня остановило громкое ржание. В нём не слышалось угрозы, однако при достаточно развитом воображении читалось скрытое предупреждение. На недостаток фантазии жаловаться не приходилось, так что я счёл за лучшее довериться чутью и прекратить погоню.

Верзила, наблюдавший за этой сценкой, ухмыльнулся и хлопнул меня по спине, отчего я едва не согнулся вдвое.

— А ты не похож на ентих труполюбов, мальчик! Чегой-то ты забыл в её компании?

— Задаю себе этот вопрос вот уже который день… — пробормотал я.

— С каким удовольствием я бы выпорол эту шлюху, — меж тем продолжал громила, — К десятому удару она бы у меня молила о пощаде, давясь собственным языком и пуская кровавые слюни по подбородку, истинно так. Их братия наверняка не будет бить как надо. Слухай, а ты ведь правда не из них? — спохватился он.

— Нет… пожалуй, нет.

Честно говоря, услышанное оставляло во мне мало веры в человечество. Жил ли в этом мире хоть кто-то, кто не был бы скрытым маньяком по меркам Земли?

— Я свою работу люблю и делаю её порядочно. Отвести плечо, согнуть особой методой кисть, поиграть намасленными мускулами перед замахом, чтоб поймать солнечный луч, — народ любит блеск, народ ценит зрелище. А тут что: выйдет хмырь, погладит бабу плёткой да отпустит тут же. Достойно ли палаческого мастерства? Осквернение, истинно так. Мертвяки грязнят всё, куда б ни лезли, — здоровяк, в чьей профессии не оставалось сомнений, в сердцах сплюнул на землю.

— Неужели людям нравится смотреть, как другие страдают?

— С развлечениями тут не густо, малец, особливо после войны с мертвяками. Уличные шуты, факиры и циркачи, бродячие певцы и иные искатели судьбы обходят Аглор стороной, да и у реманов — не сказать, чтоб водились в достатке. Вот на материках… — Палач прикрыл глаза, погрузившись в воспоминания, — Я ведь по молодости ходил под парусом и много чегой повидал. Наши острова — окраина мира, чудес тут отродясь не бывало, истинно так. Однако ж — родина, милый сердцу вид. Ещё б заразу повывести, и зажили бы!

Я сделал мысленную пометку: похоже, Мельтинский архипелаг считался задворками цивилизации. Следовательно, чтобы найти путь домой, скорее всего, придётся плыть на материки, ведь там наверняка глубже развито магическое искусство и лежит множество тайн. Эти тайны только и делают, что ждут своего часа, который пробьёт с приходом определённого иномирца… Оставалось стряхнуть хвост в виде Владыки и его назойливой слуги, чтобы целый мир, полный загадок и чудес, предстал передо мной.

— Почему же сейчас никого нет?

— Слухи, малец. Слухи уже разнесли весть о том, что первой сегодня будут пытать труполюбку, а енто, знаешь ли, чревато. Мало ль какое проклятье она бросит в толпу. Боятся люди — и верно делают, истинно так. Позже подойдут самые отчаянные и бездельные, а те, кто с соображением и пугливее, подождут рядового вора и убийцу.

— Будут другие?

— Ну конечно! Токмо они уже пойдут в оборот у меня. Трое на палках, колесование одному, двоим голову с плеч — быстро и скучно, люду на висельников и угольков веселее смотреть. Да и спрос на волосы безголовых грошовый. Кости сгоревших да ногти и языки повешенных расходятся изрядно бойчее.

— З-зачем людям части тел?

— Одним — на счастье оберег, другим — для тайных опытов. Кому и зуб злотой за радость будет… Хотя ентим стража в обыкновении промышляет, до меня, считай, доходят уже обобранные. Словом, кому чегой надо. В таких делах не принято болтать. Наше дело маленькое: считай себе барыш да делись вовремя.

Я не смог удержаться от едкой ремарки.

— Однако ж со мной вы откровенны.

— Истинно так. Я душу человечью с первого взгляда читаю. Ежели вижу, что говорить можно, — говорю. Те, кто кровью жизнь себе строит и молчит как воды набравши, кончают худо. Смерть ведь не любит помощников, которые сами не ставятся под удар… А случай выговориться редкий бывает. Нашего брата ценят, но издалека, — палач ухмыльнулся.

Площадь постепенно оживлялась. Подошёл десяток солдат, рассредоточился по периметру подмостков. Чуть позже подкатила карета, из которой не спеша выбрался Ал. Он выглядел настоящим дворянином в бордовом камзоле и нежно-бирюзовом плаще, но, пожалуй, выбор одежды мог быть и лучше, если вспомнить, что он собирался делать. За Алом карету покинул маленький человечек, смахивавший на крысу, в широкополой шляпе с пером. Человечек заискивающе мялся, крутил в руках свиток и старательно лепил на подвижном лице выражение раскаяния. Оно подтаивало из-за проступавшего страха, как пластилин под жаром свечи. Вероника, которая проверяла и перепроверяла подготовленную подмастерьями палача сцену, застыла на месте.

Подготовительная суета привлекла внимание прохожих. Постепенно у лобного места собралась небольшая толпа, на удивление молчаливая и аморфная.

— Боятся. А всё ж таки смотрят, — прокомментировал палач.

Человечек и Ал поднялись к Веронике. Человечек остался у края, а маг подошёл к девушке, около которой отирались подмастерья. Один из них услужливо подал Алу многохвостую плётку, другому маг скинул плащ.

Человечек развернул свиток и принялся читать. Его монотонный, но громкий речитатив начался с перечисления титулов короля земель аглорских, который милостиво и справедливо правит своими подданными. Плавно речь перетекла к тому, что случается с теми, кто отвергает королевский закон и посягает на охраняемые светом Его Величества покой и благодать.

Внезапный скачок повествования — к Веронике, которую словно осветили невидимые прожекторы: все взоры обратились к ней. Глашатай скомканно обозначил её преступления: общие, обтекаемые формулировки горохом просыпались на землю, не докатившись до публики. Вряд ли кто-то из тех, кто не присутствовал на слушании, понял, в чём её обвиняли. Им этого и не требовалось: они ждали приговора.

— Десять ударов плетью! — возвестил человечек, свернул свиток и отступил. Его звёздный час миновал.

Вероника передёрнула плечами, словно пробудившись ото сна. Она сняла куртку, провела рукой по волосам, пригладив их от макушки до затылка. Успокаивала себя, возможно? Затем стащила рубаху… и предстала перед слабым солнцем и волнующейся толпой с обнажённой грудью и плоским животом, на котором проступали кубики пресса.

До этого момента мне не доводилось видеть обнажённое женское тело вживую. И, честно говоря, я бы предпочёл изменить обстоятельства, которые привели к такому исходу. На задворках сознания, однако, заработал калькулятор похоти, который деловито отметил не выдающийся размер (второй?), но хорошую форму, а также ровные грани розоватых сосков. Краска бросилась в лицо, и я спешно перевёл взгляд на лицо Вероники. На нём читалось спокойствие, даже излишнее спокойствие. Безразличие.

Никакого смущения девушка не выказала. Она вытянула руки вверх, и помощники палача привязали её к перекладине так, чтобы она едва стояла на небольшой доске. К этой доске крепились кожаные ремни, которыми зафиксировали её ступни. Вероника фактически оказалась растянута между двумя досками — полунагая фигурка, беззащитная, удивительно маленькая по сравнению с лобным местом и вместе с тем — его центральная, главная часть.

Ал что-то тихо сказал Веронике. Она кивнула, и маг зашёл ей за спину. Первый удар. Первые брызги.

— Однако ж… — пробормотал палач, — Добротно, добротно…

Второй удар. В толпе наметилось оживление, точно в стае акул, почуявших кровь. Хищный блеск глаз вторил раздутым ноздрям. Но толпа молчала. Я ожидал, что она примется улюлюкать, однако она лишь впитывала насилие без обратного отклика.

— Без души бьёт, но с совестью, — сказал палач, — Не играет, не рисуется, а работает. Такие на публику не выступают, ихнее место в застенках. Крысам и тараканам не потребно искусство.

Ещё пять ударов. Спина Вероники превратилась в кровавое месиво. Изо рта её стекала красная слюна, голова безжизненно подёргивалась после каждого замаха. Однако девушка молчала. Ни звука не доносилось из её рта. Ни просьб прекратить, ни даже обычных криков боли. По её груди и животу бежали струйки крови, кровь разбрызгалась и по лицу Ала. Он с раздражением утирался. Его камзол ожидаемо испачкался, и новые крапинки появлялись на нём всякий раз, как он встряхивал плеть, чтобы избавиться от прилипших к ней капель.

— Стойкая баба! Не все мужики сдюжат без воплей, а она ж как — терпит.

В голосе палача послышались нотки уважения. Я почувствовал, что меня сейчас стошнит.

На девятом ударе что-то изменилось. Сначала это ощутила толпа, в страхе подавшаяся назад, как единый организм. Затем волна дошла и до нас. Меня охватил ужас. До странности знакомый, разъедающий внутренности, липкий. Чуждый.

Внешне ничего не изменилось. Вероника безжизненной куклой висела на перекладине, но почему-то один взгляд на девушку был подобен падению в бездонную пропасть черноты. Я перестал чувствовать землю под ногами.

Вероника вскинула голову. Её лицо перечёркивала уродливая ухмылка, оскаленные зубы, казалось, заострились, как у хищника. Я не мог видеть этих деталей: мы стояли слишком далеко от подмостков. И всё же все черты её лица были так же различимы, как если бы она находилась в паре шагов от меня. Её красные глаза пылали первобытной злобой. В них плескалось… нечто. Нечто бесцветное, неразличимое для обычного зрения, но стойко ассоциировавшееся с космической чернотой. Неестественное сознание, которое язык не поворачивался назвать сознанием, ибо оно стояло над всеми определениями любого из миров. Сущность, отрицающая бытие. Окончательный распад.

— Пресвяты Триединые, спасите и сохраните смиренного слугу Вашего от зла великого, душу и тело разъедающего, от алчущих плоти смертных демонов, врагов ваших заклятых…

Палач бухнулся на колени и в исступлении читал молитву. Кое-то из толпы последовал его совету, остальные начали в панике разбегаться. Глашатай и подручные палача, по всей видимости, потеряли сознание; они лежали без движения, и единственным, кто остался стоять на подмостках, был Ал. В его свободной руке горел шар тьмы, и он что-то кричал Веронике, однако я не мог разобрать слов. Уши наполнил свист, напоминавший свист ветра при падении. В нём звучала отрывочная мелодия, попытки угадать которую оставляли ощущение червей, копошащихся в мозгу. Я попробовал пошевелиться и обнаружил, что не способен этого сделать. Тело парализовало. Грохот сердца заглушил все звуки, кроме чёртового свиста. В глазах потемнело, на плечи навалилась многотонная плита, вжавшая в замощённую камнем площадь.

Неправильно, неправильно, всё было неправильно, сейчас произойдёт что-то непоправимое, и мы все обречены на участь, что страшнее смерти и забвения, к нам придёт оно, оно, оно, но что, что должно прийти, что-то нечеловеческое и даже несверхчеловеческое, не надчеловеческое, что-то вне и за гранью, даже вне грани, потому что грань — это часть…

Я обнаружил себя на земле. Приподнявшись на руках, я облегчил желудок, каким-то образом не задев себя. Оглядевшись по сторонам, я увидел стоявшего как ни в чём не бывало коня и палача, который утирал пот со лба. Карета мага исчезла; вероятно, обезумевшие лошади утащили её за собой.

— Вот ентого и боялись, — он сплюнул, — Слава Триединым, сохранили душу грешную…

На подмостках всё было по-прежнему. Ал, чьё лицо смертельно побледнело, мял в руках плётку, а Вероника висела на перекладине, словно без сознания. Остальные валялись там, где их накрыла волна. Но вот очнулся глашатай, стыдливо прикрывший обмоченные штаны, за ним подтянулись помощники палача. Один за другим поднималась солдаты. Они крепко держались за копья, и было непонятно, упадут ли они вновь, если отобрать у них оружие. Из толпы не осталось никого.

Ал убедился, что глашатай в силах воспринимать реальность, и замахнулся плетью. Десятый удар. Вероника встрепенулась и выплюнула кровавый комок. Настороженное изумление охватило площадь. Солдаты приготовились бежать, глашатай в страхе закрыл лицо руками. Никто не желал повторно испытать тот сводящий с ума ужас, который только покинул их. Ал отбросил плеть.

— Наказание окончено.

Подвижный человечек, за несколько кратких минут потерявший львиную долю своей подвижности, убрал руки от лица и безжизненно кивнул.

— Мифриловые наручи помогли бы избежать этого, — сказал Ал и начал развязывать Веронику. Помощники палача приближаться к ней явно не хотели.

Глашатай снова кивнул. У него закончились слова.

Последние путы спали. Я ожидал, что девушка рухнет прямо на дерево, но у неё хватило сил удержаться на ногах. Ал не стал помогать ей дальше. Его всё ещё бледное лицо излучало досаду.

— Я разочарован, — бросил он Веронике, и девушка вздрогнула, как будто он ударил её снова. Маг спустился с подмостков, за ним семенил глашатай. Помощники палача предпочли спрыгнуть с другой стороны, чтобы не проходить мимо девушки.

— Куда, демоны её дери, подевалась карета⁈

Оставшаяся в одиночестве Вероника зажмурилась и тронула обеими ладонями спину. Из её пальцев заструился мутно-жемчужный свет, от вида которого меня вновь затошнило. Я повернулся к палачу.

— Сильна девка… После плетей ноги удержат не всякого, — он, очевидно, не хотел возвращаться к воспоминаниям о волне чудовищного ужаса, — Бывай, малец. Не моё енто дело, какие у тебя с проклятыми рыцарями сношения, но знай — ублюдки они первостатейные, истинно так. Да ты и сам ви… Гхм. Грязь, одним словом. Грязь, порок и гибель. Ну, впрочем, жизнь твоя. А мне готовиться надо… Отпаивать своих, точнее, а то у них сердце до сих пор в пятках.

На этот раз он удержался от хлопка по плечу.

Тем временем Вероника успела залечить раны на спине и вытиралась мокрыми тряпками, смывая с тела кровь. Девушка пошатывалась, однако усилием воли заставляла себя держаться прямо. Закончив с туалетом, она накинула одежду и, чуть не упав со ступеней, подошла ко мне. Алые радужки ещё сверкали остаточным светом, ярко выделяясь на белом, без единой кровинки лице. Впавшие щёки, потрескавшиеся губы, отчётливые скулы — девушка была измождена, однако решительность её взгляда никуда не исчезла. Живое воплощение воли.

С каждым мгновением, проведённым с ней, я боялся её всё больше.

Невзирая на отвратительную погоду и бездарное планирование, проистекавшее из никудышного командования, третья когорта Десятого легиона неотвратимо приближалась к приграничью. Кулак союзных сил уже стал переправляться через Аньену и, поговаривали, встретил на переправах неожиданное сопротивление. И это на землях империи! Если бы не вовремя подошедшие на выручку части Шестого, оттеснившие восточников, те малым числом могли бы долго удерживать мосты и отмели, пересекавшие реку.

Язычники доставляли беспокойство и двигавшимся в тылу солдатам. Враги организовали серию ночных налётов на обозные стоянки, и мелкие уколы, практически никак не вредившие численности армии, показали себя эффективнее некуда. Пришлось на скорую руку увеличивать число караулов и высылать расширенные отряды для прочёсывания окрестностей, но и эти меры не спасали полностью.

Солдаты теряли сон. Вместо краткого забвения, которое подарило бы им энергию брести сквозь грязь назавтра, они вслушивались в ночные звуки и держали оружие наготове, ожидая, что сегодня именно в их палатки полетят горящие стрелы. Закавыка крылась не в самом огне, впрочем, а в неизбежной суматохе, что превращала лагерь в растревоженный пчелиный улей — только улей, полный ошарашенных, испуганных пчёл, готовых жалить первое, что попадётся на глаза. То бишь, как часто происходило, собственных товарищей.

О том Верию докладывали его октагинтурионы, коим, в свою очередь, жаловались их подчинённые — и так цепочка беспомощности и перекладывания ответственности тянулась до ноканов и их контуберний. И сам Верий вносил лепту в нагнетание истерии, передавая их страх Марку, который за несколько дней успел заиметь в шевелюре немало седых волосков и ходил с вечно красными от полопавшихся сосудов глазами. Он изрядно схуднул за время толком не начавшейся кампании, на любое приветствие вздрагивал, точно ждал удара, и разражался долгой бранью, паршиво маскируя желание убежать от просителя за гневом.

В старые времена один факт присутствия отступников так глубоко на территории восточной провинции послужил бы поводом для отставки легата-протектора её домашних войск и вызова наместника для императорского суда. Однако старые времена канули во тьму, а на новые благость Триединых распространяться не спешила.

Верий же чувствовал себя примерно так же, как и всегда. Сон? Голоса не давали ему нормально выспаться уже давно. Прибегнув к подмоге содержимого кисета после долгого бодрствования, он проваливался в мертвецкое забытье. Однако лекарство в условиях когорты на марше было едва ли не горше болезни: наутро эффект не успевал выветриться, и соображал он плохо. Да и, если вдуматься, Верий и без походного режима умудрился вляпаться из-за кисета в такую гору дерьма, что до сих пор не сумел раскидать её.

Он привычно проклял проверяющего из столицы, в один миг разрушившего его карьеру, и отсчитал биремы в загребущую, похожую на растопыренного паука ладонь Фиуса. Опцион довольно поиграл монетами, спрятал их за пазухой и, воровато оглядевшись, сунул ему мешочек, от которого тянуло привычным сладковатым, милым душе, ненавистным до дрожи запахом. Верий посмотрел на Фиуса в упор, различая сквозь натянутую маску улыбки ненасытную жадность, равнодушную скуку и тлевшее презрение.

— Всё как обычно?

— Не извольте сомневаться, за качество ручаюсь головой, — осклабился Фиус, и Верию захотелось сломать ему нос.

Действительно головой. Если бы их поймали, Фиусу бы её наскоро отсекли. А что до Верия… но молния не бьёт дважды в одно место, так что и смысла размышлять о таких вещах немного.

— Спасибо.

До странности несправедливая штука жизнь. Если бы в ней крылся хоть малейший намёк на воздаяние по заслугам, Фиуса при первом же ночном рейде сожгли бы враги или затоптали свои. Ан-нет, спокойненько продолжает разлагать моральное состояние когорты, добавляя к серой бесплодности военной возни новую нить порока. Конечно, торговал опцион не только с Верием, а тот закрывал глаза на предававшихся безмерному употреблению медума солдат.

Да и что оставалось делать? Проводить расследование, выискивать заранее известного виновника, который по первому зову прибегает снабдить его необходимым товаром и не постесняется сдать, коли припрут к стенке? Может, ещё покорчить из себя оскорблённую невинность на полевом трибунале? Нашли дурака.

Со вздохом Верий спрятал кулёк в недрах ранца, вынырнул из-за дерева и бегом приблизился к колонне. Небось, за его короткое отсутствие октагинтурии извелись, не зная, как решить нахлынувший на них вал вопросов. С превеликим удовольствием Верий сменил бы их на ребят опытнее и ловчее, однако таких в третьей когорте не водилось, а жаловаться на некомплектность было некому.

Изведённый Марк, скорее всего, треснет кулаком по подвернувшейся телеге и проорёт, что это его задача как командира воспитать из любого материала дисциплинированных и профессиональных легионеров. И будет прав. Да только чтобы работать с людьми, нужно добиться от них уважения. И поскольку они раскопали, за что его сослали в Десятый легион, проще уж снова вскарабкаться на стены Фельтании — или словить стрелу в горло на подъёме, сверзиться на острые скалы и упокоиться навеки.

Если бы перед Верием не маячила яркой звездой целью, если бы его не толкала вперёд старая клятва, произнесённая перед могилой родителей, он бы, возможно, удовлетворился смертью. По крайней мере, тогда бы умолк неумолчный шепот, от которого спасал лишь едкий, плавящий мозги дым.

По обочине в западном направлении тянулась редкая вереница ужасающе оборванных людей. Они шлёпали по лужам, на них летела грязь, поднимаемая солдатскими ботинками. Наиболее удачливые прижимали к груди невзрачные мешки с пожитками, а основная масса брела с пустыми руками, без припасов, без сбережений и, вероятнее всего, без будущего. Да и те, у кого имелся какой-никакой скарб, несомненно, недалеко ушли от чуть более нищих братьев по несчастью. Чаще женщины, реже мужчины и почти никогда — старики и дети. Запавшие от голода щёки, кожа на лицах натянута так, что вот-вот лопнет. На армию люди смотрели пустыми взорами, в которых не сыскать ни ненависти, ни поддержки, ни призыва отомстить за их горести. Только полная потерянность виделась в них. Потерянность и тупое смирение року.

На Верия обрушилось воспоминание. Вот он, как две капли воды похожий на этих людей, спотыкаясь, бредёт, а в голове ни мысли, ни эмоции — она до краёв наполнена криками. Смешались так, что и не отделить вопля друга Прокла от стонов первого задиры деревни Руфа: оба корчатся на чёрной земле, пронзённые копьями. Вот визг сгораемых заживо сельчан, спрятавшихся в доме старосты, перекрывается радостным гулом пламени. Вот женский скулёж тонет в похотливом рыке восточника. И Верий, вжавшись в высокую траву, с молитвой на устах, чтобы огонь с полей не добрался до него, червём перебирается к родному дому.

«Почему мы мертвы, а ты живёшь?»

«Трус».

«Убийца».

Один из беженцев, седой как лунь, испещрённый сеткой глубоких морщин, нёс на руках девочку лет трёх. Оба перемазанные с головы до пят, оба жалкие в своей обречённости. Верия словно мешком по голове огрели: он вцепился глазами в детское личико, пока не спохватился. Его сестре сейчас должно быть не меньше двадцати, а он всё выхватывает её черты во вчерашних младенцах. Раз такое мерещится в трезвом сознании, пора бить в колокол, покуда иллюзии, рождённые дурманом, не перетекли в реальность.

Верий прибавил шагу, прошёл мимо пары, отведя взгляд, а горло сдавила хватка сострадания. Мало ли таких ещё будет! И всё-таки сердце обмануть не получилось. Оно погнало по венам ледяное отвращение к себе, рот наполнила горькая слюна, на виске забилась предательская жилка. Верий развернулся, на ходу стащил ранец и догнал старика. Хлопнул его по плечу, на что тот не отреагировал, шагнув в длинную узкую лужу, в которой заволновались чёрные силуэты деревьев и взбаламутилось выцветшее небо. С тем же успехом можно тормошить труп.

— Да стой ты! — Злости в голосе столько, будто рубить собрался этого крестьянина.

Беглец с фронтира неловко обернулся. Девочка захлопала ресницами. Она сосала большой палец, не иначе как изведённая голодом, ввинчивающимся в живот, по её слежавшимся волосам ползли капли дождя. Верий встал так, что со стороны дороги солдатам его рук не разглядеть, и протянул свёрток. В нём звякнуло серебро.

— Хлеб и деньги, — сказал он. Хлеб из расширенного офицерского пайка и деньги из жалования. Лучше б потратил их на медум или сходил к шлюхам. Всё равно кто-нибудь да увидит эдакое сокровище в лапах увальня и отберёт. А в процессе ещё и пристукнет, чтоб не жаловался.

Беженец перевёл взгляд на свёрток и не пошевелился. На его лице застыло непонимание, словно Верий говорил на тарабарщине, а не низком имперском. А он не такой уж старый, подумал Верий, но перенесённое горе вдоволь отыгралось на теле.

— Бери! — выпалил он и всунул тюк в заскорузлые пальцы мужчины, убедился, что тот схватил — скорее рефлекс, чем сознательное движение. В пустых глазах не сверкнула мысль, и покрытые коркой губы не разошлись для слов благодарности. Но Верий и не ждал, что его поблагодарят. Чавкнуло слякотное месиво, когда он пошлёпал к нестройной солдатской колонне. На душе было гадливо.

Первым словом девушки было короткое:

— Идём.

Она явно не желала находиться на площади. Как бы ни был силён человек, он всегда предпочтёт как можно быстрее сбежать из места, где его подвергали унижениям.

— Куда?

— На рынок. Нужно купить тебе походную одежду. В этих обносках ты далеко не уедешь.

Я скептически оглядел себя. Безусловно, кроссовки выглядели так, словно их давно следовало похоронить с почестями, однако куртка и футболка ещё держались молодцом. Впрочем, едва ли они переживут первые настоящие холода.

Честно говоря, отводить взгляд от себя не хотелось. Тело Вероники пробуждало свежие воспоминания, в которых соседствовали отвращение, сострадание и тот назойливый слепок чувственности, который, как я подозревал, навсегда остаётся в сердце мужчины, увидевшего знакомую женщину обнажённой. Смотреть же ей в глаза, подсознательно ожидая проблеска таинственного кошмара, было ничуть не лучшим решением. Поэтому я предпочёл нейтральный вариант — изучать носки своей обуви. Однако такой расклад Веронику не устраивал.

Она коснулась моего подбородка (электрический разряд пробежал по позвоночнику, ударив в ноги) и мягко, но настойчиво подняла мою голову. Её глаза ярко мерцали в свете дня. Рубиновое гало подчёркивало бездонность расширенных зрачков. Я почувствовал, что тону в них, и рефлекторно содрогнулся. Вероника усмехнулась. Из трещины в углу её рта выступила пара алых капель. Искусанные в стремлении подавить стон губы пестрели свежими ранками.

— Не любишь насилие?

— Ненавижу, — честно ответил я.

— И никогда не убивал?..

— Само собой!

Я отстранился от девушки и потёр подбородок, стирая прохладу её фантомного прикосновения. Она была неприятна.

— Любить насилие — путь слабых. Но отказываться прибегать к нему в случае нужды — путь мёртвых. Рыцари Владыки принесут Ему гораздо больше пользы живыми.

Вероника заметила кровь и вытерла её с губ. Затем облизала палец.

— Никогда не оставляй следов, — сказала она, — Телесные жидкости, а также волосы и чешуйки кожи могут быть использованы против тебя. Нечистоты в гораздо меньшей степени, впрочем. По крайней мере, на архипелаге вряд ли найдутся такие умельцы.

— И что ты сделала с водой и тряпками, которыми вытиралась?

— Разбавленная кровь не опасна, её достаточно вылить на землю, — Вероника пожала плечами, — Что до полотенец…

Я заметил в её руке подозрительно мокрый холщовый мешок.

— Только не говори мне…

— Без проблем.

Вероника убрала мешок в одну из седельных сумок. Затем она взяла коня за поводья и двинулась к одному из выходов с площади. Вспомнив, что правило десяти шагов ещё в силе, я понуро побрёл следом.

— Ничтожества из светлых орденов не имеют ни желания, ни возможности прибегать к магии крови. Но перестраховка — признак долгого служения Владыке. К тому же Аглор не единственная наша головная боль.

С каждым словом крепло ощущение, что меня пытаются втянуть в какую-то безумную политическую круговерть интриг и шпионских игр. Никто и не думал спросить: «Эй, Такуми, как насчёт влезть по уши в дерьмо, которое не имеет к тебе ни малейшего отношения? Нет? Что ж, очень жаль. Сейчас я открою портал в Японию». Поразительно, как настойчиво жизнь без обладания суперспособностями подкидывала одну проблему за другой. До кучи не хватало только поймать уникальную для этого мира болезнь и умереть, не обладая иммунитетом к ней… Я решил сменить тему, потому что одна мысль о том, в какой передряге я очутился, причиняла немыслимую головную боль.

— Что произошло после одного из последних ударов? Эта волна… ненависти, сумасшествия, уничтожения? — подобрать слова оказалось на удивление трудно. Описать что-то настолько чуждое обыденной реальности было не по силам школьнику.

— Это то, что тебе придётся держать в себе на протяжении всей жизни. За владение тёмной магией требуется платить. Постоянно платить.

Понимание начало прокрадываться в сердце, но я ещё отказывался пустить его дальше.

— Твои красные глаза — это плата? Я не видел подобных ни у кого больше.

Вероника улыбнулась — открыто, почти приветливо, почти беззаботно.

— Это последствие несдержанности. Мне очень сильно повезло. Всего лишь небольшой след, всего лишь необычные глаза. Другие — те, кто не в состоянии сдерживаться, — становились калеками или монстрами. Существа из-за грани пристально наблюдают за всеми заключившими сделку, чтобы в удобный момент овладеть ими.

Улыбка девушки потускнела.

— Господин Аладиларий помог мне. Спас снова. Если бы не он, я была бы уже мертва… в каком-то смысле. Вместе с доброй частью этого города, возможно.

— Существа?..

— Не в том смысле, в котором это понимают люди. И они не наблюдают, а… Нечто делает нечто. И мы черпаем силу из этого источника, живём в постоянной борьбе. Каждый призыв тёмной магии — это война, а полем битв становится твоя душа. Тебя окутывает кокон энергии, которая способна за мгновение смять, сокрушить хрупкое человеческое тело, не оставив даже костей. Лишь предельная концентрация и хрупкий баланс пустоты, огораживающий от тьмы, защищают от участи хуже смерти. Разум должен быть чист и безмятежен, даже когда тебя разделывают на части.

— Неужели у тех, кто пользуется магией света, такие же проблемы?

— Нет. Свет, он совсем иной. Я не пользовалась им — по понятным причинам, но слушала рассказы и читала рукописи светлых магов.

Когда я открыл рот, чтобы задать очередной вопрос, Вероника недовольно повела плечом.

— Довольно расспросов. Твоё обучение начнётся, когда мы выберемся отсюда. В любом случае могу успокоить тебя: прибегать к чистой магии тьмы придётся редко. Есть способ ограничить взывание к бездне, однако с ним лучше не попадаться на глаза эльфам. Они ненавидят осквернение и расправляются с теми, кто, по их мнению, порочен, быстро. Но, к несчастью для жертвы, недостаточно быстро, чтобы упустить из виду что-нибудь из многовековой пыточной практики.

Эльфы⁈ В этом мире живут эльфы? И они… пытают людей?..

Всемилостивые боги, мне захотелось схватиться за волосы. Есть ли в этом мире хоть одна живая душа, которая бы исповедовала гуманистические идеалы⁈

Вероника обернулась и, заметив мой потерянный вид, попыталась утешить меня:

— На Мельтинских островах эльфов нет, так что не переживай особо.

Вообще-то, у меня скопилась сотня причин для того, чтобы начать переживать. Такова была жизнь невольного прислужника зла в средневековом обществе, в конце концов. Однако в глубине души ещё теплился призрак надежды, что я сумею каким-то образом вырваться из навязанной клетки. Как минимум один метод я уже знал: твёрдо сказать Веронике, что я не собираюсь быть мальчиком на побегушках у местного Тёмного Властелина. Тогда она убьёт меня и поднимет труп, а моя душа отправится в рай… Или останется навечно в гниющем зомби.

Мы остановились около лавки. На её деревянной вывеске, помимо непонятных надписей, виднелись грубо вырезанная катушка с нитью, игла и камзол.

— Конь, стой здесь. Не следи за Такуми. Такуми, заходи.

Я моргнул, и Вероника со вздохом объяснила:

— Это портной.

Одежду подобрали быстро. Скорость работы подгонял страх: хозяин лавки и его помошник то и дело бросали в сторону Вероники испуганные взгляды. Магичка высокомерно задирала подбородок и стояла навытяжку, чтобы скрыть, как её пошатывало. К тому же вещи на мой рост и размер нашли довольно быстро. С меня быстро сняли мерку, и я стал гордым обладателем простой рубахи и штанов с утеплённой подкладкой. Затем помощник портного после короткой консультации с Вероникой почти выбежал из магазина, чтобы вернуться с обувью.

Он принёс высокие ботинки со шнуровкой, которая с непривычки показалась куда сложнее, чем земная, и кожаную куртку с парой кольчужных вставок на груди и руках. Их предназначение осталось для меня тайной. Не могли же эти куцые обрывки защитить от удара?

— Твой ученик расторопен, — отметила Вероника, — Хорошие связи в других цехах?

— Новая Литеция — маленький город, госпожа. У нас соседские отношения с бронниками и сапожниками. Было бы подло направлять вас к ним… чтобы тратить ваше время, если вопрос можно решить у нас, — сверкнул взглядом из-под кустистых бровей старик портной. Даже моих скромных познаний хватило, чтобы разглядеть подтекст в этих словах. Однако Вероника предпочла проигнорировать скрытую агрессию.

— Раз так, ты наверняка знаешь умелого оружейника?

Портной кивнул. Когда мы рассчитались с ним, он объяснил на словах путь. Оружейная лавка располагалась в соседнем квартале. Прощанием нам служил шёпот портного, обращённый к подмастерью:

— Не приведи Триединые, помру, а меня такая вот поднимет. Уж лучше смерть в достоинстве, чем нежизнь с душой испоганенной.

Если Вероника и услышала это, то виду не подала. По правде сказать, с каждой минутой её лицо становилось всё бледнее. В голову закралась шальная мысль, подкреплённая перочинным ножом, который был надёжно перепрятан из ветровки в новую куртку. Мысль заставила ладони вспотеть холодным потом. Мысль вымыла из тела тепло, за исключением груди, у которой покоился клинок. Нож, казалось, раскалился, угрожая прожечь дыру в одежде и войти в сердце.

Смогу ли я, когда она слаба?

Хочу ли я?

Возможно ли уподобиться монстрам, что зовут себя людьми?

Был ли выбор? Убивай или будь убитым — это девиз из мрачных времён варварства.

Спина покрылась мурашками.

Если существовал иной способ разрешить мои мучения, я бы с радостью им воспользовался. Но что, если… этого способа нет?

Я на время приглушил пожар сомнений. Бывают случаи, когда хочется оттянуть решение до последнего. Эта ситуация определённо была одной из таких. Сейчас же внимания требовали более насущные вопросы. Например, зачем нам идти к оружейнику. Вероника не выглядела так, словно кинжал внезапно перестал устраивать её.

И, кстати, зачем вообще рыцарям Владыки поднимать мёртвых?

Вероника остановилась у очередного здания. Теперь на вывеске красовались скрещённые щит и меч. О назначении этого магазина догадался бы и полный дурак.

Внутри было чисто и пахло железом. На выбеленных стенах висели щиты разных форм и размеров — круглые и квадратные, похожие на отъевшиеся блюдца и высотой с человеческий рост. В центре некоторых торчали острые гранёные треугольники, у других на том же месте росли железные шишки. Соседствовали с щитами мечи и копья, но, на мой неискушённый взгляд, они все были примерно одинаковыми: где-то покороче, где-то подлиннее.

Я мог отличить катаны и вакидзаси от прямого лезвия, однако их в магазине не имелось, а на большее познаний не хватало. Тем не менее я твёрдо верил, что катаны — лучшие клинки в мире. Будь я самураем или кузнецом, то постарался бы рассказать аборигенам, как их ковать. Собственно, будь я экспертом хоть в чём-либо, кроме компьютерных игр и сдачи промежуточных экзаменов без подготовки, возможно, моя жизнь сложилась бы совсем иначе.

Оружейник был человек в возрасте. Он стоял за прилавком и что-то царапал на куске жёлтой бумаги, периодически окуная перо в маленькую чернильницу. При виде нас он быстро поднял голову и, словно потеряв интерес, вернулся к своему занятию. Блеск его лысины вторил солнечным зайчикам на щитах — символ непреклонного упрямства, подтверждённый низким морщинистым лбом и острым взглядом серых, как сталь, глаз.

— Покупатели? Смотрите?

В ответ Вероника позвенела кошельком.

— Подбери мальчишке что-нибудь, чем он сможет работать, не проткнув себя в процессе.

На этом моменте я начал подозревать, что у неё не всё в порядке с головой. Давать оружие человеку, который только и ждёт возможности сбежать, было почти так же глупо, как заходить в клетку к голодному тигру с пустыми руками. Особенно если вспомнить, что по вине этого человека ты только что пережила унизительное наказание. Сейчас Вероника не выглядела затаившей обиду на это. Да и её прошлые слова о рациональности боли позволяли предположить, что она изначально была невысокого мнения обо мне, чтобы пережитое как-то повлияло на её отношение. Однако всегда оставался шанс того, что она просто измотана пыткой и не в силах демонстрировать подобающую ситуации ненависть. И ещё… слышать от девушки примерно одного со мной возраста слово «мальчишка» прилично обижало.

— Школа?

— Полный ноль.

— Вилы стоит поискать в другом месте.

Вероника закатила глаза. На секунду я подумал, что она вот-вот потеряет сознание: манерничать, когда на лице не осталось и кровинки, было чревато.

— Найди кинжал. Такой, которым сумеешь взмахнуть хотя бы раз двадцать.

— Чтоб ты понимала: я не мальчишка.

Вероника устало опёрлась о дверной косяк и отмахнулась. Препираться она не собиралась.

Естественно, первым делом я взялся за меч. Выбрал тот, который выглядел наиболее красиво (волнистые формы, меандровый узор на гарде), длиной с половину моего роста. Кое-как поднял его над головой и на выдохе опустил, представляя, как разрубаю полено.

Победить силу инерции мне не удалось. Меч с шумом ударился о пол. Мышцы рук, плечи и спину обожгло болью.

— Дурень, ты ж весь товар попортишь! А ну положи на место!

В оружейнике живо проснулся интерес к посетителям. К сожалению для меня, интерес этот вызвал гнев. Владелец лавки шумно вздохнул и вытащил из одной из стоек простенький короткий меч (или кинжал?), лезвие которого едва ли превышало тридцать сантиметров. Им я, впрочем, мог пользоваться без опаски воткнуть себе в ногу. Вероятно.

— Заберёте на выходе из Литеции? — спросил оружейник у Вероники.

— Здесь.

Оружейник свистнул, и из подсобного помещения вышел мальчик лет десяти. Одет он был аккуратно, но на руках его виднелись ожоги, а брови будто опалил огонь.

— Позови Хесала.

Мальчик кивнул и выбежал из лавки. Прошло добрых десять минут неловкого молчания. По крайней мере, оно чувствовалось неловким для меня: оружейник не сводил с моих рук стального взора, пригвождая к одному месту. С таким контролем нечего было и думать о том, чтобы побродить по магазину и пощупать что-нибудь.

Вернулся посыльный со стражником, на боку которого висела сумка. Из неё он достал тесьму, которой перевязал ножны меча и его рукоять. Затем он скрепил тесьму оттиском печати из всё той же сумки.

— Обнажать оружие в пределах Новой Литеции строго запрещено, — скучным голосом сказал Хесал, — Если на выходе обнаружат, что печать сломана, вас ждёт штраф в двадцать бирем. Если выяснится, что вы устроили потасовку и на лезвие найдут кровь, вас могут приговорить к рудникам. Всё ясно?

Я бросил взгляд на кинжал Вероники. Никакой печати. Это заметил и Хесал, который на секунду замер, а затем, присмотревшись к девушке, передёрнул плечами. Рыцари Владыки определённо топтались на аглорских законах, как хотели.

Вероника молча расплатилась с оружейником и отдала серебряную монету Хесалу. Когда мы покинули лавку, она сказала:

— Пусть ты не знаешь, каким концом держаться за него, он придаст тебе внушительности, если что-то пойдёт не так, пока мы ещё в городе.

— А что-то… может пойти не так?

Вероника криво ухмыльнулась. Её улыбка напоминала оскал загнанного в угол зверя, который обнажает клыки в надежде, что охотник испугается угрозы.

— Мне нужно отдохнуть. Значит, как минимум остаток дня и ночь мы проведём тут. А что за это время может случиться, одному Владыке известно.

— И какие варианты?

— Разведка боем. Провокация. Налёт. Возвращение триединых жуликов на грешную землю. Последнее, в принципе, не так уж страшно.

У Вероники было ужасное чувство юмора. Я покрепче обхватил меч. После её слов у меня зачесалась спина, точно от сотен внимательных глаз, следивших за каждым моим движением. Любой прохожий мог оказаться шпионом… кого? Я не знал. Неизвестность пугала. Если вдуматься, я утопал в океане невежества: без явных друзей и врагов, в серой пелене неопределённости, затерянный в паутине закулисных событий, о которых даже не подозревал.

Мы проходили маленький рынок — ряды наспех сколоченных навесов и замызганных ящиков, на которых лежали товары. Внезапно Вероника остановилась возле одного из них. Её внимание привлекла плетёная клетка, в которой нервно шевелил носом заяц. Торговец поспешил уверить девушку, что это добыча свежая: ещё утром заяц беспечно завтракал корой деревьев, не подозревая о расставленных силках. Для этих слов ушастый выглядел подозрительно тощим, однако Вероника купила его вместе с клеткой без торга. Это пробудило удивление, смешанное с подозрением. Неужели Вероника настолько любила животных? Или ей стало жалко зайца? Насколько я мог судить о девушке, она ничего не делала просто так. Значит, и за этим поступком стоял скрытый мотив… Вот только прочесть его никак не удавалось.

— Неси.

Вероника всучила мне в клетку, когда торговец закончил считать деньги. Девушка расплатилась с ним бронзовыми монетками, и их потребовалось значительно больше, чем когда она давала серебро.

— Я⁈

— Теперь он твой подопечный.

Я подавил вскипавшие в груди ругательства. В конце концов, что изменится от препирательств? Быть носильщиком кроликов — не худшее, чем можно заниматься на службе у рыцаря зла.

«Лучше бы тебе оказаться заколдованной принцессой народа людей-кроликов. С большой грудью и короткой юбкой», — подумал я, глядя в блестящие глаза-бусинки зайца. Тот пошевелил ушами и принюхался к кучке зелени, которую напоследок забросил в клетку продавец. Особых надежд на его чудесное превращение возлагать не приходилось.

Найти подходящий постоялый двор было куда более сложной задачей, чем представлялось сперва. Дело заключалось даже не в Веронике как таковой, хотя походила она на свежевыкопанный труп. Проблема крылась глубже: обычные лошади при приближении рыцарского коня начинали сходить с ума. В королевском поместье расстояние между стойлами было больше, а сами стойла — просторнее того, что могла предложить обыкновенная таверна, что давало достаточно пространства для спокойного сосуществования.

Возможно, Вероника могла бы силой заставить заселить нас, однако сейчас её больше занимали попытки держаться на ногах. И потому мы под аккомпанемент фальшивых извинений и облегчённых выдохов удалялись всё дальше от центра в места, при взгляде на которые на ум приходило слово трущобы.

Настороженные взгляды прохожих оценивали наше оружие, и лично мне было неясно, опасаются ли они внезапного удара или прикидывают, хватит ли у них сил совладать с нами. В случае с обывателями я поставил бы на первое. Однако среди них то и дело попадались невзрачно одетые личности, которые, даже на взгляд дилетанта вроде меня, источали угрозу одной своей манерой держаться.

Были ли это знаменитые банды воров, грабителей и убийц, наводнившие неблагополучные районы? С концептом меня познакомили игры: в нескольких имелись задания по зачистке разбойных притонов. Игровые неписи, впрочем, выглядели куда более опасно — с уклоном в карикатуру. Демонстрировали вздувшиеся мышцы, голые плечи и многочисленные шрамы, скалили пеньки зубов и играли оружием, которое всегда таскали в руках.

Реальная жизнь выглядела менее броской по сравнению с виртуальностью. Просто небольшие компании, которые тихо разговаривали и громко смеялись, сопровождали наше перемещение пересвистом между постами и не забывали держать ладони открытыми. Показательная безоружность заставляла предположить наличие у них схронов, раскиданных поблизости. С одной стороны, если стража внезапно нагрянет с визитом — они чисты перед законом. С другой — ближайший тайник всегда находился в шаговой доступности.

Один из бандитов повернулся, и краем глаза я ухватил отблеск кинжала, спрятанного за пазухой. Что ж, не первая моя ошибка.

Рука, сжимавшая письменный нож, пропиталась потом. На официальное оружие, болтавшееся на перевязи и с каждым шагом бившее по ноге, надеяться не приходилось. Сломанная печать добавила бы хлопот, да и шансов напороться на своё же оружие в драке с ним прибавлялось.

Вероника же шла как ни в чём ни бывало, если не считать коротких остановок, чтобы восстановить дыхание. На этом этапе я стал всерьёз сомневаться, что мы выберемся отсюда живыми. Непонятно, что удерживало местных от разведки боем: кинжал проклятого рыцаря, необычный конь или вампироподобный вид девушки. Я нагнал её и прошептал:

— Ты уверена, что нам следует здесь находиться?

Вероника недоумевающе посмотрела на меня.

— Ты об этих трусливых псах? Они пекутся только о том, чтобы никто не мешал им грабить бедняков. Неужели ты думаешь, — на этом моменте она закашлялась, что сделало её следующие слова далёкими от убедительных, — неужели ты думаешь, что рыцарь Владыки не перережет их всех, не моргнув и глазом? Любой напавший на рыцаря становится его законной добычей и может быть поднят после смерти — во всяком случае, они в это верят, а копаться в Соглашении их не учили. Недоумки трясутся за своё жалкое существование не меньше тебя, а скорее всего, даже сильнее. Им ведь есть что терять.

Обидно. Настолько обидно, что на мгновение я пожелал Веронике встретить затылком арбалетный болт, выпущенный из-за угла одним из псов, о которых она отозвалась столь нелестно. Однако затем такие мысли пришлось отогнать: во-первых, они не подобали просвещённому жителю современной Земли, а во-вторых, со смертью Вероники неприятности стали бы множиться с геометрической прогрессией.

В трущобах для них выдерживалась идеальная питательная среда, в конце концов: грязь под ногтями, грязь в помыслах и превышение допустимого количества острого железа на квадратный метр. Тем не менее высокомерие Вероники временами переходило все разумные пределы. Выучка на рыцаря смерти определённо отключала инстинкт самосохранения.

— Мы могли бы остаться во дворце…

— В нём опаснее, чем здесь.

Для меня оставалась загадкой её логика. Может быть, она не человек? Чересчур иным показывало себя её мышление. Ведь были же в этом мире эльфы, а значит, могло найтись пристанище и другим существам из сказок и кошмаров.

К счастью для моего душевного равновесия, на горизонте показалась таверна. Единственное её стойло пустовало. У местных деньги на лошадей не водились, а те счастливчики, кому повезло перехватить несколько монет, спешили их пропить. Толстый хозяин двора оказался достаточно сговорчивым и жадным, чтобы впустить нас, несмотря на предубеждения. Возможно, свою роль сыграло отсутствие других посетителей. Я мог их понять: настолько грязного и пошарпанного зала я не видел ни на Земле, ни в новом мире.

Окна с небрежно вставленной слюдой (о том, что это слюда, мне с нелепой гордостью поведал владелец этого злачного местечка, пока Вероника пристраивала коня) практически не пропускали свет из-за многолетней копоти. Столы и скамьи испещряли жировые пятна, подпалины и глубокие царапины, при ближайшем рассмотрении до странности похожие на отметины от ножа. Свет давали приоткрытая дверь и пара свечей, поставленных, по видимости, для галочки. Зайца я хотел оставить на другом конце конюшни — там, где его бы не хватил сердечный удар от соседства с хтоническим конём, — но меня остановила магичка. Она заявила, что недостаточно милосердна, чтобы кормить каждого нищенствующего воришку, который прознает про новых постояльцев и вознамерится поживиться чем-нибудь ночью. Мою шпильку про то, что незадачливый вор скорее накормит собой её скакуна, она предпочла пропустить мимо ушей.

— Два обеда, две комнаты. Мою порцию — в комнату, — бросила Вероника. Получив от хозяина ключи, она протянула мне один и забрала клетку с зайцем.

— И что теперь?

— Теперь будь хорошим мальчиком и дай передохнуть. Мы отправимся в путь завтра с рассветом. А пока… восстановление потребовало много сил.

На мой взгляд, как минимум столько же ушло на то, что случилось во время наказания, но я благоразумно придержал при себе эти мысли.

Вероника всучила мне несколько грубых медных монеток.

— Возьми себе что-нибудь выпить, если хочешь. Главное — не уходи из таверны.

Я покрутил монеты в руках. В отличие от привычных круглых йен, они больше напоминали чешую с рваными краями, кое-как сглаженными множеством рук, через которые прошли. На обеих сторонах виднелся потёртый оттиск какого-то корабля. Заметив моё недоумение, Вероника тяжело вздохнула.

— Ты понятия не имеешь, какая у них ценность, не так ли? Это одна унирема. За девять медных унирем дают одну серебряную бирему. Девяносто девять бирем размениваются на одну золотую трирему.

— Это какие-то названия кораблей? И почему золото ценится настолько выше?

— Отголоски Реманской империи — настоящей империи, а не островных пустозвонов, которые подхватили преемственность умирающего государства. Когда-то она занимала несколько континентов, пусть и не полностью. Но только мельтинским окраинным аристократам хватило наглости заявить о том, что они являются прямыми наследниками.

— То есть…

— Восточные и западные реманы — потомки одной из провинций истинной империи, тогда как Аглор являлся её вассалом. После падения Первой Империи на Мельтинском архипелаге подняли стяг возрождения и начали поход на территорию обрётшего независимость Аглора. Однако после первого отпора реманы погрязли в междоусобицах и развалились на два государства после того, как император Вестан Первый объявил себя посланником Триединых. Он основал Вестанскую секту, которая привела к расколу восточных и западных земель…

Вероника перевела дыхание и опёрлась о стену.

— Остальное потом.

— Но ты не объяснила стоимость…

Девушка зарычала, и я почёл за лучшее задвинуть оставшиеся вопросы в долгий ящик. Внезапно магичка отвесила мне смачный щелбан и что-то неразборчиво пробормотала. Я ойкнул и потёр лоб. Несмотря на кажущуюся слабость Вероники, ударила она крепко. Более того, я не сумел уследить взглядом за её рукой: в какой-то миг перед глазами змеёй промелькнула кисть, оставив о себе хлёсткое воспоминание.

— Какого…

— Часть ритуала. Если вздумаешь удрать, то через сутки начнёшь гнить заживо. Два-три дня невыносимой боли — порча потянется с ног к голове, но ты не доживёшь до разложения мозга. Скорее всего, дело закончится на животе. Если каким-то чудом доживёшь до уровня сердца, можешь считать себя счастливчиком… или нет? Зависит от того, как на это посмотреть.

— Э-э-э-это шутка⁈

— Предосторожность. Снять чары может только тот, кто их наложил. Поэтому тебе всё равно придётся вернуться, даже если решишь навестить здешние достопримечательности. Правда, я бы всё равно не советовала куда-то отходить: кто знает, как расценит это местный сброд. Поэтому ешь, пей и ложись спать. Завтра будет трудный день.

Алые глаза Вероники довольно заблестели, как у ребёнка, который провернул удачную шалость. На мгновение в её бледное лицо словно вернулась жизнь — вместе с эмоциями, которые я, уже свыкшийся с надменностью магички, никак не ожидал увидеть. Однако повод для их появления ужасал до дрожи в коленях.

Мне только что подписали отложенный смертный приговор.

Всего сутки. Двадцать четыре часа.

Если с ней что-то случится…

Меня обрекли на смерть.

И, разумеется, не могло быть и мысли о том, чтобы попробовать смыться. Полуоформленный план побега грел моё сердце всё это время, пока мы обустраивались в таверне. А теперь…

Вероника похлопала меня по плечу и поднялась на второй этаж. Я же рухнул на ближайшую скамью и спрятал лицо в ладонях. Хотелось кричать. Хотелось плакать. Но абсурднее всего выделялось желание немедленно помыться, словно заклятье Вероники испачкало кожу. Я поискал глазами хозяина таверны, протиравшего грубые деревянные тарелки тряпкой сомнительной чистоты, и вздохнул. Он не походил на человека, который моется чаще, чем под дождём, который застаёт его в пути. А с учётом того, что он едва ли бывал где-то дальше нужника…

Второй раз я очнулся от горестных мыслей, когда передо мной поставили кружку с пузырящимся напитком.

— За счёт заведения, — осклабился толстяк, — Заметил, что милсдарь не в духе.

— Это… алкоголь?

В Японии шестнадцатилетним подросткам запрещалось продавать спиртное. И, само собой, там я не стремился нарушать закон ради сомнительного удовольствия. Однако в этом мире, по всей видимости, не имелось никаких ограничений в этом плане. Настоящая свобода — пить, убивать и умирать. Стопроцентное соответствие местной морали.

— Обижаете, милсдарь. Воды не держим, только первосортный эль. Похлёбка будет чуть позже.

Я задумался, на чём он собрался готовить её, если не на воде, но быстро осознал, что это не из тех вещей, о которых стоило бы размышлять слишком долго. Раз уж на воду рассчитывать не приходилось, можно попробовать и местное пойло. Поблагодарив хозяина таверны, я пригубил напиток. В нос ударило шипучкой, а во рту после первого глотка остался гадкий маслянистый привкус, огненным комом скатившийся к желудку.

— Ну и дрянь, — пробормотал я. Напоминала эта бурда испортившуюся газировку. Если весь алкоголь производил такое мерзкое впечатление, то я ничего не потерял, не попробовав его раньше. Однако организм напомнил о себе, заявив, что я вообще-то не пил ничего с самого утра. После третьего глотка отвратительное послевкусие практически затёрлось.

Человек мог привыкнуть ко всему.

Я поставил кружку на стол и расправил плечи. В голове приятно зашумело. Страх смерти сдвинулся на второй план, а пространство зала словно попало в фокус увеличительной линзы: обрело вещественную выпуклость в центре поля зрения и слабую дымку по краям.

Не так уж плох оказался эль.

Я принялся думать, что делать дальше. Мысли чуть путались, но усилием воли я заставил их двигаться в порядке очереди.

Сбежать не получится. По крайней мере, для этого требовалось снять проклятье, которым меня наградила Вероника. Стоило ли верить ей в том, что маги ордена святой Софии не способны мне помочь? Они были светлыми; гниение заживо относилось к враждебной для них стихии. В любой игре целительные заклинания Света развеивали чары тьмы, достаточно подобрать правильный круг. Работала ли эта схема в реальном мире?

Если прикинуть, вряд ли тычок в лоб и пара слов свидетельствовали о серьёзной магии. При том условии, конечно, что здешняя магическая система походила на те, к которым я уже привык. На чём она базировалась? После обрывистого рассказа Вероники, дополненного разбором на комиссии, я ухватил примерную суть стихиальной магии. Но какой потенциал крылся в потусторонней, дуалистической магии света и тьмы? Каким правилам она следовала?

Сам того не замечая, я прикончил содержимое кружки. Владелец таверны в тот же миг оказался рядом со мной. Он положил тарелку, в которой среди желтоватой похлёбки плавала пара морковных кругов и зелени. Я зачерпнул водянистой жидкости и с первой попытки выловил то, что оптимист назвал бы кусочком мяса.

Острой иглой сердце уколола тоска по дому. Онигири. Соевый соус. Горячие источники.

— Ещё эля, милсдарь? Одна унирема.

Я кивнул, по-прежнему мрачно глядя на субстанцию перед собой. Всего одна кружка ещё не примирила меня с предстоящей трапезой. В здравом уме я это есть не собирался.

После второй кружки я решился попробовать похлёбку. Она была съедобна, требовалось лишь не задумываться об ингредиентах и состоянии посуды, в которой её готовили. Я решил считать её приемлемость заслугой алкоголя: все ощущения обрели мягкую размытость, точно меня убаюкивало покачивание паромной палубы.

Я заказал третью кружку, и в этот момент в таверну зашёл новый посетитель. Наверное, такого дневного ажиотажа это заведение не видело с самого своего открытия.

Вошедшая сняла капюшон с головы. Это была девушка. И какая девушка! По расшитому мехом плащу заструились длинные золотистые волосы. Богатый камзол, целомудренно застёгнутый на все пуговицы, не скрывал очертания выдающейся груди незнакомки. Аристократичные черты её лица будто подчеркнули убогость места, в котором она оказалась. Незнакомка не носила оружия или умело прятала сюрпризы в складках одежды.

Девушка убрала лезущую на глаза прядь за ухо и огляделась, с жеманной брезгливостью поджимая чувственные губы. Однако моя скромная персона, приткнувшаяся в углу, отчего-то развеяла её недовольство. Взгляд девушки наполнило любопытство — чрезмерное, льющееся через край. Она подошла к моему столику и спросила:

— Добрый день, господин. Не возражаете, если я присоединюсь к вам?

Вопрос скатился с её губ хрустальным шариком, гулко разбросавшим осколки по недрам пустующего зала. Я молча мотнул головой, стушевавшись при виде такой красоты. Вероника была по-своему симпатична, если забыть особенности её характера, однако незнакомка… она выглядела цветком из императорского сада, по стечению обстоятельств очутившимся посреди каменистой пустоши.

Я ожидал, что девушка сядет напротив, однако она грациозно разместилась рядом. Меня обдало едва уловимым ароматом духов — впервые за пребывание в этом мире я почувствовал что-то отличное от запаха пота и крови. На глаза навернулись непрошеные слёзы, которые пришлось прогнать очередным глотком эля. Мерзкий привкус исчез совсем.

— Для меня стало неожиданностью встретить в этой части города человека, на чьём лице видна печать ума, — прощебетала девушка и, спохватившись, добавила, — Прошу простить моё отсутствие манер. Меня зовут Саюрей.

— Я Накагава Такуми, — произнёс я и приложил усилия к тому, чтобы насторожиться. Пусть в этом мире не слышали о Ханакотобе, однако опасное созвучие имени девушки всё же дёрнуло струну в душе. Но одинокая нота не создала песню: меньше всего я сейчас ощущал себя умным человеком. Вслед за телом нега охватила и душу, — Накагава — фамилия, Такуми — имя.

— Как интересно! Дворянин? Но без родовой приставки? — Взгляд Саюрей не отрывался от моего лица. В какой-то степени это доставляло удовольствие. В какой-то степени это пугало. Я допил кружку (так быстро?), и страх прошёл.

Внимание красивой девушки наполнило сердце гордостью. Шум в голове исчез, и я понял, что абсолютно трезв. Жар в груди разлился по телу, в особенности охватив правую ладонь. Я посмотрел на неё и обнаружил, что её накрывают пальцы Саюрей.

Впервые за долгое время я чувствовал себя хорошо.

Веселье несколько омрачала миниатюрная Атсуко, которая маячила на краю поля зрения. Она негодующе поджимала губы, показывая, что порицает происходящее. Возможно, в этой ситуации мне следовало бы пристыдиться. Но облако тепла, накрывшее голову, не оставляло места в ней для самобичевания. В конце концов, между нами не происходило ничего из ряда вон. Я мысленно подмигнул Атсуко, упиваясь тем, как легко оказалось сбросить оковы рефлексии. Тревоги и переживания, которые донимали ещё недавно, сейчас выглядели детской вознёй.

Эль — лучшее изобретение человечества.

— Неловко об этом говорить, господин Такуми, но у вас очень милый акцент, — улыбнулась Саюрей. Это заставило задуматься: доселе никто не говорил о том, что моё произношение как-то отличается от местного. Однако оставлять комплимент без внимания показалось преступлением.

— Ваш голос, госпожа, милее всего, что я слышал на свете.

Даже сквозь алкогольный туман я почувствовал, как вымученно прозвучала ответная лесть. Тем не менее Саюрей выглядела так, будто услышала совершенно естественную вещь, и это позволило расслабиться. В конце концов, она бы не подошла ко мне, если бы не заинтересовалась изначально, а значит, в запасе имелась индульгенция на глупости… до определённого предела.

— Господин Такуми, признаюсь сразу, я здесь не просто так.

Я напрягся.

— Дело в том, что меня с детства восхищали истории о путешествиях. Рассказы о дальних краях были единственным, что позволяло удержать меня на месте. Я росла непоседливым и шкодливым ребёнком, и, пожалуй, эти черты прошли вместе со мной сквозь годы. Сумасбродство зачастую толкает меня на поступки, которые я впоследствии и сама не могу толком оправдать.

Хватило совсем небольшой порции воображения, чтобы добавить её речи двусмысленность, вогнавшую моё лицо в краску. Саюрей по-прежнему держала меня за руку. В задумчивости она поглаживала её, не подозревая, какую бурю чувств пробуждает этим.

— Вот и теперь, движимая духом приключений, я вырвалась из отчего дома и забрела в квартал бедняков в надежде, что здесь найдётся что-то… кто-то, способный развеять скуку девушки, никогда не бывавшей за пределами Новой Литеции. И для меня нет большего счастья, чем встретить бывалого странника, который наверняка может поведать немало историй о своих подвигах. С первого взгляда я поняла, что нас свела судьба! Прошу, господин Такуми, вы должны помочь мне, и я щедро отблагодарю вас.

Саюрей бросила молящий взгляд, сразивший наповал, — удар прямо в сердце; любовь, подкреплённая алкогольными парами, бурлила во мне. Правда, имелась маленькая загвоздка: я понятия не имел, что ей говорить. Однако для того, чтобы завоевать её расположение, годились любые средства.

— Х-хорошо.

Девушка зажмурилась и на миг прижала мою руку к своей груди в жесте благодарности. Потребовалось усилие воли, чтобы не продолжить куда более близкое знакомство с податливой мягкостью Саюрей. Я встряхнул головой и задумался.

— Начните с описания вашей родины. Как далеко она от Мельтинского архипелага? Сколько людей в ней проживает?

Сперва медленно, а затем всё быстрее, воодушевлённый гладкостью собственной лжи, я стал рассказывать ей о Японии времён Муромати-дзидай, смешивая в котле вдохновения исторические факты, заученные на уроках, и собственные похождения в играх. Саюрей внимала этим байкам с открытым от восхищения ртом. Жемчуг её ровных зубов и очертания пухлых губ просили поцелуя, а сверкающие от восторга глаза давали на него добро. Пару раз я наклонялся к девушке, но Саюрей со смехом уклонялась и просила продолжать.

Очередной уворот перестал подбрасывать дров в огонь страсти и вместо этого вызвал раздражение. Вместе с этим я ощутил острый позыв посетить уборную. Извинившись, я встал из-за стола и, шёпотом справившись у трактирщика, направился к туалету. Сделать это оказалось на удивление сложно: мир странным образом искривлялся, бросая на меня стены. В конечном счёте я решил держаться одной стены, и это помогло добраться до выхода во двор без дальнейших сюрпризов.

Оказавшись на улице, я пару раз глубоко вздохнул, разгоняя затуманенные мозги. Стало легче. К туалету вела короткая гравийная дорожка, петлявшая сквозь грязь. Сам туалет представлял собой грубо сколоченную постройку, внутри которой сражались за выживание гниющие доски нужника и паутина.

Сообща с облегчением пришло осознание того, чем я занимался последние полчаса. Стыд, всё это время проведший на окраинах сознания, мстительно ударил в полную силу, и я застонал, спрятав обожжённое его пламенем лицо в ладонях.

Что произошло? Почему я так себя вёл?

Кто вообще такая Саюрей?

Эль не до конца выветрился из головы, но прогулка на свежем воздухе более-менее вернула возможность соображать. На всякий случай я просидел в туалете минут десять, изучая пауков, пока не убедился, что трезвость мышления как минимум близка моему текущему состоянию. После этого я задумался о том, как сбежать от Саюрей, сохранив остатки достоинства — тот пепел, что не успел развеять ветер моей глупости.

Основной расчёт приходился на то, что девушка заскучала за время моего отсутствия и ушла сама, однако надеяться только на это не стоило. В итоге я решил, что скажу ей, что мне стало плохо и теперь требуется побыть одному какое-то время. Печальное окончание знакомства, но ведь я видел её в первый и последний раз.

Возвращался я практически твёрдым шагом человека, который разработал план и намеревался держаться его всеми силами.

Первое разочарование подстерегало при входе в зал: Саюрей сидела там же, где я оставил её. На моих глазах трактирщик поставил перед ней кружку эля. С отсутствующим видом девушка провела пальцем пару раз по ободку кружки, видимо, не зная, чем занять себя в моё отсутствие. Но её апатия исчезла, стоило ей заметить меня.

— Господин Такуми! Вы так долго пропадали…

— Я… Гм… я…

Мысли затопило неудобными вопросами. Какого дьявола я ей понадобился? Она была красива. Настолько красива, что смотрелась чужой, потусторонней в трактире. Саюрей выглядела обитателем другого мира. Так почему она с готовностью подсела ко мне и позволяла разные… выходки?

Но лицо девушки горело таким облегчением, что наметившиеся подозрения обрели кощунственный оттенок. Я спешно отогнал их.

— Я заказала вам ещё эля на тот случай, если ваше горло пересохло после рассказа.

Я поблагодарил девушку. Пить и правда хотелось, но на этот раз я сделал строго отмеренный глоток. Моим новым правилом жизни стала сдержанность.

У эля чувствовался странноватый сладкий привкус. Налили из другой бочки?

Следующей задачей в списке стояло избавление от Саюрей. Но прежде чем я успел запустить цепочку оправданий, которые спасли бы меня от её общества, девушка сказала:

— Вы прекрасный рассказчик, господин Такуми. К сожалению, пришла пора мне вернуться домой, пока родные не заметили моё отсутствие. Вот только…

В глаза девушки стояла тревога.

— Я поговорила с трактирщиком и поняла, что забрела чуть дальше, чем рассчитывала. Удача благоволила мне на пути сюда, однако я боюсь дважды испытывать её. Если бы вы, отважный господин Такуми… если бы вы… — Голос Саюрей дрожал от волнения, — Проводили меня до дома или хотя бы вывели из трущоб, моя благодарность не знала бы границ. И я постаралась бы выразить её любым путём, который вы сочтёте нужным.

Иными словами, она предлагала провести её мимо тех настороженных ребят, каждый из которых прикончил бы меня, даже не вспотев, появись у него такое желание. Что я ей там наплёл⁈

Решение покинуть трактир граничило с самоубийством. Даже если мы выберемся из трущоб живыми, не привлекая внимания (при взгляде на Саюрей возникали серьёзные сомнения в этом), шансы на то, что возвращение пройдёт так же гладко, стремились к нулю. А если я попаду в передрягу и не смогу вернуться к Веронике, то через сутки превращусь в лужицу слизи. С другой стороны… я ведь оставался героем — хотя бы в глазах Саюрей. До сих пор я просто плыл по течению. За меня решали, кто я такой. Меня считали чужой собственностью, меня грозили убить, меня выбросили, когда осознали, что не смогут с моей помощью досадить Владыке.

Губы покалывало, и я поджал их. Они онемели, потеряв чувствительность, в чём я убедился, слегка прикусив их. Что за дрянь разливают тут?

На всякий случай я мысленно сосчитал до десяти, подозревая, что зачинщиком последних мыслей являлся алкоголь. Но нет, разум не туманили остатки ядовитых паров. Просто… просто мне хотелось быть кем-то. Не деревяшкой, которую швыряет от одного подводного валуна к другому, а тем, кто прокладывает курс. И так уж вышло, что первым поступком не мальчика, но мужа станет защита Саюрей.

Расплатившись с трактирщиком, я вышел на улицу. Саюрей последовала за мной. Снаружи было пустынно. Даже группы подозрительных личностей, чьи глаза внимательно следили за мной и Вероникой, пока мы искали пристанище, исчезли. Это одновременно приносило облегчение и нагоняло тревогу. Хищники уходят со своей территории только тогда, когда на неё ступает кто-то значительно сильнее, с кем у них не может быть и шанса в схватке.

Паранойя Вероники медленно, но верно передавалась мне.

— Я знаю короткий путь, господин Такуми.

Саюрей махнула рукой, показывая, куда идти.

Я старался идти уверенно, чеканя шаг и бросая многозначительные взгляды по сторонам.

Всемилостивые боги, пусть местные не расценят это как вызов. Прошу вас. Пожалуйста. Я слишком молод, чтобы умирать от отравленной стрелы или брошенного в лицо ножа.

Какого дьявола я вообще рисуюсь? Перед кем?

Почему меня заботит мнение Саюрей?

Вне всяких сомнений, я вырос в обществе, где помочь ближнему — поступок столь же естественный, как дыхание. Однако рисковать жизнью ради незнакомки, о которой ничего не знаешь, выходило за грань разумного и в Японии. Получается, геройские замашки лишь вредят. Более того, герои в книгах, манге и играх обладали силой, способной поддержать широту их взглядов. Их мощь становилась аргументом, поддерживающим тягу к справедливости. Но что было в моём распоряжении? Посредственные способности к магии, бесполезные без должного развития; меч в ножнах, которым запретили пользоваться под страхом серьёзного наказания; перочинный нож — оружие не воина, но убийцы, под покровом ночи перерезающего горло.

Главные герои не могли умереть, поскольку тогда не о чем было бы писать книги, делать игры и рисовать мангу. В реальности я мог напороться на свой же клинок при неудачном взмахе. Если я хотел выжить, следовало сосредоточиться на том, чтобы стать сильнее и найти дорогу домой.

Страшно то, что я знал, как обстоят дела, и всё равно покинул трактир. Поступок за рамками общечеловеческой глупости. В этом плане он напоминал подвиг. Жаль, что только этим.

Что вынудило меня выйти? Гордость? Опьянение?

По спине бегали мурашки. Вооружение рисовало десятки пристальных взглядов, наблюдавших за нами из-за каждого угла. По лбу стекали капли пота, меж лопатками лился настоящий ручей. Подгибались ноги в ожидании оклика или шороха извлекаемого из ножен оружия.

Проклятые губы зудели неимоверно. Если моё поведение и эта боль вызывало похмелье, никогда больше не выпью ни капли спиртного.

Саюрей вскрикнула, и я подскочил от испуга. Развернувшись, я увидел, как девушка встаёт с земли.

— Поскользнулась… — слабо улыбнулась она. Я улыбнулся в ответ, прикидывая, когда на шум прибегут местные, сгораемые от любопытства и желания лёгкой наживы.

Было тихо. Настолько тихо, что ситуация вопила о неправильности. Обитатели трущоб обязаны были заинтересоваться нами. И раз их по-прежнему нет, либо они срочно переехали, либо…

Снова девичий крик. На миг я подумал, что это опять Саюрей — но нет, голос донёсся из переулка, мимо которого мы как раз проходили. Его острый заворот не позволяла разглядеть, что творится в глубине.

— Помогите!

Я застыл. Мускулы на лице отказывались шевелиться. Я не мог говорить, не мог двигаться, точно мышь, чей ночной набег бесцеремонно прервал включенный фонарик.

— Кто-нибудь! Помо…

Отчаянный вопль оборвался на середине.

Титаническим усилием я взял под контроль непослушное тело и бросил взгляд на Саюрей.

— Господин Такуми… — прошептала она.

— Д-да?

Сердце не просто ушло в пятки: оно провалилось под земную кору и растворилось в магме.

Я догадывался, чего она ждала от храброго странника, не раз доказавшего свою доблесть… в онлайн-играх.

— Мы должны помочь!

Я сглотнул ком в горле и криво ухмыльнулся.

Меня поймали. Ловушка, расставленная меж гордостью и тягой к спасению нуждающихся, захлопнулась. Долг чести велел узнать, что там происходит. Совесть вторила этому самоубийственному порыву, а близость человека, думавшего, что я силён, подкрепляла их мольбы.

Как бы слаб ты ни был… нельзя пройти мимо того, кто в беде.

Влажная от пота рука стискивала рукоять перочинного ножа. Он, в отличие от бесполезного и опасного куска железа на поясе, мог действительно пригодиться. Смартфон и ключи во внутреннем кармане на груди прибавили в весе несколько десятков килограммов. Тело тоже налилось тяжестью. Его можно понять.

Оно просто не хотело умирать.

Так почему хотел я?

Я закусил нижнюю губу. Она всё ещё чувствовалась деревянной, как после наркоза. Вишенкой на торте из дерьма стали новые позывы облегчиться. Как много неприятностей от выпивки…

— Верно.

Я мог гордиться собой. Мой голос не сорвался.

— Я останусь здесь и предупрежу, если кто-то захочет пойти за вами, господин Такуми.

Её предложение звучало логично. Она не была воином. Ей не хотелось рисковать, к тому же её присутствие сковывало бы меня на поле боя. Мне пришлось бы заботиться и о её безопасности.

По крайней мере, так ситуация выглядела с её перспективы.

— Берегите себя… госпожа.

— Я буду молиться за вас, господин Такуми.

Щёки Саюрей побледнели от страха. Она нервно перебирала пальцами золотистые локоны, но взгляд её был твёрд, а напутственные слова — полны надежды.

У этой храброй девушки стоило бы многому научиться. Она не обладала и десятой частью той силы, что я напридумывал для своего персонажа, но она не паниковала. Возможно, как раз из-за веры в мои силы Саюрей сохраняла присутствие духа. И всё же… её безрассудство привело нас в эту ситуацию. Я мысленно поклялся, что если переживу сегодняшний день, то начну вести себя осмотрительнее. С такими мыслями я потёр губы и вошёл в переулок.

Наверное, виной тому стало разыгравшееся воображение, но в переулке было значительно темнее, чем на улице. Темнее и холоднее. Так холодно, что я задрожал, судорожно втягивая обжигающий, почти жидкий воздух. Глаза защипало.

Я словно попал в другой мир.

Сдержать истерический смех оказалось чертовски трудно.

Я обернулся, полуосознанно надеясь увидеть силуэт Саюрей — якорь уходящей реальности для человека, который идёт на глупую и верную смерть. Меня встретила небрежная кладка, в щелях которой боролись за выживание грязь и буроватый лишайник.

Я не помнил, когда успел свернуть. Как неожиданно сменилась сцена: секунду назад вокруг росли трущобы, а в следующий миг их вытеснил таинственный лабиринт. Какая судьба ждёт пришельца, посмевшего вторгнуться на территорию минотавра?

Главное — не терять нить.

Запоздало пришло понимание того, что больше не раздавались женские крики. Означало ли это то, что я выполнил свою миссию, успешно опоздав на неё? Или требовалось идти дальше? Ведь если герой не сумел спасти тех, кто просил спасения, никто не отменял месть злодеям.

Насилие порождает насилие, хотелось возразить мне. Кровавая расплата запускает цепочку оправданных убийств, а священные походы борцов с несправедливостью сопровождают крики невинных. Разорвать этот порочный круг — подвиг куда больший, чем участие в нём.

И всё же я шёл вперёд — плёлся, как приговорённый на казнь, не понимая своих же мотивов. Каждый раз, как возникала мысль повернуть назад, перед глазами вставал образ Саюрей. Губы немилосердно жгло.

Когда я увидел тех, кто поджидал меня в конце лабиринта, то, к своему удивлению, немного расслабился.

Участок для встречи выбрали с умом. Здесь сходились два узких прохода. Это пересечение обрамляли дома, один из которых, похоже, сгорел. Через дыры в его обугленных стенах просачивался свет, достаточный для упорядоченной схватки — или показательного избиения. Главная награда мучителя — это отчаяние, источаемое их жертвами. Терять её из-за сумрака было бы расточительством.

На маленьком перекрёстке стояли двое — классические, почти карикатурные разбойники с большой дороги, мужчина и женщина. Мужчина состоял из мускулов, которым было тесно в кожаной куртке, и шрамов, которые испещрили его лицо. Он скалился, отчего уродство проступало отчётливее, усугублённое неровными кривыми зубами. Женщине тоже не светили конкурсы красоты: один глаз у неё отсутствовал, а второй сиял ехидством почти так же ослепительно, как наконечник болта, заряженного в её арбалет.

И всё же они не могли сравниваться с теми ужасами, которые я нарисовал себе сам.

Охота разговаривать с ними пропала, как только я обнаружил, что поблизости не дрожала от страха ни одна юная девушка, достойная спасения. Я развернулся и увидел, что проход перегораживает парень, демонстративно поигрывавший кинжалом. В отличие от парочки на перекрёстке, он выглядел нормально — обычный человек, способный в два счёта затеряться в толпе.

— Тебе туда, малыш, — Он ткнул остриём в сторону бандитов.

Живот скрутило. Если он зашёл в переулок после меня, чтобы оказаться в спине, что случилось с Саюрей? Впрочем, сейчас прежде всего следовало думать о себе. Я прикинул шансы на успех и впал в уныние. Ладонь сжимала перочинный нож в кармане так крепко, что казалось, сейчас раздавит рукоять или вплавится в неё.

Заговорила женщина.

— Да подойди ты!

Её голос подозрительно смешался в памяти с криками девушки. На уроках биологии я слышал, что у некоторых глубоководных рыб есть специальные фонарики, которыми они приманивают к себе добычу. Похоже, в этом мире тоже не чурались подобных тактик.

Однако кое-что смущало. Женщина держала меня в прицеле арбалета, контролируя мои движения. Она будто ожидала, что я попробую перебить их или сбежать.

Но я не собирался. Идея вступить в переговоры с людьми, имеющими численный перевес и несомненно лучшую выучку, не говоря уже о снаряжении, с каждым ударом сердца казалось всё лучше и лучше.

— Вижу, у вас всё в порядке, так что не из-за чего поднимать шум, — Поднятые руки задрожали, так что примирительный жест вышел смазанным.

Мужчина ухмыльнулся — его лицо поплыло вслед за шрамами, перебирающимися на новые места.

— А шума и не будет.

Скользящим шагом он приблизился ко мне, высокий, как гора Фудзияма.

Внезапно в глазах помутилось, точно на секунду выключили свет. Выключили — и снова включили. Я обнаружил, что распластался на земле. В ушах мерзко звенело, во рту чувствовался железный привкус. Вслед за привкусом хлынула жидкость, и я сплюнул кровавый ком. Красная ниточка слюны осталась свисать с губ.

Ещё не осознавая, что только что произошло, я попытался встать. Голова кружилась, в неё будто набили ваты. Руки дрожали, и я чуть не рухнул опять. Так и замер в нелепой позе: упёршись локтями в землю, приникнув к ней, точно готовился поцеловать.

— Ты не сломаешь ему ничего? — послышался озабоченный женский голос. Он доносился издалека, словно пробивался через толщу воды.

— Да что с ним станется?

На этот раз я успел увидеть очертание будущего удара — окованный железом ботинок мужчины встретился с моими рёбрами. Послышался пугающий хруст, и меня обдало волной боли, подобной которой я не испытывал никогда.

Я заорал, насколько хватило воздуха в лёгких. Критическая ошибка. Вдох принёс новую боль, вдвое сильнее прошлой. В грудь воткнули тысячи раскалённых игл. Огненный ком прокатился по позвоночнику и взорвался в мозгу тысячами звёзд. Скорчившись, я зажмурился в отчаянном желании утихомирить искры, но они буйным фейерверком всплывали перед внутренним взором.

— Всё-таки сломал… Перестарался.

— Кто ж виноват, что он такой хлипкий?

Страх пропал, исчез в тот миг, когда я осознал, что не выберусь отсюда живым. Его заменила ненависть к тем, кто собирался лишить меня жизни — скорее всего, ради пары монет и нового меча. Эти разбойники не были людьми. Они были червями, поправшими законы в погоне за жалкой наживой. Они были ошибкой мироздания. Ничтожества, предавшие человеческий род.

Я сглотнул кровь и кое-как разлепил веки. Переулок двоился, и к врагам подоспело подкрепление в виде их близнецов, слившихся с разбойниками в районе торса. Двуглавые, трёхрукие, монстры смотрели на меня сверху вниз, и скука на их мордах выводила из себя больше ожидаемого презрения.

— Смотри-ка, очухался.

Улыбка сама собой наползла на губы. Вновь потекла кровь, но это было уже неважно. Самое время проснуться силам, что дремали во мне. В конце концов, меня загнали в угол. А герои, как известно, не умирают от заурядных бандитов.

Задвоение наконец ушло. Мужчина находился в шаге от меня. Просчёт. В мгновение ока вытащив перочинный нож, я бросился на него с безумным криком, от которого в лёгкие вновь вонзились спицы.

— Что?..

Бандит увернулся и пнул меня в живот, затем заломил руку, выдавив из неё опасный хруст, и выдернул нож.

— Сын подзаборной швали! — с ноткой восхищения воскликнул он, — Он поцарапал меня!

— Серьёзно?

— Убью его, — со смехом сказал бандит.

— Погоди, нам говорили оставить его в живых… — В голос арбалетчицы закралось беспокойство.

— Отпусти его. Мы сделали то, что от нас требовалось, и даже больше. Не надо лезть в их дела.

— Он меня ранил. Значит, сдохнет.

Теперь разбойница откровенно паниковала.

— Ты собираешься перейти им дорогу? Ганс, хоть раз в жизни послушай голос разума и оставь мальчишку в покое. Или хотя бы не впутывай в это меня. Дойдём до точки сбора, а затем можешь вернуться и отделать его так, что Триединые не узнают. Эта плосколицая падаль далеко отсюда не уползёт. Ты, демоны тебя дери, пе-ре-ста-рал…

— Почему не распотрошить его сейчас?

— Потому что я не хочу сдохнуть из-за твоей тупости!

Ганс отшвырнул меня к стене. Сознание то и дело норовило сползти в бездну забытья. Нечеловеческим усилием воли я держался на плаву, но на то, чтобы хоть как-то наблюдать за бандитами, меня уже не хватало. Оставалось только дышать часто и неглубоко, чтобы не отключиться от боли в груди, и отгонять мысли об изувеченной руке и нараставшей пульсации в животе. Скорее всего, настало самое время для молитвы, но подходящие слова упорно отказывались лезть в разбитую голову. Руки и ноги подрагивали в такт импульсам боли — или это просто казалось?

— Вечная твоя тяга портить веселье… Ладно, пока выколю глаза, без них ему деваться некуда. И бывают же такие придурки на свете…

Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Бешеный стук сердца наполнил уши. Ошибки прошлого соревновались за внимание с образами близких. Родители, Атсуко, школьные друзья, товарищи в играх — я не хотел умирать не попрощавшись.

Женщина тяжело вздохнула.

— И вот поэтому…

Её прервал насторожённый оклик парня.

— У нас гость. Один. Оружия на виду нет.

Затем парень — уже притворно-насмешливо — бросил:

— Заблудился, уважаемый? Иди своей доро…

На последнем слове бандит захлебнулся, и раздался странный треск.

— Миэль! — воскликнула женщина, — Ах ты ублюдок!

Звонкий звук спускаемой тетивы. Шелест вытаскиваемого из ножен меча. Боевой клич Ганса — рычащий, прогрызающий в душе новые пустоты, которые тотчас заполнил ужас. Треск, хруст, стон женщины — совсем близко. Ганс вновь завопил, как раненое животное, осознавшее, что ему не победить. В этом вопле слышалась ненависть проигравшего. Пара толчков, от которых на меня посыпалась грязь со стен.

И тишина.

Моего плеча осторожно коснулись.

— Господин, вы в силах встать?

Облегчение, которое я испытал, услышав это обращение, едва не свело с ума. Можно долго рассуждать о том, что доверие нужно заслужить, но тот, кто зовёт тебя господином, вряд ли собирается в ближайшем будущем препарировать твою тушку. А желать большего в этой ситуации не стал бы и самый жадный человек на свете.

Я с трудом поднял голову, прибавившую в весе как минимум десяток килограммов. Зрение ещё не до конца вернулось после удара по голове, но, сфокусировавшись, я сумел разглядеть своего спасителя. Надо мной, склонившись, стоял человек в плотно прилегающем капюшоне, который скрывал его волосы и уши. Угловатость черт его лица расходилась с покроем одежды, состоявшей, казалось, исключительно из плавных переходов и тысяч концентрических складок. Раскосые зелёные глаза зажглись отмеренной радостью, когда человек увидел, что я жив.

Я попробовал подняться, и человек предложил руку, на которую я с облегчением опёрся.

— Меня зовут Ялк, господин Такуми.

Я пошатнулся, и он придержал меня, чтобы я не упал. Железная хватка его пальцев выдала чудовищную силу, неожиданную для сухопарого тела. Непрошеный вскрик едва удалось подавить.

— Откуда вы знаете моё имя, господин… Ялк?

Сомнение начало брать верх над благодарностью. Неужели я вылез из одной передряги только для того, чтобы угодить в другую?

— Мне известно, что вы оруженосец госпожи Вероники, господин. Нет нужды быть вежливым со мной, ведь я лишь ваш покорный слуга, — на этих слова Ялк улыбнулся одинокой улыбкой того, кто в большой компании рассказал анекдот, не понятый остальными.

— Не припоминаю, чтобы нанимал слуг.

— Это честь для нас, верных рабов Владыки, служить Его рыцарям. Я — член чёрного ковена Аглора. Я безмерно счастлив, что мне довелось спасти оруженосца и приблизить тем самым воцарение царства смерти.

Я потёр лоб здоровой рукой и фыркнул при мысли, что начинаю доверять людям Мадила. Иронично, что именно они активно боролись за меня и снисходили до того, чтобы защищать от дерьма, в которое я постоянно влипаю. Отдельно стоило отметить моё новое звание. Теперь я в их системе — оруженосец Вероники? Странно, что я не сообразил спросить у неё раньше.

Ученик рыцаря — оруженосец. Звучало логично. Гораздо более логично, чем то, что я обязан жизнью тому, кто видит будущее в гибели.

— Спасибо за спасение, Ялк. Ещё немного, и меня бы убили.

Кроткий взгляд моего спасителя наполнился задумчивостью.

— Человеческий век короток. Мигом раньше, мигом позже — кого заботят эти формальности? Люди обращаются в прах быстрее, чем иные добавляют картине финальный штрих. Этой мимолётности можно лишь посочувствовать. Люди не имеют значения. Цель имеет.

Он моргнул и качнул головой, точно отгоняя непрошеные мысли, а я поёжился. В вопросах ценности жизни от почитателей смерти понимания не дождёшься.

Переступив с ноги на ногу, я на что-то наткнулся. Опустив глаза, я встретился взглядом с женщиной. Её стеклянный взор проходил сквозь меня. Кожа выглядела бледной, чуть синеватой. А самое необыкновенное было то, что при этом она лежала животом на земле.

Уголок её рта пятнала капля крови.

Меня вырвало прямо на труп.

— Господин Такуми, — осуждающе произнёс Ялк, — Я не успел обыскать тела. Предлагаете теперь копошиться… в этом?

Меня сотрясли новые позывы, но желудок пустовал. Блевотина вперемешку с кровью пятнала землю, лицо и грудь женщины, чудом не угодив на мои ботинки. Только боль, объявшая всё тело, остановила от истерики.

— Я хочу домой, — прошептал я, избегая смотреть на трупы Ганса и Миэля. Чего я ждал? Что Ялк обезоружит их и свяжет, чтобы сдать страже? Он ведь чёртов культист — и притом опасный культист, раз смог прикончить трёх опасно выглядевших бандитов.

— Вам нужно вернуться к госпоже Веронике, она излечит ваши раны. Я, простой раб Владыки, не владею целительным искусством.

— Д-да.

— Будет лучше, если я выйду первым и проверю, безопасно ли на улице.

Ялк споро принялся обыскивать тела мужчин, рассовав по карманам деньги. Оружие он после недолгого изучения брезгливо отбросил, хотя выглядело оно, на мой неискушённый взгляд, как минимум сносно. Затем он прощупал женщину.

— Нет заказа… — пробормотал он, когда закончил проверять карманы, — Они и впрямь поумнее обычных наёмников.

— Какого заказа?

— Неважно, господин Такуми. Здесь мы расстанемся. Надеюсь, вы помните, откуда пришли. Никуда не сворачивайте и поскорее доберитесь до госпожи Вероники. Желаю вам благополучно добраться до столицы.

— Ялк… — Одна мысль не давала мне покоя, — Ты видел у входа в переулок девушку? Красивую, с длинными волосами и богатой одеждой?

Культист пожал плечами — плавный, кошачий жест, выдавший долгую выучку. Только сейчас я заметил мастерство его движений, отмеренных так тщательно, что это граничило со скупостью. Ялк не ходил — он перетекал с одного места на другое с грацией заправского танцора.

— Думаю, описанная вами особа долго не протянула бы в трущобах, господин.

Означало ли это, что он не встретил её? Или то, что он расправился с ней, посчитав врагом?

— Как её звали?

— Са-саюрей.

Культист поклонился.

— Я запомню это имя. Пусть путь ваш будет лёгок.

С этими словами он исчез. Я остался наедине с трупами и адской болью, от которой шатало из стороны в сторону.

Страшная мысль пронзила меня. Я проверил штаны. Сухие. Удивительно, насколько крепок организм, раз я не обмочился во время стычки. Однако теперь, когда я вспомнил о нужде, позывы стали мучительными. Я отвернулся от трупов и деревянными пальцами расстегнул брюки. Извиняться перед погибшими было глупостью, тем более что они чуть не прикончили меня, да и остаток моей трапезы на лице женщины выглядел куда большим оскорблением мёртвых.

Тем не менее почему-то накатил стыд. Я оставил его там же, где оставил здоровые рёбра, — в безымянном переулке на окраине Новой Литеции. Предстояло новое испытание: израненным вернуться к Веронике — ради того, чтобы она собственноручно добила меня.

Брызжущий сквозь витражи свет утреннего солнца усеивал паркетный пол разноцветными пятнами. Айра торопливо вжалась в нишу, практически целиком занимаемую полным доспехом. Вздымаемый им двуручный меч угрожающе навис над её головой.

Она опустила взгляд, дожидаясь, пока капитан Собственного Его Величества Королевского полка, шатко держащийся на ногах после затянувшейся ночной гулянки, прошествует мимо. Когда он поравнялся с Айрой, в нос шибанула густая смесь перегара и дыма медума. Когда доблестный воин, ранняя пташка в борьбе с врагами отечества и бунтующим желудком, проковылял на достаточное расстояние, Айра выбралась из алькова.

Мастер Зохарий часто говорил, что от встречи богатого и бедного на последнего сыплются одни неприятности, а выгод ему ждать не приходится. Опыт Айры подсказывал, что слова его близки к истине. Совсем недавно выгнали незамужнюю служанку, посмевшую опорочить королевский дворец округлившимся животом.

На причитания бедняжки, клявшейся, что её зажал в укромном углу молодой господин, никто и ухом не повёл. Будь король ещё в форме, возможно, он, памятуя о своём происхождении, спас бы девушку от позора и нищеты, если бы её история дошла до его ушей. Однако сейчас он не был способен на горшок сходить без посторонней помощи, не говоря уж о выручке других.

Незаметность — это ключ к выживанию. К несчастью, дворец Его Величества Леона Первого — Леона Бастарда, как называли его немногочисленные противники, в последнее время всё чаще поднимавшие головы, — до того, как стать пристанищем владетелю королевства, служил усадьбой зауряднейшему барону ван Ашбертону. В списке добродетелей рода ван Ашбертонов надёжно прописалась верность, однако богатству в нём места не осталось. Следовательно, родовое гнездо обустраивалось с расчётом на строго определённое количество домочадцев и их прислуги. Количество же тайных проходов и чёрных ходов, связывавших одно крыло с другим, было строго ограничено.

Впоследствии поместье, ставшее дворцом, достраивалось и разрасталось, но окончательно преодолеть недостатки изначального архитектурного проекта строители не смогли. Простолюдинам приходилось пользоваться теми же путями, какими ходили дворяне, что вызывало недовольство у всех, кроме охочих до смазливых девушек похотливых юнцов.

С недавних пор, впрочем, Айра перестала ощущать на себе сальные взгляды. И это превращалось в отдельную проблему. Её начали узнавать.

Айра остановилась перед двустворчатой дверью, которую охраняли два сонных гвардейца, опиравшиеся на копья так, словно без них тотчас свалятся на пол. Айра нахмурилась, но тут же, спохватившись, вернула лицу почтительное и слегка испуганное выражение. Она постучала в дверь: два лёгких стука, едва заметная пауза, тяжёлый. Её пригласили внутрь.

Её высочество первая принцесса Селеста де ла Серда находилась в покоях не одна. Её волосы — безупречный водопад, искрившийся на солнечном свете, что озарял гостиную через ростовое окно тонкого пфендальского стекла, — расчёсывала Веталина ден Шанталь, вторая дочь маркиза Огера ден Шанталь. Девушка заурядной внешности, которую она старательно, но безуспешно старалась компенсировать обилием навешенных на себя драгоценных камней, и незаурядной зависти к достоинствам других, которую она столь же безуспешно маскировала под презрение. Вот и сейчас уничижительный взгляд маркизы мазнул по Айре, и она почтительно склонила голову, пряча эмоции за маской бесстрастности.

— А, это ты, Айра, — протянула принцесса. Её голос хрустальным колокольчиком зазвенел в комнате, — Моя прекрасная, моя скромная девочка. Кто лучше тебя умеет заплетать косы? Веталина, благодарю тебя за помощь, но, думаю, Айра дальше справится сама. Оставь нас.

— Как прикажет ваше высочество.

Разумеется, маркиза не преминула на выходе оттеснить Айру в сторону, невзирая на то, что она с лихвой оставила пространства для того, чтобы та беспрепятственно прошла. Мелочное поведение для высокородной госпожи, однако объяснимое. Если во дворце и жил человек, который не придавал значения различиям в социальном статусе между аристократом и простолюдином, то это была, несомненно, принцесса Селеста.

С высоты королевского величия крестьянская дочь и графский сын казались одинаково крошечными, незначительными существами, если они не приносили пользы. Айра была полезна. И, к её великому сожалению, Веталина тоже искренне служила принцессе. Потому та предпочитала не замечать, как маркиза шпионит в пользу своего отца. Тем более что его сиятельство Огер ден Шанталь слыл ярым сторонником Его Величества, и в том, на чью сторону он встанет, когда дело дойдёт до наследования короны, Селеста не сомневалась. А может быть, и сомневалась — Айра не могла сказать наверняка, какие мысли крутились за высоким лбом её высочества.

Факт оставался фактом: чистку фрейлин, каждая из которых следила за принцессой для своего рода, Веталина пережила. Остальных же выслали по домам с настоятельным советом не высовываться за пределы родовых имений. А одна до изумления наглая особа, позволившая себе в узком кругу отпустить колкость о Селесте, до усадьбы предков так и не доехала.

На взгляд Айры, Селеста неразумно распорядилась ресурсами. Если бы принцесса скармливала глуповатым девушкам ровно ту информацию, которую считала нужной, она была бы в силах выиграть гораздо больше. Но, как не уставал повторять мастер Зохарий, орлу виднее, что происходит на земле.

Руки Айры будто сами по себе порхали над головой Селесты, колдуя над её причёской. Подобрать ленты нужного цвета оказалось просто, а вот над поиском подходящей заколки, которая бы подчеркнула, но не оттенила жидкое золото волос принцессы, пришлось повозиться. Наконец с одобрения Селесты Айра остановила выбор на средних размеров шпильке с гигантским рубином на конце. Когда на него попал луч солнца, в глубине камня засверкала россыпь ярких звёзд.

— Что с компанией дер Эделина? — промурлыкала Селеста.

— Мне удалось перехватить лакея ин Мелида, вассала герцога. Его светлость твёрдо намерен видеть на троне мужчину. Единственным рычагом влияния на него остаётся сын, которого он благоразумно не допускает ко двору. Во владениях герцога сильна власть церкви, и он на каждом шагу консультируется с тамошним кардиналом, Сальони, закоренелым консерватором. Естественно, у него на руках полная поддержка архиканоника. Из колеблющихся вассалов отмечу ин Демиана, ин Зазофа, а также ван Гадрела. Однако никто с титулом выше баронета не смеет выступить против решения сюзерена, да и названные мной последуют скорее за деньгами, чем за личностью.

— Церковь! Церковь и снова церковь! — с раздражением выдохнула Селеста и мотнула головой, отчего только что заплетённый хвост едва не разошёлся, — Погрязшие в тугоумии святоши и их пустоголовые шавки, без позволения Триединых не смеющие в нужник заглянуть! Весь запад поражён заразой безвольного прогибания под догму. Как будто вера спасёт их от Мадила, если ему вздумается напасть снова.

Айра терпеливо дождалась конца пламенной речи.

— Всё так, как говорит её высочество.

— Впрочем, дер Эделин, хоть и герцог, — слизняк, пустое место, как и весь его род после потери половины земель. Нисколько не сомневалась, что они с братцем споются. Воинственные придурки, которым подавай воинскую славу да триумфальный парад в их честь. О чём говорят слуги де Хобарда?

— Его сиятельство больше склонен к компромиссу. Посыльный, с которым он передаёт деньги сыновьям, говорит, что камердинер услышал обрывки разговора господина с женой. Господин изволил жаловаться на чрезмерное усердие Нетрианского монастыря на его землях в присвоении территорий. Споры о какой-то деревне, причём монастырские притязания поддержал сосед его сиятельства. Будто бы существует некий документ, на основании которого возможно пересмотреть принадлежность спорных участков. Разумеется, сосед этот хочет за помощь отхватить кусок рощи…

— А сосед?.. — перебила Селеста.

— Его милость виконт да Аделин.

— Плохо, — цокнула языком принцесса, — он служит де Крутте, а тот склоняется к тому, чтобы поддержать меня. Если потребовать от него, чтобы его вассал перестал посматривать на владения другого дворянина, чьим сюзереном он не является, ему это не понравится.

Селеста вздохнула.

— Насколько проще было бы договориться с женщиной. Порой мозг просто отказывается воспринимать всю ту навозную кучу условностей, что идиоты-мужчины навалили на себя и назвали естественными правами право имеющего. А тут ещё церковь: умножь заботы вдесятеро, и они начнут молиться Триединым! И всё несмотря на то, что отец видит меня законной наследницей. Без его благословения эти шакалы уже передрались бы друг с другом за право постоять по правую руку от братца на его коронации! А я находилась бы уже на полпути к женскому монастырю.

Замершая с ножницами Айра дождалась кивка принцессы, готовой слушать доклад дальше, и приступила к подравниванию кончиков и борьбе с выбивающимися волосками. Одновременно с исполнением обязанностей цирюльника она продолжила доклад о различных благородных особах Аглора, их слабостях и предпочтениях.

Удивительно, сколь многое способна поведать челядь, как только находился человек, который лестью и деньгами, обещаниями и угрозами выманивал секреты её господ. Этим человеком для принцессы Селесты стала Айра, ничем не примечательная простолюдинка. Жаль только, что за последнее время она изрядно примелькалась во дворце. Наверняка угодила в лист подозрительных личностей, к коим не мешало бы присмотреться — в том числе для того, чтобы использовать для влияния на Селесту.

— Что ты выяснила про мальчишку? Как его там?.. — вспомнила принцесса. Айра отвлеклась от нанесения последних штрихов.

— Такуми. Ничего особенного собой не представляет, обыкновенная пустышка. Вероятнее всего, проклятый рыцарь вцепилась в него из-за посредственного дара. Среди тёмных магов практикуются жертвоприношения склонных к искусству. Они должны покинуть Новую Литецию сегодня или завтра, я лично удостоверилась в этом.

— Вот как? У него дар?

— Совершенно верно.

На миг Айра заколебалась, стоит ли рассказывать, как она выяснила эту подробность. В памяти всплыла сунутая стражу, охранявшему комнаты Такуми, монета и жалобный взгляд, которым она упросила пустить её к почётному заключённому на ночь. Всплыла и похабная ухмылка гвардейца. Безжалостная память воскресила эпизод, где она прогнала через Такуми волну магии, заставив того глухо простонать во сне. Охранник, без сомнения, навоображал себе невесть что, а ей пришлось больше часа ждать, чтобы её уход не выбился за рамки его грязных фантазий. Но Селеста не выглядела так, словно ожидала подробностей. Скорее всего, Такуми уже вылетел из её головы, поскольку оказался бесполезен, и Айра предпочла не развивать эту тему.

— Плохо, конечно, что мы вот так позволяем людям Мадила забирать кого им вздумается… тем более для ритуальных убийств.

— Правота госпожи неоспорима.

И всё-таки, когда Айра вспомнила его растерянное глупое лицо, как у побитого щенка, в её груди вновь зашевелилось сочувствие. Она сделала для него что могла: дала оружие, которым он мог вскрыть себе горло перед тем, как его использовали бы в тёмном таинстве. Это было высшее милосердие, на которое ему следовало рассчитывать. Но Айра догадывалась, что у Такуми не хватит духу причинить себе боль и избежать уготовленной ему участи, более страшной, чем грех самоубийцы.

— Если в чём священники и правы, так это в том, что неподконтрольные маги тьмы должны быть вырезаны под корень. От их мерзости мурашки идут по коже.

Вторя словам принцессы, спина Айры предательски зачесалась. По позвоночнику спустился холодок.

— Её высочество мудра и проницательна.

Наконец она закончила с укладкой волос. Два роскошных хвоста с чёткой отмеренной непокорностью взмывали над скромной серебряной диадемой, которая подчёркивала высокий прямой лоб Селесты и придавала ей умный, чуть загадочный вид. Принцесса и впрямь отличалась умом. Айра подозревала, что некоторые, а то и все якобы брошенные в сердцах фразы породило не чувство, а строгий расчёт. Не исключено, что с некоторыми дворянами, которых Селеста показательно забраковала при Айре, она на деле ведёт успешные переговоры. Или её показная неприязнь к церкви наиграна, в то время как половина круга кардиналов уже склонилась на сторону её высочества.

Помимо декоративной функции, диадема выполняла ещё одну, куда более важную. Она позволяла нейтрализовать значительную часть ядов, с которыми был знаком зачарователь. Айра подозревала, что в одеянии принцессы припрятано немало скрытых артефактов, однако проверять догадку не спешила.

— Ты хорошо послужила мне. Однако после того как ты, моя личная служанка, пообтёрлась рядом с тем мальчишкой, последние остатки сомнений у придворных, имеющих хоть каплю мозгов вдобавок к овечьей шерсти в их головах, конечно, выветрились. Хотя… вскоре это случилось бы и так.

Не уверенная, стоит ли ей поддакнуть, Айра тем не менее в мыслях согласилась с Селестой. Ухмылки камердинеров становились всё двусмысленнее, конюхи и повара чаще и чаще подбирали слова, а не трепали языками почём зря, да и горничные перестали смотреть на серебро в её руке и нервно покусывали губы, словно опасались, что их застанут вместе. Похоже, шпионская карьера во дворце подходила к закату. В худшем случае ей будут сливать недостоверные сведения через подготовленных людей.

— Не тревожься, я найду подходящее умение твоим талантам, — сказала принцесса и поднялась, — Ты подготовилась к сегодняшнему визиту?

— Я не позволила бы себе предать доверие госпожи.

— Отлично. Тогда… пора посетить отца.

— Если госпожа позволит сказать, поведение гвардейцев, охраняющих её покои, возмутительно. Они буквально валятся с ног и даже не пытаются делать вид, будто охраняют её высочество.

Селеста изящно повела плечами.

— Очередная маленькая пакость Меридия. Он так и не перерос дурачка, высшая из проказ которого — подкинуть в постель паука. Однако… заменить охрану на преданных мне солдат необходимо, верно подмечено.

— Похвала её высочества наполняет душу благодарностью.

Принцесса неожиданно тронула Айру за подбородок и заставила поднять голову. Прохлада атласной кожи Селесты оставила отпечаток на щеке, её большой палец коснулся нижней губы Айры, слегка оттянул. Льдистые глаза цвета угрюмого неба сосредоточенно изучали лицо перед ней. Между идеальными бровями Селесты пролегла складка задумчивости, быстро исчезнувшая.

— Я бы предпочла, чтобы ты запомнила свою благодарность. Кому, как не мне, ты обязана жизнью?

Она отпустила Айру.

— Идём.

Двери в палаты короля тщательно охранялись. Четыре молодцеватых гвардейца, бодрые, словно не провели утомительную смену в полном облачении, и светлый маг из ордена святой Софии, забившийся в нишу, чтобы не привлекать внимания, и отчаянно клевавший носом. Один из стражников торопливо распахнул дубовые створки перед принцессой. Одна скрипнула, и Селеста одарила бедного стражника сердитым взглядом, точно это он отвечал за то, чтобы смазывать петли вовремя.

В спальне его величества по углам почтительно замерли две служанки, приставленные для исполнения прихотей его величества. Их Селеста выслала из покоев. Они поклонились и вышли, оставив отца и дочь наедине.

«Не считая меня».

Айра глубоко вздохнула и попыталась унять бешено колотившееся сердце.

«Всего один маг. Хорошо».

Принцесса с грацией присела в кресло у кровати и прикоснулась к иссохшей руке.

— Отец.

Леон Первый. Леон Спаситель. Он вытащил Аглор от хаоса внутренних войн и предотвратил окончательный развал страны после захвата третьей её части ожившими мертвецами. Осуществил реформы, позволившие частично вернуть лоск дворянству и армии, пусть в процессе он и принимал решения, от которых многие скрежетали зубами от злости. Он дал послабления крестьянству, с блеском закатывал празднества в городах, не забывая о бесплатном пиве для всех, и простой люд любил его.

Трижды он раскрывал крупные заговоры против себя и пережил бесчисленное множество покушений, особенно частых в первые годы его правления. Он не отвергал поддержку церкви и святых орденов, но никогда не позволял им управлять его действиями. Он был, вне всяких сомнений, блестящим государем. Именно тем, в ком нуждался Аглор, чтобы сохранить единство.

Для человека его масштаба выглядел Леон отвратительно.

Близкая кончина уравнивает фермера и императора. Низводит обоих до пустой гниющей оболочки, за которую с трудом цепляется душа.

Редкие бесцветные волосы, казалось, приклеили на бугристый череп, на котором мало осталось мяса. На пергаментной желтоватой коже лица резко выделялась тонкая полоска синюшных губ, уродливо чернел шрам на левой щеке. Одно ухо нелепо оттопырилось. Второе, лишённое мочки, которую отсекли в давней битве, отекло и ярким пятном краснело на фоне белоснежной шёлковой подушки. Леон приоткрыл запавшие мутные глаза, сонно заморгал и, увидев Селесту, попытался улыбнуться. Влажно поблёскивали редкие пеньки зубов, дрожал резкий треугольный подбородок.

— Селеста, дочь моя…

Из груди её высочества вырвался невнятный всхлип. Принцесса взяла ладонь Леона в лодочку из своих, погладила её.

— Меридий совсем перестал навещать меня… А ты приходишь.

— Он и думать забыл о тебе.

«Скорее, принц боится того, каким стал его отец. Боится того, что видит в нём своё отражение спустя годы».

Айра поймала себя на праздных мыслях и решительно прогнала их. Она здесь для работы, а не рассуждений. Айра представила язычок пламени. В него она отправила все сильные чувства — страх, тревогу и предвкушение, — чтобы очистить разум. Стать единой с пустотой, отрешиться от мира, укутаться в прозрачный кокон идеальной воли. Нахлынуло внутреннее спокойствие, дыхание стало глубоким, ровным.

А где-то далеко, в ином измерении, в чуждой реальности, что-то горячо шептала Селеста, склонившись к Леону. Жаловалась на брата, словно маленькая девочка, испуганная его шалостями, или советовалась, кого и как переманить на свою сторону? А может, стремилась передать ему, как сильно любит его? Айра не вслушивалась. Какое-то время она жила в приюте. В нём ей привили сострадание к горестям людей вокруг, ибо иначе нельзя было выжить — только вместе, все как один, связанные прочными узами. Однако её ожидала трудная задача. И эмоции отступили. Осталась пустота.

Айра мысленно потянулась — вовнутрь, но вместе с тем куда-то далеко, бесконечно далеко. Секундная пауза, и безумный, яростный поток ворвался в её тело, погрёб под собой, как неосторожного гребца накрывают стремительные волны во время разлива реки в грозу. Съёжившаяся в коконе Айра едва устояла перед головокружительным натиском древней ненависти и дикой, неоформленной силы, грозившей размазать её хрупкое сознание. Ярость билась о пустоту снаружи, монстры, рождённые воображением, скалили тысячезубые пасти, облизывались на её душу. Будь Айра способна сейчас на эмоции, она бы запаниковала и позволила течению тьмы уничтожить её. Но концентрация не нарушилась. Она пережила слияние. Снова.

Как всегда после удачного прикосновения, тело Айры наполнил экстаз. Впрочем, из-за пустоты он воспринимался сейчас как назойливое пятно на границе зрения, отдалённый, ни на что не влияющий.

Спальня его величества преобразилась. Её расчертили золотые нити, клубком переплетённые над кроватью Леона. Мысленно она поднырнула под них, изгибаясь так, чтобы не задеть ни одну, стремительной тенью подкралась к королю и его дочери. Голова и грудь Селесты горели ослепляющим огнём. Череп Леона и его впалая грудь едва мерцали энергией, напоминая больше остаточное свечение недавно умершего, чем живого. Золотые нити облепляли его, поддерживали жалкое существование, но вряд ли их хватит надолго. Нежно и аккуратно, чтобы не повредить светлые заклинания и не выдать себя, Айра притронулась к жизненной силе Леона. Тьма внутри неё бушевала, требовала, повелевала сжать кулак, чтобы оборвать жизнь короля, однако Айра отмахнулась от желаний слепой стихии и старательно изучила источник короля, выискивая на нём пятна порчи.

Ничего.

Как и ожидалось.

Бесплодные надежды. Но проверить стоило.

Призрачная Айра огляделась по сторонам. Червячок жажды крови подтачивал кокон пустоты. На долю мгновения она представила, как крадётся сквозь покои и лишает жизни светлого мага, сторожащего покой короля. Тушит огонь его сердца, и тот, схватившись за грудь, валится с хрипом на паркет.

«Никогда не поощряй тьму. Она — твой инструмент, не наоборот», — говорил мастер Зохарий. Так оно и было. У неё не имелось ни одной причины убивать мага, да и после такого финта она вскоре отправилась бы вслед за ним — только не факт, что к свету. Глупая мысль, принесённая с той стороны. К тому же ей не хватило бы сил.

Перед возвращением Айра проверила, оставила ли она хоть какие-то следы. Когда выяснилось, что следов нет, гордость снаружи кокона довольно оживилась.

Как только Айра закончила с последними формальностями, она отпустила тьму и дала знак Селесте, что завершила проверку. Вскоре принцесса встала с кресла и, напоследок поцеловав короля, попрощалась с ним.

Снаружи всё осталось как и прежде. Незадачливый светлый маг, спрятав ладони под мышками, продолжал дремать. Гвардейцы бросали на него завистливые взоры, однако не будили.

— Ваше высочество, — послышался знакомый голос, в котором, если прислушаться, играли насмешливые нотки. Только один человек во дворце позволял себе такое.

— Аладиларий.

Как ни странно, внешний вид проклятого рыцаря оставлял желать лучшего. Он осунулся, встрёпанные волосы и красные глаза создавали впечатление, словно он страдал бессонницей.

— Приятно видеть, что хоть у кого-то во дворце сохранилось уважение к семейным традициям.

— Желала бы сказать то же самое о вас. Однако стремление к силе славится тем, что любые клятвы перед ним что пыль.

— Такое уж животное человек. Ему вечно мало, вечно он ищет пути откусить побольше, воспользоваться любым доступным орудием… пока не подавится.

Аладиларий посмотрел на Айру, и она затрепетала — от испуга и тянущего возбуждения внизу живота, вызванного мыслью о том, какими знаниями обладает этот страшный и опасный тёмный маг. Подмастерью самоучки вроде неё не вообразить глубину хранимых им тайн. Для Айры, искательницы истины, впитавшей стремление своего учителя к расширению границ познаваемого, не существовало ничего притягательнее мастерства в обращении с искусством. С каким наслаждением она выжала бы из рыцаря знания до последней крупицы, пока он не захлебнулся бы криком, спеша выдать все техники. К идущим по тернистой тропе магии жалость была непозволительной роскошью.

Из трактатов мастера Зохария Айра выяснила, что древние маги прошлого отыскали способ не манипулировать тьмой напрямую, а смешивать её со светом, отдаляя приближение сумасшествия. Аладиларий точно пользовался ей, она видела жемчужное плетение, когда он затаскивал Такуми на скамью. Зависть жарким комом стояла в глотке Айры, пока она разглядывала носки своих туфель. Пустые фантазии: её склонность к магии, способность зачерпывать силу была ещё меньше, чем у посредственности Такуми. Она не сумеет и десятой части того, что прихвостень Мадила исполнит по щелчку пальцев.

Когда они оказались в защищённой от нежелательных ушей гостиной Селесты, она резко повернулась к Айре и спросила:

— Он знает?

— Невозможно. Чтобы уловить колебания тьмы, пока я действую, нужно чётко знать, где они происходят, вслушиваться в пространство. Как только тьма уходит, следов не остаётся вовсе.

— Хорошо… — Селеста опустилась в кресло и взглядом показала на графин с водой. Айра наполнила хрустальный кубок и почтительно подала принцессе. Её высочество сделала глоток.

— Висит ли на отце проклятье?

— Нет. Присутствия тёмной магии я не ощутила. И едва ли что-то настолько мощное прошло бы мимо священников.

— Знаю, знаю и без тебя! Ни проклятья, ни вредной светлой магии, ни яда, ни болезни, поддающейся исцелению, — реампторы вокруг отца так и увивались. Только медленное, естественное…

Угасание, закончила за неё Айра. Распад, возвращение в прах, которое не предотвратит ни магия восстановления, ни свет. Максимум они оттянут неизбежное.

Селеста действительно любила отца. Любила настолько, что допустила к нему тёмного мага ради призрачного шанса, что тот сумеет спасти его.

— Не позволю… не позволю Меридию развалить всё, что построил… — Селеста не договорила, со звоном опустила бокал на столик и сжала подлокотники так сильно, что побелели костяшки, — Пойди прочь. Мне нужно подумать.

Или умело делала вид, что любит. Да и кто с уверенностью способен отделить любовь в королевской семье от жажды власти?

Айра безмолвно поклонилась. Незаметность — великая добродетель для прилежного подчинённого.

Она вышла из покоев принцессы и погрузилась в мысли. Хороший господин по достоинству вознаграждает верного слугу. И у Айры есть на примете достойная награда за её заслуги. На губы сама собой наползла улыбка.

Первые шаги дались неожиданно легко. В голове шумело, и накатившая волна головокружения смыла боль, оставив после себя зуд в рёбрах и окаменевшую спину. Я выбрался из переулка и огляделся, прикидывая, куда идти дальше. Это стало ошибкой. Мир крутанулся безумным хороводом, затем ещё и ещё. Замутило, но желудок пустовал, а выплюнутая нить желчи и слюны облегчения не принесла.

«Думай, — взмолился я, — Вспоминай, как ты дошёл сюда. Вряд ли Вероника будет обшаривать каждый закоулок трущоб, чтобы отыскать твою тушку. И тогда… тогда на твоём месте будет лужа гниющей слизи к концу следующего дня…»

Было бы замечательно, если бы меня проводила до трактира Саюрей, но поблизости не виднелось и следа девушки. Отсутствие тела говорило о том, что возможную встречу с Ялком она пережила… скорее всего, сбежала при первых же звуках битвы.

Битвой я прозвал встречу с бандитами — во славу самоуспокоения. Это слово не так ранило гордость, как избиение.

Я непроизвольно закусил губу — едва подсохшая рассечина с готовностью разошлась, наполняя рот вкусом крови, — и повернулся в сторону, откуда, как уверяла затуманенная память, мы пришли. К счастью, улица была по-прежнему мертва. Лишь однажды из тёмного провала случайной двери с рыком вывалился мужчина в обносках, лицо которого покрывали сочащиеся ожоги. Я остановился, с поледеневшим сердцем думая о том, что не отбился бы сейчас и от мухи. Однако незнакомец не спешил навязаться мне; вздрогнув пару раз и попробовав опереться на непослушные локти, он обмяк и затих. То ли мёртв, то ли пьян. В любом случае опасаться его не следовало, и я перешагнул через застывшее тело, одной рукой опираясь о стену. Вторая слушалась неохотно: свисала вдоль туловища безжизненной плетью и каждую попытку потревожить её покой подавляла вспышкой боли.

То и дело приходилось останавливаться, чтобы откашляться, переждать боль в рёбрах и наскрести ещё сил, чтобы идти дальше. Постепенно пелена, застившая зрение, сгущалась, и я смахивал слёзы.

В Японии мне никогда не доводилось испытывать подобной боли. И вряд ли остальной цивилизованный мир обходился со школьниками с той же небрежностью, как обходилось это дикое, варварское средневековье. Что ж, тем больше поводов показать, что они — «Кто они?» — мелькнула сумрачная вспышка в мозгу — не на того напали, тем крепче становилось желание выбраться из западни живым.

Будь у меня сверхспособности, будь у меня верный меч и сильные друзья, мы бы сокрушили… сокрушили? Сокрушили бы врагов! И тогда… тогда бы я стал королём… избранным… Возможно, с собственным гаремом?.. Гарем был бы неплох… но как же Атсуко⁈ Атсуко, любимая моя подруга детства. Или она не знала о моём существовании? Но мы же учимся в одном классе. В милом местечке меж станциями Куякусёмаэ и Иттюмаэ… Нет, не та, я выпустился из той, чтобы перейти в старшие классы… Но встретил ли я Атсуко в ней или же в новой?

Цепочка сумбурных мыслей захлебнулась, и я проклял себя за слабость. При движении челюсти вся нижняя часть лица загоралась болью, а затылок словно помещали в огонь, перетекавший ближе к макушке и уходивший вглубь. Скорее всего, сотрясение…

Колкий осенний ветер принёс запахи мусорных ям, находившихся на заднем дворе трактира. Перед глазами возникли знакомые очертания — неожиданно, будто выпрыгнули из карманного измерения. Я заморгал и осознал, что уже давно шёл зажмурившись. Подсказка воздуха пришлась как нельзя кстати.

Обернувшись в ожидании кровавого следа, я, к удивлению, не нашёл ничего. Хотя с чего бы взяться крови, если немногочисленные мелкие порезы, которыми меня наградили бандиты, уже покрылись корочкой. Внутренних повреждений стоило опасаться сильнее.

Я ввалился в трактир, и толстяк-владелец бросил в мою сторону быстрый взгляд.

— Не натечёт? — спросил он, теребя в руках тряпку и деревянную кружку. Я не сразу понял, что он имел в виду.

— Нет.

Короткое слово взорвалось в мозгу фейерверком, намекая на то, что с разговорами можно повременить.

— Отлично, как раз давеча убирался. Не хотелось бы, милсударь… сами понимаете.

Постояв минуту в проёме в ожидании помощи, я убедился, что хозяин трактира был не из тех, кто спешит на выручку ближнему своему, и двинулся к лестнице. Грязь, безраздельно царившая в помещении, заставляла усомниться в его словах. С другой стороны, это ведь другой мир. Кто знает, может, трактирщику не одна сотня лет, и для него десять лет как один день для японца? Но что-то подсказывало, что мироздание не настолько благоволило людям, чтобы раздавать бессмертие всем подряд.

— Вторая дверь налево, — сказал он, не отрываясь от тряпки. Похоже, моё состояние его ничуть не смущало. Наверняка за годы жизни в трущобах он повидал и не такие сцены.

Карабканье вверх оказалось до странности тяжёлым подвигом. Раз в три-четыре ступеньки — пауза, чтобы отдышаться и успокоить мельтешение мушек в глазах. Поскрипывание досок под ногами почему-то придавало сил. Словно рассохшаяся лестница болела за меня. Эту причудливую фантазию я поспешил списать на сотрясение. Не стоило ударяться в делирий в конце пути.

Весь второй этаж занимал коридор, по обе стороны которого виднелись грубо срубленные двери. Я с холодком представил, как ломился бы в каждую, если бы не помощь толстяка. Он был по-своему добр.

Я опёрся о косяк нужной двери и, собравшись с духом, постучал. Ответом стала тишина. Я попробовал вновь — настойчивее, злее, рискуя вогнать в кулак занозу.

Внезапно дверь распахнулась, и руку, оттянутую в замахе, остановила железная хватка. Волосы Вероники растрепались, видимо, от сна, вместо привычного одеяния тело прикрывала просторная льняная рубашка до колен, а в её глазах пылало мстительное пламя. Однако, едва она разглядела моё незавидное состояние, злость сменилась… нет, дополнилась изумлением и сонмом незаданным вопросов. Она молча втянула меня внутрь, захлопнула за мной дверь и приказала:

— Ложись.

Мансарда постоялого двора не отличалась изысками. На видавшем виды столе располагались остатки трапезы. Меж ним и мутным окном, чей подоконник служил кладбищем многочисленным трупикам мух, умастилась кровать — неказистое ложе с маленькой грязной простынёй и тюфяком, из которого торчала солома. В углу пристроилась клетка с зайцем, над которой на проржавевших крючьях висела одежда. Я потоптался на месте, прикидывая, лечь на спину или живот, — так и так выходило, что будет больно.

— Сломаны? — Вероника ткнула в рёбра, и моя страдальческая рожа ответила ей за меня, — Ложись на спину. Если можешь ходить, с ней всё в порядке… более или менее, — добавила она после паузы. Воодушевления это не принесло.

Я улёгся, подавив желания поёрзать, поскольку кроме соломы в тюфяк кто-то засунул каменные горошины. Вероника забралась на кровать за мной, и та протестующе и со злобным намёком скрипнула, грозясь переломиться. Комнату явно проектировали на одного.

Нависнув над моим телом, девушка сказала:

— Шевельнёшься — придушу.

Я испуганно замер, и между пальцами Вероники родились сгустки нитей грязно-жемчужного цвета. Один взгляд на них вызвал серию приступов тошноты, и если бы в желудке хоть что-то оставалось, то я бы заблевал и себя, и девушку. Сгустки не выглядели мерзкими — пойманные клочки густого тумана. И всё же они рождали нутряное ощущение неправильности, точно одно их существование противоречило реальности, противоречило основам сущего и лично моего бытия. Вероника нахмурилась, и я закрыл глаза, сосредоточившись на пульсации крови в висках. Эта магия… не была сродни магии тьмы, что я увидел в первые минуты жизни на Мельте. Магия тьмы пугала. Она отрицала законы мироздания. Эта же перламутровая муть вызывала омерзение столь явное, что от неё хотелось выдрать глаза, испачканные её образом на сетчатке.

Я задрожал, почувствовав дыхание Вероники на лице. А затем на голову опустилось липкое, противное, как копошащийся рой червей. Клейкая дрянь не ограничилась кожей, забралась в глубь черепа, раскинулась в нём, отчего тело пробило крупной дрожью. Я с трудом подавлял желание вскочить и убежать. Меня словно расщепляли частица за частицей, откалывали кусочек и приделывали обратно — криво и косо, как в паззле, в кусочках которого маленький ребёнок сам проделывал выемки и выступы.

— Готово, — послышалось совсем рядом, и я открыл глаза. Голова перестала болеть, но во рту стоял отвратительный привкус, будто туда заползло израненное животное да там и издохло с неделю назад.

— Теперь рёбра и рука.

— А спина? — прохрипел я. Никогда в жизни лечение не изматывало с такой силой.

— Похоже, она не сильно повреждена, так что… её исцеление будет зависеть от того, что ты расскажешь.

Всемилостивые боги, осознал я, спине суждено страдать ещё минимум неделю.

Тягучее, как только что приготовленная патока мидзуамэ (спасибо, что не мидзуагэ!), время, пока Вероника корпела над моими ранами, я провёл, рассматривая потолок и всеми силами стараясь не думать о том, как скручивает в бессильном отвращении желудок. Под кожей медленно перемещались кости, с гадким скрипом вставая на места. Когда они принялись срастаться, я подумал, что не сдержу вопль. Боли не было, однако осознание, что нечто внутри тебя действует согласно своей воле, действует активно и бесцеремонно, наводило жуть. Наконец Вероника смахнула испарину со лба и, бесцеремонно спихнув мои ноги в сторону, села рядом. Я ощутил слабый укол в спине, но за исключением единичной вспышки боли тело чувствовало себя превосходно. Разве что… рот наполнил гнилой привкус.

Я приподнялся и уселся около с Вероникой.

— Рассказывай, — выдохнула она. Румянец, вернувшийся после отдыха, вновь пропал, и выглядела девушка так, будто болела малокровием. Я замялся, не зная, с чего начать.

— Ты выбирался за пределы трактира?

— Д-да.

Признание далось нелегко.

— Идиот, — Вероника спрятала лицо в ладонях и пробормотала, — Вот что… начинай с самого начала. С момента, как я ушла наверх. И не упускай ни единой подробности.

Пересилив страх грядущего наказания, я рассказал, как незаметно для себя напился и как в трактир вошла Саюрей. Воспоминания о собственном легкомыслии вгоняли в краску.

— Она заинтересовалась тобой? — Вероника отняла руки от лица и уставилась на меня, — Как она выглядела?

Я постарался в красках описать её, опять задумавшись, что же такая красавица, как она, нашла во мне. Когда я закончил, Вероника сделала знак молчать и с усилием приоткрыла окно. Комнату наполнил гул ветра. Погода стремительно портилась. Девушка вернулась на кровать и приникла ко мне.

— Дальше говори шёпотом.

— Что? Зачем?

Она обвела глазами комнатушку.

— У стен тоже могут быть уши.

— Разве нет никакой магии против подслушивания? Пузырь тишины или ложный диалог?

Взгляд, которым меня одарили, по силе равнялся ушату помоев.

— Кретин, не рассуждай о магии, в которой ни триединого выродка не понимаешь. Впрочем, — яду в её голосе позавидовала бы гадюка, — если ты знаешь способ сотворить… пузырь тишины… сейчас самое время.

Она с преувеличенным вниманием посмотрела на мои руки, и я спрятал их за спину.

— Сдаюсь, — прошептал я, и допрос продолжился.

На моменте, где я вернулся из туалета, Вероника снова остановила меня.

— Она пила из принесённой кружки?

— Нет, сказала, что заказала для меня…

— Ты видел, чтобы она что-то с ней делала?

Я сдвинул брови в усердной попытки припомнить подробности.

— Да нет, когда я вошёл, трактирщик как раз принёс пиво… кажется, она постучала по ободку кружки или вроде того…

— И ты выпил это⁈

Я заморгал.

— Почему не должен был…

— Придурок! Кусок конского навоза! — яростно возопила Вероника, и это вкупе с её стараниями сохранить шёпот, выглядело почти комично. Почти — поскольку начали появляться опасения, что меня прирежут на той же кровати, где только что лечили.

— Неужели в комок мышиного помёта, что ты зовёшь головой, не заползла хоть тень сомнения, хоть призрак мысли⁈ Она могла подмешать что угодно, отравить тебя или сделать болванчиком, который по всём подчиняется ей! С какой радости ты решил, что роскошно одетая красивая девушка хоть на миг взглянет на тебя?.. — Вероника осеклась, — Если только… если только это не очередная проверка. Прощупывание почвы, определение того, насколько ты знаком с логикой жизни Аглора… и изведанных земель в принципе. Ты хоть подумал, какова вероятность, что одинокая дворянка (а она, судя по всему, была дворянкой или притворялась ею) сделает пару шагов и трущобах и не окажется ограбленной, изнасилованной и убитой? Из чего следует: либо рядом прятался внушительный эскорт… либо эскорт ей не требовался вовсе. И я очень надеюсь на то, что дойти до этих же выводов тебе помешали пиво и зелье, а не природная тупость.

Вероника выдохнула и взяла себя в руки. Позабытый всеми заяц дал о себе знать, заметавшись в клетке, насколько позволяла её теснота. Должно быть, его испугали интонации девушки. Я его понимал.

— Как бы то ни было, ты чудовищно оторван от реальности, Такуми. И чудовищно везуч, если после встречи с этой Саюрей остался в живых и при всех конечностях.

День клонился к закату. Солнце едва находило путь в комнату сквозь узкую полоску откинутой створки (пробить толстый слой грязи на слюде ему не удавалось) и сгущавшиеся облака. Полумрак невыгодно оттенял черты лица Вероники, прибавляя ей десяток лет. Она вдруг показалась смертельно одинокой — одинокой, уставшей и беззащитной. Красные глаза её словно выцвели, тлея умирающими угольками. Она склонила голову к плечу и вдруг напомнила этим Атсуко. Атсуко всегда тёрлась головой о плечо, когда пребывала в задумчивости, походя в такие моменты на крупную изящную кошку. Разве что у Атсуко волосы были куда длиннее, чем у Вероники. Я помотал головой, чтобы прогнать навязчивое видение.

— Что дальше?

— Она попросила меня проводить её до выхода из трущоб. Сказала, что боится идти одна. Если честно, — я замялся, — уже тогда я думал о том, что она ведёт себя странно и следует под благовидным предлогом свалить в свою комнату… Однако я выпил из той кружки, и… на меня нахлынуло желание защитить её.

Внутри я умирал от стыда и запоздавшего осознания. Меня нагло использовали, обвели вокруг пальца так, как не обманули бы и младенца, родившегося здесь. Как можно доверять кому-то в мире, где тебя готовы вытаскивать из заварух только служители существа, желающего превратить человечество в свору ходячих мертвецов?

— Дальше вы наткнулись на местных головорезов, и они тебя отделали.

— Не совсем… Вообще, на улице никого не было. Ни прохожих, ни нищих, ни бандитов. Никого.

— Интересно… то есть они связались с главарями местных оборванцев и подготовили сцену… Планировали похищение и не хотели, чтобы в их дела кто-то влез? Но народ в местах вроде этой помойки понятливый и способен не замечать даже того, что у них под носом.

— Кто они? — решился я на вопрос.

— Кто угодно, у кого достаточно денег и связей с нижним миром. То есть любой с доступом в королевский двор.

— Ты думаешь, меня хотел похитить король Аглора?

Вряд ли значимые события в столице могут пройти мимо королевской службы безопасности, а значит, короля и его советников. Одежда Саюрей кричала о богатстве девушки, а сама она демонстрировала манеры, присущие знатной особе. Являлась ли она ниточкой, ведущей в высшие эшелоны власти? А самое главное, зачем им я?

Вероника усмехнулась.

— Королевский двор состоит из множества фракций и подфракций. Безусловно, три основных столпа Аглора — это король, наследующая принцесса и второй принц. И любой из них в теории может приказать поймать тебя. Однако нападение на оруженосца рыцаря Владыки — скандал, который приведёт к неизвестным последствиям. Тебя могли попытаться убить для того, чтобы ускорить начало войны между Мадилом и Аглором, и, естественно, это на руку орлам. Но даже орлы не сделают первый шаг, пока их не припрёт в угол время или хотя бы один из осколков не вынесет окончательное решение. Без этого вступать в схватку с нами будет самоубийством.

— Ч-что…

— Но если предположить, что один из императоров готов выбрать фракцию, которую будет поддерживать, Саюрей может работать на реманов. Или же реманы настолько увязли в своей сваре, что только толчок в виде войны Аглора с нами даст продышаться осколкам. Или один из осколков опасно близок к сделке, а второй решил помешать ему… Сомнительно, чтобы сложившуюся ситуацию решили разрушить пфендаллы, им выгодно затишье, — Вероника углубилась в размышления, которые для меня не имели ни малейшего смысла. Осколками, кажется, называли Западную и Восточную Реманские империи, это я вспомнил.

— Бесполезно пока думать над этим, слишком много вариантов, — в конце концов решила Вероника, недовольно поведя плечами.

— Кто такие орлы?

— Дворяне и купеческие гильдии из фракции второго принца Меридия. Они названы так потому, что выступают за скорейшее нападение на Мадил, чтобы отвоевать назад потерянные земли. И, естественно, они хотят посадить на трон самого принца. Видишь ли, корону в Аглоре наследуют по абсолютному первенству рождения. Наследником может быть как мужчина, так и женщина, — Вероника невесело улыбнулась, — Мало кто хочет, чтобы женщина имела решающий голос в государственных делах. В древности каждый раз, когда первенец оказывался женского пола, это предвещало дворцовый переворот… или хотя бы его попытку. Поэтому принцесс в таких случаях предпочитали душить при рождении. В последние века эта традиция ушла на второй план. Применяли более изящные методы лишить девушку наследования — как правило, она отрекалась от престола сама ещё при живом отце, а если не хотела, то её обвиняли в заговоре против короны и ссылали в монастырь. Однако с гибелью старой династии пришли новые порядки. Леон твёрдо убежден, что первая рождённая в освящённом браке душа наследует лучшие черты родителей. И потому сейчас под ковром придворной жизни ведётся непрекращающаяся мышиная возня в борьбе за власть.

— Почему нельзя просто запретить женщинам наследовать трон?

Я свято верил в равноправие полов, однако между отсутствием прав на престол и смертью любой выбрал бы первое.

— Традиции въедаются в людей так крепко, что одна попытка изменить их способна ополчить массы против своего правителя. Особенно если толпы ведут священники Триединых. Они завзятые традиционалисты, знаешь ли.

— Так почему Меридий хочет напасть на Мадил, а принцесса нет?

Вероника удивлённо округлила глаза.

— Кто тебе сказал, что Селеста не желает расправиться с нами? Её лисам нужно удержать трон, когда Леон умрёт. И после того как последние очаги сопротивления угаснут, она удостоверится, что помощь осколков не превратится в захват Аглора реманами, и объявит священный поход. Вся разница между ней и Меридием в том, что принцу результат нужен прямо сейчас. Он жаждет победного марша до Старой Литеции, чтобы вернуться в столицу увенчанным славой — и объявить, что не согласен с грядущим правлением Селесты. Кто посмеет отказать герою? А если посмеют… это будет не первая и не последняя резня за корону. Сторонников у Меридия в любом случает прибавится. Пока что его поддерживают безземельные дворяне, которые хотят вернуть отцовские наделы, и торговые гильдии, надеющиеся получить эксклюзивные права на разработку природных ресурсов. Старые договоры остались в архивах Старого города… и будет легко списать пожар на отголосок битвы между воинами света и порождениями тьмы. А копии контрактов, хранящиеся в гильдейских сокровищницах, без оригинала не имеют силы. В то же время Селеста нашла приспешников среди тех, кто желает передела территорий. Уверена, она уже пообещала самым верным лисам лакомые кусочки.

Вероника пожала плечами.

— Деньги и люди — вот что нужно всем в гонке власти. Конечно, деление дворян и купцов, поддерживающих ту или иную фракцию, условно и меняется каждый день… И в расчёт стоит брать осколки и Пфендалльское герцогство… И мнение церкви с их ручными орденами… Одно то, что в восточном осколке главенствует Вестанская секта, здорово мешает сближению императора и орлов… И есть ещё фракция короля, верные старые дурни, мозги которых проржавели так, что они боятся любых перемен…

— А какая сторона будет лучше для Мадила?

— Для нас будет лучше, если они перегрызут друг другу глотки, — в глазах Вероники сверкнул опасный огонёк, — и тогда за телами павших и выжившими придём мы.

Её мягкая улыбка не соответствовала кровожадным словам. Внезапно Вероника спохватилась.

— Мы отклонились от темы.

Чувствуя, как под тяжестью полученных знаний голова клонится к земле, я рассказал о встрече с бандитами и помощи незнакомца. В то же время мысли мои блуждали где-то далеко: требовалось оценить новую пропасть, в которую я провалился. Стоило лишь на миг подумать о том, что я достиг дна и хуже уже не будет, так подо мной расстилалась очередная бездна. Мало того, что я попал в услужение владыке тьмы, выяснилось, что место, где я нахожусь, вскоре превратится в поле брани для десятков тысяч людей.

Вероника глубокомысленно похмыкала, когда я закончил.

— Я не удивлена, что ты оказался кретином, который спешит к любому крику в трущобах. Даже более того, они вряд ли решились бы использовать настолько глупый метод, если бы не знали о твоей… особенности мышления. Можно утверждать, что за нами постоянно следили и видели, как ты подорвался на выручку бабке, из чего сделали соответствующие выводы. Об остальном могли бы рассказать тела, но… — Вероника горестно выдохнула, — Во-первых, проводить ритуал поднятия в черте города запрещено, а с учётом того, что мы под колпаком, любые подобные действия могут быть использованы как предлог… или аргумент при переговорах. Нельзя подставлять Владыку. Хотя, — она вздохнула, — если верить тебе, это прекрасные экземпляры, способные прилично усилить армию Мадила. Во-вторых, их могли прибрать — или свои, или другая сторона. Не горю желанием нарваться на засаду. Уже одна стычка между разными фракциями свидетельствует о том, что на нас направлено чересчур много взглядов. И неизвестно, чего хотят их владельцы.

Я осознал, что дрожу — то ли от холода, впущенного через открытое окно, то ли от опасности, осознать которую до конца пока не в состоянии. Однако спина, покрывшаяся липким потом, и ледяные ладони соображали быстрее неповоротливого мозга.

— Лично против тебя враги, скорее всего, ничего не имеют. Ты лишь оказался слабым звеном, удобным путём, посредством которого удобно достичь цели. Провокация, направленная на рыцарей Владыки, прощупывание твоих сил, попытка подставить другую фракцию и запустить механизм, о котором мы не имеем ни малейшего представления, — выбери любое. Мы даже не уверены, что наёмники обеих сторон не реманы… или не наняты реманами. Единственное, я бы поставила на то, что группа в переулке и Саюрей действуют заодно.

Неужели я забыл рассказать Веронике, что спас меня один из культистов Владыки?

— Вообще-то, я поговорил со своим спасителем.

— Вот как? — Уголки губ девушки подёрнулись в раздражении, — Что ещё ты… вылетело у тебя из головы?

— Кроме этого, я рассказал всё! Так вот, его зовут Ялк. Он служитель чёрного ковена Аглора.

Покопавшись в памяти, я выудил оттуда подробности беседы с Ялком.

— Он предложил как можно скорее вернуться к тебе… и пожелал успешно добраться до столицы. Наверное, он имел в виду Старую Литецию! — догадался я и ощутил в груди призрак гордости. Всё-таки я потихоньку вживался в местные реалии.

Раздался громкий хруст. Я вжал голову в плечи от неожиданности и посмотрел на руку Вероники. Девушка вцепилась в деревянный бок кровати так крепко, что почти оторвала от неё кусок.

— Ялк? Из чёрного ковена… Аглора?

Я кивнул. Вероника изменилась в лице: впервые я увидел на нём чистый и незамутнённый ужас. Щёки, и без того лишённые румянца, побледнели сильнее, сделав девушку похожей на вампира.

— Ч-что?

— Чёрные ковены существуют, — медленно прошептала она, — Владыка действует через них в осколках и частично в герцогстве. Они — один из самых охраняемых секретов нашего ордена. Если реманы узнают, что Владыка жаждет не только поглотить целиком Аглор, но и пойти дальше на север, то они могут оставить на время вражду и объединиться против нас. И ты говоришь, что он представился…

— Ялком из чёрного ковена Аглора.

С неестественным спокойствием Вероника произнесла:

— В Аглоре нет ковена.

Повисло молчание — неприятное и густое, как скисшее молоко. Оно обволакивало комнату, и лишь ветер, безразличный к чувствам людей, продолжал насвистывать протяжный мотив. От окна тянуло уличным холодом.

Вероника напоминала статую, по недоразумению бестолкового чародея ожившую, но не познавшую способность к движению. Едва заметно вздымалась грудь и раздувались крылья носа, но это не развеивало мираж: девушка глядела сквозь меня, не моргая, не шевелясь.

Со своей стороны я никак не мог сообразить, что ужасного она нашла в сказанной мной. Оттого в душе боролись противоречивые чувства: непонимание, к которому примешивалось раздражение из-за того, что скрытые смыслы в очередной раз проходят мимо; ощущение скорых проблем; и нервозность, подхваченная от Вероники.

В схватке между чувствами победила прохлада. Я поёжился и встряхнулся, кое-как разгоняя по телу кровь. В затылке кольнуло, отозвавшись тяжестью во лбу, но к этой напасти тело помаленьку привыкало. Впрочем, привычна не значит желанна. При мысли об алкоголе рот наполнился горькой слюной.

— Вероника?

— Мы уедем отсюда на рассвете.

Девушка по-прежнему не шевелилась. Её мрачный, как ледяная пустыня в безветрие, голос резанул уши. Слишком сильно он контрастировал с тем, какой она казалась всего миг назад. Было ли состояние магички шоком или всего лишь глубокой задумчивостью? Она менялась так быстро, что я не поспевал за переменами в её настроении.

— Куда?

— В обычной ситуации я бы сказала, к Владыке. Его необходимо предупредить о том, что ковены в осколках скомпрометированы. Возможно, именно этого не хватало, чтобы реманы на время забыли о разногласиях и скоординировали вторжение в Мадил и Аглор.

— С чего ты взяла?

— Даже идиот поймёт, что надо действовать, когда получит доказательства того, что Владыка не желает ограничиться Аглором. И даже идиот поймёт, что священный поход против сил зла может закончиться переделом сфер влияния. Аглорцам придётся действовать крайне аккуратно… однако речь не о них. Мы в западне и первое же решение, к которому нас подталкивают, очевидно, сделает только хуже.

— О чём ты?

— Твой Ялк пожелал хорошей дороги до столицы… Возможно, те, кто стоит за ним, ожидают, что мы рванёмся в Литецию. Это будет сигналом к тому, чтобы начать следующую стадию их плана.

— Сигналом для кого? Какого плана?

Никогда в жизни я не ощущал себя так близко к роли доктора Ватсона, наблюдающего за размышлениями Шерлока Холмса. Как выяснилось, быть головой, способной лишь на вопросы, довольно унизительно.

— Ялк мимоходом показал, что некто владеет информацией о структуре рыцарей Владыки, существовании засекреченных ковенов и моих ближайших планах. Объяснение этому может быть только одно: предательство. Притом предательство не рядового рыцаря, а кого-то в верхушке. Вполне вероятно, что заговорщиков несколько.

— Но он нигде не упоминал структуру…

— Его имя, — перебила Вероника, — На протяжении службы рыцарь Владыки получает новые имена в зависимости от статуса в ордене и своей силы. Чем длиннее имя, тем рыцарь сильнее. Чем выше первая буква его имени в списке имеющих власть, тем больше он посвящён в тайны Владыки. Ялк — это насмешка, почти буквально «слабейший из слабых». И слабейший рассказывает тебе о ковенах!..

— Значит, Ал?..

— Господин Аладиларий — один из самых могущественных рыцарей и член Малого Круга.

— А ты?..

— Я тоже… не без регалий. Господин Аладиларий не обратил бы внимания на бездарность.

Улыбка девушки потускнела.

— Он — один из подозреваемых… Я не делала секрета из того, что не собираюсь вновь ехать поднимать неупокоенных в ту деревню. Но именно от него я получила этот приказ. И он один из влиятельнейших рыцарей Владыки, командор второго звена и полномочный представитель Его воли в Аглоре. Нельзя полагаться на него, хотя даже тень сомнения в нём причиняет мне боль.

— Зачем вы вообще оживляете мёртвых? Чтобы создать армию нежити? Если так, государствам стоило бы сообразить пораньше, что вы готовитесь напасть на них.

— Не путай нежить и неупокоенных! Первые — продукт труда некромагов, жалких червей, которые не видят красоты в смерти и попросту используют её как инструмент. Они не привязывают сознание к оболочке, не дают ей обрести вечность. Нежить — это гниющие трупы, подчиняющиеся чужой воле. Не больше и не меньше. Некромагия использует древние наработки классической магии. Она не имеет ничего общего с чудом, творимым Владыкой.

Я хмыкнул.

— Что-то не улавливаю разницу.

— Неупокоенные суть полноценные подданные Владыки. Это люди, к которым после смерти вернулась душа вместе с сознанием. В процессе душа может… исказиться, но её ядро остаётся неизменным. Можно назвать чудо Владыки вторым шансом, который будет длиться вечность… или пока неупокоенного не убьют. В отличие от нежити, неупокоенные не подвержены тлению.

— Разве нельзя поднять тело вновь?

— Вторичный успех практически никогда не бывает успешным. Если его проводит Владыка, то это ещё возможно. Однако Его рыцарям редко удаётся спасти упокоенного. Порой даже первый ритуал превращает мертвецов в агрессивную нежить.

Звучало не слишком обнадёживающе, а уж для людей, чьи родные могли у них на глазах превратиться в кровожадных тварей, наблюдение за процессом наверняка доставляло серьёзные муки — если не бессильного сочувствия, то совести. Нужно было отдать должное старикам, которые собрались в день моего призыва на кладбище. Даже если их присутствие обсулавливал некий закон, в них всё равно жило мужество.

— И что случается потом с неупокоенными?

— Верность неупокоенных принадлежит Ему. Их красота принадлежит Ему. Они благодарны тому, кто позволил им вновь существовать. И больше всего на свете они боятся упокоения. Человек, который обрёл второй шанс, будет глупцом, если позволит ему проскользнуть меж пальцев. Примитивные же умишки крестьян, дворян и духовенства не в силах понять, что неупокоенный — это финальная стадия человека, самая совершенная. Владыке пришлось силой вколотить правду в их головы. Жаль, что во время урока многие неупокоенные утратили вечность…

Впервые с тех пор, как я рассказал о встрече в переулке, Вероника пошевелилась.

— Что теперь?

— Закрой окно, отыщи свою комнату и постарайся заснуть. Я должна подумать. Но мы совершенно точно не останемся в этом мерзком городишке. Чего бы ни хотели те, кто послал Ялка, переговоров или войны, сведения, добытые одним, рано или поздно будут известны всем остальным. На рыцарей Владыки начнётся охота.

Вероника откинулась на кровати, спиной опёршись о стену. Стена была грязной, занозной и наверняка холодной. Я подавил невесть откуда взявшееся желание предупредить девушку о том, что здоровья ей такое соседство не прибавит. С многих точек зрения передо мной находился монстр, настоящее чудовище в обличье человека. Чудовища не могли подхватить простуду или испачкаться в смоле. А если и могли, то явно не заслуживали заботливого к ним отношения. Кто действительно заслуживал немного заботы, так это я. Жаль, что единственным, кто желает обо мне позаботиться, был я сам. Я захлопнул окно и сказал:

— Сними с меня проклятье.

Вероника подняла на меня непонимающий взгляд, и я повторил:

— Сними проклятье. Ты наложила его перед тем, как уйти наверх. Я никуда не сбегу. Я осознал своё положение. Просто… сними его. Идея проснуться лужей гниющей слизи точно не даст мне заснуть.

Магичка склонила голову на плечо и в некоторой растерянности потёрла лоб, после чего рассмеялась — звонко и бесхитростно. Точно маленькая девочка, получившая подарок на Рождество. У неё был красивый смех.

— Неужели ты думал… — Красные глаза сверкнули в полумраке умирающего дня, — Неужели ты думал, что проклятье реально?

Я почувствовал, как задёргался правый глаз. Осознание приходило толчками вместе с нервным тиком.

— Пусть даже такое действительно было бы возможно, пусть! Но всерьёз думать, что мимолётного шёпота хватит для того, чтобы навести серьёзную порчу? Что ж, ты действительно ни триединой жабы не смыслишь в магии, Такуми!

Вероника изобразила щелбан в пустоту и вновь хихикнула. Её щёки чуть окрасились румянцем. Я ощущал, как мои собственные щёки в это время сгорают в немыслимом жару.

— Древнее заклинание смерти! Ах, если бы всё было так легко… Увы, ни классическая, ни потусторонняя магия не способна на что-то одновременно простое и неотвратимое. На любое действие должно найтись противодействие. Так сохраняется баланс. К тому же всегда должна быть плата. Плата за классическую магию — годы учёбы, плата за потустороннюю…

Она умолкла. Затем неохотно продолжила:

— Ну, кое-что ты уже видел сам.

Хватило пары секунд, чтобы вспомнить случай на Восточной площади. И ещё одной — на то, чтобы впустить в себя тщательно скрываемое до того понимание, что если я пойду по пути Вероники дальше, то стану точно таким же монстром, чья нестабильность способна унести множество жизней. Не говоря о том, что убивать придётся и полностью в здравом уме.

— Я плохо разбираюсь в классической магии. Если честно, единственное, на что я способна, — эта пара трюков из ритуальной магии крови. И раз уж мы затронули эту тему…

Вероника вздохнула, выпрямила спину и скомандовала:

— Садись рядом со мной.

Дождавшись, пока я устроюсь около неё, магичка пошарила под кроватью. Достала кинжал, с лёгким свистом извлекла его из ножен и начертила в воздухе сложную фигуру, напоминавшую несколько пересекающихся восьмёрок. Тут я забеспокоился. Любой бы начал переживать, когда после рассказов о магии крови перед ним обнажают оружие. Заяц оказался со мной солидарен: он забился в клетке, и суматоха в углу комнаты подлила масла в огонь натянутых нервов.

Девушка неразличимо забормотала, проводя рукой по желобкам кинжала и рунам вокруг них. Как обычно, при взгляде на них меня замутило, и я отвёл взгляд. Пару раз монотонный речитатив прерывался вполне приземлённым чертыханьем (в случае Вероники — оскорблениями эльфов, Триединых, их священников и всех светлых сил вместе и по очереди), и девушка начинала сначала. Наконец она замолчала. Внешне оружие не изменилось, но Вероника удовлетворённо кивнула и одним плавным движением сделала надрез на внутренней стороне ладони. После этого она сложила её в лодочку и окунула кончик кинжала в озерцо набежавшей крови.

— Поверни голову ко мне и замри, — сказала она, — Что бы ни случилось — не дёргайся.

С колотящимся сердцем я подчинился. Вероника коснулась кинжалом своих губ, щедро намазав их кровью, и скороговоркой выпалила ещё одно заклятье. Снова обмакнула кончик в кровь на ладони, снова прижала к губам… Я осознал, что за всё время с кинжала не сорвалось ни капли. На моих глазах с лезвия исчезали красные следы, точно железо впитывало их без остатка.

Вероника закончила обмазывать губы и развернулась ко мне. Никогда ещё она не походила на вампира так сильно, как в этот миг, — пепельноволосая, побледневшая так, что рубинами на лице выделялись глаза и припухшие губы, с которых по подбородку бежала одинокая струйка.

Её лицо приблизилось к моему.

Промелькнула шальная мысль, что пришёл мой смертный час — сейчас меня сожрут. В опустевшей голове загорелась идея отбиться, однако шансы на то, что я смогу побороть обученного рыцаря с кинжалом, будучи безоружным, стремились к нулю. Так что я почёл за лучшее подавить инстинкты и довериться Веронике. И всё же руки рефлекторно полезли в карманы… чтобы обнаружить в одном из них перочинный нож. Я не помнил, когда успел подобрать его.

Сейчас я мог одним взмахом закончить свой плен.

Её губы прикоснулись к моим.

Что-что, а это предугадать не удалось. По спине пробежала дрожь. Под сердце будто запихнули ледяной ком, но его не хватило, чтобы сдержать испарину по телу. Наверное, так чувствуют себя хомяки, когда их забрасывают в террариум к удаву. Глаза девушки обжигали почти физически, так яростно горело в них пламя. Я зажмурился, не желая видеть этот напор, в котором сохранилось мало от человеческого. Но задержать дыхание я не успел, — и ноздри наполнились её запахом. Труднообъяснимый аромат женского тела, почти не тронутый потом (и как она умудрилась?), смешивался с железистым духом.

Нижнюю губу укололо болью — точно содрали кожу, и пару томительных мгновений спустя Вероника отстранилась. Демонический огонёк в глубине её глаз потух. Она как ни в чём не бывало прислонила кинжал к раненой ладони, а после того как отняла, на ней почти не осталось крови. Крови не осталось и на клинке — лезвие было девственно чистым. Убрав кинжал в ножны, она залечила ранку тем же мглистым туманом, которым лечила меня, и шумно выдохнула.

Не так я представлял себе первый поцелуй.

— Простейший трюк магии крови — связать два тела так, чтобы они могли чувствовать друг друга на определённом расстоянии. Сам по себе этот раздел считается одним из простейших в классической магии, хотя в большинстве стран и находится под запретом. И даже так пришлось потратить уйму сил и времени на него. Насколько проще полагаться на магию тьмы! Жаль, что она не всесильна.

Я помотал головой, приводя мысли в порядок. В конце концов, это всего лишь часть ритуала. Ничего личного.

— И как это должно работать?

— Теперь мы связаны. Если ты прислушаешься к себе, то ощутишь в центре груди крошечный комочек, который будет тянуть тебя в ту сторону, где нахожусь я. Это позволит нам не потерять друг друга. Если тебя попытаются похитить… или ты задумаешь загулять… я смогу найти тебя. Правда, радиус действия невелик, так что не рассчитывай, что и в соседнем владении я приду тебе на выручку.

Я сосредоточился на внутренних ощущениях и действительно вскоре обнаружил инородный импульс в области солнечного сплетения. Как беспокойная мысль, как тревожное предчувствие, как не дающее заснуть переживание, он толкал меня к Веронике.

— Вытри губы.

Я машинально повиновался и нащупал языком ссадину. Похоже, Вероника прокусила мне нижнюю губу.

— А можно было обойтись без чего-то… экстравагантного? — в пустоту пожаловался я, не особо рассчитывая на ответ. Однако девушка внезапно кивнула.

— Требовалось смешать кровь в месте пореза, а уж как это сделать — неважно. Обычно достаточно поранить палец и коснуться им ладони, наполненной кровью, например.

— Тогда зачем⁈

Во мне вскипела ярость. Совсем не обязательно постоянно издеваться надо мной! Кроме того, мой первый поцелуй принадлежал Атсуко. Кем себя возомнила эта красноглазая ведьма⁈

Веронику вспышка не особо тронула. Она устало махнула рукой, прогоняя меня с постели.

— Человека можно познать в убийстве, смерти и любви. Мне нужно знать о тебе как можно больше перед началом пути.

— И что же ты выяснила?

— Что мне предстоит очень сильно постараться, чтобы сделать из глупого мальчишки мужчину, которым он должен был стать без меня — в его-то годы. Представить не могу, что за страна плодит таких беспомощных во всех отношениях людей. Как вас ещё не завоевали…

Уже очутившись в коридоре, я осознал, как сильно ранили её слова. От избытка чувств я выругался и пнул стену, жалобно скрипнувшую и слегка промявшуюся от удара. Это остудило мой пыл — умереть под обломками трактира, готового развалиться от малейшего чиха, не хотелось. И всё же внутри зрела злость: на рыцарей Владыки, на глупые дворцовые интриги, на нелепость предстоявших войн. Я хотел выжить и попасть домой. Наверное, Вероника искренне хотела, чтобы я как можно скорее адаптировался к жизни на островах. Многое пришлось пройти: первые недели в этом мире наполняли несварение от здешней пищи, боязнь заразиться местными болезнями и круговорот европейских лиц, смущали одинаковостью и которые я всё-таки научился различать. Неужели этого оказалось мало?

— Очень надеюсь, что не подхвачу от неё какую-нибудь заразу. С этой… станется, — пробурчал я под нос.

Пороки всегда ходят рука об руку. Нисколько бы не удивился, если бы узнал, что проклятые рыцари известны в том числе за своё распутство.

Разобравшись с ржавым замком своей комнаты, я упал на кровать. По жёсткости тюфяк не уступал тому, что лежал у Вероники, — бугристая прослойка слежавшейся соломы. Ради интереса я поковырялся в одной из дыр тюфяка и извлёк окаменевший мышиный катышек.

— Мерзость, — прошипел я и выкинул находку в дальний угол. Задор исследовать окружение напрочь потух.

Темнело в Новой Литеции так же быстро, как дома, так что вскоре я рисковал оказаться в кромешной темноте. У постели кое-как держался шаткий столик, на котором лежали свечной огарок, два камешка и кучка щепочек. Что с этим делать, я не имел ни малейшего представления и потому решил предоставить вещи самим себе. Я отстегнул ножны с мечом и повертел в руках. За всю драку с наёмниками я ни разу не вспомнил про него. Возможно, оно и к лучшему: даже слабый соперник с оружием наизготовку воспринимается иначе, и вместо кулаков бандиты использовали бы собственные клинки. Итог стал бы закономерен.

Смерть… в те секунды я приблизился к ней ближе, чем когда-либо. Сейчас же то опасное знакомство выглядело далёким и туманным, будто привиделось в кошмарном сне. Однако случай, мне кажущийся невероятным и неправдоподобным, тут был в порядке вещей. Если бы я не попался к нанятым бандитам, меня бы остановили обыкновенные разбойники, жившие в трущобах и промышлявшие грабежами и убийствами без задней мысли. Далеко не факт, что Ялк успел — или захотел — бы спасти от них. И всё же… и всё же никак не удавалось стряхнуть себя губительное чувство нереальности происходящего.

Я ощупал печать на тесёмках и обнаружил в ней трещину. Хорошо, что она не сломалась, а то у городских ворот при проверке всплыли бы неудобные вопросы. А может, и не всплыли бы — достаточно фирменного взгляда Вероники и пары монет, чтобы стражники предпочли не влезать в дела проклятого рыцаря и его компаньона. Или, правильнее сказать, оруженосца.

Горькую усмешку подавить не получилось. Я похлопал себя по щекам и, убедившись, что лицо приняло обычное выражение, по примеру магички засунул меч под кровать. Вроде бы настоящие воины спят с оружием под подушкой, но засунуть под неё пусть даже небольшой меч не получалось, а кинжал Вероники, как я подозревал, мог за ночь свести с ума, если бы на свете нашёлся дурак, готовый заснуть с кровожадным артефактом в пяти сантиметрах от головы. Да и верно ли называть рыцаря зла настоящим воином?

Итак, стоило ли теперь вести себя с Вероникой, как со своим семпаем или сенсеем? По крайней мере, до тех пор пока не созреет план, как сбежать от неё. Что-то подсказывало, что на формальности девушке наплевать не меньше, чем мне — на великое дело её драгоценного Владыки, мечтавшего порубить население нескольких стран и поднять их ходячими мертвецами. Вернее, если что я и чувствовал, размышляя об этой идее, так это жгучее омерзение и желание вступить в ряды воинов света, которые будут бороться против сил тьмы.

К сожалению, пока что поблизости не наблюдалось ни одного призывного пункта с юными ангелочками, не обременёнными одеждой, но с пылающими добром сердцами. Равно как не попадалось на пути великодушных волшебников, оттачивающих навыки открытием порталов на Землю. Так что стоило воспринимать служение Веронике как временный, но выгодный союз гильдий в одной из онлайн-игр. В последней, в которую я играл, перед тем как меня забросило в новый мир, мой персонаж вообще был тёмным паладином, предавшим людской род во имя могущества.

Странно, но большая часть заказчиков, которые ленились раскачивать героев, предпочитали именно персонажей с серой или тёмной моралью. Наверняка злодеи казались им круче, чем скучная праведность светлой стороны. Ох, если б заказчики таких героев очутились на моём месте, вся их тяга к тьме выветрилась бы в мгновение ока — или хотя бы после первого трупа со свёрнутой шеей.

Я невольно поёжился, — чего явно не стоило делать на этой кровати. Десятки твёрдых горошин с новой силой впились в спину. Я прикинул, не удобнее ли спать на голых досках, однако одной мысли о вездесущем сквозняке и щелях в рассохшемся, щепистом полу хватило, чтобы отказаться от этой затеи. Раздеваться, само собой, я не стал: до центрального отопления этой таверне было как пешком до луны, а воздух Аглора уже сейчас обжигал холодом сильнее, чем в самую суровую зиму в Токио.

Как назло, сон не шёл. Мало помогало и то, что с наступлением ночи на первом этаже затеплилась жизнь: голоса посетителей быстро взвинтились до возбуждённых криков, и без самоличного присутствия нельзя было разобраться затевалась внизу пьянка или поножовщина. Скорее всего, взрывная смесь того и другого. Чтобы отвлечься, я начал считать овец, перепрыгивавших через забор, но вскоре все овцы разбежались, а забор сломал невесть откуда выскочивший Ялк. Я потребовал у него, чтобы он извинился и возместил ущерб, но наглый псевдокультист только скалился, вертя в руках отрубленную голову трактирщика. Затем он голосом магистра Филипа заявил:

— Только живым людям разрешается владеть имуществом, а ты всего лишь голем!

К счастью, подоспел отец Эвакил, который прогнал слугу неведомых господ. Не успел я перевести дух, как священник поднял на меня взгляд алых глаз и приказал:

— На костёр его!

Под локти меня схватили молодцеватые дворцовые лакеи, один из них въехал кулаком мне под рёбра. Изломанный, словно спичка после любопытного ребёнка, Ганс начал таскать дрова к горе мёртвых тел. Я закричал и проснулся. В боку кололо. Я ощупал его и понял, что неудачно повернувшийся перочинный нож грозил вот-вот проткнуть куртку и заодно меня вместе с ней. Я вытер пот со лба и выглянул в окно: темнота — то ли из-за того, что ещё стояла ночь, то ли из-за слоя грязи на слюде.

Дверь распахнулась, и я вздрогнул: на пороге появилась Вероника с подсвечником в руке. Света, даваемого слабым огоньком, едва хватало на то, чтобы обрисовать проём.

— Ты знаешь, для чего существуют засовы? — спросила она вместо приветствия.

— Чтобы в комнату не врывался кто ни попадя без стука.

— Стука? — повторила она, прищурив глаза, — Засовы нужны для того, чтобы перед тем, как вскрыть тебе горло, убийца повозился с замком и нашумел достаточно, чтобы разбудить тебя.

— Жизнерадостности тебе не занимать.

— Заберёшь из моей комнаты зайца. Мы уезжаем.

Я выбрался из постели, наклонился за мечом, едва не въехав носом в её деревянный бок, и пробурчал:

— Как в этом мраке вообще можно что-то различить? Если я сверну шею на лестнице, вина будет на тебе.

— Чтобы ходить в темноте как днём, требуется лишь толика магии — или большая доля везения. Может быть, если у меня будет настроение связаться с церковными ищейками, я вывезу твой труп за город и подниму его там.

С этими словами Вероника поставила подсвечник на пол и исчезла, неведомым образом не потревожив ни единой половицы. Достижение, которое не покорилось мне: стоило выйти в коридор, как под ногами зазвучали пронзительные жалобы ветхого дома. Прихватив клетку со спящим зверьком, я спустился на первый этаж. Озарённый плеядой свечей, он предстал передо мной не в пример оживлённее, чем минувшим днём: столы были сдвинуты так, что мимо них пришлось бы протискиваться, чтобы пробраться к выходу.

На скамьях сидели — а скорее, храпели — личности откровенно криминального толка, от которых разило элем и режущим нос табаком. Поверхность столов усеивали объедки, пустые кружки и свежие пятна. Меня передёрнуло. Лишь трое из пировавших находились в сознании, провожая мой путь помутневшими глазами. Один из пьяниц шатко привстал и, дёрнув мясницкий нож на поясе, сказал:

— А чёй-то у тя за резалка? Дашь махнуть?

— Глядь, она у него в печати, — заметил второй и загоготал, — Небось, чиста, как портки всеблагой Айемсии.

— Да он и сам туда же… видок, как будто ни разу к шлюхе не ходил, — поддержал третий. Первый сделал вид, что задумался, но для серьёзной проверки актёрских навыков он был чересчур подшофе, так что надолго его стараний не хватило — Вот что, малыш… ты нам резалку, а мы тя проводим до одной бабёнки… задница у неё — во, сиськи — ух, а рожа… — тут он запнулся.

— Ну, ты не рожу имеешь, — философски заметил третий, — Ежель не хошь, просто давай сюды ножик и проваливай на все четыре. Старине Фоссо будет ещё один подарок. Как-никак, выродок выбрался из кутузки!

Я замер, теряясь в догадках, что ответить любителям лёгкой наживы. С одной стороны, как подсказывало заклятье, Вероника возилась где-то в конюшне и на суматоху отреагировала бы быстро, так что переживать не стоило. С другой, испытывать судьбу не хотелось даже с упившимися до безобразия бандитами, поскольку в потасовке (то есть догонялках со мной в роли убегающего) мог пострадать заяц. Поэтому я избрал путь вежливого отказа. Нацепив благожелательную улыбку, я склонил голову и сказал:

— Благодарю за предложение, господа, однако этим мечом владеет другой человек, а значит, распоряжаться им как своим я не имею права. Надеюсь, в следующий раз духи будут благоволить нам и мы достигнем взаимного согласия.

С последним словом удалось отогнать некстати нахлынувшие образы женщины, с которой меня предложили свести. Надо признать, образы эти больше пугали, чем манили.

— Эк завернул, поэт! — одобрительно хрюкнул первый пьяница, — А терь давай сюды махалку.

На осмысленный диалог местные выходить отказывались. Третий, пошатываясь, поднялся и сделал шаг в сторону двери, словно стремился закрыть выход. С бесконечной усталостью я взмолился всемилостивой Аматерасу, чтобы она послала хоть немного спокойствия в шальные головы аборигенов. Страха не было: во-первых, набравшиеся вымогатели после Ганса, машины из мускулов и сноровки, не внушали трепета, а во-вторых, я собирался позвать на помощь Веронику. Семпай ведь обязан заботиться о кохае, не так ли?

Первый дебошир наконец совладал с застёжками на поясе и принялся поигрывать мясницким ножом — проверил заточку, перекинул в другую руку и, подбросив с двойным оборотом, поймал ловким движением. Чрезмерно ловким для того, кто провёл ночь, заливаясь дешёвым пойлом.

— Я, малой, с десяти шагов в четвертак униремы попадаю, — осклабился он, и я впервые почувствовал холод в ногах. Какой прок от быстрой реакции Вероники, если ко времени, как она будет здесь, из меня будет торчать рукоять ножа? Сформировался новый вариант действий — пригнуться, рвануть к третьему, так чтобы первый замешался, двинуть клеткой по лицу третьего…

Тут на сцену явилось новое действующее лицо. Из подсобки вышел хозяин, державший в руках маленький бочонок. Оценив ситуацию орлиным взором своих заплывших глаз, он с неожиданной угрозой произнёс:

— Без потасовок в зале.

Толстяк водрузил бочонок на один из столов и пригрозил кулаком пьяницам. Кулак был неожиданно увесистый, а сбитые костяшки свидетельствовали о том, что владелец не стеснялся пускать его в ход. Предостережение трактирщика и эль утихомирили моих нежеланных знакомых. Усевшись на места, они разлили выпивку по кружкам и словно забыли про меня. Я хотел поблагодарить толстяка, однако он отмахнулся и вернулся к любимому занятию — протиранию грязной посуды не менее грязной тряпкой.

На прощание поклонившись хозяину таверны, я вышел во двор. Светлело. Вероника уже вывела из стойла коня и теперь поправляла на нём сумки. Заяц, доселе мирно спавший, проснулся и завозился в клетке. Стоило подойти к девушке на расстояние вытянутой руки, он бешено застучал по дну своей обители. Не отвлекаясь от возни с седлом, магичка шлёпнула по крышке клетки. На миг отпечатком на ней высветилась серая мгла, и зверёк затих. В груди засвербело неприятное чувство, и я постучал по клетке. Заяц не отозвался.

— Спит.

— Надо было вчера попросить тебя помочь так мне. Полночи провалялся с открытыми глазами.

— Сомневаюсь, что тебе пришёлся бы по вкусу побочный эффект.

Я сдержал любопытство. Вероника окинула меня критическим взглядом и проронила:

— Не понравились проводы?

Пойманный врасплох, я почесал затылок и сказал:

— Угораздило же остановиться в притоне!..

— Притон? По меркам трущоб те, внутри, — добропорядочные граждане. Они всего лишь накрепко усвоили с молоком матери, как отличать тех, кто может за себя постоять, от слабаков, не общипать которых — всё равно что пройти мимо полного кошелька, лежащего на улице, — она задумалась, — Пожалуй, кошелёк опаснее. Некоторые хитрецы предпочитают ловить на живца и ходить по той тонкой грани законности, которую способна обеспечить мало-мальски съедобная ложь и униремы в карманах знакомого патруля. Так что, если встретишь бесхозный мешочек с монетами посреди безлюдного переулка, либо пройди мимо, либо хватай его и беги со всех ног.

Совет Вероники остался непонятым, но углубляться в подробности того, какие схемы пользовались популярностью у преступного мира, я не стал. Закончив приготовления, Вероника подвесила клетку с зайцем рядом с сумками, вскочила в седло и протянула руку:

— Залезай.

Одного седла на двоих не хватало. Это я понял, как только Вероника прижалась ко мне так, что её дыхание стало шевелить волосы у моего уха, мгновенно покрасневшего. Да и в целом размещение вышло куда более интимным, чем я позволял себе думать. Ощутить спиной женской тело не позволяли наши кожаные куртки, но сам напор оставлял простор фантазии — не говоря уже о руках девушки, которые держали поводья и будто бы обнимали меня при этом. Было ли тепло в тех местах, где я соприкасался с Вероникой, плодом воображения? Крепло стойкое ощущение, что я бы не придавал такого большого значения телесным контактам, если бы меньше играл в игры и больше проводил времени с девушками. Например, с Атсуко…

Мы выехали со двора, и конь степенно зашагал по улице. Путешествие до городских ворот не сопровождалось сюрпризами. Только один раз, уже в приличной части города, нас попытался остановить патруль для проверки. Пыл командира, не получившего ни одной взятки за бессонную ночь, быстро потух, стоило ему разглядеть получше нашего коня, но монета, которую бросила Вероника, залечила гордость блюстителя порядка. У самих ворот было не так мирно. На выход собралась маленькая очередь, но стражники не спешили начать выпускать и запускать людей. Вместо этого двое стражников с ленцой пинали какого-то оборванца, который заламывал руки и умолял их прекратить во имя Триединых богов.

Я напрягся, и Вероника прошептала:

— Дальше поедешь в мешке.

— Но они…

— Побираться разрешено только у церквей. Всё, чего добиваются нищие, клянча деньги у торговцев и приезжих, — это портят впечатление от города. И зарабатывают себе переломы рёбер, — хмыкнула она, — Когда человек рискует, он должен на своей шкуре прочувствовать последствия принимаемых им решений.

Бедняк наконец подгадал момент между ударами и рванул в ближайший проулок. Стражники проводили его безразличными глазами и скрылись в привратной караулке от утреннего холода и требовательных лиц толпы. Вероника сняла с моего пояса меч и легко соскочила.

— Жди здесь. Конь, смотри за Такуми.

На этот раз я почти не обиделся на её недоверие.

Вернулась девушка быстро. Печать с тесёмок сняли, а также мы каким-то образом получили право выехать из города перед вереницей повозок, хозяева которых приехали сюда до рассвета.

Поразительно, каких результатов можно добиться, имея пугающий статус и заманчивое количество денег. Взгляды, которыми нас сопровождали на пути к воротам, менялись от ненавидящих до испуганных. Не с такими эмоциями я желал ассоциироваться у других, однако трогали они меня меньше: начинала вырабатываться привычка.

На изломе города, в той части приграничья, где присутствие человека размылось до редких, почти сельских хижин, а дорога утратила подобие мощёного порядка, коню преградила путь женщина. Или правильнее было назвать её старухой?

Лицо незнакомки испещряли глубокие морщины, соседствовавшие с пятнышками не то оспин, не то грязи. Жидкие растрёпанные волосы выбивались из-под неряшливо повязанного платка. Одеждой женщине служили лохмотья с многочисленными шрамами швов от починки. В руках она держала замызганный свёрток. Единственным, что выбивалось из общего вида смирившейся бедности, были глаза — наполненные отчаянием, страхом и обоюдоострым отвращением, сквозь которое пробивалась надежда.

— Милспажа… не изволяйте мимо проходить, извольте выслушать, — запричитала она вместе с поклонами, такими мощными, что я испугался, что она угодит головой в свёрток, — Семейка-то наша… семья большая… и год-то неудачный выдался, а ртов много, кормиться не можем… вы уж, милспажа, не оставляйте в беде, вспомогите во имя вашего-нашего добродеятельного господина.

Я почувствовал, как позади насторожилась Вероника. Свёрток завозился. Послышался пронзительный вопль — и миг тишины. А затем новый крик, громче и протяжнее, будто тот, первый, был пробным, проверкой сил после сна.

— Извольте смотреть, маленький-то, маленький зиму не переживёт, помрёт посредь холодной хаты, — лопотала женщина, а я не мог отвести глаза от младенца, стянувшего наконец неловкими ручками тряпки с головы.

Вероника дёрнула поводья, и конь зашагал дальше, будто не видя просительницу, а может, и видя, но совершенно игнорируя, и через пару секунд женщине пришлось отойти, иначе он бы въехал в неё. У меня сложилось впечатление, что ни магичка, ни конь не придали бы столкновению никакого значения, даже если бы им пришлось прогарцевать по телу незнакомки. А та воздела свёрток над головой и, уже не в силах сдержать слёзы, прошептала:

— Нас бросили, от нас отвернулись, нет милости нам на этом свете. Так что ж теперь, и вы, милспажа, со Вла, — она запнулась, — со Владыкой, очагом справедливости и милосердия, пройдёте мимо? Или спасёте в час нужды, избавите от тяготы?

Я повернулся достаточно, чтобы перехватить скучающий взгляд Вероники. Глаза девушки не выдавали сочувствия — хуже того, в них не виднелось даже презрения. Она равнодушно смотрела на чужое горе, и ни тени причастности не родилось в её душе. Только тускло поблёскивали алые радужки, и подумалось, что сейчас она больше напоминает зверя или демона, чем человека.

— Нет, — сказала Вероника. Плечи женщины опустились, и она безвольной куклой опустилась на колени, прижав к себе свёрток. Эмоции, бурлившие в глубине её глаз, потухли.

Девушка постучала себя по колену в раздумье и бросила незнакомке бирему.

— Не забудь поблагодарить Владыку за щедрость.

Я открыл рот, — но не нашёл слов. Любая попытка убедить Веронику помочь голодающей семье разбилась бы о небрежный изгиб бровей, приоткрытые в насмешливом упрёке губы и полусерьёзное предложение убить всех и поднять в качестве неупокоенных. И мы двинулись дальше, оставив позади старуху со склонённой головой. Нас провожал плач младенца.

Стоило выехать на широкий тракт, и конь поскакал в полную силу. Насчёт полной силы я предположил, поскольку не знал пределов скорости и обычных лошадей, не говоря уже о ящероподобном чудовище, которое ни разу на моей памяти не ело. Я попробовал выяснить у Вероники, чем конкретно питается наш скакун, однако она лишь уклончиво пожала плечами и сказала, что меня он не съест и сделанных им запасов хватит надолго.

Такой ответ не обнадёживал, но вскоре праздные размышления уступили место более насущным проблемам. Я осознал, что нахожусь на границе двух царствий. Лицо моё обдувал промозглый осенний ветер, заставив приникнуть к условной гриве ящероконя, чтобы сберечь глаза. Однако это не спасло уши, щёки и лоб от превращения в ледышки, которые я перестал чувствовать спустя всего-то час езды. Вместе с тем по спине и задней стороне шеи струился пот: Вероника приникла ко мне, и её тело согревало сзади. Дыхание девушки я ощущал на своём затылке.

Зажатый меж пламенем и холодом, я искал, на что бы отвлечься, однако по обе стороны тракта рос однообразный лес. Уйти же в размышления мешала тряска, вынуждавшая сжимать челюсти, чтобы не прикусить язык. Но самое страшное творилось в районе чуть ниже поясницы. Мало того что ноги постоянно хлопались о бока скакуна, отчего внутренние стороны бедра потихоньку начинали превращаться в отбивные, — куда хуже приходилось заду. Он буквально впитывал в себя каждую кочку и впадину дороги. А поскольку до асфальтирования Мельте было так же далеко, как до концепции естественных прав человека, возвышенностей и ям с лихвой хватало на то, чтобы единственным желанием, не смытым болью, оставался привал.

К сожалению, у Вероники не нашлось терпения выслушивать жалобы, равно как и совершенно справедливые замечания о том, что вместо завтрака к столу сегодня подали неудавшееся ограбление. Когда я окончательно достал её нытьём, она с садистской нежностью промурлыкала прямо в ухо, что мертвецы не нуждаются в еде и отдыхе. Звучало внушительно, так что я на время успокоился, — пока мимо не промелькнул частокол постоялого двора. Доносившиеся из дома голоса людей и ржание лошадей в конюшне ввергли меня в пучину уныния.

К тому времени воспоминания о таверне в Новой Литеции смазались, да и стоило признать: мы тогда выбрали худший район города. Очевидно, не все люди на архипелаге вырастали отпетыми злодеями. Да и если быть честным, позади меня сидел другой злодей, с которым не рисковали связываться бандиты трущоб, с детства приученные кормиться на слабых и подмечать уязвимости сильных. Что ему гипотетические лесные разбойники?

Не это ли тот случай, когда лекарство горше болезни?

— Сворачиваем, — сказала Вероника, и я непонимающе моргнул.

— Куда?

— А есть варианты?

По обе стороны дороги неприступной стеной высился лес.

— Мы же только что…

— Терпеть не могу скоплений шпиков. Если уж им приходится повторять за нами марш-бросок, пусть не думают, что им выпадет удача отдохнуть в комфорте.

— Кто-то следит?..

— Лучше считать так. А теперь слезай.

Команду я выполнил условно — кулём сполз с бока коня и очутился на земле. Мёрзлая земля приятно остужала разгорячённую спину. Однако долго разлёживаться не дали, притом Вероника обошлась без слов, — пнула под зад так, что я в мгновение ока принял стоячее положение. Только неприятно пошатывались ноги.

— Ищем ручей.

— Ручей?

— Где ещё ты собрался устраивать лагерь? Посреди чащи?

В следующие несколько минут я сделал несколько открытий. Во-первых, леса во времена средневековья ничем не напоминали ухоженные парки и лесопарки Токио и окрестностей. Продираться сквозь кустарники и поваленные деревья доставляло мало удовольствия, а уж верхом и вовсе казалось невозможным. Во-вторых, кросс по пересечённой местности после скачек — это верный способ избавиться от высокой самооценки. Большую часть времени ноги заплетались.

Порой я спотыкался о неприметную ветку и падал в опавшую листву или в объятия зарослей, отчего быстро покрылся царапинами и вывозился в подгнившей лесной подстилке. Когда слух уловил слабое журчание воды, я вознёс хвалу всем известным и неизвестным богам.

Мы вышли на неожиданно ровную полянку на берегу маленькой реки. Тотчас я приметил толстый ствол сосны (или другого дерева, что умело прикидывалось сосной) и уселся на него. Уселся — и взвился в воздух: расхлёбывать последствия форсированных скачек предстояло ещё долго.

— Набери валежника для костра, — бросила Вероника, задумчиво оглядев наше временное пристанище.

Задача оказалась сложнее, чем представлялось на первый взгляд. С одной стороны, раскиданных тут и там веток было полно, с другой — большая их часть подгнила или была слишком влажной. В поисках пригодного для растопки дерева я забрёл так далеко, что когда спохватился, то обнаружил себя посреди безликого многообразия широких стволов и скелетов кустов.

Тут пригодилась способность чувствовать Веронику. Едва ли я отыскал бы путь назад, если бы не пульсация комочка рядом с сердцем, подсказавшая дорогу. Впрочем, это не означало, что я не запинался о предательские корни, то и дело подворачивавшиеся под ноги. Собирать рассыпавшийся валежник было ничуть не интереснее, чем искать его. Однако падения принесли несколько крупных и, что важнее, сухих веток, мимо которых я точно прошёл бы, если бы не нужда нащупывать потерю.

Извлекать из любой трудности максимум пользы — разве не это девиз искателей приключений? Так, в густеющих сумерках, почти наощупь, я вернулся к лагерю, который теперь действительно заслуживал это имя: посреди поляны вырос маленький шалаш из лапника, место под очаг очертил круг камешков, к которому подтащили знакомую сосну. На ней вытянулась Вероника, заложив руки под голову и скрестив ноги.

— А вот и ты…

— Звучит так, словно ты надеялась, что я не вернусь.

— Отнюдь. Было бы расточительством позволить волкам съесть имущество Владыки.

На то, что меня считают имуществом Владыки, я уже почти не обижался. Находясь в деревне, следую деревне.

— Волкам⁈

— Ветки положи рядом с камнями. И наполни котелок.

После этого настал черёд делать жерди, на которых котелок бы держался над костром. Судя по тому, что Вероника спихнула это занятие на меня, она никуда не спешила — раздавала указания, по-прежнему растянувшись на бревне, словно на мягкой постели. К тому времени голод перестал напоминать о себе: осознал, что на него всё равно не обратят внимания. Усталость хорошо прогоняла боль в ногах и заду, так что воспринимал я учёбу стоически и смиренно, как и пристало оруженосцу, которого воспитывал рыцарь. В конце концов, когда-нибудь я буду сам по себе, и тогда страдания окупятся стократно.

Что не мешало сожалеть о том, что не существует системы прокачки, где достаточно закинуть очки опыта в навыки выживания, чтобы стать мастером-рейнджером. Багаж ложных знаний, полученных из ранобэ, где главные герои очутились в похожей ситуации, в такие моменты тяготил особенно сильно.

Наконец, пришло время научиться разжигать огонь. В глубине души я надеялся, что Вероника покажет какой-нибудь местный фокус — вызов огонька на кончике указательного пальца, например, — которым пользуются абсолютно все и потому считают его совершенно естественным. Вместо этого я выяснил, что камешки и палочки, впервые увиденные мной в таверне Новой Литеции, назывались кремнем, кресалом и трутами, а конструкция целиком — огнивом.

— Почему нельзя просто вызвать пламя?

— Стихиальная магия требует годы упорного труда, чтобы овладеть ею. После этого пользоваться ею вместо того, чтобы черкнуть кресалом по кремню, — кощунство в глазах её адептов. Они проводят десятки лет в исследованиях, чтобы овладеть неизведанным и покорить своей воле природу, а не для того, чтобы разучить парочку прикладных фокусов. К тому же я не владею стихиальной магией и не имею к ней склонности.

— По-моему, ты хорошо справляешься и без неё.

Вероника смерила меня взглядом, в котором бесконечная усталость от глупых вопросов боролась с досадой учителя, обнаружившего, что его ученик непроходимо туп.

— Призвать тьму для того, чтобы запалить огонь? Да, при должном умении выйдет нечто похожее… с неизвестными последствиями для еды, которую приготовишь. И если сумеешь экранировать тёмную магию от ближайших церквей Триединых и монастырей святых орденов, которым будет очень любопытно узнать, кто развлекается с тьмой у них под боком. Без святоши с записывающим амулетом поблизости ты ни за что не докажешь, что всего лишь разжигал огонь.

— Неужели всё настолько плохо? Я думал, рыцари вольны творить что им вздумается.

— Без надзора шавок Триединых? Соглашение чётко разграничивает, что нам можно, а что нельзя. Да, скрыть тьму возможно, но если не сумеешь, то придётся тратить время на объяснения — слушания, трибунал, весь этот пустой вздор.

Вероника вздохнула.

— Я уж не говорю о том, что само по себе воззвание к тьме — ощущение не из приятных…

— Больно? Страшно?

— Иногда неофиты сходят с ума после первого раза. Иногда их тело захватывает сущность извне. Случается разное. Умелые рыцари стараются свести контакт с чистой тьмой к минимуму — это вопрос выживания, а не прихоти. Владыка открыл нам секрет Порчи. Обычно её достаточно.

И почему, как только я нахожу текущее положение дел приемлемым, выплывает новая мерзкая подробность? То есть, безусловно, тёмная магия должна подразумевать, что овладеть ей трудно и опасно, а на дороге к могуществу поджидает опасность, — но сойти с ума при первом контакте? Вероятно, эти мысли отразились на моём лице. Иначе объяснить ехидный блеск глаз Вероники я не мог.

— Что такое Порча?

— То, за что первый попавшийся эльф распотрошит тебя, — Вероника потянулась, подчёркивая, что дальнейший разговор откладывался, — Но им нечего делать на Мельтинских островах. Кажется, я уже говорила это. А теперь разжигай костёр.

Я справился с восемнадцатой попытки. Хороший результат, если спросить человека, который впервые узнал о существовании огнива полчаса назад.

— Отлично, — хлопнула в ладоши девушка, — А теперь доставай зайца.

Я моргнул.

— За-зачем?

— Нет настроения давиться вяленым мясом, когда под боком есть свежее.

Наверное, глупый вопрос, но…

— Ты хочешь убить его?

Определённо глупый вопрос. Нельзя сказать, что я привязался к зайцу, но я определённо чувствовал себя в какой-то мере похожим на него. Обстоятельства поймали нас в плен, и мы оба не решали, что будет дальше. Соучастие рождало жалость.

— Я? — выгнула бровь Вероника, — Ни в коем случае. Это сделаешь ты.

— Что⁈

Внутри всё сжалось. Всего лишь заяц, но…

На Земле жили люди, которые в день десятками забивали скот, но…

Естественный цикл жизни предполагал, что есть хищники, а есть их жертвы, но…

Но я не желал становиться убийцей.

Выражение лица Вероники преобразилось. Ещё миг назад передо мной на сосне лежала девушка, мало чем отличавшаяся от тысяч других, если забыть про красные глаза и точёную красоту форм. Сейчас её бесстрастности и холоду могла позавидовать высеченная из камня маска, — мгновенное перевоплощение из человека в винтик машины, безжалостно переламывавшей судьбы людей.

— Человек познаётся в убийстве, смерти и любви. Ты заявлял, что никогда прежде не убивал, и я склонна тебе верить. Это недостаток. Роковая неопытность, которая недопустима для последователя Владыки. Инструмент Его воли не должен быть стеснён моральными принципами и глупыми предрассудками. Сперва я подозревала, что ты имел в виду только людей, однако теперь вижу, что проблема кроется глубже.

Девушка поднялась и пробежалась ладонью по волосам, очищая их от налипшего древесного мусора.

— Когда та старуха предложила нам младенца, у меня мелькнула мысль выкупить его.

Перед глазами встала утренняя сцена.

— Она пыталась продать нам своего ребёнка?

— Многие избавляются от младенцев, если нечем кормить детей постарше. К тому же зима обещает быть суровой. Зачем умирать многим, если есть возможность разжиться деньгами и убрать из семьи лишний рот?

— Но зачем людям отдавать детей рыцарям? Разве они не ненавидят… нас?

Вероника усмехнулась

— Бывает, если у ребёнка есть магические способности, его выбирают для служения Владыке. Однако проверять наличие магического таланта у младенца бессмысленно. Даже если покажет результат, кто будет годами возиться с ним? У рыцарей есть дела куда важнее. Так что хотя родители надеются на то, что их дитя будет жить, пусть как слуга ненавистного господина, — они ведь не желают ему зла, просто обстоятельства сильнее их, — обычно мы используем младенцев в жертвоприношениях.

— Вы-вы что⁈

Я отказывался в верить в происходящее. Как только мозг пробовал осознать произнесённые слова, к горлу подступала тошнота. Я путешествовал с монстром, и я знал это. Но знать и получать подтверждение своему знанию из уст самого монстра — две несравнимые реальности.

Вероника пожала плечами и сняла с коня клетку с зайцем.

— Некоторые ритуалы требуют человеческих смертей. Важно другое: у нас не было времени возиться с ребёнком, а никаких обрядов я и подавно не планировала. Так что единственное применение, которое я ему нашла, — смерть от твоей руки. Однако встреча могла быть подстроена святошами, которые до жути обрадовались бы возможности обвинить меня в торговле людьми. И твоя реакция показывает, что ты был бы резко против. Ты колеблешься зарезать несчастного зайца! Я решила не торопиться. Любое умение начинается с первых шагов. Поэтому твоё умение убивать начнётся с животных.

Вероника откинула крышку клетки и вытащила зверька за уши. Зайцу это не понравилось, и он задрыгал задними лапами. Глаза-бусинки испуганно стреляли из стороны в сторону, нос и вибриссы беспрестанно шевелились, отчего белое пятно под носом дрожало.

— Постарайся не заляпать меня, когда будешь резать ему глотку.

На этот раз напали неподалёку от палатки Верия. Неверная тишина людского муравейника вмиг истаяла, точно её и не было. Взметнувшийся гул разбудил бы Верия, если бы он, по обыкновению, не ворочался без сна. Истошные вопли мулов без усилий перекрыли суетливые крики приказов, в которых напускная уверенность властвовала над смыслом.

По матерчатым стенкам забегали размытые силуэты и суматошные вспышки огней. Верий с облегчением откинул влажное от пота одеяло, с какой-то даже звериной радостью вцепился в гладиус и, полуголый, выскочил наружу — в царство хаоса и растерянной злости. Между палатками без смысла и цели суетились проснувшиеся солдаты, кто с оружием, кто без, непонимающе вертели головами. Самые сметливые призывали искать вёдра — разве Верий не приказал подготовить их заранее, распределить по контуберниям и назначить ответственных? По левую руку на ночном небосводе расцветало ярким цветком зарево, и ветер нёс порождаемый пламенем дым вглубь лагеря.

Глаза у Верия заслезились, и, пока он смаргивал влагу, на него кто-то налетел, пискнул ругательство, наступив на ногу, и помчался к центру стычки, где защитникам, похоже, удалось навязать бой налётчикам. Верий ринулся туда же, распихивая всех, кто стоял на пути. Остановила его стрела, уткнувшаяся в землю неподалёку. По загривку опустилась волна страха. Верий осмотрелся и увидел, что за одной из обозных телег спрятался легионер — сидел, поджав ноги, и с тупым лицом щупал макушку.

По лбу на нос стекала кровь, капала с его кончика на землю, по виску сбегали две тонкие струйки. Рядом лежал круглый щит лёгкой пехоты. Хорошо, что не ростовый, с тем особо не поскакать. Верий подхватил щит, на бегу подтянул ремни и ломанулся на звон стали, перепрыгивая через раскинувшихся тут и там мертвецов.

Когда он увидел беззащитные спины, молнией промелькнула мысль рубить. Спустя мгновение дошло: это свои, что жались, как овцы, под прикрытием высоких щитов, пока их обстреливали из темноты. Он проскочил мимо, вырвался на открытое пространство меж лагерем и стеной деревьев. Захлюпала грязь. Верий поднял щит, ощущая направленные на него взгляды, и запрыгал, как обезумевший заяц, чтобы сбить прицел невидимым лучникам.

Сердце пылало от предвкушения и жажды боя, а мышцы лица свело в хищном оскале, хотя живот смёрзся от ужаса. Вот Верий поскользнулся на влажной траве у самого леса, замедлился, и в щит вонзилась стрела, пробив насквозь и высунув покрытый грязью кончик у большого пальца. Руку повело от удара, неприятно дёрнулось плечо.

Верий заорал, рванул вперёд и махнул гладиусом вбок, где краем глаза заметил тень. Клинок встретил мягкое сопротивление, и тень заскулила, задёргала полуотрубленной кистью. Верий повернулся к ней и приложил краем щита восточника в лицо, а затем, на отводе меча, ткнул концом клинка в горло. Враг содрогнулся и осел, сжимая лук. Молодой паренёк с только пробившейся бородой и неверием в глазах.

— Деритесь, сучьи вы выродки! Сражайтесь! — заорал Верий, сам не понимая, призывает ли помощь себе или приглашает новых соперников.

Последние явиться не замедлили: два отступника принялись окружать его, у одного топорик, у второго длинный меч и кинжал. К нему-то Верий и устремился. Мало кто умеет сражаться двумя клинками, но ради уважения соратников и хвастовства среди девок они подходят наилучшим образом. Обманным движением Верий занёс гладиус, и враг выставил кинжал, готовясь отвести лезвие.

Верий пригнулся и ударил щитом по ладони, державшей длинный меч, чуть не повалился на двурукого, сбив ему стойку, и по широкой дуге рубанул лезвием по боку, прикрытому кольчугой. Та не выдержала, разошлась, и лезвие вонзилось между рёбрами. Крик налётчика показался Верию музыкой, однако наслаждаться им было рано. Вблизи сверкнула кромка топора. Верий уклонился, почувствовав дуновение от замаха, услышал, как хрустнули позвонки. Кисть неудобно изогнулась: гладиус застрял в рёбрах мерзавца, провернулся, выдавив из раненого новую порцию воплей, и Верий отпустил рукоять.

По колену прилетел мощный удар, и Верий упал в грязь. Перекатился пару раз, услышал близкий топот и выставил перед собой щит, в который тут же воткнулся топор. От столкновения разлетелись деревянные щепки. Яростно захрипел навалившийся сверху враг, потянул рукоять топора, и Верий мотнулся вправо. Мир закрутился, смазанные образы кустов и каких-то людей промелькнули секундной вспышкой, и Верий обнаружил себя лежащим на щите, а под ним возился восточник, громко ругаясь и стараясь побольнее припечатать ботинком.

Верий двинул его между ног и, пока тот считал звёзды, полетевшие из глаз, перевалил через кромку щита и локтем упёрся налётчику в горло. Враз посиневшее лицо, налившиеся кровью белки, страдальчески открываемый рот — Верий давил, давил, давил, пока что-то не щёлкнуло в шее у неприятеля. На губах у него выступили кровавые пузыри, он затрясся и затих. Верий выпутался из лямок щита, вскочил и обнаружил себя посреди вопящей толпы, схлестнувшейся так, что не отличить легионера от отступника.

Двурукий обнаружился неподалёку. Он полусидел, опершись на гнилой валежник, и зажимал расползавшуюся вокруг гладиуса плоть. На моховой подстилке под ним натекла небольшая красная лужа. Верий подошёл к нему и треснул пяткой в нос, отчего голова паскудника безвольно откинулась. Схватился за рукоять и резко крутанул туда-обратно, чтобы разошлись кости, и вытащил гладиус. Теперь ничто не мешало течению крови, и она свободно захлестала из раны.

Смятение испарилось, прошлое отступило, голоса точно ветром сдуло — остались только Верий и бой, развернувшийся перед ним. Накрапывал слабый дождь, приятно остужая разгорячённую кожу. Лёгкие горели от недостатка воздуха, сознание застила пелена. Он жив, а его противники мертвы. Каждая деталь схватки обрела значимость, как древний текст, достойный расшифровки, всякое движение преисполнилось смыслом.

Верий упивался этими эмоциями и, воодушевлённый поэтикой сражения, саданул гладиусом по шлему очередного восточника. Тот крякнул и пошатнулся, а бившийся с ним легионер вспорол ему живот. Ещё одного налётчика Верий зарубил со спины, но едва не пропустил дерзкий выпад справа. Восточник не огорчился неудаче и заехал металлической перчаткой Верию по уху.

В мозгу взорвался огненный шар, Верия оглушило, он беспорядочно замахал орошённым кровью клинком, и только счастливая случайность спасла его подбородок от знакомства с гардой меча нападавшего. Тот споткнулся о толстую ветку и запрыгал в попытке удержать равновесие. Верий напряг ноги и обрушил вместе с ударом гладиуса на врага весь свой вес. Он, однако, успел парировать, и они встали, наваливаясь на свои клинки. Верий плюнул в восточника.

Ответной любезности ждать долго не пришлось: один глаз залепило, вторым Верий уловил, как вздулись мышцы восточника, и он отпихнул его от себя. В следующий миг они сплелись ещё теснее, напрягая сухожилия и скрипя зубами в отчаянном стремлении прикончить недруга.

Вдруг натиск врага ослаб. Он отступил назад, оттопырив губу в дурацком выражении, и посмотрел вниз, на свою грудь. Из неё торчало копьё. Одной рукой восточник прочертил мечом в луже мутный бурун, а второй схватился за выступавший из тела кончик и попробовал рвануть — да так и уткнулся в землю носом.

Налётчики отступали. Они побросали луки и устремились в тёмную неизвестность леса, оставляя раненых товарищей в лапах торжествующих легионеров.

Как всегда после драки, на Верия накатила опустошённость. Одновременно заныли все раны, о которых он и не догадывался. В одном ухе безостановочно пищало, при движении челюстью затылок разрывало от боли. Горячка боя прошла, оставив привкус пепла на языке.

«Твои клятвы ничего не стоят, мясник».

Манипула Верия отбила ночной натиск — вернее, мимолётный налёт, который и не задумывался как близкое столкновение. И никогда бы в него не превратился, если бы не безрассудная смелость одного октагинтуриона-прима, показавшего пример своим войскам. Разве это не достойно отпущения всех грехов? Не заслуживает награды?

Кто-то ломким голосом звал друга среди разом утративших кровожадный облик солдат. Одни, как умели, помогали раненым союзникам, чьи стоны становились всё громче и жалобнее. Другие добивали выживших врагов — мольбы о пощаде сменялись короткими вскриками, — после чего деловито обирали тела. Третьи стояли в ступоре, как сам Верий, уперев кончик клинка в лесную почву. Может быть, они испытывали отвращение к самим себе, может — молились Триединым, счастливые, что сберегли жизни. Ведь это был не учебный бой, тут убивали взаправду.

Для новобранцев внутреннего легиона эта пугающая истина должна стать откровением. Верий повертел гладиус, понял, что где-то потерял от него ножны, и пожал плечами. Тотчас зашипел от боли в левом боку, на котором красовалась длинная глубокая царапина. Прилетело на излёте. Где, когда — он не помнил. Да и важно ли?

На него косились. Те, кто узнавал, с недоверчивым изумлением, остальные — с брезгливым уважением. Не всякий ринется в гущу драки без каких-либо доспехов, и не всякий после этого выживет. Верий провёл ладонью по лицу и обнаружил, что та покрылась кровью. Видок у него сейчас, наверное, пугающий. Жутко хотелось улечься прямо в расползавшееся под ступнями месиво и никогда больше не вставать.

Верий тщательно обтёр гладиус о рубаху подвернувшегося трупа и неверным шагом двинулся к лагерю. Битва завершилась, настало время расхлёбывать последствия.

Рисовальная кисть осени оставила на личном саду принцессы Селесты неизгладимый кровавый росчерк. В густо-жёлтых кронах деревьев выделялись красные пряди, поздние цветы склоняли налитые алым бутоны к чёрной почве клумб, а гравийные дорожки устилал пёстрый лиственный ковёр.

Палые листья маячили повсюду — облепляли мраморные статуи, по неведомой прихоти особенно облюбовав лица и причинные места, застревали в переплетениях плюща, обвившего колонны открытой беседки, и колыхались на беспокойной стальной ряби крошечного пруда. Возможно, она напоминала им о небесах, таких же суровых и переменчивых.

Принцесса восседала в беседке не одна. На соседнем кресле расположился вертлявый мужчина средних лет с лицом одновременно благочестивым и слегка ехидным, точно он знал нечто донельзя смешное, о чём остальные и не подозревали. Айра склонилась в глубоком поклоне, спрятав в нём замешательство. Она не предполагала встретить здесь кого-то ещё, ведь Селеста предпочитала разговаривать в саду с глазу на глаз. Айра разогнулась и отступила в тень колонны.

— Я невообразимо счастлив, ваше высочество, что мы сумели достигнуть взаимопонимания в столь важном вопросе. Мир и процветание — вот ориентиры, на которые следует ориентироваться добронравной душе. И мы всегда готовы поддержать тех, кто считает так же. Невзирая на некоторые… расхождения в отдельных моментах.

— Хотела бы я надеяться, будто бы между нами налажен мост взаимопонимания. Пока что я вижу тягу малой ценой достичь больших побед. Для поддержания мира и процветания обе стороны должны принести соразмерные жертвы. Так и передай своим хозяевам.

— Поверьте, пока мы видим, что на другом конце стола переговоров находится благоразумный человек, радеющий за судьбы простого люда, нашим уступкам не будет конца, — прочирикал незнакомец, вставая. Айра уловила выработанное до автоматизма движение его руки, взметнувшейся для благословения. Принцесса кашлянула, и мужчина спохватился, провёл пятернёй по волосам.

— Прошу простить за отсутствие манер…

Селеста наклонила голову к плечу и взмахом ресниц показала, что не задерживает его более. Мужчина чутко уловил её настроение и без лишних слов оставил принцессу и служанку вдвоём.

Безусловно, священник. Однако он отличался невообразимой по меркам церкви Триединых покладистостью — по крайней мере, если судить по изоцелам. А значит, либо Селеста заигрывала с Вестанскими еретиками, представитель которых маскировался под своего неприятеля, либо она разыскивала союзников среди эквитерального духовенства Западной Реманской империи. Последнее выглядело вероятнее: позиции принцессы не отличались такой уж шаткостью, чтобы набирать друзей из кого попало. Требуется серьёзное обоснование для связи с язычниками, чтобы разъярённая чернь не устроила бунты по всей стране.

Например, наступление неупокоенного войска Мадила.

Селеста грациозно поднялась, провела по резным завитушкам, украшавшим перила газебо, пальцем, и в задумчивости посмотрела вверх. Прямая спина, по которой растекались сверкавшие золотом волосы, точёный подбородок, изящный изгиб белоснежной шеи — принцесса воплощала собой иконическую красоту. Нельзя и представить, что она, по очарованию не уступавшая прекрасной Айемсии, как пели придворные подхалимы, способна на низменные поступки. На подлость. На хладнокровный расчёт.

— Сегодня чудесный день, не правда ли?

На взгляд Айры, погода стояла ещё хуже, чем вчера.

— Её высочество неизменно права в своих суждениях, — солгала она.

— Приятно, что ты так считаешь. Думаю, твой доклад стоит отложить, сейчас в нём нет надобности.

Чего-то в этом духе Айра и ожидала. Последние крупицы собираемой ей информации не складывались в правдоподобный паззл, как их ни сложи. Необходимости присутствовать во дворце становилось меньше с каждым часом. Если, конечно, принцесса не собралась держать её исключительно в роли личной служанки, умело заплетавшей косы.

— Что тебе известно о баронстве Приам?

— Им владеет его милость Фредерик ван Дошенвальд…

— А если мыслить географически? — перебила Селеста.

— Столица, Эстидак, лежит всего в паре дней от Новой Литеции. Также Приам служит естественным барьером от юго-западных территорий де Крутте, пока что не определившегося…

— Нет-нет-нет, отклоняться в ту сторону не нужно. Меня волнует исключительно Приам, весьма богатый манор для восточных земель. И добраться от него до нашего царственного захолустья можно по щелчку пальцев, имелось бы желание. Фредерик — славный боец старой гвардии, преданный моему отцу, как верная гончая. Он готов следовать за ним хоть в глубины тьмы и вести за собой многочисленную, следует признать, армию… Но не готов приветствовать на троне женщину. Человек мифриловых принципов, не изменяющий данному слову и не отступающий перед тяжелейшими обстоятельствами. Дуб, который скорее сломается под ураганным порывом, чем прогнётся. Если подытожить, он — идеальный образец добродетелей, пестуемых церковью.

Селеста повернулась к Айре с мечтательной улыбкой, от которой у любого художника защемило бы сердце.

— И тем поразительнее, что под сенью столь консервативного древа выросла свободолюбивая личность, стремящаяся доказать…

Её прервал пронзительный, режущий уши крик. Щека принцессы дёрнулась, уголок рта в раздражении приподнялся, и блеснул ровный ряд жемчужных зубов.

Виновник неудовольствия Селесты беспечно издал новый вопль, наклонил миниатюрную головку, увенчанную короной из перьев, и клюнул землю. Лазурная шея, переходившая в зеленоватую грудь, засверкала в лучах тусклого солнца. Пёстрые крылья — причудливая роспись тёмных завитков на светло-серой поверхности — зашевелились, когда птица степенно двинулась к пруду, вышагивая важно и гордо, словно ей принадлежал весь Аглор. За ней волочился длинный сложенный хвост, сгребая опавшие листья.

— Ах, летом подарок пфендаллов радовал меня больше, — сказала Селеста, — теперь для него чересчур холодно, и он не распускает хвост. А вот кричать стал чаще. Видимо, — она пригладила шёлковое платье, не уступавшее по богатству красок оперению её питомца, — пора узнать, каков на вкус императорский кристатий.

— Если для него холодно тут, то как они живут у реманов? — позволила себе полюбопытствовать Айра. Порой страсть к знанию перевешивала благоразумие.

— Их назвали в честь Старой империи, а не этих огрызков. Земли южнее архипелага для кристатиев вполне годятся.

Селеста приблизилась к Айре и положила ей руку на плечо, погладила, как хозяин гладит любимого кота.

— Дочь Фредерика — отличная девушка, если верить витающим в воздухе слухам. Молода, амбициозна и не намерена уступать глупым традициям. В этом я с ней солидарна. Полагаю, и тебе она придётся по вкусу — вскоре ты встретишься с ней в приватной обстановке для обсуждения её насущных проблем. Сядешь напротив, выслушаешь причитания и предложишь любую посильную помощь. Неофициальный характер беседы обеспечит подходящий градус искренности. В конце концов, мой долг как наследницы — делать подданных счастливыми, несмотря ни на что. Утешение страждущих — этим хвастаются последователи светлых богов, но ты наглядно продемонстрируешь, что важно намерение, а не источник силы.

Ладонь Селесты переползла с плеча Айры на её шею, мягко потянула к принцессе. Айра подчинилась, оказавшись так близко к ней, что уловила слабый яблочный аромат, исходящий от её кожи. Губы Селесты прикоснулись к губам Айры, настойчивый язык скользнул по её зубам, подразнил кончик языка Айры.

Айра подавила стремление отдёрнуться и зажмурилась. Вспыхнула злость, разжигаемая острым чувством стыда и пониманием собственного бессилия. На грани разума промелькнула мысль призвать тьму и ударить Селесту — со всей силой, которую она выжмет из ничтожного дара. Так, чтобы принцесса отшатнулась в неверии, ощутив хватку смерти, и повалилась на гранитные плиты беседки вместе со всеми защитными артефактами. Сладостный миг мести, когда она покажет, что не является очередной игрушкой испорченной властью извращенки. Что бы сказал мастер Зохарий? Скорее всего, обвинил бы ученицу в потакании своим слабостям. Слуга обязан служить господину всеми доступными способами.

Да и не получилось бы у Айры преодолеть защиту и стремление к жизни её высочества.

Нижнюю губу кольнуло болью — Селеста укусила её. Айра открыла глаза, и принцесса отстранилась, изучая выражение Айры с вниманием скульптора, что оценивает точность нанесённых по камню ударов.

— Ты выглядишь так же, как когда я впервые увидела тебя. Испуганная, робкая, запутавшаяся и отчаянно перебирающая варианты, как бы избежать костра. Нет ничего более подпитывающего жажду выжить, чем присутствие на казни своего учителя.

— Его убили до того, как сжечь, — прошептала Айра.

— Разумеется. Кто захочет получить в центре города прорыв тьмы? И потому… — Селеста дотронулась до левой груди Айры, — Милосердный удар в сердце, а уж затем ритуальное очищение огнём. И я рада, что эта участь не постигла мою будущую служанку, хотя мне пришлось пройти настоящую баталию с тем епископом, твердившим, что тебя ещё не проверили на наличие дара. Повезло, что они изначально сочли тебя какой-то деревенской дурочкой, похищенной для экспериментов. И я отбила тебя, потому что уловила в тебе потенциал и искренность. А искренности в наши времена сохранилось до абсурда мало. Всякий норовит не оправдать доверие, извернуться так, чтобы ухватить благ для себя и сбежать, пока не настал черёд платить за них.

Она вздохнула и мягко улыбнулась.

— Но ты не такая. Я нахожу в твоей преданности опору в эту мрачную эпоху. И мне доставило бы невыносимую муку сомнение в ней.

«Мгновение назад я подумала о твоём убийстве и, сказать по правде, ещё не до конца отказалась от этой мысли».

— Сделай то, что должна, и возвращайся.

«Применять искусство в политических целях — что может быть омерзительнее».

— Я восхищена оказываемой мне милостью.

«Если убью тебя, то спасу барона — хорошего, может быть, человека, который мешает твоим интригам, не сделал мне ничего дурного и окажется бесполезен для меня своей смертью. А заодно предотвращу войну за корону и сберегу тысячи жизней. Кто из вас двоих заслуживает гибели? И почему меня не объявят героиней, а заколют и спалят под улюлюканье толпы?»

Айра облизала губы и почувствовала железный привкус. Селеста прокусила ей кожу.

— Поцелуй на удачу, — рассмеялась она и отошла, — напоминание о нашей нерушимой связи.

По спине Айры побежали мурашки. Более прямого намёка, что если она провалит возложенную на неё миссию, то ей конец, быть не могло. Похоже, Приам в самом деле стоял высоко в планах принцессы. Айра поклонилась: уроки мастера Зохария, вплавившиеся в мозг наравне с инстинктами, не подвели. Смирение и исполнительность. Она держалась за них, как утопающий за тонкую ветвь у водной глади. Но и забывать о себе глупо.

— А что до обоснованности твоего ухода… Наклёвывается идея, как заставить других думать, что ты перестала служить мне.

— У меня есть… просьба к её высочеству.

— Да? — Селеста, казалось, удивилась, что Айра решила подать голос.

— Я нуждаюсь в светлом маге, чтобы провести важные опыты, — В последнее время она всё чаще размышляла о Порче. По её догадке, для того чтобы связать тёмный дар и способность взывать к вратам света, чрез которые изливается магия, требовалась жертва, то есть тот, кто владел искусством, — Подошёл бы любой член светлого ордена, но, если бы у меня была вольность выбирать, я бы остановилась на Ланде из ордена святой Софии.

Она приходилась сестрой Аладиларию, который владел Порчей. Из симпатического закона следовало, что раз брату удалось подчинить себе запятнанный свет, Ланда была отличным кандидатом для обратного действия — донорства таланта. И, пожалуй, совсем немного на выбор повлияла зависть к рыцарю Мадила, из которой проистекало мелочное желание досадить ему, убив его родственника. Айра сосредоточилась на этом призрачном чувстве, и оно улетучилось, как вспугнутый охотником заяц. Нет, личные пристрастия тут ни при чём. Они вредили исследованиям.

— Как ты представляешь себе её исчезновение? Она обласкана высшими чинами ордена как рычаг давления на куратора проклятых рыцарей. Хотя нет более бесполезного занятия, чем пробовать играть на струнах души чудовища.

— У орденов нет самостоятельной власти…

— Зато у круга кардиналов и архиканоника её вдоволь, — возразила Селеста, — Дождись моего восхождения на престол и обратись с этой просьбой вновь, когда я втолкую священникам, что игнорирование учений кроткой Айемсии поднимает над их шеями меч гнева Векхцвайна. А пока — служи добросовестно, и да воздастся тебе.

— Нет большей радости, чем слышать обещание её высочества.

Самое время принцессе людей-кроликов явить истинный облик, чтобы предотвратить свою гибель и вступить в мой гарем. Я глубоко вдохнул и замер.

Естественно, ничего не произошло.

Если меня чему-то и научила недолгая жизнь на Мельтинском архипелаге, так это тому, что удобных чудес не бывает. А те чудеса, что всё-таки происходят, хвостом приволакивают за собой настолько неприятные последствия, что лучше бы их вовсе не случалось. В системе местной магии, к примеру, имелось неприличное количество подводных камней, что отбивало всю охоту учиться ей. Стоило ли заикаться о том, каким способом я вообще очутился посреди кладбища в середине тёмного ритуала? Так и тянуло обвинить в этом не собственную неудачливость, а таинственный злой умысел.

Что бесполезно. Нельзя исключать случайности. Многое из того, чему люди приписывают дьявольское вмешательство, на деле является стечением обстоятельств или природной закономерностью.

Послышалось нетерпеливое покашливание, и я понял, что больше спасаться в размышлениях мне не дадут. Правда, покашливание быстро перешло в захлёбывающийся приступ. В сгущавшихся красках вечера бледное лицо Вероники выглядело неестественным пятном, и ложившийся на него отсвет костра лишь подчёркивал осунувшиеся черты девушки.

— Я не…

— Это заяц. Его собратьев в этом лесу пруд пруди. Нельзя привязываться ко всем подряд на пути. Ты человек, Такуми, и не просто человек — ты будущий рыцарь Владыки. А это… обычный, во имя пороков святых ублюдков, заяц. Выбрось из себя эту сентиментальность. Она убивает людей вернее, чем вампира убивает его отражение.

Я вытаращился.

— Вампиры существуют⁈ И их убивают отражения? Тогда как они моют…

— Не переводи тему, — оборвала поток зарождавшихся вопросов Вероника, — Формально их убивают не отражения… Но речь не об этом: перережь горло зайцу. Я не собираюсь всю ночь держать его за уши! Он порядком весит, даром что кожа да кости, и то и дело пытается вырваться.

В подтверждение она встряхнула зверька, отчего он вновь забарабанил задними лапами по воздуху. Затем Вероника обнажила кинжал и многозначительно взмахнула им перед собой.

— Или от тебя всегда будут одни неприятности?

В груди зародился тяжёлый вздох, который не покинул губ. Умом я сознавал, что то, о чём меня просят (безусловный приказ, но приятнее думать о нём как о просьбе), было сущей мелочью. Но воспитание городского жителя, не сталкивавшегося ранее со смертью, перебороть оказалось трудно. Впрочем, раз ситуация сложилась так и никак иначе, значит, предназначение зайца заключалось в том, чтобы погибнуть от моей руки. Он вышел из земли, чтобы вернуться в неё, и кто я такой, чтобы мешать великому плану воссоединения с природой? Однако беда крылась глубже, и если я не проведу границу сейчас, то другого шанса может не представиться.

Вдохновение, позволившее бы нащупать правильные слова, витало передо мной. Оставалось ухватить его за хвост и молиться всем богам, чтобы убеждённость магички в своей правоте не затмила разумность моих доводов. Паника не приведёт к результатам.

— Хорошо, — сказал я и взялся за ножны, — И всё же меня беспокоит то, что ты говоришь. Ты по-настоящему рассматривала возможность покупки ребёнка для того, чтобы я убил его?

Девушка пожала плечами. Очевидно, повторяться она не собиралась.

— Подобные… испытания абсолютно неприемлемы. Я готов повиноваться приказам Владыки, но это не означает, что гибель беззащитных невинных людей хоть сколько-нибудь оправдана.

— Почему? Если это поможет тебе преодолеть внутренние барьеры, значит, тренировка принесёт пользу.

Я замотал головой так яростно, что в глазах засверкали звёзды.

— Ломать волю, ломать внутренний стержень — это не польза! Пусть даже рыцарь Владыки должен быть готов совершить во славу своего господина любой поступок, но часто ли от него требуется беспорядочное зверство? Поощряет ли Владыка насилие ради насилия, доволен ли убийством ради убийства? Ты… ты слишком резкая, слишком порывистая. Кто нужен Владыке сильнее: склонившийся перед ним по своей воле слуга или подавленный, униженный раб, который при первом же удобном случае отомстит?

По правде сказать, я понятия не имел, как Владыка зла относится к бесцельным пыткам. Однако из того, что довелось слышать о нём, следовало, что он лишь пытался по-своему осчастливить людей. Пусть счастье в его понимании крылось в гибели и возрождении в виде мыслящего трупа, но история знала мотивации и похуже. В конечном счёте значение имели средства достижения цели, а боль во славу боли никак не помогала мировому озомблению. Вероника склонила голову к плечу и на мгновение прикрыла глаза.

— И ты предлагаешь?..

— Пообещай… поклянись именем Владыки, что не заставишь меня убивать ни в чём не виновных людей ради тренировки и в тех условиях, когда этого можно избежать без значительного ущерба.

По спине пробежал холодок, и я заговорил снова, чтобы не дать Веронике отмахнуться отказом.

— Знаю, ты думаешь, я слабак. Ты прощупала меня… в разных ситуациях, ты уже вынесла вердикт. Но люди меняются, и я могу меняться, никто и ничто не стоит на месте. Не стоит топтать это желание ради сиюминутных плодов, потому что ты потеряешь больше, чем приобретёшь, если я превращусь в безвольную игрушку или, хуже того, замыслю предательство в память об унижениях. И я прошу лишь о том, чтобы… не спешить. Мельта отличается от страны, где я родился и вырос, и на то, чтобы приспособиться, уйдёт время.

Бесстрастный взгляд алых глаз, казалось, просвечивал насквозь. Под ложечкой засосало, рукоять кинжала сделалась скользкой от пота. Секунда шла за секундой, и я вдруг подумал, что меня сейчас заново взвешивают на умозримых весах пользы и вреда. Как товар или, скорее, акции, над которыми размышляет брокер. Вложиться или нет? Принесу ли прибыль, если дать шанс?

Вероника разлепила губы.

— Хорошо… клянусь Владыкой, что не стану принуждать тебя убивать невинных людей ради тренировок.

— И детей!

— Боишься запачкать руки? Хотя какая разница… пожалуй, до инициации все чересчур переживают из-за подобных вещей. И детей тоже.

— Что ещё за инициация? — спросил я с подозрением.

— Обращение к тьме, — Девушка подняла руку с зайцем, предвосхищая дальнейшие вопросы, — У нас осталось незавершённое дело. Не знаю, смогла бы я так долго держать за уши ребёнка, так что, может быть, наша договорённость к лучшему.

Порой сложно было угадать, когда Вероника шутит, а когда говорит всерьёз. Вспомнить хотя бы проклятие разложения. Её лицо в такие моменты скрывало неприступную крепость логики, которая во многом отличалась от привычной жителю современной Земли. Тем не менее то, что девушку удалось убедить в правоте моих доводов, внушало надежду. Пространство для разговора определённо существовало.

Если бы это было не так, я путешествовал бы перекинутым через круп ящероконя, как мешок риса.

Я подошёл к Веронике вплотную и занёс кинжал. Ничего личного, зайчик. Ты умрёшь, чтобы жили другие. Между тобой и гипотетическим младенцем выбор представлялся очевидным. Ты необходимая жертва, чтобы подчеркнуть мою решимость для Вероники и дополнить наш договор недосказанным условием: с течением времени стать достойным её доверия, чтобы она не пожалела о том, что отказалась от изуверских методов воспитания. Частично это совпадало с моими планами. Чтобы приноровиться к нравам и обычаям нового мира, потребуется измениться. Главное, чтобы к тому мигу, как я буду готов сбежать от девушки, служившей чудовищам, не исказилась моя суть.

Я собирался вернуться на Землю. Но это не означало, что до тех пор, пока не найдётся способа выбраться из этого средневекового болота, необходимо притворяться слепым к творящимся несправедливостям. Плетущиеся вокруг интриги злили, и порой возникало желание махнуть на всё рукой, но в тайниках души теплело знание, что не в моих силах пройти мимо нуждающегося в помощи. А для того, чтобы помочь, требовалась сила.

При всём при том зайца было жаль. Единственное, что я мог сделать для него, — это убить одним ударом.

Надо ли уточнять, что неопытность сыграла со мной злую шутку?

Никогда бы не подумал, что зайцы могут кричать. Истошно, пронзительно. Как маленькие дети.

К счастью, управился я много быстрее, чем с огнём, но это не избавило от недовольства Вероники. Выслушивая упрёки девушки, я заметил, как лезвие её кинжала едва заметно шевелится, точно недовольное тем, что на него натекает кровь из тушки.

— Ладно, с этим покончено. Теперь слить кровь, снять шкуру и разделать.

Под руководством девушки я сварил первую в жизни похлёбку. То ли из-за того, что я ничего не ел целый день, то ли из-за пережитого стресса на вкус она показалась божественной. Её не испортило даже отсутствие приправ, хотя немного васаби мясу не повредило бы. Я воздал благодарность зайцу за чудесный ужин и услышал, как фыркнула Вероника. Ей было не понять.

Утро началось тяжело: с ломоты в теле, упорно не желавших открываться глаз и командных окликов Вероники, которая требовала обратно спальник, одолженный вечером. Я проявил недостаточную расторопность (иными словами, продолжал нежиться под шерстяным уютом одеяла), так что вскоре обнаружил себя на хвойной подушке.

Поспешный ритуал умывания в ледяной воде и остатки недоеденного ужина вместо завтрака хорошему настроению не способствовали, а десятки сосновых уколов подстегнули боль в ногах и заднице. По правде сказать, первые минуты ходьбы напоминали ковыляние паралитика, однако — не без дружеского понукания магички — вскоре я приноровился игнорировать неприятные ощущения.

Ровно до тех пор, пока мы не выбрались на тракт и я не попробовал взгромоздиться на ящероконя.

Дорога тонула в тумане, редком, липком и пронизывающем. Кожа мгновенно покрылась крошечными каплями влаги, и приходилось то и дело утираться, чтобы не заливало глаза. Момента, когда ящероконь перешёл на шаг, я не уловил. Какое-то время внутренности по инерции переворачивались и сотрясались, и привычная уже тошнота отступила далеко не сразу. Однако отступила — и пустоту заполнили звуки, резко выбивавшиеся из кажущегося безлюдия.

Впереди, в отдалении, слышались возбуждённые голоса и лязгал металл о металл. Вероника вытянулась струной и едва слышно выругалась, а затем пятками упёрлась в бока коня, чтобы тот остановился. Сделал он это вовремя: перед ним в землю воткнулась, слегка подрагивая, стрела с облезлым оперением.

— Вертайте взад, добры люди, покуда целы! — выкрикнул кто-то из кустов.

— Правильно ли я понимаю, что вы решили, будто вправе приказывать рыцарю Владыки? — вкрадчиво поинтересовалась Вероника. Кусты испуганно встрепенулись, последовала тихая, но ожесточённая перепалка, и на дорогу выбрались двое. Любой с первого взгляда определил бы в них лесных бандитов, причём из тех, чьи дела шли из рук вон плохо. В руках оба держали короткие луки, а вместо мечей на их поясах висели палицы с кое-как прибитыми гвоздями. В глаза бросалась разница в возрасте: голову первого покрывала жидкая седина, а второй, с простодушными чертами лица и округлым от испуга ртом, навскидку приходился мне ровесником. Старший бандит поклонился в пояс и сказал:

— Прошу простить, госпожа, не признали вас. А конь-то, конь, как в слухах прям! Всё туман проклятый виноват, да и зрение уж не то, не разглядел я. А малой-то дурень, лук дали, стрелы дали, а уму-разуму вколотить забыли…

— Мы проедем тут, — остановила его излияния девушка. Разбойник опешил и почесал затылок, пытаясь скрыть замешательство.

— Дак ведь… У нас тут дело несделанное, не изволяйте серчать, госпожа… но нам бы времени немного. Я малого пошлю, чтоб предупредить, а там — езжайте на все стороны, то есть, конечно, в ту сторону… вперёд, куда вам там надобно, да.

— Меня не волнуют ваши междоусобицы. Можете перерезать друг друга, если хотите. Я и пальцем не пошевелю.

Я заметил, как побелели костяшки молодого бандита, когда он вцепился в рукоять лука. Когда Вероника хотела, она умела быть жестокой. Пожалуй, если бы я не видел, как маска бесстрастности сползает с неё под напором прорывающейся злости или странной, почти ребяческой шутливости, то ни за что не поверил бы, что она живой человек. Впечатлению способствовало то, что лицо девушки всё никак не могло вернуть себе природного румянца. После того как она сошла с подмостков лобного места, бледность намертво приклеилась к ней. Это пробуждало полустёртую из памяти вину.

— Извольте вопросец, госпожа… Уж не собираетесь ли вы трупы поднимать-то?

— Я спешу.

— Вот оно как… то бишь проедете и дадите по-людски похоронить умерших?

— У меня нет никакого желания останавливаться и мешать вам.

Старший бандит с облегчением выдохнул и криво улыбнулся. Звуки боя почти утихли, и только отдалённый гомон да редкий лязг свидетельствовали о том, что впереди что-то происходит.

— Стал быть, давайте мы вас и проводим, да. Заодно, чтоб несуразиц не получилось, чтоб народу поспокойнее, что мы около вас, а вы не посторонний, но проездом, проездом.

Так мы и двинулись: молодой разбойник выбрался дальше, чтобы предупредить остальных, а старик шёл сбоку от коня, взяв лук наизготовку. То ли старался изобразить почётную охрану, то ли до смерти боялся. Я лично не понимал, как относиться к происходящему. В моём расписании точно не стояла разборка с вооружёнными преступниками, тем более что к нам они враждебности после первого предупреждения не демонстрировали. Однако насколько правильно с точки зрения морали позволять им бесчинствовать? На всякий случай я незаметно для Вероники вытащил перочинный нож. Не то чтобы я собирался его применять, тем более что на поясе висел полноценный кинжал — короткий меч, но оружие в руке почему-то успокаивало.

Открывшаяся глазам сцена была до боли знакома по десяткам ММОРПГ, где в качестве случайной встречи присутствовало спасение дворянина (чаще — дворянки) от рук бандитов. Посреди дороги лежало дерево, перекрывая спасение для одинокой кареты. Тут и там лежали тела. Бой практически закончился. Напавшие победили. Сопротивлялся неизбежному последний выживший защитник: хорошо одетый рыжий мужчина лет сорока отбивался от двух бандитов. Их товарищи собрались полукругом.

Выглядело это так, словно стая крыс загнала в угол израненную кошку и теперь играла с ней, по каплям упиваясь местью за былые унижения. Судя по смешкам и переговорам, вмешиваться остальные разбойники не собирались. Однако вскоре выяснилось, что впечатление обманчиво. Как только мужчина выбил топор из рук одного из бандитов, неудачника прикрыли сразу несколько человек, вынудив рыжего отступить. На оплошавшего бандита посыпались насмешки и сочувственные хлопки по плечам, а его место занял новый. Бандиты попросту тренировались на последнем выжившем.

При нашем появлении и мужчина, и разбойники замерли, точно не знали, как реагировать. Старик, сопровождавший нас, помахал руками, и кто-то в толпе замахал в ответ.

— Однако ж, не соврал шкет! — и неуверенный смех рассыпался среди не успевших остыть трупов. Бандитам было не по себе.

Я встретился взглядом с рыжим мужчиной и вздрогнул. На его лице проступала обречённость. Я потупился и стал рассматривать псевдогриву ящероконя. Грудь жгла острая жалость, однако что я мог сделать? Для того, чтобы вершить, справедливость, требовалось набраться сил. В дальнейшем я ни за что не допущу, чтобы…

Со стороны кареты раздался громкий женский крик. Он прервался резко, словно его источник заткнули.

— Госпожа! — воскликнул рыжий мужчина. Отчаяние в его голосе вонзилось в сердце острым кинжалом. Я вздёрнул голову и увидел, как он рванулся к карете и как один из бандитов бросился ему наперерез.

Рука сработала быстрее мысли. Я бросил в него нож. Разумеется, разбойник увидел его. Разумеется, он его отбил — бездумно, на удивительных для человека с большой дороги рефлексах.

Вот только при этом он открылся для рыжего мужчины, и тот не упустил шанс. Меч рыжего проткнул разбойника насквозь, и черты умирающего наполнились изумлением и до нелепости детской обидой. Теперь он не выглядел грозным или враждебным и лишь, выронив булаву, протянул ладонь к своему убийце, будто рассчитывал отобрать у него нечто крайне важное для себя.

Время загустело до точки окаменения. Сердце колотилось где-то в горле, ему вторила вена на виске. Чувства обострились, и прикованные ко мне взгляды проходили сквозь кожу, обжигая нервы. А в следующий миг мыльный пузырь тишины лопнул от обречённого вздоха Вероники:

— Такуми…

Магия развеялась. Меня спихнули с лошади. Я грохнулся на землю на ту сторону коня, где не было бандитов. Через окно ног нашего дьявольского скакуна виднелись засуетившиеся бандиты и спрыгнувшая Вероника. Её маленькую на фоне десятков взрослых мужчин фигуру объяло тёмное пламя, вырвавшееся из кинжала. Кто-то, сорвавшись на фальцет, завопил:

— Убить их!

В нас полетели первые стрелы.

С обманчивой неспешностью стрелы набрали высоту, на миг скрывшись в тумане. Не успел я подумать о том, что тело ящероконя должно защитить от большей части выстрелов, как тот подскочил к старому разбойнику, наметившему удар в спину Вероники. Оказалось, рыцарский конь годился не только на то, чтобы таскать тяжести и перевозить седоков. Голова бандита с мерзким хрустом лопнула под копытом, безжизненное тело распласталось в дорожной грязи. Тем временем надо мной и Вероникой растянулся полог тьмы, в который влетели стрелы — влетели и посыпались безобидным прахом.

Парочка, однако, успела проскользнуть до того, как купол полностью раскрылся. Одна стрела воткнулась в землю у ладони, и я суматошно вскочил на ноги, завертел головой, не зная, куда спрятаться от взглядов, ненависть и ужас в которых обжигали почти по-настоящему. Взгляды бы я, впрочем, ещё пережил, а вот вновь натянутые луки и взятые наизготовку палицы представляли угрозу куда более реальную. С некоторым удивлением я обнаружил, что до побелевших костяшек пальцев сжимаю рукоять меча обеими руками — как упавший в реку держится за ветку, которая не даёт течению увлечь на глубину.

Второй залп, уже не навесом, принёс те же результаты, что и первый, разве что больше ни одна шальная стрела не влетела в охраняемый тьмой участок. Бандиты более-менее пришли в себя, несколько новых разбойников выскочили из-за деревьев — к счастью, не с нашей стороны. Троица лихих людей показалась из-за кареты, один суматошно подтягивал штаны и старался завязать непослушный пояс. Преодолев первоначальный шок, бандиты формировали полукруг, в котором первые ряды занимали бойцы с копьями или дубинами, а в отдалении стояли лучники. Послышались зычные голоса командиров или просто наиболее сообразительных умов шайки. Однако магия была быстрее.

Вероника вычертила кинжалом, за которым потянулся тягучий чёрный след, змееобразный символ, и полог тьмы, прикрывавший нас от стрел, разделился на четыре шара. Они полетели в сторону бандитов обманчиво медленно — всего-то со скоростью брошенного мяча. Однако плотный строй сыграл с разбойниками злую шутку: им некуда было деваться, и хотя один человек увернулся бы от шаров сравнительно легко, в толпе они то и дело натыкались на своих. Разбойники, к которым прикасались шары, молча падали лицом вниз и больше не шевелились.

Паника вновь охватила людей, и то, что шары вскоре рассеялись, напоследок обдав людей поблизости гнилостными брызгами, боевой дух шайки нисколько не подняло. За секунды погибло не менее десятка человек. Я перевёл взгляд на Веронику и задрожал: гало тьмы, охватившее её фигуру, увеличилось в размерах, языки тёмного пламени сползали на землю, оставляя на ней выеденные пятна. Девушка опустила кинжал и бросилась в гущу врагов. Навстречу ей ринулись два здоровых бандита, то ли потерявшие рассудок, то ли надеявшиеся, что их топоры смогут проломить волшебную броню. Однако Вероника не дала им шанса проверить, насколько пламя защищало её: одним взмахом магичка прорубила рукоять топора одного из напавших и срезала часть его плеча вместе с головой. Затем она изогнула спину в движении, которое больше пристало гадюке, чем человеку, увернувшись от сильного, но неприцельного удара. Ударом по обуху топора Вероника заставила разбойника потерять равновесие, поднырнула под руку и вспорола ему живот.

Дралась девушка грязно. И я имею в виду не технику: для того, чтобы оценить мастерство владения клинком, наблюдатель должен был разбираться в боевых искусствах. Однако даже тот, кто ни капли не смыслил в средневековых стычках, понимал, что для победы не обязательно покрывать себя с головы до ног в крови врагов. Или, по крайней мере, не нужно подставляться под неё, как ребёнок под тёплый летний дождь.

Вместе с тем двигалась Вероника с пластикой, до которой разбойникам было далеко. Она ворвалась в дрогнувшие ряды бандитов, как лисица в курятник, и с игривостью хищника, дорвавшегося до беззащитных цыплят, выбирала жертвы. Ящероконь держался поблизости от девушки; я заметил, как он прикрывал её тыл, не давая добраться до беззащитной спины магички.

В первую очередь Вероника выбивала тех, кто утратил волю к борьбе. Стоило кому-то из бандитов развернуться и побежать к манящему спасению, которое предоставляла чаща, как девушка неведомым образом проскальзывала сквозь окружение, уворачивалась от панических взмахов дубиной и с какой-то даже ленцой била беглеца по ушам или, зайдя за спину, подрезала жилы под коленями. Мучения жертвы на этом не заканчивались.

Вероника вскакивала на тело и подпрыгивала на нём под вопли несчастного. Наконец, когда её нагоняли остальные бандиты, она наступала на шею беглеца, ломая её, или — совсем дикость — наклонялась, чтобы вспороть спину вдоль позвоночника и сломать рёбра. Лицо девушки быстро скрылось за маской крови, и алый блеск радужек затерялся на её фоне. Разбойники быстро осознали, что сбежать не получится, и стали восстанавливать подобие порядка. Хотя порядок мало помогал в борьбе с неприятелем, способным рассекать толстые палицы вместе с держащими их руками.

Что самое страшное, Вероника, поглощённая кровавым безумием, не смеялась и даже не улыбалась, как можно было бы предположить, если вспомнить обыкновенных маньяков, упивающихся насилием и извлекающих из страданий других наслаждение для себя. Однако девушка молчала. Её сосредоточенный вид пугал не меньше, чем устраиваемая ею кровавая баня. Я не мог оторвать глаз от магички: представшее передо мной зрелище поражало одновременно неописуемой мерзостью и необъяснимой притягательностью, которую человек находит в работе мастера. Хотя шедевр, создаваемый этим мастером, был чудовищен.

Полог тьмы, окутавший Веронику, существенно уменьшился, однако и бандитов осталось всего-то пять человек. Ближайший к девушке разбойник громко завопил — должно быть, имитировал боевой клич, но вышел он жалким и натянутым. Враг метнул в голень магички нож и вытянулся, наметив удар широкого тесака в левое плечо девушки. Вероника кинжалом отбила нож и рванулась навстречу клинку. Она поднырнула под руку разбойника и схватила его запястье.

Громкий хруст возвестил о том, что сил девушки хватило, чтобы превратить руку мужчины выше её на полторы головы в месиво из костей и плоти. Разбойник снова завопил, на этот раз от боли, а она толкнула обезоруженного врага в сторону его товарища, который думал, что его попытка подкрасться к ней с кистенем наперевес осталась незамеченной. Тёмное сияние, пульсировавшее вокруг Вероники, истончилось настолько, что практически слилось с её одеждой.

Тут я услышал, что в мою сторону кто-то бежит. Я развернулся и успел увидеть, как поднимает палицу тот самый молодой разбойник, который так сильно напоминал глуповатого крестьянского сына. Инстинктивно я отпрыгнул назад и, запнувшись о ноги, едва не рухнул навзничь. А враг не дремал: на этот раз удар прилетел сбоку, и я бездумно выставил навстречу меч. Глухой стук от встречи металла и дерева, и руки тотчас налились свинцом. Последствия блока болезненно отдались в плечах и локтях.

А разбойник будто бы не заметил: с непонятной яростью он накинулся на меня, осыпая градом ударов. От большей части я отпрыгивал, будто кролик, то и дело спотыкаясь о тела защитников кареты и их лошадей, но кое-что приходилось встречать мечом. Очень скоро я осознал, что такими темпами либо я пропущу очередной взмах и мне проломят череп, либо от усталости отвалятся руки и тогда — опять же, прощай, голова! До сих пор мне сказочно везло. Каким-то чудом я держался против пусть и не лучшего мечника Аглора, но даже уровень вчерашнего земледельца, которому наставники показали приём-другой на привале, был несоизмеримо выше моего.

Разгадка пришла, как только я поймал взгляд противника. В нём бушевало настоящее море первобытного ужаса, и я осознал, что то, что для меня выглядело ловкими выпадами, в реальности было паническими взмахами, которыми ребёнок старается отогнать от себя злого духа. И в роли этого самого духа наверняка выступал я, пособник монстра, который играючи потрошил сотоварищей бедолаги.

Тем не менее понимание того, что стояло за нежданной удачей, исход драки переломить не позволяло. Если бы враг хотя бы на секунду протрезвел от бушующих в нём страхов, то за пару ударов разобрался бы со мной. Но и текущего натиска хватало, чтобы я, отразив очередной взмах, повалился на спину.

В глазах двоилось от напряжения, сознание то и дело норовило уплыть куда-то за грань этого мира, и требовались громадные усилия воли, чтобы отогнать обморок. Дыхания катастрофически не хватало, в грудь точно вонзились десятки спиц, руки, лицо, спина — всё в липком поту. Бывший крестьянин занёс над моей головой палицу, и я изо всех сил пнул его в колено, отчего он яростно зарычал. Под руку удачно попалась россыпь камешков, полетевших в разбойника.

Тот замешкался, и я воспользовался этим, чтобы, перебирая ногами, отползти чуть-чуть, развернуться и на четвереньках проскочить драгоценные два метра, отделявшие жизнь от бесславной гибели. Подниматься было дьявольски трудно. Буквально каждая клеточка тела пылала болью, и я заметил, как по земле ко мне протянулась цепочка красных пятен. Враг всё-таки зацепил меня — может, не прямо сейчас, но разбираться времени не было. Разбойник тоже без дела не стоял: наклонил голову вперёд и опустил палицу. Явно готовился к рывку. Я вновь поймал его взгляд.

Он смотрел сквозь меня. Он смотрел на то, что находится позади меня. Он смотрел на лес. На тот самый лес, который я, сам того не ведая, загораживал от него. Всё это время я не давал ему сбежать. Мои акробатические выкрутасы и отчаянная пляска с мечом невольно удерживали его вдали от желанного приза.

Бедняга не хотел убивать меня — он просто стремился смыться, а я закрывал для него путь отступления. Каким бы глупым он ни выглядел, урок Вероники он усвоил отлично: она стремилась не дать никому сбежать. Ничего удивительного, что он так паниковал. Я представал союзником страшной служительницы тьмы, а значит, в глазах паренька она наверняка доверила мне прикрывать это направление, ибо самый сильный воин на свете не сможет остановить в одиночку убегающих во все стороны.

Наверняка даже полностью лишённый воображения кретин сумеет представить, что случится с ним, когда Вероника закончит с остальными. Однако для него будет ничуть не лучше, если он помчится мимо и получит в спину удар, который пригвоздит его к земле.

К сожалению, осознание пришло слишком поздно. Рассказать парню, что убивать его я не собирался и он мог спокойно пробежать под спасительную сень деревьев, я не успел. Разбойник заорал и бросился ко мне. Взметнувшаяся палица выцеливала мои рёбра, и по наитию я тоже закричал, швырнул вверх кинжал, отчего мышцы протестующе содрогнулись, и побежал навстречу.

Бандит несколько растерялся и рефлекторно проводил взглядом оружие, и мой кулак въехал ему прямиком в подбородок. Треск сворачиваемой челюсти пробудил в душе злорадную радость — всё же крестьянский сын был выше и сильнее меня, да ещё успел прилично отделать. Однако радость как ветром сдуло, когда в бок прилетела палица — из-за сближения не та её часть, которую покрывали гвозди, но тело не знает сослагательного наклонения в вопросах боли. Я неловко дёрнулся и харкнул кровью в глаза врагу, и это меня спасло.

Мы оба упали, и разбойник замахал кулаками, надеясь приложить меня, но я оттолкнулся от него и перекатился на безопасное расстояние. Рёбра адски ныли при каждом вздохе. Рука сама нащупала меч — чудо, что он не воткнулся кому-то из нас в макушку, а мирно упал поблизости. Используя клинок как опору, я поднялся на ноги. Бандит тоже встал — не без усилий, но его выносливость явно превосходила мою.

— Тупица, — прохрипел я и застонал, когда волна боли прокатилась по нервам от затылка до пальцев ног. Слова с трудом выходили из ставшего вдруг непослушным горла, — Проваливай живее. С самого начала… не хотел мешать. Достаточно… сказать.

Было похоже, что мой кулак вогнал в туповатого крестьянина капельку здравого смысла. Он потерял боевой задор и смерил меня растерянным взором, видимо, начиная понимать, что сложные тактические планы были мне не по плечу. Если уж быть совсем честным, то правдой это было лишь отчасти. Когда я выбросил меч, то показал бандиту, что не намеревался проткнуть его, а сделать это было весьма просто — я же как-то умудрился двинуть его по лицу. Провернуть то же самое с мечом и животом противника вряд ли было бы намного сложнее. Если бы, конечно, я смог бы простить себе убийство человека — непозволимая роскошь для того, кто никогда в жизни не дрался, если не считать ПвП в онлайн-играх.

— Превеликая Аматерасу, в его башке что-то есть, — выдохнул я, когда бандит поднял палицу и побежал к деревьям, подставив мне беззащитную спину. Само собой, у меня не нашлось ни малейшего желания останавливать его.

Перед глазами промелькнула грязно-жемчужная молния. Я невольно повернул голову и увидел, как бывший противник нелепо застыл на месте, задрав одну ногу. Один удар сердца спустя он повалился на дорогу и завизжал — именно завизжал. Человеческого в том крике было мало. Быстро окрасившимися в красный цвет пальцами бандит царапал себя за горло, а его ноги судорожно колотились по земле, поднимая в воздух пыль. Он извивался и бился затылком о землю.

— У… уб… ей! — выплёвывал он из себя звуки, — Уб… б-б-б… э-э-э, убэ, уб… э!..

Рука с мечом поднялась словно сама собой, как будто её контролировал не я, а кто-то другой. Я посмотрел на клинок и сглотнул. В уши врезались крики агонизирующего разбойника. Ни один живущий на свете не заслуживал таких страданий. И всё же… накативший ступор не давал пошевелить конечностями. Глаза защипало. Я обнаружил, что плачу. В попытках перекрыть поток слёз я поднял голову и посмотрел на небо — стальной равнодушный купол, чьи низкие тучи грозились раздавить жалких смертных. Закружилась голова. Наверное, в такие моменты и определяются сильные и слабые духом.

Стоны умиравшего крестьянского сына утихли. Я вдруг осознал, что если поблизости найдётся ещё один желающий прихлопнуть меня, то я умру вот так глупо и бездарно, — пялясь на небеса после бессмысленной схватки, которой не должно было случиться.

Дела земные мало изменились с тех пор, как я перестал уделять им внимание. Вероника осталась один на один с худощавым усатым типом, который догадался захватить щит и вполне успешно теснил магичку при помощи булавы, чьё шипастое навершие размером превышало половину головы девушки. Одним взмахом этого грозного оружия бандит отогнал хотевшего прийти на выручку хозяйке ящероконя, в достоинства которого явно не входила проворность; скакун сердито ржал, но приближаться побаивался. Сперва я подумал, что в условиях, когда враг способен рассечь надвое любую защиту, щит бесполезен, однако лучшие времена Вероники определённо остались позади.

Она едва передвигала ноги и шаталась, словно забулдыга после пары лишних кружек (воспоминание обожгло мимолётным стыдом). Кинжал, прежде без усилий рассекавший оружие бандитов, теперь едва поспевал за стремительными выпадами усача. Я с отдалённым удивлением опознал в сопернике Вероники бандита, который завязывал пояс, когда выбегал из-за кареты. Если бы не чрезмерная осторожность разбойника, заметно опасавшегося магического оружия, он бы давно завершил этот бой в свою пользу. Однако дождался он лишь того, что девушка собрала остатки сил.

Её силуэт мигнул чёрной вспышкой, и магичка ухватилась за край щита, вскочила на него и кувырком очутилась за спиной врага. Я моргнул: этот трюк выходил за рамки известных мне западных техник (махать мечом, пока не получится воткнуть его в соперника) и попадал прямиком в область легендарного искусства ниндзюцу. Впрочем, чего только не увидишь в мире, где царит магия…

Из-за щита точно понять, что сделала Вероника, было невозможно, зато последствия проявились во всей красе. Тело усача словно лопнуло изнутри, оросив кровью и внутренностями всё вокруг себя. И прежде покрытая кровью, теперь Вероника выглядела так, словно искупалась в бескрайнем её море. Магичка выделялась на фоне леса — маленькая багряная фигурка, позади которой высилась стена переплетённых ветвей.

Ноги девушки подломились, и она рухнула на колени, после чего, покачавшись вперёд-назад, села на пятки. Внезапное напоминание о доме — вряд ли её искаженная сэйдза вышла намеренной, скорее, либо так, либо она уткнулась бы носом в останки усача. Как бы она отреагировала на просьбу позволить мне улечься на её коленях? Я почувствовал, как губы растягиваются в идиотской улыбке, слишком широкой, чтобы быть естественной. Внутреннее перенапряжение дало о себе знать.

Пробалансировав на грани истерики с минуту, я глубоко вдохнул напоенный металлическим запахом воздух, поморщился от боли в рёбрах и, наклонившись, чтобы не запачкать одежду, выблевал завтрак вместе с комками крови. Захрустели остатки смартфона в кармане, на который пришёлся удар палицы. Голове полегчало, но не сильно.

Но куда страшнее, чем муть сознания, оказалась мысль о том, что кровавая бойня, развернувшаяся передо мной, — моя и только моя вина. Всё ещё хотелось плакать и смеяться, а от вида побоища продолжало тошнить. Судороги прекратились только тогда, когда в желудке кончилась даже желчь. Я вытер рот и опять посмотрел на девушку. Она по-прежнему не шевелилась.

В том, что произошло с разбойниками, крылась моя вина. Неужели на совести окажется ещё одна смерть? Я закусил губу и заковылял к девушке. Она спасала меня множество раз. Возможно, настал черёд платить по счетам.

Три десятка шагов до Вероники превратились в изматывающее путешествие. Под ноги то и дело подворачивались следы двух минувших боёв, что слились в один печальный исход. Когда под подошвами хлюпало, живот сотрясала судорога, и рот наполнялся слизью. Я выплёвывал её, но назойливые красные нити не желали покидать губ, и приходилось вытирать их. Тыльная сторона ладони быстро испачкалась. Я брезгливо встряхнул рукой и едва не вспорол себе горло кинжалом, после чего, рассудив, что опасности рядом больше нет, а если и есть, то исходит она прежде всего от меня самого, убрал клинок в ножны.

Последним препятствием передо мной и девушкой стали тела коня и его всадника. Бока и холку лошади усеивали стрелы: по всей видимости, из-за её предсмертных метаний воин вывалился из седла, но не успел отползти, и его затоптали насмерть. Силуэт искажённого страданием лица намертво въелся в сетчатку. Я обогнул их. Порыв ветра принёс холод и поднял тошнотворные запахи битвы, однако к этому времени вонь почти удалось научиться не замечать, в отличие от пробравшего до костей мороза.

Я поёжился и склонился над девушкой, по-прежнему сидевшей без движения. Она мелко тряслась, как в лихорадке, её губы прыгали, и на впалых щеках виднелись дорожки слёз, рассёкшие кровавую маску. Я моргнул и понял, что мне померещилось: неудачно лёгшая тень предала ожидания. Вероника не плакала. Однако от этого легче не становилось. Магичка выглядела так, словно вот-вот присоединится к тем, кого совсем недавно так легко убивала. Она приоткрыла рот и выдавила несколько звуков, больше похожих на кашель, чем на осмысленную речь.

— Ч-что? — Зубы у меня застучали. Жалость и запоздалое раскаяние наполнили сердце.

— Ладонь… по… полжи… запясть… моё…

— Положить твою ладонь на запястье другой руки?

Она не отозвалась, и я решил трактовать её слова именно так. Как только инструкции магички оказались выполнены, из-под её пальцев заструилась знакомая грязно-жемчужная хмарь, своим видом внушившая такую гадливость, что вид бойни вокруг показался не таким уж ужасным. Вероника надрывно втянула в себя воздух и закашлялась, отчего капли не успевшей засохнуть крови на её лице разлетелись во все стороны. Часть угодила на мою одежду, но мне было не до того. В голове роилась целая орда дурацких вопросов, из которых наружу вырвался наименее, как подумалось, глупый:

— Выживешь?

— Д-да.

Я огляделся. Последний охранник кареты, рыжий мужчина, не спешил показываться нам, но его не следовало винить. Не после всего, что устроила тут Вероника. Вероятно, он скрывался с другой стороны кареты, охраняя госпожу или стеная над её останками. А может быть, попросту удрал, пока мы — пока магичка — разбиралась с врагами. В любом случае его отсутствие играло нам на руку. Если бы он из-за естественной ненависти к захватчикам половины родного королевства решил расправиться с проклятым рыцарем и его оруженосцем, пока они уязвимы, ни я, ни тем более девушка не сумели бы ничего ему противопоставить.

Не без оснований имелись подозрения, что любой, кто провёл за оттачиванием боевых навыков хотя бы полгода, расправился бы со мной в два удара. Вероника же в текущем состоянии не отбилась бы и от мухи. Последнее наводило на другую мысль: пожалуй, более подходящего шанса сбежать от неё не представится. Однако одна мысль о том, что я оставлю девушку в беде после того, как вынудил её завязать бой, едва не стоивший ей жизни, вызывала презрение к себе. Ни один герой никогда не поступил бы так.

Поблизости выругались — явный знак того, что в Вероники сохранилось достаточно энергии, чтобы не отправиться в колесо перерождений на моих руках. Впрочем, никто не гарантировал, что в этом мире посмертие запускало в работу механизмы реинкарнации.

Справедливости ради, та же ситуация существовала и на Земле.

— Прости, — сказал я и опустился на колени, проигнорировав жалобу затёкших ног. Лоб встретился с липкой от крови землёй, но брезгливость проиграла в борьбе с раскаянием.

— Ид-диот… — выдохнула Вероника, — П-поднимись и дай себя залатать. Рыцари Владыки не склоняются ни перед кем, кроме Него. Запомни наконец.

— Меня? Но почему?..

— Потому что на меня уйдёт прорва времени… и неизвестно, удастся ли… ты должен будешь… договориться с выжившими… нам не выбраться отсюда без них.

— Разве? — Я приподнял голову. Похоже, обстоятельства вынуждали отложить самобичевание. Вероника смерила меня фирменным презрительным взглядом, в котором читалось, что любой жук, найденный под ближайшей корягой, будет обладать большей сообразительностью.

— Скоро повсюду будут церковники, как-никак мы меж трёх монастырей. Нужно проскочить перед… перед тем, как дороги перекроют. Я не собираюсь отчитываться перед кучкой болванов за… — Она судорожно глотнула воздуха и протянула ко мне руку, которую до этого лечила, — Иди сюда.

Ладонь Вероники шлёпнула меня по лицу. Видимо, задумывалось это как пощёчина, однако удар получился невыразительным — почти поглаживание. Так мог бы пихнуть лапами котёнок во время игры, но даже его когти оставили бы более заметный след. Веронику перекосило от боли: выходка обошлась ей дорого. Рука скользнула ниже, к груди, и тело охватило то же мерзкое чувство, что в таверне в Новой Литеции: внутри задвигались кости и содрогнулись органы, а голову точно объял плотный удушливый туман. Но в этот раз я знал, что результат стоил неприятных побочных эффектов. Главное — не смотреть на жемчужную мглу, чтобы организм совладал с рвотными позывами.

— Неизвестно, потяну ли скачку на коне… и уж тем более не будет сил, чтобы держать тебя, — объясняла Вероника, пока боль, терзавшая рёбра при вдохе, постепенно сходила на нет, — к тому же карета дворянина обеспечит прикрытие… если успеют поставить кордоны. Как… как не вовремя… если схватят, придётся долго объясняться. А ведь в ордене ещё не знают про предательство…

— Но мы же сделали доброе дело! Мы спасли людей в беде. Они вступятся за нас, они расскажут церкви, что тебе пришлось использовать тёмную магию, чтобы спасти их.

— Не пришлось бы… если бы не один кретин с овечьей шерстью. Вместо мозгов.

Я вспыхнул.

— На нашей совести лежала бы смерть невинных людей!

Тень усмешки исказила рот Вероники.

— Со-вес-ти… Теперь на твоей совести. Гибель десятков разбойников. Не гложет?

В груди вспыхнуло крошечное солнце — гремучая смесь стыда, жалости к себе и другим, раскаяния и гнева. Глупое оправдание, что это погибли всего лишь бандиты, так и не покинуло губ. Кто я такой, чтобы решать, кому жить, а кому умереть? Чем я лучше тех, кто бездумно вершил пародию на правосудие, разбрасывался единственной абсолютной ценностью других, как не стоящим внимания мусором? Более того, не обладая властью изменить положение вещей самостоятельно, я заставил другого человека вдоволь испачкать руки в крови за меня.

— Я виновен, — Слова обожгли язык, как клеймо. Чем бы ни обернулись события в дальнейшем, в памяти навсегда останется эта сцена.

— Виновен… в том, что подверг риску нашу цель. И тебя ждёт наказание. В подходящем месте, когда придёт правильное время.

— Тебе совсем не жалко их? Особенно того… подростка, он бы убежал, он не хотел драться с нами.

— Жалеть врага — верный признак, что тебе осталось недолго. Любой, к кому проявили милосердие… ударит в спину в удобный момент, — сказала Вероника и на миг прикрыла глаза, а когда открыла, в них поселилось странное выражение, — Особенно не стоит доверять тем. Кто пользуется луками. Бесчестное оружие. Совсем не рыцарское.

Желания допытываться, правда ли она верила в уместность дуэльного кодекса, когда сама напропалую пользовалась тёмной магией, превращавшей противников в фарш разной степени готовности, у меня не появилось. Возможно, боль открыла в магичке новые глубины чёрного юмора.

— Но неужели… — я замешкался, пытаясь сформулировать мысль, — Неужели обязательно было делать из драки кровавую баню? Выглядело ужасно… словно издёвка над обречёнными.

— Расточительно. Бесполезно. Вредно. Придётся искать ручей, чтобы отмыться… И чудовищно больно… Если бы ты предупредил заранее…

Видимых повреждений на теле Вероники не виднелось, однако девушка беспорядочно и мелко дышала, а её зрачки практически полностью поглотили радужку. Проглядывавшая кое-где под багровым слоем кожа побледнела так, что на ней ярко выделялась голубая сеть вен. Испарина на лбу размазывала начинавшую подсыхать кровь. От осознания, что девушку терзала агония, меня бросило в жар.

— То остаток пути проделал бы в мешке.

— Возможно. Зависит от выбранного момента. Но даже полуминуты хватило бы, чтобы. Не прибегать к помощи шаэ’руна.

— Кого?

Вероника скосила взгляд на клинок, лежавший у её лодыжки.

— Помогает мгновенно войти во тьму без опасений, что потухнет сознание. И зачерпнуть из неё сил без подготовки. Вот только просит плату. Догадаешься?

Разумеется, я догадался. Вероника довольно часто проявляла черты характера, присущие социопатам, однако расчленение людей просто так не вязалось с присущим ей образом мышления. А вот то, что клинок, с удовольствием пьющий кровь людей, потребует за свои услуги богатую жатву в виде отсечённых конечности и вспоротых животов, выглядело правдоподобнее. Если так можно сказать про идею кинжала, который выставляет условия людям.

— Он… оно живое?

Девушка передёрнула плечами и поморщилась.

— То есть теперь у тебя, э-э-э, откат? За пользование тьмой? Или из-за шаэ’руна?

— Может, ты не знал, но обычно люди не режут. Металл одним взмахом. И не рассекают тело надвое безо всяких усилий. Укрепить связки успела, в отличие от костей и некоторых мышц… Магия на оружии не защищает от отдачи.

Я с ужасом воззрился на неё.

— Хочешь сказать?.. Что же получается… внутреннее кровотечение… — Со стоном я схватился за голову, чувствуя, как бешено стучит сердце. Моя выходка обрекла девушку на страдания, которые мне не хватало воображения представить.

— Не дёргайся! Выкарабкаюсь… Хотя напитывать тьмой органы — не лучшее решение… обычно используют Порчу… Но для неё не оставалось времени… — Голос девушки постепенно угасал. В пику её бессилию моё тело теперь чувствовало себя намного лучше.

— Разведай обстановку. Я… нагоню.

Сострадание вопило, что нельзя оставлять Веронику в таком виде, но логика подсказывала, что помочь ей в состоянии разве что бригада квалифицированных медиков или, если взять поправку на магию, консилиум знахарей. Мысленная клятва, что я не брошу девушку на произвол судьбы, выглядела слабым утешением перед простым фактом, что она находилась на грани смерти. И пусть у прислужников зла смерть ходила в близких подругах, в час слабости она вряд ли делала им скидку.

От кареты не доносилось ни звука, но эта тишина была обманчива. Когда я завернул за угол, то едва не насадил себя на клинок рыжего воина, который он выставил вперёд вместо приветствия. Я замер на месте, мыслью суматошно рванувшись к собственному мечу. К счастью, только ею, поскольку мужчина успел бы с десяток раз проткнуть меня, пока я обнажаю оружие. Однако он и не собирался вступать в бой. Стоило ему узнать меня, он расслабился. Готовность к бою сменилась узнаванием и, что удивительнее, признательностью. Он спросил:

— Сколько выжило?

— Только мы.

Мужчина опустил клинок и выдохнул, как показалось, с облегчением, отчего его тонкие длинные усы, доходившие до подбородка, смешно подпрыгнули. В них, а также жидкой бороде и на висках пробивалась первая нерешительная седина, которую пока скрадывал яркий огонь его шевелюры. На фоне рыжей жизнерадостности меркли многочисленные морщины, испещрявшие его лицо, а парочка старых шрамов даже украшала его. Он выглядел так, словно повидал жизнь.

— Проклятые бандиты метили по лошадям… Чтоб им света ждать в компании Эзурия! Наглый скот перешёл все границы — бесчинствовать в такой близости от Литеции!

Я стоял перед ним, не зная, что ответить. Впервые за долгое время передо мной появилась возможность действовать без оглядки на других, но вместе с долгожданной свободой случай не наградил меня навыками переговорщика или кратким руководствам, как действовать в условиях дикого средневековья. Мужчина вложил меч в ножны, и я, очнувшись, произнёс:

— Рад, что вам удалось спастись.

— Верно. Парни были бы счастливы узнать, что госпожа выжила, — подтвердил мужчина так, словно смерть его товарищей нисколько не трогала его. Впрочем, он быстро исправился, — Славные воины, которые стояли до самого конца. И ни один не побежал! Я рад, что не воспитал трусов.

Он быстро кивнул в подтверждение своих слов, поправил кафтан и сказал:

— К вашим услугам Вербер ин д’Трувиа, седьмой сын рыцаря Менза ин д’Трувиа. Могу я узнать имя нашего спасителя?

Слух резануло то, как Вербер оставил за кадром Веронику, будто её участие в схватке не сыграло решающей роли.

— Накагава Такуми. Рад знакомству.

Вероника наверняка бы не обрадовалась моему лёгкому поклону.

Усы Вербера встопорщились, а в глазах промелькнуло замешательство, которое он постарался подавить. Однако голос его всё-таки дрогнул:

— Накагатакуми? Простолюдин?

Оценивающий взгляд Вербера просветил меня насквозь, и я осознал, что сословная пропасть, лежащая между знатью и остальными в феодальном обществе, отнюдь не сказки. Для нормального общения стороны должны находиться на одном уровне.

— Понимаю ваше недоумение, господин Вербер, однако позвольте объяснить, что Накагава — это моя фамилия, в то время как Такуми — имя. Я прибыл на Мельту из далёких краёв, где обычай представляться коренным образом отличается от того, к которому привыкли здесь. Также замечу, что ни в коей мере не полагаю себя представителем высшего общества. Вернее будет сказать, что я искатель приключений, который путешествует по миру в поисках лучшей доли.

Маленькая речь, набросок которой мозг слепил на основе сыгранных ММОРПГ, на слух звучала настолько нелепо, что я пожалел, что не представился крестьянином. Однако Вербер глубокомысленно хмыкнул:

— Значит, ваша родовая приставка?..

— В моих краях такие, как я, не заслуживают носить родовую приставку. Я не могу считаться полномочным представителем рода Накагавы. Надеюсь, вы не сочтёте за оскорбление общение со мной на равных.

Естественно, ведь мне нет восемнадцати лет. Я не обладаю избирательным правом, а до официального разрешения на алкоголь и сигарету ждать и того больше — до двадцати. Не то чтобы эти ограничения имели вес здесь… Но для того, чтобы создать у воина впечатление, будто я являюсь отпрыском дворянского рода, не имеющим шансов на наследство из-за позднего рождения и при этом не соврать, такая формулировка вполне сгодилась.

Вербер хохотнул. Сгущавшееся в уголках его глаза презрение рассеялось, и он открыто улыбнулся.

— Ничуть! Разве могу я оскорбить человека, спасшего жизнь госпожи и мою собственную, господин Такуми?

Мне показалось, что совсем недавно большую часть его признательности вознамерилась уничтожить надменность урождённого превосходства, однако говорить об этом я не стал. В голове по-прежнему не укладывалась варварская лёгкость, с которой незнакомые люди разбрасываются именами. Для тех, кто лишён фамилий, это единственный путь взаимодействовать, однако обладающие ими должны догадываться, что здравая социальная дистанция подразумевает избегание имён до тех пор, пока стороны не познакомятся поближе и не начнут доверять друг другу.

— А ваша госпожа?..

— Оливия-Фредерика-Белла ван Дошенвальд ин д’Курлиан, первая дочь барона Фредерика-Александра-Франсуа ван Дошенвальд ин д’Курлиан, владетеля города Эстидак и земель Приама.

Надо отдать должное Верберу, он произнёс титул с чувством и расстановкой — не выпалил на одном дыхании, скорее, пропел, сделав акцент на родовых приставках и слове «первая». Словно знакомство происходило не посреди дороги, на которой тут и там лежали неподвижные тела, а на королевском приёме. Впервые всё время, что я жил в новом мире, шаблон длинных имён средневековой знати оказался воплощён в реальную жизнь. Наверное, здесь выглядел бы уместно вопрос, почему другие не обладали подобным ворохом пышных титулов, однако задумываться над этим не хотелось. Передо мной встал куда более насущный вопрос. Я не запомнил имя.

Дверь кареты приоткрылась, и на подножку экипажа ступила девушка едва ли старше меня. Её чуть округлое, побледневшее, по-детски припухлое лицо хранило воспоминания о пережитом ужасе, а веки краснели от недавних слёз. Однако взор девушки наполняли самообладание и решимость, неожиданные для хрупкой куклы, жизни и достоинству которой недавно угрожали вооружённые бандиты. Пронзительные голубые глаза, напомнившие мне о ясном летнем небе над Токио, удачно сочетались с длинным платьем свободного покроя. На нём виднелись сложные вставки сапфирового и золотого орнамента. Водопад вьющихся каштановых волос доходил до середины талии.

— Вербер, старомодный ты пёс… — Её голос ещё не избавился от дрожи остаточного потрясения, но в нём пульсировала внутренняя сила, присущая тем, кто привык с рождения повелевать людьми вокруг. Вербер глубоко поклонился, приложив ладонь к сердцу.

— Прошу извинить, госпожа.

Девушка улыбнулась уголками губ, хотя глаза её оставались холодны, как далёкие звёзды.

— Друзья зовут меня Оливия, Такуми.

Я повторил жест Вербера.

— Рад познакомиться, госпожа Оливия.

Двумя пальцами дочь барона держала окровавленный батистовый платок. Только сейчас я заметил, что платье в нескольких местах разорвано, а подол запятнан в красном, и подозрение заставило уйти сердце в пятки.

— Госпожа, вы не ранены⁈

Природная гордость знатного семейства могла запрещать проявлять слабость перед посторонними, однако о травмах нельзя молчать. Предположим, что Оливии навредили во время нападения, о чём ей было бы стыдно признаться в окружении людей ниже её по статусу, тем более что они бы всё равно никак не помогли ей. Но вполне вероятно, что Вероника сумела бы исцелить синяки или порезы до того, как мы попали бы в город. В условиях антисанитарии, присущей неразвитым обществам, пренебрегать возможностью быстрого выздоровления глупо и опасно.

Щёки Оливии вспыхнули, и она смяла платок, но затем, вспомнив, что он перепачкан в крови, брезгливо разжала ладонь и выбросила его. Я мысленно похвалил себя за то, что догадка была верна. Несомненно, Вероника поддержит моё стремление помочь дворянке, ведь тогда она точно не откажет в ответной услуге.

— Я в порядке, — сказала Оливия, вернув себе самообладание, — Чего не скажешь о Донне… храбрая дурочка. Напрасно я позволила ей держать при себе нож.

— Поистине жаль, что вам пришлось наблюдать…

— Я потеряла сознание, как только первый… мужлан ворвался в карету, — резко сказала девушка, — Если бы не её желание спасти меня, мы обе остались бы живы. И если уж на то пошло… — Она пригвоздила взглядом Вербера, — Защищать девушку — долг мужчины, а не её служанки.

— Вы правы, госпожа.

Оливия кивнула и спустилась к нам. Что-то в ней насторожило меня, но что — я не понимал.

— Я бы попросил вас, господи Такуми, помочь мне перенести тела павших воинов в бою… — Вербер поймал взгляд Оливии и поправил себя, — Воинов и бедняжку Донну нужно перенести к обочине. Нельзя позволить им лежать без последней молитвы на виду у всех, пока мы не вернёмся домой и не пошлём за ними отряд.

Перспектива возиться с трупами ни капли не воодушевляла, однако то, что высокомерные даже в такой ситуации дворяне согласились считать меня равным или условно равным себе, радовало.

Внезапно лица Оливии и Вербера окаменели. Догадаться, что вызвало столь резкую перемену, было до боли легко.

— Такуми, на пару слов.

Разумеется, как минимум рыжий охранник должен был видеть, кто вступился за них. Однако напоминание о том, что от смерти тебя спас её рыцарь, уязвляло само по себе.

Я обернулся к Веронике. Она догадалась умыться; скорее всего, истратила всю воду, набранную на привале. К сожалению, её запасов не хватило на одежду. Магичка смотрелась, как оживший труп, который вдоволь отведал человеческой плоти и потом зачем-то сполоснул ладони и голову.

В руках Вероника держала свёрток с одеждой. Я наскоро извинился и бросился к ней. Между лопатками зачесалось, будто спина ожидала, что в неё вот-вот вонзится меч. И даже когда мы зашли за угол кареты и отдалились от неё на некоторое расстояние, мне всё казалось, что сквозь экипаж нас прожигают две пары внимательных глаз.

Петляя по улочкам Новой Литеции с набитой сумкой, Айра прокручивала в голове последний день работы во дворце. Порой она трогала щёку, на которой всё ещё горел фантомной болью след от пощёчины Селесты. Принцесса сдерживаться не собиралась: от удара Айру повело в сторону, а в ушах зазвенело, да так, что она не услышала, как её отчитывали. Зато от десятка злорадных взглядов кожу обожгло как огнём. Селеста не то решила для пущей реалистичности собрать побольше свидетелей, не то пестовала новое поколение горничных и соглядатаев — в покоях принцессы давно не было так людно от фрейлин.

Затем в лицо Айре ткнули прядью волос Селесты, которую она якобы случайно состригла. Немного поколотили: хорошо, что били слабо, без умения. После чего выставили из дворца. Кукольное представление для спесивых болванов, так сказала принцесса, когда объясняла основы.

Айра тяжко вздохнула и зашипела от боли в рёбрах. Всё-таки она недооценила фрейлин. И от куклы можно пропустить крепкий удар.

Когда дорогу загородили два скабрезно скалящихся оборванца, Айра даже не удивилась. Запас удачи на сегодня она явно растратила заранее и неизвестно на что. Вцепившись в сумку так, что побелели костяшки, она сказала:

— Я подружка Вихрастого Мела.

— Да хоть самого Сехта, милая, — показал пеньки зубов наиболее мерзкий, с шишкой у виска, отчего один глаз у него был наполовину закрыт — застыл в вечном похотливом подмигивании. Айра оглянулась и увидела, что путь назад отсёк ещё один голодранец, такой же гадкий, как и его дружки спереди. Он помахивал ржавым тесаком без ручки.

Упоминание правой руки главаря местной банды не остановило их. Сердце у Айры подскочило от страха и застряло в горле комком, мешавшим говорить. Во рту пересохло. Она что-то пискнула и прильнула в стенку в тщетной надежде съёжиться, растаять струйкой дыма и просочиться сквозь щели в древней кладке. Подушечки пальцев мазнуло скользящим чувством нажима. Рефлекс, сохранившийся с глубокого детства: если некуда бежать, свернись клубочком и трясись от ужаса, тогда, быть может, пройдут мимо, пожалеют пинка. Этому приёму научила старшая подруга в приюте, с которой они побирались у храмов.

Оружия Айра при себе не держала. Ни один нож не спасёт хрупкую девушку от трёх мужланов. Применять искусство тоже бессмысленно. Пока она сосредоточится, обретёт концентрацию, её дважды успеют поиметь и зарезать. И это не говоря о том, что погасить огонь бодрствующего сознания в здоровом теле куда сложнее, чем в случае с больной или спящей жертвой. А если слияние с тьмой произойдёт без подготовки, то она сокрушит Айру. В худшем случае она просто грохнется на землю с выжженными мозгами. В лучшем — её телом овладеет потусторонняя тварь и выпотрошит бандитов, а с ними заодно полгорода, пока её не утихомирят.

Хотя тогда её душа будет обречена на вечные муки. Стоит поменять местами оценки исходов? Айра истерично хихикнула.

— Правильно веселишься, девчушка. Мы с тобой славно позабавимся, — Наиболее уродливый из троицы, с шишаком, врезал ей по щеке. Не той, что ранее отбила Селеста. Другой. В этом крылась вселенская ирония: власть имущие и конченые голодранцы поддерживали симметрию причиняемой ей боли. Айра снова выдавила сиплый смешок и почувствовала, как из глаз хлынули слёзы. Завопила, выронила сумку, и ей зажали рот потной рукой, от вкуса которой моментально затошнило. А ей тем временем выкрутили руки и принялись задирать подол, посмеиваясь над её жалкими пинками.

— Спелая, только-только в сок вошла.

Ей всегда нравилось, что она выглядит младше своего возраста. Однако теперь это преимущество обернулось роковым недостатком. Айра собралась с силами и укусила ладонь, заткнувшую рот, отчего он наполнился кровью, такой же дрянной, как насильник. С руганью главарь отдёрнул руку и треснул Айре по подбородку. В глазах поплыло.

— Бешеная сука! — прохрипел он и сжал кулак для нового удара. Неожиданно его смело. Сверкнула сталь, и бандит тонко вскрикнул. Второй обернулся, и ему в глаз вонзился стилет, третьего пнули в живот. Айра добавила ему по яйцам, и стенания единственного оставшегося в живых разбойника перешли в глухой скулёж, затихший, когда его уткнули зубами в грязь.

Затхлый воздух переулка стал милее Айре, чем аромат тысяч диковинных цветов. А всего-то надо было принюхаться к немытому отбросу. Тело заныло, на запястьях проступили красные следы от жесткого хвата. Колени ещё слегка тряслись, и навалилась такая усталость, что хоть бери и сползай по стене бессильной тушкой. Айра провела языком по открывшейся ранке на нижней губе, досчитала до десяти, чтобы удостовериться, что не ударится в рыдания. Подобрала сумку.

— Жива-цела? — участливо спросил кто-то. Она перевела взгляд на спасителя и неуверенно улыбнулась. Её крик услышали.

— Во дворце есть клуши поуродливее меня сейчас. А кто эти скоты, Петер? Из ваших?

— Шутишь, что ли? — фыркнул он, поправляя повязку на лбу. Сальные волосы выбились из-под неё и свисали толстыми сосульками, — Таких бы и близко к боссу не пустили. Залётная шваль вроде этих дождётся от Волков только железа в брюхо.

Айра пригладила подол и опустилась на корточки. Знаком попросила слезть с живого бандита напарника Петера, ей незнакомого, и, пересилив брезгливость, подняла того за сальный чуб.

— Нас навели! — воскликнул он, хотя Айра ни о чём не спросила, — Припёрся мужик в плаще и предложил херову кучу бабла за то, что мы прирежем одну девк… то есть госпожу. Рассказал нам, кого и где ждать, и…и я не виноват! Трое детей, попробуйте-ка прокормить трёх маленьких засранцев! Пожалуйста… — захныкал он, — Я не хочу умирать! Дети с голоду подохнут!

Айра задумалась. В теории ничто не мешало ему вернуться и соврать о том, что он выполнил свою часть сделки. Насколько убедительно это будет выглядеть с его-то набитой рожей и без напарников — вот вопрос.

— Каков гарант моей смерти?

— Чё? — вытаращился мерзавец.

— Как твой мужик поймёт, что я мертва?

— Дык он потребовал голову… — Айра впечатала его лицом о землю и поднялась. Он глухо завизжал, — Нет, не голову! Кольцо! Кольцо, медальон! Дети! Дети-и-и!!!

— Не переживай насчёт них. Если они не унаследовали от тебя вопиющую тупость и пропащесть, то их всегда будут рады принять добрые люди.

Она пожала плечами на немой вопрос Петера.

— Бесполезен.

Тот понятливо кивнул и склонился над негодяем. Взмахнул стилетом с проворством жонглёра, и неудачливый наёмник затих.

Какими бы благородными ни мнили себя аристократы, почему-то нанимают они для мокрой работы самое дно общества. Пьяниц. Наркоманов. Тёмных магов. Айра сплюнула, мечтая избавиться от кровавого следа на языке, и как-то нечаянно получилось, что угодил плевок на труп одного из мертвецов. Прямиком на шишку главаря. Айру передёрнуло.

На ум пришёл человек, который с радостью избавился бы от неё, как только она утратила фавор принцессы. Айра старательно нахмурилась, но едкая ремарка, которой можно подытожить старания её недруга и оставить в качестве эпитафии трупам, как назло, не складывалась. Что ж, всё равно маркизе ден Шанталь от неё будет ни горячо ни холодно. А уж мертвецам тем более.

Остаток пути она проделала под защитой Волков. И несмотря на их молчаливую надёжность, лишь знакомые очертания приюта позволили ей расслабиться. Она с благодарностью обняла Петера, кивнула второму юноше и спросила:

— Мел занят?

— Примчится, едва выяснит, что его зазнобу обидели.

— Вот весело ему будет, когда узнает, что не зазноба пострадала, а всего-то я.

Петер хохотнул, но быстро вернул серьёзный, чуть сердитый вид.

— Ты ему этого не говори. Мел-то чувствительная натура, даром что ножи метает будь здоров. Доведёшь его эдакими подколками.

А ведь началось их знакомство с того, что Петер попытался её ограбить — следует отдать должное, без поползновений к насилию. Как он признавался впоследствии, у него вызывала отвращение идея брать от женщины угрозой то, что она сама готова отдать после доброго слова и толики ухаживаний — или нескольких монет, на худой конец. С деньгами Айра тогда всё равно рассталась, однако по своей воле. Она и так собиралась пожертвовать их местному приюту, а Чёрные Волки, державшие эти улочки в трущобах, покровительствовали ему: как-никак главарь банды вместе с ближайшими подручными были его выходцами.

За это Айра и любила приюты. Они сплачивали детей в монолитное общество, противостоявшее невзгодами, обрушиваемым на них миром. Они воспитывали людей, всегда готовых прийти на выручку своим. Они прививали чувство единства, групповой ответственности и товарищества. Как большая семья, связанная не узами кровного родства, но внушаемым с младенчества опасением перед загадочными и непонятными существами за пределами приютской среды.

Айра признавалась себе, что годы, проведённые в приюте далеко-далеко от Новой Литеции, стали для неё счастливейшими, пусть порой не удавалось заснуть от сводящего желудок голода или побоев, на которые были скоры чужаки. И до сих пор иногда по ночам, на грани сна и яви, звучали голоса подруг и приятелей, чьи лица скрыл туман времени. Если бы мастер Зохарий не выкрал Айру, кто знает, как бы сложилась её судьба?

Он подарил ей радость познания, но отнял взамен неизмеримо большее — ощущение причастности. Оттого накатывала порой безумная тоска и одиночество. Заглушить их получалось только визитами. В эти моменты Айра напоминала себе бродягу, заглядывавшего в окно дома, где счастливое семейство готовилось к трапезе.

Пожалуй, логичнее было бы скучать по родителям, однако их образы давно выветрились из памяти.

— Зайдёшь со мной?

Петер почесал затылок.

— Не буду давать поводов Мелу для ревности.

Айру встретил хоровод набежавшей малышни. За ним притопали ребята постарше, которым получили следить за мелюзгой. Вот с важным видом подошёл Ральф, показал пальцем на щёку Айры, где наливался синяк, и спросил:

— Это где тебя так?

— И тебе не хворать, щеночек, — Она погладила по голове прильнувшую к ней девочку и поставила на пол сумку. Открыла её, и по прихожей растёкся запах свежеиспечённого хлеба, на который моментально сделала стойку вся детвора.

— Я не щенок, — нахмурился Ральф и отогнал от угощения налетевших, как сороки на блестяшки, детей, — Ну-ка по порядку!

Он извлёк первую булочку и вручил её ближайшему малышу. Поджал губы.

— Сладкие, что ли? Эти ваши дворянские манеры…

— Совсем забыла захватить кость для щеночка.

— Что заладила: щенок да щенок, — обиженно захлопал глазами он, в этот миг как никогда похожий на тощего добродушного пёсика.

— До большого опасного волка пока недотягиваешь, вот и щеночек.

— Да как посмотреть, и ты на дворцовую служанку больно-то не смахиваешь. Кто разукрасил-то? Поговорю с парнями, да проучим их.

Айра вспомнила трупы в переулке.

— Они урок уже усвоили.

— Принято. А ты к нам пришла или с матушкой повидаться?

— И к вам, и к ней.

— Она за Леламом смотрит. Раскашлялся он. Думает к священникам на поклон идти.

Айра вытащила из сумки кошель и взвесила его в руке.

— Значит, хорошо, что я заглянула. О спасении и жертвенности с ними легче говорить, когда в карманах звенят биремы.

От вида возящейся ребятни на душе заскребли кошки. Что, если Айра видит их в последний раз?.. Она успела полюбить их, а они привыкли к ней, насколько могли сироты привыкнуть к человеку вне их круга, вне тщательно выстроенного мирка безопасности, в котором они укрывались от внешних угроз. Под защитой Чёрных Волков им мало что могло навредить. И всё же у неё зрело чувство, что она предавала детей грядущей разлукой.

Наглядевшись на детей, Айра поднялась по скрипучей лестнице в жилые комнаты. Помещения сияли чистой бедностью: ни пылинки на голых стенах. Настоятельница, иссохшая старушка с дрожащими руками и твёрдым взглядом, заквохтала вокруг Айры, едва разглядела синяки и ушибы. Она заставила Айру приложить к лицу мокрую холодную тряпку. Отказаться не получилось. Да и искренняя забота грела сердце, несмотря на то, что в планах стоял поход к целителю, который в два счёта сведёт раны.

— Меня вышвырнули из дворца. Но я уже подыскала новую работу. Придётся уехать из Литеции на некоторое время, так что не переживайте, что я перестану появляться у вас. А это, — она протянула мешочек с маняще набитыми боками, — небольшой подарок. Уверена, вы распорядитесь деньгами с большей пользой, чем смогу я.

— Нет, — покачала головой настоятельница, — я не… я не приму. Это всё серебро?

Она отвела ладонь Айры и зашептала:

— Подыщи себе мужа. Вступите в общину, вместе купите надел, маленький, но всё-таки своя земля. Родишь хороших деток, заживёте дружной семьёй. У тебя доброе сердце, девочка моя, к чему носиться неприкаянной по свету? Ты заслуживаешь счастья.

— Когда на одной чаше весов лежит моё личное счастье, а на другой — шанс помочь многим, выбрать себя я не могу. Просто… не способна. И будет лучше, коли у вас появятся свои ресурсы, чтобы поменьше обращаться к Волкам. Вы ведь их знаете. Да, они прикрывают вас, защищают от налётов бандитов и обходов жадных стражников. Но они ведь точно такие же негодяи, и единственное отличие между ними и остальным бандами в том, что вожак их стаи воспитывался в этих стенах. Чем меньше вы залезете к ним в долги, тем больше вам удастся выпустить в мир порядочных людей, поступающих по-правильному. Чем меньше вы будете обращаться к ним, тем меньше на свете станет волков. Я хочу верить в то, что когда-нибудь сумею пройти из одного края города в другой без боязни, что меня ограбят, а то и выкинут что похуже. А если не я, пусть это будет крошка Дэния, или её внуки, или внуки её внуков. Разве глупо верить в то, что когда-нибудь люди по всему миру будут относиться друг к другу, как братья?

«Как выходцы огромного приюта, ибо их узы крепче семейных».

— Возьмите деньги и вылечите Лелама. Подлатайте крышу. Закупитесь продуктами на зиму. А я буду спать спокойно, зная, что сделала то, что должна.

Старушка покачала головой.

— Заговорила, аки всемилостивая Айемсия. Кто знает, живи на свете поболе людей, думающих, как ты, так и святые бы не пригодились.

«Для святости моя магия чересчур темна. А вот для костра — в самый раз».

Айра стянула повязку, вложила кошелёк в ладонь настоятельницы и сомкнула на нём старческие пальцы. Улыбнулась со всей открытостью, которую смогла изобразить, и выскользнула из комнаты, прежде чем её собеседница вновь отказалась от денег. На обратном пути она наткнулась на запыхавшегося парня. Тот поднял грязно-голубые глаза и вздёрнул острый подбородок, отчего на голове колыхнулся вихор, до нелепости выбивавшийся из сурового образа, создаваемого широкими скулами и вытянутым шрамом у рта.

— Айра! Хорошо… хорошо, что с тобой ничего не случилось.

— Как ничего? Мне казалось, я достаточно поработала над кровоподтёками, чтобы они смотрелись сногсшибательно. Ради того, чтобы подчеркнуть лучшее во мне, я готова на жертвы.

— В смысле… — Вихрастый Мел обиженно нахохлился, — Я рад, что ты жива.

Её всегда забавляло, как он теряет своё знаменитое легкомыслие и острый язык, едва приближается к ней. Крылось в этой перемене нечто умилительное, почти трогательное.

— В этом мы сходимся. Я пришла повидаться с детьми перед отъездом.

— Ты уезжаешь? Куда? А как же дворец?

— Недалеко, в Эстидак. Но как надолго, не представляю. А из дворца меня выставили. Неудачно подстригла принцессу. Однако нашлись доброхоты, которые оценили мои таланты и пригласили потрудиться над одной задачей.

— Настолько уклончиво, что на тебя не похоже. Ты отправляешься одна?

Айра кивнула.

— После того как тебя чуть не убили там, где безопаснее всего?

«Безопасно здесь для тех, к чьему запаху привыкли Волки. Забредшая на их территорию овечка рискует за её пределы не выбраться».

— Приказы господ не обсуждаются. Им повинуются.

Мел скривился, точно проглотил целиком лимон.

— Господа могут поцеловать меня в задницу. Никогда не пойму готовности умных людей прислуживать надутым индюкам.

— Непременно запишу эту мудрую сентенцию.

По виду Мела стало ясно, что он последнего слова не знает, но из гордости спрашивать про него не будет. Он затоптался на лестнице, поскрёб шею и бросил на Айру обеспокоенный взгляд.

— Так это… обязательно тебе ехать одной?

— Если подскажешь знакомого наёмника, который не проломит мне череп, едва мы попадём на тракт, буду благодарна.

И опять суетливое переминание с ноги на ногу. Айра практически видела, как в мозгу Вихрастого Мела крутятся соображения, прикидки, опасения и стремления, которые он, должно быть, полагал спрятанными глубоко внутри, но которые для Айры были точь открытая книга.

— А что, если я?.. — выдавил он наконец.

— М?

— Поеду с тобой. Уж надёжнее никого ты не сыщешь.

Айра с трудом удержалась от того, чтобы зааплодировать. Она-то рассчитывала на то, что Мела придётся долго подводить к этой мысли. Но ничто так не вздымает в мужчине порывы благородства, как зрелище любимой девушки в побоях. Маркиза, сама того не подозревая, упростила Айре задачу.

«Вот так роешь яму ненавистному соседу, а в неё проваливается волк. Спасибо за шкуру, Веталина».

— А как же банда? Неужели главный без тебя справится?

— Да что с ним станется, чай, не хрустальный, — махнул рукой решившийся Мел, — А вот беззащитной глупышке навроде тебя путешествовать одной опасно.

— Хм… — притворилась, что задумалась, Айра, — Ты, наверное, захочешь щедрую оплату?

— Договоримся, — засмеялся он, — Лишнего не возьму. Еда и трактиры на тебе, это уж точно. А так… всегда подумывал поездить по Аглору, а ты предлог подкинула.

Айра коснулась его руки, с признательностью пожала её, задержав пальцы чуть дольше, чем требовалось. Парень покраснел и, в попытке скрыть это, заворчал и стал спускаться по лестнице.

«До чего странная и страшная штука любовь. В её силах превратить отпетого висельника и завзятого посетителя борделей, по утрам вместо молитвы тренирующего грозный рык, в комнатную собачку, которая наслаждается тем, как ловко она приносит хозяину тапочки».

Айра последовала за Мелом. У неё ещё оставалось время, чтобы поиграть с малышами.

Из поступи Вероники пропала твёрдость. Она повернулась ко мне и с облегчением выдохнула. Резкий порыв ветра заставил её покачнуться и припасть на одну ногу. Магичка поморщилась.

— Быстро ты справилась.

Вероника передёрнула плечами вместо ответа.

— Не хотела с ними говорить, — попробовал угадать я, — в таком случае следовало дать мне больше времени, мы только познакомились.

— Кем бы эти аристократишки себя ни воображали, их головы набиты предрассудками. И не сказать, что предрассудки эти построены на ложных основаниях. Надеюсь, ты оставил правильное впечатление. Хотя сложно отпугнуть знающего человека сильнее, чем демонстрацией работы шаэ’руна при первой встрече.

— Правильное — слишком общее слово. Они не выглядели враждебными, — Я вспомнил их взгляды при виде Вероники, — Чересчур враждебными.

— И не будут, если тебе хватит ума не выставлять нашу слабость напоказ.

Вероника едва держалась прямо. Она и дышала-то с трудом, пусть и показывала своим настроем, что ей всё нипочём. Тревога за её жизнь морозила живот. Стыд за то, что в её проблемах виноват я, обжигала его. Вместе с раздирающими эмоциями навалилось запоздалое осознание: девушка передо мной — не здоровенный силач, способный таскать полтора центнера на спине, и не сверхчеловек с непробиваемой кожей. Она чуть старше меня и на Земле ходила бы в школу, общалась бы с ровесницами, обсуждала бы парней и прятала от родителей и знакомых дневник с набросками самописной манги. Хрупкая, слабая. Отбери у неё магию, и что останется, кроме уязвимого тела?

Воля. Вероника переносила страдания со стойкостью, достойной великих героев древних эпох Японии. Несгибаемая, крепче стали, воля магички служила ей верным оружием, с которым она встречала врагов. Правда, врагами она считала всех, кто не преклоняется перед её повелителем. Должно быть, ежедневное противостояние с целым миром и закалило её.

— Они — спасённые нами люди, а не дикие звери. Незачем их бояться.

— Человек куда коварнее зверя. И чем более благородным он считает себя, тем более непредсказуемыми становятся его действия. Когда в дело вступают гордость и честь, мозги у многих напрочь отказываются работать.

— То есть ты послала меня вперёд, чтобы убедиться, что тебя не попытаются зарезать?

Вероника бесстрастно посмотрела мне в глаза, и жалости у меня резко поубавилось. Нельзя ожидать от неё многого. В конце концов, она — живое подтверждение собственным словам об опасности, исходившей от человека. Глаза цвета крови достались ей от судьбы не просто так.

— У нас нет времени на драмы. Предложи им воспользоваться конём, чтобы дотащить карету до Эстидака. Только коня потребуется замаскировать. Вряд ли дворяне захотят, чтобы у общества их рожи ассоциировались с рыцарями Владыки. Нам лишнее внимание тоже ни к чему. Расстанемся с ними у ворот и забудем друг о друге.

Название города показалось мне знакомым, и я задумался. Озарение пришло быстро: в громоздком имени Оливии Эстидак определённо упоминался!

— Кажется, мы спасли дочь правителя города.

— Хорошо для него, — отстранённо сказала Вероника.

— Похоже на то, что она ранена, но боится признать это. Сможешь осмотреть её? Если мы убедим их в чистоте наших намерений, путешествие получится куда приятнее. Без сюрпризов.

— Боится признать? Значит, не истекает кровью. Или как минимум доживёт до того, как мы расстанемся навсегда.

С одной стороны, принуждать Веронику лечить кого-то ещё, когда она едва способна ходить, жестоко, но с другой… Я вспомнил окровавленный платок.

— Послушай…

Вкратце изложив состояние Оливии и её историю про бандитов и служанку, я замолчал. Вероника прикрыла глаза и криво ухмыльнулась.

— Не по моей части, это уж точно. Когда вернётся, пусть подыщет в окрестностях опытного реамптора, хотя даже они с неохотой берутся за такие вещи. Использовать же Порчу… неразумно. Максимум, чего она дождётся от меня, — это совет почаще ездить на лошади без седла или хотя бы убедить возможных женихов в том, что она обожает вольные скачки. Не она первая, не она последняя. Благородные не прячут цыплят под кроватью, как крестьяне, — Она издала звук, который при определённом складе ума можно было счесть смешком. Однако мне он больше напомнил стон сквозь зубы.

— Ты о чём?

— Она в порядке, как и всякая женщина, познавшая мужчину. Телом в порядке, по крайней мере.

— Ч-ч-что?

— Могу и ошибаться. Только предположение, я к ней между ног не залезала, — произнесла Вероника безразличным тоном.

Мои щёки запылали, их жар быстро передался кончикам ушей. Нет. Конечно, нет. Вероника заблуждалась. Нечего даже думать об этом.

— У меня осталось здесь одно дело, после которого мы можем уезжать.

В мыслях зароились образы смоляных пентаклей, чадящего огня чёрных свечей, уши заполнили гортанные песнопения и низкое рычание пробуждённых мертвецов.

— Не говори, что собираешься устраивать тут ритуал! Вербер и Оливия будут резко против, особенно если ты возьмёшь тела их друзей. Да и я…

— Что? Нет-нет, никакого поднятия, — покачала головой Вероника и едва не свалилась в грязь. В последний момент она кое-как устояла на месте, застонав, и приложила руку к бедру. Заструилась серо-жемчужная мерзость. Я сделал шаг вперёд, намереваясь поддержать её, но она отвела мою ладонь в сторону. Пальцы у неё были ледяные.

— Кое-где лежат прекрасные образцы, и в других условиях… да, в других условиях… Но вскоре за нами устроят погоню монастыри, провались они в глубочайшую пропасть Мельты, а у меня сейчас не самое крепкое здоровье, чтобы хвататься за кучу дел сразу. Я отправляюсь на поиски ручья, чтобы помыться. Ходить в окровавленной одежде — сплошная пытка, словно тебя засунули в железные доспехи, которые с каждой секундой становятся меньше. Куртка и штаны напрочь одеревенели. Не вздумайте уезжать без меня! Хотя… вряд ли вам удастся убедить коня.

На этих словах Вероника слабо взмахнула свободной рукой и заковыляла к лесу в противоположной от экипажа стороне. Я смотрел вслед девушке и не находил слов, чтобы выразить смятение, царившее в душе.

Оливия и Вербер о чём-то горячо шептались и потому не заметили, как я вывернул из-за угла кареты. Возможно, из-за того, что меня не было рядом, баронессе не приходилось держать на лице маску самообладания и уверенности. На краткий миг дворянка предстала передо мной изо всех сил храбрившимся ребёнком.

Взметнувшиеся брови, которые она отчаянно хмурила, придавали широко открытым глазам испуганное выражение, чрезмерно подвижные, опухшие губы ей приходилось прикусывать, чтобы они не кривились в предвкушении нового плача. Оливия боялась, её пугало ощущение смерти, прошедшей совсем рядом, она горевала об умерших. Я ощутил волну симпатии к ней. Однако ребёнок исчез, когда под моей ступнёй хрустнул камешек. Оливия вздрогнула и, подняв взгляд, поспешно вернула себе невозмутимый вид. Однако из-под него проступал прежний образ, особенно теперь, когда я знал, куда смотреть, чтобы увидеть его.

— Я не потерплю, чтобы верных подданных, отдавших жизнь за меня, превращали в ужасных монстров! — Сомнительно, что даже она сумеет сказать наверняка, чем вызвана её бледность. Последствия пережитого нападения? Природный оттенок? Или предчувствие близкой смерти от рук приспешников зла? — Вы не тронете моих людей. Ни за что.

Рука Вербера крепко сжимала рукоять меча. Д’Трувиа стоял полубоком ко мне, контролируя другой угол экипажа. Поджидал Веронику, которая могла зайти в спину. В этот миг я признал, что опасения магички имели под собой основания, как и то, что ей совершенно точно не следовало вести переговоры. Я достаточно изучил её вспыльчивый нрав, чтобы понять, как она отнеслась бы к подобному ультиматуму. С лёгким полупоклоном я сказал:

— Моя наставница не собирается поднимать… — на мгновение я замешкался, вспоминая правильное слово, — …неупокоенных. Ни из числа разбойников, ни из числа ваших отважных слуг. Её участие вызвано исключительно сочувствием к бедственному положению, в которое вы попали.

Настороженный взгляд Оливии изучал мою фигуру. Наконец она хлопнула в ладоши и проговорила:

— Великолепно. Тогда, Такуми, помоги Верберу убрать тела, как мы и договаривались.

Тут я понял, какая именно деталь выделяла её на фоне других обитателей Мельтинского архипелага. Она была ниже меня. Первый более-менее взрослый человек (или как минимум мой ровесник), при разговоре с которым не требовалось задирать подбородок, чтобы держать зрительный контакт. Спорное достижение, однако, как ни странно, именно её невысокий рост заставил слегка расслабиться. Оказывается, всё это время на меня тайно давила высота аборигенов. Тяжело быть карликом в мире великанов.

— Безусловно.

— Тогда, господин Такуми… — начал спутник баронессы, убрав руку от оружия.

— Прошу, простого Такуми будет с лихвой.

Если уж взялся стирать барьеры, делай это качественно. Пусть фамильярность, но при удачном раскладе она поспособствует сближению. Впрочем, переноска мертвецов времени на жеманство вообще даёт не слишком-то много. Усач заколебался, не готовый наводить мосты с оруженосцем тёмного рыцаря, однако, видимо, пришёл к тем же выводам, что и я, так что с неохотой кивнул.

— Тогда и вы зовите меня Вербером. Предлагаю вам нести за ноги, я буду держать плечи.

— Сначала Донну! — вставила Оливия. Её грудь часто вздымалась.

— Как прикажете, — Вербер нырнул в карету. Я последовал за ним. Из-за занавесок, прикрывавших окно, внутри царил полумрак, и зрение не сразу подстроилось к нему. Наконец я проморгался. Увиденное заставило кишки перекрутиться так сильно, что меня согнуло вдвое. Впустую содрогнулся желудок, в котором и желчи-то почти не осталось.

— Айемсия всемилостивая, — прошептал ошеломлённый Вербер, — госпожа лежала рядом с?..

На одном из сидений распластался труп. Он принадлежал девушке, если судить по простому платью, разодранному в области груди. Лицо девушки представляло собой в один сплошной сгусток кровоподтёков, синяков и порезов, за которыми терялись черты, из свёрнутого носа прочертились две кровавые дорожки. В приоткрытом рту неровно зияли зубы, на месте некоторых была пустота. Выдранные из головы волосы клоками валялись на платье, один локон прилип к тёмному пятну на полу. Правая рука несчастной неестественно выгнулась в локте. Скрюченные пальцы крепко обхватывали маленький кинжал. Горло Донны уродливой чернотой прорезала щель, из которой на бархат сидения натекла большая лужа.

— Животные, — выдохнул Вербер, — чтоб дерьмо, которое они считали своими душами, разодрала тьма. Ни одна смерть не была бы достаточно жестокой, чтобы искупить её страдания.

В памяти всплыло, как Вероника разделывает очередного оборванца. Она вспорола ему живот, и он упал на дорогу, подгребая к себе выпавшие кишки.

Чем заслужила девушка такую участь? Если на свете существует высшая справедливость, раны Донны закроются, и бедняжка оживёт.

Никто не ответил на горячую мольбу.

— Я за плечи, вы за лодыжки, — изменившимся голосом сказал Вербер, и я нервно кивнул, забыв, что он стоит впереди и не может увидеть движения. Однако ему не потребовался мой ответ. Он взял Донну под мышки, приподнял, и голова девушки откинулась. С телом её связывало несколько лоскутов кожи. Практически спилили. В груди родился исторический хохот, вышедший наружу невнятным бульканьем. Какой придурок додумался до сумасшедшей идеи: современный человек в средневековье? Поставить бы его рядом со мной… а лучше вместо меня. В прочитанных ранобэ про попадания ничего не говорилось об ужасных убийствах беззащитных и о том, как омерзительно выглядят мертвецы.

— Тихо, тихо, — Вербер придержал голову и мотнул подбородком в мою сторону. Я схватился за начинавшие коченеть ноги и спустился по приступке к Оливии. Когда баронесса разглядела состояние своей служанки при пасмурном свете дня, из её глаз хлынули слёзы. Она резко отвернулась. Плечи девушки задрожали от сдерживаемых рыданий. В какой-то мере эта реакция успокаивала. Мир ещё не сошёл окончательно с ума. Путешествие с Вероникой, которую язык не поворачивался назвать сторонником гуманистических идей, и постоянные встречи с отпетыми мерзавцами понемногу начинали убеждать в том, что на свете мало осталось тех, кто сохранил человечность.

— К лесу, — прохрипел Вербер. Подол платья мёртвой девушки то и дело норовил задрать ветер, и я придержал ткань.

Мы положили тело за зарослями кустарника, достаточно плотного, чтобы с дороги нельзя было заметить, что тут что-то есть. Д’Трувиа встал у неё, открыл рот, помолчал и закрыл его. Затем снова. Как будто не находил слов. Наконец он сказал:

— Твоя душа вернётся в свет, Донна. Всемогущий Векхцвайн не допустит, чтобы получилось иначе.

И он прочертил в воздухе над девушкой треугольник, словно скреплял этим слова. Потом он обернулся ко мне. Глаза лихорадочно горели на его враз осунувшемся лице, длинные усы обвисли.

— Идёмте. Время речей ещё не настало. Оно начнётся после похорон.

— Здесь?

Он с недоумением воззрился на меня, поджал губы и зло сказал:

— За павшими снарядят отряд, как только мы вернёмся в Эстидак. Никто не бросит своих людей гнить посреди леса.

Когда мы вернулись к карете, то обнаружили, что Оливия скрылась в карте и ожесточённо оттирала её от следов недавнего зверства. Вербер попробовал вразумить её, сказав, что не пристало баронессе лично заниматься уборкой и что он очистит сидения и пол, когда освободится. Девушка в ответ смерила его холодным взглядом, показавшимся мне до странности знакомым. Опухшие веки и раскрасневшиеся щёки почти не портили его величественной презрительности. Наверное, много тренировалась.

— Чрезмерная забота рождает слабость…

— А слабость правителя ведёт к несчастью его подданных, — закончил Вербер, — Пословицы не всегда нужно трактовать буквально.

— У меня нет настроения пререкаться. Чем раньше мы закончим, тем раньше уедем отсюда.

— Я бы так не торопился, ведь всё идёт к тому, что запрягать будут меня.

Шутливые слова Вербера повисли в воздухе. Он кашлянул и продолжил:

— Лошади разбежались или пали в драке. Бандиты метили по ним; и с чего бы этим скотам вздумалось убивать коней, за которых могли бы дать приличные деньги? Если у них, конечно, нашлись бы связи…

— Прошу прощения за то, что перебиваю вас, — вклинился я, почуяв, что сейчас самый подходящий момент, — однако наш конь выжил и в силах довезти экипаж до города. Мы готовы предоставить его вам.

Я махнул рукой в сторону ящероконя, который с кажущейся беспечностью стоял в отдалении. Казалось, он не сдвинулся с места с тех пор, как завершился бой.

— Один конь на двоих? — В голос усача вкралось недоумение. Настал мой черёд неловкого кашля.

— Верно. Поэтому, если вы примете предложение, мне и моей наставнице придётся воспользоваться каретой, если, конечно, госпожа Оливия не станет возражать против нашей компании. К тому же, ввиду известного положения госпожи Вероники в обществе и произошедших событий, было бы предпочтительно придать коню более… общий вид. Чтобы не смущать случайных путников на дороге и не вызвать переполоха среди стражи на воротах.

— Насколько общий? — спросила Оливия, но, оглядев ящероконя, ответила сама, — Спрятать хвост, накрыть гриву и натянуть что-нибудь на морду. Тогда, если не присматриваться, никто не заподозрит его… необычное происхождение.

Д’Трувиа пожал плечами.

— Лошадей поблизости в избытке, так что найти подходящие доспехи вполне реально.

Стоило ли радоваться тому, что они не потребовали объяснений, зачем скрывать облик скакуна? Потому что я вряд ли сумел бы внятно рассказать, для чего требуются столь изощрённые меры предосторожности. Вероятно, и Оливия, и Вербер обладали большей сообразительностью.

Как выяснилось, к переносу трупов привыкаешь с поразительной быстротой. Совсем недавно один вид убитого человека пробуждал в душе трепет, и вот уже тащишь очередного мертвеца с чёрствой небрежностью бывалого вояки. В какой-то момент я остановился, чтобы посетовать на боль в спине и в руках, вызванную тяжёлым грузом, и понял, что в живот убитого, лодыжки которого я держал, воткнута обломанная стрела. Её на древке виднелись отметины от ногтей. Меня повело, однако желудок пустовал, и к тому же умерший явно бы не обрадовался, если бы его заблевали.

Оружие павших Вербер забирал и складывал в отсек экипажа для вещей, чтобы, как он объяснил, не позволить мародёрам забрать самое ценное. При этом бандитские палицы, копья и грубые мечи он не трогал. Когда мы шли к последнему охраннику экипажа, в дорожной пыли что-то сверкнуло. Я наклонился и подобрал перочинный нож, ставший спасением баронессы и её спутника и гибелью разбойников. Мысли устремились к служанке, подарившей его мне. Похвалила бы она меня за то, что я сделал при помощи её дара милосердия? Или она вручила его для защиты, а не для резни?

Что сделано, то сделано, и прошлого не изменить. Я вздохнул и, вытряхнув из кармана остатки смартфона, положил в него нож. Потенциал мобильника в другом мире так и не раскрылся. С другой стороны, может быть, он спас меня, приняв удар и не позволив осколку ребра вонзиться в лёгкое. Мы перенесли мертвеца и встали на обочине, окидывая безрадостную сцену взглядами.

— Теперь время искать доспехи для вашего скакуна, — сказал Вербер, и я поёжился. Мёртвые лошади выглядели тяжёлыми.

Тяжёлыми они и оказались.

Для того чтобы раздеть труп коня, его необходимо перевернуть, потому что иначе не добраться до некоторых застёжек. При этом туша животного успела окоченеть и на ощупь дьявольски неприятна, да и кроме того в некоторых случаях испачкана кровью. Грязная работа. К несчастью, чтобы собрать полный комплект, пришлось раздеть не одну лошадь. Но в конечном счёте мы стали гордыми и замызганными обладателями шанфрона, кринета и других частей конского снаряжения, названия которых вылетели из головы чуть ли не быстрее, чем попали в неё. Я и познакомился-то с ними только потому, что Вербер, обычно изо всех сил тянувший труп за какую-нибудь конечность, чтобы мне удобнее было снимать доспех, выплёвывал неизвестное слово.

— Краппер! — стонал он, и вены на его шее вздувались от напряжения, когда он приподнимал круп лошади. Я в это время судорожно прикидывал, что из многочисленных ремней и застёжек могло принадлежать крапперу и не являлся ли пресловутый краппер замысловатым ругательством.

Однако самый трудный соперник поджидал нас в конце. Ящероконь не намеревался терпеть людишек, которые вознамерились нацепить на него новое обмундирование. Это он ясно продемонстрировал, обнажив чересчур острые для мирного непарнокопытного зубы и угрожающе пригнув голову.

— Я разберусь, — сказал я Верберу, и тот, одобряюще улыбнувшись напоследок, поспешил отдалиться.

— Послушай, это не моя прихоть. Никто бы не стал вешать на тебя дополнительную амуницию, если бы не необходимость.

Если уж на то пошло, я бы вовсе не приближался к нему, если б мои желания значили хоть что-то.

— Нам нельзя, чтобы священники Триединых увидели, что ты с земель Владыки, понимаешь?

Я чувствовал себя полным идиотом, разговаривая с лошадью. Хуже было то, что в ответ ящероконь воинственно всхрапнул, будто понял мои слова и разом выразил своё отношение к церкви, светлым магам и прочим недругам Мадила.

— Думаешь, мне хочется наряжать тебя? Но так приказала Вероника. Вероника, слышишь?

При упоминании имени хозяйки ящероконь встрепенулся, повёл гривой и поднял голову. Невинность заступила на смену вместо воинственности, и он развернулся боком. Ему даже хватило дерзости призывно заржать, как будто он поторапливал нас. Я ощутил острое желание спрятать лицо в ладонях, но их покрывал толстый слой грязи.

Почему никто не говорил, что спасение жизней может так изматывать?

Закончив подтягивать ремни и совладав с последними застёжками, мы с Вербером переглянулись. Результат не внушал: ящероконь отличался от собратьев по копытам поджарым, высушенно-угловатым телосложением насекомого. Поэтому, как бы ни старались мы приладить амуницию, она свободно висела на нём и чуть бряцала, когда он недовольно перебирал копытами. Оставалось уповать на то, что подступившие сумерки и вороная масть жеребца скроют от зевак и городской стражи необычные детали.

Настал черёд бревна, рассёкшего дорогу надвое. Вербер сказал, что оно рухнуло на авангард, и действительно — под деревом в луже крови лежала лошадь с перебитым хребтом. Кое-как — с руганью сквозь стиснутые зубы, превозмогая боль в мышцах, — мы отпихнули бревно в сторону, достаточно для того, чтобы проехать. Полноценной расчисткой пускай занимается отряд солдат из Эстидака.

У кареты нас встретила Оливия. Она переоделась в груботканое зелёное платье, для неё явно великоватое, и нервно посматривала на нерушимый строй леса, точно опасалась повторения набега. В ответ на недоумённый взгляд рыжего усача баронесса поджала губы.

— Уж не рассчитывал ли ты на то, что я позову тебя зашнуровать спину?

— Ни в коей мере, госпожа. Всего лишь восхищаюсь вашей красотой, сияющей и в скромной одежде.

Оливия выгнула бровь.

— По-твоему, сейчас подходящее место для комплиментов? Бедная Донна вряд ли рассчитывала когда-нибудь надеть это тряпьё и сунула в самый низ ящика на крайний случай…

— Уверен, вы могли подобрать и более приличествующее вашему утончённому вкусу одеяние.

— Не надо издёвок. Я уже тысячу раз пожалела о том, что в моём походном гардеробе не нашлось вещей, которые возможно надеть без посторонней помощи. А у Донны… — Она прерывисто вздохнула, — Правителя не красит кровь его подданных.

— Если он не проливает её сам по необходимости.

— Чем древнее изрекаемая тобой мудрость, тем она тошнотворнее. Порой я удивляюсь, как отец догадался сделать тебя моим телохранителем. Жалости в тебе ни на йоту.

Вербер уселся на подножку кареты и извлёк из ножен меч. Придирчиво осмотрел лезвие, провёл у кромки и поморщился, отчего его усы встали дыбом. Он пошарил в маленькой сумке на поясе и извлёк из неё точильный камень, с режущим слух звуком провёл им по клинку.

— Я многое повидал до того, как попал на службу к его милости, и поле битвы нельзя назвать худшим из того, что мне пришлось пережить. Сражение — это лишь закономерный итог того, как человек вёл жизнь. Стечение обстоятельств, которое привело к насущности вогнать в грудь другого наточенную сталь, может быть куда страшнее. Мы должны быть готовы к внезапной смерти. Самобичевание не воскресит мертвецов. За то, что я делюсь с вами бесценным опытом, полученным в скитаниях молодости, его милость и платит мне деньги, пусть не подозревая, что я позволяю себе видеть в вас будущего владетеля Приама, — Щёки баронессы вспыхнули, левый уголок рта полез вверх в кривой обиженной ухмылке, однако Вербер этого не увидел и беспечно продолжал, — Обязанности по вашей охране идут бесплатно. И поверьте, отношусь я к ним со всей возможной серьёзностью.

— Значит, гибель Донны для тебя ничего не значит? Скольким беззащитным девушкам ты отрубил голову во времена буйной юности?

Лицо д’Трувиа окаменело. Рука, скользившая вдоль меча, замерла. Он поднял вмиг потяжелевший взгляд на Оливию и произнёс:

— Я дворянин, хоть и младший отпрыск безземельного рыцаря. Поднять руку на слабого — преступление против чести. А Донна… конечно, она не заслужила случившегося с ней. Но такова жизнь. Люди умирают, особенно если хватают оружие в драке без соображения, как им махать, и лучшее, что мы могли для неё сделать, — это отомстить. Её душа порадуется, глядя на муки ублюдков во тьме.

Точильный камень вновь заходил по лезвию. На секунду мне показалось, что Оливия извинится перед ним, но она лишь вздёрнула подбородок и напустила холодный вид. И всё-таки в глубине глаз девушки поблёскивало раскаяние, когда она сказала:

— Правитель, гонящий прочь друзей, рискует встретить торжествующих врагов в одиночестве.

— Главное — уметь отличать настоящую верность от ряженого предательства, готового воткнуть нож между лопаток, не так ли, госпожа?

— Или, если не хватает опыта отличать первое от второго, доверить прикрывать тыл тому, в ком уверена наиболее.

Чем больше я слушал их разговор, тем больше терялся в нём. С другой стороны, их диалог не предназначался для чужих ушей, поэтому внутри нарастало смущение, будто от вторжения в интимную область, где у посторонних нет права находиться. Чувствуя, как горят пятки от желания очутиться в другом месте, я отошёл подальше и сжал рукоять меча, извлекая из неё уверенность для себя. Но теперь спасённые люди представали передо мной бесконечно далёкими, пришельцами, с которыми на краткий период свела судьба, чтобы никогда не пересечься вновь.

Их образ мышления, заботы и опыт радикально отличались от того, к чему я привык на Земле, и от этого с головой захлестнуло ощущение беспомощности, потерянности и одиночества. Никогда мне не наладить с ними мосты. Никогда не постичь целиком мотивы их поступков. Если бы Вербер подскочил ко мне и рубанул наотмашь посвежевшим клинком, я бы не удивился: кто знает, какие мысли побудили бы его на убийство?

Упадническое настроение усилилось громким бурчанием желудка и последовавшей за ним резью. Остатки завтрака я выблевал давным-давно, а голод притупили валявшиеся повсюду трупы. Однако человек способен привыкнуть к совершенно диким условиям. Организм всегда берёт своё.

Седельные сумки с коня сняли, когда ставили его в упряжь, и оставили лежать у колеса кареты. Я покопался в одной, извлёк полоску вяленого мяса и принялся жевать, старательно задирая голову, чтобы не видеть побоища. Потом навернул круг вокруг экипажа. Один раз нога наступила в мягкое, податливое; я опустил глаза и увидел, что стою на отрубленной руке. Живот сердито заурчал, предупреждая о готовящемся спазме, и я пнул конечность вдаль. Человек в силах привыкнуть ко многому, но вот чего он точно не перенесёт, так это длительного голодания. Настало время, когда омерзение следует задвинуть в дальний ящик и быстрее заработать челюстями.

Возвращение Вероники я пропустил. В один момент обернулся посмотреть, как дела у спасённых дворян, и увидел, как магичка идёт мимо них к сумкам. Она сменила неизменную кожаную куртку на нейтральную мужскую одежду, которую я замечал у жителей Новой Литеции: подобие рубашки с накидкой и высоким воротником, смотревшейся смешно из-за чересчур широких рукавов, и свободные брюки. Она ни капли не походила на грозного тёмного мага, и единственным настораживающем элементом в её облике оставался кривой кинжал. Правда, в столице так не одевалась ни одна женщина. Они то ли предпочитали, то ли были вынуждены носить пуританские платья, закрытые до горла, с подолом до земли.

— Есть вино? — спросила она у Вербера. Тот похлопал себя по поясу, нашаривая маленькую серебряную фляжку, достал и покачал в ладони, отчего в ней призывно забулькало.

— Бренди.

— Пойдёт. Давай сюда.

— На ней святые символы, так что, может, не стоит…

Вероника зарычала и выхватила флягу у него из рук, сделала пару торопливых глотков и поморщилась так, словно проглотила целый лимон.

— Святые символы! Как будто ваши закорючки могут навредить рыцарю Владыки. В задницу игния суеверия, я не призрак из сказок, чтобы бояться треугольников.

— Разве у игниев есть, э-э-э… — послышался голос баронессы.

— В том-то и дело, что нет, — Вероника сунула баклажку обратно Верберу, и не подумав поблагодарить его. Уголок рта телохранителя баронессы дёрнулся, вслед за ним брезгливо встопорщились усы, когда он протёр горлышко. Я заметил, что Вероника дрожала, как лист на ветру. Недалеко от истины, пожалуй: временами и впрямь поднимался ветер, резкие порывы пронизывали до костей. Но вместе с тем они отчасти разогнали туман. Выглянуло немощное солнце, хрупкие лучи бессильно коснулись кожи, не принеся тепла.

— Холодно?

— Искупайся в осеннем ручье и сам узнаешь. Слияние с тьмой притупляет чувства, но воду так не согреть.

Вопрос, не боится ли она заболеть, выглядел бы глуповато с учётом того, что недавно девушка едва держалась на ногах. По сравнению с этим её текущее состояние приближалось к норме настолько близко, насколько это было реально в нынешней обстановке.

— Мы едем в карете, — не то поинтересовалась, не то утвердила как факт Вероника. Я счёл за лучшее счесть, что имелось в виду первое, и кивнул.

— Госпожа Оливия согласна предоставить…

— Отлично! Ты на вожжах, — сказала магичка Верберу, и тот нахмурился, очевидно, не очень-то довольный тем, как она раскомандовалась, — Только не вздумай переусердствовать с ударами. На развилках просто слегка потяни в нужную сторону. И в целом не дёргай его без надобности.

Баронесса фыркнула и залезла в экипаж, следом нырнула Вероника, напоследок приказав мне разместить седельные сумки. Когда я закончил с ними, то подошёл, чтобы пожелать удачи Верберу. Судя по кислой физиономии, он не пребывал в восторге от того, что ему приходится подчиняться тёмному рыцарю. Я его понимал.

Из двух сидений, находившихся в экипаже, нам с Вероникой досталось то, где погибла служанка Оливии. Несмотря на старания баронессы, оттереть гигантское пятно крови у неё не вышло. Ещё сильнее угнетало то, что большая часть этого пятна скрывалась под моим задом.

— Жаль, пока искала ручей, не удалось найти временный лагерь идиотов, — сонно пробормотала Вероника. Едва мы попали в относительно тёплое место, её разморило, а покачивание экипажа убаюкивало даже меня, — что уж говорить о вымотанной до предела девушке.

Объяснимое стремление. В онлайн-играх сюжет нападения разбойников на знатную даму порой разворачивался в полную интриг драму, где бандиты могли оказаться наёмниками, которым заплатили за то, что устранить неудобного для злоумышленников персонажа.

— Что ж, некоторым загадкам суждено остаться неразгаданными, — вполголоса утешил магичку я.

— Каким ещё загадкам? На стоянке полно припасов, и денежный схрон расположен неподалёку, если его не растащили оставшиеся охранять лагерь. Сомневаюсь, что главарь позволил бы себе отойти надолго от него… — Вероника смачно зевнула, — Как будто льдом кости проморозило… Убила бы за толстое, пушистое одеяло…

Она прислонилась ко мне и быстро задремала. Её голова устроилась на моём плече, которому почти сразу же стало жарко. Спину я вынужденно держал прямо, чтобы не дать свалиться Веронике, нагревшей левую половину моего тела, и вскоре с шеи вниз по позвоночнику заструился пот, мгновенно пропитав одежду. Когда экипаж встряхивало на ухабе, макушка Вероники била меня по щеке. Волосы пахли остаточной сыростью — запах резкий, густой, щекочущий ноздри, на грани неприятного, но вместе с тем до странности притягательный.

Баронесса Оливия молчала, внимательно разглядывая нас из-под полуопущенных век. Её глаза метались от детали к детали, словно она намеревалась отпечатать наш вид на сетчатке, чтобы воссоздать его впоследствии на картине. Особенно часто она возвращалась к лицу Вероники. Я делал вид, что не замечаю этого, и прикидывал, нужно ли заводить разговор. Проводить долгие, мучительные часы в тишине, нарушаемой скрипом колёс и сопением Вероники под ухом, не хотелось. Но если посмотреть на ситуацию с другой стороны, точек соприкосновения у меня с Оливией не было. Какой должна быть светская беседа с человеком, считающим себя выше других из-за того, что родился в правильной семье, я не представлял.

— Позвольте мне от лица дома ван Дошенвальд ин д’Курлиан поблагодарить вас за спасение меня и Вербера, — наконец разлепила губы Оливия. В её голосе я уловил тёплые нотки и слегка расслабился. В конце концов, благодарность ей не чужда.

— Любой на нашем месте сделал бы то же самое.

— Хотелось бы верить, но мир не так щедр на добрые поступки, чтобы они стали привычны. Мой отец, его милость барон Фредерик, вознаградит вас, ибо милосердие и готовность прийти на выручку нуждающемуся достойны поощрения. «Преклоните колени перед тем, кто сумел отречься от самое себя во благо других, омойте его ноги и вознесите дары, ибо поправший дольнее близок горнему», — разве не так проповедует всемилостивая Айемсия в писании от Лумарана?

Лёгкое ударение на имени «Айемсия», брошенный украдкой взор на Веронику. Наверное, почудилось.

— Вы производили впечатление той, кто предпочитает политику религии.

— Разве одно не проистекает естественным образом из другого? В поисках мудрости черпаешь знание из любых источников.

— Как бы то ни было, мы вступились за вас не ради признания.

Если бы не её — а может, Донны — раздавшийся вовремя крик, кровь не ударила бы мне в голову, и мы бы проехали мимо. Приписывать себе несуществующие добродетели станет только отпетый негодяй.

— О слугах Владыки ходят самые разные сплетни, и с сожалением вынуждена признать, что бескорыстные поступки не входят в число часто упоминаемых событий. Наверное, у вас больше общего с Абсолютом Смирения, чем с… Мадилом?

Я растерянно моргнул, не понимая, куда она клонит. Оливия тихо засмеялась и махнула рукой. Дружелюбная улыбка баронессы лучилась искренностью, но глаза остались цепкими, колючими.

— Шутка. Всего лишь шутка. Не буду испытывать твоё терпение рассуждениями о вашем господине.

Безмолвие. Сильно зачесался вспотевший затылок, но поскрести его перед аристократкой будет неприлично, ведь так?

— Не сочти меня докучливой, Такуми, однако я удивлена, что вы выбрали этот путь. Добраться до владений Владыки проще по северо-западному тракту из Новой Литеции. Вы, похоже, не против приличного круга.

Верно. Город мы покидали не через те же ворота, какими попали в него. Почему я задумался об этом только сейчас? Мне ничего неизвестно о плане нашего путешествия, кроме того, что в Старую Литецию мы не собирались.

— У госпожи Вероники имеются в этом районе дела, в которые я, её невежественный ученик, не посвящён.

— Приам? Или дальше, владения его светлости графа де Крутте? Поскольку я ничего не слышала о том, что в мо… наделе моего отца существует вещь, способная заинтересовать рыцаря Владыки. Если не считать, разумеется, погостов и кладбищ, — Она задумчиво постучала указательным пальцем по подбородку, — Однако о планируемом поднятии нам сообщили бы заранее… Можно ли сделать вывод, что твоя госпожа желает набрать неупокоенных в Сепанье? Или же у неё есть другие, менее официальные намерения?

— Повторюсь, ни о целях, ни о замыслах наставницы я не знаю.

— Попробовать угадать их это не мешает, не так ли? Ученик, жаждущий превзойти учителя, обязан прилагать все усилия для самосовершенствования. Поощрять стремление к развитию естественно.

— Вы слишком высокого мнения о моём уме.

— Умные люди видят друг друга издалека. Итак, вы едете через Эстидак. Насколько я припоминаю, когда я уезжала навестить тётушку (с наступлением холодов она предпочитает перебираться в зимнее поместье под столицей), никто не заводил речи о скором прибытии рыцаря Владыки. Также я не припоминаю оживления среди служителей церкви, — после недавних событий спокойствие их останется в прошлом. Манор его светлости недавно выполнил повинность по поставке подданных Владыке, значит, и к нему вас вряд ли потянул бы долг, — Баронесса начала водить пальцем в воздухе, выписывая причудливый рисунок. Вполне вероятно, что карту, — Стоит ли признать, что наши края для вас веха на долгом маршруте, или ты позволишь мне побыть чуточку самовлюблённой и предположить, что чудесные виды Приама очаровали твою госпожу настолько, что вы собираетесь остаться в Эстидаке на какое-то время? Праздный интерес, признаю, однако, если взглянуть под другим углом…

Если рассуждать логически, у Вероники не было ни единой причины задерживаться в Эстидаке. Она переживала насчёт раскрытия тайны ковенов. Даже если представить, что она хотела встретиться с тайным агентом или связным, очень сомнительно, что она захочет провести в городе много времени. Я покачал головой, незаметно потёр затылок о задрапированную сукном стенку кареты. Это уняло зуд, вернее, он перебежал в точку аккурат между лопаток.

Эту войну не выиграть.

— Сильно сомневаюсь, что мы остановимся в Эстидаке надолго. Однако касательно дальнейшего не могу утолить ваше любопытство.

— Ничего страшного. Менее вежливый человек сказал бы, что моё любопытство чрезмерно и может показаться оскорбительным. Впрочем, как ещё спасённый способен отблагодарить спасителя, если не проявить живейшее участие к его заботам? — Глаза баронессы ещё секунду изучали моё лицо, затем она перевела взгляд ниже, — Вижу, ты и твоя наставница… вы близки.

Я подавил взрыв смущённого кашля и только сейчас обратил внимание на то, что держу ладони Вероники в своих. Как долго? Зачем? И почему не заметил? Щёки запылали от стыда, куртка сзади, казалось, растворилась в море пота. После меня на сидении точно останется след.

— Н-нет-нет… Нет, совсем не то, что вы подумали! Они… Я согреваю её. Очень холодные… пальцы…

А пальцы и впрямь были ледяные. Словно девушка не согрелась с тех пор, как отбросила мою руку при разговоре за каретой. Участливый взор Оливии не отрывался от меня ни на миг; я ощутил себя измученным преступником, за которым наблюдает судья, перед тем как вынести приговор. Я потрогал лоб Вероники; горячий и влажный.

— Она… простудилась?..

— Не тревожь её. Она заслужила немного покоя. Уверена, с пробуждением к ней вернутся силы.

Слова звучали разумно, однако я всё же заколебался. Способна ли магия тьмы или Порча лечить насморк и повышенную температуру, и не наврежу ли я магичке больше, если лишу её заслуженного отдыха? Она прошла через мучения, которые мне сложно и вообразить, прошла, несмотря на то, что была, в сущности, обычным человеком. И часть испытаний на её долю подкинул я. Сердце кольнула игла вины. Пока долг перед ней не будет искуплён, о побеге придётся забыть. Пусть спит и набирается сил. Я накрыл её ладони лодочкой своих. Ничуть не согрелись. Вместо этого холод перекинулся на мою кожу.

— Скажи, Такуми… — снова начала Оливия, — Ты ведь прибыл издалека? Такую… внешность не встретишь среди уроженцев Мельтинских островов.

За то время, что я прожил в новом мире, легенда о другом государстве успела изрядно поистрепаться. Тем не менее я рассказал ей укороченную версию про Японию, умолчав о том, как появился посреди Аглора.

— Как в Яппонии… я правильно произнесла?.. относятся к тёмным силам?

— Японии, — поправил я и задумался, как ответить на вопрос. Если углубляться в него на уровне профессора истории, то он заиграл бы многими гранями. Вот только я не был профессором истории, а обрывочных школьных знаний не хватало для развёрнутого объяснения, — Пожалуй, что плохо. Как и везде, не так ли?

— Везде, кроме земель Владыки… то есть Япония не обладает склонностью к тьме, а твоё решение служить ей продиктовано личным опытом, а не устоявшимся обычаем?

Как будто меня хоть раз спрашивали о согласии перед тем, как в очередной раз распорядиться моей судьбой. Должно быть, часть внезапного приступа злости отразилась на лице, поскольку Оливия примирительно хлопнула в ладоши и сказала:

— Любознательность — опасный враг для застарелых ран. Бездумно использованная, она бередит их.

Скорее, баронесса ткнула в центр свежей язвы. С каждой секундой её назойливое щебетание всё более походило на допрос. Но догадаться о мотивах и смысле, который прятался под ворохом обтекаемых слов, я не мог. Лучше перехватить инициативу, пока не поздно.

— Когда вы назвали Вербера старомодным… что вы подразумевали?

— Разве он не старомоден? Указу Его Величества много лет, однако Вербер то и дело выдумывает поводы, чтобы навесить на меня полный титул. Одно время гуляла байка, что во многом поражение в войне с Владыкой определилось прорвой времени, которое дворяне тратили на то, чтобы проговорить все регалии друг друга. И знаете, я склонна верить в этот анекдот. Традиции… разве не они завели нас в болото?

Не то чтобы это хоть как-то прояснило дело. Однако я начинал проникаться понемногу идеей о том, что ни один из сидевших со мной людей не сподобится предоставить мне ясных ответов.

— Его Величество король Леон Первый — настоящий пророк. Его свежий взгляд на, казалось бы, обыденные, устоявшиеся вещи, его наполненные мудростью рассуждения, его решительные действия спасли Аглор. И он, и её высочество первая принцесса Селеста — великие люди, достойные преклонения. Способность непредвзято мыслить в наше время поднимает до недосягаемых высот. К сожалению, не всем дано обладать провидческим талантом такого масштаба. Хорошие люди в плену дурных предрассудков… Есть ли более угнетающее дух зрелище? — Оливия сцепила руки в замок, — Особенно когда…

Баронесса замолчала, задумавшись о своём, но теперь я воспринимал тишину как благословение. Честно говоря, подбирать выражение в разговоре с дворянкой утомляло до безумия. Я изо всех сил напрягал память, выжимая из неё куртуазнейшие фразы, старался не отставать в битве умов, но внутри зрело чувство, что Оливия победила с разгромным счётом. Притом я даже не осознавал до конца, как именно она разгромила меня и в чём. Внутреннее чутьё таких подробностей не предоставляло. Но, скорее всего, достаточно представить нас со стороны — раскрасневшегося парня, вспотевшего так, что места сухого не осталось, и погружённую в раздумья баронессу, — чтобы догадаться, кого задело сильнее.

Я заворочался, давя очаги щекотки, разбежавшиеся по телу. Вероника по-прежнему спала. От тепла, исходившего от неё, разморило, и вскоре я тоже ощутил тягу прикрыть глаза. Может быть, на минуту…

— Такуми! Такуми!

Неприятно высокий голос баронессы разорвал дрёму. Я встрепенулся и увидел, что Оливия нерешительно тянет ко мне руку, чтобы тронуть за плечо. Увидев, что я проснулся, она отстранилась и сказала:

— Приехали.

Сквозь неплотно прикрытые занавесками окна в экипаж вползал вечерний сумрак. Снаружи слышались оживлённые голоса. Я легонько постучал по ладони магички, однако она не пошевелилась. Нахмурившись, встряхнул девушку, но и это не подействовало. Наконец я набрался храбрости, чтобы похлопать её по щекам — действие, в котором наверняка раскаялся бы, как только она открыла бы глаза. Никакой реакции. Её лоб испещряли бисерины пота, скатывавшиеся от мелкой дрожи тела к страдальчески поджатым губам. От сиплого, прерывистого дыхания часто вздымалась грудь. Сердце у меня упало в пятки.

— Что с ней?

Баронесса пожала плечами.

— Тебе, её спутнику, лучше знать. Предлагаю вам остановиться в фамильном замке. У нас есть умелые лекари.

Приглашение погостить… я вспомнил о нависавшем над нами мече скорой церковной погони и о том, как это будет выглядеть для священников — их врагов — или, по меньшей мере, нарушителей соглашения — укрывает у себя знатная особа. Если только… в её намерения не входило выдать нас, чтобы обезопасить свою репутацию. Хотя мы находились в её милости прямо в этот момент. Что помешает баронессе приказать задержать меня и Веронику? Я не смогу отбиться с едва живой девушкой на руках, да и убежать без неё вряд ли способен. Единственное, что удерживает Оливию, — это признательность. Или то, что стражники начнут болтать о том, что она ехала в одном экипаже с тёмными магами. Навредят ли слухи её имени?

— Поверьте, ваше приглашение греет душу, но… я предпочёл бы не привлекать излишнего внимания.

— Что ж, в Эстидаке живёт много целителей. Насчёт же подходящего постоялого двора лучше спросить у Вербера. Он водит знакомство с людьми, которым претят пристальные взгляды.

— Могу ли я попросить вас об одолжении?

Оливия кивнула.

— Когда мы дрались с разбойниками, моя наставница вынужденно воспользовалась техниками, которые наверняка вызвали вопросы у служителей Триединых. Я бы предпочёл, чтобы разговор с ними произошёл не раньше, чем госпожа Вероника поправится, однако они могут проявить настырность… поэтому, скорее всего, придут к вам для того, чтобы выяснить детали схватки у очевидцев и узнать наше местоположение. Не могли бы вы умолчать о нас в разговоре с ними и запретить вашим людям вспоминать о том, что они видели?

— Досадить людям церкви? Что ж, в некоторых вопросах и у меня с ними имеются разногласия. Слишком часто они берут на себя роль самих богов, указывая людям, какую судьбу им избрать. Постараюсь выполнить вашу просьбу… в том числе невысказанную.

Глаза баронессы на мгновение вспыхнули мстительным весельем, и зарождавшийся вопрос застрял в горле.

Легионер в разбухших от сырости доспехах оступился, нелепо вскинул руки. Тупой конец его копья угодил шедшему позади прямиком в солнечное сплетение. Тотчас образовался затор: пострадавший и виновник обменивались оскорблениями, зрители вяло ожидали развязки или, злые оттого, что им не давали пройти, присоединялись к перепалке.

Увидевший это Верий в сотый раз за сегодня проклял недальновидность императора Ромула, лизоблюдские замашки Сената, а самое главное — тотальную, всеобъемлющую тупость наследного принца Юлия. Едва ли идея маленькой победоносной войны, которая должна укрепить его авторитет среди народа и военных, принадлежала ему. Однако это не означало, что он не мог отказаться.

Юлий же взялся за дело с размахом, присущим ранее лишь его вылазкам в бордели, пышным охотам и многонедельным пьянкам. Формальный трибун, наблюдатель от высшего правительства, должный набираться опыта у легатов и легата-августа, он подмял под себя командование с непосредственностью облечённого практически абсолютной властью младенца. Избранный легат-августа кампании Траян — глава Шестого — изо всех сил старался направить Юлия в сторону, которая наименьшим образом вредила армии, но получалось плохо.

Конечно, то были всего лишь слухи. Никто не спешил посвящать Верия в секреты штабной работы. Однако ему достаточно было опустить взгляд на свои полурасползшиеся от влаги сапоги.

На бумаге стратегия выглядела следующим образом: реманы зачищают Вифицену от восточников и вторгаются на их земли, чтобы показать апостатам всю мощь гнева легионеров. Там навязывают битву и в стремительном броске захватывают оголённую Фельтанию. На практике же… на практике тех осадных орудий, что удалось перевезти по размытым дорогам, отбиваясь от налётов, для штурма крепости откровенно не хватило бы. К тому же отступники наверняка усвоили прошлый урок, укрепив и без того защищённый форт, и об него обломала бы зубы куда более подготовленная армия, если бы решила устроить осаду в сезон дождей.

Потому идти на Фельтанию армия Священной Реманской империи не могла. Обойти её и устремиться вглубь вражеских земель означало бы расставить капкан на медведя, чтобы самому усесться на него голой задницей. К счастью, принц грезил генеральным сражением и о походе к вражеской столице пока что не думал. К сожалению, восточники не намеревались генеральное сражение давать. Их вполне устраивало размазывать реманов по своей территории, потихоньку собирая силы и втаптывая в грязь остатки боевого духа противника. Вот и выходило, что гонялись они за призраками. Ещё месяц-два бесплодной ходьбы по землям еретиков, перемежаемой разве что сожжением очередной деревни, и легионы либо вымрут от голода, либо разбегутся.

К затору подтянулись ноканы, которые крепким словом и тычками принялись разгонять людей. От удручающего зрелища Верия отвлёк посланник, который передал ему приказ немедленно явиться к Марку. В последний раз оглядев цепочки жалких, измученных людей, явно не понимавших, за каким демоном их понесло записываться к рекрутеру, он потрусил вперёд. Марк любил двигаться в авангарде когорты — не потому что готов был первым встретить нападение, а потому что после сотен ног жалкое подобие дороги превращалось в безнадёжное слякотное месиво. Разумная тактика, если забыть, что ранее тем же путём проходило несколько полноценных легионов.

Марк был в ярости. Обычное его состояние в последние недели, но сейчас он будто из доспехов готовился выпрыгнуть, насколько взвинченным выглядел. Рядом с ним мял шапку тощий старик, смотревший на примипила с откровенным ужасом и беспрестанно втягивавший голову в плечи. Парочка адъютантов околачивалась поблизости, изо всех сил пытаясь не выдать радости по поводу неожиданной передышки.

— Аве, — сказал Верий. Марк на приветствие ответить не удосужился. Его покрасневшие глаза сверкнули злобой.

— Карту! — рявкнул он на старика.

— Каку карту, господин, в жизни не держивал карт, не то чтоб делать. Я ж по памяти ходок-то…

— Уберите его, — приказал Марк помощникам, и те схватили деда под локти. Тот дёрнулся, но ему врезали по рёбрам, и он безвольной куклой обмяк, — Чтоб был живым и здоровым к вечеру.

Один из адъютантов понятливо кивнул и стряхнул с плеча старика несуществующую пылинку, попутно размазав по нему грязь. Марк перевёл взгляд на Верия и презрительно прищурился.

— Судя по тому, что ты одет, сегодня стычек не было.

Как всякий посредственный военачальник, примипил ревностно цеплялся за правила. То, что правила эти писались седовласыми теоретиками, которые помнили о настоящих схватках примерно столько же, сколько о последних женщинах, подаривших им тепло, его волновало мало. В голове Марка не укладывалось, как можно пренебречь командирскими обязанностями и рвануться в гущу сражения, не построив легионеров в черепаший ход. То, что Верий ринулся в лес, не попытавшись отдать приказов, лишило Марка последнего уважения к нему.

Со своей стороны Верий мог бы объяснить ему… объяснить, что в бою иной раз гадят под себя даже ветераны. Объяснить, что и на новобранцев, и на опытных бойцов личный пример действует куда лучше окриков, которые утопают в какофонии схватки. Объяснить, что только личный пример способен разогнать страх перед неизвестностью первого сражения — сражения во тьме, сражения с людьми, что в ночном мраке кажутся призраками. Однако он сомневался, что до примипила дойдёт. Никогда в жизни Марк не чувствовал отчаяния, которое приносит сужающийся круг врагов. Никогда он не видел гибели друга, прикрывшего его от смертельного удара. Потому Верий просто кивнул и загнал поглубже раздражение.

«Врежь ему. Вспори живот, размажь кишки по его лицу».

— Не было.

— Что ж, в таком случае тебе — и всем нам — крупно повезло. Сучьи выродки наконец собираются выступить лицом к лицу, а не показывать нам свои жопы. Они подтягивают силы к Доронийской равнине.

— Странный выбор. С их стороны разумнее заманить нас в лощины севернее, а на выходе пришпилить атаками с холмов и из леса на западе. Выбить их с холмов без того, чтобы подставить фланги под удар конницы, практически невозможно.

— Уверен, у тебя в запасе ещё немало советов для этих засранцев. Лучше побереги их до момента, когда они будут валяться у нас в ногах.

Верий пожал плечами. Понять логику врагов и обмануть их ожидания — одна из базовых вещей, которые стоит понять на войне, чтобы иметь шансы её пережить.

— Меня… и тебя больше интересует то, что находится перед лесом, — продолжал Марк.

Верий припомнил рассказы разведчиков и планы местности, начерченные на их основе.

— Топь? И что с… — Его охватило дурное предчувствие.

— Пришли приказы когорте, — перебил примипил, горько скривив губы, — Форсировать болото, затаиться в лесу и в нужный час ударить в спину армии восточников. Доходяга, которого утащили, — местный, он утверждает, что знает тропки, позволяющие пройти его насквозь. В обмен на безопасность для себя и семьи он готов провести нас.

Секунду Верий смотрел на него ничего не выражающим взглядом. Затем открыл рот и длинно и грязно выругался.

— Да, именно там самое место Юлию, — согласился примипил, когда он выдохся, — Нам предлагают залезть в трясину по самые яйца вместе с еретиком, а после атаковать — повезёт, если удастся хоть сколько-нибудь передохнуть.

Им повезёт, они переживут путешествие через топи, молча поправил его Верий. А ведь есть ещё проблема с началом атаки: посыльного с приказом они могут не дождаться вовсе, а если бить по времени, то нескоординированные действия могут запросто подставить их под мечи своих.

— У нас ни «щитов», ни «пилумов», — продолжил Марк, — Десятый недоукомплектован. Рясы в ответ на просьбы отправляют в ставку, ставка отправляет к рясам, и все они посылают тебя, как только отвернёшься. Со святошами-то понятно: они не одобряли всю затею с самого начала и даже просили императора передумать. Конечно, они прислали так мало магов, как им позволили обязательства. В штабе творится тьма знает что, Юлий… — он махнул рукой.

— Они предлагают ударному отряду идти в бой без магов?

— Они предлагают нам подохнуть за понюшку табаку! — взорвался Марк, — За сраное, мать его, тактическое, хер ему в свиное рыло, преимущество разлететься на куски от ударов восточных магов и оттянуть на себя внимание основных, драть их вдесятером, сил!

Марк выдохнул и будто сдулся. Его посеревшее от грязи и недосыпа лицо осунулось ещё сильнее.

— Так что вся надежда на тебя, — устало произнёс он, — Если остались связи в Шестом, выбей у Траяна аудиенцию и потребуй у него «пилумы» и «щиты». Если в этом Триедиными забытом балагане и есть компетентные люди, то он один из них. Но мне до него не добраться, на подходах заживо сожрут. Я пробовал. Не поможет он — когорту можно будет хоронить. Хотя с этим вполне справится болото, — он криво усмехнулся и отвернулся, давая понять, что закончил.

Верий еле разыскал главный штаб. Встреченные курьеры давали противоречивые направления, октагинтурионы и примипилы соседних легионов беспомощно пожимали плечами, а обслуга изнурённо вздыхала и разводила руками — мол, посмотрите сами, господин октагинтурион-прима, тут бы разобраться, где свой перед и зад. С губ Верия не сходила угрюмая ухмылка: если даже гонцы не в силах сказать, куда спряталось командование, то лазутчикам апостатов нечего и думать о внезапной атаке. Дело пошло на поправку, когда он встретил бывших соратников — шестых. По их наводке он добрался до нагромождения замызганных, кособоких палаток, возле которых суетились, как потревоженные пчёлы вокруг улья, толпы людей.

Их деятельная бесполезность вскружила Верию голову: устные приказы тонули в чёрной ругани, письменные распоряжения то и дело летели в слякоть. Он и сам, завидев интенданта-прима, на миг забыл обо всём и вступил с ним в перепалку по поводу новых шатров для манипулы, а также комплектов тёплых штанов, новых сапог и дополнительных котелков для еды. Толстый интендант защищал своё хозяйство с яростью борова-подранка, отгоняющего хищников от поросят. Его крошечные, полубезумные глаза вкупе с привычкой плеваться выводили Верия из себя. Под конец он схватился за гладиус.

Снабженец впечатлён не был и, потеряв всякий интерес к собеседнику, бросился к повозке, проезжавшей мимо, чтобы обдать её возницу потоком ругательств — запаздывал провиант. Верий постоял на месте, раздумывая, что будет, если он прямо сейчас раскроит интенданту череп. Затем стряхнул с себя искушение и, оттирая в стороны солдат и офицеров, пробился к реквизированному под ставку жилищу — приземистой сельской избе, густо облепленной мхом. Часовые из Шестого узнали Верия и, поколебавшись немного, пропустили его. Их чуть сочувственные взоры жгли его кожу, пока он открывал дверь.

В сердце ставки царило то же многолюдье, что повсюду возле штаба. Группы офицеров размахивали бумагами, ожесточённо спорили и двигали крошечные фигурки по расстеленным на подгибающихся столах картам. Верий обозрел открывшийся вид и решительно двинулся к дальней стене, вокруг которой возник маленький полукруг пустоты. Лишь двое стояли у самого массивного стола, заваленного свитками, позади которого висел потрёпанный императорский штандарт.

Первый человек был Верию отлично знаком: ястребиные черты лица, цепкий взгляд зелёных глаз, стальная редеющая седина — легат Шестого легиона, назначенный легат-августа осенней кампании, Траян. Его манера держаться прямо, точно в позвоночник ему вставили железный прут, резко контрастировала с согбенной позой собеседника. Того легко можно было принять за обычного монаха, если бы не вышитые золотом треугольники на рукавах и спине груботканой рясы. Меж его лопаток выпирал горб.

— Я ежечасно молюсь о победе, легат-августа, — скрипуче говорил горбун, — Триединые на нашей стороне. Если нужно назвать причину, по которой мы ещё не победили, то ей может быть только предательство — притом предательство в высоких кругах.

— Если под предательством следует понимать вопиющую некомпетентность, то я, пожалуй, способен назвать парочку имён… из самых высоких кругов, — ответил Траян, — Раз вы так радеете за нас, понтифик, то почему не прислали больше священников? Почему ордена предоставили едва ли десятую часть от обещанных магов?

— Решение его императорского величества, встревоженного вашими донесениями, стало большой неожиданностью для нас. За короткий срок, отведённый на подготовку, мы выделили все доступные силы. Я сам — лично! — приехал сюда, на передовые линии, чтобы благословлять храбрых…

— Ваше присутствие неоценимо для общего дела, — иронию в голосе Таряна не услышал бы только глухой, — Но как бы важны вы ни были для морали солдата, ещё важнее для него знать, что, когда ему продырявят брюхо, поблизости окажется клирик, чтобы исцелить его, а не понтифик, чтобы зачитать молитву перед братской могилой.

Выпученные глаза горбуна сверкнули угрозой.

— Его императорское величество недоволен темпами кампании. Я вызвался расследовать предполагаемое влияние агентов апостатов или служителей тёмных сил на ход войны. Вижу, что не найду в вас сочувствующую душу, Траян.

— Я слишком занят тем, что стараюсь заставить армию хоть как-то работать, чтобы искать у себя в нужнике тьму, Климент, — в тон ему сказал Траян, — впрочем, если вы действительно желаете помочь, направьте усилия его императорского высочества в более конструктивное русло, чтобы мне не пришлось тратить половину времени, убирая за ним.

По скопищу штабных офицеров промчался опасливый шепоток. Спину Верия обдало холодом. Траян явно перегнул — он и в лучшие времена не отличался тактичностью, чему жизнь на фронтире только способствовала. Сейчас же, находясь во главе разваливающейся махины, он, вымотавшийся и злой, утратил остатки осторожности. Нарочито чеканя шаг, Верий вступил в поле отчуждённости. Внимание он привлёк: Климент, готовившийся не то взорваться прямыми обвинениями, не то отпустить ещё более ядовитый намёк, мазнул по нему недоумённым взглядом.

«Не надо! Прошу!» — до боли знакомый детский голос покоробил его, сильнее, чем он готов был признать.

— Аве! — С дуболомным энтузиазмом, выжатым из скудных актёрских талантов, Верий ударил себя в грудь, — Октагинтурион-прима первой манипулы третьей когорты Десятого легиона Верий прибыл для обсуждения приказа.

— Обсуждения? — моргнул Траян и слегка поднял брови: узнал его. Когда-то давно, в прошлой жизни, он лично вручал награду Верию за храбрость при взятии Фельтании — как-никак, удержал первую лестницу. Мгновения, когда он произносил имя Верия, отечески хлопал его по плечу и во всеуслышание призывал остальных следовать его примеру, до сих пор навещали его сны.

— Это касается бо…

— Послушай, как там тебя, — не дал договорить Климент, — здесь разговаривают о делах намного более важных, чем твоё недовольство назначением или подобный вздор. Как ты вообще сюда попал?

— Через дверь, ваше преосвященство, — не сдержался Верий и, прежде чем опешивший понтифик приказал выпороть его или что похуже, заговорил быстро и тихо, чтобы услышали только двое перед ним, — Мои люди должны пересечь болото и по команде ударить противнику в тыл, тем самым разгромив его командование. Однако у нашей когорты нет ни магов, ни священников, пойти же без них всё равно что самому броситься на меч. Смиренно прошу вас выделить дополнительные силы…

Его остановил взмах руки понтифика.

— Все резервы распределены. Если мудрый Сехт взмахом руки не создаст дополнительных священников для вас, придётся обойтись без них. Впрочем, едва ли целители вам понадобятся. Если атакуете стремительно, враги не успеют позвать подмогу, а противостоять вам будет разве что штабная охрана. Основные отряды апостатов увязнут в битве. Вы устроите резню беззащитных еретиков. Что касается орденских магов, то проси их у Траяна, он успел раскидать подкрепления. Крепись, легионер, — Он воздел ладонь, и Верий смиренно подставил макушку под благословение равностороннего треугольника, — Что касается вас, Траян… Я сказал вам всё, что хотел. Будь благословен ваш путь.

— Слава Триединым, — откликнулся легат-августа, и понтифик вышел из дома. Траян секунду смотрел ему вслед, вытер пот со лба и уселся в кресло у стола. Поднял взгляд, в котором сплелись благодарность и разочарование, на Верия.

— Ну?

— «Пилумы»…

— Выделю четверых из Шестого. Это всё, что могу дать, — вместе с напутствием избегать вражеских клинков и стрел.

Верий толком не понимал, что чувствует, глядя на него. Радость от новой встречи? Презрение к себе за то, что подвёл его — и продолжал подводить? Злился ли он на причину, по которой пристрастился к медуму, — или на себя за то, что попался? Сочувствовал ли он Траяну или сердился, потому что тот не попытался его прикрыть? Вероятнее всего, всё вместе и что-то ещё сверху.

— Когорте нужно новое снаряжение. Сапоги, рубахи, штаны — мы пойдём в бой голозадыми, если ничего не предпринять. Ещё котелки для готовки, спальники штопали столько раз, что они держатся не на ткани, а на вшах, палатки…

Мелькнула мысль, что он переборщил. Кто он такой, чтобы требовать у легата-августа? Пришло осознание: скорее всего, смертник. Шансы когорты выбраться из передряги были невелики. Так стоит ли тратить на будущих мертвецов ресурсы?

Взвизгнула под пером бумага. Траян размашисто что-то начеркал и протянул записку Верию.

— Отдашь интенданту-прима и попросишь что надо.

Не веря своей удаче, Верий поблагодарил Траяна и, забрав бумагу, широким шагом двинулся к выходу. Духота, стоявшая в избе, угнетала. Комок противоречивых эмоций всколыхнутых встречей, давил на горло.

У самых дверей его остановил оклик.

— Выживи, — повторил Траян и опустил глаза на свитки. Его окружила стайка офицеров.

Что ж, с этим у Верия проблем не было. Он всегда выживал там, где гибли другие. Свора голосов служила тому отличным подтверждением. На мгновение ему показалось, что сзади его приобняли детские ручки… но он встряхнул головой, и ощущение прошло. Сестра была жива. Она не умерла, в отличие от других. И он разыщет её.

Эстидак оказался таким же унылым провинциальным городком, как и Новая Литеция. Разве что его не заворачивали в заманчивую обёртку столицы целого королевства, а значит, ожидания изначально были не такими высокими.

Узкие грязные улочки, заставленные ящиками и бочками, бесчисленные переулки и закутки, которые наверняка служили убежищем подозрительным личностям, налепленные безо всякого плана дома. Верхние этажи стоявших по разные стороны дороги зданий сдвигались подозрительно близко — того и гляди встретятся да и рухнут на головы малочисленным прохожим, вжимавшимся в стены, стоило им приметить коня.

После того как я вместе с бессознательной Вероникой на руках изрядно поплутал и остановил ящероконя на очередном перепутье, на нас налетела стайка детей в лохмотьях. Она загалдела, принялась махать безделушками: маленькие кулачки сжимали ложки, вязаные амулеты и деревянные треугольники, какие-то травы, камешки, глиняные кувшинчики и даже одеяла со следами множественных штопок. Один мальчик настойчиво тряс ошалевшим щенком, что захлёбывался визгливым лаем. Другой полез в седельные сумки. Я, как мог, отмахнулся от назойливых предложений и прикрикнул на воришку. Тот отскочил, одарив меня кривозубой нахальной улыбкой.

Если бы не один из городских стражников, что сделал вид, будто обнажает меч, вероятно, на этом месте я бы и лишился всего имущества Вероники. В воплях детей, разбежавшихся во все стороны, насмешливое веселье слышалось куда отчётливее, чем испуг.

На город опускалась темнота. Об уличных фонарях здесь, похоже, и не подозревали. Я стал вспоминать подробности разговора с Вербером. Он подсказал постоялый двор, где хозяин будет благосклонен к знакомым его старого приятеля. Вербер вручил мне медальон, чтобы я отдал его трактирщику как доказательство поручительства. Затем он помог мне взгромоздиться на ящероконя и сунул в объятия так и не пришедшую в себя магичку. От меня потребовалось только спрятать в один из мешков её шаэ’рун — чересчур примечательный кинжал для тех, кто не желает чужого внимания. От прикосновения даже к заключённому в ножны оружию накатила волна дурноты.

Насколько нужно быть невменяемым, чтобы по доброй воле вступить на скользкую дорожку служения тьмы? Буквально всё, что она предлагала, оборачивалось невыносимой мерзостью или страданием для её адептов.

Любой человек, не растерявший остатки смышлёности и чувства опасности, выбрал бы свет. Любой человек по своей природе склонен к добру и справедливости. Свет — это естественное направление людской воли. Поклоняющиеся тьме, смерти и разрушению приравниваются к монстрам, не достойным жизни, оркам или троглодитам — созданиям, коим ненавистно солнце. Впрочем, даже чудовища лучше. Они такими родились, а чёрные маги добровольно отрекались от своих душ. И обязанность порядочного человека — искоренять заразу везде, где он её видит, едва представится случай.

Я вздохнул, прижал Веронику покрепче и легонько, чтобы конь не обиделся, потянул поводья вправо, выбрав направление. Спина затекла, руки начинали дрожать от усилия. Жар, шедший от девушки, заставил всю грудь и живот вспотеть, хотя дул промозглый ветер, от которого леденели кончики ушей. Сам бы я ни за что не затащил магичку в седло.

И как я должен был поступить? Бросить её здесь, беззащитную? Или убить собственными руками после всего, через что она по моей вине прошла? Благородный поступок, ничего не скажешь. Геройский.

А главное — я понятия не имел, что делать после этого. Один в огромном равнодушном мире безо всяких сил, ничего не знающий, ничего не умеющий, если не брать в расчёт прокачку персонажей в онлайн-РПГ. Долго ли я протяну в средневековье, пока мне не пустит кровь случайный бандит? Если повезёт, устроюсь в подметальщики к какому-нибудь ремесленнику и, наверное, лет через пять удостоюсь чести стать его подмастерьем. Или вступлю в святой монастырь, где у меня найдут склонность к тьме и торжественно прирежут. На этом моменте я задумался: а был ли дар, о котором рассказала Вероника, тёмным? И существовало ли в действительности разграничение?..

Когда показался двор, похожий по описанию на тот, про который говорил Вербер, я вознёс хвалу небесам. По крайней мере, на этот раз не пришлось забираться в трущобы. И даже какое-никакое освещение присутствовало: на каменных колоннах, между которыми тянулся забор, висели факелы. Однако тут же возникла сложность: створки ворот были сомкнуты. Судя по звукам, доносящимся из-за них, кто-то колол дрова.

— Доброго вечера! К вам новые постояльцы! — крикнул я, чуть не сорвавшись на фальцет. Не исключено, что я ошибся, когда предположил, что нашёл правильное место. Тогда вскоре представится возможность познакомиться с несколькими амбалами, желающими проведать, какой идиот разорался перед их территорией.

Пребывание в другом мире кого угодно превратит в пессимиста.

Со скрипом отворился засов, и ворота приоткрылись. Выглянувший мужчина на стереотипного трактирщика тянул мало: обветренное лицо с парей крошечных шрамов и седыми висками, подтянутое тело с широкими плечами и крупными кулаками, проницательный взгляд, которым будто взвесили и меня с Вероникой, и коня. На последнем взор мужчины задержался.

— Это ещё что за херня?

— Вы Беладар, владелец таверны «Графская роза»?

Мужчина нахмурился.

— Со слухом плохо, стало быть. Катись в бездну.

Он захлопнул ворота.

— Послушайте, меня послал Вербер! Тут медальон от него, он попросил отдать его вам!

На этот раз щель между створками была меньше, чем в первый.

— Повторюсь: что за срань ты оседлал? Видок такой, будто её прямиком из задницы Мадила вытащили.

Ящероконь всхрапнул, и у меня сердце ушло в пятки. Но продолжения не последовало, и я торопливо сказал:

— Обычное ездовое животное с моей родины! Я издалека, понимаете, не с Мельты, об этом легко догадаться по моей внешности, — я позволил себе нервный смешок, однако мужчина не улыбнулся, — Но мы так же ненавидим тьму! Проклятье на голову Мадила и его шавок! Триединые в наших сердцах!

Выпростав одну руку из-под Вероники, я начертил над гривой ящероконя треугольник, подсмотренный у Вербера, когда он благословлял трупы, после того как мы оттаскивали их к лесу. Конечность дрожала, ибо я не знал, как отреагирует демоническое создание на святой символ и крамольные речи, и в точности повторить жест усача не получилось. Конь и ухом не повёл, только снова заржал. Мой негостеприимный собеседник дёрнул уголком рта и сплюнул на землю.

— Равник, что ли? С какой только гнусью не знается рыжая морда… Что ж тебе не сиделось в своём медвежьем углу? Зачем припёрся к правоверным изоцелам?

Внутренности сжала ледяная хватка паники. В чём я ошибся? Про что он вообще?

— Мою невесту, — я слегка приподнял голову магички, впервые радуясь её беспамятству, — похитили, и я гнал врагов до самого архипелага, где сразился с ними и отвоевал назад любимую. Однако они успели провести над ней ритуал, и с тех пор она не приходила в себя. К счастью, мне довелось познакомиться с Вербером и оказать ему услугу. Он и поведал, что в «Графской розе» можно остановиться, пока Веронике не станет лучше.

— Да, я Беладар. И это «Графская роза», — Он протянул раскрытую ладонь, и я положил в неё медальон. Трактирщик придирчиво ощупал его, спрятал в карман и распахнул ворота.

— История у тебя, конечно, полное дерьмо, однако мне хотя бы будет чем отбрехаться, когда вы свалите и ко мне припрутся с расспросами.

— Почему вы уверены, что кто-то явится за нами?

— Все присланные Вербером засранцы попахивали проблемами, а от вас неприятностями прямо-таки несёт.

— Надеюсь, вы ошибётесь с направлением, когда будете показывать, в какую сторону мы уехали.

Беладар пожал плечами и отступил в сторону, давая ящероконю пройти.

— Я трактирщик, а не навигатор или предсказатель. Почём мне знать, куда вам взбредёт двинуться?

— Спасибо и на том.

Девушку я стащил с седла сам, а вот идти с ней не смог. Мышцы мгновенно налились свинцом, поясницу прострелило болью. Физическая подготовка у меня определённо страдала, хотя в оправдание можно сказать, что вес магички вряд ли уступал моему. Она была выше и к тому же хорошо натренирована, а мышцы, как известно, тяжелее жира. Беладар фыркнул и забрал у меня Веронику, не слушая слабые и неискренние протесты.

— Заведи своего зверя в конюшню. Только подальше от нормальных лошадей, слышишь?

В двух первых стойлах обретались кони, сообщившие о себе недовольным фырканьем при приближении моего подопечного. Крайнее левое пустовало — туда я и завёл скакуна Вероники, отыскал мешок, набитый сеном, и отсыпал его в кормушку. Снимать доспехи я не осмелился: одной Аматерасу известно, сколько времени ушло бы на то, чтобы в одиночку разобраться с хитрой системой застёжек. Напоследок я покопался в мешках и вытащил кошелёк, спрятал его во внутреннем кармане куртки. Ящероконь покосился на меня смоляным глазом и на выходе слегка толкнул задом — не то подбадривал, не то демонстрировал недовольство. Если последнее, то послание со всей точностью не достигло адресата: я и без того поспособствовал тёмной стороне сильнее, чем рассчитывал.

В отличие от притона в Новой Литеции, этот трактир сиял чистотой. Скамьи и столы были с усердием выскоблены, пол — лишён пятен сомнительного происхождения, с балок свисали колесообразные светильники, а на стене у стойки напоминанием о давних деньках красовались щит и длинный меч. У его рукояти пристроилась изящно выписанная роза. В зале сидели человек шесть. При моём появлении меня окинули быстрыми взглядами и, видимо, сочли достаточно неинтересным, чтобы вернуться к своим делам.

— Твоя подружка во второй комнате слева от лестницы. За ночь беру три биремы, за сутки — пять.

— Разве это не дорого? — не подумав, ляпнул я.

— А у тебя есть выбор? Тогда не задёрживаю: забирай багаж и выметайся отсюда.

Я со вздохом рассчитался и попросил принести тазик с холодной водой и полотенце. Уже положив ладонь на перила, я кое-что сообразил.

— Комната одна?

— С двуспальной кроватью. Под вами не проломится, даже когда твоя подружка очнётся.

Я покраснел и молча обкостерил себя последними словами. Легенда внезапно перестала смотреться удачной. А ведь когда-нибудь Вероника придёт в чувство…

Очутившись в комнате, я потрогал лоб магички. Горячий, влажный. В идеале её надо бы раздеть и завернуть в одеяла, но я решил пропустить первый пункт. О том, чтобы раздевать обморочную девушку, не могло быть и речи. В дверь постучали: Беладар принёс таз. Я вытер лицо Вероники, положил свёрнутое полотенце ей на лоб и попробовал разбудить. Бесполезно. В отчаянии я затормошил её за плечи. С губ девушки сорвался тихий стон, и я запаниковал, отдёрнул руки и похлопал себя по щекам.

Со всей очевидностью я занимался полнейшей ерундой. Веронику недавно отхлестали плетью, затем она переломала себе дьявол знает сколько костей в битве и, наконец, искупалась в ледяной воде. От подобных испытаний сломался бы и взрослый мужчина. Тряпка на лице явно не спасёт её, а вот квалифицированный специалист сейчас бы очень пригодился. Нужно бежать разыскивать лекарей, пока вечер ещё не перетёк в ночь. Чтобы добиться сочувствия от человека, которого выдернули из объятий сна, требуется красноречие, а им я не обладал и в малейшей мере.

В зале Беладара не обнаружилось. Я стоял и растерянно вертел головой — ни дать ни взять малыш, потерявший в торговом центре маму. Шариться по подсобным помещениям я не стал. Получить клеймо вора и десяток сантиметров стали в живот было бы глупо после всего, через что я прошёл. Вместо этого я приблизился к двум посетителям, которые казались местными. По крайней мере, одежда на них не выглядела приспособленной для дальних путешествий.

— Прошу прощения за то, что прерываю ваш отдых, добрые господа, однако моей спутнице срочно необходима помощь целителя. Нет ли у вас знакомых, к которым я мог бы обратиться в этот час?

Один из горожан оторвался от кружки, в которой пенился тёмный напиток. Я поёжился при виде алкоголя.

— На улице мрак, какие, язви их в душу, целители, парень?

Второй возразил:

— Пусть к Генриху заглянет, тот-то точно на ногах.

— А ежель из восточных? Перегрызутся, а нам грех на душу.

— Из него реман, как из твоего зада зеркало для принцессы. Совсем ослеп, что рожу не видишь?

Первый погрозил кулаком собутыльнику, но с ответом не нашёлся и вместо этого спросил меня:

— Так ты, это, точно не восточник?

Я помотал головой, гадая, чем целителю насолили подданные Восточной Реманской империи, и мне объяснили, как добраться до Генриха. В дверях я столкнулся с Беладаром.

— Улепётываешь от любви всей жизни?

— Иду искать лекаря.

Трактирщик пробурчал что-то под нос и всучил мне маленький масляный фонарь.

— Вернёшь.

Я с сомнением покосился на него.

— Я с ним дальше собственных ног ничего не увижу.

— Он не для тебя, а для стражи. В ночную пору всякий вышедший без освещения на улицу приравнивается к преступникам. А там как повезёт — или в кутузку засунут, или прихлопнут на месте. Но если проблем с законом не боишься и меч на поясе не для красоты…

Беладар потянулся за фонарём, и я прижал его к себе.

— Огромное спасибо за предупреждение и доброту, — сказал я и поклонился. Ответом стала щербатая ухмылка.

Ночной Эстидак походил на лабиринт ещё больше вечернего. Пару раз я наталкивался на патруль и спрашивал дорогу до целителя Генриха. Отвечали без особой приязни, но и ограбить не пытались. Вообще, первая оценка показала себя не совсем справедливой: город производил более приятное впечатление, чем столица. Здесь поддерживался порядок, а его хранители не смотрели на меня, как на лёгкий источник прибыли.

Жилище целителя обнаружилось у крепостной стены. Оно стояло на отшибе от других зданий, чуть сплюснутое, расползшееся вширь, одноэтажное. В окнах горел слабый свет. Я постучался, и после паузы донеслось разрешение войти.

Внутри слабо пахло пылью и чем-то цветочным. Я миновал прихожую и попал в рабочий кабинет. Воображение нарисовало свисавшие развешенные по стенам пучки колдовской травы и мышиных хвостов, однако вскоре я осознал, что принял за них причудливо расползшиеся тени, с которыми играло пламя свечей. Свечи были расставлены в великом множестве: на низких, заставленных пузырьками, рисунками и камнями шкафах и на полках с ровными рядами книг, на плоских сундуках и одинокой тумбочке. На полу из свечей складывался угловатый чертёж. Однако это огненное воинство словно бы не решалось перейти незримую границу, рассекавшую помещение пополам. В дальнем углу второй половины притаился письменный стол, за которым скрипел пером высокий мужчина, черты лица которого утопали в полутьме. Разве писать в темноте не вредно?

— Господин Генрих, полагаю?

Мужчина поднял голову. Хищно блеснули глаза.

— Господа населяют поместья или замки, живут за счёт труда других и редко снисходят до дел черни, если только не желают выжать из неё соки. Скромный старый целитель, живущий служением великим Векхцвайну, Айемсии и Сехту, не заслуживает такого звания. Не трать время на формальности, мальчик.

Я в последний раз прокрутил в мозгу сочинённую мной байку.

— Моя невеста нуждается в срочном лечении. Её… её похитили культисты, они собирались провести над ней ритуал. Я отбил её, но с тех пор она не приходила в сознание, и с каждой минутой ей всё хуже. Я прошу вас, — я подпустил слезливости в голос, — умоляю, спасите её. Не хочу терять её, она — смысл моей жизни.

— Трогательно. Что ж, призвание не позволяет отказать.

Генрих поднялся и потянулся кошачьим движением, пластичность которого заставляла задуматься, с чего бы лекарю называть себя старым.

— Вы… маг света?

— Верно.

Я не знал, какой эффект светлая лечебная магия окажет на рыцаря тьмы. В худшем случае она убьёт его. Я закопошился в памяти в поисках того, что способно пригодиться.

— Обычаи моей родины не позволяют впускать свет в тело для лечения, ибо милость Триединых не до’лжно марать грязью тварного создания. Смиренно молю вас… такой умудрённый мастер, как вы, ведает иные техники для изгнания смерти, я верю в это. Вы можете использовать магию восстановления?

— Интересно.

Я не заметил, как Генрих приблизился ко мне. Моргнул — и вот он высится на расстоянии вытянутой руки, с впалыми щеками, раздувшимися крыльями носа и до дрожи испытующим взглядом, от которого кишки смёрзлись в ком. Я едва не завопил от страха, инстинктивного, глубинного, необъяснимого. Уставился в пол. Аура, исходившая от лекаря, подавляла. Генрих шумно втянул воздух.

— Очень интересно. Интригующе, да будет позволено столь громкое выражение. И неожиданно. Крайне неожиданно. Заставляет коснуться юности, той поры, когда одного намёка хватает, чтобы уцепить загадку за хвост и не отпускать, пока не настигнешь приз.

От догадки обожгло ужасом: он ощутил тёмный след! Я так долго отирался подле Вероники, что пропах запретной магией!

— Однако я оставлю её другим, тем, кто бодрее и смелее. Погоня за призраком — неудачная затея. И всё же… тебе полагается награда за то, что пробуждаешь на языке вкус авантюризма. Я предпочитаю не выставлять умения реамптора напоказ, но для тебя сделаю исключение.

Давление вдруг исчезло, и я отступил на шаг, безуспешно стараясь унять дрожащую челюсть. Поднял глаза — и наткнулся на добродушную улыбку на бледном лице.

— Захвачу инструменты, и выдвинемся.

Он развернулся и отошёл к шкафам, завозился в них. На вид Генриху было не больше сорока. Залысины придавали его облику штрих безобидности, и в целом он преобразился, походя теперь на типичного клерка из западного ситкома. Нескладная фигура, мягкий характер и вечное пятно от кофе на рубашке — признак милой неуклюжести, которая бы раздражала, не будь герой так обходителен. Вот только Генрих неуклюжестью не страдал. Несмотря на это, нечто в его позе, в манере держаться располагало к себе. Язык тела целителя будто гипнотизировал.

И тут я разглядел уши лекаря. У людей ведь не бывает заострённых ушей?

— Что-то не так? — поинтересовался Генрих, хотя я и словом не обмолвился.

— Нет-нет, ничего.

— Славно, — Он обернулся ко мне и опять улыбнулся — широко, приветливо, показав зубы. На верхней челюсти отчётливо виднелись два клыка.

Пока Генрих собирался, город окончательно накрыла ночь. Я сказал вампиру, где мы с Вероникой остановились, и он кивнул.

— Хорошее место для усталых от приключений душ.

Насколько обманчиво первое впечатление? Если довериться ему, выходило, что лучше броситься сломя голову к ближайшему проулку в надежде, что Генрих не последует за мной. Однако Вероника нуждалась в лечении. Терять шанс на её спасение из-за догадок и предрассудков было бы безумием.

Но от этого не становилось легче, ведь рядом шагал, слегка ссутулясь и отвернув голову от фонаря в моей руке, настоящий вампир, хищник. И по совместительству — светлый маг и целитель.

— Дыхание учащённое, пульс высокий, сводишь плечи, вжимаешь голову. Вздрагиваешь, когда я заговариваю. Тебе страшно.

— Боюсь, как бы мы ни опоздали. Жизнь любимой для меня всё.

— Частично правда.

Последовавшее молчание давило. Страх вампиров преследовал меня с раннего детства, когда я посмотрел случайно оставленный в ДВД-проигрывателе фильм ужасов. Долгие годы после этого я не мог без опаски зайти в тёмную комнату: вечно мерещилась пара голодных глаз, буравящих спину. То, что вампиры существовали в новом мире, стало для меня неприятным открытием. А идти рядом с одним из них…

Нет, прочь эти мысли! Генриха не в чем упрекнуть, кроме того, как быстро он приблизился ко мне, едва речь зашла о том, чтобы применить магию восстановления. Наверное, будь я силён, то отмахнулся бы от тревоги. Однако пережитое потихоньку, капля за каплей, пропитывало сердце паранойей. И вряд ли она в этом случае обоснована. Когда на нас наткнулся патруль, то его глава поприветствовал Генриха как старого знакомого, а тот степенно кивнул. Если уж средневековые горожане не против видеть в своих рядах кровопийцу, то, видимо, он и впрямь безобиден.

— На моей родине нет… таких, как вы. О них слагают мифы и легенды, однако читать сказки и видеть вживую — две совершенно разные вещи.

— Нет перворождённого? — Генрих остановился и изобразил на лице вежливое удивление, слегка подпорченное тем, что он упорно отводил глаза. Сказать по правде, и я не испытывал особого стремления играть с ним в гляделки. Однако крылось в глубине его зрачков какое-то смутное выражение, одновременно отвращающее и манящее, которое не получалось выразить словами. Всякий раз, как я видел этот блеск, по коже шёл мороз, — И какими же красками рисуют меня поверья твоего народа?

Определённо не следовало смотреть Генриху в глаза. Если судить по его поведению в целом, он не вызывал поводов для страха. Движения вампира магическим образом располагали к нему, и ассоциаций с кёнси и его западными собратьями он не вызывал, если не считать лёгкой бледности. Но нечто внутри меня, некий атавистический инстинкт, похороненный тысячелетиями цивилизации и безраздельного властвования над пищевой цепочкой Земли, заставлял нутро леденеть от первобытного ужаса. Хотя, казалось бы, уж у моего организма поводов беспокоиться должно найтись куда меньше, чем у местных. Он-то оказался на Мельте случайно и не был продуктом поколений, переживших смертельное соседство.

— Как и все небылицы, истории про вас полны противоречий. Чем больше я путешествую, тем чаще вижу, что сказки расходятся с реальностью. Ваше присутствие здесь и ваша профессия — лучшее тому подтверждение.

— Не нахожу ничего удивительного в том, что дитя света выбирает путь родителей и покровительствует тем, кто поклоняется им. Только дремучий лесной дикарь, невежественный в своём примитивном понимании гармонии, не более чем минутная отрада имеющего силу, считает иначе.

Смысл последнего предложения целиком прошёл мимо меня. Я растерянно кашлянул и промычал невнятное согласие, хоть и подозревал, что в словах вампира пряталась насмешка. Мне и без того добавили порядочно тем для обдумывания. Однако они могли подождать. А вот для Вероники, вероятнее всего, одной ногой запрыгнувшей в могилу, любое промедление обернётся смертью.

Под ботинком хрустнул камешек; Генрих двинулся дальше.

В последний раз окинув Вербера критическим взором, Оливия недовольно пожевала нижнюю губу.

— Эта жалкая ссадина никого не обдурит, — прошептала она.

Вербер потрогал ранку на виске, подсохшую и потому переставшую кровоточить. Жалкие капли, которые из неё удалось выдавить, он уже размазал, и всё равно она выглядела ничуть не более страшно, чем разбитая коленка Оливии после догонялок в саду с братьями. Ох, и натерпелась тогда гувернантка, не уследившая за ней! А саму Оливию как следует отчитал отец: нечего, мол, потакать малышне в их глупостях. Так отчитал, что она пронесла это мелочную сцену сквозь годы.

Вербер пожал плечами:

— Порой люди умирают от сущих пустяков.

По сравнению с её телохранителем военного опыта у Оливии не было. Не считать же за него прочтённые против воли отца полководческие труды, разбиравшие знаменитые имперские кампании? Так что оставалось положиться на Вербера.

Шедший впереди слуга с лампой то и дело оборачивался, точно проверял, не провалились ли его подопечные сквозь землю. Оливия думала, что знакомые стены родового поместья помогут ей расслабиться, отгонят кошмар пережитых событий. Но вместо этого стало только хуже. Всё вокруг напоминало ей о Донне.

Привратник, встретивший их, был возлюбленным служанки и тщетно рыскал глазами в поисках девушки, коридоры полнились её грубоватым смехом, а вот столик, который она как-то сшибла в спешке, когда Оливия решила устроить состязания на самую быструю горничную. И через Донну мысли её возвращались к порочной круговерти событий, пережитых в злополучной карете, — те унизительные минуты перед потерей сознания и спасением.

Оливия чувствовала, как горит её тело в тех местах, где его щупали, тискали, сжимали крючковатыми пальцами выродки, покусившиеся на её честь. Чувствовала, как от бессилия, стыда и гнева её накрывает жаркая волна, как лопатки сводит от ужаса, а рот беспомощно открывается и закрывается, как у выброшенной на берег рыбы. Слышала, как рвётся ткань платья, как во сне рассматривала ухмылявшихся висельников, которые подтаскивали её к себе, словно деревенскую девку. Она ощущала невероятное унижение, ибо ей не удавалось загнать эти образы в дальний уголок сознания, и небывалое облегчение при мысли, что сохранила жизнь.

— Зачем нам подставляться ради парочки проклятых рыцарей? — Голос Вербера прорвался через взвесь образов. Оливия вздрогнула, высвобождаясь из трясины воспоминаний. Нельзя позволить им взять верх и вновь засосать её.

— Потому что мы чтим кодекс чести. Я дала слово мальчишке и намерена соблюсти его.

— Дать слово прислужникам тьмы — всё равно что пообещать что-то куче отбросов или взять на себя обет ради содержимого ночного горшка. Сдайте их церкви, госпожа, и мы заснём сегодня спокойно.

Оливия подозревала, что сегодня заснуть ей точно не получится.

— Церкви? О, нет, эти прохвосты моей милости заслужили даже меньше, чем подданные Мадила. Те, по крайней мере, не нашептывают годами отцу всякий вздор. Пусть клерики теряются в догадках и ищут невесть что. Щелчок по носу собьёт с них спесь.

— Их дознаватели всегда добираются до сути. И когда они раскопают нашу ложь…

— То предъявят нам обвинения в ереси? Посмеют замахнуться на дочь преданного последователя Триединых, облечённого властью? Не думаю. Стоит им заикнуться о том, чтобы из-за мелкой ошибки, которую легко списать на потрясение или совпадение, потащили на костёр благородного человека, и аристократия встанет на дыбы.

— Я бы не назвал нашу байку мелкой ошибкой. Взять хотя бы то, что мы прибрали своих людей. Правдоподобия эта деталь не добавляет, — проворчал Вербер. Оливия коснулась его локтя и слегка сжала его.

— Я на своей земле, — То есть, конечно, она находилась в вотчине отца, но это ничего не меняло, — И здесь я имею право позабавиться с индюками в рясах. Предки будут следить за мной из света; я не нарушу данное слово ради того, чтобы моих спасителей заковали в цепи хмыри, которые только и ждут, чтобы сцапать кусок родовых владений ради нового монастыря. Возможно, их поймают за пределами Эстидака. Но они защищены Соглашением, и едва ли их ждёт что-то большее, чем плеть, за такой пустяк, как убийство кучки мерзавцев тьмой. А пока они под моим крылом, я выкажу им знаменитое гостеприимство ван Дошенвальдов ин д’Курлианов. Моих гостей священники не получат.

— А если они поверят в то, что это не выкормыши Мадила, а дикие тёмные?

Они добрались до приёмной Фредерика, где барон встречался с официальными посланцами и разрешал споры, возникающие между горожанами или крестьянами. Оливия отпустила Вербера и поправила платье.

— Даже я не считаю клериков такими кретинами. И не советую тебе. Они кто угодно, но не глупцы.

Обыкновенно приёмная по вечерам пустовала: барон заканчивал разбирать отобранные его управляющим прошения к полудню, а немногочисленные гости, которые приезжали к ним, были близкими друзьями или родственниками, не требовавшими формального приёма. Королевские же гонцы в Приам наведывались редко, особенно после того, как Леона Первого свалила болезнь. Однако сейчас комната была битком набита.

К стенам жались служанки, поглядывая на стоявшие по соседству канделябры. Глава городской стражи Орак беседовал о чём-то с правой рукой отца, управляющим Зиновьером ин Фьерри, усердно жестикулируя, а епископ Приамский Бекельмейт склонился к уху Фредерика и что-то нашептывал. Барон сидел на единственном кресле, подперев щёку ладонью и навалившись на позолоченный подлокотник. Плоский скошенный нос, низкий морщинистый лоб, подпираемый кустистыми седыми бровями и незаметно переходивший в бугристую лысину, — правитель Приама напоминал старого мясника, что скорбно наблюдает за нерадивыми подручными. Кучка охранников бряцала доспехами и держала руки на эфесах мечей, очевидно, заражённая всеобщей нервозностью.

При виде такого сборища, в особенности управляющего и епископа, весь запал Оливии куда-то улетучился, и ей стоило больших усилий не испортить глубокий реверанс.

— Ваша милость, ваше преосвященство.

Бекельмейт разогнулся и прошёлся по ней тёмными внимательными глазами. Затем коснулся своей рясы, подпоясанной простым поясом — в сущности, обычным куском верёвки. Так мог бы одеваться не до конца утративший гордость нищий.

— Отрадно зреть, что и в малых путешествиях куётся дух смирения.

Он заговорил до того, как высказался отец. Плохой знак, решила Оливия.

— Вы о моём платье? — Она потрепала льняной воротник и изогнула кончик рта в тщательно отмеренной улыбке. В своё время она так замучилась, строя перед зеркалом гримасы и ужимки, должные выковать из девчонки, напичканной книжными мудростями, светскую львицу, что у неё собственное отражение стало вызывать тошноту, — Всемилостивая Айемсия любила повторять, что в самопожертвовании кроется высшая добродетель. Уверена, павшие воины… и моя служанка… гордятся собой на пути к свету. И тем более удивителен состав и количество людей, пришедших сюда выказать уважение к моим лишениям. Добродетель любит тишину, не так ли?

Ей вдруг показалось, что она перегнула палку, и волна паники окатила её, как ушат ледяной воды. И тут открыл рот Вербер:

— В нескольких часах езды от города на нас напали бандиты, перебившие всю охрану. Уцелели лишь госпожа Белла и я. Я уже приказал лейтенанту на воротах снарядить отряд, чтобы добраться до места стычки и привезти умерших в Эстидак.

— Это мне доложили, — сказал барон, махнув в сторону главы стражи, — но вот чего я не припомню, так это упоминания о… как вы выразились, Бекельмейт?.. чудовищном прорыве тьмы, по уровню сравнимом со сражениями времён грандиозной войны с Мадилом? И этот прорыв случился примерно в том же районе, где проезжали вы, как установили духовные практики. Могу ли я быть уверен, что моя дочь и её охранник не подвержены действию заклятья, подчинившего их души?

На взгляд Оливии, епископ значительно преувеличивал масштаб применения тёмных искусств. Но, впрочем, нагнетание играло ему на руку. Она прижала ладонь ко рту и охнула:

— Не может быть!.. — Какая-то служанка отчётливо прыснула смехом, и Оливия внутренне скривилось. Вечно выходило так, что её старания оборачивались дешёвым лицедейством. Сколько ни кривляйся напротив зеркала, всё равно обманешь только дуболомов наподобие мальчишки-оруженосца, — Одна мысль об этом заставляет содрогнуться. К счастью, его преосвященство в силах развеять эти туманные подозрения?

Епископ проковылял к ним, отчётливо подволакивая левую ногу. Ходили слухи, что молодость он посвятил активному искоренению ереси и на его счету числился не один тёмный колдун. Однако вблизи он не пробуждал опасливого трепета или восхищения: обыкновенный измученный старикашка, которому осталось жить меньше, чем уже прожила Оливия, с добрыми морщинками у глаз от частых улыбок.

Она терпеть не могла его напускной мягкости. То, что он на крупные праздники выбирался из кельи, чтобы омыть ноги беднякам, ни капли не облегчало их участь. Лучше бы он давал им денег или создавал рабочие места. Когда Оливия унаследует Приам, она непременно займётся бедами простолюдинов. Всяко полезнее, чем замшелая грызня за территорию с соседями или нелепые пирушки, высасывавшие из крестьян все соки.

Пальцы Бекельмейта пробежались по спине Оливии и Вербера, источая слабое сияние.

— Они чисты, ваша милость.

— Замечательно, — Барон потёр левую сторону груди, — Тем не менее остаётся вопрос, как вы пережили стычку с разбойниками и магами?

— Ваша милость, позволю себе поправить вас. Мы не сражались ни с какими магами. По правде сказать, несмотря на гордость, мужество и недюжинные усилия, проявленные эскортом, разгромить засаду у нас не удалось. Я сам выжил лишь чудом, — Вербер прикоснулся к ссадине на виске, — Меня посчитали мёртвым, когда я потерял сознание от удара. Госпожа Белла тоже лишилась чувств, когда бандиты проникли в карету.

С трудом подавив порыв обнять себя за плечи при этих словах, Оливия заметила, что на неё уставился Зиновьер, мрачный, как нахохлившийся ворон. Не то изображает вселенскую скорбь из-за нападения на дочь барона, не то жалеет, что она выкарабкалась. Преданность управляющего Фредерику под сомнение не ставилась, а вот на его дочь её протянуть уже не вышло. Ещё один старый придурок, вцепившийся в традиции, — будто от женщины во главе баронства загорятся поля, а реки потекут вспять.

— Если бы не странствующие мудрецы и их охрана, нам бы настал конец прямо там. Четыре отважных рыцаря, с ног до головы закованные в броню, и два мага, которые представились как паломники, державшие путь в столицу и оттуда — в горный монастырь Недеверры. Они заявили, что принадлежат к святому ордену, название которого я, к стыду своему, упустил. После того как они отогнали лесной сброд, то помогли мне уложить моих павших сослуживцев и отправились к Новой Литеции.

— Не могу представить, чтобы кто-то в здравом уме перепутал святую магию и тёмное колдунство, — сказал епископ.

Вербер пожал плечами.

— Если они и колдовали, то это было до того, как я или госпожа Белла очнулись.

— Удивительно, как много в мире, озаряемом благостью Триединых, сохраняется местечек, куда не достаёт их величие. И грустно сознавать, что одно такое место находится совсем близко от нас.

Оливия бросила тревожный взгляд на своего телохранителя. Если клерики успели вытрясти из стражников, охранявших ворота, подробности их возвращения, то сейчас настанет пора неудобных вопросов. Конечно, Вербер уверял её, что убедительно побеседовал с каждым и все как один обещали молчать до гробовой доски, однако церковники бывали до безумия убедительны — черта, отточенная проповедями и вынюхиванием ересей. К тому же защитой, хоть и слабой, служило то, что оруженосец проклятого рыцаря с девушкой на руках проехал до того, как к городу отправился Вербер, и вместе их не видели. Но любой недоумок сопоставит безлошадный экипаж и конного путника, проехавшего совсем недавно.

— Вы заявляете, что столкнулись с шестью самозванцами, корчившими из себя мудрецов со свитой, и эти самозванцы, после того как спасли вас, направились в столицу. Всё верно? — подытожил епископ. Оливия кивнула.

— Любопытная история. Однако ещё любопытнее то, что незадолго до прорыва я получил голубя с посланием из столицы. Оно гласило, что в наши края вознамерился наведаться проклятый рыцарь вместе с учеником. И так уж сложилось, что он двигался по Восточному тракту, на котором случился прорыв — то бишь неприкрытое, наглое применение тёмного волшебства. И мне, скромному служителю Триединых, поистине интересно, что побудило еретиков к открытому действию, тем более такому бессмысленному для них, как спасение баронской дочери безо всякой выгоды для себя. Для них скрытность — вопрос не пустого принципа, но сохранности своей ничтожной шкуры. А вот рыцарь, напротив, мог бы позволить себе устроить битву, зная, что его не ждёт серьёзное наказание, напротив — ему будут благодарны спасённые им. Хотя, признаюсь, я нахожусь в некотором замешательстве: подданные Мадила не склонны к благотворительности и помощи ближним. Я бы не удивился, услышав, что он проехал мимо, пока бандиты расправлялись с остатками эскорта леди… Оливии.

— Беллы, — поправила Оливия с лёгкой улыбкой, чувствуя, как внутри вскипела желчная ярость, — Ваше преосвященство, вы чересчур добры, если позволяете такой легкомысленной, мало увлекающейся размышлениями о высоком особе, как я, думать, что мы близкие друзья, — Будь она проклята, если позволит этому тухлому мухомору пачкать её первое имя. С него хватит и дарованного сюзереном, — Доказать правдивость наших показаний было бы несравненно проще, владей я одним из скрайбов. Однако я понимаю, что такие реликвии, полученные церковью от Триединых богов, редки и используются в основном для того, чтобы следить за поведением проклятых рыцарей в рамках Соглашения. В таком случае…

— Не нужно извинений, — покачал головой Бекельмейт, — я верю вам. Однако для очистки совести нужно проработать все варианты, и потому служители из трёх близлежащих монастырей спешат в Эстидак, чтобы прочесать его сверху донизу. Попутно они, конечно же, обыщут окрестности и исследуют тракт вплоть до Новой Литеции, а я пошлю сообщение в столицу, чтобы в ней тоже подготовились. Уверяю вас, мы не допустим, чтобы столь наглые тёмные отродья продолжали топтать земли Аглора. Они ведь могли с лёгкостью обмануть вас и, сделав крюк, направиться сюда.

— Вы собираетесь наводнить город своей армией? — Оливия почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Бекельмейт обернулся к барону, и тот удивлённо вскинул брови. Похоже, он тоже впервые услышал о затее епископа.

— Не армией, что вы. Однако определённый штат инквизиторов и их подручных вкупе с охраной, чтобы удостовериться в том, чтобы у людей не возникло…

— Клянусь всемилостивой Айемсией и честью дворянки, что не встречала никаких проклятых рыцарей, — выпалила Оливия и добавила, — А теперь отзовите своих ручных псов. Чего Приаму точно не надо, так это вторжения ваших войск и вмешательства церкви в дела баронства.

— С чего бы вам?..

Последнее, что ей нужно, — чтобы инквизиторы нашли Такуми и его госпожу в Эстидаке. Она ведь пообещала, что убережёт их от церкви, пока они в её — в отцовском — городе. И к тому же разрешать священникам хозяйничать у неё, как на своей территории… непростительно! Оливия топнула ногой. Вдохновение нахлынуло на неё, словно сам Векхцвайн стоял позади и подсказывал слова.

— Чтоб я наблюдала, как мой родной город наводняют чужие солдаты? Хотя бы и люди церкви⁈ Никогда! Вы зарвались, ваше преосвященство. Вы покушаетесь на главную опору дворянина, на наследие его предков — на его земли. Вы, не согласовав действия с моим отцом, самовольно решили, что мы потерпим присутствие толпы ваших святых убийц, ваших фанатиков-палачей! Подданные барона — это его и только его собственность, и он волен распоряжаться их судьбами так, как будет угодно ему. Ему, а не кучке церковных воинов, решивших вероломно воспользоваться пережитыми мной ужасами, чтобы вторгнуться в Эстидак и навести в нём свои порядки.

Оливия всхлипнула, устремив умоляющий взгляд на отца и добавив отчаяния в голос. С тех пор как умерла мать, барон, беспомощный в обретённой им самостоятельности, стал часто полагаться на суждения епископа и управляющего. Однако это не означало, что воззвания к его гордости утратили эффективность.

— Ваши выдумки про проклятых рыцарей — не более чем повод для того, чтобы приструнить нас, я вижу это. Но знайте, что король этого так не оставит. И мы воспримем монастырские отряды, как прямую угрозу благополучию…

— Довольно, — вмешался Фредерик и обратился к Бекельмейту, — О какой охране инквизиторов вы упоминали?

— Всего лишь два выделенных отряда церковной стражи из Меденского монастыря, а также три десятка инквизиторов и дознавателей из Новамитридского и несколько, кхм, писцов и законников Божьего слова из…

— Три десятка инквизиторов — такими темпами вы из каждого дома вытащите по семье тёмных магов. А с сотнями ваших бойцов высмотрите ересь даже в моём поместье. Нет, я не позволю этого бесцеремонного захвата!

— Боюсь, вы не понимаете, насколько серьёзны будут последствия. Если ваша дочь говорит правду, то мы столкнёмся с могущественными…

— Если⁈ — взвился Фредерик, треснув по подлокотнику кулаком, — Она поклялась Айемсией и дворянской честью. Наверное, для церковника это пустой звук, но, да будет Сехт мне свидетелем, если мы начнём сомневаться в том, на чём держится мир, то вскоре увидим Аглор в руинах.

— Тёмные маги, открыто творящие богомерзкую волшбу, обрекут королевство на разрушение куда скорее. И это долг церкви — сомневаться в земных делах. Твёрдой веры заслуживают только боги, не люди.

— И как твёрдая вера относится к тому, что проклятые рыцари вольны забирать с кладбищ наших мертвецов, обрекая их души на вечные муки? — усмехнулась Оливия.

— Те самые проклятые рыцари, которых вы зачем-то покрываете?

Жар бросился в лицо Оливии. Непередаваемая смесь возбуждения, злости и страха накрыла её с головой. Но прежде чем она сказала очередную глупость, не подобающую наследнице баронства, инициативу перехватил Зиновьер:

— От наших споров факт того, что кто-то обратился к тьме посреди Приама, не растворится в воздухе. Давайте будем реалистами: лишь святая церковь способна защитить нас от сил зла, насколько это в её возможностях. Но вместе с тем нельзя не признать, что его преосвященство преступил порог дозволенного. Я предлагаю разрешить клерикам исследовать Приам в направлениях, которые они вольны выбирать, однако следует ограничить их число, как и число дознавателей, допущенных в Эстидак.

— Находящихся в городе служителей Триединых должно хватить, нет нужды приглашать кого-либо ещё, — возразила Оливия, — В конце концов, громадный храм у главной площади стоит не просто так. В нём наверняка с лихвой отыщется умельцев.

— Дом богов не предназначен для того, чтобы в нём жили люди, охваченные мирскими заботами. Проповедники — да, но не инквизиторы.

— А никто, кроме вас, не горит желанием разжечь десятки жаровен и открыть ящики с инструментами пыток, чтобы подтолкнуть невинных горожан к выдумкам о том, как они видели проезжавшего мимо проклятого рыцаря или тёмного мага. Хотите найти виновников прорыва — выискивайте тьму на Восточном тракте за Приамом.

— Но…

— Я принял решение, — сказал Фредерик, вставая, — монастырские воины и дознаватели не будут допущены в город. Что касается земель Приама, количество отрядов и их состав для прочёсывания баронства будут согласованы со мною. Я не допущу притеснения своих подданных и напрасных смертей.

Подбородок епископа дёрнулся, точно он с трудом удержался от возражений или, что вероятнее, едкой ремарки. Оливия с лёгкостью представила, что он мог бы сказать: что-то про то, что Фредерик предпочитает притеснять и убивать подданных без помощи церкви, не заботясь о том, как поборы и самоуправство рыцарей-землевладельцев вгоняют их в могилу. Плохо только, что епископ вспоминал про невзгоды простолюдинов тогда, когда ему было это выгодно.

Одна Оливия сознавала, насколько важно поддерживать тех, благодаря кому она жила в роскоши. Как писал великий имперский учёный Беламарикий: «Любовь крестьян есть первейшая задача любого господина. Их преданность легко заслужить и ещё проще обернуть в твёрдую и непоколебимую власть, ибо любая власть произрастает из низшего сословия, как прекрасный цветок, корнями уходящий в землю». Оливию всегда забавляло, что его мысли находят отражение в святых писаниях, в особенности Айемсианского цикла. Когда политическая и религиозная мысли совпадают, не это ли является вернейшим доказательством истинности суждения?

— Я желаю побыть наедине с дочерью. Бекельмейт, ждите меня в гостевой комнате, мы обговорим условия поисков.

С неохотой поклонившись, епископ покинул приёмную. За ним последовал Зиновьер, потом Орак и Вербер, тенями выскользнули служанки. Последними пробряцали охранники барона, по-прежнему напыщенные и нервные. Бесшумно закрылись двери. В комнате остались только Оливия и Фредерик, всё так же стоявший у кресла, точно у него не хватало энергии сдвинуться с места.

Оливия подскочила к отцу и уткнулась в его грудь. Кошачий волос попал ей в ноздрю, она чихнула и смешно шмыгнула носом. После секундного промедления барон заключил её в объятия, крепкие и немного неловкие. Оливия закрыла глаза и позволила себе вернуться в детство — в ту славную пору, когда Фредерик был для неё непререкаемым авторитетом, когда мир вокруг восхищал простотой, а мама ещё была жива.

— Папа…

Она почувствовала тяжёлую ладонь на своей макушке, неуклюжие поглаживания. Дыхание барона, в котором угадывалось вино и жареное мясо, шевелило ей волосы.

— Папа…

Она слушала стук сердца отца и тёрлась щекой о его грудь. Вновь накатили непрошеные рыдания, и больших усилий стоило отогнать их. Она едва не принялась вываливать на него события этого долгого дня — дикую смесь боли, тоски, ощущения утраты и всепоглощающего ужаса перед бандитами и теми, кто убил их. Едва не застонала, когда её оставил кураж, на котором она пререкалась с епископом. Едва не попросила, чтобы отец отнёс её в спальню и держал за руку, пока она засыпает, вздрагивая от любого шороха.

— Болит? — спросила она наконец.

— Так, побаливает. Как и всегда, девочка моя.

— Покажись реамптору, — в стотысячный, пожалуй, раз предложила она, решив пропустить мимо ушей оскорбительное для взрослой особы обращение. Иногда можно позволять близким людям вольности.

— Пока я жив, эти стервятники и близко ко мне не подберутся. И твой дед тоже страдал сердечными болями, однако ж дожил до преклонного возраста, как и прадед. Эти приступы — проклятье облечённых властью. Уверен, подобная боль преследует каждого, кому приходится принимать важные решения, от которых зависят многие судьбы.

— Пустые страдания не сделают из тебя святого.

— Верно. Но твоему деду реампторы не помогли, а вот денег из него выманили немало. И ещё церковь…

— Это которая вздумала покуситься на наши земли? Которая решила без спросу вторгнуться в баронство и навести свои порядки? — Оливия отстранилась и недовольно выпятила губы, — Выкажи слабину, и эти псы раздерут баронство на части. И кому ты пожалуешься? Королю при смерти или дер Сигмунту, который разве что задницы не целует кругу кардиналов и Бельмуту? Уделяя внимание недовольству священников, лишь пробуждаешь в них голод.

— Ты прямо как твоя мать.

— Нет. Она предпочитала направлять тебя из тени, а я хочу править открыто.

Фредерик горько усмехнулся и сдвинул кустистые брови, отчего морщины на лбу стали отчётливее. Это состарило его на десяток лет.

— Я не самая хрупкая ширма в королевстве, но её уберечь не сумел. Политика — не женское дело, Оливия, и никогда им не станет. Не всякий мужчина выдержит это давление. Девушку же растопчут и не заметят. Я не желаю тебе такой судьбы.

— Потому всучишь меня какому-нибудь идиоту в захолустье, чтобы я провела остаток своих дней в обществе гусей и свиней?

— Я найду умного жениха, который не позволит вертеть им, как тебе вздумается. Это станет лучшим гарантом твоей безопасности. И, поверь, сослать тебя в захолустье — последнее, о чём я мечтаю.

— И ты думаешь, что любой из братьев справится с ролью барона лучше меня? Лучше той, кто готовился к этой роли всю сознательную жизнь?

— Меня никогда не приводила в восторг идея Медиссы дать тебе полноценное мужское образование. И сегодня я укрепился в мысли, что это была ошибка. Нельзя было потакать ей.

— И что бы изменилось, будь я мужчиной? — фыркнула Оливия, — Я бы набросилась на разбойников с рапирой и заколола их в череде фехтовальных поединков один на один?

— Как минимум ты бы не вспыхивала при виде треугольника. Истинный правитель обязан держать голову холодной, иначе неизбежны ошибки, за которые придётся расплачиваться — не только ему, но и всем, кто за ним следует. Осторожность и умение находить общий язык с кем угодно — вот ключевые навыки, которых тебе недостаёт.

— Узнаю болтовню Зиновьера! — всплеснула руками Оливия, — Хоть раз попробуй говорить не чужими словами, отец!

— А если не попробую, ты приведёшь подходящую цитату из недавно прочтённой книги? — помрачнел Фредерик, — Опыт мёртвых людей не спасёт тебя от реальных проблем. А вот мнение верного человека всегда пригодится.

Оливия вспомнила, как один из разбойников, по виду главный, принялся распускать верёвку, на которой держались его штаны. Вспомнила пустые глаза Донны, чья голова держалась на тонкой полоске кожи и мяса. Её замутило, низ живота обожгло остаточной болью. Обломки детства, разрушенного сегодня, грозились замуровать её под собой.

— Я не отступлюсь, — сказала она как можно твёрже и услышала, что голос предательски дрогнул.

— Я тоже, — Фредерик ссутулился, словно на плечи ему давила тяжкая ноша, — И даже если у тебя решимости больше, я всё-таки правитель Приама. Моё слово всегда будет последним.

— Если бы ты любил меня, как своих проклятых кошек…

— Я люблю тебя куда сильнее. И не позволю избрать тропу, от которой отказалась Медисса, куда более зрелая и рассудительная женщина.

Оливия отступила на пару шагов и изобразила реверанс.

— Ваша милость, — В горле застрял комок, она не могла выдавить больше ни слова. Оливия развернулась на каблуках и неспешно покинула приёмную, держа спину прямой, а подбородок — высокомерно задранным. В коридоре она ускорилась и к своим покоям практически прибежала. В них было темно и безлюдно, ни одной гувернантки. Как она и надеялась. Хоть иногда реальность совпадала с её мечтами.

Плотину сдерживаемых слёз прорвало, и Оливию охватила жгучая мука немилосердного облегчения. Напомнили о себе синяки, ушибы и ссадины, скрытые под платьем. Она сжала подол дрожащими руками и уткнулась лицом в колени, свернулась, как маленькая девочка, подперев дверь. Воспоминания набросились на неё со всех сторон. К бушующему океану эмоций добавилась ещё боль от предательства отца, окончательно примкнувшего к сомну людей, которые видели в ней бестолковую дурочку без малейшего потенциала. Её продадут, как корову на рынке. Они ничем не отличались от лесных бандитов: и те, и её окружение видели в ней товар, пригодный, чтобы его использовали и выбросили. Оливия всхлипнула, ощущая себя бесконечно одинокой. Вытерла натекшие на верхнюю губу сопли и, перекатившись на ковёр, тоненько завыла.

В дверь постучали.

— Госпожа? — Знакомые интонации. Вербер.

— Убирайся! — хотела выкрикнуть она, но вышел жалкий писк. Как и вся её жизнь — комариная песня.

Скрипнули петли, и Оливия почувствовала, что её поднимают с пола. Она заколотила кулачками по груди усача, попала по каменной челюсти и ойкнула от боли.

— Ты!.. Ты не слышал, что я приказала⁈ Выброшу и спущу собак! Мерзавец!.. Я-я-я…

Она захлебнулась в слезах. Вербер сел на кровать и стал укачивать её, не говоря ни слова. Тепло другого человека действовало до странности умиротворяюще. Его мерное дыхание успокаивало. Постепенно плечи Оливии перестали содрогаться. Её охватила усталость, настолько безмерная, что вытеснила всякий стыд. Последней мыслью Оливии, перед тем как провалиться в сон, стала молчаливая благодарность телохранителю.

— Она в одежде, — Генрих воззрился на Веронику. За моё отсутствие лучше ей не стало, напротив, она свернулась клубочком и ощутимо дрожала. В свете фонаря было видно, как посерела её кожа, точно истончившись до предела, губы страдальчески кривились, лицо покрывали бисеринки пота, — Почему?

Не говорить же ему, что я боялся стаскивать с девушки вещи. Что, если она очнулась бы на самом интересном месте? Едва ли её заинтересовали бы мои оправдания. А может, я нафантазировал её реакцию, и на самом деле магичка не нашла бы в ситуации ничего особенного. Скорее всего, так и есть, но преодолеть стыдливость и опасения не вышло.

— Я спешил изо всех сил, чтобы привести вас.

— Раздень, — сказал Генрих и принялся вытаскивать из своей сумки склянки, наполненные мутным содержимым, кристаллы, брызнувшие тысячью бликов, стоило им поймать танец пламени, какие-то травы и тонкие свечи из тёмного воска, — Догола.

Я покраснел. Вампир же, не обращая на меня ни малейшего внимания, зарылся в мешочек и, покопавшись на дне, извлёк кусочек мела. Затем он принюхался: хищно раздулись крылья крючковатого носа. И, со скрипом в сердце приходилось признать, даже этот полный угрозы жест располагал к себе. Если бы не инстинктивное отторжение, от которого резало в желудке, гипнотическое влияние Генриха превратило бы его в моего лучшего друга.

— Вся комната смердит тьмой.

Он повёл кистью свободной руки, словно отгонял назойливое насекомое, пальцы его загнулись, подобно птичьему клюву, и кончики их загорелись.

— М-мы же договаривались!..

— Подчищаю следы, — невозмутимо ответил Генрих, — иначе к утру здесь соберётся толпа служителей Айемсии, Векхцвайна и Сехта, которую привлечёт запах. А доблестному герою и его принцессе не нужны утомительные расспросы охотников за культистами, не так ли? Несомненно, вы поведаете о них позже, когда придёте в норму.

— Не о чем говорить, — сглотнул я, — они все мертвы.

Как я и боялся, вампир ни на йоту не поверил в мою выдумку.

— Пусть так, — согласился Генрих, текучим движением опустившись на колени. Он стал рисовать на дощатом полу таинственные символы, — Однако освобождение предполагает награду: нагая дева демонстрирует себя избраннику.

Неровное дыхание Вероники щекотало шею, когда я, подтянув её к себе и придерживая за спину одной рукой, стаскивал с неё одежду и вешал на одиноком стуле. Сперва кожаная куртка с нашитыми кольчужными заплатками, за ней последовала льняная рубаха, под которой обнаружилось подобие сорочки, особенно толстой в области груди. Я отвёл глаза, но и быстрого взгляда хватило, чтобы понять, что Веронике пришлось несладко: рёбра натягивали кожу так, будто вот-вот прорвут её, остро торчали ключицы. Полузажившие раны сочились сукровицей, припухлости воспалений соседствовали с тёмными пятнами синяков, разрывавших белёсую паутину старых шрамов. Девушка походила на узника темницы, которого годами морили голодом и ежедневно пытали.

Со штанами я провозился долго: никак не хотел поддаваться ремень. Под ними обнаружились хлопковые шорты, а под ними… Я посмотрел на Генриха, смаргивая прилипшую к сетчатке картину беззащитных полусогнутых ног и тёмного треугольника меж ними.

Генрих разогнулся:

— Тащи её сюда.

Законченный рисунок состоял из нескольких концентрических кругов, промежутки между которыми заполнялись вязью причудливых иероглифов и звездообразных загогулин. Все их углы были старательно скруглены. Кое-где виднелись схематичные изображения глаз. В их зрачки Генрих воткнул свечи, а кристаллы расположил внутри узора безо всякого видимого порядка. Также он поджёг пучки травы, и по комнате распространялся горьковатый аромат, от которого в голове прояснилось. Окружение обрело чёткость.

Я взял Веронику на руки и, стараясь смотреть строго перед собой, подтащил её к рисунку. Следуя указаниям целителя, я расположил магичку так, что её конечности бесстыдно раскинулись по сторонам. Короткие волосы девушки разметало по кругам. Теперь её облик вызывал двойственные ощущения: одновременно беззащитность и наглый призыв. Я облизал губы; наверняка эффект сжигаемых чародейских растений не ограничивался кажущейся ясностью ума.

— Её органы поражают десятки очагов тьмы. Кости, печень, сердце и даже желчный пузырь — во всех них гнездится враг, расползается всё дальше, охватывает всё больше. Если я излечу внутренние повреждения, закрою внешние раны, изгоню заразу, тьма вгрызётся в неё и сведёт в могилу. От неё нет естественной телесной защиты; лишь свет исцелит твою невесту полностью. Или некто, способный управлять тьмой.

Холодок пробежал по позвоночнику. Катастрофическая нехватка реалий местной системы вновь напомнила о себе. Откуда мне знать, что очаги тьмы, пропитывающие тело, не являются обычным делом для тёмного мага? Что случится, если я разрешу применить магию света на Веронике, и Генрих выжжет её способность к колдовству, а то и прикончит? Прежде всего, Вероника должна очнуться. Если она сумеет, тогда как-нибудь выкарабкается без посторонней помощи. Никто лучше тёмного рыцаря не может ведать, что для него полезно, а что губительно.

— Моя просьба не изменилась.

— Тогда садись и смотри. Или не смотри, неважно.

Генрих перетёк на колени рядом с Вероникой. Я ожидал, что он начнёт петь заклинания или водить ладонями над ранами. Вместо этого он вцепился в её живот и принялся мять его. Я открыл рот в неверии: в тусклом полумраке казалось, что кончики пальцев погружаются под кожу, расходящуюся под его ногтями, как масло под раскалённым ножом. Я привстал, и вампир предостерегающе зашипел, хотя сидел ко мне спиной. Его провидческие способности впечатляли.

Лекарь тем временем продолжал колдовство, нещадно терзая плоть Вероники, словно гончар — кусок глины. Его руки спустились ниже, теперь скрытые от моего взгляда. Грудь девушки лихорадочно вздымалась и опадала, однажды она и вовсе изогнула спину дугой, — но в сознание так и не пришла. Так продолжалось несколько минут. Вампир обработал её ноги, прошёлся по плечам, после чего резко положил ей руку на грудь — на миг я увидел, как он засовывает её по локоть. Брызги крови, короткий всхлип девушки, жуткий хруст костей.

Я вскочил, растерянный, испуганный, разрываясь между желанием немедленно сбежать и отогнать Генриха. В глазах помутнело, и я с отупелым удивлением обнаружил, что под потолком собрались клубы дыма, поднимавшегося от тлеющих трав. Два неверных шага; очертания комнаты плыли, размывались. Только лицо Генриха, обернувшегося ко мне, сохранило чёткость.

— Её жизнь в её руках. Советую проветрить комнату.

Раны на теле магички подсохли, покрылись коркой. Кожа обрела более здоровый цвет — по крайней мере, Вероника больше не смахивала на залежалый труп. От страшного зияющего пролома в грудной клетке не осталось и следа. А был ли он, или мне померещилось из-за дурмана? Я присел около Вероники — не потому что хотел дотронуться до неё, проверить, бьётся ли ещё пульс; просто почувствовал, что свалюсь на пол так или иначе, потому что тошнотворный обруч, стискивающий голову, и не думал разжиматься.

Я обнаружил, что держу Веронику за руку. Тёплые пальцы спящего человека, которому не угрожает скорая смерть.

— Что… это было?

— Восстановление, — пожал плечами целитель и распахнул ставни, впустив колючий, промозглый, чудесный воздух. Пламя свечей содрогнулось, не выдержало порыва, и они потухли, — Тебе лучше отдохнуть, мальчик.

Неожиданно он зевнул во весь рот, сверкнув клыками.

— Рассвет? Подумать только…

Могло ли это быть намёком на то, что он утомился и хотел моей крови? Я нащупал в кармане кошелёк Вероники, встряхнул им. Призывно звякнули монетки. Смертельно ли серебро для здешних вампиров? Я вытащил мешочек и вытащил из него золотую монету — трирему, кажется. Повертел её, мучительно вспоминая, насколько она ценна и хватит ли её, чтобы пробудить в вампире алчность. Второй такой в кошельке не обнаружилось. Генрих вскинул брови, когда я протянул трирему ему.

— Во имя Триединых я благодарю вас, — со всей признательностью, какую наскрёб в сердце, сказал я и поклонился. По идее, упоминание светлых богов рассеет подозрения в том, что мы служим Мадилу, — Непременно последую вашему совету. От всей души надеюсь, что нас не потревожат, пока мы набираемся сил. И вы…

— Охотно верю, что распространяться о своих подвигах куда проще, когда твёрдо стоишь на ногах. Ни один человек не узнает о вас от меня. Полагаю, это обещание ты хочешь услышать? Служители Айемсии, Векхцвайна и Сехта могут быть весьма назойливыми. Солнечные лучи неотвратимо пробиваются сквозь покров лесной чащи, и для путника, желающего прикорнуть в сени векового древа, их настойчивоть — досадная помеха, — Генрих забрал монету и, переступив через Веронику, начал собирать ритуальные пожитки. Свежий воздух вдохнул в меня силы, и я перенёс девушку на постель и накрыл одеялом, подоткнув с обоих боков и завернув в него ноги.

— Уже выглянуло солнце. Вы точно дойдёте?

— Моя сила воли не настолько слаба, чтобы улечься спать под ближайшим крыльцом, — сверкнул улыбкой Генрих, и я с трудом подавил желание улыбнуться в ответ. Вампир обладал настолько мощной харизмой, что не попасть под её влияние было практически невозможно. И он не прилагал для этого ни малейших усилий. Не это ли природное очарование хищника, перед которым бессильна жертва? Целитель всё так же избегал встречи взглядов, и оттого внутри зрело болезненное желание поймать в глубине его глаз своё отражение — почти как стремление расковырять поджившую ранку на локте, расшибленном падением.

— Впрочем, игривый солнечный зайчик, пляшущий на веках, может предупредить о приближении дикарей, которые поклоняются духу, живущему внутри ствола. Пусть этот дух лишь часть солнца, а путнику и дикарям нечего делить, ему следует оставаться настороже. И тогда он вернётся в город, принесёт на своих плечах слепок пути, по которому направится охотник.

Вампир закончил прибираться, прищурился и открыл дверь.

— Чертёж сотрёшь сам. Прощай, мальчик.

Он вышел. Пружина внутреннего напряжения ослабла, и если бы я не сидел на кровати, то, скорее всего, свалился бы от дрожи в коленях. Измотанный, я придвинул посапывающую девушку, к которой на глазах возвращался румянец, к стене и улёгся рядом с ней. От Вероники исходило умиротворяющее тепло, и я едва не провалился в сон, но в последний миг взвился, вспомнив кое-что, и подскочил к двери. Щёлкнул засов, и я с облегчением выдохнул. Понемногу реалии Мельты впитывались в меня, и было непонятно, к худшему или лучшему приведёт преображение. Но в одном я не сомневался: оно поможет протянуть подольше.

Кровать манила к себе, и я прогнал писк приличий, требовавший снять другую комнату или улечься на полу. В конце концов, хоть постель была преступно узка, но её вполне хватало на двоих, если приникнуть друг к другу.

Сквозь наваливающийся сон я успел осознать, что забыл закрыть окно, а в следующий миг меня затрясли — жестко, требовательно сжав плечо, как когтями. Я взвыл и подскочил. Изо рта вырвалось облачко пара, лицо задубело.

— Ай! Ну и холод!

— Прямо как на улице, — фыркнула Вероника, увернувшаяся от моего слепого выпада лбом, — И как так получилось?

— Ты!.. — «жива», хотел закончить я, но открывшееся зрелище заставило голос сорваться на фальцет, — Голая⁈

— И как так получилось? — повторила магичка и сграбастала одежду со стула, — Вот ты и расскажешь, пока я одеваюсь.

— Почему нельзя было сначала одеться?..

— Сначала я захлопнула окно, которое настежь распахнул некий недоумок.

— Но потом…

— А потом у меня возникли вопросы, так что недоумка пришлось разбудить.

Я похлопал себя по щекам и спрятал лицо в мёрзлых ладонях. Задышал на них, отогревая — и весьма кстати спасаясь как от испытующих глаз магички, так и от её обнажённой фигуры.

— Мы в таверне в Эстидаке.

— Об этом догадалась. Почему нас ещё не поймали святоши? И что на полу делает магическая формация?

— Госпожа Оливия пообещала никому о нас не говорить, так что, наверное, священники не выяснили, что мы тут. А этот рисунок — часть твоего лечения. Я нашёл лекаря, который согласился помочь без применения магии света.

— Хочешь сказать, ты откопал реамптора и заставил его исцелить меня?

— Ну… мне его посоветовали, потому что он точно не спал ночью, когда мы заехали сюда. Он… он был вампиром.

— Вампир-реамптор? — Голос Вероники упал до вкрадчивого шёпота, и я рискнул посмотреть на неё. Она уже натянула штаны и сорочку и возилась с рубахой, — Ты наткнулся на вампира, и мы ещё не в подвалах церковников? И он оказался столь добр, что согласился использовать восстановление?

— Что-то не так?

— Ничего, за исключением того, что хреновы кровососы, зовущие себя детьми Триединых, обожают притворяться преданными союзниками церкви. И одна из этих тварей была здесь, после чего мы остались на свободе. Что ты ему наплёл?

Я покраснел.

— Сказал, что ты моя невеста, которую я спас от тёмных культистов.

Похоже, магичку ни капли не тронула эта история. Я ощутил себя слегка уязвлённым.

— А почему он провёл ритуал восстановления вместо применения светлой магии?

— Я боялся, что свет повредит тебе, и убедил целителя не применять его.

Вероника расхохоталась.

— Что за чушь⁈ Думаешь, слуги Владыки тают от любого светлого заклятья?

Она не стала надевать куртку и уселась со мной, скрестив руки на груди. Пальцы её подрагивали.

— Что ж, теперь я хотя бы понимаю, почему он ещё не сдал нас. Псы в рясах терпеть не могут любое применение классической магии там, где можно обойтись потусторонней. А уж восстановление…

— Что с ним не так?

Вероника откинула голову и уставилась в потолок.

— Кого увидел некромаг, который ночью прокрался на кладбище, чтобы добыть свежих мертвецов?

— Чего⁈

Она кинула на меня насмешливый взгляд.

— Реамптора с лопатой возле разрытой могилы.

Я почесал затылок и, сбитый с толку, шумно втянул воздух.

— Что, не смешно? Эти ребята расчленяют тела для лучшего понимания, как они устроены. Нельзя быть реамптором без того, чтобы в совершенстве выучить строение человеческого организма. Только таким образом можно исцелять его без помощи света. Твой дружок должен был потратить немало времени на то, чтобы препарировать мертвецов и разобрать их буквально до последней косточки. Святая церковь, — в интонациях Вероники явственно сквозил яд, — очень не любит реампторов, но иногда вынуждена прибегать к их услугам, когда хвалёный свет не в силах справиться с особыми случаями. Потому-то им позволено существовать на грани законности и преступления. Реамптора сожгут, если застанут во время учёбы, однако никто не спросит, как научился тому, что умеет. Интересно, как ты заставил кровопийцу, — а они обожают корчить из себя лизоблюдов триединых засранцев, — прибегнуть к магии восстановления?

— Понятия не имею, — признался я, — Может быть, я ему понравился.

Вероника склонила голову набок в задумчивости.

— Он не пострадает, если наведёт церковников на нас, однако запачкает показной образ ревностных хранителей заветов, который вампиры предпочитают держать. Если бы он планировал выдать подозрительную парочку, мог бы отказаться спасать меня.

— Почему ты уверена, что он знает, кто мы… ты?

— Они сообразительные ублюдки. Невероятно умные и столь же опасные. Ты мог сбить его с толку, отказавшись от применения светлой магии, — ведь любой, кто хоть каплю разбирается в искусстве, знает, что исцеление не навредит рыцарю Владыки или другому тёмному магу. Защита глупостью — это тоже защита.

Девушка погладила своё бедро, и на её лице отразился испуг.

— Где шаэ’рун?

— В седельных сумках. Не хотел привлекать внимание к нам.

Одна мысль прятать его под курткой заставляла волосы встать дыбом. К тому же шаэ’рун, без сомнений, излучал зловещую ауру, мимо которой не прошёл бы ни один маг.

— Хорошо… хорошо…, — Вероника вдруг предстала передо мной потерянным ребёнком. Она провела рукой по лицу, точно смахивала невидимую паутинку.

— Ты в порядке? Генрих… э-э-э, реамптор упоминал о том, что тебя разъедает тьма.

— Последствия воззвания без подготовки. Я справлюсь.

Но слова Вероники были лишены энергии.

— Ты должна была проголодаться, — предположил я и поднялся, — Хочешь, принесу поесть?

В глазах девушки промелькнули отголоски внутренней борьбы. Она заколебалась и наконец опустила плечи, примирившись с внутренним собеседником:

— Каждая минута, проведённая здесь, туже затягивает верёвку на наших шеях. Однако если мчаться без передышки, рано или поздно упадёшь замертво. Это ценный урок, и я приму его. Мы останемся тут до следующего утра, после чего попробуем покинуть Эстидак. Я не слышала, о чём ты разговаривал с той девчонкой, но сильно сомневаюсь в её способности прогнать почуявших след тьмы святош. В худшем случае…

Она поджала губы. Весь гонор, с которым она разбудила меня, сошёл на нет, и его сменила усталость. Алые радужки, казалось, потускнели до цвета спёкшейся крови.

— Что будет в худшем случае?

— Если она не раскололась, они не получат подтверждения, что мы слуги Владыки. Всё, что они будут знать точно, — на тракте произошёл прорыв тьмы. Они могут принять это за работу обычных тёмных магов. Или пожелают принять; мало ли в стенах церкви радикалов на высоких постах, которые спят и видят повод начать вторую войну, чтобы их обожаемый принц сплотил людей перед лицом угрозы и подвинул сестричку от трона? Вместо поискового отряда, который проводит нас на трибунал, за нами придут убийцы, приноровившиеся противостоять тёмной магии. Роковая случайность… и повод для реванша. Даже если архиканоник и круг кардиналов будут против, что они сделают после того, как прольётся кровь?

— Владыка раздавил сопротивление Аглора в первый раз, разве нет? — Холодно, до чего холодно. Я обнаружил, что стучу зубами. От холода.

Магичка взъерошила волосы и снова инстинктивно потянулась к отсутствующему кинжалу на бедре.

— Никто не был готов к Его пришествию. И ни один из осколков не выслал войска для помощи Аглору. Ни один из осколков не рассматривал Владыку как угрозу для себя.

Вероника со вздохом откинулась на постели и подложила подушку под голову.

— И это возвращает нас к вопросам, кто такой Ялк и чего хотят те, кто стоит за ним.

Окно ведь закрыто. Почему здесь так холодно?

Оставленный Генрихом рисунок оттирался неохотно. Казалось, меловой след намертво впитался в дощатый пол, и усилий одного человека, вооружённого тряпкой, ведром с ледяной водой и тлеющим раздражением, явно недоставало, чтобы его убрать. Я прервался на мгновение и вытер вспотевший лоб. Вот и вся награда за спасение Вероники: поручила разбираться с последствиями ритуала и куда-то ушла без единого слова благодарности. Вероятно, отправилась завтракать.

Я недооценил жажду жизни девушки. Совсем недавно она пребывала на грани смерти, которой, возможно, и не боялась — как можно бояться того, с чем работаешь и чем до некоторой степени управляешь? — но к которой совершенно точно не стремилась. И вот уже, отбросив мрачное настроение, навеянное недавними догадками и опасениями, твёрдо стоит на ногах и, несомненно, ищет способ выбраться из очередной передряги.

Передряги, заваренной мной. И почему вечно получалось, что, желая лучшего, я раз за разом навлекал на нас новые беды? Совершенно нелогичный мир. Хуже всего то, что теперь и сбежать-то некуда: если предположения Вероники верны, равно или поздно священники раскопают истину — для того, чтобы зарыть её поглубже и попутно убить причастных к тьме. То есть проклятого рыцаря и его оруженосца.

Тряпица яростно вгрызлась в рисунок, и я ойкнул: в кончик пальца впилась заноза. Я вытащил её и устало выпрямил спину, разглядывая палец. Мало-помалу на коже набухла кровавая бусинка.

За этим занятием меня и застала вернувшаяся Вероника. Волосы девушки влажно блестели, а сама она без конца теребила куртку.

— Рана не смертельна, даю слово.

— Ходила на разведку?

— Разминалась. Мылась, — Девушка скользнула на кровать и извлекла из-под куртки шаэ’рун. Даже заключённый в ножны, кинжал продолжал пугать меня. Предметам, имеющим собственную волю и предпочитающим за услуги брать кровавые жертвы, доверять нельзя, — Лучше бы ты спросил у той девчонки, нет ли тайных ходов, ведущих из города. Самостоятельно выискивать их сейчас — огромный риск. Если святоши спустили с цепи угольчатых, попадаться им на глаза — последнее, чего я хочу в нынешнем состоянии.

На мой взгляд, выглядела Вероника полностью поправившейся: здоровый румянец растёкся по её щекам, алые глаза в оправе тёмных ресниц пылали энергией, а губы перестали напоминать тонкую высохшую полоску кожи и налились цветом. Мягко изгибаясь, они в сочетании со слегка нахмуренными бровями придавали девушке задумчивый облик. Маленькая пепельная чёлка прикрывала высокий лоб, а противоречие точёного подбородка и широких скул неведомым образом придавало Веронике больше шарма. По внешности и не сказать, что она — хладнокровный убийца.

— Завидуешь чистоте? — хмыкнула магичка, заметив, что я её разглядываю. Я поперхнулся и решил не отвечать. Она погладила кинжал, как домашнего кота, — Не могу винить тебя. Ты… попахиваешь. Если внизу ещё не успели слить воду, можешь помыться. Правда, тебе всё равно придётся вернуться к тряпке и формации, так что прок от этого выйдет небольшой — снова вспотеешь.

— Но в той воде уже мылась ты. Лучше попрошу набрать новую, когда закончу.

— А деньги у тебя для этого есть?

— Были. До того как ты забрала кошелёк.

— Свой кошелёк. Который изрядно похудел, когда выяснилось, что ты обожаешь раздавать золото вампирам.

— Не думал, что слугам Владыки свойственна жадность.

— Тебе есть чем думать? Я встречала нежить сообразительнее.

— Она рухнула на колени перед величием рыцаря Владыки? — шутливо предположил я, обрадованный дружеским направлением пикировки. Всё-таки что-то человеческое девушке было не чуждо.

— Перестала двигаться, когда я убила некромага, управлявшего ей, — Вероника почесала щёку и посмотрела в потолок, — Какой-то сельский простофиля вздумал лишить Владыку его собственности. Это должен был стать мой первый призыв, а он поднял полкладбища и направил нежить на деревню. Наверное, напутал что-то. Как-никак некромагия и в лучшие свои годы хранила звание наименее стабильной естественной ветви. А может, кому-то мстил. Как бы то ни было, он устроил настоящую резню: нежить ведь не неупокоенные, которые осознают свои поступки. Это бездумные, поддерживаемые ненавистью к живому машины, зачастую кишащие заразными болезнями, от чего неупокоенные, милостью Владыки, избавлены. Не знаю, чего желал добиться некромаг, но в итоге он навлёк на себя гнев и святош, и мой.

— И что было потом? — Удержаться от шёпота было почему-то нелегко.

— Потом я подняла убитых крестьян — тех, кто сохранился получше, со всеми конечностями и без крупных ран. Владыке не нужны увечные подданные. Священник протестовал, конечно, но формально я пришла туда, чтобы забрать умерших, и я их забрала. Труп некромага оставила церкви: надо же им сжечь хоть кого-то.

Говорить резко расхотелось. Я вернулся к оттиранию меловой фигуры на полу и остановился, лишь когда она исчезла окончательно. К тому времени желудок начало сводить от голода, а ладони окоченели так, что с трудом вышло разогнуть скрюченные пальцы. Теперь посреди потемневшего от времени пола красовалось отчётливое пятно чистоты — доказательство того, что здесь творилось нечто крайне сомнительное.

Когда Беладар передавал тряпку и ведро, то наверняка заметил рисунок — проглядеть его было не так-то просто. И прищуренные глаза мужчины, в глубине которых плескалась злость, говорили сами за себя: он определённо не желал, чтобы его заведение ассоциировалось с любой магией, кроме общепризнанной светлой. Чтобы у него не возникло желания пойти к церковникам с повинной или прогнать опасных постояльцев, я и потратил добрую часть утра на отмывание. Нам привлекать внимание к себе не стоило любым образом. Какая разница, если обряды восстановления сами по себе не считались клериками запретными?

Одно появление дознавателей обречёт нас на драку и, скорее всего, пленение или смерть. Тем более что отличительных примет у нашей скромной компании хватало с избытком: взять хотя бы алые радужки магички. Когда Беладар впервые пересёкся с ней взглядами, по-видимому, лишь наше знакомство с Вербером удержало его от того, чтобы немедля выкинуть нас из трактира или позвать стражу. А Веронике хоть бы хны. Более того, необходимость притворяться кем-то другим уязвляла гордость девушки. Она желала, чтобы все вокруг неё знали, кому она служит, и только крайняя необходимость примиряла её с тем, что она до сих пор не заявила о себе в полный голос. Но, конечно, удержать её в заточении крошечной комнаты такие мелочи, как церковники на хвосте, не сумели.

В центр пятна со звоном приземлилась серебряная монетка.

— Поешь что-нибудь и помойся. Заслужил.

— И много раз… ты участвовала в сборе тел для Владыки? — хрипло проговорил я, подняв бирему. От мысли о том, что Вероника невозмутимо командует ордой полуразложившихся трупов, деловито определяет, кто годен на то, чтобы послужить злу, а кого вернуть обратно в землю, мутило. Вернее, мутило от того, что подобную судьбу уготовили и мне. Я старался не задумываться о своём будущем на стезе проклятого рыцаря, но когда тебе с невинным видом рассказывают о жертвоприношениях младенцев или поднятии мертвецов, то в голову начинают лезть непрошеные образы различной степени мерзости. И прогнать их непросто: на место одной выдумки тотчас встаёт другая, ещё тошнотворнее. Нет, побег — дело решённое.

Лгать себе было приятно. Это успокаивало.

— Полноценно? Однажды. Второй раз ты увёл у меня из-под носа.

Я подождал продолжения — обвинений или слов, что потенциальный новый рыцарь выгоднее Мадилу, чем кучка мёртвых крестьян, — но его не последовало. Вероника, зажмурившись, постукивала по рукояти кинжала и, похоже, ушла в себя. Прихватив с собой ведро с тряпкой, я спустился в зал, к успокаивающему гулу очага, внутри которого приветливо потрескивали поленья, и ровным рядам пустовавших столов и скамей

В одном углу собрались люди, широкими спинами закрывшие обзор, так что узнать, из-за чего возникло столпотворение, не удалось. Изредка оттуда доносились гневные возгласы. Служили они, однако, скорее умеренным выражением недовольства, чем прелюдией к драке. За ножи никто не хватался, и этого вполне хватало. Совать нос в чужие дела я постепенно отучался.

Отдав одолженное имущество Беладару, я попросил еды и приготовить ванну. Отдельно уточнил, что вина не нужно, и рассчитался. Трактирщик взмахом руки подозвал долговязую некрасивую помощницу, похожую на него, и поручил набрать воды, а я подыскал в зале местечко подальше от других людей. Последствия пребывания в безымянной столичной таверне ещё давали о себе знать. Я опасался нового задиры, который счёл бы меня лёгкой мишенью. Хотя, если уж честно, опасался недостаточно, чтобы предпочесть этому риску обед в обществе Вероники. Временами она выглядела почти нормальной, а временами — монстром пострашнее встреченного вчера вампира.

Подавали в «Графской розе» вкусную, но откровенно пресноватую пищу, особенно если сравнивать с земной. Впрочем, на Мельте блюдо считалось изысканным, если в него добавляли соль и местные травы, слабо влиявшие на вкус, а о том, чтобы сделать еду выраженно острой или кислой, речь и не заходила. Но в целом лучше, чем здесь, кормили только во дворце, а всерьёз обвинять местную стряпню в том, что она проигрывала королевской кухне, не поворачивался язык. Так что я проглотил всю слипшуюся массу каши с кусочками мяса и тщательно вытер плошку ломтем хлеба. Запил подогретой водой и удовлетворённо потянулся, а затем огляделся новым взглядом сытого человека, в котором проснулся интерес к окружению. А оно, следовало с сожалением признать, изменилось не сильно: из заметных отличий лишь рассосавшаяся компания у углового стола, за которым теперь сидел один человек, перебиравший что-то в руках.

Несмотря на тепло, он кутался в замызганный плащ и зябко поводил плечами. Заметив, что за ним наблюдают, он вскинул голову и поднялся. Я слегка запаниковал, но, вспомнив, что Беладар вряд ли допустит свару в стенах своего трактира, расслабился. Выходить куда бы то ни было я не намеревался, даже если меня настойчиво пригласят, а значит, находился в безопасности.

— Денёк добрый! — с энтузиазмом поприветствовал меня незнакомец. Я дёрнулся, чтобы ответить подобающим образом и поклониться, но вовремя одумался. Старые привычки крепко держались.

— Добрый.

Он был невысокого роста, худой, даже тощий, с нездорового оттенка кожей и нахальной полуулыбкой. Короткие волосы ёжиком торчали во все стороны, угловатый подбородок соперничал с длинным, свёрнутым на сторону носом в остроте. Запавшие светло-серые глаза за миг обежали мою фигуру, и я, чувствуя неловкость, заёрзал. Меня будто взвесили на гигантских весах перед продажей. Парень же излучал уверенность в себе, хотя впечатление слегка смазывалось из-за того, что он выглядел так, будто не спал пару суток. Вихляющим, почти танцующим движением он уселся напротив меня.

— Сыграем? — Сложенные замком ладони раскрылись, и в них, как по мановению волшебной палочки, появились маленький глиняный стакан и шесть пожелтевших, затёртых костей с нанесёнными на них точками.

— На деньги? Благодарю, но я в середине длинного путешествия и уже порядочно поиздержался.

После расчёта с Беладаром в кармане лежали три униремы, и проигрывать их первому встречному показалось мне большой глупостью. Особенно когда я представил, что скажет Вероника, узнав о том, что её подарок очутился в кармане ушлого проходимца.

— Кто-то упоминал деньги? Нет-нет, никаких денег. Просто на интерес. Я заметил, что ты просиживаешь штаны, изнывая от скуки, а дел у меня на ближайшие пару часов не осталось, так что я бы потратил их на обучение такого славного малого.

— Но я всё равно не умею играть.

— О! Так я научу, — жизнерадостно заверил незнакомец, — меня, кстати, Олис звать. А тебя?

— На… Такуми.

— Так вот, Натакуми…

— Такуми.

— Так вот, Такуми, — ничуть не смутился Олис, — главный секрет триады в том, чтобы выкинуть комбинацию, которую ты предсказал перед броском. Если тебя не устраивает результат, можешь перебросить ещё дважды. Раундов в игре двенадцать; перед первым делаются ставки, но… — тут он подмигнул, — мы играем на интерес, так что никаких ставок, а победитель пусть определяется после каждого раунда. Использованная комбинация выбывает. Самая первая и самая важная — шесть троек, или Единство. За неё ты получаешь девять раз по девять очков… ты ведь умеешь считать? — встревожился он. Я кивнул, запоминая новые для себя правила.

— То есть восемьдесят одно.

— Верно! Девять и девять, два раза по второму божественному числу — почти наверняка победа при любом раскладе. Но помимо единства в триаде присутствуют ещё одиннадцать раскладов, каждый даёт своё количество очков в зависимости от исхода броска…

Какое-то время ушло на то, чтобы запомнить таблицу выигрышных комбинаций и понять логику, по которой присуждали баллы. Затем мы попробовали вживую: несколько первых конов я проиграл, но затем на меня словно снизошло провидение. Я угадал семь комбинаций из восьми, что принесло мне победу в пяти случаях, дважды выпадали редкие комбинации, которые я называл, когда не мог определиться с выбором и буквально вываливал первое, что в голову приходило.

Разгорячённый азартом, я рассматривал кости на столе, сердце гулко бухало в груди, и тёплая волна удовлетворения, поднявшись из середины живота, захлестнула голову. Никогда бы не подумал, что я настолько истосковался по победам, пусть даже ничего не решающим. Легко забыть о неудачах, когда перед тобой раскинулось убедительное доказательство собственной везучести. Если бы поблизости лежала пригоршня монет, оно стало бы ещё убедительнее. Вот только в кармане завалялись всего три медных гроша, а череда успехов вызвана желанием случайного жулика обчистить меня.

— Ты, стало быть, впервые в Эстидаке? — как бы между прочим заметил Олис, пока я раздумывал, что выбрать следующим ходом. Пускай он видит перед собой простака, которого с лёгкостью можно оставить без денег; я не возражал. Впервые с появления в этом мире мне довелось окунуться в такую беззаботную повседневность средневекового быта, как игра в кости. Я решил, что поддамся на уговоры Олиса — а они вскоре последуют — и позволю ему забрать одну унирему. В оплату за учёбу и отдых.

— Да, проездом.

— И та прекрасная девушка с рубиновыми глазами с тобой?

По спине пробежал холодок. Разве красный цвет глаз не служил убедительным доказательством связи с тьмой? Или мои отрывочные, скудные познания вновь подводили меня?

— Да, это моя невеста… Однако не предполагал, что кому-то в этих стенах придёт на ум запоминать всех постояльцев.

— Во-первых, не всех. Твоя суженая заметно выделяется на фоне других, и это похвала, уж будь уверен, — восхищённо причмокнул Олис, — Во-вторых, поживи чуток в трущобах, и глаз сам начнёт подмечать всё необычное. Она ведь маг, верно? Небось, опыт неудачный ставила.

— А это имеет значение?

— Ещё какое! Сильный всегда тянется к сильному. Тогда рождается союз равных, а это — самый прочный из всех союзов. Стало быть, ты и сам парень не промах, а?

— Благодарю за комплимент.

Тут Олис зевнул, громко и со вкусом, поскрёб грязную шею и фыркнул:

— Красные глаза — эт ещё ничего. Встречал я одного дядьку, как с картины волшебник, с бородой до земли и узловатыми руками. А голос — натурально младенческий. Как в молодости поколдовал над горлом, так и осталось оно с ним. Ох, и бесился он, когда все, кто с ним говорил, давились смехом!

Он запахнул плащ и заговорщицким тоном сказал:

— Ну вот мы и разогрелись. Так, может, завалялась у тебя где-то свободная унирема?

Сбоку почудилось движение, а в следующую секунду на плечо Олиса опустилась тяжёлая рука владельца «Графской розы». Беладар склонился к жулику и проникновенно произнёс ему прямо в ухо:

— Я кого предупреждал, что не потерплю здесь общипываний?

— Помилуй, господин, о чём ты? Я всё утро развлекал твоих гостей, и никто даже не пикнул, что его обдурили. Разве не ты перетряхнул всю мою сумку в поисках печёных заров? И разве не ты выжал из меня клятву всемилостивой Айемсии, чтоб я играл честно?

— Знаю я клятвы вашей братии. Сегодня в одном городе, через неделю — в другом, новое имя, новая жизнь. Ни чести, ни совести; потерянное племя.

Глаза Олиса сверкнули. Он ухватил кисть Беладара и с усилием оторвал от себя, после чего воззрился на трактирщика и серьёзно сказал:

— Я клятвами богам не разбрасываюсь.

Беладар в ответ хмыкнул и обратился ко мне:

— Таз с тёплой водой готов.

Я поблагодарил его и вытащил монету. Трактирщик покачал головой и направился к стойке.

— Давай сыграем, — сказал я Олису, ничуть не сомневаюсь, что расстанусь с униремой буквально через минуту, — Какие из комбинаций остались?

— Единство и ладья Эзурия.

— Пусть будет Единство.

— Тогда моя, значит, ладья.

Какими бы трюками ни пользовался Олис для того, чтобы я выбрасывал правильные значения до этого, сейчас он точно не станет помогать мне. А если бы он и собирался, подстроить так, чтобы я выбросил шесть троек и не заметил вмешательства, невозможно. Ладья Эзурия — это комбинация из двух шестерок, двух пятёрок и двух четвёрок, дающая пятьдесят одно очко. Даже она выглядит вероятнее выпадения Единства, то есть в честной борьбе шансов у Олиса тоже больше. Я осознанно шёл на не выгодные для себя условия, поскольку выигрывать и не собирался.

А потому крайне удивился, когда обнаружил на последнем броске три точки на верхней грани у всех шести костей. Олис присвистнул, забирая у меня стакан. Он ладью не выбросил, но ничуть не опечалился, хотя развязка нашего знакомства не должна была прийтись ему по вкусу. Он достал унирему из внутреннего кармана, положил её на стол и придвинул ко мне.

— Триединые улыбаются тебе, Такуми, — и, словно иллюстрируя слова, оскалил ряд неровных зубов. Поднялся, сграбастал кости и стакан, зевнул, поёжился и вместо прощания махнул рукой. Я слышал, как он насвистывает немузыкальный мотивчик, выходя из зала во двор.

Спрятав деньги, я отправился на поиски обещанной горячей воды. Внезапная удача грела сердце, и оттого перспективы казались лучше, чем они были на деле.

С тех пор как я попал в другой мир, меня одна за другой преследовали неудачи. Они липли ко мне, как стайка беспризорников, выжидая малейшей ошибки, чтобы навалиться гурьбой. И раз за разом меня спасала Вероника — спасала, стоически стиснув зубы и прищурив рубиновые глаза.

Но увести поезд мысли по привычным рельсам бесполезного раскаяния помешал локоть, вонзившийся в бок. Я охнул, достаточно громко, чтобы сопение рядом на мгновение прервалось. Внутренности сдавило холодом: неужели проснулась?

Но секунда шла за секундой, и вскоре размеренное посапывание возобновилось. А вот холод никуда не ушёл — по правде говоря, он и раньше был повсюду. В сердце, а хуже того — в комнате. Ветхое дырявое одеяло, которое я выпросил у трактирщика, плохо защищало от его проворных пальцев. Я попробовал свернуться так, чтобы сберечь драгоценные остатки тепла, и очутился в опасной близости от края кровати, которая задумывалась как двухместная только с тем условием, чтобы занимавшие её лежали в обнимку. Естественно, в нашем случае об объятиях не шло и речи.

Разум ехидно подбросил ухмылку Беладара, которого я попросил о втором одеяле.

— Пламени любви уже не хватает, чтобы согреть тела ночью?

— Моя невеста ещё не до конца восстановилась, чтобы…

— Ничто так не лечит, как хороший крепкий трах.

Позволив себе внутренне усомниться в таком нестандартном способе и убедившись, что эти сомнения не отразились на лице, я получил самое паршивое одеяло во всём Эстидаке вместе с заверениями, что другого найти не удалось. Вероятно, Баладару надоела та лапша, которую с завидной регулярностью пытались повесить ему на уши, даже не стараясь придать ей правдоподобный вид. В этой ветоши будто воплотилась его месть — надо признать, мелочная и грубая. Но сейчас, изо всех сил сдерживая стучащие зубы, я готов был согласиться, что эффективности ей не занимать.

И так, сантиметр за сантиметром, я прижимался к Веронике, поскольку от неё шло тепло — не лихорадочный жар, сопровождающий болезнь, а уютное тепло человеческого тела. А поскольку места для манёвров было маловато, в конце концов я придвинулся к ней так, что наша близость балансировала на грани неприличного. Испуганными голубями разлетелись мысли, которые заставили позабыть о холоде: от них запылали щёки. Воображение упорно рисовало картины обнажённой Вероники, которую отделяло от меня только два одеяла, причём одно из них было им номинально.

Смесь стыда, смущения, возбуждения, злости на себя и страха вытолкнула наружу воспоминание о том, что мы оказались в заднице сугубо из-за моих действий: неуёмного желания спасти каждого встречного. В любой другой ситуации я бы оттолкнул неприятные мысли. Однако они здорово отвлекли от руки Вероники, которую она закинула мне на плечо, и я погрузился в них настолько, что неожиданно для себя прошептал:

— Прости.

И тут стоило бы задуматься, извиняюсь ли я за то, что уже долгое время служу не более чем обузой, или за то, что мне хотелось запустить ладонь под одеяло Вероники — потому что там намного теплее, а пальцы окоченели так, что почти не гнулись, — но тут магичка фыркнула. Уши и затылок точно кипятком обдало, и я поспешно отодвинулся. Повисла тишина, которая казалась гнетущей только мне.

— Лучше спи. Выходим перед рассветом.

— Почему так рано? Ты же говорила про утро!

— Потому что за нами охотятся, и нет смысла ждать, пока за нами явится половина окружных монастырей.

— Но баронесса…

— У неё забот и без того полон рот, чтобы ещё выгораживать нас. Правда, не уверена, что она это поняла, но вот её телохранитель сметливый парень.

— Ты говоришь о…

— Такуми, — Магичка приподнялась, и одеяло соскользнуло с шеи к груди. Разочарование от того, что я не обладаю ночным зрением, слиплось с опасением, что у Вероники-то оно было. Я отвернулся, — Ни один разбойник в здравом уме не станет нападать на богатую карету, в свите которой полно тяжеловооружённых засранцев. И уж тем более ни один бандит, надеющийся перезимовать не головой на пике, не нападёт на карету, на дверцах которой красуется герб правителя этих земель. Твою девку заказал кто-то сверху, кто-то, кому она как кость в горле. После того как тот усач вдолбит в её каменную макушку немного здравого смысла, её жизнь наполнится восхитительным бытом аристократии: бессонными ночами, пропитанными ожиданием наёмных убийц, паранойей и готовностью вцепиться в горло любому, кто покажется ей препятствием на пути к завтрашнему дню.

Это перекликалось с подозрениями, которые приходили мне в голову, когда мы ехали в карете.

— По крайней мере, она жива.

— Жива. Ты подарил ей будущее, в котором она либо станет жертвой чудовищ, плавающих в водах светского общества, либо выживет и сама станет чудовищем. Последнее маловероятно, но третьего варианта нет. Ты впутал Владыку в жалкие людские разборки, нарушил естественный ход вещей и обрёк девчонку на судьбу, по сравнению с которой пара часов насилия и топор промеж глаз — сущий пустяк.

Вероника вздохнула и, судя по движению одеяла, потянулась. Я не отрывал взгляда от дальней стены.

— Порой мне кажется, что твоё вопиющее невежество, незнание самых основ — оно не случайно. Как можно не знать о том, что что эльфы и вампиры реальны? Как можно смотреть на мир широко открытыми глазами — и не видеть ничего? Есть у меня подозрение…

Догадалась о моём иномирном происхождении? Откровенно говоря, я не знал, буду ли огорчён, если меня раскроют. Эта тайна потеряла львиную долю былого лоска и по своей бесполезности могла соревноваться лишь со знанием земной космологии. И кроме того…

Кроме того, отповедь магички раздавила меня.

— … что ты действительно ловко сделанный голем, — продолжала Вероника, — выращенный в лаборатории, где тебе внедрили искусственную память.

— Такое вообще возможно⁈

— Никогда о таком не слышала, и даже в древних трактатах ни одного упоминания о чём-то подобном. Но мир полнится чудесами — если выбраться за пределы Мельты. Не исключено, что какой-нибудь могущественный волшебник, живущий тысячелетиями, изобрёл и мыслящего голема. И во всей это истории меня страшит одно: если это правда, тогда наши действия — с первого до последнего — не имеют ни капли смысла. Люди, живущие тысячелетиями, обладают скверной привычкой продумывать свои планы до мельчайших деталей и управлять людьми с такой же лёгкостью, с какой ты впутываешь нас в очередную историю. Что, если твоя манера влипать в самую большую кучу навоза в округе — это следствие невидимой руки, которая держит тебя, как марионетку, и двигает невидимые механизмы в нужную ей сторону?

От такой перспективы в желудок словно гвоздь вонзился. Воспоминания о родном доме — это не более чем фантазия какого-то полубессмертного мага? Абсурдность этого предположения вызывала горячий протест, но в душе заскрёбся червячок сомнения. Могу ли я быть уверен в себе? Мозги превратились в клубок сомнений, подспудного страха и малоубедительных утешений.

— Шучу, — сказала Вероника, — Никто не способен прожить тысячи лет, кроме Владыки… наверное, — Впервые в её голос прокралась неуверенность, когда она упоминала своего повелителя, — А даже если бы прожил, то создать голема, который бы требовал сна и еды, а также истекал бы кровью, как обычный смертный, не по силам никому. Да и обычный голем — это фантазия, которой грезила пара полусумасшедших стариков, исписывая книги вздорными гипотезами и нерабочими формулами. Кем бы ты ни был раньше, теперь ты собственность Владыки, не больше и не меньше. И распоряжаться твоим будущим имеет право только он.

— Рад слышать, — проговорил я, изо всех сил давя внезапную злость. Не Вероника виновата в моей мнительности и склонности драматизировать. А вот в чём её можно обвинить, так это в нежелании делиться планами. С другой стороны, её приучили думать, что окружающие — это либо полезные инструменты, которым положено ровно столько, сколько хватает для выполнения задачи, либо враги. Трудности воспитания в дикой среде.

— Закрой глаза и постарайся уснуть, — посоветовала Вероника, — Нам понадобятся силы, если мы столкнёмся с угольчатыми.

Я открыл рот, но прежде чем вопрос покинул губы, магичка со вздохом пояснила:

— Церковные убийцы. Обучены противостоять тьме. Работают тройками и официально зовут себя Благими Трилистниками. Странная закономерность: мерзавцы вечно стараются обелить себя святостью, или правотой идеалов, или ещё как-то побрызгать духами на дерьмо, и чем отвратительнее ублюдок, тем старательнее он будет рядить себя в одежды праведника. Угольчатые несут благость на кончиках кинжалов прямо в сердца врагов церкви. И порой мертвецы становятся поклонниками тьмы задним числом.

— Отсюда угольчатый — угол как кинжал?

— И чёрное, как уголь, нутро, — хмыкнула Вероника.

Словно отмечая конец беседы, старая кровать заскрипела: магичка растянулась на ней и беспечно подняла ногу, натягивая одеяло. Ей-то холод был будто нипочём; смешное притворство, если вспомнить, как совсем недавно она умирала от смеси лихорадки и отравления тьмой.

— Я хочу… хочу помочь, — хрипло произнёс я в пустоту, не уверенный, что она не сделает вид, будто не слышит меня, — Правда хочу, но не могу найти способа. Я блуждаю в темноте без единой догадки, без единого просвета, и всё вокруг стремится показать, что я — самый непонятливый, самый дремучий, самый тупой человек в округе. Ошибка наслаивается на ошибку, и получается, — волна гнева в груди требовала выхода и нашла его в несчастном одеяле, перекрученном с такой яростью, что, будь на его месте шея человека, он заработал бы переломы в нескольких местах, — получается, что я делаю только хуже. Но вечно поступать так нельзя. Нельзя вечно взваливать бремя бесполезного попутчика на тех, кто поблизости, и рассчитывать на то, что они исправят любую дурость. Если я продолжу бродить в неизвестности, то рано или поздно наткнусь на что-то, с чем не справишься даже ты. Мне нужны знания. Хотя бы общее понимание того, куда мы движемся. Хотя бы общие черты нашей цели. Я не могу вечно плестись в хвосте. Прошу… помоги мне помочь тебе. Расскажи о своих планах.

Мне надоело чувствовать себя слабым, пусть я таковым и был. Надоело жгучее переплетение вины, страха, разочарования и злости, сдавливающее горло всякий раз, когда речь заходила о Владыке, или моих неуклюжих попытках сделать лучше, или политическом болоте, которое затянуло меня в центр трясины. На всей Мельте не сыскать человека, более миролюбивого и доброжелательного, чем я, и куда миролюбие и доброжелательность завели меня? Прямиком к ножам убийц, которые якобы чтили свет!

Алый взгляд Вероники пронзил меня насквозь, и потребовалось выскрести все тайники души в поисках мужества, чтобы не опустить голову. Легко догадаться, о чём она размышляла. Если магичка поделится замыслами со мной и впоследствии меня поймают, то наверняка быстро вытянут всё необходимое. Сейчас же ей фактически выставили ультиматум, не желая более быть ослом на верёвочке, которого ведут на базар. Не проще ли убить назойливого дурака прямо здесь и покончить с неприятностями, которые вечно сопровождают его? Едва ли перспектива получить ещё одного мага перевешивала теоретические риски.

Стиснув зубы, чтобы не стучать ими, я ждал приговора или хотя бы резкой отповеди, напоминания, что я не более чем груз, из которого при должной сноровке можно выковать орудие для армии Владыки. А у груза права голоса нет. Как и права требовать что-либо.

— Хорошо, — кивнула Вероника, — Хуже всё равно уже не будет. Только не пожалей сам, что вызвался разделить ношу.

Волна облегчения, нахлынувшая на тело, была так сильна, что на миг потемнело в глазах. Стук крови в ушах оглушал. Следующие пару секунд речь Вероники представлялась то ли писком, то ли назойливым жужжанием, и в себя я пришёл, только когда мне чувствительно врезали под рёбра.

Я согнулся в три погибели — акробатическое достижение для той позы, в которой до этого лежал. Распахнул рот, как выброшенная на берег рыбёшка, чтобы заглотить холодного воздуха. Рассерженная отсутствием внимания к ней магичка хмурилась, а её ладонь, ребром которой она врезала мне, находилась в опасной близости от моего бока. Одеяло Вероники сползло до середины живота, что девушка преспокойно игнорировала. Вполне в её духе.

Зябко передёрнув плечами, я поглубже укутался в видавший виды плащ, купленный у Беладара. Над городом нависало хмурое небо, покрытое опухолями туч. Когда-то меня пугали две луны этого мира — их парность напоминала, что я не на Земле. Теперь я желал их света. Серые очертания зданий выплывали из сумрака, как остовы давно умерших гигантских животных. Маленький факел, который держала Вероника, едва разгонял темноту, но его хватало, чтобы породить многочисленные тени, роившиеся вокруг нас, как потревоженные пчёлы вокруг медведя. Иногда среди стоптанной земли улицы Эстидака выплывал островок брусчатки. Копыта ящероконя выбивали из неё звон — чересчур громкий среди царившей тишины, на мой вкус.

За каждым поворотом чудился враг. Угрожающая темнота подворотен скрывала в себе засады церковников. Редкие патрули стражи, казалось, знали, кто мы такие, и многозначительно рассматривали нас. Сердце испуганно сжималось в груди в ожидании их грозного окрика с требованием сложить оружие. Звенящее безмолвие полнилось призраками обнажаемых мечей и предсмертных криков.

Натянутые струной нервы заставили встрепенуться, когда лицо обожгло прикосновением. Снег, не сразу сообразил я, пошёл снег. Крошечные бесцветные мушки плясали в воздухе, подхватываемые слабым ветром, прежде чем смешаться с уличной грязью или прилечь на крыше какого-нибудь дома. Самые наглые устраивались в лежалом меху, оторачивавшем мой капюшон, или прятались в хитиновой гриве ящероконя.

Вероника сидела за мной, и от неё веяло стужей. Рискнув бросить на неё украдкой взгляд, я сглотнул: спокойствие на её лице больше подходила статуе, чем человеку. Глаза пылали опасностью. Вокруг неё клубилось… нечто, что нельзя было описать, потрогать или увидеть, нечто невыразимо мерзкое и невыносимо чудовищное. От такого соседства тянуло блевать.

Несмотря на тёплую одежду, спину покрывал липкий ледяной пот. Перебирая молитвы всем известным богам, чтобы нас не поймали, я старался отвлечься от ощущения, что в нескольких сантиметрах от меня сгущается смерть.

Рука скользнула в кошелёк, который Вероника дала мне перед тем, как мы покинули трактир. Я уцепился за спасительное воспоминание.

Вот она протягивает кошель.

— Что там?

— Набор человека, который решил побыть полезным.

Развязываю тесёмки. Внутри горка бирем, кремень, огниво, связка лучин, клубок бечёвки, кожаные заплаты, стальные крючки, игла и другая всячина.

Благодарю её. Ловлю улыбку, насмешливую и немного грустную.

Что-то в этой сцене тревожило меня, но я не понимал что и в итоге предпочёл пройтись ещё раз по рассказу Вероники о планах — весьма короткому. Я полагал, что она продумала стратегию куда тщательнее, но реальность расставила всё по своим местам: добраться до определённого человека, рассказать ему о ковенах и предположительной опасности со стороны церкви, а дальше действовать по ситуации. Возможно, магичка поведала мне только часть того, что собиралась предпринять. В какой-то степени разумно. Вряд ли я запомнил бы что-то масштабное — уж не в текущей ситуации, когда спешка накладывалась на недосып.

У ворот из города мы остановились. Сонный стражник вынырнул из будки и трусцой поспешил к нам, зевая во всю глотку и ничуть этого не стесняясь. Я подавил солидарный зевок.

Вероника без единого слова швырнула караульному россыпь бирем. Он оскорблённо оскалился, готовясь возмутиться неподобающим отношением, но вовремя заметил выражение Вероники. Захлопнул рот так быстро, что, судя по страдальческому виду, прикусил язык. Стражник собрал монеты и исчез в будке, там поднялось движение, и спустя пару минут мы покинули гостеприимный Эстидак, где никто так и не захотел нас убить.

Снегопад усилился, и ветер, более не сдерживаемый стенами города, разыгрался в полную силу. По левую руку чернильными разводами высился лес, и верхушки его деревьев трепетали, раскачиваясь, как будто стремились достать до свинцового неба и пронзить неуютную громаду облаков.

Я почти поверил, что нам удалось выбраться. Мы проехали метров триста, не больше, когда от лесной тьмы отделились три фигурки и не спеша двинулись нам наперерез.

— Доброе утро, госпожа Вероника, Такуми, — сказал Олис, одарив её щербатой ухмылкой и подмигнув мне. В его облике по-прежнему не удавалось выделить ничего примечательного — осунувшийся, взъерошенный вид, поношенная кожаная куртка из тех, какие носили не обделённые достатком путники, — за исключением обнажённого меча, по острию которого бегали ослепительно яркие в предрассветной хмари искры. За картёжником стояли двое совершенно обычных мужчин, легко затерявшихся бы в толпе. Каждый держал в руке меч, источавший свет.

— Словами не передать, как я обрадовался, когда подтвердилось, что придётся иметь дело не с обычными тёмными магами. Они, к несчастью, категорически лишены склонности к сотрудничеству, впрочем, это следует из того, как с ними обходятся. И я безмерно благодарен, что вы выбрали именно этот выезд. Другой охраняют братья, ещё не успевшие отличиться боевыми достижениями и, стыдно признать, совершенно лишённые обходительности. Взрывное сочетание, не находите? — Олис хихикнул, но его колючие, застывшие глаза ни на мгновение не отрывались от Вероники. Левая ладонь мага сложилась лодочкой, и в ней возникло сияние, — А теперь я бы настоятельно рекомендовал обойтись без сцены…

Твёрдая рука буквально вдавила меня в гриву ящероконя. Над головой промелькнула тень, оставившая после себя кислый привкус во рту и взрывной ужас, от которого сердце ушло в пятки. В следующий миг реальность перестала быть реальной: белый встретился с чёрным, а верх и низ поменялись местами в болезненной вспышке. Раздался вопль, усиленный до гротеска, переходивший в визг. Он звучал со всех сторон, грозился проникнуть под череп и превратить мозги в жидкую кашицу.

Я с изумлением осознал, что не способен пошевелиться; мышцы просто отказывались повиноваться. Нервы настойчиво бомбардировали разум предупреждениями, что я вот-вот упаду — то есть взлечу в небо, в развернувшуюся там жадную пустоту. Позади наметилось скольжение: что-то живое, дышащее, пышущее потусторонним, обсидиановой угрозой, угольно-чёрным обещанием, соскочило с коня.

— Остановите эту шлюху! — крикнул, кажется, Олис. Его призыв звучал глухо, словно смягчённый стеной тумана. Уши наполнил сухой треск рвущейся материи — и злобный лязг железа, встретившегося с железом.

— Скачи! — неестественно ровный голос Вероники пугал едва ли не больше, чем творившаяся вокруг чертовщина. Ящероконь рванул с места. Я прижался к его шее, обхватив её со всей силой, которую сумел выжать из содрогающегося тела. Правда ли, что у меня откуда-то взялась решимость обернуться? Правда ли, что я увидел катавшегося по земле человека, зажимавшего обрубок руки, из которого хлестала белёсая кровь? Правда ли, что в его ноги вгрызался клубок нитевидных змей, вокруг которых пространство лишалось цветов?

Разумеется, нет. На это требовалась храбрость. Храбрости у меня не было.

Сказать наверняка, сколько прошло времени, было невозможно. Немилосердная тряска несколько раз чуть не выбрасывала меня из седла. Я умолял коня остановиться, то ли для того, чтобы повернуть его на выручку Веронике, то ли потому, что меня мутило, — и под страхом смерти не определился бы, о чём думал в тот момент. Наконец меня вырвало прямо на гриву, и ящероконь замер, точно наткнулся на невидимую стену. Инерция вышвырнула меня из седла в лужу грязи. Затылок взорвался болью, и я потерял сознание — но почти сразу очнулся, как раз для того, чтобы увидеть поднятое над лицом копыто. Беспомощность уступила место равнодушию, а с ним пришло бесстрашие.

— Давай, раздави меня! — захохотал я, захлёбываясь приступом истерического смеха.

Тварь скосила на меня умный глаз, словно раздумывая, следует ли пачкаться о наполовину свихнувшегося подростка. Видимо, придя к выводу, что милосердием накажет сильнее, всхрапнула и убрала ногу, после чего галопом поскакала в сторону, откуда мы с такой поспешностью удирали. Сумки с припасами, висевшие на её боках, задорно подскакивали при каждом прыжке. Я остался один.

Снегопад утих. Снежинки, попавшие на лицо, превратились во влагу. Она назойливо лезла в глаза — с носа, щёк, лба. Натекла целая запруда, вынуждая часто моргать. От холода заложило нос. Я осторожно поднялся, превозмогая головокружение и раскаты боли, гремящие в голове. Спину скрутило спазмом, ноги подкашивались от попыток стоять ровно, а руки едва слушались — но всё-таки слушались. Обошлось без переломов.

Свобода. Безграничная свобода идти куда угодно. Свобода попасться в руки любому двуногому или четвероногому хищнику, которые водились в этих краях, и бесславно сдохнуть.

Грязевая топь полей справа, в которой легко увязнуть и на которой заметить человека сумеет даже близорукий. Ровная стрела дороги по центру, зазывавшая близостью цивилизации. Патрулю не придётся лезть в слякоть, чтобы схватить беглеца. Таинственная и дикая мрачность деревьев слева. Какой безумец попрётся туда?

Я кое-как счистил остатки еды с одежды и умылся снегом. Проверил, выходит ли кинжал из ножен. Повезло, что не напоролся на него, — мысль возникала с разочаровывавшей частотой. Плащ успел отсыреть, а в сапогах с высоким голенищем, предусмотрительно приобретённых у Беладара, хлюпала грязь. Каким-никаким утешением служило то, что на протяжении всех злоключений сегодняшнего утра кошелёк не потерялся. Теперь предстояло выживать только с ним — содержимое седельных сумок навсегда для меня потеряно.

— Вот как…

Снова захотелось рассмеяться. Надеяться на такого жалкого и ненадёжного человека, как я, не стал бы даже я сам.

Трясущимися руками я кое-как отжал плащ и выскреб грязь из сапог. Снимать их не стал — в текущем состоянии прыжки на одной ноге завели бы обратно в лужу, и как бы не лицом вниз.

Край небосвода тронула тусклая стрела света. Занимался рассвет.

Я захромал к лесу.

Разве у меня оставался выбор?

Промозглый утренний воздух заставлял Айру усерднее кутаться в поношенный плащ и натягивать поглубже капюшон. Но кислый овсяный привкус, стоявший у неё во рту, вызывала вовсе не погода. Нет, дурные предчувствия рождала не она и не толпа, что собралась у стен Эстидака в рассветный час, недовольно ропча. И тем не менее с каждой минутой, проведённой среди крестьян, стремившихся в город продать остатки осеннего урожая или закупиться на зиму, торговцев с чередой груженных скарбом телег, пилигримов и бродяг, которые следовали за ветром удачи, она нервничала всё сильнее.

Вихрастый Мел не показывался.

Очередь, как бы медленно она ни двигалась, всё же приближалась к воротам. К воротам, которые помимо обычных стражников охраняли угрюмые солдаты с невыспавшимися лицами и куртками, на которых были вышиты треугольники. Они досматривали вещи путников, тщательно и без спешки, невзирая на ругань и понукания. Двое мужчин в простых рясах обходили людей и цепко хватали их за запястья или накладывали руки им на головы.

Монахи Триединых искали тёмных магов.

Взгляд Айры следовал за попами, как приклеенный. Она чувствовала себя как лиса, которую егеря выпустили в поле, чтобы затравить сворой обученных псов.

Разумеется, Айра могла развернуться и уйти. Пока ещё это не привлекло бы внимания. Кое-кто так и поступал: изредка от толпы откалывался особенно взбешённый задержками путешественник. Однако так миссию, которую взвалила на неё принцесса, не выполнить.

Ещё в самом начале, когда Айра и Мел присоединились к ожидающим, она выцепила из праздной болтовни вокруг, что не так давно на Эстидак попытались напасть тёмные маги. Они гнали перед собой армию скелетов и демонов с крыльями летучих мышей, на которых сидели нерождённые младенцы, извлечённые из животов матерей во время омерзительных ритуалов. Битва длилась несколько дней. Светлым магам при поддержке церкви удалось одолеть врагов. Теперь победители искали шпионов зла и недобитков, маскировавшихся под обычный люд.

В любой другой обстановке Айра только посмеялась бы над нелепейшими слухами, однако, каковы бы ни были истинные причины, прихвостни Триединых действительно искали кого-то, и местный барон не мешал им. Айра ощутила вспышку злобы на Фредерика. Абсурдное чувство, если вспомнить, что она приехала, чтобы убить его. Впрочем, чем больше он успеет досадить ей, тем меньше её будет донимать противный голосок совести впоследствии.

Если Айра попадёт в город, конечно.

Вихрастый Мел не показывался.

Понемногу тревога сдавила ей сердце. Что, если он не вернётся? Не сумеет договориться или решит, что две триремы — это куда больше, чем невысказанные обещания, из которых она сплела для него поводок. А может быть, придуманная на ходу полуправда о том, что поручение её новых хозяев требует высшей секретности и должно держаться в тайне от клериков, не выдержала проверки благочестием, если вдруг таковое обнаружилось у вора и разбойника.

И так Айра терзалась сомнениями, пока не заметила, что вдоль толпы вразвалку идут три городских стражника. Один из них — бородатый, с большим брюхом, — лениво отмахивался от мгновенно приставших просителей. За ними тенью следовала знакомая фигура. Предчувствие охватило Айру, и она откинула капюшон, придав лицу растерянное и слегка испуганное выражение — сделать это оказалось проще простого. Взгляд бородатого стражника зацепился за неё. Он покосился на Мела и, дождавшись еле заметного кивка, расцвёл ухмылкой.

— Тесея, девочка моя!

Подыгрывая, Айра скользнула к нему и прыгнула в объятия, пахнущие кислым пивом и жареным луком. Мел растворился в толпе.

— Ты моя племянница из Средних Луков, — прошептал бородач, и на Айру обрушилась вонь гнилых зубов. Она понятливо кивнула и изобразила улыбку, в которую вложила всю сердечность, что сумела выскрести из себя. Стражник, громогласно возмущаясь тому, что родная Тесея не додумалась прийти к воротам, чтобы отыскать дядюшку Рафуса и не стоять почём зря, повёл её вперёд. От волнения ноги Айры подкашивались. Абсурдные страхи овладели ей: вот сейчас из толпы раздастся вопль, что никакая она не родственница главного караульного, что от неё разит тьмой и преступными помыслами.

Когда она поравнялась с магом, проверяющим одноглазого старика, то едва не призвала тьму — или тьма едва не овладела ей. В отчаянии трудно отделить свои порывы от желаний, приходящих с той стороны. В любом случае её дара не хватило бы даже на то, чтобы свалить здорового фермера, куда там тягаться с обученными противостоять искусству монахами. Ладонь сама собой скользнула к рукояти спрятанного стилета. Стычка с убийцами в Новой Литеции научила Айру, что полагаться на удачу стоит, когда её подкрепляет хорошо наточенная сталь.

У самих ворот маленькую процессию остановили. Взъерошенный солдат церкви, с воспалённой кожей на щеках и смертельной усталостью в глазах, преградил им путь.

— Рафус, эта девица прошла проверку?

Бородач мгновенно окрысился.

— Не девица, а племяшка моя, Тесея. Гостила у стариков в Луках.

Его сопровождение согласно загудело.

— Она прошла проверку? — повторил начальник досмотра, отмахиваясь от торговцев, которые на редкость удачно — по мнению Айры — насели на него, требуя пропустить их обозы.

— Проверку? Думаешь, что моя родная кровь — нечисть сраная? Да я, оглоблю тебе в дышло, дому Триединых каждую седмицу деньги несу, хожу ощипанный, как гусь перед Днём Величия, чтоб ваши жрали от пуза, а ты про мою семью так?! — Стражник не на шутку завёлся, — Мои ворота, припёрся к моим воротам, мешаешь честным людям, что трудятся во славу Сехта! Мало вам денег, что с меня сдираете, так и на истинно верующего удумал поклёп возвести? Спроси любого, скажет тебе — нет в Эстидаке более порядочных, чем семья Рафуса. Сами голодаем, а убогим и робам на стол накрываем!

Две триремы молнией промелькнули в сознании Айры. После такой взятки бедный и порядочный Рафус мог год накрывать стол для бедняков, так ещё и осталось бы на драгоценности для жены, если она у него, конечно, была. Хотя в том, что нищие увидят хоть какую-то часть того, что Мел заплатил продажному стражнику, Айра сильно сомневалась.

Рот церковника искривился, рука потянулась к мечу. На мгновение показалось, что он либо ударит Рафуса, либо вступит в перепалку. Но в последний момент сдержался, покрутил головой в поисках магов. Увидел, что те отошли от ворот на порядочное расстояние. Обозрел стаю торговцев, окруживших его, как волки подраненного оленя. Оценил вереницу путешественников, ожидавших, когда настанет их черёд.

Злость в глазах церковника вновь уступила место бесконечной усталости. Он опустил плечи и вяло махнул, не то дозволяя самозваной Тесее войти в Эстидак, не то признавая, что окончательно утратил контроль над ситуацией. Айра прошептала короткую молитву, призывая Айемсию поделиться с ним силами, — достаточно громко, чтобы он услышал её и выдавил бледную тень ухмылки.

Оказавшись в городе и попрощавшись с Рафусом, который мгновенно утратил к ней интерес, Айра прислонилась к стене ближайшего дома. Бешено бившееся сердце разогнало кровь по телу, будто она пробежала несколько километров без остановок. Её бросило в жар, от накатившей слабости закружилась голова. Не поймали. Она ещё жива.

Айра жадно втянула холодный воздух. Откуда-то несло гнилыми овощами и дерьмом, но сейчас это не имело значения: радость с лихвой перекрывала любые неудобства.

Когда к Айре вернулась способность ясно мыслить, она задумалась, что делать дальше. Расхаживать одной в незнакомом городе было опасно. Она могла забрести куда не следует и с лёгкостью расстаться с кошельком и жизнью. Вихрастого Мела провести так же, как её, не получилось бы.

Одно дело — в меру смазливая девчушка с испуганным личиком, другое — подозрительный малый с широкими плечами и мордой висельника. Они обговорили заранее, что она должна дождаться его и не делать глупостей. Правда, одну глупость Айра только что совершила и весьма удачно. Уже то, что Мел каким-то образом вышел на Рафуса и уговорил его поучаствовать в обмане солдат Триединых, следовало считать не меньше чем чудом.

С другой стороны, крутиться у городских ворот на виду у клериков тоже не лучшая идея. Если её увидят, могут возникнуть вопросы, почему она ещё ошивается тут. Айра обозрела окрестности в поисках какого-нибудь мальчишки, который за монетку мог бы рассказать, в каком постоялом дворе можно остановиться без страха быть ограбленной, и ещё за монетку — передать послание Мелу, когда тот прорвётся через заслон. Айра не сомневалась, что с его-то способностями он отыщет способ пробраться вперёд очереди.

Мальчишка нашёлся. И не один. Айра улыбнулась — пожалуй, впервые за утро искренне. Ей крупно повезло.

Если она в чём-то и разбиралась так же хорошо, как в умении быть незаметной, так это в беспризорниках. И на её счастье, неподалёку от городских ворот паслись дозорные какой-то банды; судя по возрасту, внешности и манере держаться, не громилы, а щипачи. С ними мог выйти содержательный диалог. Карманники редко прибегали к насилию, предпочитая менее опасные способы заработка. Но если она поведёт себя неправильно, то как минимум лишится остатка денег. В худшем же случае… нет, худшего не будет.

Айра подняла подбородок и, передёрнув плечами, чтобы сбросить с них липкую вуаль сомнений, зашагала к проулку, у входа в который околачивались дети. При её приближении они переглянулись и нырнули в расщелину между домами. Айра последовала за ними в тесное пространство заляпанных высоких глиняных кувшинов, гниющих объедков и луж, чьё содержимое ощутимо попахивало. Некоторое время она шла, сосредоточенно смотря под ноги, пока шевеление впереди не заставило её вскинуть голову.

Перед ней кучковалась небольшая толпа: девочки и мальчики, совсем маленькие и почти взрослые, одинаково чумазые и пёстро одетые, они настороженно глядели на неё. Среди них скалой выделялся один здоровяк, по меньшей мере на пару ладоней выше остальных. Его угрюмое глуповатое лицо странным образом успокоило Айру. Ничего нового она для себя не обнаружила, а раз так, то сумеет договориться. Главное — понять, с кем договариваться.

Оглядываться она не стала, хотя искушение проверить, не отрезали ли ей выход, на мгновение царапнуло сердце. Вместо этого она достала из кошеля три униремы и, зажав их во вспотевшей ладони, зашагала вперёд. Стоило ей оказаться у первых рядов, как беспризорники окружили её. Со всех сторон зазвучали голоса, кто-то заливисто хохотнул, и первая маленькая ручонка дотронулась до её плаща.

Это послужило сигналом остальным: её облепили со всех сторон, пощипывая, слегка подталкивая и даже гладя — особенно их привлёк её зад. Айра открыла рот, чтобы возмутиться, и поняла, что одна девочка, совсем малышка, сосредоточенно подбирается к её кошельку. Она чуть не пропустила миг, когда могла лишиться всех денег, и всё из-за кажущегося бестолковым мельтешения вокруг.

Не то чтобы она не ожидала чего-то подобного. Опыта общения с брошенными детьми, которым приходилось выживать в суровом мире, полагаясь только на себя и товарищей, у неё хватало. Айра схватила неудачливую воришку за запястье; девочка дёрнулась, сморщилась, точно готовилась закричать, и Айра сунула ей в кулак унирему. Малышка заморгала, и Айра осторожно отстранила её, заговорщицки подмигнув.

Её поступок не остался незамеченным. Здоровяк скрестил руки на груди, и внезапно Айра осознала, что между ними никого нет.

— И чегой-то тебе здесь нужно?

— Её через ряс Рафус провёл! — крикнул кто-то позади, наверняка один из дозорных.

Здоровяк смерил её подозрительным взглядом и почесал затылок.

— Не припомню чё-та, чтоб Рафус девок всяких водил за так.

— Я его племянница, Тесея, — улыбнулась Айра, и тощий, как щепка, парнишка в переднем ряду фыркнул:

— У этого борова отродясь племяшек не было.

— Теперь есть, — безмятежно сказала Айра, — видите ли, я маг, и мне подвластны мысли и души людей.

Атмосфера в переулке моментально накалилась. Айра почувствовала, как её жгут десятки испуганных глаз, как в головах у их хозяев спугнутыми крысами мечутся мысли — напасть или убежать от странной женщины, заявившейся сюда, чтобы трясти потусторонними силами. Она поняла, что перестаралась, и успокаивающе подняла руку. Блеснула монетка.

— Моя волшба особенная. Ей подвластны даже родственные узы, — Она сделала движение, напоминавшее пасс, какие использовали фокусники на ярмарках. Теперь между её пальцев сидели две униремы, — Но я добрый маг и использую свои чары только на тех, кто готов им поддаться. И прямо сейчас мне кажется, что вы выглядите достаточно убеждёнными в моих силах, так что сможете мне помочь освоиться в Эстидаке. Видите ли, мне очень пригодилась бы помощь местных.

Айра излучала спокойствие, хотя, с сосущей живот тревогой изучая лица детей, спокойствия точно не испытывала. Ей требовался ответ на один вопрос, и чем скорее она его найдёт, тем быстрее покажет себя человеком, с которым стоит вести дела.

— Дак мы просто тебя грабанём, — хмыкнул здоровяк.

— Уверена, это не понравится моему спутнику, который познакомил меня с Рафусом. А Рафусу не понравится, что его новообретённую племянницу общипывают на его территории.

Пока Айра говорила, она повернулась вполоборота, чтобы отыскать тех, кто дежурил на улице. Они оба косились за спину громиле. Айра проследила за их взглядами и наткнулась на неприметного мальчишку с взъерошенными волосами и тёмными, почти чёрными влажными глазами. Он казался погружённым в свои мысли и почти не уделял ей внимания. Тем не менее именно на него посмотрели дозорные, прежде чем сказать:

— Никого с ней не было, одна она сюда притащилась.

Взъерошенный мальчишка прикусил губу и дал мимолётный знак здоровяку, но прежде чем тот успел что-то сказать, Айра опередила его:

— То, что вы его не заметили, не значит, что его нет. Иначе с какой стати я бы потащилась на задворки неизвестного города? Или вы думаете, что я не догадалась оставить у него большую часть денег? Мой спутник — человек многих достоинств, но в нашем тандеме за переговоры с умными людьми отвечаю я. Чтобы избежать лишних проблем — он ещё и довольно… вспыльчив.

На лбу громилы собрались складки, глаза детей остекленели — несомненно, им требовалась секунда, чтобы переварить незнакомое слово «тандем». Практическим всем. Айра сдвинулась в сторону, чтобы полностью рассмотреть находившихся за громилой, и протянула руку взъерошенному парню.

— Мне нужен сущий пустяк: надёжное место для ночлега, слухи о недавних событиях… и кое-какие сведения о местных. И я щедро заплачу. Разве это не прекрасная сделка — помочь новичкам устроиться в городе и хорошо заработать?

Айра улыбнулась, уверенно и доброжелательно, но в животе у неё натянулась тугая струна тревоги. Сообразительные люди не имели привычки грабить кого ни попадя, особенно если этот кто-то вёл себя так, будто владел ситуацией, и предлагал выгодную сделку. Но всегда оставался шанс, каким бы маленьким он ни был, что истинный вожак плюнет на возможную угрозу ради скромного барыша. Тем более что Айра могла блефовать по поводу того, что оставила все деньги партнёру. По правде говоря, она и впрямь блефовала: испытывать верность Вихрастого Мела мешочком с полновесными триремами казалось ей в высшей степени дурацкой затеей.

Нахмурившись, здоровяк потянулся к Айре, чтобы отпихнуть протянутую руку. Но в последний момент вмешался главарь.

— Почему бы и нет? — Он ухмыльнулся, продемонстрировав дырки на месте выбитых зубов, приблизился к Айре и коснулся кончиков её пальцев, — Рассчитываю на то, что ты очень способный чародей, сестрица.

Айра позволила униремам перекатиться в его ладонь.

— Подарок в честь знакомства, — сказала она, мысленно выдохнув. Теперь, когда волнение ушло, его место заняла тихая радость.

Айра любила детей. Любила помогать детям. То, что помощь продвинет её к собственной цели, она считала приятным бонусом. Получат беспризорники точно больше, чем они считали возможным вытянуть из неё.

«Мягкое сердце не доведёт до добра. Чтобы выжить, даже простым людям требуется быть жесткими, а чтобы выжить нам, нужно довести жесткость души до жестокости разума», — так говорил мастер Зохарий после того, как она отказалась вскрывать ещё живого селянина, похищенного для одного из ритуалов. Порой ей снились кошмары, связанные с тем наказанием, что он наложил на неё за непокорность. Но Айра не перестала верила, что её поступки способны изменить мир к лучшему.

По крайней мере, те, что не включали шпионаж и политические убийства.

— Если хочешь найти ночлег, не привлекая к себе внимания, лучше места, чем «Графская роза», не найти, — произнёс главарь, — Я Эдд.

Мгновение поколебавшись, Айра решила остановиться на настоящем имени — то есть том, которым она пользовалась дольше всего.

— Айра.

Название постоялого двора озадачило её. Эстидак был сердцем баронства, и графов тут отродясь не водилось. А даже если бы водились, требовалось определённое мужество, чтобы связать трактир с благородным сословием, не имея покровителя равного с именем ранга. Проезжающий мимо дворянин, будучи не в духе, вполне мог спалить двор дотла за непочтение к знати. Однако сильно вдаваться в местные обычаи Айра не желала. У неё и так было по уши дел. Она потянулась к кошельку и беззаботно спросила:

— Проводишь?

— Могу. Не трусишь патрулей, или лучше окружным?

— Разве клирики досматривают и жителей?

— Нет, — покачал головой Эдд, — в город монастырских так и не пустили, а местных ряс мало для шмона, да и кто им даст? Но все городские колотушки на взводе.

— Мне бояться нечего, — сказала Айра, — Но раз на взводе, то лучше пройти там, где их поменьше. Только не через дворы.

Её бросало в дрожь от одной мысли, что она попадётся святошам. Как выглядит сожжение человека, она представляла даже слишком хорошо: наблюдала в первых рядах. Следовало выжать из Эдда побольше информации о произошедшем. Ах да, и оставить весточку Мелу. Айра решила оставить этот вопрос до того, как они выйдут на улицу. Тогда можно будет попросить кого-то из банды направить Вихрастого к постоялому двору, когда он наконец попадёт в Эстидак. Пока же Айра стояла в тёмном переулке, окружённая сорванцами, которые совсем недавно не прочь были обчистить её донага. Говорить им, что её напарник томится за городскими стенами, было бы неразумно.

Не стоило забывать об осторожности только потому, что первые переговоры закончились успехом.

Ноги так и норовили соскользнуть с покатого валуна. Валун, взрезавший чуть ли не центр ручья, порядком обледенел, как и его младшие братья — цепочка камней помельче. Они образовывали условную тропку от берега к нему. Онемевшие, распухшие пальцы сомкнулись на рукояти кинжала так крепко, что я был не уверен, смогу ли позже разжать ладони.

Кончик кинжала следовал за путеводными отблесками солнечных лучей на поверхности речушки. Иногда в глубине мелькало движение, солнце отражалось от чешуи, и я замахивался для удара. Но рыба проплывала мимо, прежде чем я успевал среагировать.

Сознание мутнело от голода и недосыпа. Иногда я проваливался в дрёму наяву, и только чувство падения пробуждало меня в последний момент. Губы потрескались, дышать приходилось через рот — глотать морозный воздух, который выгонял из тела остатки тепла. Смёрзший комок соплей забил нос. Воспалённую кожу под ним чертовски щипало.

Очередная неудачная попытка поймать обед — неловкий взмах едва не лишил равновесия. Вымокшие сапоги поехали по скользкому камню. Покрытые волдырями, стёртые в кровь ноги взвыли болью, и я шлёпнулся на валун, в последний миг чуть не съехав в воду. Потерянным взглядом обвёл лесной пейзаж — и остановился на тёмной точке под сосной. Терзаемый голодом разум выцепил знакомый образ и со щелчком зафиксировался на нём.

Заяц. Настоящий, живой заяц. От одной мысли рот наполнился густой слюной. Если мне удастся добросить кинжал и чудом зацепить добычу, побегу за зайцем, пока он не выдохнется, и наконец-то поем. Впервые за пять дней поем нормальной пищи. Не погрызу ветки, не наберу пригоршню поздних ягод — мелких и до ужаса кислых. Не придётся жевать грибы, сравнимые по жёсткости с башмачной подошвой. Не придётся ковырять кору деревьев, чтобы добраться до съедобного слоя, который съедобен только при наличии богатого воображения.

Воспоминание о том, как я колебался, перед тем как убить приготовленную Вероникой жертву, казалось далёким и нереальным, точно болтавшийся на задворках памяти сон. Удивительно, насколько сильно несколько суток самостоятельной жизни способны изменить человека.

Заныла спина, когда я осторожно, чтобы не спугнуть зайца, поднялся. От волнения встрепенулась привычная головная боль. Её подгоняло колотящееся сердце.

Докину? Промахнусь? Нельзя узнать, если не попытаться. Я приготовился, оттянул руку… и движение вспугнуло зверя. Он суматошно подпрыгнул и понёсся вдаль — прочь от ручья, прочь от булыжников, прочь от меня. Я застонал от отчаяния и вскинул вслед моему неудавшемуся обеду руки, точно звал его вернуться и познать честь быть съеденным. Предательский валун не выбрал лучшего момента, чтобы подсунуть под пятку впадину, в которой притаился лёд. Тело повело, и с коротким полукриком-полувсхлипом я грохнулся на колени, воткнув в дно ручья кинжал, чтобы не свалиться в воду. Отчаяние и стыд столкнулись в душе с туповатым облегчением.

Могло быть хуже.

Поверхность речушки у клинка забурлила. Не смея поверить счастью, я вытащил клинок — и увидел пришпиленную плоскую рыбину, которая дёргалась и шевелила усами, не желая умирать. Постепенно её сопротивление сошло на нет. Я осторожно снял её с кинжала и вытащил перочинный нож. Пальцы по-прежнему ощущались дубовыми, но привалившая удача согревала изнутри.

Чешуя у добычи была мелкая и очень плотная, её покрывала густая слизь. Впепившись в рыбину так, что расцарапал кожу, я вспорол предполагаемому сому брюхо и вывалил внутренности в воду. Диковатое желание вгрызться в них подавить удалось не сразу. Кровь и багровый клубок кишок подхватило ленивое течение, понесло прочь. Вокруг собралась стайка других рыбёшек, которые с энтузиазмом облепили останки собрата.

Наверное, при других обстоятельствах это навело бы меня на какие-то размышления, однако прямо сейчас хотелось одного: добраться до лагеря и зажарить рыбину. Я принялся ковылять по камням, переваливаясь с боку на бок, как раненая утка. Оказавшись на берегу, я направился к стоянке, попутно счищая чешую и разок остановившись, чтобы укусить освобождённую от шкуры спинку. По подбородку потекла кровь. Странное чувство: так голоден, что аж тошнит. Или это от отвращения? Я едва не расхохотался, подумав об этом, и удержался лишь потому, что от смеха голова разболелась бы сильнее.

В лагере поджидало неприятное откровение: в обложенном камешками кострище потух огонь. Я взращивал его из трутов, относительно сухого мха и веточек не меньше пары часов, едва не сойдя с ума от предельной сосредоточенности. И вот все усилия пошли прахом. Я глубоко вздохнул и запрокинул голову, уставившись на тучу, подбиравшуюся к стоянке. Грязно-серая гора, клокочущий вулкан, подпиравший небеса, туча придавала округе мрачный вид. На нос опустилась одинокая снежинка.

Вдали прозвучал протяжный, тоскливо-предвкушающий вой. Он был значительно ближе, чем вчера.

В первый день злоключений в чаще я боялся пить из рек. Чтобы обеззаразить воду, её требовалось прокипятить. Это поставило меня в тупик: котелок среди множества прочих невероятно полезных вещей остался у ящероконя, а мне достались только не нужные посреди безлюдья монеты и кресало с огнивом да связка трутов. Приходилось есть свежевыпавший снег, отчего дико болело горло, а язык, казалось, покрылся наледью. Без толку: снег не утолял жажду. В конце концов я сдался — бросился к первому попавшемуся роднику.

Вскоре после того, как снег подтаял, ударил холод, и слякоть схватилась в твёрдую корку, на которой я поскальзывался и падал больше раз, чем успевал сосчитать. Потом это перестало иметь значение. Я цеплялся за мёрзлую землю и оледеневшие древесные корни, карабкался и съезжал по заснеженным склонам, проваливался в припорошённые ямы, мучительно делал шаг за шагом, а истерзанный организм отзывался страданием на каждое действие. Не то чтобы его протесты имели значение.

Тут я понял, что лежу на земле. По телу прокатилась давящая усталость, сжала конечности в мёртвых объятиях. Глухой зуд в животе вновь напомнил о себе чередой уколов. Бездумно поднёс я тушку сома ко рту и вцепился в неё. Кости кровенили нёбо, застревали в зубах. Вечность спустя я осознал, что кусаю пальцы, и отдёрнул руку. В желудке точно свила себе гнездо птица: его штормило от её попыток взлететь. Перекатился на живот, пошатываясь, встал на ноги и сказал, обращаясь к приближавшемуся вою:

— Не дождётесь, волчары.

Надо искать людей. Я не выживу в лесу. И уж тем более шатания по глуши не прогонят из груди всепоглощающую вину за то, что подставил и бросил Веронику. Я должен отплатить долг и добраться до человека, про которого она рассказала. Вместе мы спасём её. Такова моя цель, абсурдная и недостижимая — и плевал я на свет и тьму, на Владыку и Триединых богов. Меня не касались их междоусобицы. А вот пленение Вероники — целиком и полностью результат моих поступков. Какой герой оставит в беде людей, которым сам же и навредил?

Молясь всем известным божествам, чтобы выбранное направление было верным, я захромал в сгущавшиеся сумерки.

В лицо хлестала буря. Белые хлопья снега залепляли глаза. Зелёные сосны позади, бурое поле передо мной, далёкие чёрные валуны справа — все сливалось в единую серую пелену. Странно вспоминать, что когда-то снег был для меня символом Курисумару. Впрочем, ёлок здесь хоть отбавляй.

Вставать не хотелось: только-только удалось найти удобное положение. Как долго я просидел на опушке? Если не закончить привал сейчас, меня заметёт. Вытерев мокрые от поцелуев вьюги щёки, я поглубже натянул капюшон замусоленного плаща, под который забралась убийственная сырость. Бледные, потерявшие чувствительность ладони спрятал под мышками.

— Цветущие сакуры… пляжи Камакуры… — Из охрипшего горла вылетали облачка пара.

Выбраться из леса я сумел. Даже волки, следовавшие за мной, в какой-то момент отстали — возможно, не любили мясо глубокой заморозки. Станет ли мне когда-нибудь тепло? Я бы засомневался, если бы сомнения не требовали сил. А силы лучше потратить на то, чтобы отыскать жильё.

Я встряхнулся, подтянул ноги, отчего в колене хрустнуло, и двинулся на поиски несбыточной мечты — тёплого очага и дружелюбных людей, которые позволили бы переночевать у них. Может быть, нашлось бы немного похлёбки для усталого путника, а то и бадья, в которой удалось бы смыть грязь…

Грёзы захватили меня. Вот я врываюсь с мечом наголо в башню — почему башню? Пусть будет башня, — где держат Веронику, требую немедленно отпустить её, иначе им не поздоровится. Её выводят ко мне, целую и невредимую, и она бросается мне на шею… зачем? Хочу ли я этого? Пожалуй, нет. Достаточно отдать ей долг, а уж приязни её и даром не надо. Хотя что это за спасение без благодарной девицы… или нескольких. Мечтает ли мужчина о гареме? Разумеется, да: эльфийки, зверодевушки, андроиды, бывшие злодейки и нынешние святые — протагонисту всё под силу.

Такими мыслями я и развлекался, пока не стало слишком холодно, чтобы думать. Дальше брёл под перестук зубов, изредка вспахивая растущий слой снега падениями, пока не окрикнули. Я заморгал: сознание медленно возвращалось в тело, и этой задержки неизвестным хватило, чтобы подобраться ближе.

Передо мной стояли два мужчины, опиравшиеся на копья. Их головы были закутаны в какие-то тряпки так, что наружу торчал только кончики носов, подобия перчаток сидели и на ладонях — после недолгого путешествия сквозь лес, показавшегося вечностью, я оценил серьёзность подхода. А вот треугольники, расшитые на их куртках, вызывали смутный страх. Пришлось поднапрячь память, прежде чем из её тайников, погребённых под снегом, выплыла наружу правда: треугольник — символ Триединых богов. Я стоял напротив церковных солдат.

С одной стороны, повезло не попасть к бандитам. Те могли просто пырнуть и обобрать хладеющий труп. Служители светлых богов же… кто я для них? Соучастник тёмной магии, из-за которой погибли люди, хоть и разбойники? Топливо для костра веры? Заворочались просыпающиеся мозги, но ответ выдать не успели — один солдат ткнул второго локтем, потянул маску вниз, открывая рот.

— Слухай, а он того… не похож?.. На жополиза той шлюхи?

Второй церковник грубо содрал с меня капюшон. Из-под обносков донеслось глубокомысленное хмыканье.

— Так мы ж его ищем, не? — горячился первый, — Встали в этой дыре, чешем во все стороны патрулями, а этот — стоит, молчит, точно помер уже!

— Ежель он с проклятыми, то и сам должен уметь эти их трюки, — выдал второй, — А тут таращится беспомощно, его ткнёшь — он и рассыплется, какой из него маг? Но похож мордой-то. Хрен с ним, Томас разберётся.

Тут я очнулся. Интереса выяснять, кто такой Томас и каким образом он собрался разбираться, у меня не было совершенно. Вот только… в одном часовые не ошибались. Я не протяну до следующего утра, если снова сбегу из цивилизации. А значило это только одно. Нужно оглушить их, чтобы забрать тёплые вещи и еду, если она есть.

Я начал вытаскивать кинжал — дёргаными движениями, отчаянно молясь, чтобы застывшая кровь быстрее разгонялась по телу. Пока что я был ближе к лягушке в спячке, чем к человеку.

Люди, как ни печально это сознавать, сильнее лягушек. Часовые не стали церемониться со мной: двинули тупым концом копья в живот, добавили пару оплеух и для острастки попинали. Боль до сознания едва доходила. Его точно обволакивала пуховая подушка, сквозь которую с трудом пробивались сигналы из внешнего мира. С бесстыжим облегчением я понял, что рад тому, что сделал всё возможное и теперь меня притащат в тепло. Когда подо мной разожгут костёр, я хотя бы смогу согреться.

Солдаты срезали с пояса кошелёк и забрали кинжал, помахали им, проверяя баланс или рисуясь. Вытащили из кармана перочинный нож. Затем подхватили меня под локти и потащили куда-то. Я вяло отбрыкивался, пока не прилетела очередная затрещина, от которой сознание милосердно покинуло меня.

Очнулся я на земляном полу. Поблизости раздавались голоса, о чём-то спорили, но смысл их слов ускользал от меня. По телу неуверенно разливалось тепло, а по пятам за ним кралась боль. Разом проснулись все раны и ушибы, заработанные за время лесного перехода, от недавних ударов мутило, под череп будто впихнули пригоршню углей. Сдержать стон не получилось, и голоса на мгновение смолкли.

— В нём нет тьмы, это просто слабый неинициированный маг.

— Дык похож же, отче!

За волосы схватились, рванули вверх. Я распахнул глаза, прошипев ругательство, за что получил небрежный тумак в грудь, от которого спёрло дыхание.

— Может, похож, а может, и нет, — Передо мной задумчиво чесал длинную бороду человек в сутане до пола. Его растрёпанная причёска, походившая на колючки чертополоха, и рассеянность во взгляде придавали ему облик не от мира сего, — Вообще, на описание смахивает. Плосколицый, низкий, черноволосый… правда, под таким слоем грязи он может быть хоть пресвятым Бенедиктом, а мы не узнаем. Бандит, отбившийся от своих? У него при себе было оружие и другие вещи?

От помещения разило бедностью. Голые деревянные стены, косоногий стол с подсвечником да пара длинных скамей — вот и всё убранство. На полу подо мной растекалась лужа — обеспокоенный, я свёл колени и убедился, что это всего лишь растаявший снег.

— Кинжал евойный, отче, а больше ничего. Гол как сокол.

Я разлепил спёкшиеся губы, чтобы сообщить священнику — никем иным облачённый в сутану быть не мог — о том, что солдатская сволочь украла мой кошелёк, но не успел. Скрипнула дверь позади:

— Отец Томас! Почему никто не говорит мне, что оруженосец проклятого рыцаря у нас? Ах, отпусти его! Отпусти, приказываю!

Дуболом озадаченно крякнул, но спорить не стал и разжал хватку на волосах. Сползти на пол мне не дали, подхватили и осторожно прижали. Дохнуло слабым ароматом духов. Девушка — судя по голосу, молодая — приникла к моей шее, буквально уткнувшись в неё, и втянула носом воздух. На меня обрушился водопад каштановых волос. Томас скривился, словно проглотил целый лимон:

— И что это должно значить?

Ему не ответили, и странный обыск продолжился. Я попробовал вырваться, однако руки девушки держали меня мягко, но крепко. Когда же она наигралась со мной сполна, то осторожно опустила на землю и воскликнула:

— Он! Это он-он-он, — и засмеялась чистым смехом девочки, которая нашла спрятанную родителями сладость, — узнаю его!

— На нём нет печати тьмы. С чего ты решила?..

— Путь перворождённого видит только он и Векхцвайн, Айемсия, Сехт, — Наконец я увидел таинственную извращенку. Она была облачена в такую же сутану, что и священник, но в остальном между ними лежала пропасть. Она двигалась с пластичностью кошки, в целом правильные черты лица нарушались пухловатой нижней губой, придававшей ей игривый вид. Янтарные глаза мечтательно разглядывали потолок. Заострённые уши выглядывали из шёлка распущенных волос. Рядом с ней неказистость Томаса становилась ещё более очевидной.

— Снова отшучиваешься… — устало вздохнул Томас.

— Греющий сердце своё смехом да напьётся вдоволь из чаши жизни, и ложен тот мудрец, что не знает веселья, — сверкнула улыбкой девушка. На мгновение показались два клыка, — Так говорит Векхцвайн, и разве есть у тебя повод не доверять ему?

— Я не доверяю Кернскому Трёхкнижию. Преподобный Афоний слишком часто выдавал свои изречения за слова богов. Пандора, сосредоточься хоть раз на том, что происходит перед тобой.

— Зануда. Потому-то даже наставники не любят обсуждать с тобой теологию, — нарочито зевнула Пандора, — А ведь теперь я и остальные можем возвращаться! Со мной путеводная нить. Но если желаешь проверить… я как раз в настроении перекусить. Ты, да, ты, — обратилась она к одному из пленителей, который держал мой кинжал, — дай-ка сюда эту острую железку, а то порежешься. И найди вина.

— С каких пор тебя привлекает алкоголь? — прищурившись, спросил Томас.

— Алкоголь? Нет-нет, это людская причуда. Но признаю, лучше пусть в рот попадёт он, чем многодневные пот и грязь. Посмотри на его шею, она же чёрная!

— Ты собираешься… — отчего-то Томас выглядел ошарашенным, — Уверена? Ради него?..

Пандора приняла кинжал и чашку, в которой плескалась жидкость. Клинок она положила на стол.

— Ради тебя, дорогой отец Томас, ради твоего спокойствия. Может быть, удастся узнать всё, что нужно, без утомительных допросов.

Девушка присела и вылила на ладонь немного вина.

— Ты же не обижаешься, что я брезгую есть так? — участливо спросила она, — Уж поверь, вид у тебя такой, что не всякий медведь позарится. А теперь наклонись, сполосну тебя.

В этот момент мозг наконец вышел из ступора, навеянного теплом и близким женским присутствием. Передо мной сидела, отведя взор так, чтобы я не смог посмотреть ей в глаза, вампирша. И она, улыбчивая и чуточку насмешливая, хотела выпить меня.

Я поступил так, как поступил бы любой человек, не утративший остатки разума. Иными словами, попытался вскочить и отпихнуть Пандору. В крови забурлил животный ужас; такой, должно быть, пробуждается у травоядных зверей, когда они замечают хищника. Инстинкты, о существовании которых я впервые узнал, повстречав Генриха, твердили: беги, беги, беги! И я рванул к двери — вот только подкосились израненные ноги, а миг спустя на спину опустилось колено одного из солдат.

— Боится, — с ноткой обиды сказала Пандора.

— Всё-таки он отродье тьмы… только они сторонятся поцелуя, несущего милость Триединых, — Воспалённый мозг дорисовал интонациям Томаса отголосок зависти. Этого, конечно же, быть не могло. Воспринимать себя как скот для кормления вампиров и находить в этом повод для гордости — у всякого безумия есть пределы.

— Или не желает делиться сведениями, — предположила Пандора. Её голос послышался справа. Она наклонилась ко мне и обмочила шею вином, затем стала протирать её какой-то тряпкой.

— Не переживай ты так, — сказала она с нарочитой серьёзностью, сквозь которую пробивалось веселье — словно ребёнок, который играет в доктора и просит пациента успокоиться перед «уколом».

— Едва ли повезёт наткнуться на что-нибудь путное. Последствия неизмеримо больше возможной выгоды.

— Оставь мою голову в покое, отец Томас, — фыркнула Пандора, убирая тряпку, — ветру в ней одиноко. Поставьте его на колени передо мной и придерживайте, — скомандовала она солдатам, и меня без церемоний подняли, чтобы повернуть к ней. Зафиксировали так, что я разве что пальцем мог пошевелить. Кошачьи глаза вампирши прошлись по моей шее.

Удовлетворённая результатом, она бросила тряпицу себе за спину, заслужив хмыканье Томаса. Внимания на недовольство священника она не обратила, подступив ко мне. Едва уловимый цветочный аромат, исходивший от неё, вдруг показался необычайно притягательным. Потупленный взор Пандоры, её прикушенная точно в нерешительности губа, складки на высоком лбу из-за насупленных бровей, чуть склонённая набок голова, из-за чего пара локонов лежала на скуле, то, как она задумчиво потирала подбородок и морщила изящный нос, — все эти мелочи неестественно очаровывали.

Пандора была красива странной красотой: фотография вампирши не попала бы на обложку журнала моды, но её манера себя вести, мелкая мимика, текучие движения — всё это гипнотизировало. В уплывающем сознании сверкнула мысль: вот как кровососы встроились в человеческое сообщество — свершили то, на что их сородичам на Земле, если они и существовали, не хватило ума или умения. Достаточно голой харизмы, чтобы за десять минут разговора собеседник разомлел и начал тебе полностью доверять. Зачем оставаться в тени и охотиться на опасную дичь, если можно пасти её?

Пандору, казалось, искренне беспокоил мой ужас. Они приникла ко мне и прошептала так, чтобы не услышали солдаты:

— Вообще-то, я делаю это ради тебя. Незачем так трястись. Неужели ты думаешь, что у меня получится вытянуть сведения, касающиеся вашей миссии? — тут она хихикнула — точно зазвенели серебряные колокольчики, — Поэтому не думай о ней. Не думай о своей наставнице. Не думай о том, куда хочешь добраться, — её вкрадчивый голос становился всё ближе.

В следующий миг на шее ярким цветком расцвела боль — расцвела и тут же исчезла, словно её никогда и не было. Пандора прижалась ко мне, и я почувствовал глухое биение её сердца — или то было моё, заходившееся в бешеном ритме? По шее стал разливаться холодок, пополз к мозгу, отчего зашевелились волосы на макушке. Странное онемение шло и вниз — и вместе с ним по телу прокатилась волна удовольствия. Она смыла многочисленные очаги боли, и я почувствовал чистую, ничем не замутнённую эйфорию, источником которой была Пандора.

Я засмеялся.

Мы объединились в одно существо, один разум, разнесённый по двум источникам. Моя кровь текла в ней, её слюна струилась по моим венам — от осознания этого я испытал блаженство, о котором раньше и мечтать не смел. Мне захотелось обнять Пандору, прижать покрепче к себе и не отпускать. Первое движение далось с трудом, зато потом пришла лёгкость — усталость последних дней, от которой я порой терял сознание, улетучилась. Солдаты меня больше не держали, и я приник к Пандоре, желая и не смея мечтать, чтобы она погрузилась в меня глубже.

Мы повалились на пол. В глазах замелькали концентрические круги, лёгкие лихорадочно качали воздух, вспышки наслаждения в мозгу взрывались одна за другой. Прохлада кожи Пандоры остужала мою, разгорячённую страстью. Бездумно я опустил подбородок и наткнулся губами на её волосы, вдохнул полной грудью её запах — запах цветочного луга жарким летом.

Когда она вытащила из меня клыки, я обмяк — не потому что утомился, напротив, в теле бурлила энергия. Я ощущал, что в силах свернуть горы, не то что раскидать парочку идиотов с копьями. Нет, я наслаждался тем, как скользит по моей шее язык Пандоры. Она вылизывала место укуса с тщательностью кошки, умывающей своего котёнка. Потом она поднялась, сияя улыбкой на перепачканном кровью лице. Осознание, что это моя кровь, привело меня в экстаз. Я потянулся к ней, и она погладила меня по щеке, облизываясь.

— Золотая кровь! — воскликнула она, повернувшись к Томасу. Во мне вскипела ревность, — Восхитительно, золотая кровь!

— Значит, всё напрасно, — вздохнул священник.

— Напрасно? — Пандора светилась счастьем, и то, что его принёс ей я, наполняло меня гордостью, — Я лично буду защищать его на суде! Прекрасный мальчик, и ни следа тьмы. Он не содействует злу, уверена. И когда его оправдают, мы поженимся, так, любовь моя?

Я закивал так усердно, что чуть не сломал шею. Мне было всё равно, о чём они говорят, но то, что Пандора позволит мне остаться с ней, безмерно радовало. Запоздалыми спазмами содрогались мышцы.

Вид у Томаса был ошарашенный. Он всплеснул руками и, моргая так, словно в лицо ему посветили прожектором, горячо заговорил:

— Даже для тебя это слишком! Послушай, что ты несёшь! Золотая кровь — это ещё не основание для того, чтобы сочувствовать сообщнику тьмы…

Пандору его возражения лишь позабавили. Она показала ему язык, тщательно слизала последние красные капли и потрепала мои волосы:

— Снова ты со своим скучным вздором… Если его не присвою я, это сделает кто-нибудь другой, как только прознает про золотую кровь. Его источник не несёт загрязнения, в нём нет тьмы, и он с успехом может повернуться к свету. То, что проклятый рыцарь использует его для своих целей, не означает, что он верен Мадилу.

При упоминании Вероники внутри что-то щёлкнуло. Пелена навязанного удовольствия начала сползать. Я потихоньку приходил в себя. Что только что произошло? Почему меня не пугало то, как по-хозяйски вампирша держит ладонь у меня на голове, точно усмиряя заигравшегося пса? Один за другим вспухали чёрные пузыри вопросов, которые, лопнув, грозили отравить навеянную негу.

— Поговорим об этом в Новой Литеции, — устало вздохнул Томас.

Первые ростки страха поднимались в сердце. Что она со мной сотворила? Это был я — и в то же время не я, а наспех сколоченная рабская субличность, невольник вампирши, завладевший всеми помыслами. Я медленно поднял руку и спихнул пальцы Пандоры с макушки. На удивление тело вело себя нормально: остаточная боль чувствовалась главным образом в ногах, ранки на шее никак не давали о себе знать. Так же ушли в прошлое прочие ушибы, порезы и воспаления. Я будто переродился — и в то же время часть сознания требовала повторения, желала снова слиться с Пандорой, ещё раз испытать упоение укуса.

— Приходишь в себя, любимый? — спросила Пандора. Я разозлился и, вскинувшись, поймал её взгляд. Она мгновенно отвернулась. Вот она, их слабость — не переносят, когда им смотрят в глаза. Глаза — зеркало души. Каковы души вампиров?

— Невежливо так поступать, — буркнула она, — Я ведь и обидеться могу.

— И что тогда? Сожрёшь меня?

Пандора вздрогнула, как от удара. На секунду кольнуло раскаяние, но ведь она — монстр, который паразитировал на людях. Откуда взяться чувствам у чудовища?

— Заприте его где-нибудь до утра, — распорядился Томас, — И приставьте парочку охранников со сменами.

— Одного достаточно, — вставила Пандора, которая пришла в себя после моего выпада, — Надо дать ребятам отдохнуть. Впереди долгий путь, а Такуми никуда не денется. Лес его не принимает, ведь так? И к тому же его следует покормить. Я и ты, Томас, не звери. Нужно выказывать милосердие врагам, так учит кроткая Айемсия.

— Теперь ты зовёшь его по имени! У тебя просто мозги набекрень от золотой крови.

— Что для человека сумасшествие, то для перворождённого — естественный порядок вещей. Тебе ли не знать, что Векхцвайн, Айемсия и Сехт вручают лучшие дары любимому ребёнку? — Пандора скользнула к священнику и внезапно влепила ему щелбан, — Не надувай с такой важностью щёки. Будь проще — вот моё послание тебе.

И она улыбнулась — с такой непосредственностью, что готовившийся взорваться негодованием Томас моментально остыл и поднял руки в шутливом поражении.

— Хорошо-хорошо, убедила.

— Ещё бы! — вздёрнула нос Пандора, — Дай тебе волю, заморишь его до того, как мы попадём в столицу. Да и братьев загоняешь до полусмерти. Потому-то приходится следить за тобой. Слабость плоти вечно проходит мимо тебя.

— Сила духа позволяет её игнорировать, — самодовольно заявил Томас, за что получил второй щелбан.

В очередной раз я попробовал на прочность верёвки, которыми мне связали руки и ноги. Они не поддались, и я, потрепыхавшись для приличия, решил повременить с побегом. Передо мной встала более насущная проблема — улечься на мешках с картошкой так, чтобы она перестала впиваться в спину. Оставался ещё один вариант — скатиться на пол и ползком добраться до чего-то поудобнее. Однако снизу ощутимо тянуло холодом.

Я вовсе не был уверен, что сумею вскарабкаться куда-нибудь со связанными конечностями. К тому же снова начали побаливать ноги, пока что ненавязчиво, скорее напоминая о себе. Но вскоре, когда окончательно спадёт эффект от укуса, все волдыри, стёртости и трещины развернутся на полную катушку. Связали меня так, чтобы кровь доходила до конечностей. Гангрены можно было не бояться.

И всё-таки… я вздохнул, выпустив во тьму облачко пара. Всё-таки мои пленители могли бы оставить хоть какой-то источник тепла — сгодился бы даже маленький масляный фонарь. Всё равно я не стал бы пытаться использовать его, чтобы сбежать. С моей удачей я бы скорее разбил его и спалил бы халупу вместе с собой.

Меж тем деятельный разум, пробуждённый недавними событиями и паршивой похлёбкой, которой со мной поделились по приказу Пандоры, принялся искать способы смыться. Когда меня занесли, я заметил в дальнем углу сверкнувшее железо — вероятно, лопата, тяпка или, если повезёт, топор. С их помощью есть шанс перерезать путы. Сторожить поставили одного человека; за дверью слышалось его беспечное посапывание. Ключ от замка должен висеть у него. Получится ли выломать дверь топором? Если и да, шум поднимется изрядный, да и что делать с проснувшимся врагом? Убивать я его не намеревался, а треснуть по голове так, чтобы он отключился, надо было ещё ухитриться.

Как вариант, оставался дощатый пол. Расковырять его и ползком выбраться наружу — амбар стоял на сваях. Затем добраться до конюшни и найти подходящую лошадь — ту, что не выглядела так, будто ела начинающих всадников на завтрак.

Носком ботинка я прощупал пол в надежде наткнуться на гнилую доску. Увы, местные крестьяне своё дело знали крепко: ни одна доска не поддалась. С глухим стоном я перекатился на другой бок — мышцы начинали затекать. Предстояла долгая ночь.

По внутренним ощущениям прошла пара часов. Разумеется, они — эти самые ощущения — могли запросто врать. С чего бы городским жителям иметь точное чувство времени? Им, окружённым высокотехнологичными приборами, оно было не нужно — бесполезный атавизм, показатель не выведенной до конца варварской природы. Поймав себя на бесполезных размышлениях, я безжалостно отсёк их и вернулся к тому, чем занимался до того, как отвлечься, — попыткам перетереть верёвку об острый заусенец доски.

Разобраться в темноте, что крылось за манящим металлическим отблеском, у меня не вышло бы — вернее, не вышло бы без того, чтобы уронить на себя половину инструментов и неизбежно поднять шум. Так что приходилось обходиться полумерами.

Ступни и ладони заледенели. Видимо, всё же перестарались, когда перетягивали их. Я старательно шевелил ими, разгоняя кровь, но без особого успеха. От холода потряхивало.

Внезапно снаружи, возле двери, послышалось шуршание. Я замер и вслушался во тьму. Может быть, стражник проснулся и теперь переминается с ноги на ногу? Шуршание повторилось, а затем — приглушённый стук и чьё-то сипение. Заскрипел несмазанный замок, и дверь приоткрылась. В амбар скользнул лучик бледного света — любопытные луны хотели узнать, чем занимается пленник. Вслед за луной в амбар проникла фигурка, над ладонью которой вспыхнул крошечный шарик белого пламени. Кошачьим блеском сверкнули глаза.

— Времени даром не теряешь, любимый? — Пандора наклонилась надо мной, поддела пальцем путы на руках и без видимого усилия порвала верёвки.

— И что это значит?

— Предпочитаешь отправиться на костёр? Вот и я думаю, что нет.

— Предпочитаю понимать, что происходит.

— Всё очень просто. Я и ты сбегаем из лагеря до пересменки. Если не успеваем — не будет времени, чтобы оторваться от погони.

— С какой стати тебе спасать меня? — К этому моменту вампирша покончила с путами на ногах. Я приподнялся и поморщился, когда из-за хлынувшей в конечности крови по ним побежали мурашки. Пандора дотронулась до моего запястья, и я испуганно отпрянул.

— Позволь излечить, — На этот раз я перетерпел касание кровопийцы. По телу пронеслась волна тепла. Боль в ногах угасла, назойливая мигрень испарилась без следа, ноющие рёбра затихли. И при этом — ни малейших неприятных ощущений. Если так работала магия света, то надо обладать поистине извращённой логикой, чтобы выбрать тёмную.

— Итак, — я поджал губы, стараясь не выдать, что от близкого присутствия вампира подрагивали колени, — что тебе от меня нужно?

— Разве не достаточно того, что я люблю тебя?

— Неужели я выгляжу идиотом, который купится на такое?

Пандора закатила глаза.

— Допустим, я агент Владыки в рядах церкви. Такое объяснение устраивает? Скорее, надо спешить, пока подозрение ещё не витает в воздухе!

— Если нужен человек, у которого полно подозрений, можешь рассчитывать на меня, — я скрестил руки на груди, — С каких пор вампиры работают на Мадила?

— Я перворождённая, не вампир! — возмутилась Пандора и вдруг хихикнула, — Разве не забавно представить дитя света в рядах сил тьмы? Это так… оригинально. Увлекательно. Непредсказуемо! Я — и за тьму?

В земной мифологии вампиры всегда были служителями ночи, и в их склонности к тьме не крылось ничего удивительного. Пожалуй, то, что в этом мире они считались светлыми созданиями, следовало считать следствием всемирного заговора или нелепой прихоти всесильного божества.

С каменным лицом я уселся на мешок картошки. Пандора потянула меня за рукав к двери, но я упёрся.

— Мне, в общем-то, и здесь хорошо. Лучше, чем со спутником, мотивов которого я не знаю, — От неумелого блефа свело скулы. Хотя если она сейчас обидится и оставит меня, я ни капли не расстроюсь. Главное, чтобы не заперла за собой дверь.

На секунду показалось, что Пандора вот-вот расплачется. Она надула губы и скорчила просительную рожицу, на которую я, естественно, не купился. Главным образом потому, что понимал: по какой-то причине она хочет, чтобы я пошёл за ней добровольно. У неё хватало сил, чтобы взвалить меня на плечо, как куль с мукой, и потащить куда угодно, — обычные люди пальцем верёвки не рвут. И тем не менее она нянчилась со мной. Нутро подсказывало, что она опасна, а её отчаявшийся вид — не более чем притворство. Оставалось надеяться, что во мне говорили не только предрассудки против вампиров.

— Долг жизни, — наконец произнесла Пандора.

— М?

— Владминар. Несёт маленькую-меня сквозь ночь по заснеженному лесу. Рыцарь тьмы, что не убивает перворождённую, но спасает от стужи. Мной владеет обязательство спасти подданного тьмы, и судьба выбирает тебя. Доволен? Даже если нет, других объяснений можешь не ждать.

При упоминании имени рыцаря Владыки под ложечкой засосало. Именно про него рассказывала Вероника, когда объясняла, что нужно делать. И что обсуждали Томас с Пандорой, перед тем как та укусила меня? И почему Пандора так странно выражается?

— Ты?.. Ты умеешь читать мысли! — в последний миг я сдержал крик, — Нет, не мысли… Ты пила мою кровь. Способна читать воспоминания по крови, ведь так? И ты воспользовалась ими!

На вампиршу догадка впечатления не произвела. Она прислушалась, не привлекла ли моя вспышка нежелательное внимание.

— У тебя золотая кровь. Твои мысли и чувства принадлежат тебе одному.

— Как будто я в курсе, что такое золотая кровь!

— Расскажу, когда выберемся из лагеря. Хватит ломаться, или и впрямь так хочется сгореть?!

Я взвесил варианты. На одной чаше находился неизбежный церковный приговор, на другой — кровопийца с подозрительной мотивацией. В компании с последней, впрочем, мне хотя бы не грозила гарантированная смерть. Я пожал плечами и, отмахнувшись от дурного предчувствия, сказал:

— Будь по-твоему.

Пандора тихо захлопала в ладоши. С самодовольной ухмылкой она скользнула во двор. Задумавшись, не зря ли я согласился на помощь этого странного существа, я последовал за ней.

Ферма спала. Под ногами похрустывал снег. Не было слышно голосов, в домах не горели огни. Я повертел головой — и наткнулся взглядом на тёмный куль у самой двери амбара. Скорчившись, у стены сидел человек — тот самый часовой, что должен был охранять меня. На белом снегу рядом с ним растеклась маленькая чёрная лужица. Она почти доходила до ножен кинжала, в которым я опознал свой. Пандора не просто забрала его у солдат — она принесла его сюда, ударив им часового.

— Он… ты убила его?

— У него нет будущего.

— Значит… зачем? С твоими способностями… ты могла просто вырубить его… вы ведь были в одном отряде…

Пандора стянула с мертвеца капюшон и поднесла шарик света к тряпкам, которыми он замотал лицо.

— Узнаёшь?

В стекленеющих глазах трупа мне почудился немой укор. Я сглотнул подступившую к горлу желчь и сказал:

— Это один из тех, кто меня поймал.

— Твой кошелёк должен быть у него.

— Откуда ты знаешь?..

— Я весьма наблюдательна, — с гордостью ответила Пандора, — А теперь примерь плащ. Если нас остановят, возьмёшь его личину.

— Ты не объяснила, зачем убила его.

— Новый союз скрепляется кровью, так утверждают его нерушимость. Тебе мало? Хочешь отомстить второму, отобрать и его дыхание?

— Я… нет… постой, ты специально назначила его сюда, чтобы показать, что зарезала именно его?!

— Люди — мстительные существа, разве нет? — Пандора почесала нижнюю губу, изображая задумчивость, — Чудной из тебя культист Мадила. Или правильнее — послушник Владыки?

Я опустил взгляд на руки. Они подрагивали — то ли не до конца восстановилось кровообращение, то ли тело раньше мозга сообразило, с кем придётся иметь дело. Смирившись с действительностью, я стал раздевать часового.

Накрапывал редкий дождь. От его капель по бурой стоялой воде, в которой тут и там торчали желтоватые кочки, шла рябь. Верий приценился к очередной кочке, прыгнул, балансируя руками, безнадёжно перепачканными во всякой гадости. Одна нога угодила в воду, разорвав маслянистую радужную плёнку.

Высокий сапог хорошей выделки, отвоёванный у интенданта-прима, с чавканьем исчез в трясине — по самую лодыжку. Такими темпами к концу перехода солдаты снова останутся без обуви, отстранённо подумал Верий, хлопнув себя по щеке. На ладони остались крошечные красные следы — под конец сезона комары особенно лютовали. Не спасал и дождь.

Воняло гнилыми листьями. Вокруг вились тонкие корни приземистых, искорёженных деревьев, лезли под ноги в самый неподходящий момент. А был ли хоть один момент подходящим на этом демоновом болоте? На хилых стволах разрастались витиеватые грибы, порой плевавшиеся спорами, если их задеть. Рядом висели переплетения мха и ползучих растений. Один легионер как-то уцепился за такое, чтоб удержать равновесие, и порезался до крови: листья напоминали крошечные клинки. После он забредил, а затем сиганул в центр трясины — углядел не то любовницу, не то родителей, из горячечного шёпота было не разобрать.

Оглушительно квакали невидимые лягушки. Под ухом без остановки жужжали орды насекомых, вдалеке то и дело слышался таинственный всплеск, будто кто-то нырял. Проклятые птицы выводили изматывающие трели где-то в тумане. Сероватая пена, собравшаяся у жухлого камыша, пахла так, что на затылке волосы вставали дыбом.

Словом, ничего иного Верий от болота не ожидал. Гиблое место, которое уже забрало одного человека и, скорее всего, на этом не остановится.

Хуже того, последние сутки Верий не спал вовсе, а уж когда последний раз принимал медум, и вовсе сказать не мог. Оттого в каждом шорохе чудились голоса, молившие, грозившие, оскорблявшие. Он старался, как мог, не срываться, но воспалённое сознание видело во всяком жесте насмешку или вызов.

Однажды он едва не зарубил незадачливого солдата, который незаметно подобрался к нему и не вовремя заговорил. Верий бросало то в жар, то в холод. Хор голосов следовал за ним по обе стороны от условно безопасной тропы, по которой вёл когорту проводник. Сам Верий, хоть убей, никакой тропки в глаза не видел. Слева и справа такими же хаотичными пятнами мелькали кочки, настоящие и ложные, готовые уйти в трясину от малейшего давления.

Беспокойный проводник всё порывался рассказать округе, как опасно соваться в топи посреди сезона дождей. Его слова натыкались на стену угрюмого молчания, и продолжалось так, пока один нокан не споткнулся и не наглотался гнилостной жижи. Он поднялся и двинул не замолкавшему старику под дых. Тот захлебнулся на середине предложения и затих.

Рядом с Верием тащился Антоний — «пилум» из Шестого. По его страдальческому лицу размазалась грязь, каплями стекала с носа и подбородка. Вначале он ещё пробовал утираться, потом бросил — становилось только хуже. Верий хотел разговорить его, чтобы узнать о новостях из родного легиона. Однако Антоний был рекрутом — его сдёрнули с ученической скамьи прямиком в пекло. С одной стороны, он ничего толком не мог рассказать Верию. С другой, он и про самого Верия не знал и потому относился к нему, как новобранец относится к обычному командиру, — с боязнью и толикой уважения.

— Подкрепление из столицы, — вдруг сказал Антоний, — Говорили, что мы только первая партия. Дальше, мол, вышлют полноценный легион, а то и не один.

— Лучше б привели инженеров, — отозвался Верий, закончив выскребать шматы парши из сапожных голенищ, — чтоб навели новые дороги. Старые-то отмучились.

— А заодно осушили эту сраную топь.

А ещё лучше — принесли бы с собой приказ отводить армию, мысленно добавил Верий. Ничем хорошим кампания не закончится, даже если когорта сумеет переправиться к флангу противника. Триста с лишним человек, валящиеся с ног, врага не испугают.

Жажда мести наполняла его только в спокойные деньки, когда забывалось, что такое война на самом деле: смертная скука и вечная усталость в ожидании, ужас и боль в бою. Так зачем он здесь? Верий так и не нашёл внятного ответа. Ради воинской доблести? В эту чушь он давно перестал верить. Из-за сожжённой родной деревни? Он пожёг достаточно вражеских в ответ, и ничего, кроме разочарования и вины, ему это не принесло. Если бы не поиски Элайны, уведённой еретиками, он бы и думать забыл про восточников. При мысли о сестре ладонь сама скользнула на рукоять меча.

Поблизости всплыла очередная россыпь зловонных пузырей, с мерзким звуком лопнула. Верий задержал дыхание и проскочил мимо. Спешка сыграла дурную шутку. Ступня поехала на мокрой траве, и он чуть не шлёпнулся прямиком в воду. Кое-как Верий сменил позу распластанной жабы на более приличествующую человеку. На соседней кочке устроился Марк: к доспеху липли веточки и листья, взъерошенные волосы и блестевшие красным белки глаз делали его похожим на безумца.

— Почти у цели. Скоро пойдёт косогор, на нём и устроимся до приказа об атаке.

Верий подтянул ноги, чувствуя, как скребут кожу задубевшие от грязи штаны. Шатко поднялся, вздёрнул голову, отгоняя набросившиеся голоса.

«Ударь его! Убей, как убил нас, мясник!»

«Помогите, кто-нибудь!»

«Он же ещё ребёнок, пощадите, господин…»

Последнее заставило Верия растерянно заморгать. Была ли мольба приветом из далёкого прошлого, когда вырезали его односельчан, или он услышал её, когда сам пришёл сеять справедливость в дремучий край апостатов? Он надеялся на первое, но умом понимал — никакой разницы нет. Ни между голосами, ни между налётчиками и им самим.

Те, кто не сталкивался с войной, отчего-то полагают её кузницей чести. Люди могут быть глупы, трусливы, дурашливы и жестоки. Тщеславны и себялюбивы. Но стоит им оказаться на поле боя, где от их действий зависит, будут они жить или умрут, как они преображаются или умирают. Они становятся героями. На деле же… на деле люди остаются такими же, только хуже. Их трясёт от страха и желания урвать побольше, да при этом сберечь шкуру. Армия же даёт превосходную возможность переложить ответственность на другого — подставить начальника или нагадить на подчинённого. Победа своей стороны не так важна, как личное благополучие. Война не лечит от тупости или гнусности, она их поощряет.

Вскоре топь обмельчала. Посланные разведчики авангарда вернулись с радостной вестью: увидели подножие холма, у которого кончалось треклятая трясина. Солдаты, услышавшие доклад, воспряли духом, сам Верий улыбнулся — и тотчас принялся отплёвываться от попавшей в рот грязи.

Вдали показались деревья — не гротескные подобия, растущие на болоте, а самые обыкновенные осины и ели. Что-то в них встревожило Верия, но он не понимал что. И только когда до них осталось рукой подать, он вдруг сообразил, что давно не слышал птичьего пения.

Вдруг что-то просвистело мимо Верия — он рефлекторно подался в сторону и глянул на Антония, шедшего чуть позади. В груди мага-рекрута торчала стрела — длинная и толстая, пущенная из ростового лука, которыми так гордились восточники. Не без оснований гордились. Антоний нелепо захрипел и, согнувшись в три погибели, осел в слякоть.

— Атака! — завопил кто-то, надрывно, срываясь в визг.

А Верий приник к холодной, влажной земле, стараясь сообразить — не что произошло, с этим-то всё ясно, — а что теперь делать. Глупо было ожидать, что варвары, знавшие свою землю куда лучше чужаков, не прикроют очевидный обходной путь. Но ни Верию, с его затуманенными мозгами, ни командованию это простое соображение не далось. Зачавкала грязь, когда среди легионеров поднялась суматоха, подкреплённая роем новых стрел.

Выбило второго «пилума», а третий, предельно сосредоточенный, взмахнул рукой, пуская белоснежную вспышку, — и что-то в глубине леса грохнуло, тряхнуло, и повалились деревья. Раздались далёкие крики, а мага, нанёсшего удачный удар, объяло ослепительное пламя. Он дико завыл и повалился, перекатился к краю тропы и с негромким хлюпаньем исчез в трясине.

— У них маги! — крикнул легионер, которому не повезло оказаться рядом с Антонием. Крикнул с нелепым возмущением, будто поймал апостатов на жульничестве в кости. Частичка бездымного пламени перекинулась на его щит. Солдат судорожно принялся выпутываться из лямок, чтобы скинуть ставший смертельным груз, — и не успел. Воссиял новый живой факел, вопящий, сбивающий с ног товарищей и вовлекающий их в смертельную игру огня. Из-под сени деревьев скользнули первые тени: восточники пошли в ближний бой.

— Вперёд, сучье племя! В атаку! — надрывался Марк, размахивая гладиусом, точно волшебной палочкой, которой надеялся решить все проблемы. А передовые отряды когорты уже бежали, подставив спины врагу, — бежали и умирали от догонявших клинков и стрел. Те, кому повезло, врезались в ряды своих, ещё не успевших понять, что происходит.

Закипела сумятица, которую безуспешно старались подавить немногие офицеры, что ухватили суть ситуации. На глазах Верия одного из таких, октагинтурия его манипулы, ослепший от страха новобранец сбросил в воду. Тот моментально исчез — только всплыли на поверхность пузыри да колыхнулась ряска.

Последнего одолженного мага проткнули сразу три стрелы. Не спас и тонкий слой света, в который он обернул себя. Верий поискал проводника, предположив, что тот и завёл их в ловушку, — и увидел, как он, прижимая руки к шее, из которой хлестала кровь, содрогается в агонии. Верий решил, что с него хватит, и приподнялся:

— Отступаем!

— Вперёд! — одновременно с ним опять скомандовал Марк и показал зубы в зверином оскале:

— Драть удумал, ослиная морда?!

Видать, напряжение его доконало. Назойливый шёпот призраков сводил Верия с ума. Вокруг творилось сущее безумие, хаос без цели и пощады — бой, переросший в резню.

Его повело в сторону — как раз вовремя, потому что до него добрался первый восточник. Верий пригнулся, уходя от следующего замаха. Затем, повинуясь чутью, веерным движением рубанул влево, ко второму, что замахивался топором, и расщепил его рукоятку. Обратным движением прошёлся по ключице, выдавив из восточника сдавленный всхлип. Пнул по колену, тот согнулся, подставив макушку — по ней и пришёлся удар эфесом.

Брызнули мозги вперемешку с осколками черепа, а Верий развернулся к первому, который зачем-то ухватил его за руку и замахивался коротким мечом. Верий боднул его в переносицу и, когда тот отшатнулся, вонзил клинок ему в голову — так, что кончик показался из щеки, выбив несколько зубов. Жгучая отдача от удара выстрелила в плечо. Выдохнул и диковато вскинул голову: мир сузился до череды узких изменчивых полос, в которых появлялись и исчезали всполохи — мельтешили люди, горело пламя, глухо стучали стрелы.

На Марка насел крупный восточник, изрядно выпачканный грязью. Победный оскал пробивался из-под клиновидной бороды, к которой прилипла тина. Верий пригнулся, как охотник, подбирающийся к опасному вепрю, и скользящим шагом двинулся на выручку примипилу — излишняя предосторожность, ведь Марк и его соперник кричали во весь голос и, скорее всего, ничего вокруг себя не видели. Как, в общем-то, и остальные: бой был пропитан воплями и звоном стали, смрадом внутренностей и едким страхом. Как в таком безумии что-то разобрать?

Добраться до Марка без помех не вышло. В Верия врезался щуплый апостат, замахнулся молотом, который был ему явно велик. Удар пришёлся наискось, но и от него сорвало шлем, а уши заложило. Гладиус он выронил. Наполовину ослепший, Верий наудачу махнул рукой — та встретила податливое сопротивление.

Он навалился на восточника, заключил в неуклюжие объятия и повалился с ним, оказавшись наполовину в воде. Сдавил округлый шлем и принялся тащить вниз, в тину. Маленький молотобоец сдаваться отказался и заколотил его прямо по нагрудной пластине. Один тычок пробил солнечное сплетение, и из Верия выбило воздух. Перед глазами заплясали красные мушки, и он, рыча и брызжа слюной, заколотил восточника по шлему — кожаная рукавица быстро пропиталась липким. Хрусть, хрусть.

Вначале медленно, а потом быстрее и быстрее начала проминаться носовая пластина. Верий засмеялся, глядя на трясущуюся от боли, ужаса и отчаяния нижнюю челюсть врага. После очередного удара раздался омерзительный скрежет, и тот затих. Превращённое в кровавое месиво лицо восточника лишилось человеческих черт; так, кусок мяса, не хуже и не лучше выпотрошенной свиньи.

С кряхтением Верий позволил трупу скользнуть в трясину, а сам вскарабкался на кочку и подобрал гладиус. Новых желающих сдохнуть поблизости не оказалось — были заняты расправой над остатками когорты. Потому Верий с чистой совестью и пухнущим от разъярённых голосов сознанием добрался до Марка, который к тому времени ушёл в глухую защиту. Бородач давил его профессионально, с выучкой — не какой-то там новобранец, а человек, смыслящий в фехтовании. Вот только в настоящем бою всегда нужно было следить за спиной, а он то ли позабыл об этом, то ли чересчур доверял своим. Верий оскалился, намечая выпад, и тут прямо под ухо ему прошептали:

«Почему ты ещё жив?»

Он замешкался, и восточник заметил его. Мысли о чистом ударе по шее пришлось отбросить, и вместо этого Верий ткнул гладиусом под колено бородача. Тот негодующе захрипел и подкосился, а Марк снёс ему верхнюю часть черепа — брызнула кровавая жижа.

Всюду лежали тела. Восточники успешно теснили легионеров, и было понятно, что контратака ничего не даст: на стороне врага лучники и маги. Даже если реманов больше, противник сильнее.

— Атакуем, — выплюнул Марк. По его губам заструилась кровь, к порезу на лбу прилипли волосы, — Выбьем этих дерьмоедов…

«Вырежи ему сердце. Вытащи лёгкие!»

Верий ощутил, как дёргается в нервном тике щека. Никогда ещё в драке его не донимали голоса. Раньше, стоило развернуться свалке, они оставляли его, милосердно позволяя сосредоточиться на выживании. Так что изменилось?

— Надо уходить, — прохрипел он, — Мы не можем…

— Ты слышал приказ! Вперёд, демоны тебя дери!

Наверное, когда-то у него был шанс расшевелить когорту. В первые секунды, когда просвистела первая стрела. Тогда Марку нужно было не стоять истуканом, а завопить во всю мочь и броситься к деревьям. Личный пример — вот что заражало людей, вот что позволяло им двигаться навстречу гибели. Не пустые речи, а действие. Марк так и не осознал этого. Возможно, и к лучшему. Верий сообразил, что у них ничего не получится, когда загорелся второй «пилум».

Он поискал ножны, с тупым изумлением обнаружил их у себя на поясе. Заляпанный кровью и другой дрянью клинок не хотел в них входить.

— Не слышал меня?! За дезертирство…

Марк взмахнул мечом. Взвыли голоса: опасность, опасность, опасность! Берегись! Тело среагировало прежде мысли. Верий скользнул навстречу замаху и полоснул наточенной сталью по горлу Марка. Примипил забулькал, в его глазах вспыхнуло оскорблённое изумление. Открыл рот, но вместо слов вышло невнятное сипение. Безвольно опустилась поднятая для командного мановения рука. Мертвец, ещё мгновение назад бывший командиром Верия, упал на кривое деревцо и повис на нём, нелепо раскинув конечности.

Верий в ступоре уставился на тело Марка. Осознание втекало в разум по каплям. Один выпад — и нет больше раздражавшего его примипила. Он только что убил вышестоящего офицера. Убил в бою, подло и без причины. Демоны тебя дери, Марк, нельзя же говорить о дезертирстве и при этом поднимать гладиус! Любому покажется, что его атакуют.

Спрятав наконец меч, Верий развернулся и бросился бежать — туда, откуда пришла когорта, — безжалостно топча валявшиеся тут и там трупы. В сознании творился сущий раздрай, мысли путались и разбегались. На их место пришли голоса: они раскатисто хохотали, словно спустившиеся с материковых гор гиганты.

Впереди показалась чья-то спина. Верий отпихнул её прямиком в тину, сиганул, как заяц, набирая скорость, дальше и дальше — кожа горела огнём, несмотря на реки пота. Ноги сами выбирали, на какие кочки прыгнуть, — провидение вело его, и он ни разу не выбрал ложной и даже не упал. Постепенно затихли звуки битвы, и до Верия дошло, что он уже давно не бежит, а ковыляет. Вокруг раскинулся однообразный болотный пейзаж. Он остановился; разом ослабли все мышцы, и сил хватило только на то, чтобы улечься в колкую траву, а не свалиться в неё.

Верий выжил. Но ценой тому стала гибель когорты и предательство примипила. Если спасётся хоть один легионер, который заметил убийство, его ждут короткий трибунал и петля. Если, конечно, будет кому судить.

Даже ребёнок, ничего не смыслящий в военном деле, мог бы предсказать действия восточников. Они форсируют топь и ударят во фланг в завтрашнем бою — ровно то, что ожидалось от третьей когорты. И вряд ли ставка заподозрит атаку оттуда — если только их не предупредят выжившие. А восточники наверняка куда лучше знакомы с картографией местности и не позволят ни одному легионеру добраться до штаба. Да и если они не помешают, какова вероятность, что человек, ни разу тут не ходивший, сумеет выбраться?

Верий оторвал затылок от травы и смахнул пот с ресниц. Глаза залепило. Оказалось, все ладони у него выпачканы в буроватой гадости. О её происхождении он гадать не стал и вновь откинулся — переглянуться с низкими равнодушными небесами. В венах бурлила кровь. Запоздалое раскаяние в ней боролось со злостью на примипила-идиота. Всё громче заявляли о себе многочисленные ушибы и порезы.

По крайней мере, Верий был не один. Со всех сторон его облепляли призраки.

По-прежнему накрапывал редкий дождь.

В таком дерьме он не был даже на стенах Фельтании.

— Вам нравится, госпожа?

Госпожа. Странно было слышать это обращение к себе. Видимо, дела у торговки шли совсем плохо.

Айра оглядела площадь. Сиротливо жались друг к дружке тощие прилавки, товары на которых были разложены так, чтобы скрыть их малочисленность. Редкие покупатели ходили в основном у продуктовых палаток, громкие споры разгорались разве что у подносов с сушеными фруктами.

Она вернулась к отражению в сверкавшей бронзовой пластине. На неё уставилась расцарапанная (пластина многое повидала на своём веку), но всё ещё симпатичная девчушка: в меру румянца на щеках, в меру наивный взгляд больших глаз, простое, но чистое и ухоженное платье.

Ни дать ни взять дочка мельника, выбравшаяся в люди. Айра убрала непослушный локон за ухо и повертелась перед зеркалом, рассматривая себя со всех сторон. Повернула его влево, вправо — и наконец, удовлетворённая, послала улыбку торговке.

— Спасибо большое! — На прилавок приземлилась унирема. Вряд ли женщина всерьёз надеялась, что Айра купит зеркало, но и, налюбовавшись собой, уйти без оплаты показалось неправильным.

Прогулочным шагом Айра двинулась к выходу с площади. Как она и подозревала, за ней следили. Судя по тому, с какой неумелостью, вряд ли кто-то серьёзный, но следовало перестраховаться.

Идея стряхнуть возможный хвост перед тем, как приступить к делу, пришла ей в голову вместе с осознанием, что дальше терпеть постную рожу Вихрастого Мела она не может. Тому явно не нравились затеянные ей игры, и он всем видом показывал, что занимается этим только ради неё.

Намёк читался без труда, и Айра с лёгким раздражением осознала, что рано или поздно ей придётся переспать с ним — если, конечно, она ещё собирается рассчитывать на него. Впрочем, это могло подождать до того, как она убьёт Фредерика и смоется из Эстидака. Хотя Мелу наверняка потребуется дополнительная мотивация после того, как все карты окажутся на столе.

Вот для того, чтобы как следует обдумать дальнейшую стратегию поведения, а также на время избежать общества назойливого помощника, Айра и отправилась гулять по городу. А заодно уж познакомиться с возможными шпионами, если они покажутся ей неопасными.

Изучение рыночной площади подтвердило догадки: за Айрой наблюдали. Когда Айра отвернулась от зеркала, соглядай притворился, что внимательно выбирает из подгнивших помидоров наиболее съедобные, — игнорируя изумлённый взгляд крестьянина. Тот и подумать не мог, что на его хвосты покусится кто-то кроме обнищавших разнорабочих.

Айра завернула в переулок, затем в другой, погрязнее, тот, что подальше от сравнительно людных улиц. Снова вспомнился Мел, и от перспективы лечь под него у Айры окончательно испортилось настроение. Не то чтобы сама идея близости была ей ненавистна; скорее, воспринималась как тягостная обязанность.

Айра подозревала, что нормальный женский отклик на мужское тело ей повредил мастер Зохарий, растливший её для глупого ритуала. Оглядываясь назад, она могла с уверенностью сказать, что возможная сексуальная энергия, если она как-то и задействовалась в магии, совершенно точно не подходила тьме. Ведь даже насильственный, секс сохранял признаки созидательного начала — тогда как тьма по природе тяготела к разрушению, расщеплению бытия.

Айра вспомнила, что на следующий день после ритуала мастер Зохарий куда-то ушёл и вернулся с яблоком в карамели — его и отдал Айре. Видимо, и сам осознал, что сглупил, но извиниться не позволила гордость. Да и перед кем извиняться — перед малявкой-сиротой, которая хныкала, свернувшись калачиком на лежалом сене? Много чести. И всё же мастера нельзя было назвать человеком, лишённым совести: вскоре он посвятил её во тьму и начал учить основам того, что знал сам.

Тогда-то, постигая азы искусства, Айра впервые ощутила то, что обычно понималось под желанием. Ведь искусство — это сила, а сила давала власть над другими — и позволяла не считаться ни чьим мнением. Сила давала возможность построить мир по своему вкусу. И силы Айре отчаянно недоставало.

Она ускорилась, застучала башмаками, подражая заподозрившей что-то жертве. Под ногами хрустели подмороженные лужи. Вот она очутилась на пятачке земле, который от любопытных взглядов скрывали заброшенные дома. В глубине дворика поблёскивало крошечное озерцо, не успевшее целиком схватиться льдом. Айра остановилась, решив, что в такой-то дыре их вряд ли побеспокоят. Она привычно выдохнула, замерла, выгоняя посторонние мысли. Нащупала дорожку к внутреннему равновесию — и потянулась вдаль, через пространство и время.

На плечи обрушилась волна ненависти, вскоре смытая концентрацией, и Айра ухватила тьму — ухватила и принялась по каплям впускать в себя, напитывать тело энергией, что желала только распада. Конечности тряхнуло, в животе заворочался клубок змей, но сквозь кокон пустоты неудобства не пробивались. Айра воспринимала творящееся с ней с отстранённым интересом испытателя, который травит подопытных крыс новым ядом.

Поблекли цвета, в ушах тонко зазвенело. Почувствовав, что она на пределе того, что способна выдержать, Айра остановилась, пошевелила пальцами. В мышцах бушевала чуждая энергия, потихоньку перетекая в кости, укрепляя и их. Айра напоминала самой себе кувшин, доверху наполненный маслом, — чуть тронь, и польётся через край.

Если преследователь доберётся до неё сейчас, она будет беззащитна. Но секунда утекала за секундой, ко входу во дворик никто не подходил. Айра потянулась к стилету, нежно погладила холодную сталь. Она достигла равновесия.

Когда незадачливый шпион наконец показался, она рванула к нему — со скоростью, удивившую даже её. Субтильный паренёк с едва пробивавшейся на щеках щетиной пискнул, когда Айра вжала его в стену, выбив из неё крошево.

— Поговорим? — даже голос изменился.

В нём не было эмоций. Неестественно спокойный, неестественно ровный — люди так не умели. Обычные люди.

Айра прикинула, стоило ли улыбнуться, — на чудовищно непроницаемом лице улыбка выглядела бы ещё страшнее. Но парню хватило и того, что она успела показать. Он закатил глаза, лицо посерело от страха, воздух наполнил резкий запах — обмочился. Сейчас Айру такие мелочи не трогали: она отказалась от брезгливости вместе с другими чувствами. Она лишь убрала колено, чтобы штанина паренька не касалась её платья.

— Никому… госпожа, никому… не расскажу, ни слова, клянусь!

В лицо Айре ударил кислый пивной дух, щедро сдобренный чесноком. Что ж, хотя бы перебил вонь мочи. Она шлёпнула паренька по щеке — и совсем не сильно, но голова того мотнулась, как у марионетки с расшатанным шарниром.

— Отвечай на вопросы. Имя?

Айра поймала себя на том, что тянется ударить во второй раз, и остановилась. Вместо этого она коснулась горла шпика кончиками пальцев — едва провела по нему, а бедолага побледнел так, будто вот-вот потеряет сознание.

— Ландр, госпожа, — судорожно сглотнул он. На белом от испуга лице наливался след от пощёчины. Вылитый шут с размалёванной харей, недоставало только шляпы с бубенчиками.

— Кто приказал тебе следить за мной?

— Менендис, госпожа, это всё он, я ведь не…

Айра осторожно надавила на кадык Ландра, и он заткнулся.

— Кто такой… на кого работает Менендис? — поправилась она, подумав, что сходящий с ума от страха парень сейчас начнёт выкладывать ей биографию неведомого начальника.

— Дык он же… один из людей стряпчего ден Шанталей, а по имени — упаси Триедин… — Ландр пискнул, видимо, сообразив, что сейчас не лучшее время клясться светлыми богами, — Чтоб я знал, кто там стряпчий, маркизово это дело, маркизово, а я так, просто поглядеть…

— Долго следил? Что выяснил?

— Почитайте, токмо в городе и отыскал, а выяснил — ничего не выяснил! Встретил на площади да заплутал потом …

— Тебе приказали только наблюдать?

Ландр замялся, и Айра не увидела — скорее почувствовала, как он копошится в своём кармане. Сверкнула сталь, и Айра отпрянула, перехватила выброшенную вперёд ладонь и, скрутив до хруста, вжала в грудь Ландра. Перестаралась. Раздался сухой треск, и Айру повело вперёд — прямо на шпиона, так, что чуть лбами не столкнулись.

В глаза брызнуло кровью, и она заморгала. Ландр приоткрыл рот в редкостно идиотской манере, снова кашлянул красными струйками. Ещё миг они простояли, глядя друг на друга, а затем голова парня безвольно повисла. Айра отстранилась, оценивая, что натворила.

В кулаке шпиона был зажат короткий широкий кинжал. Айра толкнула его с такой силой, что продавила целиком в грудь Ландра, да так, что осколки ребра поцарапали и её ладонь. Она слизнула тёмную набегающую кровь. Солёный привкус на языке показался ей весьма уместным.

Вытерев глаза, она попробовала кровь Ландра и существенных отличий не нашла. Затем, поняв, что её начинает вести от тьмы в теле, прекратила бесполезные эксперименты и прикинула, как стоит поступить с телом. Оставленная ей рана слабо походила на итог уличной разборки.

Можно было расчленить тело, чтобы добавить дознавателям работы, но перепиливать кости кинжалом — долгая работа, её точно кто-нибудь заметит. Держать в себе тьму становилось опасно. Айра решила оставить всё как есть: когда стражники поймут, что труп не из местных, они, скорее всего, потеряют к нему львиную долю интереса.

Почему Веталина настойчиво копала под неё? Инстинкт новой фаворитки, требовавший избавиться от бывшей соперницы? Или дом маркизы работал на Меридия и искал компромат на Селесту?

Она посадила парня у стены и обчистила его карманы, затем отрезала край рубахи мертвеца, перевязав ладонь, покинула дворик и прошла пару домов. Она напрягла все свои слабые способности, пытаясь ощутить нежелательное присутствие, но поблизости никого не было. Спрятавшись между двух дырявых бочек, Айра убедилась, что её не потревожат, и начала очищение.

Процесс оказался не из приятных. Её скрутило, спину пронзило судорогой. Каждый орган загорелся болью — как-никак, его пытались обратить в прах. Кокон пустоты отступил, а с ним ушло спокойствие. Хлынули эмоции — возбуждение после драки, страх, омерзение, слабость.

Заныла ладонь, повязка на которой успела намокнуть. Порезы были глубже, чем показалось сперва. Но хуже всего было ощущение, что с её телом произошло что-то непоправимо неправильное: Айре захотелось перегрызть себе вены, чтобы выпустить затронутую тьмой кровь. Её захлестнуло отвращение к себе. Разум отторгал оболочку, в которой поселилась тьма. Айра съёжилась, подтянула колени к груди и тихонько завыла. Даже с её никчёмным даром она умудрилась зачерпнуть больше, чем смогла переварить.

Найти управу на вздыбившиеся чувства удалось не сразу. Постепенно Айра отыскала себя среди осколков хнычущего, жалкого существа, что валялось посреди трущоб провинциального городишки. Стала медленно, шаг за шагом, очищать организм: сердце, желудок, лёгкие, сосуды, мускулы… работать пришлось долго и методично. Если бы она промедлила несколько минут, то потом, возможно, не справилась бы с последствиями.

Когда Айра закончила, то села, распрямив ноги. Платье безнадёжно выпачкалось в грязи, но она с радостью пожертвовала бы десятком таких, лишь бы не испытывать больше подобной муки. Успокоив дыхание, Айра поднялась и стряхнула с подола прилипшие к нему объедки. От уродливых бурых клякс так не избавиться; Айра превратилась из дочки мельника в городскую нищенку. Усилием воли она очистила пространство от следов тьмы. Когда твой дар ничтожен, легко оставаться невидимой.

Будь рядом мастер Зохарий, он бы обрушился на неё с упрёками. Как же, ведь одно из базовых правил работы с тьмой — не впускать её в себя. Это могло бы сработать для магов с мощным даром, которые тренировались контролировать потоки силы, — например, для проклятых рыцарей. И то для них этот трюк не проходил без следа. Потому-то они и изобрели или откопали где-то технику овладения Порчей.

Сердце Айры кольнуло острой завистью. Почему лучшее всегда достаётся всяким ублюдкам, которые хотят буквально населить весь архипелаг мертвецами? Разве не справедливо было бы дать силу Айре? Она бы использовала её во благо. И не нужно было бы следовать приказам принцессы, готовой ради власти идти по костям подданных.

Айра грустно ухмыльнулась. Она могла бы вернуться к таверне, чтобы позвать Вихрастого Мела и заставить его прикончить Ландра. Вместо этого она, прикрываясь нелепыми оправданиями, решила разобраться сама — порисоваться перед собой и никчёмным мальчиком на побегушках. Неужели в ней всегда жила эта мелочность? Айра скрипнула зубами и мысленно поклялась, что впредь не позволит низменным эмоциям управлять собой. Самоконтроль — вот что отличало мага тьмы от других.

И всё-таки душу грело приятное знание, что даже она, слабый и никчёмный маг, способна постоять за себя. Айра вздохнула, в последний раз взглянула в сторону, где лежал труп, и отправилась в «Графскую розу». Сегодня намечалась важная встреча. Надо было переодеться.

Когда напротив Вербера уселась девушка, он сперва подумал, что Беладар наконец разрешил пускать в трактир потаскух. Он сделал новый глоток и поискал взглядом трактирщика, но тот куда-то запропастился. Вербер пожал плечами и присмотрелся к незнакомке.

Приветливое миловидное лицо, обрамлённое копной рыжих волос, — Вербер, сам отмеченный дланью огня, отнёсся к этому с благодушием. А вот глаза девушки его насторожили: уж больно не вязалась их прищуренная сосредоточенность с её молодым возрастом и открытой улыбкой. Да и плескалось в их глубине что-то… неприятное. Вербер определился: она ему не нравится.

— Не в настроении кувыркаться.

— Господин Вербер ин д’Трувиа, боюсь, вы ошиблись с оценкой, — она взмахнула левой рукой. Правая пряталась в глубине дорожного плаща.

— Мне льстит такая осведомлённость. Возможно, ещё не всё потеряно.

— Вам не хочется узнать, кто я и зачем присоединилась к вам?

Вербер допил пиво и сказал:

— Если бы я забивал башку биографией каждой шлюхи, что лезла ко мне в штаны, то в ней давно бы не осталось места для полезных вещей.

На его собеседницу провокация впечатления не произвела. Всё так же улыбаясь, она вытащила из внутреннего кармана плаща письмо. Правая ладонь незнакомки была перевязана.

— Неудачное утро на кухне?

— До жути твёрдые помидоры попались. Меня зовут Айра, и я — посланница её высочества принцессы Селесты.

Она протянула письмо Верберу так, чтобы он разглядел оттиск на сургуче. А вот в руки давать не стала: едва Вербер протянул пальцы, отвела документ.

— Лично в руки госпоже Оливии.

— Госпоже Белле.

Вербер вытер с усов остатки пены. Дело приобретало серьёзный оборот. Личную печать принцессы он узнал. Оставалась возможность, что он имеет дело с подделкой, однако за фальшивые регалии королевской семьи карали сурово. Приговорённых привязывали к салазкам и протаскивали лошадьми к месту казни, где сперва вешали, не давая задохнуться, затем кастрировали, потрошили, четвертовали и обезглавливали. Вербер сомневался, что сидевшая перед ним Айра хотела провести следующее утро, разглядывая собственные кишки.

— Прошу меня извинить. Разумеется, письмо предназначено госпоже Белле, наследнице земель Приама.

— И о чём в нём говорится?

— Её высочество не сочла нужным посвятить меня в его детали. Но если мне позволено будет угадать, предположу, что она хочет поддержать госпожу Беллу в трудный для неё час и убедиться, что все препятствия на её пути будут успешно преодолены.

Наконец показался Беладар. Вербер подозвал его. Трактирщик мазнул взглядом по Айре, выслушал заказ, настукивая незамысловатый мотивчик по столу, кивнул и ушёл за стойку. «Лагерь» и «один», «один», «опасности нет»: посланница принцессы остановилась в «Графской розе» с кем-то ещё. По-хорошему расспросить бы Беладара подробнее, но и того, что он успел передать через шифр, хватило, чтобы немного расслабиться. Всего два человека вряд ли смогут навредить Оливии.

Вербер сомневался, что за Айрой стоят те же люди, что подготовили засаду, но исключать полностью такой вероятности было нельзя. Вполне вероятно, что это часть интриги церковников. Когда под стенами Эстидака разразился магический поединок, только заступничество барона удержало псов в сутанах от того, чтобы выбить из Оливии правду. Им пришлось удовольствоваться ложью, ещё более нескладной, чем первая. Оливию от немилости отца она не уберегла, впрочем.

— Почему бы не прийти в поместье и передать письмо официально?

— Принцесса хотела бы сохранить приватный характер участия в жизни госпожи Беллы. Она прислала меня, чтобы я оказала посильную помощь ей, оставаясь в тени.

— И какую конкретно…

— Это я готова обговаривать только с госпожой Беллой, — перебила его Айра, — причём желательно, чтобы беседа проходила в более интимной обстановке.

Вербер по-новому посмотрел на свою собеседницу. Разумеется, он мог ошибаться…

— Может быть, дело не в помидорах, — сказал он, — Может быть, на руку попало кипящее масло.

— От него я предпочитаю держаться подальше.

Значит, угадал. Селеста прознала о том, что Оливию собираются лишить наследования, и послала отравительницу. Мастеров ядов заживо варили в котле с раскалённым маслом; если палач был ловок, осуждённый перед смертью мог видеть, как отваливается мясо с его костей.

— Пожалуй, что верю. Будь иначе, тебя бы здесь не было.

Служанка принесла новую кружку, и Вербер пригубил пиво, показавшееся ему безвкусным.

Оливии это не понравится. Совсем не понравится. С другой стороны, был ли у неё выбор? Жизнь разменной монеты в дворянских торгах её не устраивала. Почему бы не примкнуть к принцессе, которой она восхищалась? Хотя львиная доля восхищения испарится, как роса в лучах полуденного солнца, как только она выяснит, что именно скрывается за предложением Селесты.

Но дети должны взрослеть. Иногда — через убийство родителей. Такова участь аристократа, который хочет распоряжаться собственной судьбой.

— В этом трактире есть комната для переговоров, — сказал Вербер, — Не будет вреда, если госпожа Оливия придёт сюда, чтобы забрать письмо. На исходе третьего дня, например.

— Вы можете давать такие обещания от лица?..

— Разумеется, нет. Но ты поймёшь, если она решит отказаться.

Айра потёрла переносицу. На мгновение она показалась ему ужасно вымотавшейся.

— В таком случае надеюсь на лучшее.

— Как и все мы, — Вербер отсалютовал ей кружкой, в два глотка осушил её и поднялся. После встречи с проклятыми рыцарями, что спасли его и Оливию, он искренне поверил, что судьбе его больше нечем удивить. Однако у старой карги не перевелись ещё сюрпризы.

Закончив с упражнениями, я уселся на лежанку. От костра тянуло теплом.

Привычно ныла внутренняя поверхность бёдер. Ей вторили икры, стопы — в хор боли невесть каким боком затесались даже пресс и спина. И так же привычно я игнорировал их жалобы, ведь ничем, кроме ставших ритуалом утренней и вечерней разминок, помочь им не мог. Здесь, конечно, приходилось изрядно покривить душой; со мной путешествовал верный способ погасить боль — только попроси, и протянется рука, дарующая облегчение. Но обращаться за помощью к Пандоре не хотелось органически; и снова ложь, ведь это организм требовал её магии, а больше того — её клыков в шее.

Предательство тела переживалось остро. Не раз в голову приходила мысль, что болью я наказываю его, ведь никакого ущерба свободе духа светлая магия не нанесёт. Пусть так. Я научился находить в страдании надежду: прогресс без боли невозможен. И в последние дни прогресс меня буквально затопил.

Началось с побега. В конюшнях вскрылся неприятный факт: ездить верхом меня так и не научили.

— Залезай, — сказала Пандора, — когда пройдём патрули, достану верёвку.

— Зачем верёвку?

— Привязать тебя к лошади, разумеется. Скакать придётся долго и быстро — свалиться успеешь тридцать три раза.

Мне не понравилась математическая точность её прогноза, а ещё больше не понравилось предложение, но суровые времена настаивали на суровых мерах. И так, трясясь от каждого шага новообретённого коня и молясь всем богам, чтобы он не прыгал слишком часто, я покинул лагерь церковников. Остаток ночи запомнился тягучей патокой, заполненной ужасом, ветром в лицо и гривой, что постоянно лезла в рот.

Первый привал прошёл как в лихорадке; не помнил, как слез, не помнил, что ел и ел ли вообще, а очнулся лишь под конец, когда Пандора стала объяснять основы езды. Ей было весело; словно и не убивала бывшего товарища, словно и не сбежала от могущественной организации, которой служила. Нет, с вампирши мрачные обстоятельства скатывались, не впитываясь совершенно. Ни тени сомнений, ни порыва оглянуться, подумать над тем, что свершила, — Пандора двигалась вперёд, увлекая меня за собой.

Когда на второй стоянке Пандора предложила меня излечить, я замотал головой и даже сложил обветрившиеся губы в подобии улыбки — мол, всё здорово, не обращай внимания. От одной мысли, что она снова по-хозяйски покопается в моих шестерёнках, я почувствовал себя грязным. Свежей раной кровоточило воспоминание о том, как меня пьют. Воспалённой кожей ныло противное, мерзкое желание попробовать ещё разок, ещё один только раз. Отражение в кривом зеркале с удавкой зависимости на шее убеждало, что кормление пойдёт на пользу и ей, и мне. И это я, тот я, который в детстве не спал всю ночь, если под вечер упоминали вампиров!

Я учился быстро, и верёвка канула в небытие — от всей души надеялся, что навсегда. Мы проезжали городки и сёла, и каждый взгляд царапал меня, как нож верного Триединым убийцы. Пандора же… вела себя, как полагалось Пандоре. При всяком удобном случае снимала капюшон, демонстрируя жадным взглядам заострённые уши и купаясь в их восхищении, граничащем с преклонением. К ней подходили, просили благословление, и она давала его, ничуть не стесняясь того, что предала учреждение, ответственное за благословления.

Подвижная, активная на грани суетливости, которой никогда не отдавалась, Пандора, если случалось ей идти пешком, заглядывала в окна домов, поднимала крышки пузатых кувшинов, копошилась в бочках и ящиках, пока их хозяева стояли рядом, улыбаясь счастливо и слегка растерянно. Знак её охотничьей природы — два длинных клыка — пробуждал в людях абсурдную приветливость. Не раз ей подносили какую-нибудь безделушку, которую она отдавала мне или первому встречному, поскольку, как объясняла, «радость от того, что даришь и принимаешь подарок, сияет звездой». В такие моменты я почти верил, что она забыла про решение отдаться тьме.

А ещё её любили маленькие дети — тянулись к ней, раскатывались заливистым смехом после игривой реплики, брошенной будто невзначай. Я долго не понимал, в чём причина, пока не успокоил себя временным объяснением: дети чувствительны не к событию, а к его подаче. Подача же Пандоры была безупречна; выверенная мимика, чутко играющие на струнах души интонации — я подбирался всё ближе к феномену вампиров, которым поклонялись люди.

Первые дети богов. Обычно так звали эльфов. Заострённые уши принадлежали им, аристократическая бледность при желании относилась и к тем, и к другим. Когда, в какой миг эльфы и вампиры поменялись местами? Или мнимую рокировку видело только сознание, отравленное земными представлениями?

Часто казалось, что у Пандоры вылетела из головы необходимость скрываться, играть в прятки с могущественным преследователем, избегать расставленных им сетей — и тогда она накидывала капюшон перед въездом в очередной городишко, вела себя с оглядкой и практически не разговаривала. Мы останавливались в случайном трактире, где о постое договаривался я, а Пандора стояла поодаль молчаливым призраком — и столь же молчаливо исчезала. Я пробовал проследить за ней, рассчитывая, что такую персону надолго не сковать осмотрительностью.

Без толку; вампирша исчезала на грязных узких улицах, словно тень в безлунную ночь. Мне оставалось в недоумении рассматривать тупик, в который она занырнула. Пандора возвращалась, всё такая же сосредоточенная или по-обычному беспечная, и на все расспросы отвечала, что ищет чистые пути. Попытки надавить она игнорировала с поистине дворянским пренебрежением.

Как бы то ни было, мы двигались в правильном направлении — на север, к Пфендалльскому герцогству. Оно было частью Аглора, номинально, в действительности подвесив аглорских королей на рыболовном крючке из многочисленных ссуд задолго до появления Мадила. Благодаря удачному географическому положению и природной изворотливости поколений герцогов через пфендаллов проходили торговые связи Восточной и Западной Реманских империй

Я не вдавался в подробности, но реманы не торговали друг с другом без посредников, поскольку не признавали друг в друге государств, лишь свору варваров. Опрометчивая позиция, особенно для восточного осколка, у которого не было выхода к морю. Реманы решили конфликт интересов типичным людским двоемыслием: на территории Пфендалльского герцогства они видели в своих врагах аглорцев, а значит, запреты не имели силы.

Меня слабо интересовали торговые выверты далёких государств, однако именно в герцогстве по какой-то причине остановился Владминар. И Владминар поможет мне освободить Веронику. Остальное было фоном.

Сухо стрельнуло дерево, пожираемое огнём. Я вздрогнул, подбросил пламени новых веток и пошевелил угольки, взметнув в воздух сноп оранжевых искр. Две искорки не исчезли — разрослись, выступили из темноты, и к костру подошла Пандора. С её пояса свисала тушка куропатки с неестественно изогнутой шеей.

Вампирша порылась в вещах, извлекла кружку. Обнажённая сталь поймала отблеск огня, и из рассечённого горла полилась кровь. Дождавшись, когда кружка наполнится, Пандора облизала кинжал и бросила тушку мне — знак, что за мной свежевание. Вздохнув, я поставил наполненный водой котелок, в котором купались немногочисленные овощи, на жердины и принялся ощипывать птицу. Вампирша села спиной к пламени и, периодически прикладываясь к кружке, задрала голову — к двум лунам, что бросали вызов сгустившемуся вечеру.

— Одна синит, другая желтит, — сказал я, чтобы отвлечься от неприятного занятия, — разве не странно?

— У людей есть легенда.

Я подождал продолжения, но его не последовало.

— Какая?

— Большая луна, зовущаяся Маад, плавает в безбрежной пустоте. Ей — а вернее, ему, ибо Маад обладает мужской сутью, — ему бесконечно одиноко, ведь поблизости живёт нечто, что не отвечает на вопросы, — нечто невероятно большое и безгласное. Маад рассылает вокруг себя призывы, остающиеся без ответа. Пылинки звёзд далеки и тихи, они перемигиваются между собой, не впуская чужака в свои разговоры. Маада погружается в скорбь, и бури терзают его. Так он влачит бытие, пока его внимание не привлекает писк. Он приглядывается — и видит, что его сосед хранит на себе странных существ, что обладают волей. Их суета развлекает Маада, их любовь восхищает его. Он обращается к ним, но безуспешно — послания пугают существ. Они не понимают его. Он смотрит, как существа цепляются друг за друга, находят утешение в другом комочке воли и плоти, и одинокость поднимает в нём зависть и гнев. Маад обрушивается на соседа ветрами и волнами. Существа умирают. Эти существа — люди, а среди них ходит Векхцвайн, сияющий светом. Он возносится к Мааду и спрашивает его, за что тот губит людей. Маад отвечает, что люди оскорбляют его радостью, когда он горюет; единством, когда он одинок; жизнью, когда у него нет жизни. Векхцвайн спускается, но не идёт к людям. Он находит горную гряду в необитаемых землях и вырывает её, чтобы скатать в шар и бросить Мааду. Печаль Маада, отчаяние Векхцвайна, смерти людей — всё это даёт новую жизнь, и жизнь эта зовётся Аев, малая луна, обладающая женской сутью. Маад говорит с ней, Аев отвечает, и в пустоте небес возникает любовь. Так Векхцвайн спасает людей.

Рассказ Пандоры показался мне суховатым, но я списал это на её странную манеру говорить.

— Красиво.

Вампирша не ответила. Она допила кровь и теперь трясла кружкой, вытряхивая на язык последние капли.

— А какие легенды ходят среди твоего народа?

— Мой народ? Я перворождённая. У меня нет легенд. Это одна из глупостей, которыми себя пичкают люди, боящиеся правды и объясняющие иносказаниями то, что не вмещается в их разумы. Но это не ваша вина, — покровительственно добавила она, будто это всё объясняло.

— А чья?

— Векхцвайна, Айемсии и Сехта.

Я как раз заканчивал выскребать потроха, и возня с кишками сделала меня сварливым.

— Утверждаешь, что не веришь в легенды, а сама ссылаешься на богов, — фыркнул я, вживаясь в шкуру прожжённого атеиста, — Боги — это инструмент познания, которым люди испокон веков стремились объяснить то, что происходило вокруг них.

— Тогда вини меня, любимый, — засмеялась Пандора. Я растерялся: ожидал возмущения, споров, очередной порции вампирского высокомерия, но только не такой бессмыслицы.

— При чём тут ты?

— Я перворождённая, — Пандора сполоснула кружку, подошла ко мне и забрала вырезку. Бросила её в успевшую вскипеть воду. Вслед за мясом полетела щепотка соли.

— Вампир. И что?

— Перворождённая.

— В чём отличие?

— В том, что я — это я, а остальные — это остальные. Я — это точка настоящего, а другие — налипающие на неё выдумки.

— Готов поспорить, такой же ответ даст любой вампир.

— Зачем спорить? Будто мне есть дело до их фантазий.

Я решил, что эта ночь подходит для откровений. Раз уж разговор естественным образом завернул в мировоззренческие дебри, грех этим не воспользоваться.

— Почему ты не говоришь о прошлом? Старательно обходишь его, а когда прижимает — говоришь так, словно оно происходит прямо сейчас.

— Потому что прошлое — эта такая же людская выдумка, как легенды или память. Следствие вашей ущербности, неполноценности сознания. Вы смотрите на мир, закрывая один глаз и щурясь другим, — и удивляетесь тому, какой он уродливый. Умиляет и утомляет.

— Разве память — это не прямой продукт прошлого? А отрицать существование прошлого… — Я покачал головой. Вдруг шутит?

— Точка остаётся безмерной величиной, даже когда увеличивается для стороннего наблюдателя. С точки начинается сущее, чтобы замкнуться в ней же. Потому-то я — единая и неделимая, здесь и здесь, маленькая-я среди распускающихся почек, дающая клятву Векхцвайну, Айемсии и Сехту, я у Томаса и я с твоим кинжалом, я у твоей шеи и я над твоей едой. Происходящее неделимо и непрерывно. Вы рубите его на кусочки, шинкуете грубой поделкой, которую зовёте временем, забываете своё Я и называете то, как теряете себя, — прошлым. Такова ваша природа, роковой изъян. Может ли слепой читать ночь по свету лун?

— Не уверен, что с этим справится и зрячий, — проговорил я, — Выходит, ты помнишь всё, что когда-либо случалось с тобой?

— Глупый вопрос, — передёрнула плечом вампирша и протянула мне тарелку с ложкой, — Пробуй похлёбку.

Похлёбка вышла сносной, и я, воздав благодарности за ужин, быстро прикончил её.

— Вот что, — сказал я, утолив голод, — если ты такая распрекрасная точка, то как ты объяснишь мир до того, как родилась? Тебя ещё не было, чтобы впитывать события, а что-то уже происходило. Иными словами, есть чёткое разделение: мир до тебя и мир с тобой. Прошлое и настоящее, и прошлое ты не застала.

— Богословы смешно ругаются, когда доходит до этого, — заметила Пандора, — Им приходится примирять свои убеждения с тем, что говорю я.

— Ты и… вампиры? — Должно быть, Пандора почувствовала, как в последний момент «другие» уступило место паузе. Она надулась.

— Мир — продолжение меня, а я — начало мира. И никак иначе. Мир существует, пока я держу глаза открытыми, и нет ничего до меня.

— А если тебя убьют?

Пандора расхохоталась — задорным смехом существа, целиком уверенного в своей правоте.

— Убить? Меня? Я и есть мир. Что от него останется, если я умру? Моё дыхание приводит в движение судьбу. Вот почему, — она успокаивающе погладила меня по руке, словно я нуждался в утешении, — я бессмертна. И это неоспоримая истина, потому что я перворождённая.

По спине пробежали колкие мурашки. Какой бы ни была логика других рас, проникнуться солипсическим бредом или списать его на культурные различия чертовски трудно. И тут оставалось выбирать из двух зол: либо я путешествовал в компании с сумасшедшей, либо вампиры отстояли от людей куда дальше, чем я полагал сначала, и их едва ли можно было причислить к проклятой ветви человечества или чему-то в этом духе. Что не делало их меньшими психами. Комплекс бога, возведённый в абсолют целым видом, — эволюция должна была исправить свою ошибку задолго до моего появления на Мельте. Вместо этого она дала вампирам целый ворох преимуществ над людьми. До чего несправедливая штука этот естественный отбор!

— Что такое золотая кровь? — сменил тему я, — Только, умоляю, без пространных пояснений вроде «это твоя кровь».

— Человеческая кровь, что не вредит мне и… — Пандора замялась, подбирая слово, — …золотая.

— Цвет? Вкус?

— Сложно представить, что имеют в виду люди, когда говорят про вкус.

— То есть? Ты… не ощущаешь вкуса? — Забывшись, я поймал взгляд вампирши, и она мгновенно отвела глаза. Это не стыдливость, нет… рефлекс? Атавизм или форма самозащиты?

— По описаниям, вкус — то-что-пачкает-внутри. Очередная людская глупость, — недовольно нахмурилась Пандора.

— Но зачем-то же ты мыла мне шею вином.

— Грязь не питает. А ещё… это мило!

Ничего милого в этом не было, но моя точка зрения её вред ли интересовала.

— Как кровь может навредить тебе?

— С ней могут проникать чуждые элементы. Эмоции… кусочки жизни… встраиваются в меня, нарушают единство. Чужое присутствие внутри, — впервые я увидел, как на лице Пандоры проступает омерзение, — разрушает, выводит из себя, отравляет …

Кое-как из дальнейших объяснений, запутанных для меня и самоочевидных для Пандоры, наметились очертания пазла.

Предположим, что по свету бродит создание — совершеннейшая камера, записывающая всё, что с ним происходит. Она фиксирует реальность так хорошо, что может прожить заново каждый отдельно взятый отрезок, более того, она не замечает, что уже прожила его. Для камеры прошлое переплелось с настоящим так, что не отделить. Она может разговаривать с человеком, проматывать событие десятилетней давности одновременно и попутно присутствовать ещё в десятке мест, отделённых от неё лишь волеизъявлением. Интуитивно она ощущает, что властвует над воспоминаниями, и грань между памятью и внешним миром стирается.

Бытие для камеры — огромный торт с бесчисленным количеством прозрачных слоёв, который просматривается насквозь. И вот в торт попадает… осколок иного. Иного создания, иного взгляда на вселенную, иного понимания того, как устроен мир; тёмный ломтик в кристально ясном блюде. Для человека это стало бы ударом, но ударом, который забудется, если его перетерпеть, если не сойти с ума от чуждости.

Постепенно время стёрло бы из памяти неприятные участки. А что станет с созданием-камерой? Вся его сущность направлена на консервацию и повторение, погружение в разновидности настоящего, самоподдерживающийся цикл познания лжеобретённого опыта. Антропоцентричный кусочек иного, ломающий уютно сконструированный мирок, станет для него той песчинкой, что застопорит отработанный механизм. И эта песчинка будет присутствовать с ним до последнего вздоха.

Ничего удивительного, что вампиры не охотились на людей. Если хоть что-то из того, что рассказала Пандора, являлось правдой.

Почему Пандора укусила меня? С точки зрения церкви, в дознании таким методом не было никакой нужды. Для показаний хватило бы и пытки; я не питал иллюзий относительно своей стойкости. Немудрено, что Томас так удивился. Противоречие жгло кожу, точно огнём.

Что сидело у костра в этот тёмный вечер, притворяясь, что не так уж сильно отличается от меня? Какие цели Пандора преследовала и было ли возможно для неё цели ставить и стремиться к их достижению?

— Хочешь, переспим?

Я заморгал, уверенный, что ослышался.

— Переспим, — повторила Пандора, — Секс. Трах. Еб…

— С чего это вдруг?!

— Этим занимаются влюблённые парочки, когда им надоедает болтать.

Тело, проклятый предатель, отозвалось на предложение взрывом воодушевления. Ему-то, покорённому ниточкой слюны, что промчалась по венам, волоча за собой химическое наслаждение, жаждалось продолжения и развития. Осмотрительность целиком перетекла в мозг — нет, не так, он тоже часть тела. Получалось, против была только душа?

Я призвал на помощь воспоминания о Земле, об оставшейся там Атсуко — и с обречённостью констатировал: лицо первой любви вспоминалось с трудом, грубыми штрихами. Истлел обманчиво вечный фотоальбом впечатлений: радость от фестивальных фейерверков, отчаяние перед тестом, множащийся на многолюдье задор игры с друзьями, холод невысказанных упрёков матери — опять пришёл поздно… Япония стала чем-то полупризрачным, неощутимым. В неё больше не верилось. Её остатки ссохлись, превратились в пыль, тонким слоем покрывшую дальние закоулки сознания.

Я разозлился — сам не зная на что, видимо, просто требовалось разозлиться. Остановил Пандору, которая успела избавиться от куртки и рубахи и теперь стягивала сорочку.

— Нет уж, — Перед глазами появился труп церковного солдата, которого Пандора с такой лёгкостью убила. В горле встал едкий комок, — Мы с тобой не влюблённая парочка.

Вампирша, похоже, обиделась — или сымитировала обиду. Пробурчала что-то нелестное, отвернулась и перебралась на свою лежанку. Я помыл посуду, покормил лошадей и подбросил топлива в огонь. Уселся, сгорбившись. Сон не шёл. Постерегу.

Я не доверял Пандоре. Да и себе тоже больше не доверял. Подготовительная стадия паранойи, сочувственно покивал бы психотерапевт. Он ведь, в конце концов, не проводил дни и ночи в компании с чем-то, что напоминало человека весьма отдалённо.

Припекало не по-осеннему назойливое солнце. Его полуденный свет угнетал Пандору; она прикрывала лицо ладонью и безостановочно зевала. Где-то в глубине её подкорки укоренился биологический факт, что её виду лучше действовать под покровом ночи, и самопровозглашённое родство со светлыми силами его так и не вытравило.

Пандора накинула капюшон, но, услышав моё хмыканье, стянула его. По-прежнему дулась (или притворялась — оговорка, царапающая мозг всякий раз, как я оценивал поведение спутницы, начала порядком утомлять) и отказывалась разговаривать. Я не возражал, хотя, пожалуй, стоило бы — мы ведь выбирали маршрут, доверяясь её чутью. Чутьё завело нас прямиком в новорождённую топь: неожиданная солнечная страсть была губительна для снега, который намело на поля.

Под копытами коней чавкало море грязи, и я с содроганием думал о том моменте, когда заставит спешиться нужда. На уроках истории звучали рассказы о кочевниках-монголах, нации, дважды не сумевшей одолеть Японию. Они, журчал голос учителя, предпочитали делать дела на скаку, не утруждая себя остановками. Разумеется, таким дикарям нечего было и помышлять о покорении страны восходящего солнца. Вот только к чему вспомнилось это сейчас?..

Постепенно мы забрались правее, ближе к деревьям. На горизонте выросли столбы дыма, под ними наметились крыши домов. Дорога пошла вверх, грязи стало меньше, и я, воодушевлённый переменами, поприветствовал село перед нами — пару десятков кривых домишек, огороженных кривым частоколом. Уж не осина ли, ехидно подумал я, покосившись на Пандору.

Та, будто услышав, встряхнула головой, заправила каштановые локоны за уши, выставив их остроконечность напоказ. Я внутренне вздохнул, нацепил безразличное выражение и слегка натянул поводья, чтобы конь Пандоры опередил моего. С этого мига я перестал существовать. Высыпавшие из хижин крестьяне пялились на вампиршу в благоговейном восхищении, а она, купаясь в робком поклонении, махала им рукой — чистый айдол, спустившийся со сцены к фанатам. Ради соблюдения образа она даже переборола зевоту.

— Милспажа! — прозвучал оклик за спинами крестьян. Они расступились, и вперёд, почти наткнувшись на моего скакуна, вывалился испуганный и, судя по искусанным губам, крайне отчаявшийся мужчина. К себе он прижимал ребёнка — девочку, бледную, дышавшую часто с и надрывом, рождавшимся в глубине её груди вместе с хрипами. Девочка дрожала, ресницы её трепетали, точно она силилась разомкнуть веки и никак не могла. Её маленькие ладошки мяли какую-то ветошь, — Умоляю, спасите… именем всесильного Векхцвайна заклинаю, не оставьте…

Пандора подманила его к себе, и он на подгибающихся ногах подбежал к ней. Вампирша нагнулась, положила пальцы на лоб ребёнка. Заструилось приглушённое сияние, охватило безболезненными искрами девочку целиком, запылало призрачным пламенем на тулупе мужчины. Потянулись томительные минуты. Над толпой сгустилась тишина, и я, уверенный, что лечение не займёт и нескольких секунд, с всё большим недоумением вглядывался в напряжённую фигурку Пандоры.

Наконец бездымный огонь погас, и вампирша отстранилась, вытерла лоб и начертила перед собой вытянутый треугольник. Крестьяне ожили, загудели многоголосым ульем восхваления и молитвы. Зашевелилась девочка, увидела перед собой Пандору и отвернулась, прижавшись к груди глупо улыбающегося отца. Мужчина заплакал и, сгибаясь в неловких поклонах, нетвёрдым, пьяным шагом побрёл в толпу, а среди крестьян показались седобородые старейшины, за которыми следовал сухопарый старик в поношенной рясе. Священник, мелькнула паническая мысль. За ней последовала другая: и что? Сельский пастырь при всём желании не сумел бы навредить даже мне, не говоря уж о Пандоре.

Старейшины о чём-то заговорили с вампиршей, степенно поглаживая бороды. Вскоре их смыла её холодность, навеянная усталостью от лечения, а вот священник остался — и не просто остался, приник к седлу и горячо зашептал.

— Уж два раза луны исчезали… ходит окружным… молчит… нет, нет… да чего б ей… одёжку взяла… я уж письмецо состряпал, а тут вы…

Тут меня потянули за штанину. Я посмотрел вниз — в огромные глаза, занимавшие, казалось, добрую половину худого, бледного, изнурённого личика, на котором терялись выцветшие губы и остро выступали скулы. Многочисленные веснушки, как крапинки крови на бескровной коже, льдисто белые, ломкие волосы и робкая, смущённая улыбка — спасённая Пандорой девочка ковыряла носком лаптя землю. При виде этой малютки, одетой в переношенные обноски, сердце сдавила жалость.

— Ну-ка, посторонись, — подмигнул я ей и слез с коня. Присел у девочки, чтобы ей не пришлось задирать голову. Её отец тёрся поблизости, совершенно потерянный. Он-то хотел спрятать подальше своё сокровище, завернуть его в десяток одеял, пока с ним ничего не приключилось, но видимо, у сокровища были другие планы. Я послал мужчине многозначительный взгляд, и он отступил к остальному народу.

— Мава, — протянула она руку с ветошью, в которой на сей раз я узнал тряпичную куклу, с грязной безликой головой и рудиментами конечностей, — она Мава.

— Очень приятно, — отозвался я, сглотнув комок в горле. Меня охватил озноб; так не вовремя припомнилась счастливая, сытая жизнь детей в Японии, и противоречие подняло в душе бурю чувств. Почему повезло им и не повезло ей?

— Держи, — девочка пихнула мне куклу, и я машинально взял её, — Отдай её красивой… госпоже, — с гордостью выговорила она и покосилась на отца. Тот кивнул, и улыбка девочки стала шире. Но потом она что-то вспомнила и снова завозила носком в земле; не зная, за что схватиться, схватилась за край платья и принялась мять, — Мава хорошая, и госпожа хорошая.

Бедняжка смущалась. Смутилась и тогда, когда увидела Пандору — существо, которое для крестьян Мельты было сродни ангелам для земных. Создание эфирного плана, символ потусторонней красоты — где в замкнутом деревенском мирке взяться такому чуду? Наверное, девочка подумала, что умерла, когда увидела вампиршу. Ничего удивительного, что она побоялась подойти к Пандоре напрямую.

Я поднёс Маву к уху. Слегка помял, ощущая, как пружинит слежавшееся сено, прислушался к его шуршанию.

— Она говорит, что ей будет грустно без тебя.

— Мне тоже будет грустно, — подтвердила малышка и, шмыгнув носом, скованно помахала ладонью. Прощалась, — Мава большая, ей будет лучше с госпожой.

Я полез в похудевший за время странствий кошелёк, не считая загрёб монет и снова зашуршал куклой, отвернувшись от крестьянина и его дочери. Некоторые биремы с чересчур острыми, сточившимися краями я забраковал и бросил обратно, остальными начинил Маву и пригладил ткань, чтобы деньги не высыпались.

— Госпожа расстроится, если узнает, что Мава решила уйти от такой смелой девчушки, — сказал я, когда закончил, — У госпожи есть я и Триединые боги, ей не будет скучно без Мавы. Возьми её и отругай, чтобы больше не бросала тебя.

Малышка поколебалась, но забрала куклу, прижала к себе — и с недоумением ощупала.

— У Мавы для тебя подарок, оберег, — продолжил я, — иди с папой домой, там посмотришь. И не показывай никому, кроме него, иначе магия пропадёт.

Девочка потупилась, озадаченно почесала носик и наморщила лоб, но обошлось без споров. Она кивнула и засеменила, подпрыгивая, к объятиям отца. Изрядно утяжелившаяся голова куклы перевешивала тело, и малютке приходилось её придерживать.

Я поднялся и смахнул набежавшую слезу — игривый солнечный зайчик запульнул соринкой. Дальнейшее было в руках отца девочки: сообразит ли он распорядиться свалившимся на него богатством разумно или впустую растратит его, а то и даст односельчанам себя обобрать. Хотя у них тоже могли расти дети, так же заслуживавшие шанса на лучшую жизнь. Разве можно судить, не зная обстоятельств? Остаётся надеяться на лучшее — для них, для меня, для нас всех.

По плечу пробежалась рука, взъерошила волосы, царапнула макушку острым ногтем. Я вздрогнул, едва не подпрыгнув на месте от испуга, развернулся — и очутился лицом к лицу с Пандорой, серьёзной, молчаливой её версией, с каплей крови в углу рта. За вампиршей околачивался священник, угодливо вжимал голову в плечи и кривился в подобострастной ухмылке. Поодаль придерживал слабо содрогающуюся курицу дедок: птице оторвали голову. Под его ногами собралась красная лужица. На меня накатило чувство, что меня отнюдь не порадует то, что мне собирались рассказать.

Солнце скрылось за тучами, и вернувшийся холод скрепил грязь. Мы с Пандорой продирались сквозь лес. Вернее, продирался я, вампирша же скользила сквозь него. Точно не было сплетённых ветвей, что цеплялись за одежду и били по щёкам, точно не было поваленных стволов, полускрытых в переживших оттепель сугробах.

— Какое нам до неё дело? Сидит в чаще — и пусть сидит, нам что, нечем заняться?

— Милая девочка, — невпопад ответила Пандора, — с которой ты разговариваешь.

На миг меня захлестнула подозрительность.

— Только не говори, что она тоже… тоже обманывала, хотела лёгких денег, или её подговорили родители, или…

— Тоже? Нет, просто милая девочка.

Слишком часто получалось, что мои добрые намерения не только не помогали тем, кого я хотел спасти, но и вредили мне. С таким послужным списком немудрено превратиться в завзятого пессимиста. Я был рад, что хотя бы на этот раз не облажался, но и дурак сообразил бы: Пандора просто переводила тему. Что ж, по крайней мере, она хотя бы перестала разыгрывать из себя оскорблённую невинность. Или оскорблённую распущенность? Как назвать девушку, обидевшуюся на отказ переночевать с ней на одной лежанке?

— Так зачем нам искать эту вампиршу? Они никому не причинила вреда, а что не выходит к людям — мало ли у кого какие заскоки! Не наше это дело.

Пандора остановилась, вытащила платье из мешка, который нам вручил староста. Растянула перед собой и критически хмыкнула.

— Сойдёт.

Она бросила платье на ближайшую ветку и стала раздеваться. Я остановился, с недоумением покрутил пальцем у виска.

— А это ещё зачем?

Куртка уже пристроилась рядом с деревенским облачением. Вампирша аккуратно сложила рубаху и потянула через голову сорочку. Тут я опомнился и отвернулся.

— Любовь моя, неужели ты предпочитаешь мужчин?

— Предпочитаю иметь дело с кем-то, у кого хватает мозгов не раздеваться поздней осенью догола в лесу.

— Ничто так не портит мужчину, как дикая смесь из стыдливости и чрезмерного благоразумия.

Свои вещи Пандора сложила во всё тот же мешок, закинула его на плечо и двинулась дальше. Странным образом платье не стесняло её движений.

Мы вышли к поляне и остановились. По рассказам крестьян, где-то здесь начиналась территория кровопийцы-отшельницы. Она появилась возле села около двух месяцев назад. Охотники нашли на звериных тропах тушки выпитых мелких животных. Затем заметили и её саму — низкорослую, юркую, одетую по-летнему легко.

Женщины и дети, собиравшие в лесу ягоды и грибы, клялись, что она была как ребёнок, а однажды она возникла прямо перед охотящимся сельчанином. Он крался по следу оленя, когда она выскочила к нему — так быстро, будто выпрыгнула из земли, — чумазая, клыкастая и какая-то неправильная. Охотник не мог описать, что с вампиршей было не так, только клялся, что лицо у неё было дикое. Неподобающее для потомка богов лицо.

Вампирша бросила ему в ноги бескровного зайца и потребовала за него рубаху. Недоумевающий, охотник выполнил её просьбу-предложение-приказ; кем бы она ни приходилась Триединым, перед собой он наблюдал тощую кроху, полураздетую, несмотря на осеннюю погоду.

Он попробовал уговорить её пойти с ним. В селе её бы одели и обули, окружили почётом и любовью — как же, большое событие, перворождённая в их медвежьем углу! Может, она обосновалась бы у них, и тогда к ним потянулись бы с окрестных деревень просители и паломники. Она не отказалась, даже не мотнула головой — продолжала смотреть на него, не мигая, пока у охотника не закончились слова. Тогда он забрал зайца и развернулся к дому, спиной ощущая, как неправильная перворождённая сверлит его взглядом.

Несмотря на неправильность, вампирша не вредила крестьянам. Насколько я мог судить из рассказа священника, никто всерьёз не рассматривал такую возможность: да, чудная, да, не любит общества, но всё же перворождённая. И священник, и старейшины беспокоились за неё, потому что зима подбиралась всё ближе. Их забота обернулась просьбой разузнать о ней что-нибудь. И совсем хорошо выйдет, если Пандоре удастся привести её в село. Обеспокоенные крестьяне попытались всучить нам разной всячины, с которой девочке будет проще выжить, если она всё-таки откажется, но Пандора взяла только платье для себя. Пастырь остался недоволен, но перечить перворождённой не осмелился и лишь робко обжал ей ладонь.

— Вы уж образумьте её, она же умная, вы умные. Мы её чем-то обидели? Так мы не со зла, не хотели мы. Негоже крохе одной зимовать, негоже…

Пандора высвободилась из его цепкого рукопожатия и неопределённо дёрнула плечом.

И вот теперь мы занимались розысками не пойми кого вместо того, чтобы спасать Веронику.

По правде говоря, в глубине души я понимал, что злюсь и вполовину не так сильно, как стараюсь показать. Да, мы искали вампиршу, а их я переносил с большим трудом. Однако это был ребёнок, одинокий ребёнок в лесу — не вытравленные до конца геройские замашки толкали к действию. К тому на границе сознания и бессознательного гнездилось предчувствие, что с помощью нового образца я больше выясню о местных кровопийцах. Желание узнать, каким образом они завоевали себе место среди людей и даже выбили для себя особый, почётный статус, распаляло природную любознательность.

— Иди вперёд, я за тобой. Буду держаться в тени.

Неожиданно она приникла ко мне, клюнула носом шею и оставила на ней лёгкий мазок поцелуя. Я открыл рот для вопроса, возражения или негодующей тирады (заверните всё сразу!), но её уже и след простыл — только мелькнул на мгновение силуэт за деревьями. Запоздало забурлила в венах кровь, отзываясь на мимолётную близость таких желанных, таких ненавидимых клыков. Шаровая молния желания промчалась по позвоночнику, и я ощупал шею, страшась и надеясь найти на ней царапины.

— Неужели эту дрянь не вытравить… как клеймо раба.

Я пересёк поляну, чувствуя себя солдатом, который выбрался на открытое пространство, простреливаемое вражеским снайпером — тянуло пригнуться и рвануть изо всех сил. Встреча в обитавшей в лесу девочкой ничем мне не грозила: вампиры не питались людьми. Так отчего выпрыгивало из груди сердце?

Быстро темнело. Я шёл дальше, твёрдо уверившись в том, что никого уже не встречу. Под сапогами хрустели веточки, за мной на снегу оставались легко различимые следы — если бы кто-то хотел меня найти, он бы давно это сделал. И тем не менее загадочная отшельница не показывалась.

Когда в сумерках вспыхнули янтарные светлячки, я судорожно втянул воздуха и остановился так резко, будто налетел на невидимую стену. Меж деревьев замерла, как статуя ужасного насекомого, худая, нескладная фигура. Небрежно висели на несимметричных плечах лохмотья. Нечеловечески длинные руки, кричащая бледность кожи — кровопийца мало походила на прилизанную Пандору или источавшего скупую благожелательность Генриха. Она склонила голову набок, словно прислушивалась к тихо звучащей музыке.

— П-привет, — выдавил я.

Фигура выступила из-за деревьев. У неё была неловкая поступь марионетки, от которой по коже побежали мурашки.

— Зачем ты здесь?

Скрипучий голос был лишён эмоций.

Она приблизилась, сверкая кошачьими глазами. Из полуоткрытого рта выступали клыки; она держала конечности так, что походила на богомола, увидевшего добычу. Я попробовал отступить, безуспешно, хотя бы пошевелиться — пришло липкое осознание, что тело дрожит от страха, примороженное им к пятачку земли.

Она не отводила взгляд. Она смотрела сквозь меня.

Это… не было взглядом разумного существа. Что-то древнее, что-то рептильное, что-то настолько чуждое, что разорвало оцепенение. Подкосились ноги, и я рухнул на колени, не в силах оторваться от светящейся пустоты, которая вбирала меня целиком. Из груди вырвался жалкий писк, и я съёжился, позволяя вампирше нависнуть надо мной. Она наклонилась, обдав слабым мускусным духом. Принюхалась, и её лицо вдруг заалело.

— От тебя несёт вам!..

Её сбил с ног комок тьмы. Тишину леса прорезал визг, клубок сражавшихся расцепился — и рядом со мной встала Пандора. Создание, выглядевшее как девочка, стояло напротив нас, зажимая обрубок одной руки другой. Тягучими, смоляными каплями из него выходила кровь. Пандора подобрала оторванную кисть и швырнула её за спину.

— Ты идёшь со мной и ним, — сказала она беспечно, — Подчинись или умри.

— Умру? Я? — Тварь оскалилась, и в её голосе прорезалась животная ярость, — Пойти с вами? Кукла! Моя территория. Я убью тебя, кукла. И ужимки тебе не помогут.

Я не заметил её рывка, не заметил и ответа Пандоры. В вечерней мгле столкнулись их силуэты, темнее темноты. Я отполз подальше, поборов желание броситься со всех ног отсюда. Если победит тварь, мне от неё не уйти.

Что-то встряхнуло дерево, точно в него врезалась машина. Другое переломилось пополам, и верхняя часть рухнула неподалёку от меня, обдав снегом. Снова крик, полный ненависти, — так могло бы кричать животное, проигрывающее смертельную схватку. И вдруг всё закончилось. Взлохмаченная Пандора приникла к твари. Не сразу удалось разобрать, что она вонзила клыки в шею маленькой вампирши. Омерзительно прозвучала разрываемая плоть: Пандора оторвала кусок, встала, пошатнувшись, и выплюнула осклизлый мясной ком.

— Синяя кровь, синяя кровь, — как заведённая, повторяла она, отплёвываясь. Зачерпнула снега, пожевала его и выкашляла вязкой слизью.

— Синяя, синяя, синяя…

Дрожащими пальцами я ощупал себя, убедился, что не пострадал. Медленно, опасливо встал на ноги. Ещё совсем недавно мне было любопытно, где пролегала грань между кровопийцами, что решили сосуществовать с людьми, и теми тогда ещё гипотетическими отщепенцами, которые отказались подчиниться сложившемуся порядку. Ответ оказался прост: ренегаты не отводили взора.

Пандора наконец успокоилась.

— Что дальше?

— В той стороне водопой, у него груда камней. Вещи спрячу под ней, а тело оставлю волкам.

— Посмотри мне в глаза, — сказал я, уверенный, что она откажется, и я знал причину отказа, и она наверняка знала, что я знал.

— Не хочу, — ответила она, перемазанная кровью, улыбнулась стыдливой улыбкой. Её руки схватились за край платья, потрепали его. Носком ботинка вампирша заковыряла землю. Меня затошнило. Зачем, лихорадочно работал мозг, зачем она скопировала поведение девочки, что это должно означать, ведь это должно что-то значить, в чём смысл, есть ли во всём этом смысл, ведь я только что видел монстра, который не был способен на эмоции и, скорее всего, не имел сознания в человеческом смысле, чем Пандора отличалась от него и отличалась ли вообще…

Закружилась голова, и я опёрся о кстати попавшуюся ель.

— Ты оторвала руку, чтобы спровоцировать. Не собиралась с ней возвращаться.

Пандора сняла платье, небрежно кинула на труп той, что была ей куда ближе меня. Стала переодеваться. Очень продуманно. Я мысленно поаплодировал.

— Она не пойдёт в любом случае. Слишком многое о себе думает. А это, — взмах в сторону улетевшей кисти, — небольшое преимущество. Что с тобой? Ты же не любишь вампиров. Будешь с ней возиться?

— Ты тоже вампир.

— Перворождённая.

— Посмотри мне в глаза, — повторил я, — У меня ведь не золотая кровь, ведь так? Самая обыкновенная. Иначе б ты не избегала её. Не перебивалась дичью. И моё согласие тебя бы слабо волновало. Понятия не имею, какие мысли крутятся у тебя в черепе, есть ли у тебя в принципе мысли или так — реакции на внешние раздражители, адаптированные под сигналы определённого двуногого животного…Понимаешь ли ты меня? Можешь понять, что я чувствую, или умеешь только копировать?! — Я услышал свой крик и остановился, успокаивая нервы, — Я не знаю, зачем нужен тебе, не знаю, зачем разыгрывать ту сцену с золотой кровью. Не знаю, что движет тобой. И мне всё равно, если ты поможешь мне добиться желаемого. Но… прекрати притворяться. Я боюсь, что когда-нибудь забуду, что увидел здесь, забуду и начну считать тебя чем-то большим, чем… чем… — я замешкался и обвёл ладонью побоище, — Чем это. Ты же считала мою реакцию на ту больную кроху, вычленила признаки, позабыв о контексте. Решила, что люди — это механизм, который выдаёт результат А на действие Б. Наверное, с кем-то работает. Наверное, когда вы взрослеете, то набираетесь опыта: до тебя я видел одного вашего, он выглядел достаточно старым и таких ошибок не совершал. А может, и совершил бы, если бы я провёл с ним больше времени. Я не буду задавать вопросов. Не буду докапываться до причин, по которым остальные не замечают, что вы — искажённое зеркало человеческих чувств, повторители сигналов, остающихся для вас загадкой. Просто… не старайся притворяться со мной.

Она промолчала.

— Неужели все благородные размышляют над таким? — пробормотала Оливия, потерев переносицу. От рассказанного Вербером заболела голова.

— Только совестливые, — пожал плечами он, — Остальные действуют без раздумий, пока их не опередили.

— Ну, насчёт этого беспокоиться пока рано.

— Дети быстро взрослеют, госпожа. Ваши братья не исключение.

— А что насчёт меня?

— Ребёнку бы не предложили то, что предложили вам.

Убить отца — то ещё предложение! Оливия попробовала возмутиться, но безуспешно. Вместо спасительной злости по телу разлилась слабость, и противная мелкая дрожь охватила плечи. Она оглядела комнату, внезапно почувствовав острую тоску по любимой кукле. Её, конечно, здесь уже не найти: она сама избавилась от неё, чтобы придать покоям более степенный, взрослый дух.

Никаких рюшечек, минимум украшений, голая функциональность письменного стола и нескольких разрешённых книг — остальные ей приходилось добывать, избегая удушающей заботы Фредерика и бдительного Зиновьера. Управляющий верно служил барону сторожевым псом; потому, наверное, его не любили кошки.

— Я… — «Я не уверена, я не знаю, я боюсь — я не хочу! Разумеется, я не хочу убивать папу! Давайте притворимся, что ничего не слышали», — Я подумаю.

— Встреча назначена на послезавтра, но её можно легко перенести или отменить. Достаточно не прийти.

— Хорошо, — улыбнулась Оливия, молясь про себя, чтобы улыбка не вышла чересчур жалкой, — нельзя принимать поспешных решений.

— Когда-то я думал так же. А потом умер отец, и мой третий брат убил первого и второго, чтобы самому погибнуть от яда, подсыпанного пятым. Я смотрел, как он корчится на полу среди разлитого вина, пуская изо рта пену, и вдруг осознал, что стезя наёмника подальше от родового гнезда невероятно привлекательна, — Вербер помолчал и добавил, — У вас роскоши выбора не будет. Особенно если ваш отец поддержит его высочество в борьбе за власть.

— Её высочество принцесса Селеста — законная наследница престола, и…

— От вас уже попытались избавиться, чтобы сделать наследником Данниса. Меридий не станет ходить окольными путями. Следовать законам, когда в жилах течёт королевская кровь и за спиной выстроилась армия сторонников, — признак если не глупости, то уж точно трусости. А принц не труслив и не глуп.

Оливия хлопнула по подлокотнику кресла, прервав телохранителя, и поднялась.

— Я поговорю с отцом. Ещё раз. Он увидит… должен увидеть, что мои идеи сделают Приам лучше. Я достойна править им и без интриг.

— Достойны. Но судьба — такая штука, что редко принимает в расчёт наши достоинства.

Обычно прогулка по поместью возвращала Оливии хорошее расположение духа. В гулком пристуке шагов по каменному полу, отполированному поколениями ван Дошенвальдов ещё тех времён, когда им не пожаловали рыцарство ин д’Курлианов, ей чудилось успокаивающее присутствие предков. Но теперь, после покушения, родные стены перестали выситься незыблемой защитой.

В тенях скрывались предатели, которые выжидали удобного момента, чтобы расправиться с ней. И даже отец, что всегда служил ей опорой, всё чаще говорил о том, чтобы разослать свах по соседним манорам. Так он планировал обезопасить её — выдать замуж за какого-нибудь захолустного самодура. Будто бы об этом она мечтала, тайно занимаясь с учителями братьев!

Гнев, которого Оливия так жаждала, наконец пришёл, и она вздёрнула голову, ощущая, как распалённый дух сбрасывает оковы уныния. Она всем покажет!

Ещё бы унять это мерзкое, кислое, донельзя прилипчивое чувство изувеченности… Оливия прикоснулась к животу и отогнала воспоминания. Они не навредят ей. Она не позволит им управлять собой.

Оливия остановилась у двери в кабинет отца, положила ладонь на ручку и прислушалась. До неё донеслись обрывки приглушённого разговора: Фредерик был не один. Оглядевшись, она убедилась, что коридор чист, и прилипла ухом к узорчатой медной панели, украшавшей дверь. Металл обжёг щёку холодом. Она поморщилась, но не отстранилась — любопытство пересилило.

— …как же не вовремя! — гремел отцовский голос, — Леон, Леон, да примет свет твою душу, так сложно было дождаться весны?!

— Смерть короля сейчас и правда ставит Приам в неудобное положение, — согласился хриплый тенор, в котором легко угадывался Зиновьер, — То, что конфликт неизбежен, понимают все. И выбирают сторону. Вы хотели…

— Хотел? Я по-прежнему хочу остаться в стороне. Аглорцы, убивающие других аглорцев из-за женских амбиций, — абсурд! Её стоило бы отдать в монастырь после рождения Меридия.

— Так не логичнее ли будет пойти под стяг принца?..

— Что за логика толкает людей убивать соседей в войне, которую легко избежать?! Не я один против грызни за власть, проклятье, со мной согласился даже герцог! К весне мы могли бы собрать большинство и выступить третьей силой, чтобы избежать кровопролития, созвать совет и проголосовать за Меридия. Нельзя позволить амбициям детей Леона разрушить его наследие. Но… — Фредерик вздохнул, — я опоздал. Не успел убедить нужное число других. И те, кто поддержал моё предложение, разбегутся по «лисам» и «орлам» быстрее, чем я успею выдать Оливию замуж. Нет, до конца траурного месяца надо найти жениха и потребовать от него уйти от обеих фракций.

Сердце Оливии зашлось в бешеном стуке. Король мёртв? На носу гражданская война? И, что хуже всего, её женитьба — решённое дело? Осталось подыскать послушного дурака, готового влипнуть в политический брак и выполнять указания Фредерика. Усилием воли она приглушила эмоции, вытерла пот с раскрасневшегося лба, отражавшегося в пластине. Постучала и, не дожидаясь ответа, решительно дёрнула ручку на себя. И только попав в кабинет, она спохватилась: на щеке могла отпечататься отметина от узоров. Мужчины — Фредерик в кресле за широким столом и Зиновьер на ногах перед ним — уставились на неё.

Оливия встала полубоком, делая вид, что изучает привычное убранство. В нём не хранилось ничего по-настоящему привлекательного: чучела зверей по углам, ковры и мечи на стенах, ростовое зеркало, длинные полки, забитые всякой диковинной дребеденью, от которой не было никакого прока, — и пара книг, стыдливо приткнувшаяся среди перьев императорского кристатия, материковых карт, странной формы костей и чудных украшений. Разумеется, любовные романы, попавшие сюда сугубо из-за красивых обложек. Разумеется, Оливия прочла их от корки до корки и сочла столь же глупой тратой сил и денег, как и остальное здесь.

— Отец, я хочу поговорить.

Барон с управляющим переглянулись, и Зиновьер откашлялся:

— У меня много дел.

Он степенно откланялся и покинул их.

— Как давно его величество…

— Вчера. Только получил голубя, — Фредерик поднял свёрнутую бумагу. Вторая рука отца гладила жирного белоснежного кота, Валли.

— Ты обязан поддержать Селесту, — выдохнула Оливия и мысленно дала себе пощёчину: разговор явно не заладится.

— Политика не женское дело.

— Значит, мужское? — возразила она, подойдя к гостевому креслу. Садиться не стала: знала, что оно устроено так, чтобы сидевший чувствовал себя максимально неуютно. К тому же тогда Фредерик нависал бы над ней, лишая остатков уверенности, — Наряду с другими развлечениями: охотами, затягивающимися на недели, бесконечными пирушками, сражениями ради забавы на идиотских турнирах? Что я забыла, войну?

Фредерик открыл рот, и она замахала руками, призывая его помолчать.

— У меня есть отличные проекты, правильные проекты, которые помогут баронству. Работные дома для бедняков, приглашения для новых торговцев, денежная помощь изобретателям — нет, не художникам и поэтам, а людям, которые ищут способ позволить одному человеку работать за сотню. А что насчёт налогов? Ты ведь в курсе, как землевладельцы обкрадывают нас. Позволяя им заниматься сборами, ты лишаешься огромных сумм, а те крохи, что всё-таки получаешь, спускаешь на всякую чушь — подарки дальним родственникам, пьянки с богатыми горожанами и окрестными дворянами… — Она распалялась собственной правотой всё больше, — Представь, как изменится жизнь, если мы всего-то начнём собирать налоги самостоятельно! И не с дворов или деревень, нет — по головам, с разными ставками для мужчин, женщин и детей, по их личной полезности и трудоспособности…

— Клянусь Сехтом, ты внимательно проштудировала труды учёных и философов, к которым тебе нельзя было и близко подходить. Последнее, про налоги, это ведь Коринфий? Не отвечай, мне всё равно, по большому счёту, — Фредерик откинулся на спинку кресла. Взгляд отца наполнила непередаваемая смесь усталости и терпения, которая всегда выводила Оливию из себя. Его ладонь на Валли замерла, — Теория — это прекрасно, здорово, замечательно. Но если бы эти кабинетные мужи были не просто мечтателями, то их фантазии претворились бы в реальность при жизни. А на практике… на практике один найм сборщиков налогов, их обучение и контроль прилично ударили бы по бюджету Приама. И это я не вспоминаю про реакцию дворян. Мои землевладельцы будут рвать и метать, ведь их исконные права попрали, косвенно обвинив в воровстве, а соседи сочтут чудаком или вовсе сумасшедшим. Но знаю, тебя мало интересует мнение аристократии. Чтобы раздобыть денег, ты полностью прекратишь общение с ними — никаких совместных возлияний, никаких охот, никакого способа завести выгодное знакомство. А отсутствие званых обедов? Горожане решат, что мы обнищали, и будут правы. Мы лишимся всякого авторитета, и за пару лет от дома ван Дошенвальдов ин д’Курлианов останется пустое место.

— Именно поэтому Аглору нужна королева. Он закоснел в традициях, которые вредят прогрессу. Новое видение возродит страну.

— Погрузит в хаос. Мне довольно одной девочки, витающей в облаках. Я не хочу склоняться перед другой. Корона тяжела и сломает ей шею.

— А баронское бремя сломает шею мне? Поэтому ты собираешься спихнуть меня какому-нибудь вассалу и отдать Приам Даннису?

Повисло молчание. Валли громко мяукнул, требуя внимания к себе, и Фредерик почесал кота за ухом.

— Не вассалу. Во всяком случае, я бы этого не хотел. Брак должен быть равным, чтобы твоему мужу не вздумалось потакать тебе из-за моего положения, — Отец поскрёб подбородок и чихнул, — Шерсть, будь она неладна…

— Я не согласна.

— Я делаю это для твоего же блага. Сейчас трудные времена, и твоя безопасность…

— Безопасность?! Меня чуть не убили! Ты, наверное, не понимаешь, но я в игре, меня уже заметили. Заметили и хотят смахнуть с доски. Это нападение было неспроста. Кто бы ни хотел моей смерти, он не остановится…

— … пока у тебя есть право наследования. Не повторяй пути Медиссы, — тихо закончил он, — Я очень жалею, что позволял ей влиять на меня. Если бы она ограничилась ролью любящей жены и матери, то была бы сейчас с нами.

Он с гримасой помассировал грудь. Валли, раздражённый тем, что его перестали ласкать, прыгнул на стол, спихнув какую-то бумагу, оттуда соскочил на пол и, взметнув хвост трубой, недовольно прошествовал мимо Оливии к двери. Она выпустила кота и подавила желание выскочить вслед за ним. Детские порывы следовало нещадно давить.

Вместо этого она изучила такое родное, такое далёкое лицо отца. Когда-то, давным-давно, на месте лысины густели волосы. Оливия смутно помнила, как тянула за них, а отец, шипя от боли, осторожно размыкал её крошечные пальчики. Когда-то, давным-давно, в его бровях не белела седина. Когда-то, давным-давно, ей казалось, что ради неё он сделает что угодно, выполнит мельчайший её каприз. Тогда была жива мама.

— Не думала, что на старости лет ты превратишься в труса, — сказала Оливия и немедленно пожалела об этих горьких, обоюдоострых словах.

— Мне просто есть что терять. Я не сразу это понял, только и всего. Когда-нибудь ты поблагодаришь меня за всё, что я для тебя сделал. А пока будет отлично, если ты прекратишь ввязываться в переделки и произносить ложные клятвы Триединым богам в присутствии епископа церкви. Поверь, я был… крайне разочарован, когда под стенами Эстидака произошло то, что произошло.

— Словно это имело отношение к моей встрече с мудрецами.

— Теперь не имеет, — согласился Фредерик, — когда я подарил любовнице Бекельмейта дом в центре. Задумайся, на что могли бы пойти эти деньги. Какой из твоих великих проектов рассыпался в прах?

— Во имя терпения кроткой Айемсии, тебя будто не волнует, что у служителя церкви есть любовница! У самого епископа!

— Я слышал, что когда он навещает её, то ограничивается хлебом и водой. Отказывается даже от вина. Его умеренности можно лишь позавидовать.

Оливия покачала головой. Очередной бесплодный разговор, в котором она выставила себя дурой. Глаза защипало, однако злость на свою бестолковость выжгла нарождавшиеся слёзы. Оливия провела пальцем по спинке кресла, собирая шерстинки, чтобы взять паузу и собраться с мыслями.

— Хорошо. Не быть мне её милостью. Но прошу тебя, папа, — голос предательски дрогнул, — прошу, поддержи Селесту. Поверь, она не наивная провинциальная… — на язык просилось «идиотка», — леди, не понимающая, что забыла в одной комнате с короной. Она расчётливая и опасная, куда опаснее Меридия, будь он хоть трижды мужчиной. И она законная наследница.

Лоб отца прочертила глубокая морщина, когда он нахмурился.

— В спокойном мире, где Аглору ничто не угрожало бы, во времена изобилия и порядка — может быть, и поддержал бы. Но половину королевства заняла тьма, а с севера доносятся паршивые слухи. Аглору требуется сильная рука, рука правителя, которого будут бояться и уважать.

— Это измена, — ровным голосом произнесла Оливия, — а за измену тебя могут казнить.

— Я в курсе, — грустно ухмыльнулся Фредерик, — Потому твой муж не полезет в заварушку. А вот мне выдержать дистанцию, боюсь, не выйдет. Не при текущем раскладе.

У Оливии задрожали губы.

— Ты готов умереть за свои убеждения?

— Я готов выжить за них. О смерти предпочитаю не думать. В конце концов, она всегда ходит рядом — готовится схватить за сердце, чуть отвлекусь.

— Ваша милость, — Оливия присела в деревянном реверансе и, не в силах больше выносить диалога, выскочила из кабинета. Гулко ухнуло сердце, рот наполнился кислой слюной. Медленно она провела ледяной пятернёй по раскалённой шее.

Как, как ей до него достучаться? Она искала варианты и неизменно терпела поражение. Не пора ли сдаться и пойти лёгкой дорогой?

Селеста победит. В этом Оливия не сомневалась ни секунды. И когда она придёт к власти, то непременно вспомнит, что предоставляла дочке одного барона шанс встать на правильную сторону. Шанс подавить измену в зародыше.

Так почему от того, что скрывалось за предоставленной возможностью, крутило живот, точно это её отравили?

Селеста не закончит на мести Фредерику и Оливии. Она пойдёт дальше, навредит Приаму — возможно, сожжёт Эстидак в назидание или обложит грабительскими поборами. Долг Оливии, как наследницы дома ван Дошенвальдов ин д’Курлианов, — не допустить этого.

От подавляемого плача её затрясло. Когда она взяла себя в руки, тоскливо улыбнулась: смогла утерпеть и не заплакать. Маленькая победа в мире, наполненном печалями.

Она бездумно побрела вперёд, и ноги вывели её в сад, к пыхтению, возбуждённым крикам и лязгу учебных мечей — Даннис и Мигель сражались под присмотром мастера фехтования, Льямиса.

Даннис двигался чуть проворнее, следил за стойкой чуть внимательнее, бил чуть сильнее — словом, воплощал достоинства рождённого первым близнеца, пусть преимущество было всего в несколько минут. Очередной его удар достиг цели, и Мигель с шипением выронил меч, однако не растерялся и запульнул в брата невесть откуда взявшимся камнем. Даннис пригнулся, и Мигель набросился на него: спарринг перетёк в кулачный бой. Оливия задумалась, не пора ли прервать заигравшихся ребят, но Льямис продолжил стоять с невозмутимым видом, и она сочла за лучшее не вмешиваться.

Победил Даннис — с гордым видом уселся на Мигеле. Оба близнеца тяжело дышали, на лицах их краснели свежие ссадины. На скуле старшего брата наливался синяк, а нижняя губа младшего распухла, словно его покусали пчёлы.

— Камень — это хорошо, но предпочтительнее иметь лишний клинок в запасе. Ножей много не бывает. А если уж тянет на грязные трюки, то не помешает мешочек с песком. Швырнуть в глаза противнику — и можно бить, пока он отплёвывается и промаргивается.

— Достойным путям вы учите их, мастер Льямис.

— Достойный путь — путь выжившего. Тот, кто остаётся стоять на ногах, рассказывает историю о том, что произошло.

Оливия подошла к братьям. Даннис помог подняться Мигелю, и оба они улыбались, почти неразличимые. Она пригладила их кучерявые волосы, слипшиеся от пота.

— Вы молодцы. Правда молодцы, — Не сдержавшись, она обняла их, прижала к себе, мокрых, разгорячённых, пахнущих дракой и беззаботностью. Они поколебались. Наверное, в их возрасте и положении подобное проявление эмоций считалось слабостью. Первым ответил на объятие Даннис.

— Спасибо, сестрёнка, — он ткнулся носом в её щёку.

С другой стороны так же поступил Мигель.

Оливия похлопала их по влажным спинам и отстранилась. Отец собирается подставить их под удар, ведь даже если он отправит её в глушь заниматься вышивкой и следить за хозяйством, то близнецы останутся тут. Да, дети не в ответе за деяния родителей; но Оливия знала, что принцесса не чурается грязи. Кто может поручиться, что после воцарения Селесты близнецов не свалит внезапная болезнь?

Вербера она нашла на выходе из конюшни.

— Я планирую встретиться с посланницей её высочества. Не будет большого вреда, если я засвидетельствую почтение принцессе.

Вербер кивнул.

Верий яростно, до крови поскрёб шею, но облегчения это не принесло. Зуд не стихал; пылало лицо, горели руки и ноги. От комаров не было спасения: проклятые кровопийцы преследовали его с настойчивостью, о которой восточникам приходилось лишь мечтать. Он давно прекратил отмахиваться — бесполезно.

Любое болото само по себе — неприятное, демоны его поглоти, местечко. Болото, которого не знаешь, питаемое сезоном дождей, тем более.

Ночь Верий провёл, забившись под выпученные корни и дрожа от холода. Он вскидывал голову от каждого шороха, а окрестности полнились шорохами. Редкие минуты сна бесцеремонно обрывало близкое уханье неведомой твари. Под утро сгустился туман. Верий не то пошёл, не то пополз практически на ощупь, весь перепачканный в жиже, с ноющими после драки и бессонного бдения конечностями. Если бы не феноменальное везение, он бы давно присоединился к мертвецам из своей когорты. Ему всегда везло в таких ситуациях.

Живот глухо заурчал, требуя еды. Хотя бы с водой не возникло проблем. Её в избытке водилось в округе. Вода в небе, вода в сапогах — целая прорва, смотри не утони. Верий отскоблил рубаху от грязи и растянул её, давая впитаться дождевым каплям, после чего выжал ткань в рот.

Он не знал, правильное ли выбрал направление. Иногда он рубил чахлые кустарники, чтобы отмечать дорогу: если наткнётся снова, значит, ходит кругами. Пока не натыкался. Однако оставалась иная возможность — выйти прямиком к позициям варваров, совершить геройский подвиг, в одиночку разгромив их позиции. А затем вернуться к своим, успеть к раздаче наград и торжественному обеду.

«Куда делся Марк?»

«Марк, Марк… помнишь его? Где он?»

— Плавает где-то тут, — забылся Верий и одёрнул себя. Нельзя разговаривать с призраками.

«Тебя колесуют, изменник».

Что ж, по крайней мере, это будет означать, что у легионов сохранилось хотя бы одно целое колесо. Верий прыгнул на следующую кочку — миг животного страха, пойдёт ли на дно или выдержит. Выдержала. Он проверил мечом глубину перед собой, и кончик клинка, погрузившегося до рукояти, упёрся во что-то неподатливое. Новый островок твёрдой земли располагался совсем близко, и Верий перешагнул на него, вновь изучил жижу. На этот раз гладиус провалился всего лишь до середины, прежде чем упереться в почву.

Верия затрясло от подавляемого смеха. Он шумно выдохнул, впервые позволяя расслабиться телу. Роковая ошибка: разом навалилась рвущая мышцы усталость, огнём вспыхнули десятки мелких ссадин, ушибов и царапин. Верий по-собачьи встряхнулся и двинулся дальше, навстречу неизвестности.

Показались первые деревья, сначала хилые, потом всё более высокие и прямые. Но только когда нога ступила на покрытую палой листвой землю, Верий окончательно поверил, что сумел выкарабкаться из топей. Первым делом он отыскал ручей и умылся, смыл с ран гадкую дрянь и тщательно выскреб грязь из сапог. От напряжения раскалывался череп.

Где он? Если на стороне легионов, успеет ли предупредить? Если у врагов, то сможет ли спрятаться? Проклятый туман определённости добавлять не спешил. В серой мгле мелькали очертания, которые Верий принимал за людские, но стоило подойти ближе, и на месте человека оказывалась коряга или особым образом скрученные ветви над муравьиной кучей.

Оставаться в лесу нельзя. Нужно выйти в поля, подальше от обманчивых силуэтов, готовых принять в себя призраков.

Прочесав опушку, Верий наткнулся на следы множества ног. Примятая жухлая трава указывала направление. Его когорта заходила в ином месте, других не посылали — значит, это могли быть только восточники. К болоту или от болота? Тайну мог бы развеять ландшафт, однако густая пелена надёжно накрыла местность. Верий двигался как в молоке, пригнувшись и крепко сжимая обнажённый гладиус. Его хриплое дыхание звучало громче горна, командующего наступление.

Труп вынырнул из тумана неожиданно, Верий едва не наступил на него. Стрела в плече, рубленая рана в груди, залитая кровью инсигния, бледное изумлённое лицо — на него смотрел вестовой, пустая сумка которого валялась неподалёку.

Загадка разрешилась.

Верий сглотнул, уже представляя, что увидит, если продолжит идти в том же направлении. Разумный командир ни за что не дал бы битву в непроницаемой мгле, но вот принц… Юлий, жаждавший побед, ни за что не допустил бы отсрочку. А следовательно, войска на позиции для наступления. В лучшем случае ставку прикрывают резервы, в худшем — их выслали поближе к предполагаемой линии столкновения, а командование защищено только малочисленной охраной и личными телохранителями Юлия.

Ставка располагалась у крошечной рощи, и он сместился левее, чтобы его прикрывали деревья. Вдалеке, пожеванный туманом, раздавался шум боя. Верий бросился к нему — и врезался в восточника. Тот вывалился из кустов, растерянный, косматый, с окровавленным топором и подволакивающейся ногой — на бедре расползлась красная клякса. Верий вцепился зубами в нос врага, рванул на себя, выплюнул крошечный кусочек плоти ему в глаза и двинул по плечу. Раненый согнулся пополам, страшно взвыв, и Верий пнул его в лицо, после чего добавил клинком.

От шума крови, стучащей в висках, заложило уши. Но ему уже не требовалось различать звуки; до него дошло, где он. Верий ломанулся в просеку, оставленную трупом позади, и выскочил к палаткам. У них кипел бой, а скорее бойня. Охрана, не готовая к нападению, оборонялась как могла, однако сопротивляться натиску секироносцев, которых прикрывали лучники, не могла. Высокопоставленные офицеры, не надевшие даже нагрудников, умирали быстрее рядовых. На глазах Верия одному примипилу рассекли живот. Он рухнул на колени, судорожно сжимая рану, из которой норовили вывалиться внутренности. Другой апостат небрежно опустил булаву, и макушка несчастного превратилась в месиво из осколков черепа, крови и мозгов.

Мгновение Верий рассматривал открывшийся разгром, а затем его заметили — у щеки просвистела стрела. Он рванул назад, прыгнул вправо, в сплетения кустарника, впечатался в молодое деревце, оставив на коре кровавый след. Сердце прыгало, как безумное, билось в горле, вызывая тошноту. Повсюду валялись изувеченные трупы — некоторые легионеры бежали в рощу, их догоняли и добивали где придётся.

Здесь и сейчас решалась участь кампании. Нет, не так: она была решена давно, ещё когда Юлий решил дать бой. Когда они двинулись на территорию врага. Когда бросились в безумное наступление в сезон дождей по приказу Сената. Когда император Ромул надумал затеять войну.

Ошибки накладывались одна на другую в течение дней, недель, пока случай не выбрал именно этот никчёмный клочок земли, чтобы похоронить здесь легионеров. Зачем, зачем, пронзительно билось в черепе Верия, когда он налетел на человека в мантии и с размаху всадил ему кулак в рот. Зачем я тут, зачем мы все тут, спрашивал он себя, пока восточник отплёвывал осколки зубов. У него были красивые тёмные глаза, в которые набежали слёзы. Верий полоснул гладиусом по шее мага, и тот затих.

Верий побежал, спотыкаясь и падая, перекатываясь, а сзади загрохотало. Взвизгнуло взорвавшееся дерево, обдало спину щепками, и воздушная волна впечатала его в мшистый булыжник. Верий набрал воздуха в лёгкие и помчался зигзагами. Офицеры ставки пробовали скрыться в чаще и сражались с догнавшими их апостатами; Верий избегал стычек.

Как таракан, застигнутый врасплох, он метался из стороны в сторону, пока не свалился в какую-то яму, наполненную по щиколотку бурой водой. В ней лицами вниз плавали трупы, одетые как штабные телохранители Юлия — пёстрые мундиры и ни следа брони. При падении Верий хлебнул грязи и принялся отплёвываться, но часть всё равно попала в желудок, и его вывернуло.

— Пожалуйста… умоляю… прошу, не надо! — послышался чей-то скулёж, и Верий высунулся из ямы — осторожно, по нос.

Наследный принц Юлий, гордость императора Ромула и будущий правитель Священной Реманской империи, вжимался спиной в дерево. Он закрывал глаза руками. Из-за дрожащей челюсти слова получались невнятными, на грани разборчивости. Его пурпурный мундир был покрыт тёмными пятнами и комьями глины.

— За меня заплатят! Отец отдаст Вифицену! А тебе… ты столько золота не вообразишь!

Перед Юлием стоял изрядно помятый восточник. На принца он, впрочем, не глядел — его внимание привлёк кульбит Верия. Апостат поднял оружие — сквозь залепленные грязью веки с трудом удалось разобрать, что это копьё.

Плохо. Копейщик, если он не полный болван, способен держать противника на расстоянии, а это больше половины победы в бою. От гладиуса при таком раскладе толку мало.

Верий оглядел себя, зачерпнул грязи и щедро растёр по нагруднику. Не то чтобы это многое изменило: после пробежки и нырка его так густо покрывала разная дрянь, что пьяница, не обделённый воображением, непременно признал бы в нём оживший земляной ком.

Верий выбрался из ямы и, вылив из ножен воду, кое-как запихнул туда меч.

— Ты ещё кто? — спросил восточник. Тонкий голос, который он безуспешно старался сделать хриплым, выдал его возраст.

— А ты ещё кто? — фыркнул Верий, подражая гортанному выговору апостатов, — Я вот мимо пробегал, а тут крики.

— Да вот заливается, — сказал копейщик, успокоившись, и опустил оружие, — В кустах разыскал. Кончить бы надо, да складно поёт, любо послушать.

Всем видом демонстрируя миролюбие, Верий подошёл к парню. Под конец тот забеспокоился, покрепче ухватил древко:

— Слушай, ты не ответил, из какого…

Ещё бы чуть-чуть, и получилось бы достать до головы. Изо всех сил Верий врезал апостату по ладони ножнами. Он взвизгнул, выронил копьё. Верий рванул гладиус, но его заело из-за грязи. Восточник успел прийти в себя и накинулся на Верия с кулаками, попал по брови, отчего в сознании взорвалась крошечная, но ослепительно яркая звезда. Он покачнулся, давая время апостату нашарить кинжал, но бездумно продолжил тянуть скользкую рукоять.

Наконец удалось вытащить меч, и Верий рубанул по предплечью, почти перерубив его. Кинжал царапнул нагрудник, но и только — следующий удар раскроил парню череп.

Кровь из рассечённой брови залила Верию глаза. Он утёрся. Звон в ушах стоял оглушительный, но он хотя бы смягчал причитания принца.

— Выкуп, тебе дадут за меня выкуп! Много золота, только выведи отсюда!

Сквозь растопыренные пальцы Юлий увидел короткую схватку и полностью, казалось, убедил себя, будто один варвар убил другого, чтобы не делиться. Его одутловатые черты наполнила надежда; он смахивал на раздутого, мерзкого червя.

Внезапная мысль пронзила Верия: вдалеке, на вытоптанных полях сейчас умирали тысячи ни в чём не повинных людей, заведённых на смерть болваном перед ним. Заслуживал ли он шанса на спасения? Горы трупов — и ради чего? Потешить тщеславие бесполезного кретина?

Возможно ли, что судьба устроила трибуну встречу с Верием, чтобы именно он отомстил за тех, кто уже никому не сумеет отомстить? Верий моргнул, вспоминая, как гасла искра сознания в глазах Марка. Голоса взвились яростным хором:

«Убей, не медли!»

«Какая разница, кто его убьёт? Он недостоин, ты недостоин, все недостойны…»

Верий подавил желание завопить, отгоняя призраков, и протянул Юлию руку. Он спасёт его — не ради Марка, потому что Марку уже всё равно. Не ради Ромула и определённо не ради самого принца. Просто таков его долг солдата — спасти командира, подданного — спасти будущего императора, человека — спасти другого человека. И нечего об этом раздумывать.

— Ваше высочество, я октагинтурион-прима Верий из Десятого легиона…

— Верий? Верий! Конечно, Верий, — повторил Юлий, ухватился за ладонь, и Верий поддержал его за локоть, пока он поднимался, — Ты… ты большой молодец… То есть… мы как, выигрываем?

Верий замер на мгновение, едва сдержавшись от едкого ответа — или хорошего удара.

— Нам надо идти. Бежать. Туда, — он ткнул гладиусом в сторону Вифицены, затем вытер меч об одежду восточника и спрятал его в ножнах, — Если кому-то удастся выбраться, мы его встретим.

Слишком много событий за неполный день. Он чувствовал себя запутавшимся, растерянным. Голова пульсировала болью, туман становился ещё плотнее, со лба на ресницы капала кровь. Отдалённые звуки боя приблизились, лязг металла, стоны и яростные крики — от всего этого надо было поскорее убираться. Вновь напомнила о себе давящая усталость, на губах возник тошнотворный привкус. Страх, запоздалый страх обжёг пятки, приказал шевелиться. Верий собрал в кулак последние силы и потащился прочь. Юлий хвостом засеменил за ним.

Случай слеп. Тот же туман, что облегчил атаку апостатам, позволив разгромить ставку, не дал им прижать основные силы реманов. Прежде чем ловушка захлопнулась, ветераны Шестого заметили неладное и начали отступление — точнее, организованное бегство, в которое втянулись остальные легионы. Передовые части полегли почти целиком, однако другие выжили, и немалую роль в этом сыграл Траян. Когда восточники начали вырезать штаб, легат-августа спасся и бросился к передовым линиям, рассылая приказы об отходе.

Армия Священной Реманской империи отделалась сравнительно низкими потерями: всего треть полегла или попала в плен, восьмая часть спасшихся позже умерла от ран. Однако на боевой дух разгром повлиял сокрушительно: никто не помышлял о контратаке. Принц Юлий, добравшись до легионов, от командующей роли целиком отказался.

Реманы отступали, с трудом отражая налёты врага и страдая от нехватки припасов. Возвращение было ещё более медленным и кровавым, чем наступление. Минул месяц, прежде чем они ступили на родные земли. Это, впрочем, ни о чём не говорило. Воодушевлённые варвары вполне могли преследовать их и дальше, несмотря на возможное подкрепление. Могли — но не стали. В какой-то момент остановили продвижение и тем самым подарили передышку легионерам.

Лагерь разместили у безымянной деревушки. Штабные офицеры по обыкновению перебрались в дома, прогнав из них крестьян, но в целом солдаты не лютовали: свои ведь. Им даже заплатили и выделили места в амбарах и сараях.

Прямо сейчас Верий находился в одной из хижин. Сидел на рассохшейся скамье, которая скрипела при всяком движении. Еда перед ним была скромной, но обильной: изысками пришлось пожертвовать при отступлении, однако голодать офицерам не приходилось.

Не всем офицерам.

Слева от Верия разместился Юлий. Он был мертвецки пьян, и вместо слов у него выходил какой-то лепет, однако наследный принц не намеревался сдаваться.

— Ты вот… — Он махнул пухлой рукой, — Вот… Держа… про… про… вал? — Юлий вытащил трубку и кисет, от которого потянуло знакомым запашком. Верий, и сам порядком выпивший, недоверчиво вылупился на принца. За месяц, что они провели вместе, трибун не демонстрировал пристрастия к дурману. К выпивке — да. К женщинам… с этим в их положении было туго. До Верия доносились липкие слухи, что его высочество не чурался мужской компании в постели, однако Юлий ничем не выдавал неестественных склонностей в общении.

— Ваше высо…

— Ц-ц-ц…

— Юлий, — произнёс он, ощущая, как по спине сбегает холодок. Принц разрешил ему обращаться к нему по имени. Эта сомнительная честь преследовала Верия вместе с новым званием, как вонь, отпугивая от него окружающих. Да, лизоблюды принца полегли в бойне. Раз уж он собирал новую компанию, почему бы не включить в неё героя, спасшего ему жизнь? Верий такой чести не желал; его по-прежнему воротило от Юлия. Но царственным особам не отказывают. Единственное исключение — роща, где они одни, совершенно одни, вокруг мертвецы, а руку оттягивает гладиус…

Верий скомкал опасные воспоминания и вернулся к настоящему.

— Юлий, где вы достали эту…

Его высочество трясущимися пальцами забил трубку и раскурил её. Затянувшись пару раз, он протянул медум Верию и знаками показал, чтобы тот попробовал.

Царственным особам не отказывают.

Верий оглянулся, но другие уже вырубились, сражённые непомерным количеством выпитого. Он вобрал в лёгкие сладковатого дыма, ощутив, как поплыла комната. Подумать только, когда-то его хотели выгнать из армии за это! Согласно засмеялись голоса. Их больше не отпугивал запах курева, но они смирнели и не подталкивали его совершить что-нибудь эдакое. Например, вспороть Юлию брюхо…

Верий потянулся к поясу и обнаружил, что меча при нём нет. Это открытие поразило его. Он спрятал лицо в ладонях и всхлипнул — не то засмеялся, не то заплакал. Принц же успел заснуть и храпел, раскинувшись на столе.

Распахнулась дверь, и Верий суматошно подскочил. Его опять подведут под трибунал! Но пришло осознание: любимой болонке принца прощалось больше, чем простому вояке.

Тем не менее вошедшие, крепкие парни в простых чёрных балахонах, подхватили его под плечи и выволокли наружу, в студёную ночь. Верий сопротивлялся, но его пыл быстро остудили, вылив на макушку ведро воды и нещадно отдубасив по щекам. Хмель моментально выветрился, но медум оказался живучее и спрятался в глубине тела. Верий знал, что если упустит контроль, то дым снова овладеет им. Поэтому он отфыркался, взъерошил волосы и трезвым голосом спросил у незнакомцев:

— Кто вы, тьма вас побери, такие, и какого хера позволяете себе так обращаться с примипилом?!

— Его преосвященство хочет с вами побеседовать, — ответил ближайший балахон, — Следуйте за мной.

После упоминания понтифика под Верием словно разверзлась земля. Завопило чутьё, предупреждая, что он попал в крупную передрягу. Раскопали историю с Марком? Кто-то из когорты выжил? Но почему сейчас?

В компании балахонов Верий миновал патрули и выбрался за частокол. Климент выбрал для встречи пустырь возле деревни.

Понтифик разглядывал убывающие луны; руки его были сложены за спиной, придавая горбуну сходство с вороном. Чуть поодаль околачивались ещё четверо его подручных.

— О, ты тут, — сказал он, будто у Верия была возможность не прийти, — Славно, славно…

Он отпустил тех, кто привёл Верия, и на пустыре они остались вшестером.

— Зачем я вам понадобился?

— Вот так — быка за рога? Хорошо-хорошо. Я оторвал тебя от… празднования, и ты злишься. Допустим. Как ты считаешь, что послужило причиной нашего поражения?

Основная причина храпела в доме, из которого вытащили Верия, однако об этом он промолчал. Сказал:

— Множество факторов.

— Всего два, — показал пальцы понтифик, — Два, и так уж вышло, что объединились они, по большому счёту, в одном человеке.

— В ком?

Вместо ответа горбун повёл кистью:

— Пройдёмся.

Они вышли на дорогу и не спеша двинулись к лагерю. Верий мысленно поморщился. И зачем только шёл сюда? Могли бы поговорить и там.

— Я прибыл сюда, чтобы поднять мораль солдат, напомнить им, что жизнь преходяща, а величие Триединых вечно, и храбрых воинов ждёт спасение в свете. Но моя роль этим не ограничилась. Я должен был вывести на чистую воду тех, кто осмелился оспаривать догматы церкви. Тех, кто намеренно вредил кампании, подставлял войска под удар и определил проигрыш.

— И это…

— Тёмные маги и восточные еретики. А вернее, их агенты в рядах командования. Недавно пришло донесение из столицы… скверна проникла куда глубже, чем я полагал. Куда глубже, чем допускали самые дурные предположения.

Он развернулся к Верию. Блеснули выпученные глаза.

— Знаешь ли ты что-нибудь о чёрных ковенах?

Верий напряг память. Как назло, припомнилась трубка, в которой тлел медум, источая тонкую струйку приторного дыма. Рот наполнился слюной.

— Впервые слышу.

— Естественно. Мерзавцы мастерски скрывались среди благочестивых жителей империи, и ни одна тайная служба о них не слышала. А те, кто слышал, сами состояли в ковене. К счастью, нам помогли, указав, куда посмотреть. С остальным справились допросные комнаты. В Кельдиниуме сейчас настоящий переполох. Многие люди искусств, чиновники, члены благородных семейств и заметные бандиты оказались приверженцами тьмы. Его императорское величество в ярости. Костры горят днём и ночью.

— То-то мы остались без подкреплений, — пробормотал Верий, не вполне, впрочем, убеждённый, что это единственная причина.

— Они и не понадобились. У меня есть некоторые… связи с той стороной, — понтифик неопределённо махнул в сторону востока, — верные почитатели Триединых, вынужденные скрываться среди варваров, снабжают меня сведениями. У апостатов ситуация не лучше, гремят бунты. Миазмы тьмы расползлись по Мельте, пока мы были заняты междоусобицами. И как бы ни радовал меня хаос у еретиков, вынужден признать: никто не выиграет, если ценой их гибели станет воцарение тьмы. Слишком долго мы обращались с Мадилом так, будто это головная боль исключительно Аглора. Смешно представить, однако мои предшественники посчитали создание царства смерти на побережье хорошей новостью: многолетняя морская торговая война с аглорцами закончилась нашей победой. Но у той победы был пепельный привкус.

— Лучше победа со вкусом пепла, чем поражение со вкусом дерьма.

— Вот мы и подходим к недавним событиям, — отметил горбун, — Эта кампания была организована в дикой спешке и без множества согласований, началась в крайне неудачное время и закончилась бессмысленной тратой ресурсов и человеческих жизней. Агенты Мадила, как выяснилось в ходе приватных бесед, немало потрудились, чтобы поражение вышло как можно более разгромным.

— Беседы включали раскалённое железо?

— И многое другое. Ничто так не способствует откровенности, как полный набор инструментов, выложенных перед узником. Зачастую хватает описания их работы. Но мы отклонились от темы. Признавшие вину уже понесли наказание, но перед этим они назвали имена военных, которые занимались непосредственно полевым командованием. Большая часть этих солдат мертва или — в это верится больше — перебежала на сторону восточников, ведь цели агентурной сети Мадила в этот раз совпали с военным успехом варваров. Однако оставшихся хватило, чтобы я провёл свой расследование. И получил прелюбопытнейшие результаты.

Наступила тишина. Вдалеке заухала сова. Верий присмотрелся к Клименту. Кожа горбуна маслянисто блестела, под глазами выделялись круги. Несомненно, трудился он в поте лица, пренебрегая отдыхом.

— Вы уверены, ими следует делиться со мной или раскрывать их в присутствии ваших слуг? — прервал паузу Верий.

— Не переживай, — улыбнулся понтифик, — послушники глухи и немы. Читают по губам. Так что не бойся подставить им спину: по ней они ничего не выяснят.

— Трудно, должно быть, заставить цирк уродов работать на себя.

— Разве я упоминал, что они родились такими?

— Вы не спешите упоминать, зачем позвали меня.

— Терпение, примипил. Несдержанность когда-нибудь тебя погубит, — погрозил пальцем Климент, — пока что молния била рядом, но придёт день… и медум окажется далеко не самым тёмным пятном в твоей биографии. К слову, есть и приятная новость: твой сослуживец, Фиус, выбрался из болота. А вот не такая приятная весть: его имя было в списке, составленном после бесед с пособниками тьмы, на которых указала столичная ячейка. Пришлось плотно пообщаться с ним, и он нарассказывал небылиц. В частности, про поступки одного октагинтуриона-прима во время неудачной переправы через топь… — В его голосе прорезалась сталь, — Я понятно излагаю, примипил?

Спина Верия покрылась липким холодным потом. Он сжал волю в кулак и ответил как можно небрежнее:

— Фиус — гнусный тип. До меня доходили слухи, что он приторговывал дурманом, однако поймать его на горячем не удавалось. Я бы не поверил ни единому его слову, а уж тому, что он болтал обо мне, особенно. Я верен императору и Триединым.

— Славно, — кивнул Климент, — Его высочество очень ценит твою верность и несгибаемый характер. Рассчитываю, что его доверие окупится стократно. Я вызвал тебя поговорить, чтобы присмотреться поближе. Пока что передо мной стоит солдат, готовый выполнить свой долг, каким бы тяжёлым он ни оказался.

— Живу, чтобы служить.

— Видишь ли, я попал в затруднительное положение: из нескольких источников выяснилось, что центральная фигура кампании служит и отступникам, и Мадилу. Я говорю, разумеется, о Траяне. Его донесения из Сенона запустили цепочку событий, которая привела нас к печальному итогу. Я просмотрел письма: ничего особенного, Вифицена славится напряженностью на границах. Однако, по всей видимости, Траян задействовал связи, чтобы представить сожжённые деревни в приграничье как что-то по-настоящему серьёзное. Более того, через своих друзей-изменников он посмел манипулировать императором, отчего тот одобрил план Сената. В нём всегда сидели любители загребать жар чужими руками, но даже я не смел предположить, что за ниточки дёргал ковен, управляемый Мадилом. И вот Траяну пожаловали почётное звание легата-августа, допустили до командования объединёнными легионами, обеспечили абсолютную власть, чем он и воспользовался, — Климент покачал головой, — Выдающийся полководец, и даже он не избежал искушения… Или к падению его подтолкнули отступники? Не знаю, что ему пообещали тёмные силы, но выясню — с твоей помощью.

— При всём уважении, — разомкнул пересохшие губы Верия, — принц Юлий…

Уголок рта горбуна дёрнулся.

— Его высочество был послан в качестве трибуна-наблюдателя и большей роли не играл до самого конца. И ты запомнишь это, если в твоей набитой дурманом и вином башке сохранилась хоть крупица здравомыслия. Тебе протягивают соломинку — хватайся, пока не убрали. Иначе не спасёт даже заступничество принца. Не разочаровывай меня.

— Благодаря Траяну уцелела большая часть армии…

— Он обманул восточников, пообещав им полный разгром реманов. Хоть предатель и работал на них, его верность принадлежала ковену. Когда его выпустили из окружения, он действительно принялся выводить войска, вместо того чтобы скрыться у еретиков. Траян не желал гибели армии. Его целью было ослабить нас и возвыситься самому. Как его рисуют разные недоумки? Чуть ли не как единоличного спасителя легионов! Хотя это из-за него погибли люди, из-за его ложных доносов мы потеряли достойных мужей. Это продуманный заговор, и рано или поздно Траян возглавил бы переворот, собрав вокруг себя сторонников, привлечённых его славой. На востоке сейчас калёным железом выжигают заразу восстаний, спровоцированных ковенами. Нас бы ждало нечто похожее, если бы Траян осуществил свои планы.

Интересно, каким образом пережил нападение на ставку Климент? Понтифик наверняка околачивался возле неё. Его-то не пропустили отступники, пожелав напоследок хорошей дороги. Хотя после признания горбуна, что у него есть шпионы среди варваров, поверить можно и в это. А вот в Траяна, посвящённого во тьму, Траяна, бравшего деньги у апостатов, не верилось ни капли.

Верий бросил взгляд на послушников. Они следили за ним, скрестив руки на груди, неумолимые и беззвучные. Он осознал, что дрожит. Пронизывающий холод забрался под одежду: поздний октябрь — не лучшая пора, чтобы обливаться водой на улице.

— Какова моя роль в происходящем?

— Элементарная, — усмехнулся Климент, — Арестуй Траяна. Если получится, живым. Действуй по ситуации.

Верий ощутил, что тонет, захлёбывается, не в силах глотнуть воздуха. Непроницаемая толща воды повсюду — и ни малейшей догадки, как выплыть на поверхность. Мысль, что он заявится к тому, кого уважал, чтобы нацепить на него кандалы, сковала сердце льдом.

— Почему я?

— Потому что преданность необходимо доказывать снова и снова. Нельзя сорвать однажды звезду с неба и почивать на лаврах до скончания века. Или ты намереваешься таскаться за Юлием, как послушная собачка, пока не надоешь ему? Его благодарность велика, но не безгранична. Рано или поздно он устанет от тебя и выбросит. И тогда всплывёт всё, что замалчивается из уважения к принцу. Например, твоя служба в Шестом, рассаднике измены и поклонения тьме. Заступничество Траяна, что спасло тебя от изгнания из легиона. Или ты не знал? Неважно. Есть и недавние примеры неподобающего поведения, и если они всплывут, то увольнением без выслуги лет дело не ограничится.

Они остановились, немного не дойдя до ворот. У створок чадили факелы, бросали на окрестности пляшущие, порывистые тени. Топтавшиеся на отведённых им пятачках часовые находились достаточно далеко, чтобы разговор нельзя было подслушать.

— Кто навёл вас на ковены?

Вместо ответа понтифик поднял бровь, и Верий понял глупость вопроса — наивно было даже надеяться на ответ.

— Вы допускаете, что я в одиночку заявлюсь к расквартированному легиону, чтобы сообщить об аресте его легата?

— Послушники подсобят, — Климент сделал знак, и балахоны обступили Верия. Понтифик вытащил из складок робы свиток со сломанной сургучовой печатью, стянул с узловатого безымянного пальца перстень и протянул ему.

— Распоряжение его императорского величества об аресте и подтверждение того, что ты действуешь от имени церкви. Все, кто осмелится помешать, будут сочтены предателями и слугами тьмы.

Верий вчитался в текст письма и обнаружил, что поле имени изначально пустовало: Траяна вписали другими чернилами, аккуратно, но не скрываясь. Внизу рядом с печатью Сената и подписью Ромула стояла ещё одна, похожая на раскинувшего лапы паука.

— Мне предоставили полную свободу действий, — сообщил Климент, — Император требует результатов и готов ради них на многое.

Понтифик похлопал Верия по плечу, и он подавил позыв отдёрнуться.

— Верю, что справишься. Потому предупреждаю, что это не последнее поручение. Хотя остальные тебе понравятся гораздо сильнее.

В руках одного из послушников появились ножны с мечом. И где он только их прятал?

— Я согласен, — выдавил Верий, чувствуя, как горят от этих слов язык и губы.

«Отбери клинок, смахни голову ублюдку, попробуй его крови».

«Бросайся на лезвие, так избежишь позора».

«Дай убить себя, мясник. Такому выродку незачем жить».

Хуже всего был детский смех. Верий забрал ножны и приладил их к поясу.

«Ты ни в чём не виноват», — доверительно прошептали прямо в ухо.

— Надеюсь, кто-то из вас знает дорогу.

Ожидаемо Климент с ними не отправился. Так и остался стоять у ворот, словно скособоченная статуя на грани между светом и тьмой.

Деревня была невелика, и к хижине Траяна, бревенчатой халупе с щелями, заделанными мхом, пришли быстро. Но для Верия короткий путь превратился в безумный хоровод из криков, причитаний и злорадного хохота. По покосившимся плетням, по стенам сараев и изб скользила юркая девичья тень. Накрывший его приступ не шёл ни в какое сравнение с прошлыми.

У крыльца околачивалась пара легионеров, походивших на часовых у деревенских ворот, как матёрые волкодавы походили на бродячих шавок. Когда Верий попытался подняться к двери, на плечо легла тяжёлая ладонь.

— Что забыл тут?

Верий бросил взгляд на ближайшего послушника в нелепой надежде, что объясняться придётся не ему, но вспомнил, что тот немой.

— Дело к Траяну.

— Приходи утром. А лучше не приходи вовсе.

От плохо скрываемой угрозы в голосе легионера у Верия вздыбились волосы на затылке — не от страха, страха практически не было. Ему нестерпимо захотелось врезать придурку, посмевшему его задержать, повалить на землю и отпинать до кровавой пены, а после наделать дырок мечом и посмотреть, как быстро он истечёт. Верий уставился в глаза храбрецу и сказал, не слыша себя из-за буйства призраков, требовавших смерти:

— Убери руку, дерьма кусок. У меня санкция на арест Траяна.

Солдат, казалось, что-то понял нутром — боевой опыт вырабатывал у людей чутьё на неприятности, — однако оскорбление подействовало на него, как горящая головёшка на склад масла. Вспыльчивость — ужасная черта для людей, зарабатывающих на жизнь убийствами, отстранённо подумал Верий. Именно что отстранённо — он воспринимал тело отдельно от себя. Это его, тело, разрывало от вины, ярости и безумия. Это оно увернулось от летевшего в нос кулака, оно обнажило меч и распороло легионеру голень. Тот повалился, дико завопив, и тело смахнуло ему голову. Замах вышел кривой, и клинок застрял в основании шеи. Тело наступило на грудь мертвеца и с натугой вытащило гладиус.

— Найдутся ещё ублюдки, решившие помешать законному аресту?

Второй солдат выхватил меч.

— Какого хера?.. — Восклицание потонуло в хрипе, когда к нему подскочил балахон. Пальцы послушника облепила полупрозрачная серебристая плёнка. Маг вонзил их в кадык часового, пробив шею насквозь.

— Благодарю, — отсалютовал ему Верий.

Из соседних домов выскочили заспанные офицеры, держась за оружие, кто-то заорал про нападение. Верий не представлял, как именно проводились задержания, но подозревал, что перегнул палку. Однако залихватское отчаяние подталкивало к размаху. Он крикнул, обращаясь к хижине:

— Именем его императорского величества Ромула Третьего, легат Траян объявляется преступником и подлежит задержанию! Любой, кто посмеет помочь ему, будет считаться пособником, любой, кто окажет сопротивление, будет убит.

«Ты молодец», — прижалась к его щеке Элайна.

— Я обязательно найду тебя.

— В этом нет необходимости, — На пороге хижины встал, положив ладонь на рукояти меча, Траян. У него был заспанный, изнурённый вид. Волос у него с последней встречи поубавилось, и если раньше на ум шло сравнение с ястребом, то теперь в облике легата угадывался облезлый кот. Даже великие люди не могут выглядеть величественно всегда, особенно в мятой от сна сорочке. Духом Траян, впрочем, не изменился, — Убийство того, кто сопротивляется, относится и ко мне?

— Если не останется выбора.

— Выбор есть всегда, — Горечь слов Траяна разъела душу Верия, — Санкция из столицы на моё имя?

— Императорская. Засвидетельствована его преосвященством, — Верий показал кольцо. Ему оно налезло только на мизинец, — Её дам прочитать, когда вы сложите оружие.

— Не думаю, что найду в ней что-то полезное.

Бледный лунный свет сверкнул на кончике клинка Траяна.

— Старомодно, но предпочту гибель в бою мучительным пыткам в застенках.

Верий оглянулся на послушников. Они застыли неподвижными статуями. Как приказать им схватить легата?

— Задержите его, — тщательно выговорил он, чтобы они прочли по губам. Однако балахоны не сдвинулись с места. Из толпы офицеров послышались выкрики — никто не понимал, из-за чего Траяна записали в предатели, кто позволил понтифику распоряжаться военными и почему легат ни о чём не спрашивал.

— Неужели вам всё ясно? — сказал Верий, когда они сошлись и сталь лязгнула о сталь.

— Не думал, что Клименту так быстро позволят сделать из меня козла отпущения, — в перерывах между выпадами сказал Траян. Прошла едва ли минута боя, а его дыхание участилось и стало прерывистым. Старость не пощадила легата. Верий увернулся от его медленного взмаха и провернулся вокруг себя, разгоняя облепившие его голоса. Полегчало.

— Интересная техника. Но лучше бы тебе не поддаваться.

— Сдайтесь. Вы ведь не член ковена, это очевидно любому…

— Любому, кого Климент допустит до ведения расследования? Сомнительно.

Верий сделал обманный финт, чтобы выбить оружие из рук Траяна, но тот отскочил, и меч впустую резанул ночную мглу. Вдруг до Верия дошло, и он покрылся мурашками:

— Почему вы не спросили, что такое ковен?..

Легат, запыхавшийся, неловкий, бросился в атаку — было видно, что для неё он собрал все оставшиеся силы. Он взревел, нанося удары. А в Верии проснулось недавнее бешенство, словно в медведе, выбравшемся из берлоги зимой. Взмах, другой, третий — отрубленная кисть легата полетела на землю. Он рухнул на колени с перекошенным лицом, а Верий вонзил меч ему в грудь — попал в ребро, и оно с хрустом сломалось. На губах Траяна вздулся кровавый пузырь, и он завалился на бок, содрогаясь.

Верий отпустил рукоять гладиуса и отступил на шаг, чтобы набегающее озерцо крови не испачкало сапог.

— Почему, почему вы, почему?.. — бормотал он, отгоняя отвратительное, сосущее чувство падения. Возможно ведь, что легат не ответил, чтобы сберечь дыхание?.. Возможно ведь, что не понял вопроса, а переспрашивать за мгновения до смерти посчитал излишним?

«У тебя есть я», — сказала Элайна, и он вцепился в её утешение, как тонущий в проплывающую мимо ветку. Ропот толпы смешался с плачем призраков.

— Проделано с изяществом хряка, которого запустили на выставку художников.

Из-за спин балахонов вышел Климент. Подскакивающая, птичья поступь понтифика выделяла его горб, точно он при каждом прыжке рвался прочь от тщедушного тела.

— Именем императора, всем разойтись!

— Что теперь? — выдохнул Верий, подавляя зуд наброситься на него. Он едва себя контролировал. Самокрутка с медумом, всего одна самокрутка — и он придёт в норму.

— Рвёшься в бой? Славно, примипил, славно. К счастью, его императорское величество разделяет твои порывы. Мы не остановимся на очистке родины от тьмы, но выжжем источник скверны до основания. Мадил должен быть разрушен. И ты, волею Триединых богов и с благословения света, сыграешь в его падении свою роль.

— Похоже, дела идут отлично, — сказала Айра, осмотрев зал трактира.

Половину столов заняли парни с крепкой мускулатурой и звериными рожами. Они лениво прикладывались к стоявшим перед ними кружкам, но ещё ни один не позвал служанку повторить. Ещё ни один не затеял драку от скуки. Завсегдатаи, завидев такую компанию, разворачивались на пороге, а Беладара, казалось, всё устраивало.

— Старые знакомые заскочили выпить, — объяснил он, поставив перед Айрой тарелку с кашей и разбавленный эль.

— Хорошо, наверное, иметь в знакомых целую наёмничий отряд… или банду.

— Когда как, — пожал плечами трактирщик. Айра не поняла, относилось ли это к деятельности мордоворотов или к факту знакомства, но допытываться не стала.

— Сегодняшняя встреча…

— Они ей не помешают. Напротив, проследят, чтобы всё прошло как надо.

— Замечательно, — сглотнула Айра, ощутив в животе тугой ком тревоги. Есть не хотелось совсем, однако она заставила проглотить себя кашу — вполне приличную, да и масла не пожалели — и запить элем.

Она заранее оповестила трактирщика о том, что собирается побеседовать в его заведении с важными людьми и для этого не помешала бы приватность. Он не удивился, лишь предупредил, что придётся заплатить. Айра заплатила и теперь не находила себе места от страха, что добровольно сунула голову в петлю. С другой стороны, если сюда планирует заявиться пусть нежеланная, но всё-таки наследница барона, обеспечить ей безопасность — правильная мера. Особенно после истории с бандитами, напавшими на её карету.

Другой причиной взвинченных нервов был Вихрастый Мел. Пришло время поднять завесу тайны над истинной причиной их остановки в Эстидаке — без лишних подробностей, разумеется. В общем-то, выбора у неё не оставалось — разве что убить его, но тогда исчезал всякий смысл в том, что она притащила его сюда. Ей нужен был кто-то, кто следил бы за её спиной, пока она договаривается обо всём. Кто-то, кто схватит её в охапку и бросится прочь, если начнутся проблемы.

Мел пришёл в неописуемую ярость. Он рвал и метал, повторяя, что не подписывался на участие в убийстве барона, — и его можно было понять. Из простого сопровождающего его роль стремительно съезжала к одному из исполнителей покушения на дворянина, а наказания для простолюдинов, проливших благородную кровь, отличались редкой изобретательностью.

Лишь объятия Айры, поцелуи — о, как она оттягивала этот момент — и успокаивающий шёпот, что всё пройдёт хорошо и они разбогатеют, погасил его злость. Он безвылазно сидел в комнате мрачнее тучи и лишний раз рта не открывал — видимо, боялся, что оттуда посыплются признания в грядущем отравлении. Айра заранее сочинила эту предысторию и даже продумала диалог с Вербером, в котором намекнёт на яд, но сметливость телохранителя Беллы удивила её.

Томительно тянулись часы, и Айра накручивала себя, пока её не вздёрнула со скамьи жажда действовать — бежать прочь из города, или штурмовать замок Фредерика, или обратиться ко тьме и раскидать животных, что облизывали её похотливыми взглядами. Словом, хоть что-то помимо изматывающего ожидания, наполненного неопределённостью.

— Пора, — шепнул Беладар, незаметно подобравшийся сзади. Айра вздрогнула: и как умудрилась проморгать его, когда любой шорох чуть ли не царапал кожу?

Комнатушка, в которую трактирщик провёл её, была скудно обставлена. Простой чистый стол, два стула напротив друг друга, пустой сундук с распахнутой крышкой, голые выскобленные стены, на которых висели масляные светильники, и две окованные сталью двери. У одной околачивался Мел, и Айра мысленно поморщилась: её уязвило, что Беладар первым позвал Вихрастого. Она без приглашения села и втянула в себя спёртый воздух, который почему-то пах стружками.

Трактирщик покинул их, но одни они остались ненадолго — на пороге второго входа появился мужчина в плаще с накинутым капюшоном. За его спиной маячила фигурка пониже, тоже в простом шерстяном плаще. Мужчина откинул капюшон, открыв знакомую рыжую шевелюру и воинственно торчащие усы.

Вербер прошёлся критическим взором по Мелу. Остановился на кинжале, который тот и не подумал скрыть, и усмехнулся.

— Кинь-ка зубочистку туда, — кивнул в сторону сундука. Мел открыл рот — конечно, для того, чтобы возразить или огрызнуться, — однако увидел выражение Айры и неохотно подчинился.

Усач с довольным видом осклабился и пропустил вперёд фигурку. Девушка. Её не лишённое детской округлости, но безмятежное лицо выражало лёгкую скуку и врождённую гримаску превосходства. Оттянутый уголок рта, слегка брезгливый оценивающий прищур — догадаться о её происхождении не составило труда.

Айре девица не понравилась.

— Её милость… — начала она с поклоном, однако её прервали.

— Госпожа. Госпожа Белла, — Её собеседница смахнула с сидушки воображаемую пылинку и устроилась на краешке. Протянула требовательно ладонь. Ладонь была белая и ухоженная. Айра подавила раздражение, царапнувшее горло, и вытащила из внутреннего кармана послание Селесты. Отдала Белле. Та небрежно вскрыла его и углубилась в чтение, позволив Айре как следует изучить её.

Что принесло её сюда? Жажда развлечений? Желание поскорее избавиться от надоедливого отца? Сны, в которых она увидела себя во главе баронства? Своим присутствием Белла рушила святость семейных уз и оттого была противна Айре.

Аристократы, с рождения не знавшие лишений и тягот, понятия не имели, как суров мир за пределами их уютных поместий. Их привязанности были переменчивы, подобно морскому ветру; они предавали с той же лёгкостью, с какой улыбались. Предавали не посторонних людей и даже не давних друзей, нет — они покушались на членов семьи. Айре довелось прочувствовать всю мерзость изнанки аристократической верхушки Аглора. Едва ли девушка перед ней выбивалась из череды бессердечных ублюдков, согласных ради власти растоптать единственную настоящую ценность, прятавшуюся в обманчивом блеске фальшивых бриллиантов.

— Что ж, — сказала Белла, когда закончила читать, — я глубоко признательна её высочеству за поддержку в трудный для меня час. Её слова напутствия греют сердце, а похвалы наполняют гордостью. Но если это всё, ради чего ты приехала, то не нужно прятаться в тенях — род ван Дошенвальдов ин д’Курлианов не стыдится внимания венценосных особ. Уверена, барон оценил бы благосклонность королевского дома, в особенности — будущей королевы.

Айра скрипнула зубами. Мелкая дрянь играла с ней, прекрасно понимая, зачем они собрались, но первой произносить роковые слова не спешила. Будто нарочно подталкивала Айру к предательству её принципов. Не то чтобы она не собиралась и так их нарушить, однако заговорить об этом не давал какой-то внутренний барьер. И это у неё, повидавшей такое, от чего у Беллы, величайший стресс в жизни которой — запутавшееся в причёске насекомое, навсегда пропал бы сон! Айра разозлилась на себя за нерешительность и бросилась в атаку:

— У моей миссии есть и другая сторона, о которой не должен узнать его милость.

Она поставила на стол крошечный флакончик, заполненный прозрачной жидкостью. На хрустальных боках склянки играли переливами тусклые огни светильников, сверкали искры на поверхностях многогранного навершия пробки. Сосуд выглядел импозантно. Айра изрядно повозилась, выбирая подходящий в гильдии стеклодувов Новой Литеции.

Лица Вербера и Беллы окаменели.

— Что это?

— Средство, которое подарит госпоже манор.

Девчонка закусила губу, рассматривая флакончик с таким выражением, точно обнаружила в будуаре гигантского паука. Беззаботность уступила место целому спектр эмоций — робости, отвращению и даже гневу. На мгновение Айре почудилось, что она сейчас смахнёт предполагаемый яд на землю и, громко топая, как обиженная мелюзга, выскочит из комнаты. Чтобы угадать, что произойдёт тогда, не нужен талант предсказателя, — не зря в общем зале собралась толпа лихих ребят. Айру повяжут и казнят на потеху толпе.

Взрыва не случилось: телохранитель Беллы положил ей ладонь на плечо, слегка сжал, и дочь барона взяла себя в руки. Айра заподозрила, что всё это было лишь частью представления, чтобы продемонстрировать ей, какой высокой моралью отличается Белла. Не поспешила ухватиться за предоставленную возможность возвыситься, но приняла тяжёлое решение, испытывая, без сомнений, тяжкие угрызения совести.

— Ты предлагаешь мне… отравить отца?

— Его не убьёт средство, — С каким удовольствием сказала бы: «Яд», — но тогда последовала бы очередная сценка из пьесы «Праведное негодование девы». Айру же подмывало побыстрее закончить убеждать ту, кто в действительности не нуждался в убеждении, — Это деликатный препарат, который не повредит здоровому человеку, однако усилит скопившиеся в нём болезни. Смерть наступит в силу естественных обстоятельств, которым лишь немного помогли. Ни один реамптор не выяснит истинной причины.

— С чего ты взяла, что я… — Белла не договорила; она твёрдо вознамерилась играть на поле недомолвок.

— Её высочество рассчитывает на поддержку ван Дошенвальдов ин д’Курлианов, однако текущий глава, похоже, не спешит признавать в ней наследницу. Более того, он намеревается лишить законных прав и госпожу — разве не низкое поведение для дворянина? С этой точки зрения и госпожа, и принцесса страдают от предрассудков одного порядка, и потому вполне естественным кажется предложить союз. Госпожа вправе отказаться, но её высочество никогда не забывает долгов; ближе, чем друзей, она держит только врагов.

— Как действует яд? — вмешался Вербер, и Белла предсказуемо вздрогнула, нервно пошевелила пальцами.

— Как упоминалось, средство крайне деликатно. При неправильном применении возможны различные побочные эффекты, которые с лёгкостью выдадут… стороннее вмешательство. Чтобы активировать внутренний потенциал хворей, нужно уколоть человека смоченной иглой в определённую точку на шее. Укол не должен быть глубоким, достаточно крошечной царапины, из которой не польётся крови. Обнаружить её невозможно, если не знать, где искать, и даже при осмотре тела на неё наткнутся, — таких царапин у людей полным-полно.

— Иными словами, ты предлагаешь оставить тебя наедине с его милостью.

— Госпожа может сделать всё сама, я могу объяснить, куда наносить жидкость. Однако плата за неаккуратность крайне велика.

Белла побледнела и сжала челюсти, точно сдерживала тошноту, мотнула головой. На взгляд Айры, девчонка переигрывала. Лучше бы она вела себя честно с окружающими и прямо заявила: хочу грохнуть папашу, поскольку мне не хватает на платья. Или что там заставляет детей голубых кровей покушаться на собственных родителей?

— Достаточно дать мне минуту наедине со спящим бароном, и вам не о чем будет переживать.

— Как насчёт четвертования для нас и кипящего масла для тебя? — заметил Вербер.

— Господин, должно быть, шутит, — улыбнулась Айра, — в худшем случае вам светит шёлковая удавка. Но худшего случая не произойдёт, гарантирую.

— Яд уже проверялся в действии?

— Не на дворянах, — ответила она, уверенная, что телохранитель перебирает в памяти внезапные естественные смерти, — однако опыты на простолюдинах подтвердили эффективность зелья. К слову, если застать барона во сне… его постель согревает служанка?

За это она удостоилась злого взгляда от Беллы, а Вербер ответил:

— В последний год нет.

Наступила тишина. Белла смотрела на сосуд, закусив губу. Её лоб прочертили морщины: ни следа от первоначального легкомыслия. Какие думы занимали её? Айра готова была поклясться, что самые гадкие, мелочные, алчные. Удивительно, как ей достаёт выдержки изображать колебания! Всё было решено, как только она переступила порог, — нет, когда она дала согласие прийти.

— Госпожа подумает… — начал Вербер, посмотрев на Беллу. Неужели принял за чистую монету её кривляния? Девчонка прервала его, вскинув безвольно руку.

— Я согласна, — У неё нашлась наглость изобразить ломкий голос! Против воли Айра ощутила к ней подобие уважения. Мастер Зохарий учил её: «Ищи в себе силу признавать достоинства других», — и в неоспоримые достоинства Беллы входило умение разыгрывать из себя падение невинности.

Флакончик высился на столе одинокой шахматной фигуркой. В нём была обыкновенная вода, набранная утром в колодце.

Айра следовала за Вербером по узкому проходу, не больше шага в ширину. Факел в руке телохранителя Беллы едва разгонял затхлый мрак. Языки пламени рождали на грубо отёсанных мшистых стенах причудливые тени. Айре то и дело приходилось наклоняться, чтобы не встретиться с выступом на низком потолке. Вербер и вовсе шёл, согнувшись чуть ли не вдвое.

По крайней мере, здесь не воняло. Тотчас Айра задела россыпь грибов, смахивавших на монструозных опухоли, и её окутало смрадное облако спор. Она задержала дыхание, потом, миновав грибницу, высморкалась, однако зуд в носу не унялся. Вербер пробурчал, что надо вести себя осторожнее.

Дальше она дышала ртом.

Темнота и гулкая капель воды с потолка навеяли воспоминание из раннего детства. Оно выцвело, как гравюра в книге, за которой не ухаживали; всего несколько образов и вонь — малышкой Айра свалилась в коллектор. В Аглоре о коллекторах слыхом не слыхивали. Как сложилась бы её жизнь, если бы мастер Зохарий не выкрал её из реманского приюта, чтобы привезти сюда? Может быть, её таланты заметили бы, и сейчас она служила бы целительницей в храме Триединых, спасая жизни. Не иронично ли?

Под ногами чавкнула грязь.

— Это часть древней канализации? — спросила она и повела плечами: получилось громче, чем рассчитывала.

— Один из предков госпожи любил спускаться в город незамеченным.

— Изучал быт подданных?

— Искал любовниц. Был большой любитель женского тепла.

На Айру напало любопытство — всё же сомнительно, чтобы ради удовлетворения похоти древнего барона затеивалась такая масштабная и, главное, тайная работа. Она снова заговорила, Вербер обернулся к ней и нахмурился, показывая, что не в настроении болтать. Оно и понятно: с его перспективы, он участвовал в заговоре, целью которого являлось убийство его господина. Тут уж не до раздумывания над истлевшими загадками.

Туннель закончился сплошной стеной. Вербер развернулся к Айре.

— О проходе никто не знает?

— Этот секрет принадлежит баронской семье и узкому кругу доверенных. Даже я не был в курсе.

— Тогда мы в тупике.

— Ненадолго, — Он нащупал что-то на стене, потянул за невидимый в сумраке рычаг, и казавшаяся незыблемой плита с шуршанием отъехала в сторону. Рассмотреть, что за ней, не получалось: мешала портьера.

— Помнишь расположение?

Айра кивнула. Ей показали план, но она справилась бы и без него. Аристократы, как пчёлы-переростки, предпочитали строиться по единому, выверенному поколениями стилю. Запомнишь один замок — запомнишь их все. Отсутствие воображения у благородных проистекало из уверенности, что они подчёркивают законченность формулы, идеал, который невозможно улучшить. Айре их консервативность нравилась в ином смысле. Она отодвинула тяжёлую ткань.

— Берегись кошек, — напоследок предупредил Вербер, и Айра моргнула.

К чему это он? Времени озадачиваться не было. Её будто подталкивала в спину неведомая сила, требовала шевелиться, поскорее покончить с неприятным.

Она извлекла иглу, макнула её кончик в пузырёк с водой для поддержания образа и огляделась. Громадная кровать с балдахином, тумбочки для ног, туго набитые кресла, светильники без свечей и картины в золотых рамах — она попала в женскую опочивальню. Придаточная, рудиментарная половина спальни вдовца. Убирались часто, ни следа пыли. Фредерик держал хозяйство в железном кулаке.

Дальше была комната для нарядов, комната для прихорашиваний, комната для чаепитий, комната для завтраков на двоих — бессмысленная расточительность с точки зрения простолюдинов. В каждом помещении могла бы жить не одна семья.

Мужская, обитаемая половина ознаменовалась появлением на стенах ковров и гобеленов — в отличие от женской, было для кого хранить тепло. В шкафах начали мелькать вещи. Слюдяные вставки на окнах сменились пузырящимся стеклом. Айра хмыкнула: барон и впрямь был богат. Сквозь бугристую, затуманенную поверхность стёкол пробивался мертвенный свет лун.

Чувствуя, как трясутся поджилки от напряжения, Айра обратилась к тьме и шагнула внутрь мужской опочивальни. Кокон пустоты смыл сомнения. Она двинулась к широкой постели, на которой храпел мужчина — барон Фредерик собственной персоной. Рядом с ним пылал огонёк маленькой жизни, вероятно, один из котов.

В висках зашумела кровь. Слепая стихия яростно билась в кокон, желая добраться до беззащитного сознания внутри. Айра не отрывала взгляда от барона, от бледного золота его сердца. Именно этот свет она потушит, развеет следы и вернётся к Верберу, затем — к Мелу, который собрал вещи и был готов рвать когти. Никто ни о чём не догадается…

Под ступнёй очутилось что-то мягкое, пушистое, куда более пушистое, чем ковёр, — и это что-то протестующе взвизгнуло во всю мощь крохотных лёгких. Айра посмотрела вниз — и увидела, как рванул прочь кот, выставив трубой хвост. Загорелась пара глаз на постели, послышалось неприветливое мявканье. Если бы не наведённое равнодушие, Айра грохнулась бы в обморок.

Берегись кошек.

Неужели так трудно развернуть мысль?!

Фредерик заворочался, засопел и приподнялся.

— Что случил… — Он замер на мгновение, заметив силуэт Айры, — Ты ещё кто?!

Она не ответила, собирая силы для удара. Раз — и сердце барона накрыла тёмная волна, обернулась вокруг, сдавила стальной хваткой. Фредерик захрипел, впечатал кулак в грудь и застонал. Вдалеке послышался звук открываемой двери: переполох в покоях привлёк внимание слуг. Как назло, барон умирать отказывался, сопротивлялся, выталкивая тьму из тела, — неосознанно, силой воли обычного человека. Слабость дара Айры не позволяла ей быстро расправиться с бодрствующим, если он стремился выжить. Она напряглась и надавила сильнее, вкладывая всю себя в атаку. Её вознаградило захлёбывающееся сипение Фредерика. С гримасой боли он откинулся на постели и затих.

В воздухе чернильной кляксой висело присутствие тьмы. Айра суетливо разогнала её, однако любой маг при наличии опыта мог обнаружить остаточный фон.

Шаги приближались. В последний раз взглянув на плоды своих трудов, Айра помчалась обратно. Ей казалось, что она падает, и падает, и падает в бездонную пропасть.

В коридоре у спальни отца было не протолкнуться от народу. Слуги и стражники перешёптывались, бледные, растерянные и испуганные. Самой бледной, растерянной и испуганной среди них ощущала себя Оливия. Перед ней расступались, а она проходила мимо них — неуверенной походкой лунатика, одетая в ночную сорочку. В ней она провалялась полночи без сна, тысячу раз успев пожалеть, что дала втянуть себя в заговор — более того, превратилась в центральную его часть. Перед тем как открыть двери, она обернулась, проговорила, сглотнув комок в горле:

— Разойдитесь. Нечего… не на что тут… — и резко отвернулась, дёрнула ручку.

В опочивальне находились двое — Зиновьер и домашний целитель, Мекурим.

— Госпожа! — воскликнул управляющий, когда она вошла. Прагматичная часть её сознания, всегда подозрительная, всегда настороже, та часть, которую в ней уважал Вербер, отметила, что старик не сказал «её милость». Оливия поёжилась от холода одиночества. Поскорее бы телохранитель вернулся к ней.

— Я услышала шум, потом кто-то закричал, и я … — она остановилась, — Это правда?

Зиновьер, как никогда напоминавший нахохлившегося ворона, указал на постель. Оливия подступила к ней и вскрикнула. Отец лежал, прижав руку к груди, и на лице его читалась мука. Мёртв, бесповоротно и безнадёжно.

Затылок Оливии обожгло виной. Плечи запрыгали, в глазах защипало, и лишь недюжинным усилием воли она выстояла на ногах — чуть не подломились колени.

— Что произошло?.. — запинаясь, спросила она. Всё пошло не по плану, точно не по плану. Отец не должен был умереть… так. Он вообще не должен был умирать. Теперь она ясно сознавала это.

— Кимен и Дерек услышали непонятную возню, сказали, кошка заорала. Потом заговорил Фредерик, или застонал, или ещё что — из их причитаний не понять. Они вошли, а он… такой, — сумбурно отозвался Зиновьер, назвав отца по имени. Это покоробило Оливию. Фредерик больше не был бароном, его милостью — он был коченеющим трупом. А трупам плевать на почести.

— А Мекурим утверждает, что в спальне читается присутствие тьмы, — меж тем продолжал Зиновьер, вперив взор в Оливию, будто хотел прожечь насквозь. Не получилось: внутренности у неё заледенели.

— Тьма? Какая тьма? Откуда тьма?..

— Остаточный след, — замявшись, пояснил целитель, — Такой остаётся от колдовства тёмных магов. Он, правда, очень слабый, еле ощутимый.

Оливия спрятала лицо в ладонях и глубоко вдохнула. Просились наружу рыдания, однако она подавила их и рухнула в подвернувшееся кресло. В голове помутилось, и непонятно было, что делать дальше — в ней бились желания заплакать, побежать незнамо куда, заснуть и не просыпаться.

Куда запропастился Вербер? Должен объявиться с минуты на минуту, наверняка со всех ног рванул к замку, выбравшись из туннеля в городе. С ним она была как за каменной стеной. Если только… тьма. Эта тварь, эта рыжая потаскуха — она была магом, а не отравительницей! Принцесса пользовалась услугами тёмных магов? Оливия ничего не понимала. Мир превратился в клубок абсурда. Кто-то обязан внести в него ясность.

— Ваше преосвященство, — донёсся издалека, как из бочки, голос Зиновьера, и Оливия вернулась в действительность. На ковре у кровати топтался Бекельмейт, взъерошенный, с обычной полуулыбкой, которая в этой ситуации выглядела издевательской.

— Зачем вы пришли?

— Меня пригласил Зиновьер. Посланец твердил, что дело срочное, и вот я здесь, — Бекельмейт пригладил волосы, — Хорошо, что остановился неподалёку.

Ночевал у любовницы, сообразила Оливия с внезапным безразличием — её больше не трогало распутство епископа. Все нервы поглотил страх, вытеснив иные эмоции.

— Определённо тьма, — принюхался епископ. Оливия осознала, что обречена. Слишком много нитей связывало её с тьмой, слишком удобной для неё выглядела смерть барона — вчера он рассказал ей, что подобрал хороших кандидатов в мужья… Куда провалился Вербер?

— Оставьте нас, — сказал епископ, переглянувшись с Зиновьером. Управляющий и целитель покинули их. Оливию затрясло мелкой дрожью. На ум пришло, что она в одной комнате с мертвецом, которого обрекла на гибель, и судьёй, готовым вынести приговор.

— Тебе тяжело, дитя моё, — неожиданно мягко начал епископ, и Оливия съёжилась, как ребёнок, ожидающий оплеуху, — На твою долю выпало испытание, которое выдержит не всякий взрослый. Выяснить, что родной отец, плоть от плоти, пал жертвой происков тьмы — что может быть ужаснее?

Он приблизился к ней, сочувственно улыбаясь, и добрые морщинки у его глаз выжали из Оливии согласный всхлип. Она опёрлась о подлокотники и поднялась.

— Именно в такие моменты нам нужно забыть разногласия и сплотиться вокруг святого треугольника, символа светлых богов. Разум, как гласит мудрый Сехт, возобладает над чувствами. Наши прегрешения, наши споры, наши ссоры — Айемсия, Абсолют Смирения, учит прощать. Ибо в прощении обретается добродетель кротости, а добродетели — наше оружие в борьбе с тьмой. Я убеждён, что Фредерик пал жертвой заговора Мадила — язвы на теле Аглора, кары, ниспосланной за грехи предков. Однако любую вину можно искупить, и мы искупим нашу — огнём, как учил всемогущий Векхцвайн. Подумай, дитя моё, горит ли в душе твоей пламя мести? Ненавидишь ли ты тьму и могильных червей, что служат ей? Готова ли ты на любые жертвы, чтобы восславить сияние света над землями, погружёнными в мрак?

Он протянул руки. Оливия недоверчиво коснулась его пальцев, и до неё дошло. Она шмыгнула носом и обняла епископа, прижалась к его рясе и наконец зарыдала, позволив слезам течь свободно. Бекельмейт погладил её по волосам сухой старческой ладонью.

— Не бойтесь, ваша милость, вам не позволят остаться одной. За вами всегда присмотрят, помогут советом и действием. Можете положиться на меня.

— Спасибо, — в перерывах между судорожными вздохами прошептала Оливия, мечтая о несбыточном — как приказывает повесить его. Дряхлая развалина безупречно разыграла карты. Оливии не позволят ступить без ведома Бекельмейта. Но взамен… она будет жить. Жить, сгорая от позора, на поводке у церкви и, вероятно, Меридия — но всё-таки не окончит дни на костре.

Она оплакивала отца и свою свободу, а сердце её ныло от дикой, всепоглощающей ненависти. Оливия ненавидела бесформенный ком, в который слиплись Вероника и Такуми, Айра и её безымянный помощник. Они превратились в её воображении в уродливого монстра, подчинённого Мадила… или Селесты? А не подделано ли письмо? Она ненавидела Бекельмейта и Зиновьера, ибо те не дадут ей править Приамом. Она ненавидела Вербера за то, что подтолкнул её к роковому шагу. Но ярче всего в ней горела ненависть к себе.

Чем дальше мы забирали на север, тем явственнее становилось волнение, охватившее Аглор. С юго-востока пришли новости о смерти Леона Первого, короля, сохранившего страну, готовую после пришествия Мадила развалиться на куски. Все чаще мы избегали городов; а там, куда заезжали пополнять припасы, нас встречали мрачные физиономии людей, боявшихся за своё будущее.

Немало волнениям способствовал и объявленный траурный месяц: под запрет попала продажа алкоголя, а также фестивали и ярмарки. Даже казни потеряли былой размах. Народ, лишённый привычных развлечений, толпился в церквях, молясь за усопшего монарха и выторговывая из-под полы освящённое вино.

Всё чаще ходили слухи, что второй принц Меридий не позволит первой принцессе Селесте усесться на трон. Простолюдины — от скуки, подогретой неопределённостью, или в силу неожиданного прилива патриотизма — пробавлялись стихийным мордобоем, кончавшимся с появлением стражи.

Магистраты, испуганные тем, что осуждение участников таких битв может быть расценено как вызов против «орлов» и «лис», отпускали дравшихся без наказания или штрафов. Дворяне же скупали всех наёмников, до которых могли дотянуться, и запасались оружием. Пару раз я замечал мелкопошибных рыцарей, которые гордо расхаживали по улицам с бляхами в виде лисицы или раскинувшей крылья птицы.

Аглор напоминал пороховую бочку с горящим фитилём.

У самой границы Пфендалла звучали совсем уж безумные истории. Люди шептались, что восточный и западный осколки забыли распри и собирают армии для вторжения — не то собрались захватывать герцогство, не то объявили священный поход против Мадила, не то решили сравнять с землёй Новую Литецию, лишившуюся правителя. В воздухе витала паника. На дорогах появились первые беженцы, бегущие неизвестно от чего неизвестно куда.

Хуже того, несмотря на то что в этом году собрали богатый урожай, практически весь хлеб скупили торговцы и высокородные. Голод ещё наступил, но его призрак маячил на горизонте — вместе с приближавшейся зимой.

Я давно оставил надежды, что Владминар будет ждать меня — или кого бы то ни было — в городке на западе Пфендалла. С каждым днём крепло подозрение, что Соглашению осталось доживать последние дни. Я расспрашивал всех, кто соглашался выслушать, о проклятых рыцарях, а взамен получал недоумевающие взгляды или причитания о грозящих бедствиях.

Что касается Пандоры… она больше не звала меня любимым. В остальном её поведение практически не изменилось, кроме того, что она редко показывала беззаботную личину и прятала заострённые уши. В творившийся бардак её сосредоточенный, молчаливый образ вписывался идеально.

Иногда нападала нерешительность, правильно ли понял то, что произошло на поляне возле безымянной деревушки. Их приходилось гнать из головы: вампирша — монстр, подражающий человеческим эмоциям, и точка. Так было проще. Истину пусть выясняет другой попаданец, которому отсыпали на старте всесилия и желания копаться в психике чудовищ.

В очередном селе мои усилия принесли плоды. Старикашка в обносках, продававший резные фигурки из дерева, выпучил глаза, когда я вскользь упомянул проклятых рыцарей.

— Давеча ж прокудыкала парочка страхолюдин. Лошади — во, демоны, не лошади. Сами сидят, зыркают по округе. Знать, проклясть кого искали.

— А куда они направлялись?

Старикашка нахмурился и постучал по доске, на которой выстроились вырезанные без особого мастерства животные. После покупки двух первых попавшихся он подобрел и ткнул себе за плечо, прибавив, что честному верующему в Триединых не о чем вести дела с труполюбами.

Я ухватился за зацепку; вскоре нашёлся свидетель, который за небольшое вознаграждение припомнил, что поехали они по западному большаку. Полагаться на людей, которые с лёгкостью могли врать ради денег, было глупо, однако призрачная подсказка лучше никакой. Пандора околачивалась у голубятни. Фигурки я отдал малышне, игравшейся на грязных улицах, и без дальнейших промедлений мы выбрались на западный тракт.

Прошла, пожалуй, пара часов. Трудно следить за временем в эпоху без смартфонов, однако между делом я приноровился прикидывать его на глазок — по положению солнца. Заодно это здорово помогло с пониманием частей света.

Может быть, я переоценивал свои силы, но внутренний компас стабильно показывал на север, и путаницы не выходило. Убаюкав себя однообразным пейзажем, я сосредоточился на езде — принялся подыскивать удобную позу, при которой в зад не отдавала скачка. Увы, идиллии не суждено было продлиться долго: Пандора резко натянула поводья, и моя лошадь вырвалась вперёд. Суматошно всплеснув руками, кое-как я остановил её и спросил:

— В чём дело?

— Там тьма, — Вампирша махнула перед собой, — Мощный всплеск.

Я пригляделся и различил вдалеке неясное шевеление.

— Вот и разыскали… только, кажется, не первыми.

Пандора спешилась и повела коня к деревьям. Я сполз с седла и, взяв своего скакуна под узды, последовал за ней: мало ли кто проедет мимо, а лишиться коней из-за случайных путников совсем не хотелось. Тащить же животных в магическую схватку, где их могло свалить случайное заклятье, — это ставка в пари, где выигрыш не предусматривался, а вот проиграть было легко.

Когда тракт скрылся из виду, мы привязали лошадей, и я насыпал им корма. Похлопал напоследок по лоснящимся бокам. В спину донеслось приветливое фырканье. С точки зрения боевой полезности мне бы лучше остаться с ними, однако чутьё подсказывало, что проклятые рыцари на переговоры с вампиршей не пойдут, даже если она преподнесёт им отрезанные головы патриархов церкви на блюде. Несмотря на прекрасную легенду о том, что в детстве её спас именно Владминар, — поразительное совпадение, рождённое, без сомнений, вкусом моей крови.

Вскоре природа странного мельтешения прояснилась. Дорогу словно перерубило туманом, выглядевшим так, будто с небес на землю спустилось облако. Пушисто-белоснежный, густой, сверкавший в неразличимой глубине таинственными золотыми искрами, он пульсировал, выбрасывал вокруг сероватые щупальца. Они переплетались, как у гигантского призрачного осьминога, облизывали деревья и снег, — снег таял, открывая чёрную землю с вкраплениями поднимавшейся травы, а на ветвях набухали почки, расползались клейкими молодыми листочками.

— Не больно-то смахивает на тьму, — заметил я. Тем не менее желания лезть туда в душе не наскреблось.

— Стой здесь.

Без тени колебаний Пандора вступила в туман. Он облепил её, превратил в мутное пятно. Мигом позже растворился и силуэт. Я остался один. В задумчивости почесал щёку, увернулся от проворного щупальца — оно разочарованно хлестануло по подвернувшемуся булыжнику, и осколком мне посекло подбородок. Я зашипел от боли и изумления. После первых ругательств пришло разочарование.

— До чего убогая магия! Где огненные шары, где дуэли между волшебниками, способными сотрясать горы?.. — Взгляд упал на место, где недавно валялся камень, и я поправил себя, — Без гор тоже сошло бы.

Выдерживая порядочную дистанцию, я сошёл на обочье и принялся обходить живую мглу. Вообще-то, не лучшая идея, однако от мысли, что надо выполнять приказ вампирши, меня передёргивало. К тому же всегда сохранялся шанс, что я наткнусь на нечто важное и помогу своим — хотя от того, что своими считались прислужники зла и кровопийца, передёргивало не меньше.

Туман уходил в лес неглубоко, и забираться в дебри не потребовалось, хотя бродить по наполовину растаявшему снегу, перемешанному с грязью, — удовольствие ниже среднего. Особенно когда то и дело подворачивались впадины, заполненные ржаво-зеленоватой водой. Камни и стволы деревьев оплетала иссохшая паутина прошлогодних побегов.

Вскоре я оставил надежду наткнуться на что-нибудь стоящее — и, споткнувшись, едва не налетел на мужчину. Он стоял ко мне спиной и, невзирая на поднятый шум, который способен был пробудить медведя из спячки, никак не отреагировал на моё появление. Он простирал руки к мгле; с кончиков пальцев в неё уходили тонкие нити. Изредка его кожа вспыхивала нестерпимым сиянием, и по туману проходила волна. Я подкрался к магу и обнаружил, что его глаза закрыты. По лбу градом катился пот. Он сжимал челюсти так сильно, что, казалось, вот-вот раскрошит в пыль зубы. Одет незнакомец был по-простому, ничего примечательного — кроме чересчур хорошего, чересчур ухоженного меча.

Я почесал затылок, соображая, что с ним делать. Мужчина изрядно походил на угольчатого — или как там Вероника называла натренированных церковью убийц. По крайней мере, у него было мало общего с тем, как Владминара описала Вероника. Скорее всего, он и отвечал за туман. Хотя впечатления светлой магии тот не производил, в его родство с тьмой верилось и того меньше. Из этого следовал простой вывод: передо мной враг. А как принято поступать с беззащитным врагом в условиях средневековья?

Будто чужой рукой я вытащил кинжал. Подступил к мужчине. Клинок налился тяжестью. Заколотилось сердце. Убить? Нет, я не хотел убивать людей. Пусть другие запреты, которые возложил на себя в начале пути, падали один за другим, этот пока что держался.

Мечты о том, как я становлюсь героем, не пережили столкновения с реальностью; и всё же, это противное «и всё же», — где-то глубоко внутри сидел тот наивный мальчик, воспитанный в современной Японии, и требовал поступать правильно, по справедливости. Разве справедливо будет лишать человека единственной истинной ценности только потому, что мы по разные стороны баррикад?

Но ведь и я жаждал выжить — не только выжить, но отплатить долг и найти путь назад.

Я вложил кинжал в ножны, схватился за них обеими руками, как за бейсбольную биту, и изо всех сил врезал мужчине по уху. От удара загудели мышцы, а предполагаемый угольчатый отлетел на шаг и рухнул, нелепой морской звездой раскинув конечности. В сознании стрельнуло паникой: перестарался! Я ощупал шею мужчины в поисках пульса, однако его никак не удавалось найти — да я и не знал толком, где искать. С запястьем было проще. Неровные, слабые толчки. Жив.

Меня накрыла волна облегчения и смущения. Наверное, стоило его связать? Я обернулся и увидел, что магический туман стремительно распадается на крошечные переливающиеся клочки. Щупальца его извивались, как попавшие под каблук пиявки.

— Я… помог. Возможно. Очень на это надеюсь. То есть… будет неудобно, если это проклятый рыцарь.

Я стащил с бессознательного тела пояс с мечом, клинок отбросил в сторону. Пояс был жёсткий и плохо гнулся, и пришлось повозиться, чтобы связать руки. Потом, вспомнив, что он маг, я отрезал от его рубахи кусок и запихал в рот. Чем спеленать ноги, так и не придумал — не кромсать же остатки рубахи, да и порвёт. Стянул с него сапоги, прислонил к дереву на том и закончил: босиком по лесу не побегает.

Теперь надо было решить, что как поступить с пленным. Он мог поделиться ценной информацией: кто и почему его послал, есть ли поблизости другие убийцы… да мало ли вопросов у Владминара! Вот только после допроса бедолагу без жалости прирежут, и выйдет, что я всё-таки виновен в его смерти, хоть и косвенно. В таком случае мужчину следует оставить здесь и вернуться туда, откуда пришёл, чтобы Пандора ничего не заподозрила.

Определиться я не успел.

— Ух ты! — Невесть как очутившаяся меж двух сосен вампирша сложила руки козырьком и наклонилась вперёд, рассматривая мою добычу, — А я-то гадаю, где шестой…

Миг — и она у пленного. Небрежно взмахнула подобранным мечом. Со свистом клинок отсёк угольчатому голову, и та откатилась мне под ноги. По пути клочок рубахи выпал у неё изо рта; она вывалила язык в укоризненной гримасе.

Я подавил рвотный позыв и вскипевшее желание пнуть её подальше, отскочил от неё. Злость от внезапной и трагичной участи пленника смешалась с облегчением, что больше не нужно волноваться о его судьбе. Неужели я так зачерствел?

— У него могли быть важные сведения!

Пандора вытерла лезвие от крови и приладила меч к своему ремню.

— Ничего по-настоящему важного. Плохо другое: рыцари отказываются со мной говорить. А ведь я им помогаю!

— Что, Владминар тебя не узнал? Странно — забыть вампиршу, которую спас.

— Перворождённую. Люди с их памятью — ущербные существа.

— С удовольствием обвиню в этом тебя. Не могла вообразить нас покруче?

— Вполне устраивает ваш уровень, — Она двинулась, лёгкая, пластичная и грациозная. Длинные заострённые уши гордо бросали вызов выцветшим небесам.

— А как насчёт уровня эльфов?

Пандора обернулась. Загадочно блеснули кошачьи глаза.

— Видишь эльфа?

Я завис на секунду, не сразу поняв вопроса.

— Не встречался с ними. Но уши… да и лицо… у тебя вполне эльфийские — какими представляю эльфов.

Она вдруг фыркнула, заразительно и безудержно засмеялась, словно услышала отличную шутку. У кого похищен этот смех?

Часть дороги, прежде скрытая туманом, предстала во всей красе. Её усеивали новоявленные рытвины, кое-где поверхность шла волнами, точно на время обернулась водой да так и застыла. Землю пачкали широкие языки копоти. Деревья были покрыты выжженными отметинами, обломки стволов некоторых валялись прямо на тракте — их выломала и швырнула неведомая сила.

Повсюду лежали мертвецы. В паре тел с трудом угадывались люди; их изломанные, подплавленные очертания источали гнилостный запах. Ещё одна фигурка распласталась в кустарнике. Последние два трупа, исполосованные мечами, лежали неподалёку друг от друга в багровевшей луже крови — как в них столько вмещалось! Обломки оружия торчали рядом невольными памятниками неприглядной смерти. Поодаль виднелись тела ящероконей. У одного не было головы, живот другого представлял зияющую рану, в котором синели внутренности.

При нашем появлении выжившие вскинули оружие. Двое, оба помяты схваткой. Старший, плотного телосложения, с широким лицом, словно высеченным из цельной скалы, повёл девственно чистым шаэ’руном. Он припадал на одну ногу, пола его плаща была ободрана, словно её рванул на себя великан. За ним стоял худой юноша с бледным от напряжения и нехватки крови лицом. На его бедре красовалось красное пятно, вторая рана, на плече, была кое-как перевязана. Кончик его простого стального меча, покрытого буроватыми крапинками, подрагивал.

— Поглядишь ж, привела кого-то. Одной с нами не справиться, а?

— Без неё мы бы уже кормили червей, — в промежутках между частыми вздохами прошипел юноша.

— Никогда не доверяй вампиру, Дерек.

Спрашивать его сейчас, помнит ли он девочку-вампиршу, которую спас несколько лет назад, показалось бы верхом наивности.

— Где же ваши советы были раньше? — пробормотал я под нос и в полный голос обратился к старшему, — Это вы Владминар?

— Допускаю. Что с того?

Порой перед сном я репетировал момент встречи, но заготовленные слова вылетели из головы, едва я ступил на изувеченную боем дорогу. Ветер донёс вонь подпаленного мяса, и на меня напал чих. Отчихавшись, я утёр слезящиеся глаза и, понимая, что хуже впечатления уже не произвести, сказал:

— Я оруженосец Вероники, Такуми, подданный Владыки. Мне известно о ковенах, и…

Владминар сплюнул:

— Жопы Триединых засранцев, назови кого-нибудь, кому о них ещё не известно!

— Что?..

— В обоих осколках не переставая пылают костры. Реманы выслали официальный ультиматум через пфендаллов королю — до них не успела дойти весть, что он умер. Требуют пропустить войска через Аглор к территориям, занятым Владыкой. Ответа они дожидаться не стали и стягивают армии к границе. Не думаю, впрочем, что им откажут. По крайней мере, те, кто выживет после внутренних разборок. Погляди на этих, — он небрежно обвёл кончиком меча трупы, — думаешь, их хозяевам ещё есть дело до Соглашения?

Из-под пальцев Дерека заструился белёсый свет, облепил окровавленную одежду вокруг раны на бедре. Я догадался, что они тянут время, чтобы восстановить силы перед новой схваткой.

— Только не говорите, что собираетесь прорываться в Мадил, — сказал я, — Церковники догадаются, что вы рванёте туда, и перекроют все пути. И если до того за вами следовали угольчатые, после этой драки о вас прознают все окрестности.

— Скорее всего. Где Вероника?

— Её… захватили в плен. И я предлагаю спасти её!

— Как удобно, что ты знаешь, где её держат, — ничего хорошего прищур Владминара не предвещал.

Я заморгал. Об этом я никогда не задумывался. А стоило бы — понятия не имел, в какую дыру её могли засунуть. Вообще-то, по плану дальнейшее командование должен был взять на себя Владминар, но доверять нам он не спешил. Настолько не спешил, что, казалось, вот-вот нападёт.

— Не знаю. Но…

Договорить я не успел. Пандора, отиравшаяся позади, решила, что сейчас самый подходящий момент, чтобы выступить из тени и приложить палец к моим губам. На меня она не взглянула — смотрела на рыцарей, улыбаясь открыто и слегка рассеянно.

— Я знаю.

На мой в изумлении приоткрытый рот Пандора не отреагировала. Добавила лишь:

— Всё-таки я дознаватель из Конгрегации Доктрины Веры. Естественно, я знаю, где её содержат. В суматохе такие сведения трудно скрыть, а ваши выступления наводят шуму в церкви.

— Вот и призналась… — Владминар выставил шаэ’рун перед собой. Ощутимо потянуло холодом. Пандора не сдвинулась с места, однако по кончикам её пальцев промчался сноп белых искр. Ожидать развития я не стал: вклинился между ними, расставив руки.

— Она предала Триединых! Помогла мне спастись, вызволила из застенков, когда меня поймали.

— Верно. Я служу Владыке.

— Вампиры служат себе и только себе. У них нет иного господина. И ты должен это понимать, раз называешь себя слугой Владыки. С каких пор у Вероники появился оруженосец?

— С тех самых, когда вместо неудачного призыва неупокоенных она вытащила меня… — Я вздохнул и продолжил шёпотом, — Не сказал бы, что кто-то интересовался моим мнением, прежде чем одарить эдаким счастьем. Ал особого выбора не оставил.

Владминар встрепенулся, показывая, что услышал последние слова, которые не предназначались ему. Они вообще не предназначались никому, кроме моих собственных ушей, привыкших к жалобам.

— Ты встречался с господином Аладиларием? Тогда почему твоя фамильярность не стоила тебе жизни?

— Встречался. И он сам позволил себя так называть, — торопливо объяснил я, — Пожалуй, будет лучше, если я начну с самого начала. Расскажу свою историю. Обещаю не затягивать — у нас мало времени.

— Благие Трилистники цепляются за любую ошибку служителя тьмы. Но даже если вычеркнуть их, остаётся монастырь святого Бенедикта на Медийском всхолмье. Тамошние монахи вышлют кого-нибудь, чтобы проверить, что творится на большаке. Или же ко мне и вам с севера снизойдут армии реманов, которым будет любопытно поглядеть на тех, кто не боится убивать служителей церкви, — раскрыла мою мысль Пандора, пусть её об этом никто не просил. Она зевнула и с детской непосредственностью пожаловалась:

— Есть хочу.

Проклятым рыцарям хватило понимания физиологических особенностей вампиров, чтобы не углядеть в небрежно брошенных словах угрозу. Однако в их позах по-прежнему сквозила подозрительность, смешанная с готовностью подороже продать жизни. Я внутренне порадовался тому, что не всякий готов при виде длинных клыков пускаться в пляс от восторга. Вместе с тем настораживало, что единомышленниками оказались люди, по своей воле предпочитавшие тьму свету.

Я заговорил, рассказывая историю того, как судьба или случай привели меня сюда. Сперва приходилось подбирать слова, чтобы не раскрыть иномирное происхождение, затем речь ускорилась, полилась быстрым потоком — я не упускал деталей, ведь в них мог скрываться тот самый дьявол, что отвечал за беды Мадила. Много внимания привлекла часть с Саюрей: кожу обожгли три недоумевающих взгляда, в которых ясно читался вопрос, почему я ещё жив. Однако это не шло ни в какое сравнение с тем, что произошло, когда повествование добралось до Ялка.

Владминар ругался так, что я невольно повертелся на месте, ожидая увидеть тушки животных, сражённых его бранью. Звери и впрямь подобрались к нам, пока мы разговаривали: иссиня-чёрные вороны, рассевшись на деревьях, изучали мертвецов. Наиболее отважные спустились к самому дальнему от нас — человеку в кустарниках — и сверкали глазами-бусинками. Вдруг один подскочил к трупу и клюнул его.

Я отвернулся и вздрогнул, обнаружив, что за мной наблюдает Пандора. В её позе читалась напряженность, точно внутри вампирши скрывалась туго натянутая пружина. Её враз потерявшее всякое выражение лицо напомнило морду той твари, что она убила близь безымянной деревни. Но если та вскоре запылала животной, распылённой яростью, то от Пандоры повеяло холодом предельной сосредоточенности. Я сглотнул и с радостью бросился отвечать на расспросы Владминара о Ялке. Невзирая на его недостатки, он всё же оставался человеком.

Стычка с бандитами, повлёкшая за собой погоню священников, удостоилась поджатых губ рыцаря, но не более. Закончил я тем, что выложил свои планы — спасти Веронику и уйти с ней по южному тракту в Мадил — и неловко пожал плечами. То, что поведал рыцарь, укрепило мою решимость смыться с севера как можно скорее. Все здешние дороги займут армии реманов, которые отнесутся к встрече с приспешниками тьмы как к поводу запалить костёр-другой.

— То, что мы в глубокой заднице, вижу и так, — наконец проговорил Владминар, — но повод ли это полагаться на кровопийц? Парень, — окликнул он меня, — получается, последний раз ты видел господина Аладилария несколько недель назад? Я отправил ему голубя, однако после того как нам повстречались эти типчики, сильно сомневаюсь, что ему доведётся прочесть зашифрованное послание. А это дело жизни и смерти. Мы не подготовимся вовремя, если он не предупредит странствующих рыцарей и не возьмётся за план обороны.

— Голубь не встретит Аладилария, — сказала Пандора.

— Он не в Новой Литеции?

Вампирша рассеянно погладила рукоять меча. Жутковатая аура, окутавшая её при упоминании Ялка, рассеялась, однако теперь Пандора погрузилась в задумчивость.

— В ней. Но голубь его не встретит.

— Его перехватили? Откуда тебе?..

— Я не о голубе. Голубь не встретит Аладилария.

Успокоившийся было Владминар снова стал заводиться. Он определённо не относился к категории людей, которые предпочитали получать вместо ответов уклончивые наводки. Прежде чем он ляпнул что-то не то или швырнул в Пандору мерзопакостным заклятьем, вмешался я:

— Постойте, по-моему, я понимаю… — Вполне естественно поднатореть в толкованиях речей вампиров, когда путешествуешь с одним из них, — Если мы направимся с фермы, откуда ты меня спасаешь, в столицу, то найдём Аладилария?

Пандора покачала головой.

— А если ты поедешь в Литецию, вместо того чтобы ловить меня, то попадёшь к нему?

— Нет. Он хорошо прячется. Улицы прочёсывают, однако безрезультатно.

— Ала нет в городе уже давно, — объяснил я Владминару, — Как бы не с того момента, как мы с Вероникой уехали оттуда. Видимо, он просто… исчез.

Подозрительное поведение, особенно на фоне того, что о ковенах осколкам должен был сообщить предатель.

Услышанное потрясло рыцаря. Он опустил шаэ’рун, чему я безмерно обрадовался, и потёр переносицу, точно отгонял головную боль. Дерек за ним уже почти пришёл в себя. Его раны больше не укутывало белесоватое свечение, и стоял он значительно твёрже, чем до этого. Во взгляде юноши боролись читался страх, как у загнанного зверя.

— Получается, Вероника знала о ковенах до того, как тебе рассказал Ялк. С какой стати ему делиться этим секретом с ней?.. — пробормотал он и повысил голос, — Я налаживал связи между ковенами и Владыкой, передавал приказы и следил за тем, чтобы в сети не появилось слабых звеньев. А вот для чего посвящать Веронику в эту тайну? Бессмыслица.

— Может быть, Ал задумывал создать ковен для Аглора? Они ведь только у реманов…

— С чего ты взял? — усмехнулся Владминар, — Крайне нелепая система выходит, не считаешь? Чёрным ковеном Аглора занимался лично господин Аладиларий — осторожно и постепенно завоёвывал доверие важных дворян и готовился сплести из них сеть приспешников. Крайне деликатная работа — склонить к тьме тех, чьи предки лишились из-за неё земель, положения и даже жизней. Ничего удивительного, что он не упомянул об этом Веронике. Сейчас, впрочем, это дело прошлое: свет, будь он неладен, торжествует, те, кто склонялся принять предложение Владыки, наверняка выступают в первых рядах зарождающейся армии. Вопрос в другом: для чего ей знать про северные ковены?

— На что они надеются? — подал голос Дерек, — Владыка сотрёт в порошок их войска, сколько бы магов они ни тащили с собой. Бессмысленно выступать против Его мощи!

В его интонациях прогорклым маслом на воде плавало сомнение. Я заметил, как он бросает украдкой взгляды на Пандору; в них сменялись испуг, и отвращение, и что-то ещё. Юноша отводил голову, но, будто поневоле, она вновь поворачивалась к вампирше.

От пустых гаданий череп будто забился прелой соломой. Все эти знания ведь, в сущности, не несли никакой пользы теперь, когда роковой механизм пришёл в движение. Жить проклятым рыцарям или умереть — не моя забота. Я выплачу долг и исчезну, скроюсь от света и тьмы, забьюсь в дальний угол и при первой же возможности уплыву из этого богами забытого островка, готового взорваться от амбиций множества людей, которым чересчур тесно на этом крохотном кусочке земли.

— Так где держат Веронику?

— В охвостье Туманной гряды, у её подножия, стоит Шуданский монастырь. Южнее Эстидака, — пояснила Пандора, уловив моё недоумение.

В груди родился хриплый, безрадостный смех. Так долго стремиться на север — и ради чего? Чтобы предупредить того, кто в предупреждениях не нуждался; чтобы удалиться от цели, к которой стремился. Плечи мои поникли.

— Вы последуете за мной и Такуми, — сказала Пандора тоном, который не допускал и тени колебаний.

— Не раньше, чем подставлю шею твоим клыкам, — резко бросил Владминар. Лучи бледного солнца будто умирали, коснувшись шаэ’руна, втягивались без остатка в чёрную сталь, в изгибе которой читалась угроза. Недобрым огнём мерцали руны.

— Если бы она захотела, мы бы уже кормили собой вороньё. По крайней мере, она привела к нам Такуми, избежав ловушек, расставленных святошами, да и в бою показала, что не боится встать против них.

— Только не говори, что засмотрелся на неё, — сказал рыцарь, и на его скулах заходили желваки, — Не говори, что забыл всё, чему я учил тебя. Не поддавайся её чарам.

— Засмотрелся? — повторил Дерек и сплюнул. Уставился на меч в своих руках так, словно впервые увидел, и вытянул из поясного кошеля тряпочку. Ткань заскользила по лезвию, убирая с него кровь, — Если пойдём напрямик, то, может, и опередим реманов. Может, проскочим мимо основных сил аглорцев, которые они поведут, чтобы присоединиться к осколкам — или напасть в ответ на вторжение. Но ты и правда считаешь, будто у нас есть шанс после того, что случилось сегодня? Мы для церковников — ярко горящий маяк, и на смену дохлым угольчатым придут новые. Любой сообразит, что наш путь лежит к Мадилу. Даже если не помогать Такуми и П… — он запнулся, — и ей, то какую пользу мы принесём, бесславно умерев на этом проклятом большаке? В конце концов, ниже есть центральный тракт, ничем не хуже северного. Обойдём ловушку и двинемся к берегу.

Ладонь Владминара легла на фибулу плаща. Лоб рыцаря испещрили глубокие морщины, словно треснула скала, из которой выточили его лицо.

— Этого ли хотел Владыка, закладывая фундамент орден Его рыцарей? — тихо сказал я, создавая впечатление, что говорил больше для себя, чем для остальных, — Хотел ли Он увидеть, как рыцари колеблются, вместо того чтобы прийти на выручку товарищу? Хотел ли Он знать, что сражающиеся во имя Его побегут, едва почуяв опасность? Чего стоит их верность, если они оставляют соратников на растерзание врагу?

Пристыдить Владминара мне не удалось. Вызвать в нём муки совести было, похоже, не менее трудной задачей, чем заставить раскаяться оползень. А вот Дерек выглядел помрачневшим. Он с силой загнал меч в ножны. Идеализм, подпитываемый молодостью, был присущ как идущим в свете, так и приспешникам тьмы. Я сам, зараженный им, сознавал, как сильно он способен влиять на принимаемые решения.

— Мастер Владминар, мы обязаны спасти её, — сказал Дерек с ноткой мольбы.

— Не сказать, чтоб я сильно любил Веронику. Себе на уме девица и чересчур фанатична там, где требуется прагматичный подход. Да и, парень, если ты ждёшь, что я соглашусь штурмовать монастырь, битком набитый магами света… — начал Владминар.

— Большая часть уйдёт за армиями, вторгающимися в Мадил, — заметила Пандора, — Оставшиеся же не будут ожидать, что на них нападут. В такую наглость им не поверить. Да и зачем нападать, когда можно скрытно проникнуть и вытащить Веронику безо всякого шума? Я отдыхаю в Шудане и могу начертить расположение комнат для вас.

— Даже допросных помещений?

Кончик рта Пандоры дёрнулся, обнажив один из клыков. Безо всякой нужды она разгладила невидимые складки на одежде, потянулась, выгибая спину в кошачьем движении.

— Не только отдыхаю.

Всемилостивые боги, Дерек, прекрати пялиться на неё! Оруженосец буквально источал тревогу, однако в его взоре, обращённом к вампирше, проскакивала и слабина — как у волка, который проиграл схватку за самку и подставлял победителю беззащитный живот. Для самолюбия было приятно обнаружить себя не последним глупцом в отряде, но это-то и настораживало. Неужели наставления Владминара разом выплеснулись у Дерека из ушей, стоило ему попасть под харизму вампира?!

Момента, когда Владминар спрятал шаэ’рун, я не заметил. Услышал только, как он рванул фибулу посечённого плаща и отбросил его.

— Всё равно эта тряпка уже ни на что не годна, — объяснил он и подошёл к телу, запутавшемуся в кустарнике. Затрещали ломаемые ветви, когда он принялся освобождать от них мертвеца. Тем не менее заинтересовал рыцаря не угольчатый, вернее, не совсем он. Щёлкнула застёжка, и Владминар критическим взором оценил состояние своего приобретения.

— Маловат, — пробурчал он, — но сгодится.

Накинув плащ на плечи, рыцарь закутался в него, проверяя, не мешает ли ткань дотягиваться до клинка. Удовлетворённый результатом, он хмыкнул и широким шагом двинулся ко мне. Я отдёрнулся, уходя от удара, и вскинутая для рукопожатия рука повисла в воздухе. С секунду ничего не происходило. Затем, чувствуя, как пылают щёки, я протянул ладонь, и она попала в стальные тиски ладони рыцаря. В желудке что-то протестующе булькнуло, по телу промчалась волна омерзения.

— Ты не инициирован.

Я кивнул.

— Это плохо?

В груди шевельнулась ледяная змейка. Как поступить, если он предложит прямо сейчас посвятить меня во тьму? Я не желал провести остаток жизни, привязанный к силе, которая сводила с ума куда более стойких людей.

— Наоборот, хорошо. С недавно инициированными рыцарями всегда куча возни. Пока они учатся контролировать потоки, пользы от них не шибко больше, чем от мешка навоза, да и пачкают они всё вокруг себя не реже. Блюют дальше, чем видят, — это про них. Чтобы овладеть тьмой, нужно овладеть собой, уметь концентрироваться и не терять концентрации, даже когда тебя распиливают на кусочки. А иначе велик шанс, что во время слияния в мир выберется тварь, которой не будет дела, кого пожирать, — светлых ублюдков или посвящённых во тьму.

Пальцы Владминара бесцеремонно ощупали мой локоть, поднялись к предплечью.

— Сдаётся мне, не шибко-то Вероника занималась твоим обучением. Даже мяса не набрал в мышцах. Клянусь портками Феллина, отрёкшегося от света, ты тот ещё дохляк!

— У неё не было времени, чтобы обучать меня. Мы выбирались из одной передряги в другую, — сухо напомнил я, умолчав, на ком лежала вина.

— На тренировку время найдётся всегда, Такуми, — обнадёжил Владминар, и невысказанное обещание, плескавшееся в глубине его серых глаз, заставило спину покрыться мурашками. Наверное, не поздно переиграть встречу? На что я подписался, убедив рыцаря вызволить Веронику?

А убедил ли?

— Значит ли это, что вы согласны?..

— До центрального тракта будем держаться вместе, а после посмотрим, как выведет случай.

Он покосился на трупы ящероконей.

— У вас же найдутся запасные лошади?

— Нет, только две, — с недобрым предчувствием в сердце ответил я.

— Что ж… пока не разживёмся заменой, придётся скакать вдвоём на одной, — пожевал губы Владминар, стрельнув взглядом в Пандору. Недоброе предчувствие оформилось в чёткое представление, кому придётся ехать на одном коне с вампиршей.

А Пандора стояла, позёвывая, словно наш разговор её никак не касался. В её руке трепыхался пойманный невесть когда ворон. Другой она выудила из поясной сумки маленькую деревянную чашку. С хрустом вампирша оторвала шею птице, и в кружку закапала кровь. Заметив наше внимание, Пандора показала язык и, довольная выходкой, залпом проглотила то, что успела нацедить.

Проклятые рыцари сняли седельные сумки с мёртвых ящероконей под рассуждения Владминара, где достать новых скакунов. Наиболее часто упоминалось ограбление ближайшей фермы (впрочем, едва ли тамошние тяжеловозы приучены к долгой и стремительной скачке, поправлял себя он), а также нападение на первых встречных дворян. Иным спутникам едва ли по карману ездовая лошадь.

Я слушал, как безо всяких угрызений он планирует преступления, и не знал, как поступить, если дойдёт до дела. С одной стороны, налёт на беззащитных фермеров — безусловное зло, однако не меньшим злом обернётся поездка в одном седле с Пандорой. Её дыхание, пока что воображаемое, жгло шею.

Проблема с лошадьми решилась быстрее, чем я предполагал. Отобедав, вампирша умчалась вперёд. Через некоторое время она привела шесть лошадей; они смирно вышагивали за ней, подчиняясь руке, что тянула за уздечки. Изредка то одна, то другая прядала ушами, когда в её поле зрения попадал труп, или встряхивала головой и нервно переступала ногами из-за запаха бойни.

— Однако ж, — сказал Владминар, — такая мысль тоже приходила, но так быстро их бы не отыскал, а шляться по окрестностями, когда знаешь, что вскоре святош будет как сельдей в бочке…

— Вместе с вашими выходит восемь. Как раз по две на каждого, чтобы пересаживаться, если та, что под седоком, совсем вымотается, — отметил Дерек, на что удостоился скептического взгляда рыцаря.

— Лучше экономить корм, чтоб поменьше заходить в селения, а восемь лошадей жрут его вдвое быстрее, чем четыре. Нам лучше держаться подальше от самых натоптанных путей, по крайней мере, пока не покинем север Аглора. Меньше всего мне нужно останавливаться, когда очередному военному патрулю вздумается досмотреть эдаких подозрительных личностей. Кровавая выйдет поездочка! А ещё ухаживать за целым стадом потребует времени. Не множь проблем там, где их легко избежать, — Владминар криво усмехнулся; точно в утёсе пробилась трещина, — Благо под рукой объявилась идущая в свете, которая не прочь поделиться силами с лошадками. Тут уж как бы не свалиться первыми, парень.

— А вы не можете подпитать их? — спросил я.

— Тьмой? Разве что закормить до могилы. Порчей? Под людей её кое-как приспособили, а вот с животными работает через раз — не угадать, вылечит или сгубит.

С частью скакунов пришлось расстаться — в том числе с теми, на которых путешествовали мы с Пандорой. Те кони были в меру крепкие, однако лично мой выбирался по принципу «скорее всего, не скинет», а не из-за скорости. К тому же холёные звери, принадлежавшие угольчатым, не шли ни в какое сравнение с обычными конягами рядовых церковников. С жалостью в сердце я глядел на бывших товарищей, пока они не скрылись из виду. Мы развязали их и вывели на большак; если им повезёт, они наткнутся на отряд из монастыря или путников прежде, чем их отыщут волки.

От тяжёлых мыслей отвлекла скачка. Я-то думал, что поднаторел в верховой езде, но один прищур Владминара выдал, чего стоят мои навыки всадника. К счастью, прищуром он не ограничился и дал пару дельных советов. На привале, незадолго после захода солнца, он показал, как правильно обращаться с поводьями, чтобы не рвать губы коню понапрасну, объяснил, как вскакивать в седло за секунду и попадать в стремена с первого раза. Я проникся к Владминару уважением, которого, пожалуй, не испытывал ни к кому на Мельте. Он и впрямь подходил на роль наставника в сотню раз лучше, чем Вероника. Невозмутимый и терпеливый в обучении, он повторял каждое действие так, что запомнил бы и дурак. Правда, всё терпение и невозмутимость мигом слетали с рыцаря, едва к нему обращалась Пандора, но я его понимал.

Дерек занялся лагерем, вампирша ушла охотиться. Я же, выжатый до предела, наполовину уверенный, что мне всего лишь снится, что я ещё стою на ногах, побрёл к нарождающемуся костру. Тут-то Владминару остановиться, дать мне вытянуть ноги и, вероятно, захрапеть прежде, чем голова коснётся спальника. Но нет, его фигура выросла передо мной, преграждая путь. Ладонь поглаживала навершие меча.

— А теперь — тренировка. Поглядим, знаешь ли ты что-нибудь о кинжале, что болтается у тебя на поясе.

— Ничего не знаю, — честно признался я, потому что это была правда и потому что голова полнилась мечтами о еде и сне.

Ночь вступала в свои права. Мы прятались в неглубокой лощине, защищённые от ветра некрутыми склонами. Луны, половинками зависшие в небе, посылали слабый рассеянный свет, что запутывался в верхушках деревьев. Вдалеке ухала сова. Если прислушаться, можно было различить журчание ручейка, бежавшего по дну лощины. Окружение дышало спокойствием. Нарушать его схваткой, пусть и учебной, казалось кощунством. Я попытался объяснить Владминару, что нельзя ломать гармонию вечера, а он меж тем вытоптал в снегу небольшую площадку. Закончив с приготовлениями, рыцарь забрал у Дерека его меч — спасибо, что додумался не махать шаэ’руном! — и поманил меня.

— Доставай клинок и нападай.

На его лице плясали тени, порождённые костром. Он выглядел каменным изваянием, неподвижный, источавший опасность своей неподвижностью, — загадка, на которую я не желал получить ответа. На лезвии меча сияли огненные отблески.

Я вытянул кинжал из ножен. Руки мгновенно налились тяжестью, не лучше было и с ногами. Медленными, осторожными шагами стал приближаться к рыцарю.

— Наверное, надо начать с палок?

— Даже крестьяне, когда проткнут тебя, сделают это вилами. Дураков воевать палками нет, — ответил он и растерял всё моё уважение. Кто же начинает урок с того, что предсказывает смерть ученика?

Сквозь муть усталости я припомнил удары, которые использовали в ММОРПГ воины. Мозги отказывались соображать, ладони вспотели. Я сунул свободную в карман и нащупал несколько медяков. Всё, что осталось от денег, выданных Вероникой. Пальцы сжались на униремах. Дурацкий план, однако и вся затея с ночной тренировкой попахивала идиотизмом.

Я решил атаковать левую сторону, поскольку меч Владминар держал в правой руке. По идее, может и не успеть…

Икры обожгло болью, когда я рванул с места. Мгновение — и монеты летят в лицо Владминару, а кинжал секущим движением рвётся к его боку… чтобы наткнуться на сталь. В кисть отдало. Как его меч отбил мой?! Ни малейшего шевеления… словно телепортировался!

Владминар без затей пнул меня по голени, отчего я повалился в стоптанный снег, стиснув зубы, чтобы не закричать.

— Из хорошего: не чураешься грязных приёмов и не выпускаешь рукояти, — сказал он, и я заметил, что стискиваю кинжал, — Из плохого: ни малейшего понятия о балансе, двигаешься как престарелая кляча, а с мечом обращаешься как с тяпкой.

— Довольны? — проворчал я. Поднялся, используя в качестве опоры кинжал, отряхнул штаны от снега. Владминар протянул руку. В ней лежали монеты. Я сгрёб их и запихнул обратно в карман.

— Разумеется, нет. Старуха-крестьянка лучше работала бы ногами. Но это поправимо. Да, поправимо…

— На что это вы намекаете? — осведомился я, загоняя поглубже не вовремя проснувшуюся интуицию. Она вопила, что у меня неприятности.

— Тренироваться будешь с Дереком. Ему не повредят разминки, да и, наблюдая за тобой, он подметит за собой кое-какие ошибки.

Я осмотрел ладонь. Кожа на ней была содрана — явное последствие того, как дёрнулся кинжал, встретив преграду.

— Я бы предпочёл поспать.

— Успеешь наспаться, парень. Двух-трёх часов с лихвой хватит. Остальное возместим за счёт Порчи или, — Владминар сплюнул, — света, будь он неладен. Но усталость прогоняет мощнее Порчи.

— А всё оставшееся время Дерек будет со мной возиться? Что-то сомневаюсь, что ему придётся по вкусу предложение.

— Во-первых, приказ. Во-вторых, он ляжет спать раньше тебя. Тебе не просто нужно освоить игру с мечом. Тебе нужна база. А она включает в себя выносливость, силу и ловкость.

Теперь он заговорил совсем как персонаж из РПГ-туториала! Я насторожился. Неужели всё это время неподалёку маячили статы, а я просто не понимал, как открыть меню?

— Увы, обойдёшься без бега. А вот упражнения на равновесие, оттачивание взмахов мечом и поднятие тяжестей и в наших условиях вполне реализуемы. Итак, решено! — Владминар отдал клинок Дереку и хлопнул в ладоши, — Разминка, позиции, бой… потом баланс… повторение закреплённого…

От услышанного затряслись поджилки. Хренов слуга тьмы решил продемонстрировать, какой он замечательный учитель, уморив своего воспитанника! Два часа на сон — и это после изнурительной скачки и безумных упражнений! Я ощущал, как тело разваливается от одной мысли, какое насилие ждёт его впереди. Сочувственно ухмыльнулся Дерек, возившийся над котелком. Его жалость отозвалась в кишках мерзким бульканьем. Оруженосец не высказался против плана рыцаря, хоть это и означало, что ему самому достанется меньше сна. В горле едкой желчью поднялись протесты — да так и схлынули, оставив дурное послевкусие.

Только призрачная надежда, что на развилке с центральным трактом приспешники Владыки решат покинуть нас, удержала меня от стона.

Путешествие по стране, готовящейся к войне, кому угодно вымотает нервы. Прибавить то, что от обещанных двух часов сна доставались от силы полтора, и уже через неделю я превратился в дёрганого параноика, который хватался за кинжал, заслышав хруст ветки, на которую уселась птица.

Нет, усталость мне исправно снимала Пандора, и отказываться от её помощи я больше не спешил. Без неё, наверное, свалился бы замертво на третий день. После сеанса светлой магии в теле ключом била энергия, и организм не протестовал, когда его принуждали к испытаниям — к примеру, удержаться на тонком бревне с грузом в руках.

Задача не из лёгких, однако Владминар вдобавок поставил Дерека трясти бревно или швырять в меня камешки, лишая равновесия. Тем не менее тело держалось. А вот сознание… я будто плавал в густом киселе. Порой казалось, что я поднимаюсь над собой и оглядываю местность с высоты птичьего полёта.

Была ли в такой тренировке хоть крупица смысла, я не знал; знал только, что если проснусь без кинжала под рукой, то Владминар в этот вечер урежет время на сон вдвое. Потому я всегда прижимал оружие к себе, засыпая, ведь его мог стащить Дерек по приказу рыцаря — второй оплошности я бы ни за что не допустил.

Бои с оруженосцем Владминар комментировал, притом словоохотливо. Доставалось не одному мне; Дерека он звал дряхлой деревенской бабкой и ожившей тумбочкой без половины ножек. Ругань в свой адрес я старался не запоминать, тем более что в словах Владминара проскакивали советы и подсказки.

С широкого тракта мы свернули на одну из многочисленных дорог поменьше. Даже так полностью избегать людей не выходило, а однажды нас остановил патруль. Мрачный усатый командир с кругами под глазами потребовал снять капюшоны и показать лица.

Расправились с солдатами быстро, и под конец я с изумлением понял, что дрался наравне с остальными. Клинок не пятнала кровь, однако это служило слабым утешением. Если не убил тогда, то лишь потому, что оказался недостаточно проворен. А скорее, вместо людей я видел партнёров для спарринга, на которых естественно опробовать полученные умения. От этой мысли морозный озноб скользнул по позвоночнику.

Всё реже попадались повозки торговцев, одинокие охотники и пилигримы, исчезли барды. Чаще встречались вереницы телег, груженных крестьянской утварью, а кто был победнее, шагал с котомкой за плечом. Простолюдины спешили убраться от границы с Мадилом, как и с северо-запада. Они рассуждали: может, аглорцы и не будут лютовать. А вот кто поручится, что командиров армий западного и восточного осколков будет заботить, что их войска разоряют чужую страну?

Периоды дикой скачки сменялись относительным спокойствием. Нет, не для отдыха; Владминар пристраивался к компании крестьян и заводил разговор, пытаясь вычленить полезные сведения из молвы.

Выяснить, что происходит, было невероятно трудно. Всякий говорил не то, что утверждал его сосед, и Владминар морщился, выслушивая сплетни. Шаэ’рун он прятал и мало чем отличался от любого другого наёмника, ищущего, кому бы подороже продать услуги. Для полноты образа он вешал на пояс меч Дерека.

Вместе с беженцами встречались и самопровозглашённые проповедники. Их речи злили тех, кто поумней, а других наполняли страхами и подозрениями. Один такой проповедник с кучкой последователей перекрыл дорогу и объявил, что любой, кто пожелает ехать дальше, должен доказать, что он не приспешник Мадила и не один из равников или вестанских еретиков.

На елях, прижавшихся к обочине, висели тела несчастных, кого безумец объявил неверными и шпионами реманов — мол, они почитали равносторонний треугольник, а не равнобедренный. Для меня это было дикостью, варварством: разве можно убивать из-за того, что кто-то считал, будто Векхцвайн, Айемсия и Сехт равны в своём могуществе?

Когда Пандора, стряхнув с меча ослепительные брызги, разметала наспех сооружённую заставу, сектанты — или бандиты — побежали. Ни один не осмелился преградить путь магу, и спешнее всех удирал проповедник.

Опасные слухи расползались чумой. Принц Меридий выдвинулся с верными отрядами навстречу реманам — якобы не для того, чтобы выдворить их из королевства, но чтобы присоединиться к их походу. С ним поехал архиканоник, официально — для благословления воинов перед трудными испытаниями.

На деле он отложил коронацию Селесты, ведь святую диадему принимали из рук главы церкви, когда кончался траурный месяц. Те, кто держался принцессы, намекали на чересчур реманское имя принца, готового отдать страну чужакам, из которых никто не исповедовал по-настоящему истинную веру. Сторонники Меридия утверждали, что нельзя доверить девице управление Аглором, пусть девица эта королевских кровей.

Одним вечером Пандора объявила, что чувствует чужое присутствие.

— За мной и вами следят, — сказала она, внимательно изучая темноту за пределами круга, освещённого костром. Я замер от неожиданности и пропустил от Дерека крепкий удар в челюсть. Было больно, но боль поглотил липкий страх. Оруженосец напрягся, всмотрелся во мрак.

— Кто? Сколько? — спросил Владминар, и вампирша пожала плечами. Текли минуты, к лагерю никто не подходил. Я двинул зазевавшегося юношу рукоятью кинжала по плечу — в последний миг он увернулся от куда более серьёзного выпада.

Той ночью никто не спал. Таинственные преследователи не появились, однако Пандора заверила, что они по-прежнему неподалёку. С тех пор мы старались оторваться от них, проезжали сквозь деревни в надежде, что неведомые лазутчики выдадут себя. Не помогло.

Постепенно мы смирились с тем, что находимся под постоянной угрозой нападения. Преследователи не показывались, и никто, кроме Пандоры, не чувствовал их. Вампирша не смогла доказать, что за нами и впрямь кто-то увязался, и сердито повторяла, что поблизости чужаки. В конце концов на её предупреждения перестали обращать внимание. На нас так никто и не набросился.

Проклятые рыцари проехали центральный тракт и продолжили двигаться на юг вместе со мной и Пандорой. Владминар в ответ на вопрос, что сподвигло его поехать спасать Веронику, неопределённо хмыкнул и хлопнул меня по спине. Отчасти я был рад, поскольку оставаться наедине с вампиршей категорически не хотел. Отчасти я был воодушевлён прогрессом, который давали тренировки. Отчасти я был огорчён, потому что потерял последний шанс выспаться. А ещё я понял, что Владминар — первый человек на Мельте, против компании которого я ничего не имел.

Я сидел у костра с кружкой кипятка, в котором плавали хвоинки, и ощущал себя на седьмом небе от счастья. Мы добрались до предгорий и остановились поблизости от деревушки, от которой петляла вверх тропа к монастырю. Владминар разрешил поспать вместо учебных боёв и упражнений. Даже в голове прояснилось, будто с неё стянули тугой обруч, не позволявший мозгам соображать. За это стоило благодарить горный воздух, по-особому свежий и пронизывающий.

— Парень, раз ты не инициирован, чего ж не дал дёру, когда схватили Веронику? Уж совсем не обязательно было отыскивать меня. На худой конец прирезал бы её, когда заснула, — спросил Владминар, и я поперхнулся отваром. Вопрос поставил в тупик. Вернее, то, от кого он прозвучал. Выходит, не все проклятые рыцари — твердолобые фанатики.

Подумав, ответил полуправдой:

— Ну, это неправильно… бросать Веронику, наверное? То есть… Её схватили из-за меня. Я ответственен за неё.

Плюс не факт, что получилось бы выжить в одиночку. Я не питал иллюзий относительно своих умений ни тогда, ни сейчас.

— Неправильно? С тобой не согласился бы почти весь мир, что лежит под пятой Триединых. С точки зрения святош, правильно убивать тех, в ком есть намёк на тьму. Так учат с детства, и редко когда в человеке возникает смелость, чтобы пойти наперекор свету.

А я, получается, двигался наперекор свету? Словно судьба подталкивала меня прочь от добра ко злу. Но означал ли свет добро? Где лежала граница, отделяющая преступления вампиров и церкви от преступлений, свершённых во славу тьмы? Кто оплакивал кровь, пролитую светлыми армиями в сражениях с другими светлыми армиями?

Свет и тьма — это всего лишь стихии. Всего лишь магия, что позволяет навязывать окружающим свою справедливость. Магия — способ изменить мир, подчинить его или принести в него покой. Обязательно ли выбирать сторону? Да и существовали ли стороны в действительности? Куда ни погляди, добра и справедливости на Мельте мало, в отличие от высокомерия и подлости, пренебрежения к жизни и честолюбия, из-за которого люди готовы утопить остров в крови. Какая разница, кто убьёт десять, сто, тысячу человек — маг тьмы в ритуале или аристократ, пославший людей на смерть ради призрачной выгоды?

Я допил отвар и отошёл от костра, чтобы расчистить место. Размышления прогнали сонливость, можно и потренироваться. Со вздохом поднялся Дерек. Сверху упало немного снега; Пандора, сидевшая на толстой ветви, сменила позу. Ей ещё мерещилась слежка, и она пронзала ночь своим кошачьим взором. Владминар поглаживал ножны с шаэ’руном и смотрел поверх огня.

Над нами высились горы. Их силуэты проступали смутными пятнами, что были темнее темноты. В них сплелись угроза и обещание.

Ночью грянул мороз, от которого тянуло поглубже завернуться в ворох одеял и зашить вход в палатку, но к утру потеплело. Погода стояла ясная, и стены монастыря просматривались без помех. Его наружная часть находилась на уступе, образованном глубокой горизонтальной трещиной, что прочертила почти отвесный склон. К нему вела крутая тропка, выдолбленная прямо в скале, ни о каких поручнях или хотя бы захудалом деревянном заборчике не шло и речи.

Стены надёжно скрывали монастырские внутренности. Если бы не феноменальная память Пандоры, которая, естественно, саму идею памяти отрицала, обитель монахов пришлось бы штурмовать вслепую. На привалах вампирша рисовала расположение наружных зданий и туннелей, что лежали за и под ними.

Нас интересовали темница и хранилище, куда, по словам Пандоры, наверняка спрятали шаэ’рун.

Кинжал потребовал вернуть Владминар. Не допускавшим возражений тоном он объявил, что не намерен оставлять в лапах святош древнюю реликвию. Я вспомнил, что Вероника относилась к шаэ’руну с трепетом и не расставалась с ним надолго. Её связь с кинжалом была для меня загадкой, но девушку определённо расстроит, если мы не заберём его.

Пандора тогда лишь пожала плечами.

— Тогда тебе его и вытаскивать, — сказала она безразлично, — я к нему прикасаться не желаю.

Хоть никто и словом не давал понять, что я пойду за остальными, я заучивал схемы так же усердно, что и проклятые рыцари. Умом я понимал, что большой пользы не принесу и будет лучше постеречь лошадей. Однако меня гнал вперёд внутренний огонёк, изводящая душу тревожность, что зародилась в груди, когда ящероконь Пандоры поднял копыто над моим лицом.

Иногда эта сцена приходила в кошмарах. Я просыпался, весь в поту, с открытым в беззвучном крике ртом и долго лежал без движения, прожигая бесценные минуты отдыха. Чем был этот огонёк? Досадой на своё бессилие, жаждой обрести власть над своей судьбой, горечью от того, что подвёл Веронику? А может, отчаянием или бесстрашием человека, которому нечего больше терять?

Когда мы встали лагерем неподалёку от предгорья, в солнечном плетении поселилось знакомое томление. Пробудился невидимый поводок, что связывал меня и девушку магией крови. Это радовало; значит, она жива. Нет-нет, я и мысли не допускал, что её убили, но порой в душу прокрадывались полуоформленные сомнения, которые подтачивали волю и побуждали сдаться.

Теперь это не имело значения. С наступлением темноты наша группа проберётся в монастырь. Правда, Пандора пока отмалчивалась, ни словом не давая понять, какой трюк она припасла. Миновать главные ворота, которые наверняка под строгой охраной? Звучало безумно. Да и забраться на стены с обрыва не вышло бы и у заправского акробата. Рядом с воротами же не росло ни единого кустика, не говоря уж о деревьях. Монастырь мало напоминал место, где жили преисполненные благости старцы; он производил впечатление крепости, готовой к любой осаде.

Я перевёл взгляд с угрюмых стен на планы, вычерченные на снегу. Большая часть монастыря скрывалась в горе, к тому же он был многоярусным. Ходы переплетались столь запутанно, что казалось, будто они — не творение человеческих рук, а выкопаны обезумевшим гигантским кротом.

— Треклятая херовина, — плюнул Дерек и почесал затылок, — Какому безумцу пришла в голову мысль поселиться в этой дыре?

— В Шуданском монастыре живут монахи, которые приносят обет переписать все святые тексты Векхцвайнского цикла на яблочные косточки, — ответила Пандора, хотя, на мой взгляд, вопрос подразумевался как риторический, — Также тут обучают писарей и летописцев.

— Уж больно мрачно для писарей, — заметил я, — Неужели не нашли места получше?

— Зачем? Прекрасная площадка для обучения Благих Трилистников, а писарям придётся потерпеть. Они ведь для прикрытия, — сказала Пандора. Она не прекращала посматривать по сторонам. Её по-прежнему терзало неуловимое чувство чужого присутствия.

Лицо Владминара вытянулось.

— Погоди, ты хочешь сказать, что вот там, — он махнул в сторону горы, — одна из баз угольчатых? И мы идём прямиком в их логово? Проклятье, женщина, ты с ума сошла?! Почему бы тебе не сообщить нам ещё позже, например, когда мы случайно ворвёмся к ним в келью посреди тренировки?

— Вы бы не пошли с нами, если бы она сказала, — заметил я, — верно ведь?

— Парень, не выгораживай её…

— Но ведь не пошли бы.

Владминар закусил губу и подумал мгновение.

— Пожалуй, что нет. Да и сейчас… нет, я не для того наблюдал за тем, как ты машешь клинком, словно мельница лопастями, чтобы позволить тебе погибнуть, в одиночку пытаясь вытащить шаэ’рун и Веронику.

Я отметил его приоритеты, но ничего не сказал вслух. Рыцарь не делал секрета из того, что не слишком-то высокого мнения о Веронике; хорошо ещё, что его предвзятое отношение не перекинулось на меня.

— В монастыре не останется Трилистников. Только послушники да дряхлые старики, — утешила нас Пандора и, наткнувшись на непонимающие взгляды, объяснила:

— Они направятся поддержать Меридия в его борьбе против… Владыки. И реманов, если Аглор не договорится с ними. Церковь поддерживает принца, а значит, даёт ему инструменты для осуществления его — и её — воли. Меридий возглавляет «орлов» и, если ему удастся нисвергнуть Владыку, переманит к себе колеблющихся, как и значительную долю «лис». Воинские достижения делают человека надёжным в глазах многих. Но даже если Меридию удастся расправиться с тьмой, он всё ещё будет вторым в очереди на престол — в стране, которую топчут вражеские солдаты. А у них желания уходить будет немного, разумеется. Едва ли западный осколок мечтает подарить Аглору побережье со Старой Литецией, чтобы получить конкурента в морской торговле. А уж восточный точно не пожелает, чтоб кровный враг усилился за счёт Аглора. Так что, вероятнее всего, если Селеста не уступит, грядёт война за престолонаследие, которая перерастёт в войну за выживание. В таких условиях Трилистники не станут отсиживаться в горах.

— И когда же угольчатые уйдут? — проговорил Владминар, поглядев на истоптанный снег — в последний миг удержался от плевка.

— Думаю, уже ушли, — осторожно предположил я и покосился на Пандору. Она ничем не подтвердила догадку, да и как могла? Для неё она не имела смысла. Легче выяснить у рыбы, что она думает о розе ветров.

— Допустим, это правда, — Вид у Владминара был такой, будто рыцарь проглотил целиком лимон, но отступать он не намеревался, — Но как мы намерены попасть внутрь? Надеюсь, не придётся залезать в ящики с припасами или, тем более, кувшины, чтобы нас провезли. Для подобных трюков я староват.

На мой взгляд, проклятый рыцарь изрядно себя принижал, но и представить его кряхтящим и тщетно вращающим головой, чтобы подыскать чуть более удобную позу в тесной коробке, я не мог. Скорее уж он ломанётся на церковников с шаэ’руном наперевес.

— Страждущий стучит в дверь храма Трёхбожьего, и ему отворяют, — сказала Пандора, и от её лукавой ухмылки мне стало не по себе. Что она задумала?

— Ты ведь имеешь в виду тайный ход? — с надеждой спросил Дерек.

— Сокровенные тайны братства монахи не поверяют даже перворождённой, — Вампирша склонила голову, наблюдая за тем, как дёрнулась щека у Владминара. Дерек оказался менее сдержанным и в раздражении взмахнул руками.

— Нет, это всё равно что сунуть глотку под нос волку! Идиотизм, нет, безумие! — выплюнул он.

— Тайный проход… Удобно, но я обшаривать горы в надежде наткнуться на замаскированную дверь не собираюсь. Ночью я пойду открыто и потребую приюта по праву перворождённой. И вы со мной, — добавила Пандора после паузы, — Достаточно попасть в монастырь, затем Дерек займёт ворота и будет удерживать их, пока я не вернусь… и Владминар, — На этот раз промедление было больше.

— Почему ночью? Почему бы не заявиться сейчас, при свете растреклятого солнца? Так мы хотя бы не свернём шеи, оступившись на тропе, — фыркнул Дерек.

— Меньше суеты. Я хочу сделать дело и уйти тихо.

— В таком случае будет интересно послушать, как ты пытаешься увильнуть от обвинений и неизбежной погони, когда стража на воротах опознает в тебе отступницу. Или ты полагаешь, что о вампирше-предательнице все забыли, стоило ей смыться с фермы с Такуми под мышкой? — Несмотря на ехидный тон, Владминар был задумчив.

— Посвящающий себя свету не может обратиться к тьме, — сказала Пандора с тонкой улыбкой, словно травила какую-то шутку, которую остальные не в силах понять, — потому, если случится невозможное… например, священник предастся злу или вампир забудет о Векхцвайне, Айемсии и Сехте… или перворождённая… об этом не станут распространяться всем подряд. Таким делом займутся дознаватели при поддержке Благих Трилистников. Ты считаешь, что у меня есть шанс нарваться на дознавателя, знающего обо мне и при этом сторожащего ворота дальнего монастыря?

На это Владминару не нашлось что возразить. Он уставился на отвесный утёс, на высокие стены — и, пробормотав напоследок что-то не слишком приятное о сумасшедших кровопийцах и долге, что подталкивает сигануть в пропасть, согласился с вампиршей.

Определившись с кусром действием, мы пообедали. Вернее, поела одна Пандора, поймав белого зайца. То, что зверёк сменил шубку, не спасло его от острого взора вампирши. Мне же кусок в горло не лез, да и Владминар с Дереком ограничились тем, что выпили по кружке хвойного отвара.

— Я пойду с вами, — сказал я, обращаясь к Владминару, но ответил его оруженосец.

— Готов взвалить на себя гору, хотя надрываешься от простого камня?

— В передние ряды не рвусь, — возразил я, — Если правильно помню план, ты будешь охранять ворота, чтобы их не закрыли, Пандора вытащит из темницы Веронику, а Владминар выкрадет шаэ’рун.

— Что значит выкрадет? Он принадлежит слугам Владыки по праву… — начал рыцарь, но я прервал его:

— Как ни сильна Пандора, если ей попадутся противники вроде тех же угольчатых, времени думать о Веронике у неё не останется. Она будет вынуждена сражаться, пробивая себе путь среди врагов, а Вероника, возможно, даже ходить не в состоянии. Я мог бы тащить ей следом за Пандорой, чтобы она не беспокоилась о пленнице.

Наверное, посланная Владминару улыбка вышла чересчур молящей, потому что Дерек фыркнул. Меня не особо заботило, что навоображал юноша; я изо всех сил старался передать рыцарю невысказанную мысль. В отличие от меня, Пандору не особо-то интересовала Вероника. Если она столкнётся с препятствием, которое не удастся сокрушить с наскока, то запросто может оставить Веронику и сбежать.

Да и кто поручится, что вампирша вообще дойдёт до темницы? С тем же успехом она могла дождаться Владминара с кинжалом тьмы, чтобы объявить ему о смерти девушки или усиленной охране, через которую ей не пробиться. Стоит Пандоре намекнуть на то, что поднята тревога, и рыцарь без колебаний прикажет отступать. Я не рассказывал никому о ритуале крови, что связал меня с Вероникой. Владминар и сам не горел желанием выручать её из плена. Проклятье, да его куда сильнее волновал паршивый ножик, пьющий кровь!

Спасение Вероники я мог доверить только самому себе, и точка.

Наконец Владминар кивнул, подтвердив моё участие.

Когда солнце стало клониться к земле, мы выбрались из леса и направились к деревне. Капюшоны скрывали лица, Владминар придерживал плащ, чтобы ненароком не показать любопытным крестьянам шаэ’рун. Наша компания привлекла неизбежное внимание, и от него по спине бежали мурашки; тут, как и везде, не спешили привечать чужаков. Нас провожали насупленные взгляды. Одинокие фигуры, которые шли навстречу, переходили на другую сторону дороги, а то и вовсе сворачивали. При нашем приближении стихали разговоры. Один крестьянин так и застыл с колуном в руках, завидев дорожные плащи, — начисто забыл о том, что собирался рубить полено.

Хорошо хоть, не собрались гурьбой, чтобы насадить пришельцев на вилы. Я обнаружил, что до крови закусил губу, и попытался расслабиться. Самое сложное впереди, а я испугался каких-то землепашцев!

Вскоре после того, как мы покинули деревню, тропа резко пошла вверх и сузилась. Через какое-то время она и вовсе исчезла, уступив голому камню, в котором были вырублены грубые ступени. Когда я случайно посмотрел вниз, то вздрогнул и вцепился в пучок жухлой травы, подвернувшийся под руку. Удивительно, как тут вообще что-то росло, и ещё удивительнее, как пилигримы не ободрали всякий намёк на растительность.

Эти рассуждения, впрочем, не отогнали дрожи в коленях, возникшей, когда я увидел в тускневшем свете, куда забрался. Вдаль тянулась чересполосица полей, среди которых терялась деревня. Справа их обступало чернильное пятно леса. От высоты закружилась голова.

Шедший — или карабкавшийся, как посмотреть, — позади Дерек глухо заворчал, и я загнал страх на задворки сознания. Постарался, по крайней мере. Я не был уверен, стучали ли зубы от холода или предчувствия падения.

Когда трудный участок остался позади, я поборол глупый порыв расцеловать землю. Вниз я старался больше не глядеть, однако и наверху ситуация обстояла не лучше.

Из груди вырвался полустон-полувсхлип, когда я осознал, что полоса относительно ровной дороги коротка, а впереди поджидает новая каменная лестница. Если, конечно, узкие, наполовину осыпавшиеся углубления в скале можно назвать лестницей.

Изначальное удивление тому, что Пандора решила идти так рано, сменилось опасением, что и всей ночи не хватит, чтобы вскарабкаться по чёртовой горе. И это при условии, что кто-нибудь не сорвётся, разбившись в лепёшку у подножия!

Пару раз я был близок к тому, чтобы упасть, а разок подхватил Дерека, когда сапог юноши скользнул по снегу. Тем не менее мы добрались до пологого склона перед стенами монастыря без потерь, хотя я и подозревал, что утратил на подъёме десяток лет жизни. Нужно не забыть потом проверить волосы, вдруг в них сыщется несколько седых.

— Как, чтоб им провалиться, монахи получают припасы? — выговорил я, почёсывая грудь. Сердце стучало так быстро, что грозилось вот-вот проломить грудную клетку и умчаться далеко-далеко. Руки тряслись, с ногами дело обстояло схожим образом. А уж вспотел я так, словно просидел битый час в сауне.

— Горные козлы, — ответила Пандора, — К их спинам привязывают ящики и позволяют им доскакать до стойла. Монахи выращивают крён-траву, а козлы её обожают.

— Потрясающе, — вымолвил я, борясь с позывом расхохотаться. Интересно, Владминар знал об этом? Если да, его нежелание попасть с грузами становилось намного понятнее.

К тому времени солнце практически скрылось за горизонтом. Луны стыдливо прятались за одиноким облаком. В сгущавшейся темноте никто, кроме вампирши, не мог разглядеть моего лица, однако что-то, видимо, проскочило в голосе. Дерек покачал головой, а Владминар хлопнул меня по плечу:

— Главное, что мы добрались и целы.

После пережитого штурм крепости монахов выглядел плёвой задачкой. Мы двигались, не таясь, к огням, что горели в бойницах. У самих ворот Пандора стянула капюшон и ухватилась за массивное стальное кольцо, чтобы как следует бухнуть им по дереву. Три удара спустя за дверью, что была врезана в ворота, зашевелились, и кто-то ворчливо спросил:

— Кого это нелёгкая притащила?

— Давин, ты? — жизнерадостно отозвалась вампирша, — Открывай, меня манят чистая постель и тепло очага!

Давин замешкался, прежде чем сообразить:

— Пандора, неужто ты?

Лязгнуло, и в двери открылась узкая щель, через которую на нас уставились заспанные глаза.

— Похоже, что ты, — Заскрипели отодвигаемые засовы, — Однако ж не ждали здесь тебя, да ещё за полуночь… Приехали три дознавателя с мифриловым ошейником, ты, стал быть, четвёртой будешь? Из них главный Абеле, они, почитай, пару дней в обнимку провели с приспешницей Мадила, будь он сожжён светом. Ходят мрачнее тучи, ничего не выжали. Но как-то много вас будет, дознавателей, как бы не затеяли драку за право…

Дверь распахнулась, и на нас уставился, подслеповато щурясь, сутулый старик, на лысой макушке которого пробивался седой пух.

— А с тобой кто? Уж не братья ли? Толпа, настоящая толпа инквизиторов, тесно вам будет…

Пандора скользнула к привратнику и стремительным движением свернула ему шею. Постояла мгновение, прижимая труп к груди, будто кормящая мать младенца. Её рассеянный взор блуждал по выщербленным стенам. Затем вытащила наружу и усадила подальше от входа.

— Вот так легко, — вампирша повела кистью в приглашающем жесте, — Неподалёку околачивается второй. Я займусь им, а дальше по плану.

Она улыбнулась, показав клыки.

Пустые дозорные башни, приземистый храм да парочка хозяйственных пристроек — вот и всё, что вмещал утёс. Муравьиное упорство монахов завело их под гору, в низкие, грубо отёсанные туннели. Воздух стоял спёртый, даже затхлый, наполненный запахами сплочённого мужского братства. Плохо, что братству этому не удалось соорудить подобие водопровода, а чахлый местный родник не справлялся с запросами сотен людей.

Было страшно, так страшно, что от испуга мысли разлетались во все стороны; какая чушь приходила в голову! Слух обострился, и любой шорок заставлял сердце подпрыгнуть к горлу. Я резко обернулся, прогоняя призраков, рождённых воображением. Крошечный шарик на ладони Пандоры давал мало света, и за нами ползла темнота. По стенам прыгали тени. Капли воды стекали по камню, ловили свет и вспыхивали разноцветными огоньками.

После того как Пандора поднялась по крутой лестнице на стену и убила второго стража, мы впервые разделились. Дерек нацепил на себя рясу. Кого занесёт в неурочный час, маскировка должна ввести в заблуждение и позволить юноше подобраться на расстояние удара неузнанным.

В голове тикали часы. Они отсчитывали время до ночной молитвы. Пандора обмолвилась о ней походя, как о том, что совершенно не заслуживает внимания. Весь проклятый монастырь до единого послушника вскочит на ноги, чтобы вознести хвалу божествам, а ей хоть бы что!

Конечно, она наверняка всё рассчитала. Вампиры же умные, практичные твари… но как, каким образом она способна прикинуть время, которое нам понадобится, если считает его людской придумкой?! Всемилостивые боги, мы обречены. Я почесал лоб. Его покрывал липкий, холодный пот. Крался ли за нами таинственный преследователь, терзавший Пандору неуловимым присутствием?

Рука с обнажённым кинжалом подрагивала. Когда под сапогом Владминара хрустнул камешек, обнажённые нервы будто огнём обожгло.

Ушли ли угольчатые? Где-то там, совсем близко, может быть, за ближайшим поворотом, начинаются их кельи. Маги спят, чутко спят и даже во сне сжимают рукояти клинков. Сущая глупость, их главное оружие — не мечи, а разумы, способные поджарить меня в одно мгновение. Не труднее, чем прихлопнуть муху.

Не то чтобы в танце клинков от меня будет польза. Когда-то, словно в другой жизни, я дрался с молодым разбойником. Пожалуй, теперь я бы одолел его, мы с ним сравнялись в обучении — пара приёмов, показанных вечером у костра. Вот только мои учителя с лёгкостью расправились бы с наставниками того несчастного. Однако что мне противопоставить профессиональному убийце, натренированному охотиться на тёмных магов?

Возможно, получится удрать и сбить его со следа в этих запутанных туннелях. Не более. А хотя… они же уехали воевать — то ли с Мадилом, то ли с реманом, то ли с другими аглорцами. На Мельте творилась настоящая неразбериха. Если бы во мне сохранилось высокомерие первых дней, я бы счёл заварушку на острове последствием своего попадания.

На очередном перепутье Владминар свернул налево, а мы с Пандорой двинулись направо. Проклятый рыцарь, несмотря на комплекцию, перемещался тихо, и я перестал слышать его едва ли не раньше, чем он исчез из поля зрения.

Впервые за долгое время я был наедине с вампиршей. Это чувство мне не понравилось.

— Мифриловый ошейник, — пробормотала Пандора.

— Что?

— Его надо снять. Он не порвётся, даже если постараться, скорее переломится её шея. Где-то лежит ключ, скорее всего, у дознавателей. Значит, ты вытащишь её к Дереку, а я пойду искать их.

— Спасибо, что спросила, помню ли я дорогу обратно.

— Помнишь? — Пандора обернулась и щёлкнула меня по носу, — Не выставляй слабости напоказ.

Её голос звучал почти нежно.

— В такой темноте я ни за что…

— В пыточной найдутся факелы, — заверила Пандора с интонацией, которая больше подходила признанию в любви. С ней это иногда случалось; либо неуместные реакции и игривость так слиплись с образом, что выбросить их было невозможно, либо она действительно порой витала в облаках. В самые неподходящие моменты.

Если она вдруг снова начнёт обзывать меня любимым… однако обошлось: вампирша отвернулась. Дальше мы шли молча. Я с удвоенным рвением удерживал в памяти зыбкую карту подземных проходов.

Дорога обрела отчётливый уклон вниз. Похолодало. Несмотря на то что места хватало идти плечом к плечу, я держался позади Пандоры. Прикрывал тыл — а может, недостаточно доверял ей? Или ждал, что вот-вот из мрака вынырнет угольчатый и коридор затопит боевой магией? Хотя убежать от магии куда труднее, чем от клинка, — чего стоит хотя бы оживший туман! Видимо, недостаток атакующей мощи светлым магам приходилось восполнять различными трюками.

Уже довольно давно не попадалось поворотов, складских закутков и молелен. Это означало, что мы приближаемся к цели. Но сперва… я поёжился, когда Пандора упёрлась в дверь. Без тени сомнений она толкнула её; поддалась. С чего бы монахам запирать некрополь?

Мы больше не были одиноки. В стенах появились ниши, заполненные мертвецами. Они лежали, иссушенные, угловатые, и скалились нам вслед. У кого-то ещё остались глаза, у других зияли пустые глазницы. Сложенные крест-накрест на груди руки должны были напоминать об отрешённости, окончательном уходе, но отчего-то мерещилось, что мумии вскоре распознают чужаков. Вот-вот в ссохшиеся мускулы вернётся подобие жизни, вот-вот заскрипят кости, и мертвецы, выставленные на обозрение, поднимутся, чтобы отомстить святотатцам.

Когда тела в нишах сменились каменными гробами с высеченными на них треугольники, я с облегчением выдохнул. Неужто я правда боялся восстания зомби?

По крайней мере, из гробов им будет сложнее выбраться — крышка наверняка тяжеленная.

Интересно, у кого так взыграло чувство юмора, чтобы перед допросной комнатой устроить кладбище? Вряд ли тех, кого пытали, хоронили тут. Эта почесть доставалась монахам, да и то не всем.

В некрополе коридоры разбежались запутанной паутиной. Совсем недавно они стелились безобидным чертежом на снегу; сейчас они нагоняли жуть, от которой я чуть не позабыл собственное имя.

Вторая дверь выглядела намного массивнее первой. Обитая железом, она встала перед нами непреодолимым препятствием. Ненадолго — предплечья Пандоры охватил свет. С грохотом, будто небеса обрушились на землю, дверь подалась, повиснув на одной петле. Вырванный с мясом замок жалко болтался на тонкой деревянной щепе.

От шума, который устроила Пандора, меня едва удар не хватил. Я подскочил, затылок обожгло недобрым предчувствием. Мгновения таяли, однако ничего не происходило. Мы слишком далеко, чтобы услышать переполох?

— Ты что творишь?! — прошипел я, стараясь, чтобы сквозь ярость не проглядывал страх. Судя по безмятежному виду вампирши, её моё возмущение нисколько не трогало. Я последовал за ней, вложив кинжал в ножны, и лезущие на язык ругательства испарились без следа.

Одно то, что Веронику держали в допросной, вместо того чтобы на ночь отводить в камеру, отдавало издевательством. Однако состояние девушки…

Вероника сидела в гигантском кресле, скованная по рукам и ногам внушительными стальными скобами. Кресло испещряли шипы, и свет волшебного шарика не давал на них отблеска из-за слоя подсохшей крови. Девушка была обнажена и покрыта коркой грязи, смешанной с кровью. Её голова безвольно висела.

На подкашивающихся ногах я приблизился к ней, и в ноздри шибануло густой вонью, от которой из желудка подкатил ком. Я наклонился и выплюнул желчь. Клейкие ниточки свисали с нижней губы. Я вытер её.

— Нет, — сказал я тихо, — нет, нет, нет, этого не может быть, нет…

— Везёт, — заметила Пандора, в два шага обогнав меня и склонившись над Вероникой, — С ней обходятся мягко. Видимо, ошейник…

Вампирша оторвала скобы, и я отпихнул её, подхватив магичку на руки. От запаха по-прежнему подташнивало, однако я задвинул переживания вглубь сознания и сосредоточился на том, что важно.

— Вероника! — позвал я и слегка встряхнул её, — Очнись, Вероника, я… мы спасём тебя. Мы тут, чтобы спасти тебя. Всё кончилось, всё… позади…

Она дышала, и лишь это удерживало меня от вопля. Он угнездился где-то в районе кадыка и немилосердно давил на горло. Пепельные волосы девушки лежали спутавшимся колтуном.

Пандора схватила её за подбородок и приподняла голову. На шее Вероники блеснул тусклый металл, чем-то напоминавший серебро. По его кайме петляла хитрая вязь.

С пальцем Пандоры заструился свет, впитываясь в посеревшую кожу пленницы. Она вздрогнула, закашлялась, затем попыталась выгнуться дугой. Пандора цепко поймала её за волосы, коснулась лба. Веронику пробрала крупная дрожь, едва уловимый стон сорвался с её потрескавшихся губ.

Лечение закончилось так же внезапно, как и началось. Пандора тяжело дышала, её глаза ввалились.

— Требует много сил. Не моё направление. Шевелись, Такуми, веди её к Дереку. Я разберусь с ключом… и с дознавателями.

— Уверена, что оно того стоит? Как-нибудь стащим этот хренов ошейник…

— Они — главная опасность. Если с ними покончить, я уйду легко.

Естественно. С чего я предположил, что она заботилась о будущем Вероники? Точнее, как-то да заботилась, раз уж взяла на себя труд частично излечить её, однако главным приоритетом была её личная безопасность. Если уж на то пошло, следовало поблагодарить её.

— Спасибо.

Вампирша не ответила. Она подобрала факел из ящика, где валялась связка его собратьев. Меня передёрнуло от мысли, для чего они могли использоваться тут. Запалив факел, вампирша бросила его мне. Я едва успел подхватить его и поднять повыше, пока он не спалил волосы мне или Веронике.

— Иди к мальчику.

Она не называла Дерека по имени.

Пандора стремительно выскользнула из допросной. Миг спустя её силуэт растаял во тьме, которая, казалось, сгустилась вокруг маленького пятна света. Меня кольнуло любопытство. Сжимая Веронику в объятиях, я поводил факелом по сторонам, чтобы разглядеть стены. Развешанные на них инструменты выплывали из мрака, скалясь острыми краями, угрожая выставленными шипами. Их молчаливые обещания источали злобу. Я поймал себя на том, что пытаюсь угадать предназначение некоторых, внешне безобидных, и заморгал. Комната заворожила меня, как удав, извивающийся перед кроликом.

Решительно поведя плечами, я направился к выходу. А сделать это было ох как непросто: Вероника висела мёртвым грузом (не думай о ней так!), одну руку занимал факел. Направился — громкое слово, я волочился, обхватив магичку за спину и молясь, чтобы держащая факел рука не затекла и он не упал под ноги.

Может быть, если взвалю девушку на плечо…

В этот момент Вроника встрепенулась, застонала, придя в себя, — и, ощутив, что её бесцеремонно тащат, вскинулась. Я чудом увернулся от локтя, метившего в нос, и торопливо сказал:

— Это я, Такуми, успокойся! Я спасаю тебя, Вероника, успокойся, тише, это Такуми, мы выберемся отсюда…

Осознав, что её не взяли в оборот инквизиторы, девушка недоверчиво уставилась на меня. Моргнула, и я с леденящим изумлением увидел, как задрожал подбородок.

— Ты? Такуми? Что ты… ты… ты… — наконец выдавила она. Глаза её подозрительно сверкнули, — Видение?..

Она обхватила меня за щёки, подёргала туда-сюда, желая удостовериться, что я не испарюсь.

— Не видение, — Сдавленный голос намекал, что девушка готова расплакаться, однако она справилась с эмоциями. Она вытерла уголки глаз и спросила:

— Как, во имя всех святых выродков, ты очутился здесь?

В её красных радужках пролетел испуг. Она дотронулась до ошейника и сразу же отдёрнула ладонь, будто прикосновение причинило ей боль.

— Он всё ещё на мне… я не… я не могу дотянуться до тьмы. Я бессильна.

Неожиданно она сгребла ошейник двумя руками и рванула — снова и снова, и на лице её отражались, сменяя друг друга, потрясение, и ужас, и отчаяние.

— Тьма!.. Пожалуйста, прошу, отзовись… молю, разбей его, убери его, уничтожь, открой его! Я не могу, не могу, не могу, я должна… она всегда была там, неподалёку, только подумай… но её нет, я отгорожена, отгорожена от неё! Помоги мне, сними его, — забормотала она горячечно, дёргая ошейник. По её шее заструилась кровь, но она этого не замечала.

— Успокойся, ключ ищут. Нам нужно идти, пока не нагрянули монахи.

Девушка не обратила внимания. Она скребла металл и едва слышно поскуливала. Во мне вскипела злость, прогнала сострадание. Драгоценные секунды пропадали на пустую истерику! Тыльной стороной ладони я шлёпнул магичку по щеке. Как бы ни слаба была пощёчина, Вероника подобралась, сжала кулаки — и обмякла.

— Ты прав… Да, я не…

Она спрятала лицо в ладонях. На левой не хватало мизинца и безымянного пальца. У меня спёрло дыхание.

— Что с тобой сделали? — сипло выкашлял я.

— Начали не так давно. Или ты про пальцы? Отрубали по кусочку. Правую руку тронуть не успели. Хотели оставить надежду, что я когда-нибудь сумею взяться за шаэ’рун. И я возьмусь, обязательно возьмусь.

Гримаса Вероники походила на выражение морды маленькой вампирши, которую прикончила Пандора возле безымянного села. В ней не было ничего человеческого. Девушка спохватилась.

— Его отняли, нужно забрать, и… — Пальцы вновь потянулись к ошейнику, — Снять его, снять, я не дотягиваюсь до тьмы, я…

— Этим занимаются! Я тут не один, так что, проклятье, кончай ныть и пошевеливайся! — прикрикнул я, подозревая, что это единственный способ вырвать девушку из ступора.

Вероника захромала к двери. Прошла два шага, и я нагнал её. Она привалилась к моему плечу, я приобнял её, и дальше мы двигались вместе. Периодически от Вероники доносились невнятные звуки — не то плач, не то смех, не то полубезумные причитания. Я предпочитал не вслушиваться, сосредоточившись на том, чтобы выбраться из некропольского лабиринта.

Когда последняя мумия осталась позади, я позволил себе облегчённо выдохнуть. Нервы были взвинчены до предела, и соседство с мертвецами им отнюдь не шло на пользу. Вероника расходилась и могла передвигаться практически без моей поддержки.

Может быть, нам удастся выбраться из монастыря без приключений.

Не успела промелькнуть мысль, как в глубине пещер раздался взрыв. Я замер с нелепо открытым ртом. В грудь ударил воздушный поток.

А потом раздались крики. Кричали в другой стороне — не испуганно, не в гневе. В крике слышались боль и отчаяние. Так кричал тот, кто умирал.

— Что, вашу ж триединую братию в дышло, происходит? — выпалил я, от неожиданности повторив одну из присказок Владминара. Ужас захлестнул меня, и я чуть не потерял сознание.

Коридоры заполнялись воплями. Откуда-то доносились звуки схватки.

— Бежим!

И Вероника резво припустила по проходу, обнажённая, шатающаяся на бегу, как пьяный матрос на палубе в разгар шторма. Не обращая внимания на угрей, что свили гнездо в животе, я бросился следом за ней. Никаких выяснений. Выжить, стучало в черепе. Спастись, вырваться до того, как Веронику усадят обратно, а вместе с ней и меня. Уж запасной стул у них отыщется.

Справа открылась дверь, и в коридор выступили двое мужчин в рясах, поводя лампадками вокруг себя. Я сшиб одного из них с ног, приставил к его горлу кинжал.

— Раздевайся! — заорал я, — Раздевайся, пока не прирезал!

Боги, пусть у меня хватит воли выполнить угрозу, если он откажется подчиниться. Я не смел проявить слабость — не сейчас, когда ставки так высоки.

Вероника оглянулась, остановилась, привалившись к стене. Она тяжело дышала. Боец из неё никакой. Я почти ожидал, что мужчины бросятся на меня, вытащив из складок одежды клинки, и выпотрошат в два счёта.

Тот, кому я угрожал, торопливо распоясался. Его старое лицо побледнело, по нему стекал пот. Монах годился мне в деды — сухой, высокий и смертельно напуганный, он содрогался, и щёки его прочертили дорожки слёз. Да ведь никакой он не угольчатый, не маг — обычный старец, посвятивший жизнь служению богам.

— Ты тоже, — приказал я его товарищу, — И не забудь обувь.

Рубаха старца была Веронике великовата, а уж ряса висела на ней мешком. В стоптанные валенки пришлось набить нижнее бельё бедолаг, чтобы они не спадали. Я ограничился сутаной, забрал одну лампадку и вручил девушке.

— Возвращайтесь в келью, — потребовал я, напустив в голос железа, — И не смейте высовываться из неё, не то…

Я не договорил, ибо лучше всего пугала неопределённость — и потому что не собирался возвращаться, чтобы убить их. Они об этом, впрочем, не думали: мелко закивали, затараторили благодарности за то, что их пощадили. Чуть ли не бросились целовать мне сапоги. Я отогнал их взмахом кинжала. Взвизгнув, монахи отползли — нагие, жалкие, сломанные люди, которых такими сделал я.

Меня охватило презрение к себе, однако оно долго не продержалось. Его сменил первобытный, глубинный ужас. Земля ушла из-под ног. Я проваливался, проваливался в бездонную пропасть, в которой плескалась живая чернота, и чернота эта ненавидела меня. Мир поблек, из света, рождённого факелом, исчезли все краски. От страха я завопил, срывая связки, и упал на колени. Факел покатился по полу, оставляя горящий след.

Всё закончилось за десяток ударов сердца, однако каждое мгновение тянулось как вечность. Я, покачнувшись, поднялся и протянул руку Веронике, которая сидела, обняв ноги, и тряслась.

— Не может, не может, не может….

Я разомкнул губы, но не выдавил из себя ни звука. Девушка заметила меня, секунду моргала, точно припоминая, кто я такой. Схватилась за ладонь и встала.

— Это…

— Да.

Похожие чувства я испытывал, когда её порол Ал. Поблизости — прорыв тьмы.

— Почему мы ещё живы? — прошептала девушка, — Что происходит?

Она опять заскребла ошейник, игнорируя сорванные ногти. Я потянул её за собой.

— Мы выберемся отсюда.

Если бы я испытывал хотя бы десятую часть уверенности, прозвучавшей в моём голосе, то посчитал бы себя храбрейшим человеком в мире. А ведь у меня зуб на зуб не попадал от испуга.

Проходы заполнились людьми. Они бежали наружу, и с ними неслись мы. Потревоженный муравейник погрузился в сумятицу. Вдалеке вопили, словно кого-то раздирали на части. Словно? Смерть бродила поблизости, собирая жатву.

Когда я завидел храм, то едва не рухнул без чувств. Пока жив.

Ни следа Дерека у ворот. Меня это не удивило. Разразившийся в монастыре хаос спутал все карты. Если в его мозгах сохранилась хоть капля сообразительности, он уже далеко от стен, спускается со скал. Я бы на его месте так и поступил.

У двери топтались монахи. Одному я двинул рукоятью кинжала в зубы, другие благоразумно отступили. Пока я возился с засовом, они встали полукругом, бормоча проклятья, за которые их явно не похвалили бы Триединые. Вероника наблюдала за ними, забрав у меня клинок.

Дверь подалась вовремя. Пространство слева от меня исказилось и будто бы свернулось. Встань я туда, меня бы перекрутило, как куклу в стиральной машине.

Мы ломанулись прочь от монастыря, а вдогонку полетели стрелы. Я запетлял, как сумасшедший заяц, прыгая по камням, а они порой лопались позади, стучали в спину щебнем. Неведомый заклинатель отставал всего на миг.

Дыхание давно сбилось, лёгкие сдавило тугим обручем, а в черепе будто звезда взорвалась. Каждый вдох сопровождался болью. Когда я оступился и растянулся на снегу, ноги отказались повиноваться. Тогда я пополз, пока не услышал усталое:

— Хватит. Мы оторвались. На время.

Я с усилием перевернулся на спину, отчего та загорелась болью в десятке мест, и увидел Веронику. Выглядела она, как живой мертвец.

— Стрелять вслед… У лучников нет чести.

Я попробовал улыбнуться ей, однако мышцы плохо слушались. Вышел жутковатый оскал, который я поспешил стереть с лица.

Живы ли остальные? Этого не выяснить, если только не вернуться в монастырь, а этого я не собирался делать ни при каких обстоятельствах. Значит… вниз, к лошадям. Хлипкая надежда, что Дерек, Пандора и Владминар ждут там, — вот всё, что нам оставалось.

Я фыркнул, уставившись в чёрные небеса. До рассвета далеко.

Паршивый был план.

Паршивый был план.

Эта мысль застряла в уголке сознания, будто заноза, и изводила Айру вот уже почти месяц. Треклятая девчонка перепугалась, когда стало известно о смерти короля, а уж после того, как с севера прилетели первые слухи, и вовсе отбилась от рук. Потребовала действовать немедленно, отбросила тщательно выстраиваемые планы, как подобраться к Фредерику без лишнего внимания и так, чтобы со стороны всё выглядело совершенно естественно.

С другой стороны, Селесте нужны были результаты. Она желала видеть эту дуру на своей стороне до того, как закончится траурный месяц. Айра оказалась между молотом и наковальней, позволила втянуть себя в авантюру — и где она теперь?

От ледяной воды в ручье сводило пальцы, однако Айра продолжала полоскать рубахи. Вернее, окунала их с такой яростью, словно вместо рубах топила Оливию — или Беллу, как та не уставала поправлять её. Недоумки-дворяне с их разными именами: личным, фортис (для высшего) и фебле (для низшего). Леону следовало бы вытравить до конца эту глупость, а не загонять её в подполье.

«Свяжешься с благородным — и будешь благодарна, если он сохранит тебе жизнь после того, как заставит сплясать под свою дудку», — так говаривал мастер Зохарий. Великая мудрость не спасла его от костра — и Айру от служения аристократам. Она так вцепилась в скользкий кусок мыла, будто на его месте была шея Беллы.

Побег из Эстидака запомнился чередой ярких, обрывочных картин. Вот Айра бежит по проходу, спотыкаясь, набивая синяки и ссадины; вот её, испуганную, готовую расплакаться от ярости и страха, встречает девочка из стаи Эдда, та самая воришка, которой она дала унирему; вот из её сбивчивых пояснений становится понятно, что по городу расползается, как пожар сухим летом, переполох.

Храмовники подняли на ноги городскую стражу. Айра не знала, послал ли малышку Эдд, чтобы предупредить, или она пришла сама, а главарь банды предпочёл бы продать Айру подороже. Да у неё и времени не оставалось спросить. Девочка пролепетала, что Вихрастый Мел покинул таверну, чтобы ждать её у северных городских ворот, где они заранее подкупили стражника. Сообщила — и дала дёру в ближайшую подворотню, затерявшись в ночной мгле.

И вот они уже подгоняют коней, мчатся во всю прыть, оставляя город позади. Едва не загнали лошадей, чтобы очутиться как можно дальше, прежде чем выступит погоня. Айра верила в то, что Белла окажется достаточной дурой, чтобы не расколоться на допросе чересчур быстро. В том, что допрос состоится, она не сомневалась. Девчонка погрязла в связях с тьмой ещё до того, как Айра появилась в Эстидаке, а уж любой маг, который войдёт в опочивальню, сложит три да три.

Естественно, как все набитые идиотки, Белла наверняка посчитает, что сумеет провести инквизиторов. Будет молчать, думая, что спасает себя; но себя ей спасти уже не удастся, хватит и того, что выиграет время для Айры и Мела. Нужно было лишь покинуть Приам до того, как из неё польются признания.

Баронство для Селесты потеряно. Бекельмейт посадит во главе одного из братьев Беллы, а сам будет управлять им, как марионеткой, по крайней мере, пока тот не достигнет совершеннолетия. А значит, Приам можно смело причислять к землям, поддерживающим принца. Для Селесты такой расклад неотличим от предательства, и хуже всего то, что Айра почти попалась, — ниточка, которая могла бы привести к принцессе. Очень тёмная ниточка.

Даже сейчас, задолго после того как схлынул первый шок, Айра не могла думать об этом без содрогания. Для Селесты она либо инструмент, который её враги способны повернуть против неё, либо открытая изменница. Оба варианта вели к одному итогу. Пожалуй, даже если бы её груди нарисовали мишень, Айра не почувствовала бы себя более уязвимой.

Удивительно, как она, объятая ужасом, приняла единственное верное решение. Впрочем, менее горьким оно от того не становилось.

Когда Айра решила, что рубахи более-менее смахивают на чистые, она выжала их и кинула в корзину, где были сложены уже выстиранные. Прачка в Соединённых Войсках — вот куда её завели честолюбие и готовность гнуть спину перед Селестой.

Разумеется, Айра не собиралась провести остаток жизнь, стирая бельё для солдат Меридия и обоих осколков. А вот что она собиралась делать, было загадкой даже для неё самой. Логика подсказывала ей, что, если она желает вернуть милость принцессы, надо устранить её претендента на престол. Для этого всего-то и требовалось незаметно подобраться к нему, миновать всех охранников, обойти все магические ловушки и защитные плетения, а в конце — подавить волю к жизни человека, который своим характером разве что землю не вспахивал. Сущая чепуха.

Другая логика твердила, что не мешало бы каким-то образом дать понять Меридию — в одном с ним лагере находится ценный агент, которому до некоторой степени известны планы Селесты. А ещё этот агент не прочь убить принцессу, будь на то воля его высочества. Главное — пусть не подпускает священников проверить личную слугу сестры.

Часть разума Айры, в которой скрывался страх, вечно вопила, что ей надо удирать, сверкая пятками, из Аглора. Желательно попроситься на корабль Западной империи и уплыть на какой-нибудь материк. Выбросить возню из головы, пока не поздно, и зажить по-новому. И плевать, что кошелёк показал дно, а чтобы оплатить плавание, ей придётся продать себя в рабство.

И наконец, тайная Айра, что жила в её сердце и не показывалась никому с тех пор, как умер мастер Зохарий… её неудержимо влекло в Мадил. К силе, что могла даровать лишь тьма. К загадке, которую представлял собой Владыка. К тем крохам сведений, которыми поделятся проклятые рыцари, если она свяжет себя клятвами служить Ему. Как-никак у Айры с ними было куда больше общего, чем с любым приверженцем света.

Она отнюдь не разделяла их убеждений, что идеальный мир обязаны населять только неупокоенные. Общество не сможет идти к прогрессу без сменяемости поколений. Не сможет дать счастье всем, если его члены позабудут, что такое счастье, за давностью прожитых лет. Нет, прежде всего Мадил привлекал Айру возможностью стать сильнее. Ни о каком братстве не шло и речи. Но будут ли проклятые рыцари разборчивы, когда враг уже перешёл границу и принялся жечь поселения неупокоенных?

В воздухе плавал запах горелого мяса. Невольно Айра поморщилась. Размышления снова навели её на то, что творилось в деревне. По понятной причине она особенно остро реагировала на сожжения. Сложно забыть, что тебя ждёт, коли сделаешь неверный шаг.

Несомненно, Владыка сотрёт с лица Мельты это нелепое воинство. В прошлый раз он остановился по неведомой прихоти, однако у остатков аглорской армии не получилось бы сдержать продвижение немёртвой орды. Почему реманы решили повторить печальный опыт соседа, её не слишком волновало. Это было лишь одним из доводов в грядущих — возможных! — переговоров. Раз Владыка до сих пор не уничтожил Соединённые Войска, существовал некий план. Он намеревался воспользоваться дураками, а раз так, почему бы Ему не прибегнуть к её услугам? Чем больше посвящённых, действующих по своей воле, тем лучше.

Одна из альтернатив, но самая приятная, не считая трения идеологий. Она подразумевала, что в конце Айра выгадает что-то помимо собственной жизни.

Айра натянула капюшон поглубже и засунула ладони под мышки, чтобы согреть. Едва ли она наткнётся на дворянина, которого встречала лицом к лицу во дворце; ещё сомнительнее, что он припомнит одну из сотен служанок. А уж то, что она прислуживала лично принцессе, могли рассказать одни слуги. Их она и опасалась. Пару раз ей попадались знакомые физиономии, с некоторыми в прежние времена она была особенно настойчива — и не слишком-то обходительна.

Что ж, хотя бы Вихрастый Мел по-прежнему отирался поблизости. Хоть он и назвал её сумасшедшей, когда она раскрыла, куда они едут, ему понравилось обыгрывать солдатню в кости. А ещё благодаря ему эта самая солдатня не заходила дальше плотоядных взглядов в сторону Айры. Всякий яд содержит в себе каплю лечения, если им правильно распорядиться.

По правде говоря, неприятно болтаться в подвешенном состоянии, не в силах определиться с курсом действий. Айра прикинула, с чего начнёт. Надо выяснить, много ли здесь дворян, которые общались в приватной манере с Аладиларием.

Такое стремились сохранить в полной тайне, однако несколько имён на ум приходили. Конечно, о содержании этих разговоров ни один слуга осведомлён не был, да и ни один закон не запрещал беседовать с проклятым рыцарем. Но если устроить всё по-хитрому, можно прикинуться кем-то большим, чем прачка, надавить — и вывести на откровенность. А там, если уж судьба сведёт её с членом ковена (в то, что ковены не действовали в Аглоре, Айра не верила), можно пустить в ход шантаж.

Он открыл бы для неё множество путей — к посвящению в приспешники Владыки, к примеру. Или к ушам Меридия, которому захочется придержать полезную агентку, что выдала имена изменников. К сердцу принца Айре не подобраться даже в качестве любовницы — его вовсю обхаживала некая Саюрей, по слухам, обладавшая у восточных реманов немалой властью. Если честно, Айру это ни капли не огорчало.

Как ни выжимай рубахи, корзина всё равно останется тяжёлой. Приподняв её, Айра охнула, сцепила зубы и с обречённостью потащилась к деревне, возле которой ставили лагерь рядовые и низшие офицеры.

Когда показались первые дома, с неё сдёрнули капюшон, а её плечо стиснула рука, да так, что Айра чуть не выронила бельё. Хозяин руки явно не намеревался церемониться. Медленно, невероятно медленно Айра обернулась, молясь тьме, чтобы это оказались солдаты, которым вздумалось поразвлечься.

На жёстком, лишённом эмоций лице сурово горели глаза. В них плескалась ненависть, до того сильная, что если бы взгляд мог испепелять, Айра тотчас осыпалась бы кучкой праха. Бескровные, тонкие губы разомкнулись, и мужчина, что держал Айру с такой силой, будто хотел раздробить ей кость, произнёс:

— Ты идёшь с нами.

Ослеплённая испугом, который ей внушал этот человек, Айра не сразу разглядела двух других, похожих на него, как братья. На поясе каждого висел меч, однако опасность исходила не от клинков. Колени Айры подкосились. Злосчастная корзина вылетела у неё из пальцев, грохнулась, разбросав одежду, которая вмиг испачкалась. Однако Айра и думать о ней забыла, уставившись на троицу и силясь сказать хоть слово. Изо рта вылетало нечленораздельное мычание.

Старший Благого Трилистника — никем иным эти люди быть не могли — свободной ладонью влепил Айре пощёчину, которая едва не свернула ей шею. Боль, как ни странно, прояснила разум, и Айра почувствовала, как осознание втекает в неё — едкими каплями, растворяющими волю. Первая слеза, вторая… Она поспешно перевела взгляд на снег и пробормотала:

— Да, господин.

Её стиснули по бокам и поволокли вперёд. Старший в тройке шёл последним. Конвой повёл её на главную площадь. Запах горелого мяса усиливался с каждым пройденным шагом. Айру затошнило, то ли от вони, то липредчувствия, где и в какой форме она найдёт свою смерть. Кожу покалывало призрачным огнём. Её бросило в жар и холод, противоречивые чувства раздирали тело. Когда показался костёр, она покрылась испариной.

Горели трупы, множество трупов. Вокруг пламени суетились люди, подбрасывали поленья и тела. Языки огня взмывали выше и выше, отмечая подношения.

Это была не первая деревня неупокоенных, которую очистило Соединённое Войско. И всё же привыкнуть к такому невозможно: мужчины и женщины, старики и дети валялись, сложенные друг на друга, как поленья в поленнице. Пусть дети эти были много старше Айры — и, скорее всего, любого живого на площади, — зрелище её выбило её из себя. Обойтись подобным образом с ребёнком… неупокоенным, но ребёнком… Айра нагнулась, и её вырвало. Она творила разные мерзости, обучаясь у мастера Зохария, однако никогда не опускалась до убийства детей.

— Ведьма горюет по мертвецам. Кто бы мог подумать? — сказал левый угольчатый.

— Души, вырванные из плена тьмы, возвращаются к свету. Да, это ей не по нраву, — поддержал правый.

— Кончайте трепаться, — одёрнул их старший, и остаток дороги они проделали молча.

У самого костра, сцепив за спиной руки, стоял человек в простой шерстяной рясе. При приближении конвоя с Айрой он обернулся, показав ничем не примечательное лицо, какое легко встретить в любой толпе. Мужчина мог посоперничать в серости со своим одеянием; усреднённый представитель рода людского, о встрече с которым забываешь, едва перестаёшь видеть.

Айра его опознала. Любой, служивший во дворце, опознал бы.

— Ваше святейшество, ведьма доставлена, — доложил главный угольчатый и, поколебавшись, добавил:

— Осмелюсь выразить мнение, что любой разговор с ней бесполезен. Она продала душу тьме и спастись может лишь раскаянием и очищением.

Церковники называли публичное сожжение очищением. Кого оно в силах очистить, Айра искренне не понимала и, вероятно, никогда не поймёт. Не успеет.

— Непоправимый скептик, верно, Жезаль? Порой к свету ведёт простая беседа. В человеке всегда есть искра света, и её не погасить ничему. Иначе что толку от очищения? А пока оставьте нас. Я хочу побеседовать с заблудшей дочерью наедине.

Жезаль вскинулся, однако Бельмут, архиканоник изоцельской ветви Триединой церкви, поднял брови, и угольчатый покорно отступил. Его товарищи последовали за ним.

— Прошу, не падай ниц и не начинай рыдать, — бросил Бельмут. Айра с изумлением поймала себя на том, что собиралась поступить именно так: рухнуть к его сапогам и начать умолять о снисхождении.

Церковники, подбрасывавшие топлива в огонь, обходили архиканоника и Айру. Кое-кто бросал взоры, в которых читалось любопытство, но никто не осмелился подобраться ближе.

Айра глубоко вдохнула. Если Бельмут желает видеть собранную собеседницу, а не хнычущую размазню, так тому и быть. Жар, исходивший от костра, наводил смуту в мыслях. От безумного страха её трясло, как в лихорадке, однако она подобралась и добавила в голос всю твёрдость, какую отыскала в тайниках сердца:

— Когда его святейшество узнал?

— О том, что ты отдалась тьме? С того момента, как тобой заинтересовалась Селеста. Или ты об убийстве Фредерика?

Невероятным усилием воли Айра не дала сознанию уплыть в черноту. Почему ей позволили жить? Почему не сожгли возле мастера Зохария?

— Епископ Касимир был озадачен тем, с какой страстью Селеста желала заполучить тебя. Естественно, он приказал провести проверку, во сне, чтобы ты ничего не заподозрила. Её результат… смутил его. Зачем приспешница тьмы выдала другого приспешника? Зачем её захотела выручить принцесса? Он послал письмо мне, — разумный ход с его стороны. Весьма удивительно, если учесть, каков он обычно. Видимо, в тот момент сам Сехт послал ему немного ума.

Айра подавила взрыв нервного смеха, предвещавший истерику. Вот как всё обернулось.

— Проще всего было бы передать тебя инквизиторам и выслушать, что ты расскажешь им. Однако тогда история могла бы исказиться твоим стремлением угодить им. Не поделишься ли причиной, по которой донесла на того мага?

— Он насильно обратил меня к тьме, обесчестил и принуждал совершать омерзительные поступки. Однако я всегда была верна свету.

Притвориться селянкой, сбежавшей от мастера Зохария, и привести к его порогу ищеек света — эта задумка зрела у Айры с тех пор, как он обнаружил у неё дар и инициировал его тьмой. Она ненавидела своего наставника за многие вещи, на перечисление ушёл бы не один час. Но в их числе не значилось то, что он подарил ей магию и развил тот скудный талант, которым она обладала. О тьме Айра не жалела. Она отомстила за унижения — и была несказанно благодарна за то, что он показал ей бушующий океан мощи, хоть и получалось пользоваться не более чем крохотным напёрстком. Отвергать тьму для Айры было всё равно что отвергать саму себя.

— Что-то такое я и подозревал, — протянул Бельмут, — Безусловно, инициирована насильно… издревле теологи спорили, можно ли считать принуждённого истинным падшим. Преобладает точка зрения, согласно которой тот, в ком сильна вера, не допустит инициации тьмой. Упадёт замертво или оттолкнёт её — что-нибудь в этом духе. Я же склоняюсь к позиции материалистов: первичны поступки, а не источник силы.

Он подманил её. Подходя, Айра затрепетала — от близости пламени, от неизбывного ужаса и от проблеска надежды.

— У Касимира ходили интересные и опасные мысли касательно тебя в свите Селесты и того, как этим можно воспользоваться. Я же счёл, что обвинение члена королевского рода с пособничестве тьме бросает тень на всю династию. Тем не менее бороться с искушением как-то воспользоваться твоим присутствием во дворце было нелегко. Но после того как я удостоверился, что ты не причиняешь вреда его величеству, я всё чаще стал задумываться о том, что любое орудие можно применить на благо света.

По лицу Айры струился пот, архиканоник же ничем не показывал, что его донимает жар.

— Взять хотя бы твой талант не оставлять следов. Обнаружить воздействие получалось при прямом наблюдении, после же ничто не выдавало касания тьмы. Даже если кто-то из светлых магов очищает пространство, тень тени прячется в складках реальности, — но не в твоём случае. Вот только что произошло у Фредерика?

— Я… я случайно разбудила его. Наступила на кота. Он не… — Айра запнулась и замолчала, поймав мимолётное изумление в прищуре архиканоника.

— А если бы не разбудила, остались бы пятна тьмы?

Айра безмолвно качнула головой. Ярче и ярче разгоралась в ней надежда.

— Значит, ты способна заставить любого человека умереть, выдав это за несчастный случай или естественную смерть.

— Я не… я была неправа, я действовала по приказу Селесты! Я бы… ни за что… я совершила тяжкий грех, убив верного сына церкви, идущего в свете. Мне нет прощения, — Айра опустилась на колени и припала поцелуем к запястью Бельмута.

— Пока ты дышишь, всегда есть дорога к искуплению, — сказал архиканоник, погладив её по волосам, — К тому же, хоть это не умаляет тяжести твоего греха, бедный Фредерик сам свернул с пути, предписанного церковью. Его усилия могли бы похоронить священный поход. Может быть, он этого не сознавал и действовал из лучших побуждений. Однако его гибель послужила делу света, — и хоть ты виновна во многих прегрешениях, дочь моя, для тебя есть шанс. Встань.

Айру снова разобрал смех, который она выдала за плач, и она тяжело поднялась.

— Я сделаю всё, чтобы искупить вину и послужить свету.

Бельмут кивнул — ничего иного он не ожидал. Архиканоник заботливо вытер слезы, которые смешивались с потом на её щеках, и заговорил.

Пока Айра колебалась, по какой дороге пойти, выбор сделали за неё. От этого на языке чувствовался привкус пепла.

Несмело шевельнулся в душе гнев. Она стремилась к силе для того, чтобы не зависеть от других, чтобы выковать идеальный мир, — но приходилось работать с тем, что ей поручали сильные мира сего.

Рождались первые намётки плана. Как подобраться к Селесте, как лишить её защитных артефактов… нет, всё в топку! Воля принцессы была твёрже стали, и Айре ни за что не преодолеть её тяги к жизни. Бельмуту об этом, правда, знать не нужно, совсем не нужно. Одно неверное движение, и, несмотря на уверения архиканоника, она полетела бы в костёр вместе с неупокоенными. Уж какая-нибудь мифриловая побрякушка в лагере отыскалась бы, чтобы сжечь её живьём без опаски.

Айра шла по лагерю с гордо поднятой головой, ошеломлённая тем, что ещё дышит, с трудом сдерживаясь от того, чтобы пойти в пляс. Ей хотелось хохотать, тыкать в угрюмых угольчатых, — уж они-то точно не были довольны итогом. Но кому до них дело? А впрочем, Айра всё-таки воздержалась от тычков. Если кто-то сорвётся, его сурово накажут, но менее мёртвой Айра от этого не станет.

Лучше начать продумывать, как она избавится от их неусыпного надзора. Мел не обрадуется новым компаньонам, а уж от поручения, данного Айре, впадёт в неистовство. Наверное. Вряд ли угольчатые спустят ему, если он примется орать на них — или на неё. Или вообще поднимет шум.

Впереди завязалась суматоха. Аглорские солдаты неохотно расступались перед большой группой реманов, и всякий, ряженый кто во что горазд, был обвешан оружием с головы до ног. В отличие от типичной легионерской собранности, этот отряд источал дух бесшабашности. Во главе странного шествия выступал мужчина, крепко державшийся за рукоять гладиуса. Глаза предводителя смотрели в одну точку, и от этого рыбьего, ничего не выражающего взгляда у Айры кровь застыла в жилах. Если остальные реманы были бесшабашными, то этот — безумным, что заяц по весне.

Внезапно мужчина вытаращился на Айру. Она вздрогнула, точно он ткнул в неё мечом. Недалеко от истины — настолько пронзительный и пугающий у него был взгляд.

— Элайна? Сестра? — прошептал он, и Айра едва не задохнулась от тревоги. Словно мало ей потрясений на сегодня, кто-то поручил командование сумасшедшему! И видок у него был такой, будто он вот-вот начнёт бойню.

— Господин ошибся, — пролепетала она и пробежала мимо, не заботясь о том, что подумают угольчатые. Мужчина источал опасность. Если бы он схватил её, она бы точно упала в обморок, до того он испугал её — и обликом, и поведением.

Спиной Айра ощущала взгляд мужчины. Он сулил неприятности.

Веталина-Лаура-Нереа ден Шанталь, вторая дочь маркиза Огера-Франка-Сикромона ден Шанталь, привыкла прислушиваться к своему чутью не меньше, чем к советам отца. Как правило, советы совпадали, и их единогласие позволило ей возвыситься после того, как принцесса Селеста разогнала прошлых фрейлин.

На какое-то время Веталина осталась единственной поверенной Селесты — не считая некой простолюдинки, Айры, которая, несомненно, шпионила для принцессы. Веталину не сильно заботила мнимая конкурентка, однако для того, чтобы Селеста не сочла её чересчур умной, она пару раз проявляла зависть к служанке. Та, наверное, находила в этом повод для радости: как же, высокородная завидует черни!

Всё шло своим чередом, пока отец не объявил, что предпочёл сделать ставку на Меридия. От этого заявления Веталине стало нехорошо; она искренне служила Селесте, поскольку видела в ней наследницу. Неожиданная смена покровителя означала крутой разворот, лишавший её с таким трудом заработанных позиций.

Огер полагал, что ей ничего не стоит начать с чистого листа, но Веталине мысль претила. Так она и заявила отцу. На некоторое время он отстал от неё, хоть и лишил большей части довольствия; потом до неё дошли сведения от верных слуг, что по его приказу на Айру натравили убийц. Это возмутило Веталину до глубины души. Она не сомневалась, что простолюдинка каким-то образом продолжала служить Селесте. Так же считал отец, раз решил убить её. Переметнувшись на другую сторону, Огер остался таким же категоричным и бескомпромиссным, каким всегда был.

Её высочество была крайне недовольна, когда узнала о предательстве маркиза. Глядя в её глаза, сверкавшие льдистой яростью, Веталина задумалась, поступила ли правильно, когда сохранила верность. Чутьё успокаивало её — она по-прежнему среди победителей. Однако уверенность не спасала её от страха перед тем, что её могут счесть шпионкой — теперь уже не просто рода, который поддерживал принцессу, но Меридия.

Смерть короля положила конец остаткам доверия во дворце. Орлы и лисы скалились, когда оказывались в одном коридоре. Веталину, по природе миролюбивую, бросало в дрожь от бритвенных взглядов, которыми её награждали сторонники принца. Невольно рука её тянулась к животу, где боролись между собой страх и нутряная уверенность, что она поступает правильно.

Во дворце витало предчувствие грозы, и она не замедлила разразиться, когда прибыли посланники реманов. И западный, и восточный осколки не предупреждали своих послов о том, что привезут гонцы. А привезли они ультиматумы, которые вручили в тронном зале, где их приняли Селеста и Меридий бок о бок — не вполне нарушая закон траурного месяца, но проходя в опасной близости от этого.

К сожалению, Веталине выпало присутствовать на приёме. Ей никогда не забыть, как брат и сестра, позабыв обо всём — об окружавших их дворянах, о посланниках других королевств, о приличиях, в конце концов, — кричали друг на друга. Вернее, кричал Меридий, он всегда был порывист и не вполне контролировал эмоции; Селеста говорила почти шёпотом, сухим, как шелест листьев. Тем не менее именно она швырнула в принца канделябр, когда тот заявил, что уходит возглавлять священный поход.

Принцесса при всех назвала его предателем, готовым стелиться перед реманами, лишь бы завоевать побольше — и подразумевала она не только Мадил. Она открыто запретила ему присоединяться к войскам, вторгавшимся в Аглор; назвала их захватчиками. Меридий же обвинил её в трусости и степенно вышел из Большого зала. Его величавость малость скрадывало то, что он то и дело озирался, проверяя, не собирается ли сестра схватиться за новый канделябр.

Вместе с Меридием Новую Литецию покинул Бельмут. Он сказал, что его долг — присутствовать среди солдат, сражающихся за свет. Диадема Лилий осталась во дворце, однако любой осознавал, что пока её не возложит на наследника архиканоник, Аглор не обретёт королеву — или короля.

Селесту эта преграда, казалось, совершенно не смутила. Едва Меридий и большая часть его орлов выдвинулись из столицы, она принялась подминать под себя дворцовые службы. Любой, кто не считался её открытым сторонником, получал намёк на то, что с должности следует уйти. С теми же, кто намёку не внимал, случались самые разнообразные вещи: их ловили на взятках, они бесследно исчезали, в их шкатулках обнаруживались письма — доказательства воровства или измены.

Сама по себе зачистка не удивляла — любой правитель, восходя на трон, устраивал нечто подобное. Удивляли её масштабы и поспешность. Селеста играла наперегонки со временем. Даже ближайшие её сторонники, включая Веталину, недоумевали, ведь коронация не состоится, пока не вернётся Бельмут. А если он вернётся вместе с Меридием, обласканным победой, Диадема Лилий вполне могла достаться вовсе не первой принцессе.

Ещё не отгремело эхо перемен, как Веталина узнала о тайном приказе Селесты. Узнала и похолодела: её высочество требовала подготовиться к малой коронации, о которой заранее не сообщат даже простолюдинам. А когда им объявят о том, что у них появилась королева, рядом с помостами глашатаев выкатят бочки с вином — огромное их разнообразие, включавшее экземпляры из личных королевских запасов.

С тех пор Веталину постоянно мутило. Желудок точно подвесили на крючке, и при каждом шаге его содержимое бултыхалось и тряслось. Она спрашивала себя, как такое могло произойти. Как Селеста, до мозга костей прагматичная девушка, додумалась выкопать себе могилу? Хуже всего, что дату коронации назначили на день перед концом траурного месяца. Это попрание традиций способно всколыхнуть даже самых верных приверженцев Селесты. Если бы не интуиция, которая настойчиво твердила, что всё в порядке, Веталина бросилась бы догонять отца, ушедшего с орлами.

Веталина вглядывалась в людей, допускавших святотатство. Искала признаки предательства, — и ничего не находила. Дворяне улыбались, выполняя распоряжения принцессы. Естественно, и Веталина улыбалась, ни за что не давая понять, как смущают её приказы, но она-то вылеплена из другого теста! Она способна лгать с непроницаемым лицом, в отличие от остальных. Нужно лишь дождаться раскола, оценить его и решить, присоединиться к вызревающему заговору или выдать его.

Роковой день приближался, а брешь по-прежнему не проявляла себя. Постепенно Веталина смирилась. Если аристократам вокруг хочется прыгнуть в пропасть, она последует за ними — их тела смягчат падение.

На фоне этого поручение Селесты развлекать какого-то горбуна и его свиту мужчин в чёрных балахонах, прибывших незадолго до памятной даты, почти не беспокоило Веталину. Она сочла задание сумасбродным, в особенности условие сохранить их присутствие в тайне. Её вынудили дать клятву надеждой на спасение в свете!

Веталине приходилось лично приносить им еду, как прислуге, однако горбун и его люди оказались неразговорчивы и не донимали её сильнее других странностей, творившихся во дворце.

В утро коронации Веталина ничего не съела. Тревожность, которую она испытывала до этого, не шла ни в какое сравнение с тем, что ей приходилось переживать сейчас. Её буквально трясло от волнения, предчувствия скорого взрыва. Веталина не выявила мятежников, но те, несомненно, сорвут церемонию, закуют Селесту в цепи прямо в тронном зале. И тогда все дворяне, что клялись принцессе в верности, наперебой станут называть наиболее близких к ней людей, — а Веталина не сомневалась, что ближе неё к Селесте мало кто стоял.

Когда она заняла своё место в зале, то принялась осматривать выстроившихся аристократов. Ей казалось, что она вот-вот ухватит заговор за кончик хвоста, поймёт, кто решил выдать Селесту Меридию. И хоть на лицах дворян застыла елейная угодливость, смешанная с восторгом, Веталина ни на йоту не верила в их чувства. Правда, сама нацепила похожее выражение, как маску, скрывая за ней смятение.

Буру чувств выдавала рука, поглаживавшая живот. Веталина спохватилась и убрала ладонь, покосилась в сторону соседей, не заметил ли кто. Нет, не заметил — вокруг каменели исполненные почтения физиономии, глаза пожирали высокие двери, на которых переплетались выкованные из серебра и золота цветы.

Двери распахнулись. На алый ковёр ступила девушка в белоснежном платье, подол которого был расшит тёмным хрусталём. Её шею обвивала тонкая, практически неразличимая золотая цепочка, на которой висел кулон, облепленный рубинами. Золотые волосы водопадом стекали по плечам девушки, сверкая в свете многочисленных факелов. Прекрасное лицо её было бесстрастно. Она по-хозяйски осмотрела толпу дворян.

Вот сейчас кто-нибудь выступит, потребует остановить коронацию — и верные традициям стражники схватят Селесту, запрут в её покоях до прибытия принца…

— Её высочество первая принцесса Селеста-Элеонора де ла Серда! — объявил церемониймейстер, и Селеста зашагала по шёлковой дорожке под гробовое молчание. Она остановилась у трона, вскинула подбородок, давая сигнал, и церемониймейстер продолжил. Если он и сомневался в том, что делает, интонации этого не выдавали.

— Понтифик Климент из церкви Триединых богов Священной Реманской империи!

Веталина понадеялась, что писк, который она издала, никто из соседей не услышал. На пороге показался горбун — тот самый, которого она обхаживала. Даже сейчас, одетый в роскошную мантию с золотыми треугольниками, он смотрелся не на своём месте. Тщедушный, уродливый человечек, он приблизился к Селесте нелепой прыгающей походкой, придававшей ему сходства с вороном.

Замысел её высочества наконец стал ясен Веталине, и дурнота усилилась. В отличие от изоцельской ветви, эквитеральная, господствовавшая в западном осколке, не признавала женщин во главе государства. Немыслимы жертвы, на которые пошла Селеста, чтобы этот… Климент согласился возложить на неё Диадему. И более того — позволить равнику коснуться короны! Равники мало чем отличались от еретиков, не признавая первенства Векхцвайна. Они недостойны этой чести. Присутствие Климента попирало все основания, на которых зиждился Аглор.

Веталина не сомневалась, что перед ней происходит политическое самоубийство — и, скорее всего, ещё до заката принцессу задушат подушкой или заставят выпить отравленного чая. Она не собиралась выступать первой, однако поддержала бы того, что бросил обвинения Селесте в лицо.

Дворяне молчали. Молчали и тогда, когда внесли Диадему. Глубоко возмущённая происходящим Веталина тоже помалкивала. Едва ли кто-то счёл бы, что преданность в её взоре слабее преданности других аристократов.

Безо всякого почтения Климент поднял корону с бархатной подушечки. Веталина содрогнулась, ожидая молнии. Она поразит равника за то, что посмел притронуться к реликвии, которую носили поколения истинных верующих.

Ничего не произошло.

— Клянёшься ли ты, Селеста-Элеонора де ла Серда, верно служить Триединым богам и мудро править народом Аглора? — спросил понтифик.

— Клянусь.

— Клянёшься ли ты преследовать тьму, где бы она ни скрывалась, и искоренять её ростки, дабы воссиял свет?

— Клянусь.

— Клянёшься ли ты…

Веталина нервно облизала губы. Клятвы были другими, не совсем теми, которые с детства заучивал и самый захудалый сын рыцаря. Где восхваление всемогущего Векхцвайна, где троекратное начертание равнобедренного треугольника перед собой? Селеста сделала жест всего раз, и напоминала фигура равносторонний. Отличия стремительно накапливались, образуя святотатство. Веталина не считала себя ретивой верующей, однако есть разница между редкими посещениями церкви и ложными клятвами при вступлении на трон.

Её высочество наклонилась — еле заметно опустила голову, и горбун с трудом, вытянувшись на носках, возложил на неё Диадему Лилий.

Церемония свершилась. На мгновение зал погрузился в тишину. А затем…

Веталина закричала, и прочие дворяне закричали с ней, желая долгих лет правления королеве Элеоноре. Люди хлопали в ладоши, не щадя рук, и каждый посматривал на тех, кто рядом. Увидев одно лишь ликование, ликовал и он.

Настроение у Оливии пробило дно, когда армия наткнулась на очередную деревню неупокоенных. От вони палёного мяса у неё навернулись слёзы, и она предпочла уйти подальше от ополчения, которым номинально командовала. На деле всем распоряжался Вербер, хотя воинство Приама было до того куцым, что с ним разобрался бы любой сотник.

Об отце она старалась не думать. Устала плакать.

Оливия вышла к берегу реки и прогулялась вдоль неё, всё сильнее погружаясь в меланхолию. Её выслали из Эстидака, не особо скрываясь. Бекельмейту и Зиновьеру не нужна была девчонка, которая путалась под ногами, пока они делили её баронство. Это злило Оливию до зубовного скрежета, но поделать она ничего не могла. С трудом удалось утвердить малую численность отряда, посланного для подмоги Меридию. Оливия считала войну — любую войну — бездумной тратой денег. Вкладываться в снаряжение и провизию для солдат, которые умрут в борьбе с Мадилом, для неё было не легче, чем поцеловать квакшу-большезобку.

Куда выгоднее для земли, если человек вспашет её, вместо того чтобы обагрять своей кровью. Приаму требовались землепашцы, на том Оливия и стояла, пока управляющий, переглянувшись с епископом, не пожал плечами. Им в самом деле было безразлично, что она думала, лишь бы выполняла, что скажут. Ломать копья в сражении за такую мелочь они посчитали излишним.

По крайней мере, Вербер остался рядом с ней. Оливия боялась, что его убьют или отправят на допрос, но нет — всего-то не давали увидеться с ней, пока она не подчинилась Бекельмейту.

Что же до целей священного похода… в Оливии горела ненависть к тёмным магам, которые обвели её вокруг пальца. Если бы ей подвернулась возможность отомстить, она бы с радостью воспользовалась ею. Но не так — не когда её фактически отправили в изгнание, а собственные солдаты открыто скалятся, прежде чем повиноваться.

Конечно, она не верила обмолвке Бекельмейта… его брошенным будто невзначай словам о разбойниках, напавших на неё. Он не мог — не смел! У него не хватило бы духу подослать их. Или же он хотел, чтобы она не верила?

От этих мыслей кружилась голова и в низу живота начинались колики.

Оливия так сильно сжала кулак, что ногти впились в кожу. Какое-то время она разглядывала кровавые отметины, затем вздохнула, вложив во вздох всю печаль мира. Поднялась к деревне, обойдя главную площадь, на которой горел костёр. Попетляла по улочкам, прежде чем выбралась за плетень… и уставилась на девушку, которая шагала, старательно делая вид, что не замечает троицу вооружённых мужчин, следовавших за ней по пятам.

Лицо девушки Оливия запомнила отлично — нередко та смеялась над ней в кошмарах. Губы Оливии искривились в ухмылке, в груди потеплело от предвкушения. Да что там потеплело — её бросило в жар! Солдат, проходивший мимо, мазнул глазами по Оливии и вздрогнул, ускорил шаг. А она унимала распиравшую её ярость — того и гляди лопнет.

Эта ведьма… эта тварь заплатит за унижение Оливии. Заплатит кровью.

Каким бы трудным ни был подъём к монастырю, спуск оказался труднее. Как-никак тогда рядом карабкались люди, готовые подхватить, если оступлюсь; теперь самому приходилось следить за Вероникой. Она держалась молодцом, однако у человеческого тела есть лимит, который не побороть чистой волей. Не раз я прижимал её к себе, спасая от падения. Магичка дрожала, куталась в отнятую рясу и смотрела на меня — страх сменялся неверием, а неверие уступало… благодарности?

Даже когда между нашими лицами лежали считанные сантиметры, разгадать женские эмоции было не проще, чем пешком пересечь океан. А уж понять, о чём думает девушка, большую часть жизнь посвятившая служению существу, которое не прочь превратить всех людей в ходячих мертвецов… Резкий порыв ветра выгнал праздные мысли. Я вцепился в очередной выступ и нащупал ногой углубление.

Забрезжил рассвет, и мы благополучно ступили на почву, припорошенную снегом. Мышцы в теле ныли, требуя покоя, но я не прислушался к их страданиям и двинулся полями. Деревня вполне могла обернуться западнёй, если её жителей каким-то образом предупредили о ночном сражении. Да и сами крестьяне, если не оглохли разом, должны были услышать отголоски взрывов.

Невольно я обернулся. Монастырь стоял на месте. Если бы его туннели обрушились, если бы мощь взрывов была так сильна, что весь утёс пополз бы вниз… Не думать об этом! Об этом и о прорыве тьмы. Во всём виновата магия, но чья? Ночной патруль, о котором не знала Пандора? Или дознаватели не спали и встретили вампиршу во всеоружии? Или неведомый преследователь, которого мы списали со счетов, нанёс удар?

Два взрыва из разных мест… Главное, что Вероника жива и… относительно цела. Когда смоет с себя кровью и грязь, исцелит ожоги и порезы, то будет как новая — не считая пары пальцев и ошейника. Ошейника, который мешает использовать ей магию.

Я взъерошил волосы. Не удивлюсь, если вскоре обнаружу в них седые пряди — день в другом мире следовало считать за несколько месяцев жизни на Земле. Вечная тревога, ожидание худшего, напряжение на грани сил — всё это сказывалось на организме.

Лошади оставались там, где я привязал их вчера, отсыпав на прощание корма. Они приветствовали наше появление тихим ржанием. Вероника кинулась к седельным сумкам, которые загодя собрали, чтобы без промедления уехать отсюда. Пробормотав что-то под нос, она принялась потрошить их, и на землю посыпалась различная утварь.

— Что ты ищешь?

Она оглянулась. Нижняя челюсть у неё дрожала, изо рта при каждом выдохе вырывалось облачко пара. Когда она прекратила копошиться в вещах, я услышал отчётливый перестук зубов.

— Запасная одежда тут, — подсказал я. Девушка кивнула и полезла к указанному тюку. Я снова уставился в сторону Шуданского монастыря — не потому что Веронкиа начала переодеваться, ни капли не смущаясь наготы, фыркая от беспощадных морозных дуновений. Во-первых, я не раз видел её голой. Во-вторых, в текущем состоянии — истощавшая, израненная и откровенно попахивающая — она не привлекла бы внимания даже изголодавшегося по женской ласке пирата, который не сходил на берег целый год.

Я ждал остальных. Не могли же мы единственными пережить налёт? Вскоре подтянутся проклятые рыцари, а за ними Пандора. Будь иначе, какой смысл во всём, что я делал? Если бы не моё желание заступиться за слабого, Вероника не подверглась бы пыткам. Владминар, Дерек и Пандора — условная плата за её мучения, итог того, что события сложились так, а не иначе.

Да, я всё ещё пытался облегчить муки совести, искал оправдание тому, чему оправдания быть не может. Ну и пусть.

Закончив переодеваться, Вероника подошла ко мне. Она отыскала лохмотья, в которые мы заворачивали еду, и теперь желала тонкую полоску вяленого мяса. В её алых глазах вновь загорелся огонёк решимости.

— Надо сматываться, пока не выслали погоню, — заявила она. Её слова выглядели бы весомее, если бы она не поглаживала ошейник, не отдавая себе отчёта.

— Время ещё есть. Нельзя бросать их. Они помогли мне… помогли тебе выбраться.

Вероника открыла рот, наверняка чтобы возразить или потребовать подробностей, но передумала и усерднее задвигала челюстями. Едва ли кухня в Шуданском монастыре обеспечивала хорошую кормёжку для прислужников тьмы. Слабый укол вины уже не мог потревожить мою шкуру, закалённую куда более мощными терзаниями.

Момент, когда на полянке объявилась Пандора, я пропустил. Я старался приглядывать за всеми направлениями, откуда ждал рыцарей и вампиршу или врагов. И вот она стоит, чуть ли не облокотившись на меня, и разглядывает магичку.

На губах Пандоры играла рассеянная улыбка. Заметив её, Вероника вскинулась — одна ладонь нащупала воздух вместо шаэ’руна, вторая заскребла по серебристому металлу.

— Такуми, беги! — крикнула она, слегка согнув колени в боевой стойке. Схватила большую деревянную ложку, которой я помешивал суп, когда готовил.

Медленно Пандора подняла руку, и между её пальцев в выцветших утренних лучах засверкал ключ.

— Полагаю, ты хочешь это.

Вероника окаменела. В её позе читалось потрясение. Прежде чем она наговорила глупостей, который усложнили бы дело, вмешался я.

— Она одна из тех, что вызволили тебя. Без неё ничего бы не вышло. Вероника, это Пандора. Пандора…

— Я могу рассчитывать на то, что здесь не произойдёт прорыва? — осведомилась Пандора, — Контролируешь ли ты себя?

Пальцы магички ощупали потемневшую от времени кромку, погладили скважину на замке.

— Я… да, я не поддамся призывам той стороны.

Вампирша швырнула ключ так быстро, что девушка едва успела поймать его. С тихим щелчком ошейник открылся, и Вероника закашлялась, судорожно глотая воздух. Я направился было к ней, но она махнула рукой, давая понять, что всё в порядке.

— Просто… накатило. Она вернулась, я коснулась тьмы! — и она счастливо улыбнулась, перечёркивая мрачный смысл своего заявления. По крайней мере, оно было бы мрачным вне контекста.

Когда восторги магички поутихли, она настороженно смерила вампиршу взглядом.

— Но почему она помогает нам? Вампиры служат свету. Всегда служили.

— Я служу Владыке, — сказала Пандора. Только сейчас я заметил, что она была бледнее обычного и не двигалась без необходимости. Её одежду кое-где пятнала кровь, у подбородка темнели подсохшие капли. Заметив моё внимание, вампирша потрогала кожу вокруг губ и облизала пальцы.

Вероника скептически фыркнула, однако яснее недоверие к высказыванию вампирши не выразила — возможно, потому что Пандора позволила ей снять ошейник. А возможно, потому что даже помятая вампирша прикончила бы магичку, если бы та перешла к активным действиям.

Я пустился в объяснения. Вероника выслушала их, не задавая вопросов. Известие о чёрных ковенах она приняла стоически, а то, что армия трёх государств собралась, чтобы захватить Старую Литецию, — с усмешкой. Её вера во Владыку и впрямь походила на фанатизм. Из-под ладоней девушки струился белёсый свет, тягучей патокой втягиваясь через ткань под кожу. Магичка даром времени не теряла и занялась лечением.

Рассказ подходил к концу, а Вероника водила руками у лица, убирая синяки и воспаления, когда между деревьями показалась фигура. Она пошатывалась, хваталась за стволы, оставляя на них кровавые отпечатки.

Это был Дерек, но какой-то иной, странный Дерек. Его лицо хранило непроницаемое, собранное выражение — в особенности непонятное, когдаон то и дело сплёвывал кровь. Под мышкой он нёс два кинжала — присмотревшись, я понял, что это шаэ’руны.

При его появлении Вероника напряглась, широко распахнула глаза. Пандора наморщила нос, но, когда Дерек поравнялся с конями, подобралась. Её лицо враз осунулось, приобрело сходство с хищной птицей. Следил я за ней недолго, однако мне показалось, что она даже моргать перестала.

— Почему ты удерживаешь тьму? — спросила магичка, — отпусти её. Поток слабый, но постоянный. По нему могут отследить. И сколько ты ей пользовался?

— Она не уходит, — сказал Дерек, и у меня мурашки пошли от его ровного, мертвенно спокойного голоса, — не получается обрубить поток.

— Что?.. Никогда о таком не слышала. Но если это правда, то ты мертвец. Рано или поздно тьма подчинит тебя, выжжет изнутри или призовёт демона.

Вместо ответа Дерек протянул ей кинжалы.

— Ваш и мастера Владминара.

— Он?..

— Мёртв. Угодил в засаду. Я так и не понял до конца, что произошло. К воротам пришли сменщики, не двое, целая толпа, с оружием. Я счёл за лучшее последовать на подмогу мастеру, тем более что вскоре после моего ухода в глубине кто-то призвал тьму — много тьмы. Когда я нашёл мастера, он уже умирал. Светлые псы пытались остановить меня, но я им не дался, — Дерек рассказывал мерно и словно бы равнодушно. Ни единой эмоции не мелькнуло в его тоне.

Вероника приняла оба, свой прицепила к поясу и погладила, точно котёнка. Клинок Владминара, поколебавшись, она завернула в тряпьё и спрятала в одной из сумок. Ошейник с ключом отправился туда же.

Танцующим шагом Пандора приблизилась к Дереку и прильнула к нему. Тяжело задышала, обнюхивая его, её пальцы скользнули по его лицу. Она потрепала ворот его куртки, погладила юношу по шее. Дерек на бесцеремонное вторжение в личное пространство не отреагировал, лишь скосил безразличный взгляд.

— Вот как, мальчик? — промурлыкала Пандора и наконец отстранилась от него. Вспыхнули светом пальцы, и Дерек задышал ровнее, — Я поговорю с тобой.

— Он пойдёт со мной и вами, — небрежно бросила она Веронике, наплевав на то, что та сочла юношу опасным. Магичка мазнула по ней раздражённым взглядом, однако, как ни странно, спорить не стала. Это не помешало ей оскалиться, как рассерженной кошке. У меня возникло предчувствие, что путешествие с этими двумя обернётся целым ворохом проблем.

После странной выходки Пандора утратила к Дереку интерес и направилась к своему коню. Юноша кивнул ей вслед, словно только что очнулся от сна.

Дерек всегда казался уязвимым к вампирскому гипнозу. Я боялся, что после смерти Владминара сдерживать его будет некому. Вряд ли Вероника обладала достаточным авторитетом для него, чтобы прислушаться к ней и обойти расставленную обаянием Пандоры ловушку. А уж то, что он представлял собой часовую бомбу с таймером, настроенным на неизвестное время, и вовсе вызвало лёгкую тошноту.

Владминар… я поймал себя на мысли, что жалею о его гибели. Он был тем, кем он был, — слугой повелителя зла, человеком, сражавшимся со светом. Тем не менее для меня он навсегда останется хорошим наставником, который многому обучил меня. Его смерть наполнила сердце горечью, однако для скорби не было времени. Предстояла долгая скачка — отсюда и до заката. держаться предстояла вблизь от южного большака, ведущего в Мадил. Раз весь север занят вражеской армией, мы подберёмся к Старой Литеции с юга.

Первый привал случился уже в сумерках. Моё предсказание исполнилось с точностью, о которой я немало жалел: Вероника и Пандора уживались вместе не лучше, чем сноп сена с горящим спичечным коробком. Магичка пыталась командовать; вампирша с истинно королевским пренебрежением пропускала её приказы мимо ушей. Пандора делала что хотела и как хотела, и суровость, которую на себя напускала девушка, её сперва забавляла, а после — стала раздражать.

В конце концов я подобрался к Веронике и шёпотом посоветовал ей прекратить цепляться к Пандоре. Владминар — боги, какой мудрый был человек! — чаще всего притворялся, что Пандоры не существует. Он презирал и опасался её, но для вооружённого перемирия хватало того, что он делал вид, будто не замечает её.

Веронике мой совет не понравился. Она терпеть не могла вампиров, в чём я был с ней солидарен, однако, в отличие от меня, девушка явно не стремилась развить в себе зачатки дипломатии.

— Я — единственный полноценный рыцарь Владыки в отряде, а значит, я главная, — заявила она, но прекратила донимать Пандору. По крайней мере, этим вечером.

Живость её ответа порадовала меня: она приходила в себя, восстанавливалась после заключения, которое сломило бы меня, как тростинку. А вот её поручение заставило передёрнуть плечами. Спорить я не имел права — не после того, через что вынудил её пройти. Но и не ломился к ручью вприпрыжку, лишь бы поскорее набрать воды. А её понадобилось много.

Собравшись у костра, мы ужинали: Пандора — кровью пойманного рябчика, а остальные — похлёбкой из птицы, чёрствым хлебом и слегка заплесневелым сыром. Разжечь огонь разрешила Вероника; по её словам, погоню скорее приведёт лёгкий флёр тьмы, тянувшийся за Дереком. Я лишь понадеялся, что за её мотивацией не стояла нечто куда более низменное. Почти всю нагретую воду Вероника забрала в палатку, чтобы вытереться шерстяным одеялом, используя его как влажное полотенце.

Что ж, в ней хотя бы проснулось благоразумие, которое не позволило ей мыться под открытым небом. Если она поймала лихорадку осенью, то зимой — сугробы повсюду не оставляли сомнений, что наступила зима, — она свалилась бы с тяжёлой горячкой. Правда, поблизости отиралась Пандора, которая излечила бы её… наверное. Если бы Вероника как следует попросила.

Пожалуй, магичка бы не выкарабкалась.

Ждать помощи от Дерека было нельзя. Его нестабильность могла кончиться печально для нас всех, и любое обращение к тьме усилило бы ненадёжность стула, на котором он балансировал. А стул ему попался трёхногий, причём всё ножки — разной длины. Если бы не желание вампирши, Вероника избавилась бы от юноши. Она постоянно метала в него колючие взгляды, словно прикидывала, когда он начнёт крушить окрестности или свалится замертво.

Я сидел возле Вероники. Отчасти для того, чтобы следить за её порывистым нравом, который мог проявить себя в любой миг, отчасти потому, что она помылась и сидеть рядом с ней было приятно. Постепенно девушка разговорилась.

Она обращалась ко мне, хоть я и не спрашивал ни о чём. Рассказывала о злоключениях, которые ей пришлось перенести — у меня кровь стыла в жилах от того, что она говорила, беспечно, будто это случилось не с ней. Когда её схватили, то до прихода дознавателей с мифрилом поили какой-то дрянью, от которой она воспринимала реальность сквозь призму оживших кошмаров — и притом не в силах была дотянуться до тьмы. Если бы стали пытать, наваждение рассеялось бы в достаточной мере, но её просто связали, как овцу на закланье, и отвезли в Шуданский монастырь.

— Не знаю, чего они хотели добиться, — сказала она, — вероятно, планировали воспользоваться как-то, чтобы развязать конфликт между Аглором и Владыкой. Потом с чего-то поменяли планы. Приехали инквизиторы и… — Она подвигала левой рукой, лишённой двух пальцев, — Они очень сильно хотели вызнать секреты нашего ордена. Слабости Владыки. Дурачьё, у него нет слабостей!

Расположившийся напротив Дерек пошевелился. Его лицо — маска смерти — ничего не выражало. Юноша сильно изменился. Он и раньше говорил мало, а после встречи проронил от силы десяток слов. Вероника утверждала, что все его силы должны уходить на борьбу с тьмой. Девушка не встречала раньше такого ни вживую, ни в книгах. Любой маг мог отпускать стихию; если он не контролировал поток, это означало, что его уже порабощает нечто, пришедшее на ауру живого человека.

Дерек громить окружение не спешил, и это радовало.

— Каков он? Каков Владыка?

— Владыка? — замешкалась Вероника, — Он — воплощённая мощь. Он — средоточие мудрости. Он — непоколебим, несокрушим. Глупцы, дерзнувший выступить против Него, погибнут в муках.

— А ты вообще видела его? — уточнил я. Описание, которое предлагала девушка, конкретики не содержало.

— Однажды.

— И воспылала к нему такой любовью?

— Господин Аладиларий… — Вероника на миг прервалась, — Он научил меня тому, как нужно относиться к Владыке.

— Я тоже видел его, — сказал Дерек. Бесстрастности его тона позавидовал бы монах, полсотни лет изучавший стену своей кельи, — Владыка несёт тяжёлую ношу. Страдает от неё.

Вероника вскочила, ткнула в оруженосца ложкой.

— Немедленно извинись! Владыка не может страдать; Он — средоточие воли!

Дерек вскинул руки в примирительном жесте.

— Прошу прощения, мастер Вероника. Разумеется, Владыка приведёт нас к победе.

Обращаясь к тьме, человек теряет возможность испытывать чувства. Я списал призрак насмешки в его голосе на расшатавшиеся нервы. Дерек не посмел бы издеваться над Вероникой. Она выше его по званию, а положение парня в отряде и без того крайне шаткое.

Хвала богам, Пандора молчала. Её взор не отрывался от оруженосца. Впервые я был обделён её вниманием и не мог этому нарадоваться. А если в закоулках души и затерялось что-то напоминавшее уязвлённость… зачаток ревности… я постучал себя по лбу, чтобы вытряхнуть из черепа дурные размышления.

После ужина Вероника ушла к лошадям и вернулась с шаэ’руном. Она протянула его мне.

— Храни.

Если бы она сунула мне в руки гадюку, я бы вытаращился на неё с меньшим изумлением — и с меньшей неохотой.

— С чего бы мне даже касаться этой штуки?

— Твоё наказание. Я же говорила, что накажу тебя за своеволие.

Я неуверенно дотронулся до ножен, и на меня накатила волна дурноты.

— Держи его при себе и ни при каких обстоятельствах не давай чужакам, — Её быстрый взгляд в сторону Дерека показал, что чужаком она считает и его.

В горле застряли возражения. Шаэ’рун — отвратительная вещь, которая, вне всяких сомнений, способна пить души и выкидывать штучки похлеще. Однако если расценивать это как искупление долга… Я схватился за рукоять, и зрение застили искрящиеся мушки. В голове послышался шёпоток, от которого волосы встали дыбом. Неразборчивые слова сливались в тихое пение; я понял, что вслушиваюсь в причудливый мотив, и отогнал шёпот в глубину разума. Он притаился, как крыса, живущая в подполье.

— Да уж, наказание отличное, — протянул я и забрал клинок, чтобы приладить его напротив стального кинжала. Чувство вины испарилось, будто его и не было. Для себя я постановил, что отныне мы с Вероникой квиты.

Вероника отправилась в палатку, а её место занял Дерек. От него исходили слабые волны жути — последствие тонкой струйки тьмы, которая текла через щель, что он не в силах был заделать.

— Поздравляю с приобретением.

— Не с чем поздравлять. Она наказала меня им. Видимо, хочет, чтобы эта железка меня сожрала во сне — в благодарность за спасение, не иначе.

— Мудрый дар, — заметил юноша, — Тебе оказали честь, вручив знак полноправного рыцаря. Тебя наказали, ибо шаэ’рун заставит тебя страдать. Он в состоянии устроить неподготовленному уму… интересные ощущения. И наконец, тебя тренируют противостоять его влиянию. Вероника верит в тебя, Такуми.

Жаль, что она запамятовала поинтересоваться, верю ли в себя я.

— Не обидно, что он не достался тебе? Он ведь принадлежал твоему наставнику.

— Здесь и сейчас я уступаю эту честь тебе, — ответил Дерек и развернулся. Добавил через плечо, — Я, знаешь ли, в последнее время удивительно толстокожий.

Оруженосец зашагал к Пандоре, склонился к её уху, и они зашептались. Я постоял, глядя на парочку. Какие секреты она скрывала?

Ладонь, державшая рукоять шаэ’руна, онемела, и я заметил это, только когда сдвинулся с места. Выругавшись, я отдёрнул ладонь и затряс ею. Когда помчалась застоявшаяся кровь, руку будто в огонь погрузили. Все тайны мира могли подождать. Если я не соображу, как усмирить треклятую штуковину, то попросту не переживу ближайшие дни.

Пурпурный плащ легата давил на плечи Верия, и он предпочитал оставлять его в палатке — или, на худой конец, снимать и забывать на первом подвернувшемся стуле.

Казалось, совсем недавно плащ принадлежал Траяну, и вот им завладел человек, убивший его. В этом Верий усматривал вселенскую иронию, особенно проявившую себя, когда ему поведали условия, на которых он возглавит расширенный легион, Легион Света.

Несмотря на громкое название, состояло воинство из остатков Шестого и других легионов. По сравнению с обычным легионом его численность была велика — без малого полторы тысячи человек, однако для участия в священном походе, для уничтожения тьмы, захватившей запад Аглора, такой отряд плохо годился. И аглорцев, и апостатов выступило намного больше, так что вклад имперцев сочли бы ничтожным. Хоть никто не произносил этого вслух, удержать силами одного легиона западный берег после падения Старой Литеции невозможно.

Удержать — не допустить усиления влияния варваров на аглорцев. А возможно, удержать имело другой смысл, более приличествующий амбициям императора…

Во время чистки вместе с приспешниками тьмы выловили немало иностранных шпионов. Это обеспечило относительную секретность, которая позволила объявить: Священной Реманской империи нанесён ущерб, от которого она оправится нескоро. Полторы тысячи человек — внушительная мощь для приграничного налёта, но никак не для Легиона Света. Неудивительно, что невольные соратники не принимали его в расчёт.

Юлий разорялся, твердил, что желает выступить с ним на правах трибуна — и отправился в столицу. Он отделался малой кровью, узнав, что такое война на самом деле.

Верия полностью устраивала роль, на которую его назначил Климент. Легат, которого игнорировали; легат, которого уведомляли о решениях, принятых на совещаниях, куда его не звали.

Он ведь не собирался участвовать в этом балагане.

Меридий хорошо спелся с восточниками. Ходили слухи, что постель ему грела женщина, имевшая высокий ранг у варваров. Верию было наплевать, правдивы сплетни или нет.

Большую часть забот по управлению Легионом Света взвалили на свои плечи примипилы и примипилы-прима. Верий подозревал, что среди них немало агентов понтифика. Без этого провернуть то, что они собирались, было бы невозможно.

Сам Верий занимался тем, что изображал из себя идиота. Для этого не приходилось прилагать усилий: пара трубок с медумом делала работу за него. После чего оставалось только шататься по лагерю аглорцев, изредка заявляться непрошенным на советы Меридия с восточниками и устраивать скандалы.

Границу он не переходил, отлично сознавая, как легко развязать драку между реманами и варварами. Их лагеря размещались так, чтобы держать аглорцев в качестве буфера, и всё-таки стычки между солдатами вспыхивали ежедневно.

По законам военного времени за драки полагались трибунал и повешение, однако Верий проследил, чтобы ни один реман, убивший еретика, не получил наказания более сурового, чем пара нарядов в охранении. Никто не сомневался, что у апостатов творится похожая история. Казнить своих за то, что они совершали обыденное и, в сущности, одобряемое действие? Немыслимо!

Свита Верия, формально являвшаяся его охраной, выглядела сущим сбродом. Это прикрытие вызывало в непосвящённых пренебрежение; того и добивались. Свита состояла из «пилумов» изувеченных легионов, горевших жаждой мести, и воспитанников понтифика, тоже способных магов. Климент уверял, что они выполнят любое поручение Верия без вопросов, но тот сомневался. Защиту от дурака горбун предусмотреть был обязан.

От безумного дурака. Медум больше не отгонял голоса. Его сладковатая вонь делала их тише, и только. Зато с ним приходили галлюцинации, до того мощные, что истончалась реальность, и сквозь прорехи поднимались чёрные пузыри кошмаров наяву. От них не было спасения.

Верий утратил сон, зато частенько клевал носом днём. Его преследовали внезапные порывы паники. Из-за подозрительности он отказался от слуг и лично следил за тем, как готовят еду, а затем заставлял пробовать её поваров. Это отлично убивало время, да Верий и не мог иначе. Как-то попытался обойтись без проверки, и его вырвало.

Отличного поручителя избрал Климент. Любой вменяемый человек из тех, кто претендовал на пост легата, отказался бы от подобного поручения, а вот безумцу оно под стать. Впрочем, едва ли это единственная причина; впоследствии всю вину наверняка свалят на него как на сумасшедшего, да и от Юлия его следовало убрать.

Верия пробирал хриплый смех всякий раз, когда он вспоминал последний разговор с понтификом. Месть! Словно она заботила его.

А может быть, и заботила. Но вот кому предназначалась эта месть? Верий полагал, что отомстит он прежде всего себе. В планируемой заварушке проклятая удача наконец ему откажет, так твердило чутьё. Верия этот расклад устраивал.

Элайна… порой он видел черты сестры в проходивших мимо женщинах. Девчонки или старухи — неважно, на миг в них проглядывала Элайна, и он замирал, точно громом поражённый. Откуда ей взяться здесь? Здравый смысл подсказывал, что она томится в рабстве у богатого варвара, но поражённое порчей сознание упорно подкидывало миражи.

Стылым утром разведчики доложили, что в долине неподалёку находится деревня неупокоенных и ею занялись аглорцы. Окружили, чтобы ни один мертвец не избежал уготованной участи — спасения посредством очищения.

Верий усмехнулся. Он заканчивал завтракать, а вернее, впихивал в себя ложку за ложкой клейкую кашу, от которой его выворачивало, хоть желудок терзало от голода. Переданные сведения служили великолепным предлогом развеяться, то есть избежать пытки пищей.

Верий поднялся, размял плечи. В последнее время с телом творились странности. Кости чувствовались инородными предметами, невесть как попавшими в мясной мешок. При движении они скрипели — он и только он слышал, как они тёрлись друг о друга, двигая плоть. Это не причиняло боли, но вызывало отторжение, отвращение к рукам и ногам.

Штабные офицеры возражали, но без ретивости. После пары инцидентов они поняли, что образумить легата всё равно не выйдет, а вот неприятностей он им доставить вполне мог. Кроме того, Верий даже не пытался делать вид, что управляет Легионом Света. Он тревожил окружающих одним видом. В его отсутствие парни расслабятся и, может быть, выдадут парочку приличных идей насчёт распределения запасов или порядка продвижения октагинтурий.

Не то чтобы идеи могли спасти их.

С собой Верий захватил свиту — аглорцы уже усвоили, что он без неё нигде не появляется. Усвоили и привыкли. Восточники никогда не расслабятся возле ремана, всегда будут настороже. А вот бдительность южан облик охраны Верия усыпил. Он иногда заявлялся на собрания, окружённый целой толпой, и в лицо военачальникам восточников говорил, что не может чувствовать себя в безопасности без верных людей. Страх и подозрительность наполняли комнату вонью похлеще медумной.

Варвары тоже таскали за командованием стражу, однако число её было заметно меньше. Как же — сравняться в числе с отребьем означало признать, что они испугались. А как можно испугаться оравы идиотов, которую того и гляди крестьяне с вилами погонят за воровство куриц?

Перед выходом Верий выкурил трубку в своей палатке. Надежда оказалась тщетной. Облегчения не наступило. Разве что прекратили скрипеть кости.

От леденящего ветра при скачке не спасали ни несколько кофт, ни плащ, капюшон которого Верий натянул до подбородка. Это создало сложности с проездом; патрули аглорцев не пропускали невесть кого к деревне, пока не зачистили её. Пришлось покричать — слегка, напомнить ретивым служакам их место. Его узнали. Хоть рядовым южанам ничего не говорил пурпурный плащ, о склочном нраве Верия прослышали все.

Отряд остановился на склоне холма, с которого просматривалась деревня. Внизу мельтешили крохотные фигурки. Одни убегали, другие догоняли — резня мало чем отличалась от набега на обыкновенное село.

Поначалу считалось, что за каждую пядь земли Мадила придётся бороться, проливать кровь в многочисленных битвах. На деле ходячие мертвецы почти не выказывали буйного нрава, которого так страшились аглорцы. Либо они, заслышав о приближении армии, сбегали, либо их отлавливали и расчленяли, прежде чем спалить. Повторное убийство немёртвых давалось нелегко.

По пути сюда Верия покалывало любопытство. Рассказывали, что в деревнях неупокоенных находили поразительные вещи — всё-таки трупы не нуждались ни во сне, ни в еде, а значит, занимали быт иными способами. Например, мастерили всякие всячины, подчас ценные до неверия. Их бережно прибирали к рукам аглорцы, если их не успевали опередить варвары.

Творившееся внизу остудило пыл Верия. Оно до боли походило на то, чем занимался он сам, пощипывая приграничные земли апостатов.

«Чем вы отличаетесь?»

«Тебе ведь разонравилось вешать селян. Нравится ли это?»

Верий сплюнул кислую слюну. Причина в перспективе. Когда он спустится, то обнаружит омерзительных гниющих тварей, что движутся, подгоняемые злой волей. У них нет ни чувств, ни мыслей. Они — несчастные души, запертые в разлагающемся каркасе. Какая бы участь ни постигла Соединённые Войска, здесь они поступали правильно.

Пришпорив коня, Верия направился вниз.

Дома были чересчур вычурными. Каждое напоминало миниатюрное поместье, огороженное низким кованым забором. Копыта застучали по мощёной дороге. У мертвецов были десятки лет, чтобы обустроиться. Не зная усталости, они трудились — для чего? Зачем тёмным магам приказывать им имитировать подобие разума? Зачем тратить ресурсы на извращённую пародию, если нежить всегда останется нежитью — орудием смерти?

Южане с недоумением и неприязнью встречали реманов, однако не мешали продвижению отряда. Небось, назад отправился с десяток гонцов, и у всех один вопрос: как поступить с обнаглевшими имперцами?

Верий понимал, что они не осмелятся причинить ему вред. Они играли по правилам, и это снова заставило его задуматься об иронии происходящего. Восточники мнили, что победят честно, а раз так, пусть его, этого нелепого глупца с его горсткой легионеров. Наверное, они выждут взятия Старой Литеции и только тогда нанесут удар.

Слабо пахло цветами. Верий принюхался. Фиалки. Что за извращённое чувство юмора сыграло этакую шутку с нежитью — облить её духами?

Слышались крики, однако улица, выбранная Верием, пустовала. Он подумывал о том, чтобы выехать на площадь, которую приметил на холме, когда распахнулась дверь одного из домов.

На Верия уставилась девочка в простом платье. Светлые волосы были заплетены в две косички, губы малышки подрагивали. Огромные глаза, в которых бурлил страх, изучали процессию.

Он успел подивиться, что ребёнок забыл в деревне мертвецов. Неужели отловили для тёмного ритуала? Но вот беда, больно бледной была кожа. И, хоть девочку трясло, она не плакала — ни единой слезинки. Развернувшись, она исчезла внутри.

Враз пересохли губы. Верий спешился. Зашелестел вытаскиваемый из ножен гладиус. Позади крикнули предупреждение: это ловушка, не следует легату ломиться в здание, где могут прятаться враги! Верий не слушал, толкнул ворота, лишённые замка или хотя бы щеколды. Пробежал по гравийной дорожке и ворвался в дом.

Запах фиалок усилился, стал почти невыносимым. Девочка мчалась, не заботясь о скрытности, и Верий последовал за ней, поднялся на второй этаж, распахнул дверь.

В углу стояла маленькая постель. Зачем мертвецам спать? Повсюду валялись игрушки. Из гигантского окна, прикрытого хорошим, почти без пузырей, стеклом, струился свет. Полированная медная пластина отразила Верия. На столике под ней выстроились флакончики, в открытой баночке влажно поблёскивала мазь. На другом столе, побольше, в беспорядке валялись пергаментные листы. Рядом лежало перо, пристроившееся к закрытой баночке чернил.

Верий нагнулся и увидел, что девочка забилась под кровать. Верий будто очутился на поляне, усеянной фиалками; если закрыть глаза, легко представить, как его обступают цветы.

— Пожалуйста, — прошептала малышка, — Пожалуйста, вы… пожалуйста… я не хочу снова…

В горле Верия заклокотало. Он не сразу понял, что это смех. Неупокоенная пискнула и свернулась комочком.

Ну конечно. Ему показалось. Она никак… никак не могла быть Элайной. Одна мысль о том, что его сестра превратилась в… а во что? Девочка не напоминала нежить. Больше всего она походила на обычного ребёнка, которого редко выпускали на прогулку. У знати реманов вновь входила в моду аристократическая бледность.

Верия охватило отвращение к себе, до того сильное, что ладонь, державшая гладиус, разжалась. Он схватился за голову.

«Чем ты лучше?»

Чем он лучше? Его деревню сожгли дотла, и вот он стоит с мечом перед девчонкой — может быть, чьей-то сестрой. Он уже проходил всё это, терзался совестью, когда гибли крестьяне-восточники. Почему он опять должен пройти через это? Почему она не обернулась монстром, чудовищем, алчущим крови живых?

— Спаси меня свет…

Трусливые слова. Он недостоин спасения и не получит его.

Верий поднял гладиус и спрятал в ножны. Скрутило живот, но из него нечему было выплёскиваться. Скромная победа. Негнущимися пальцами он пригладил волосы, остро ощущая мир вокруг себя — предметы в комнате ополчились на него, угрожали наброситься и погрести под собой, растащить по кускам. Ноздри щекотал аромат фиалок, и Верию неистово захотелось перебить его медумом.

Его догнали, обступили тревожным гомоном. Он позволил вывести себя. У забора Верия настиг детский крик, в котором звенело отчаяние. Он оборвался нескоро. Стойкости неумокоенным было не занимать.

Менее всего Верий желал вернуться в деревню. Воспоминания зияли свежей раной, и потребовалась не одна трубка, чтобы утихомирить суматошные мысли. Долг редко совпадает с желанием; ему донесли, что в деревне намереваются обустроиться, в ставке грядёт совещание.

Верил и без того слишком долго игнорировал собрания. Вряд ли про него забудут — не после сегодняшнего представления. Напротив, они могли прийти к опасным выводам, и будет лучше, если он проконтролирует ситуацию.

Сокращая путь, Верий двинулся через аглорский лагерь. Перед ним расступались — если не перед пурпуром плаща, то перед налитыми кровью белками его глаз. Зрение двоилось. Он перестарался с дымом, подошёл к черте, за которой лежало вечное забвение. Когда-то его уложила бы до вечера доза вдвое меньше.

Один из крошечных бонусов командира — никто не мог донести на него за употребление. Правда, Климент знал и, невзирая на риски, вырядил его в одеяния легата. Верию нечего опасаться. Он неуязвим до самого конца, а конец приближался стремительно, вторя наступлению Соединённых Войск.

Тело и душа будто разъединились. Верий парил среди облаков, пока его не выдернули на землю. В первый миг он не понял, что случилось, — а затем увидел.

— Элайна? Сестра?

— Господин ошибся.

Девушка промчалась мимо него. За ней бежала троица, в которой любой опознал бы боевых магов.

Верий и раньше принимал женщин за Элайну, но никогда ещё не чувствовал такой уверенности. Она была вылитая сестра, повзрослевшая, но сохранившая печать фамильного сходства. Нет, это точно она! Им не управлял медум или безумие.

Элайну нашли прежде него и заключили под стражу. Несомненно, с её помощью аглорцы в сговоре с варварами намереваются манипулировать им. Этого нельзя допустить. Он помнил свой долг перед империей и намеревался исполнить его.

Но он намеревался и спасти сестру. Следовательно, план надлежало запустить раньше времени. Ничего страшного.

— Валерий, проследи за девушкой. Узнай, где её держат.

Парень запротестовал было, но передумал, стоило Верию нахмуриться. Он отделился от свиты и исчез в толпе. Настоящий подвиг с учётом того, во что он вырядился.

— Мило, прикажи запустить провокации. Мы ударим сегодня.

Солдат встрепенулся. Он был одним из поверенных Климента. Верий не мог предсказать, сколько ему известно; надеялся, что не всё.

— Но это раньше срока! Но мы даже не знаем, там ли…

Верий бросил на него проникновенный взгляд. Ничего особенного, но парень отчего-то вздрогнул.

— Ты не знаешь. Обстоятельства изменились. Распоряжение в силе.

Сомнение ещё не покинуло Мило, но он кивнул. Вот и славно. Верий не был уверен, что не выпустил бы Мило кишки, если б тому вздумалось заартачиться.

Климент не рассказывал подробностей, но отдельно настаивал на том, чтобы начать не раньше дня, когда Соединённое Войско приступит к осаде Старой Литеции. Кое в чём он промахнулся. Его план не учитывал появления Элайны.

А Верий-то гадал, почему она перестала являться ему шёпотом. Это лишь призрак. Настоящая Элайна спугнула его.

Верий выпрямился и не спеша пошёл к деревне. Он будет твёрдым. Ради сестры.

Путешествие можно было счесть вполне мирным. Если за нами и выслали погоню, она никак себя не проявляла, и мы беспрепятственно приближались к территориям Владыки. Дороги пустовали: армии маршировали севернее, а обычные люди в Мадил не стремились.

Правда, и во сне не покидало чувство, что я забрёл в потёмках на склад взрывчатки, подсвечивая путь смоляным факелом. Вероника старалась держать нас вместе — под её командованием, разумеется, — но всё яснее становилось, что группа разделяется. Я поддерживал магичку, в то время как Дерек предпочёл Пандору. Они, не скрываясь, шептались и замолкали, когда к ним приближались. Веронике происходящее не нравилось, но что она могла поделать — приказать оруженосцу не общаться с вампиршей?

Вообще-то, она попыталась, но Дерек даже не заговорил в ответ. Один взгляд, пущенный поверх кружки с мутным варевом, и Вероника отстала. Отвернулась с красным лицом, вскипев от ярости, однако больше не мешала. Другие её распоряжения, касавшиеся выбора пути, обустройства лагеря или охраны Дерек выполнял беспрекословно, но так, словно это были его собственные желания.

Раньше ему не доводилось проявлять стальную волю. Он слушал Владминара, общался и дрался со мной — немногословный, но вполне понятный, согласный с положением ученика. Теперь от него несло скрытым высокомерием, в нём появился внутренний стержень. Странно, что юноша не отлипал от Пандоры; или это она приклеилась к нему? Природа их взаимоотношений оставалась для меня загадкой.

На этом странности не закончились. Дерек на каждом привале заваривал травы, от которых несло болотной тиной. Раньше за ним не водилось привычки давиться всякой мерзостью. До посещения монастыря я даже не подозревал, что у него припасено нечто подобное. Возможно, он травился этой дрянью, чтобы не испытывать мук от поглощения тьмой, а возможно, она ему помогала. Вероника морщилась, когда видела или, скорее, чуяла настой, но от расспросов воздерживалась — поняла, что ей не ответят.

Как-то я предложил Дереку учебный спарринг. Он поднял бровь и спросил, действительно ли я считаю это хорошей затеей. Что, если он утратит контроль в пылу схватки?

Я поёжился. Только тогда до меня дошло, что я, по сути, предлагал забросать пороховую бочку зажжёнными спичечными коробками. Я постарался обратить предложение в шутку, но Дерек не оценил усилий. Его эмоциями по-прежнему владела пустота.

Тяжёлая атмосфера сгущалась, и моему настроению ни капли не помогало близкое соседство с шаэ’руном. Клинок выпивал силы, делал вспыльчивым, подозрительным и упрямым. Не раз я чувствовал, как в мозги залезает невидимая мягкая лапка, прогнать которую удавалось ценой головной боли.

Чего бы ни добивалась Вероника, вручая тёмный кинжал, на пользу мне это не шло. Да, я научился окутывать неразборчивый шёпот в разуме мысленным коконом и запирать на задворках сознания, и ладонь больше не повисала безвольной плетью, стоило коснуться рукояти. Но эти крошечные достижения меркли перед отсутствием практической пользы.

Когда на закате очередного дня вернувшаяся с разведки Пандора объявила, что нас настигает погоня, я ощутил облегчение. По крайней мере, на какое-то время можно позабыть о внутренних разногласиях. Этим утром я проснулся от чувства, что мне собираются перерезать горло. Разумеется, то было лишь воображение, подстёгнутое шаэ’руном. У Дерека и Пандора не было причин так поступать.

Наверное.

Принимать сражение на дороге было не слишком удобно. К счастью, подвернулся подходящий лужок. Я отвёл лошадей, которые не пережили бы магический бой, и набрал в кошелёк маленьких, но увесистых камней у мшистого булыжника.

Пользы от меня будет мало, но если я залеплю магу по носу, то он отвлечётся. Из маленьких побед складывается большая, и чутьё подсказывало, что сегодня нам потребуются все победы, какие можно выжать.

Вероника обнажила шаэ’рун. От неё дохнуло замогильным холодом, как в Эстидаке. Ладони объяло белёсым свечением, тёмная искорка пробежалась по лезвию кинжала и перескочила на куртку.

Жуть, исходившая от Дерека, усилилась, однако внешних признаков подготовки он не проявил. Как слез с коня, так и замер, скрестив руки и вперив взгляд вдаль; отсутствующее выражение на его лице не изменилось. Да оно и не могло.

Полянку осветил белый шарик, сорвавший с пальцев Пандоры. Вампирша выступила вперёд, грациозная и опасная, как и всегда. Веронику её самоуправство не привело в восторг, но так уж получилось, что именно Пандора была основной мощью группы. К тому же… кто будет горевать, если на неё придётся главный удар?

Показались люди. Я насчитал двенадцать — и ужаснулся. Они не собирались прятаться или окружать нас. Вышли не таясь, с обнажёнными клинками, с которых срывались капли света. Может быть, поблизости залегло подкрепление, но в этом я сомневался. Они давили значительным численным перевесом. Рассчитывали, что сдадимся без боя?

Вёл угольчатых Олис. Один его глаз прикрывала повязка, придававшая угольчатому залихватский вид; второй щурился в плохо скрываемой злобе. По видимости, Вероника задала Олису неслабую трёпку.

— Пандора, архиканоник узнал о твоих делишках с кардиналом. Он был… сильно разочарован и тобой, и им. Обычно другие курии не лезут в ваше ведомство, однако это не даёт вам права проливать кровь братьев. Даже ради благой цели!

По спине пробежал холодок. Это он о чём?

— Ваши… предчувствия как перворождённых точны, но в этот раз ты переступила грань. Тебе следовало забросить попытки внедриться к тёмным, ещё когда стало известно о ковенах, а уж нападать на Шуданский монастырь… Это кардинал прикрыть не смог. Хотя и старался. Его святейшество выразился яснее некуда: тебе надлежит вернуться в лоно церкви и принять заслуженное покаяние. Оно будет суровым, но справедливым. Впрочем, его, скорее всего, отложат до падения Мадила. Для борьбы с отродьями тьмы нам потребуются все способные держать оружие.

— Его высокопреосвященство соглашается с доводами его святейшества? — задумчиво протянула Пандора, шагнув навстречу магам. Меня приморозило так, что я и пошевелиться не мог. Без вампирши на нашей стороне мы обречены. С вампиршей на их стороне мы не протянем и нескольких минут.

— Кардинал прыгнул выше головы. Его святейшество лично приказал тебе вернуться.

— Церковь приказывает, я повинуюсь, — сказала Пандора. У неё достало наглости обернуться к нам и помахать рукой. Она ещё и подмигнула! Как шаловливая девчонка, устроившая проказу и ничуть за неё не стыдившаяся.

Горечь от её предательства сдавила сердце. Что ж, я сам виноват. Как можно доверять вампирше? Как можно полагаться на неё, если не знаешь её мотивов и целей?

Вероника сменила позу, пригнула колени, как перед прыжком. Похоже, она раздумывала, не броситься ли на Пандору. Если вывести её из боя, оставался шанс… но против двенадцати светлых магов? Безумие.

Я вытащил шаэ’рун. Пусть от него никакого толку, но выходить против заклятий с обычным кинжалом казалось ещё глупее.

Пандора почти добралась до угольчатых. Олис стоял впереди, изучая нас с брезгливостью, как муху, заползшую на праздничный пирог. Вампиршу он не удостоил взглядом. Для него она была решённым вопросом — заблудшее дитя, которое надлежало привести в чувство. Знал ли он, что она убила его товарищей, напавших на Владминара и Дерека?

Я покосился на юношу. Оруженосец не пошевелился с тех пор, как появились враги. Невозмутимый, как глыба льда, он наблюдал за Пандорой. Какие мысли занимали его? Проклинал ли он её вероломство?

Пандора поравнялась с Олисом — и вдруг голова предводителя церковников взорвалась влажным месивом. Не остановившись на этом, вампирша скользнула к другому угольчатому и пробила ему горло. На сей раз я увидел движение, едва уловимое из-за невероятной скорости Пандоры. Наверное, и череп Олису она снесла ударом, а не хитрой магией.

Ближайшие Благие Трилистники отреагировали быстрее меня. Я ещё таращился, открыв рот, а место, где стояла мгновение назад Пандора, затопило всполохами белоснежного пламени. Я бросился на землю, и надо мной скользнуло что-то невидимое, но жутко опасное. Синхронно Вероника и Дерек вскинули ладони, и к угольчатым помчались вихри тьмы. Они оставляли после себя выжженную до черноты землю.

Вставать я и не собирался. Рванул к сомнительной защите булыжника. Прогнал тошноту, навеянную шаэ’руном, и аккуратно выглянул.

Различить, что происходило у Пандоры, было нельзя. Горели деревья, меж их стволов гулял серебристый туман. В нём мелькали размытые силуэты, звёздами вспыхивали огни. Изредка сквозь завесу прорывался вой, который не принадлежал человеку — или вампиру, если уж на то пошло. От него затылок взрывался жгучей болью.

Соваться туда я бы не стал ни за что. У остальных дела обстояли лучше. На Дерека насели трое. Я был убеждён, что он вот-вот падёт, но оруженосец держался, причём порой огрызался контратаками. Молочно-белые стрелы проносились в опасной близости от него. Он уворачивался от них и периодически бросал во врагов чёрные жгуты, но и они не достигали цели.

С таким раскладом Веронике, считай, повезло. Ей достались всего двое, притом лишь один старался насадить её на меч. Второй вскинул руки и шевелил кистями, держась поодаль.

Несмотря на малое число противников, магичке приходилось туго. То ли соперник попался опытный, то ли она не восстановилась после заключения. Она отступала, уйдя в глухую защиту, двигалась скованно и зажато. Сверкали клинки, выбивая при столкновениях искры. Горящий светом меч угольчатого продавливал шаэ’рун.

Я пополз к занятому непонятным колдунством магом — кошель с камнями в одной руке, шаэ’рун в другой. Хренова железка не спешила выручать. Рукоять всё ещё тянула энергию из ладони, онемение распространялось по плечу.

Я приблизился на расстояние, с которого точно не промахнулся бы, и тут меня накрыло. Снег засиял, вечер обернулся утром. Грудь полоснуло болью. Сердце раздулось, готовое лопнуть, голова развалилась на тысячи осколков, и в каждый вбили по раскалённому гвоздю. Накрыло отчаяние, столь мощное, что не выходило даже дышать. Зрение затянуло серой пеленой, цепкие пальцы боли перетряхивали внутренности.

Ослепший от страданий, я подёргивался, как рыба на суше, пока внезапно не ощутил холод. Он поднимался по правой руке, прогонял — заменял мучения иными, более выносимыми. Я скрючился, не понимая, откуда пришло облегчение. Пробившийся в лёгкие воздух обжигал. Лезвие шаэ’руна окропляла кровь, втягивалась в металл. На пальцах виднелись порезы.

Я случайно полоснул себя клинком, пока извивался от боли.

Камни высыпались из кошелька. Я сгрёб их и швырнул в угольчатого, который продолжал стоять, как дирижёр незримого оркестра, вдавливая меня новыми волнами. Полыхнуло, взметнулся снег. Меня закрутило, как в водовороте. Я не понимал, что происходит, окончательно потерял контроль — и вдруг всё закончилось. Боль отступала.

Грудь, казалось, разворотило. Хриплое дыхание заглушало всё, кроме противного низкого писка в ушах. Я перевернулся на спину и уставился на Веронику. Больше она не отступала. От скованности не осталось и следа. Последний взмах — и труп угольчатого повалился на землю.

Дерек тоже справлялся. Полуобглоданные останки одного мага валялись по всей поляне. Второй сражался со шнурами, внезапно ожившими и набросившимися на него, чтобы спеленать. Третий отступал, защищаясь от молниеносных выпадов оруженосца. Не мне судить о владении мечом, но его техника разительно отличалась от той, что он демонстрировал в учебных боях. Она была… выверенной, скупой и эффективной. Дерек не делал ошибок, не позволял сопернику перевести дух — теснил его с мастерством, которое делало его как минимум ровней Веронике.

Словно почувствовав, что мы закончили, оруженосец поднырнул под очередной замах врага и вонзил меч ему в грудь. Клинок проскочил меж ребёр и угодил прямиком в сердце — угольчатый умер мгновенно, без единого стона.

Боровшийся со шнурами человек затих. От его неподвижной фигуры поползла вонь гниения.

Дерек пошатнулся, однако устоял. Его куртку усеивали прорехи, капли крови окропляли снег. Вероника внешне выглядела почти нормально, однако её осунувшееся лицо подсказывало, что пережила она поединок не без труда. Если основной удар дирижёра пришёлся на неё, удивительно, как она способна передвигаться.

А что с ним, к слову? Вряд ли я прикончил его горсткой камней — по крайней мере, на это я надеялся. Убивать я никого не намеревался, хотя решимость не переступать эту черту дрожала, как свеча на ветру. Нет, этот мир не прогнёт меня — хотя бы в этом.

Я поднялся и подошёл к магу. Он лежал, уставившись в небеса. Его взгляд был пуст и невыразителен, но он дышал. Криво высился сломанный нос — один из камней угодил в него. Дорожками кровь огибала сомкнутые губы, сквозь которые доносилось мычание.

Подошла Вероника. За кратким осмотром последовал вердикт:

— Выжжен.

— То есть?

— Потерял контроль над светом. Жалкое зрелище. Ни один рыцарь Владыки не утратил бы концентрации, а тут — хватило одного удара, чтобы плетение вырвалось. И поделом.

Я заставил голос не дрожать.

— Что с ним будет?

— Он пуст. В нём нет разума. Такова цена света, весьма милосердная. Если для исповедующих путь тьмы уготовлена участь страшнее смерти, то свет просто сжигает в пламени разумы слабых.

Состояние мага — результат моих действий. Я не убил его, но, пожалуй, учинённое мной не сильно-то отличается от убийства. Я постарался пробудить сострадание к врагу, однако воспоминание о невыносимой боли вновь накрыло меня. Клубок противоречивых эмоций бурлил в душе, и я слишком устал, чтобы распутывать его.

Серебристый туман рассеялся. Догоравший огонь облизывал почерневшие сосны, освещая тела пяти угольчатых. Вампирша обнаружилась неподалёку: привалилась к дереву, которое не тронуло пламя. Её покрывали страшные раны. Левая рука держалась на остатках кости и паре сухожилий, в боку зияла дыра, из которой нехотя сочилась кровь. Через отверстие в щеке виднелись зубы. Один глаз заплыл и не открывался; второй привычно ускользал от испытующего взгляда Вероники.

Тусклое сияние светлой магии не прекратилось с нашим приходом. Постепенно затягивались порезы, с сухими щелчками вставали на место вывернутые в ногах кости.

Дерек и я держались позади магички. Медленно Вероника воздела шаэ’рун. Вампирша была беззащитна — в таком состоянии она не отбилась бы и от мухи. Или же?.. Я прогнал сомнения. Она была до жути сильна, но не всемогуща.

Всё это время Пандора работала на церковь — на таинственного кардинала. Она немало помогла мне, но нужно ли выручать её? Я искал зацепки, которые бы позволили спасти её, и не находил ничего. Дерек кинул мрачный взор на Веронику. На миг мне почудилось, что он перехватит клинок.

Пандора скороговоркой выпалила фразу на языке, который внутренний переводчик не расшифровал. Рука магички дрогнула, опустилась.

— Откуда ты знаешь?..

— Я из чёрного ковена. Со мной разговаривает Аладиларий, доверяет многое. Его поручение — уберечь Такуми и тебя. Проще придумать историю, которая даст защиту от церкви. Я шлю голубей с письмами, объясняю, где я и какую задачу выполняю. Это оберегает от облав. Официальная причина — внедрение к вам для того, чтобы узнать слабые места. Я действую способами, непостижимыми для людей. Вы чересчур примитивны, чтобы видеть.

Лицо Вероники перекосилось, будто ей в порезы втёрли соли с перцем, но сказала она лишь:

— И ты молчала.

— Вы творите глупости, когда надо использовать мозг. Ты кинешься на меня, если я открою правду. Меньше знаешь, проще работать.

Реакцию Вероники на признание угадать элементарно. Она и слушать ничего не захотела бы, если бы Пандора призналась, что работала тройным агентом. Да и сейчас… магичка передёрнула плечами.

— Это ничего не меняет.

Это меняло всё. А даже если бы ничего не меняло, Пандору следовало пощадить. Почему? Вероника не могла видеть, что происходит за её спиной, а вот мне напряжённая поза Дерека открывалась прекрасно. Он вступится за вампиршу. Мы окажемся в не очень-то удачной позиции. И прошлый Дерек зачастую побивал меня, когда речь шла о тренировке, а Дерек с тьмой раздавил бы меня, как жука. Хотя ему бы не потребовалось; хватит того, что он поразит беззащитную магичку. И Пандора… она не останавливала исцеление. Даже если я брошусь на Дерека и повалю его, вампирша могла оказаться не такой ослабленной, как о ней думает Вероника.

Треклятый оруженосец поддался уловкам кровопийцы! Осознаёт ли это девушка, столь беспечно угрожавшая шаэ’руном?

Прежде чем я придумал, как остановить её, пока она не навлекла на нас смерть, заговорил Дерек. Его бесстрастный голос вызвал у меня озноб.

— Да, мы можем убить её, но завтра на нас наткнутся не двенадцать, а все двадцать четыре угольчатых. Да что там, хватит шести, напавших из засады. Пандора лжива и вероломна, но не так ли святоши рисуют всех слуг Владыки? И её вероломство направлено против них. Она раз за разом доказывает, что готова убивать церковников. Ни одна маскировка не стоит гибели стольких трилистников, да что там — проникновения в монастырь. Она врала нам, но врала и врагам. Мы не в том положении, чтобы отказываться от союзников, готовых сражаться за нас.

— Ты всего лишь ученик, Дерек, — бросила Вероника, — Она запутала тебя в своих сетях, но вампирам доверять нельзя. Даже если она где-то подслушала… — Магичка запнулась, — Она инициирована светом. Ей нельзя верить.

— Прислушайся к нему, — Я потянул Веронику за рукав, отводя лезвие от Пандоры, — Он рассуждает верно. Какими бы причинами ни руководствовалась Пандора, она показала сегодня, что сожгла за собой мосты. Владыке потребуются все воины, готовы встать под его знамёна. Небольшое… замалчивание не отменяет того, что Пандора выполняла приказ Ала.

От напряжения голова шла кругом. Если Вероника продолжит стоять на своём, для неё это кончится плохо. Неужели горячка боя затмила способность соображать?

Я не собирался умирать из-за её упрямства. И не собирался дать умереть ей.

Вероника с изумлением посмотрела на меня — не ожидала, что буду перечить. Черты её наполнила обида. Скрипнул снег, когда магичка резко развернулась и пошла прочь.

Дерек склонился над Пандорой. Сначала я подумал, что он помогает вампирше встать; затем приметил волны порчи, затягивавшие дыру в боку.

Почему он так силён? Что изменило его в низких коридорах подземного монастыря? Сразить троих угольчатых, после чего без отдыха приступить к исцелению себя и Пандоры… Если я правильно запомнил иерархию, согласно которой проклятым рыцарям даровались имена, «Дерек» означало весьма посредственный уровень.

Вернулась Вероника почти бегом. Ей крайне не понравилось, что оруженосец занялся вампиршей. Почему-то молчаливое негодование магичка выплеснула на меня, словно я мог остановить парочку. Я развёл руками. Ничем хорошим вмешательство бы не кончилось. В лучшем случае мне посоветовали бы не лезть не в свои дела, присовокупив к этому взгляды, от которых расплавился бы металл.

Рядом с Пандорой приземлился ошейник.

— Надень, — приказала Вероника. Пандора с безмятежным видом покосилась на неё. Совокупные усилия принесли плоды: вампирша пошевелила целой рукой, согнула и разогнула пальцы. Вымотало её лечение изрядно, это прослеживалось в неловких движениях и острых скулах на истощавшем лице. Но Пандора могла двигаться.

А значит, у Вероники не было ни шанса.

— Я не позволю тебе ехать с нами, если ты не докажешь покорность.

Пандора приобрела тот же мечтательный, рассеянный облик, с которым убила привратника в горах.

Дерек похлопал Пандору по колену и сказал:

— Это временно и ничему не повредит.

Когда лязгнул защёлкиваемый ошейник, я с облегчением выдохнул.

После гибели Владминара всё пошло наперекосяк.

Воздух был пропитан предчувствием грозы.

Аглорцы и реманы старались не обращать внимания на Верия и телохранителей, но получалось у них плохо. Украдкой бросали взгляды, полные пренебрежения, или ненависти, или удивления — зачем легат Легиона Света явился сюда, если не ради очередного скандала?

Кресло Верия располагалось в стороне от столов с развёрнутыми картами, вдалеке от оформлявшихся планов, разгоравшихся споров и сомнительных компромиссов. Каждый офицер желал урвать для себя и своего отряда кусок посытнее, а шаткая цепочка командования, предполагавшая двоевластие Меридия и генерала варваров, усложняла и без того нелёгкое положение Соединённых Войск. Верий не вникал в пререкания.

Меридий на совещании не присутствовал. Окрылённые апостаты отвоёвывали лакомый кусок — выбивали право идти в авангарде, а значит, захватывать будущие деревни со всеми их чудесами. Для Верия это значило одно: его миссия усложнилась. Климент приказывал ему устранить принца. Гибель восточников шло приятным довеском, приправой в виде мести за поражение в последней кампании. Но прежде всего — Меридий, каким-то образом сильно мешавший планам понтифика и, по всей видимости, самого императора.

С другой стороны, изначальный план предполагал, что нападение произойдёт, когда войска развернутся для осады Старой Литеции. Одним хлёстким ударом будут повержены и приспешники тьмы, и союзники временной коалиции, чтобы орёл империи расправил крылья над всем побережьем Мельты. Что получится сейчас, когда появление Элайны смешало все карты, ведали одни Триединые боги.

На пороге возник Мило, скользнул к Верию, склонился у его уха.

— Приказы разосланы, люди на местах.

Судя по виду мужчины, ему не терпелось добавить что-то ещё, но он не стал говорить. И хорошо — Верий был не в духе и выслушивать причитания не собирался. От Мило требовалось одно — следовать распоряжениям и помалкивать, пока не спросят. Несмотря на то что он принадлежал Клименту с потрохами, а может быть, именно из-за привычки повиноваться, он не чинил препятствий Верию. Люди чуют неуверенность, а на войне любая слабость горит ярче маяка. Солдаты не пойдут за нерешительным лидером, но готовы броситься навстречу смерти, если с ними рядом побежит командир.

Верий излучал спокойствие и не выказывал сомнений, хоть ему и чудилось шевеление в глубине теней — несомненный признак избытка медума. Он не позволял смутным видениям и шепчущим голосам взять над собой верх; если растреклятый принц решил посвятить остаток дня кувырканию со шлюхами вместо исполнения долга… Что ж, его всё равно найдут. Важнее иное: если они посмеют причинить вред сестре… сами собой сжались кулаки. Мгновение Верий рассматривал побелевшие костяшки, а затем расслабил ладони. Ещё не время начинать.

Царивший в ставке гомон не отпугивал призраков. Он сливался с их стенаниями, усиливая их, и те вворачивались в череп Верия раскалённым шипом. Дрожь нетерпения пробежала по спине. Совсем скоро поднимется неразбериха. Пробраться через охваченный паникой лагерь будет нелегко, особенно если медум разожмёт свои когтистые объятия. Если Валерий не поторопится…

Телохранители награждали его странными взглядами. Если они вскоре не начнут, до штаба донесутся новости, и пилумы утратят преимущество внезапности. Верий мог прочесть на их лицах немой вопрос: почему тянет? Если собрался рубить, руби — не замирай на полпути.

Внутрь юркнул Валерий, заслужив подозрительные прищуры от восточников. В доме однозначно толпилось чересчур много имперцев, а ведь Верий оставил кое-кого ждать сигнала на улице. Ещё немного, и опаска возьмёт верх над гордостью. Апостаты позовут дополнительные силы или потребуют, чтобы Верий увёл большую часть своей свиты, а то и убирался сам.

К счастью, промедление окупилось.

— Можешь провести меня к ней?

Валерий кивнул и спросил:

— Зачем она вам? Вы… я слышал, вы назвали её сестрой. Во что вы втягиваете нас?

— Она приведёт меня к Меридию, — сказал Верий, поднимаясь. В его голосе звенела уверенность. Делай вид, что знаешь больше других. Делай вид, что происходящее — часть твоего замысла. Когда-то давно один старый знакомый, дрессировавший собак, поведал секрет: пусть людям и важен смысл слов, однако они, как и животные, чутко реагируют на интонации. Можно нести полный бред, но пока он приправлен таинственностью скрытого знания и непоколебимостью, к нему будут прислушиваться.

Верий повелительно взмахнул рукой. Офицеры других армий, не скрываясь, уставились на него. Генерал восточников нахмурился и открыл рот — наверняка для того, чтобы одёрнуть его или поинтересоваться, за каким демоном он вообще припёрся на совещание. Ничего этого он не успел — с пальцев ближайшего к нему пилума сорвалась стрела света. Вспыхнуло сияние, офицер пошатнулся, срубленным деревом повалился на пол. В его груди цветком расцвёл глубокий ожог, обнаживший рёбра.

Лязгнули столкнувшиеся мечи, кто-то завопил, и помещение погрузилось в хаос. Верий вместе с Валерием и пятёркой пилумов выскользнул наружу. Его солдаты расправлялись с внешней охраной, гонцами, прибывшими с донесениями, проходившими мимо воинами Соединённого Войска — царила резня.

По плану к этому моменту должны вспыхнуть несколько очагов драки. Переодетые провокаторы нападут от лица реманов на аглорцев, от лица аглорцев — на варваров, а варвары нападут на реманов. Круг замнётся, и непрочный союз обернётся битвой всех против всех.

Всё это отлично работало в теории и не имело никакого смысла сейчас, вдалеке от армии тьмы, которую сражение в стане врагов должно было выманить из города. Верия это не волновало — с ними или без них Священная Реманская империя одержит верх над злом.

Главное — убить Меридия.

Главное — спасти Элайну.

Он ринулся прочь от разгоравшейся битвы, от магических плетений, что шинковали тела, от криков удивления и ярости. Скрипели кости. Бешено колотилось сердце, гнало отравленную едким дымом кровь по венам.

Едва ли восточники и аглорцы были настолько безумны, что предполагали, будто кто-то посмеет нарушить перемирие до падения Мадила. Эта уверенность обернётся их могилой.

Империя всегда платит по счетам. И никогда — никогда не согласится на мир с варварами, предавшими Триединых. Со зверями не заключают договоров.

Верий бежал за Валерием, указывавшим путь. Изредка ему преграждали дорогу, и он не задумываясь отмахивался гладиусом. Следовавшие за Верием пилумы или питомцы понтифика доделывали работу, если за мертвеца вступались товарищи. Верий облизывал сухие губы, крепче сжимал рукоять меча; скоро он обнимет сестру. Когда-то недостижимая мечта — всё ближе.

Немало времени ушло на то, чтобы убедить Жезаля и его дружков, что Айра не пыталась сбежать. Наконец главный угольчатый кивнул, признавая её оправдания; он и сам видел мужчину, который уставился на неё. От такого взгляда не то что испугается девушка, он и испещрённого шрамами громилу, который повидал не одну войну, заставит вздрогнуть.

Да и Айра остановилась, позволяя себя догнать, когда безумец исчез из виду. Свобода — это прекрасно, это замечательно, но от неё мало проку, если она идёт с разъярёнными убийцами вдовесок.

Айра не удивилась, когда её повели к её палатке. За ней наблюдали, присматривались, прежде чем подступиться. Затеплилась надежда, что Вихрастого Мела упустили, не посчитав важным. Вряд ли он захочет ссориться с церковью даже ради неё, однако крохотный шанс лучше никакого.

Надежда угасла, когда Айра увидела Мела, сидевшего с хмурой рожей у входа в палатку. На его щеке красовалась приличная шишка. За ним присматривала девушка, которую Айра не ожидала встретить тут. Впрочем, где ещё быть Ланде? Светлая магичка не скрывала нетерпения: жевала нижнюю губу, прогуливалась, скрестив руки на груди, взад-вперёд, вертела головой, словно кого-то искала. Заприметив Айру с конвоем, Ланда закатила глаза и устремилась к ним.

— Почему так долго?! Плелись, как улитки, пока я умирала от скуки с этим болваном. Хотя парочку выражений услышала впервые — пока я не поучила его манерам, нёс он полную похабщину. Это и есть она? — спросила она, смерив Айру оценивающим взглядом. Жезаль усмехнулся.

— Во имя кроткой Айемсии, женщина, тебе самой бы научиться смирению! Ты правда считаешь, что имеешь право требовать оправданий?

— Меня назначили главой отряда, так что да, считаю. И рассчитываю, что вы засунете ваш гонор Трилистников туда, где не ходят боги, и будете подчиняться.

Ухмылка исчезла с лица угольчатого, уступив бесстрастности. Он смерил Ланду взглядом, словно взвешивал. Магичка в долгу не осталась и вскинула подбородок. Незримое противостояние длилось пару мгновений, после чего Жезаль кивнул, признавая поражение.

— Разговор с его преосвященством оказался чуть дольше, чем предполагалось. Шли мы так быстро, как могли.

— Допустим… Мы уже должны были на дороге в Новую Литецию, но промедление некритично. Пока некритично. Надеюсь, в будущем вы сделаете всё возможное, чтобы наша поездка увенчалась успехом. А пока — пусть кто-нибудь разыщет лошадей. Надеюсь, твой молодчик работает так же умело, как молотит языком, — добавила Ланда, обращаясь к Айре.

— О, ножами он управляется гораздо лучше.

— Гадаешь, почему его не пырнули, оставив в ближайшей яме истекать кровью? — спросила магичка, угадав мысли Айры, — Вместе вы добились определённых… успехов. Ни к чему разрушать команду, которая показала результаты. К тому же, — Ланда фыркнула, — зачем бы нам убивать верного последователя света?

В этот момент Вихрастый Мел выглядел кем угодно, но не приверженцем церкви. Его плечи напряглись, как перед рывком, и бессильно опали. У жителей трущоб развивался невероятный нюх на неприятности, и Мел явно понимал, что не одолеет собравшихся. Айра послала ему ободряющую улыбку. Пусть думает, что у неё всё под контролем. Она что-нибудь придумает и выждет подходящего случая. Судьба награждает терпеливых.

Вдалеке закричали. Волнение стремительным ветром промчалось по рядам палаток. Солдат, равнодушно мешавший кашу в котле, уронил ложку и зашарил в поисках булавы; булава приктнулась к холщовому мешку, на который наступил другой солдат, с копьём наготове. На тропинках между палатками забурлила жизнь, раздавались приказы, подгоняемые новыми криками. Суету упорядочивали десятники и полусотники, такие же растерянные, как рядовые, но напускавшие на себя непоколебимый вид.

«Нападение!» — пронеслось вокруг Айры. Она не заметила, кто первым произнёс роковое слово, но его подтвердил отдалённый звон стали. Потянулся к небу дым: горели палатки, притом в трёх направлениях. Угольчатые вдруг сделали стойку, как ищейки, почувствовавшие лису; а в следующий миг Айра услышала раскат грома, прозвучавший совсем близко, у земли. Кто-то использовал магию. И этот кто-то убивал.

Поблизости молились; люди были уверены, что пришёл час последней битвы с тьмой и вот-вот хлынут орды нежити. Айра застыла, потрясённая; она не улавливала запаха тьмы. Кожу стянуло, макушку словно муравьи облепили, топча тысячами ножек, и щекотка усиливалась — поблизости свивали потоки света. Какие бы враги ни напали, на проклятых рыцарей они не тянули.

Угольчатые обнажили клинки, Ланда схватилась за кинжал, висевший на поясе; столбы дыма теперь были заметны на всех направлениях.

Полыхнуло, ослепительная полоса резанула по глазам Айры, не успевшей зажмуриться. Когда она проморгалась, то поняла, что с южной стороны атаковали — на аглорцев наседали восточники. Их было мало, и не они выжали из неё потрясённый вздох.

С запада к ней пробивался сумасшедший, который назвал её сестрой. Впереди него вышагивали люди из его нелепой свиты, выряженные, как императорские кристатии, — но стрелы света, срывавшиеся с пальцев этих нелепо одетых людей, поводов для смеха не оставляли.

— Векхцвайн всемогущий, что происходит? — пробормотала Ланда. Угольчатые во главе с Жезалем бросились наперерез западникам, и земля под ногами Айры содрогнулась. Она повалилась на Ланду, обрушилась с ней не палатку. Ткань промялась, накрыла их, и Айра вслепую боднула лбом — раздался сухой хруст, и магичка завопила. Её ладонь мазнула по лицу Айры, и длинные ногти оставили глубокие царапины. На этом Ланда не остановилась, сжала горло Айры, стараясь продавить его. Айра засучила руками, начала колотить магичку по подбородку, по груди, по животу в попытке спихнуть. Тщетно. Разъярённая Ланда позабыла, что могла уничтожить Айру заклятием, и душила её.

Судорожно перебирая ногами, Айра отгоняла кровавые мушки, появившиеся в поле зрения. Оглушительно стучала кровь в висках, оставшиеся без воздуха лёгкие жгло огнём. Слабеющей рукой Айра нащупала нечто холодное, пальцы сомкнулись на рукояти. Какой-то глубинный инстинкт, древнее разума, померкшего от удушья, приказал ей потянуть на себя и осыпать бок магички ударами. Она подчинилась, и на неё полилась кровь. Ланда закричала, содрогнулась, и внезапно воздух ворвался в грудь Айры. Она закашлялась, её затрясло, а кровь не переставала хлестать — она била бесцельно, не видя, куда попадает.

Когда Айра пришла в себя, её встретили стеклянные глаза Ланды, искажённый в замершем крике рот — и она поняла, что ещё жива. Она спихнула с себя тело и приподнялась. Её вырвало, и горло точно ножом полоснула боль. Поспешно ощупав себя, Айра убедилась, что цела, и встала, по-прежнему сжимая кинжал.

Она собиралась убить Ланду, чтобы проверить, не получится ли овладеть Порчей. В её мечтах магичка лежала на столе, тщательно закреплённая и накачанная отваром, от которого не сможет использовать магию. Никакой суматохи, никакой спешки, лишь научный подход и блаженная тишина.

В черепе Айры бил колокол, и каждый удар пробуждал бурление в желудке. Всюду орали, и плакали, и ругались, и умирали, а она стояла в самом сердце бури мечей, на пятачке хрупкого спокойствия.

Почему Вихрастый Мел не пришёл на помощь? Она обернулась и заметила его. Парень раздобыл меч и убил какого-то солдата, по внешности аглорца. Разве они не должны бороться с реманами?

В месиве битвы промелькнуло знакомое лицо. Айра зашлась кашлем и сделала пару шагов назад. Откуда здесь Вербер? Что он здесь забыл? И почему, почему она была уверена, что смотрел он на неё?

Она развернулась и обомлела. Перед ней стоял сумасшедший реман, покрытый кровью так, словно всё утро забивал свиней, и улыбался. Улыбался счастливо, как будто обрёл спасение во свете, и улыбка эта была пропитана безумием. Колени Айры подкосились, и она шлёпнулась в грязь.

— Сестра, — пробормотал мужчина, — я нашёл тебя. Там, тогда, в доме… это была не ты. Не в том доме, что в этой деревне, в том доме, что в нашей деревне. Я прокрался… и услышал… я держал топор и взмахнул… это была не ты. Конечно, не ты… — От облегчения в его смехе Айре захотелось выть. Она ничего не понимала. Отказывалась понимать.

— Элайна, идём домой. Прошу. Я закончил тут, нам разрешат… позволят вернуться. Я не хочу этого, — он схватился за пурпурный плащ и потряс его, — не хочу, если ты рядом. Они молчат, когда ты со мной, разве это не прекрасно?

Если бы он вытянул руку, то мог бы коснуться плеча аглорца, которого только что проткнул восточник. Но тот прожил недолго — его располовинило шальным плетением.

Айру охватило усталое отупение. На губах чувствовался солоноватый привкус. Она думала, он из-за крови, но оказалось, что та смешалась со слезами. Они обжигали царапины на её щеках.

— Ты плачешь за нас обоих, — с любовью заявил безумец, — я разучился плакать. Элайна, скоро мы будем свободны. Нужно найти Меридия, и тогда…

Он не закончил — выплеснул недосказанное кровавой слюной. Из его груди показался кончик меча. Реман потянулся к нему, но его толкнули, и он свалился рядом с Айрой, содрогаясь в предсмертных конвульсиях. Его рука почти коснулась её, и она брезгливо отстранилась. Над телом встал Вихрастый Мел, показал знаком, чтоб поднималась.

— Растреклятая задница Эзурия, почему с тобой вечно приключается… это? Нет уж, выберемся из лагеря, а дальше заправлять буду я. Ты вечно влипаешь в самое густое дерьмо, какое только можно отыскать.

Ответить Айра не успела. Мел едва увернулся от выпада. Секунда промедления, и он бы лёг в братской могиле с безумным реманом. Вербер, казалось, не заметил неудачи — продолжил атаковать, вынуждая Мела защищаться. Бандит пока отбивался, однако с мечами его обращаться не учили — исход схватки был предрешён.

Айра поползла на коленях, вскочила — и ринулась в гущу сражения. Позади закричал от боли Мел, но она не оглянулась. Её целиком поглотил страх, столь сильный, что она не разбирала дороги. Не раз и не два её уберегало от смерти лишь чудо и то, что никто из сражавшихся не усмотрел в девушке угрозу.

Удача вывела Айру к обозу. Трясущейся рукой, не в силах выпустить кинжал, она освободила лошадь от хомута, вытряхнула из подвернувшегося мешка крупу и покидала в него первых попавшихся припасов. Остановить её не пытались. Одинокий обозник, забившийся под телегу, косился на кинжал, запятнанный кровью, и не мешал. Она не первая мародёрствовала в пылу битвы и явно будет не последней.

Айра закинула кинжал в мешок, взвалила его на плечо и взобралась на спину коня. Ударила бока пятками и помчалась — без седла и поводьев, вжимаясь в гриву, молясь тьме, чтобы вытащила её из этого бедлама.

Сквозь ужас, сквозь потрясение и непонимание пробивалось осознание. Она должна ехать в Старую Литецию. Там хранились знания. Обитала сила. Айра была слаба и не могла постоять за себя. Владыка должен позволить ей примкнуть к нему.

Иных вариантов Айра не видела.

Вместе с остатками верных ей людей Оливия бежала. Собственное мастерство или Триединые боги уберегли Вербера. Он вернулся к ней вместе с теми немногими, кто пережил мясорубку, развернувшуюся на южном конце аглорского лагеря, и потребовал немедленно убираться. Оливия подчинилась; Соединённое Войско перестало быть соединённым, и она не хотела гадать, сможет ли кто-нибудь вновь вылепить из его остатков боеспособную силу.

Участие Приама в священном походе против тьмы было официально окончено.

Мандраж ещё пробирал Оливию, когда она вспоминала, как близко к ней сражались солдаты, однако его уже не доставало для того, чтобы оградить её от мрачных размышлений. Бекельмейту и Зиновьеру не понравится, что она вернётся так равно. Их воображаемые фигуры нависали над ней, вызывая привычные колики. С тех пор как не стало отца, Оливия разучилась нормально спать. От недосыпа и волнений у неё под глазами чернели круги — напоминание о сделке с тьмой.

Вербер частично отомстил, убив помощника Айры, однако девчонке удалось скрыться.

По крайней мере, Оливия была жива.

Она рассеянно похлопала Звезду по шее и получила в ответ ободряющее ржание. Оно не помогло.

Она тосковала по отцу.

Запоздалое раскаяние опять рвануло душу, и Оливия отдалась ему.

Она ошиблась. Прежде всего в том, что повзрослела.

Припорошённые снегом, домики походили на пряничные. Воздушные, яркие, с ноткой современности, что подражает старине, они имели отдалённое сходство с некоторыми зданиями Новой Литеции, самыми манерными из них. В таких не постеснялись бы поселиться местные дворяне — да что там, они прекрасно прижились бы в пригороде Токио, необычные, но не лишённые притягательности, как всякая вещь, сделанная человеком со вкусом.

Кроме плетня. Плетень был самый что ни на есть небрежный. Он опоясывал деревню ломкой удавкой, расходясь лишь там, где его рассекла хорошая мощёная дорога.

Лошади тревожились уже довольно давно, а при приближении к деревне и вовсе взбесились. Пришлось оставить их в маленькой лощине. Они недовольно ржали и покусывали уздечки, раздували ноздри и прижимали хвосты.

— С ними ничего не случится, — сказала Вероника, — здесь не водится волков.

— Поразительная услуга с их стороны, — заметил я, и магичка прищурилась, недовольная из-за внезапной глупой шутки, — Вот только они, похоже, уговорили уйти и остальных животных.

Вот уже пару дней Пандоре не попадалось никакой дичи. Вампирша стала раздражительной — ещё более раздражительной, чем когда на неё нацепили ошейник. В её глазах появился хищный блеск, и она посматривала на коней с нездоровым интересом. Да что там, и мне досталась пара взглядов, от которых кровь стыла в жилах! Между смертью от голода и человеческой кровью она, несомненно, сделает выбор в пользу последней.

Увы, резать лошадок, чтобы накормить вампиршу, было нельзя. Исцелить их наверняка могла бы светлая магия, но Вероника наотрез отказалась освобождать Пандору, хоть её решение здорово смахивало на глупость. Если бы вампирша захотела, то её не остановили бы усилия нашей троицы, даже если забыть, чью сторону принял бы Дерек в бою.

Улицы деревни пустовали, но стоило пересечь невидимую границу — приблизиться к домам на расстояние броска камня, — как показалась одинокая фигура. Она не таилась, шла напрямую к нам. Вероника ускорилась, чтобы первой встретить обитателя этой странной, так непохожей на всё виденное ранее деревни.

Навскидку ему можно было дать лет одиннадцать. Встопорщенный ёжик тёмных волос контрастировал с аристократически бледным лицом, узкие губы дрожали, сдерживая не то улыбку, не то презрительную гримасу. Когда Вероника остановилась, мальчик вскинул подбородок, чтобы поймать её взор, и открыл уродливый бугристый шрам на шее, такой большой, что удивительно было, как рана не лишила его головы.

А может, и лишила. Он же был мёртв.

Не знаю, чего ожидал от встречи с неупокоенными. Воображение буксовало, натолкнувшись на внутренний блок; не хотелось думать о ходячих мертвецах, поэтому я о них не думал. Жаль, что это не работало с иными вещами, о которых я предпочёл бы забыть. Например, о пустом взгляде выжженного мага. Наверное, надо было признать, что я убил его, но от этого в душе вспыхивала такая вина, что казалось, она вот-вот спалит дотла.

— Приветствую, избранные, — сказал мальчик, покосившись на Пандору, — и их гости. Добро пожаловать в Кветум, и да найдёте вы тень под нашим кровом. Я Исак, лидер здешней общины.

Доброжелательность его слов подпортило то, что он при этом наморщил нос и почесал его кончик, точно прогоняя вонь. В воздухе носился запах фиалок. Долгое путешествие наделило нас своеобразным амбре, однако вряд ли сильным настолько, чтобы устраивать целое представление. Впрочем, ценности у парня, словно облитого ведром духов, могли отличаться от моих.

— Ты не один? — спросила Вероника

— Пока никто не отправился на север.

— Почему? Владыка нуждается в вас, а вы… отсиживаетесь тут, закопались в надежде, что до вас не дойдёт это сборище идиотов, что зовёт себя армией, — последнее слово Вероника почти выплюнула.

— Если бы Он позвал нас, мы бы пришли. Все до единого. Он молчит, и связь едва пульсирует. А мы помним, каково это — умирать, — Мальчик потёр шрам на шее, — Второй раз испытать нечто подобное не хочет никто. Третий шанс… весьма сомнителен, а поводов для тревоги нет. Владыка уничтожит своих врагов. А если нет, призовёт нас, и мы подчинимся. Станем орудием Его воли, что вновь сотворит великие вещи. Ужасные, но великие.

— В тебе говорит трусость.

— Благоразумие может обозвать трусостью только тот, чьё сердце ещё бьётся, избранная. Ты жаждешь присоединиться к нам?

Крошечную заминку перед ответом заметил бы лишь тот, кто провёл с Вероникой много времени. Я заметил.

— Пока я полезнее для Него в текущей форме.

— Поэтому ты путешествуешь на юге, пока враги бесчинствуют на севере.

Магичка шагнула к нему — и Исак отступил, зеркально отведя ногу, как в странном танце. На мгновение его пальцы согнулись, как когти хищной птицы, но наваждение исчезло так быстро, что я решил, будто мне показалось. Он прижал ладонь ко лбу.

— Прошу прощения за неосторожный выпад, — Кто бы мог подумать, что в голос мертвеца может прокрасться раскаяние? Или нечто, что он ловко за него выдавал, — Кветум предан Владыке, и у нас одна цель, избранная. Некоторые обитатели, обеспокоенные происходящим, намеревались в скором времени направиться в столицу. Вы не будете возражать, если они присоединятся к вам?

— Мы на лошадях.

— В таком случае вам повезло, что в наших конюшнях застоялись без дела лачерты.

— Это те твари, на которых разъезжают рыцари Владыки? — вмешалась Пандора и, не дожидаясь ответа, осведомилась:

— Уж их-то порча вылечить в состоянии?

— Их вывели специально для служения Владыке, — объяснил Исак, — Так что на этот счёт можете не беспокоиться.

— Тогда они не будут возражать, если их лишат пары глотков крови.

Какое-то время Исак изучал Пандору с непроницаемым выражением, что не вязалось с детским обликом. Забавно, что при этом он умудрялся сохранять более человечный вид, чем маленькая вампирша, убитая Пандорой. Просто бледный ребёнок, не по годам серьёзный, не по годам внимательный и обстоятельный.

— Да, большого вреда не случится. А теперь — не соблаговолите ли проследовать к дому для гостей?

— Где остальные жители? — не сдержался я. Пустые улицы действовали на нервы, но тишина была хуже. Как будто вместо посёлка мы забрели на кладбище, и лишь ветер гулял меж надгробий.

В каком-то смысле так и было.

Исак развернулся и зашагал прочь. Мы последовали за ним. Тихий скрип снега под ногами усиливал ощущение нереальности; меня окружало кукольное поселение с совсем не кукольными поселенцами.

— Они… отвыкли от такого количества живых. Обычно с ними встречаюсь я и ещё несколько обитателей.

— Тут часто бывают избранные?

— Почти никогда. Я имел в виду крестьян, с которыми мы изредка торгуем.

Вероника остановилась так резко, словно налетела на стену. Исак ничего не заметил — или сделал вид, — так что она вынужденно сдвинулась с места, нагоняя его.

— Вы встречаетесь с аглорцами?! И чем вы можете с ними торговать?

— О, мне не так давно показали правнуков моего брата, — сказал мальчик с налётом мечтательности, — такие забавные и почти меня не боятся. Да, мы торгуем с окрестными деревнями; не ради самой торговли, а так, чтобы к нам привыкли и относились чуть лучше, чем мы того заслуживаем. Не все готовы переносить компанию живых, однако я надеюсь, что в будущем сломаю лёд непонимания… и брезгливости.

— Смахивает на предательство, — бросила Вероника, — откровенно говоря, это оно и есть.

Мальчик скептически покосился на неё.

— Оставь эти суждения Владыке. Ты не властна над Квентумом, так не мешай нам свивать нити нашего узора. Когда-нибудь ты повзрослеешь и поймёшь — или не успеешь, присоединишься к нам и тоже поймёшь. Поймёшь, что худой мир лучше вражды. Что возможность существовать — бесценный дар, который нельзя отнимать по прихоти.

— Весь Квентум населён такими слабаками? — пробормотала Вероника, явно не рассчитывая, что Исак её услышит. Но он услышал и обернулся, чтобы одарить её улыбкой, терпеливой и спокойной. Он был как мудрый родитель, с которым пытался спорить неразумный отпрыск, — пропитан безмятежностью, ибо знал, что время расставит всё на свои места.

Невольно я зауважал Исака. Не за прожитые годы, которые позволяли ему разговаривать с Вероникой с позиции возраста; но за то, что годы эти позволили прийти ему к правильным выводам. Дурак останется дураком, даже если его волосы сплошь покроются сединой.

Правда, пацифизм Исака сочетался с решимостью следовать приказам Владыки. Многое из рассказов Эвакила про монстров, разрывавших живых голыми руками, было ложью или преувеличением, раздутой временем молвой. Но кое-что списать на байки было нельзя. Именно легионы неупокоенных разгромили войска аглорцев при становлении Мадила.

Очередной изящный домик мало отличался от предыдущих. Двухэтажный, с ненавязчивой лепниной и покатой черепичной крышей, остеклённый, он сверкал уютными огоньками в окнах. Каменные колонны подпирали арку, в глубине которой расположилась резная дверь, покрытая серебряной чеканкой.

Исак остановился у него, приглашающе взмахнул рукой. Дверь открылась, и на пороге показались два человека.

— Он в вашем распоряжении. Норман и Стефан подготовили его для вас, когда мы обнаружили ваше приближение. Если вам что-нибудь понадобится…

— Кровь, — перебила Пандора, — Нужна кровь.

— Стефан покажет вам конюшни, — ничуть не смутился Исак, — Что до того, кто будет лечить…

— Я пойду с ней, — произнёс Дерек.

— Хорошо, — отозвалась Вероника, хотя оруженосец и не думал спрашивать у неё позволения, — Заодно забери наши сумки у лошадей. Кстати, мы выступим с утра, поэтому, если кто-то из местных собирается присоединиться, пусть начнёт готовиться немедленно.

Она кивнула мальчику и прошла мимо него, держа ладонь на рукояти шаэ’руна. Весьма вызывающий жест! Тут я обнаружил, что копирую её позу, и смущённо отдёрнул руку. С тех пор как тёмный кинжал попробовал моей крови, он оставил попытки выпить мои силы и практически не крал тепло из тела. Даже шёпот притих, хотя не исчез совсем. Взамен в глубине души возникла потребность касаться шаэ’руна. Трогать его, щупать, даже гладить, как живое существо, нуждавшееся в ласке. Притягательность артефакта тьмы тревожила меня, но пока что оставалась далеко не самым значимым источником проблем.

Я приблизился к Исаку — чтобы поблагодарить его вместо магички и чтобы изучить поближе. Он привлекал внимание, особенно его страшная рана. Взгляд на неё заставлял сердце биться сильнее от омерзения и необъяснимого притяжения. Разум сыграл со мной злую шутку, пробудив любопытство в самый неподходящий момент.

Мальчик переступил с ноги на ногу. На его лице промелькнуло отвращение, и он отодвинулся. Извлёк из внутреннего кармана платок и прижал к носу. Аромат фиалок стал удушающим — и это на расстоянии в добрые три шага!

— Неужели всё так плохо? — Я понюхал под мышкой. Терпимо. Не цветочный дух, однако у неупокоенных с их тягой к чистоте должна отыскаться ванна. Уж в гостевом доме-то безусловно.

— Зависит от точки зрения.

— И что показывает ваша точка?

— Что вы возмутительно живой, — ухмыльнулся Исак.

— Мёртвые не потеют, верно.

— Дело не в поте. Неупокоенным ненавистен запах живых. Инстинктивное отторжение в теле без инстинктов, если угодно. Это… очень неприятный опыт. Одно из последствий нового состояния, которое, впрочем, давно прекратило быть новым. Раз вы избранный, то должны это знать. Хотя ваша компания весьма необычна.

— Не уверен, кого вы подразумеваете под избранным, но я не рыцарь Владыки, — мотнул головой я, — Может… рекрут?

— Вот как? Тогда прошу вас выдерживать расстояние. В столице неупокоенные привыкли к постоянному присутствию избранных, но тут, в глуши, запах живущего… раздражает. Мало кто в Квентуме готов терпеть его без крайней необходимости.

— Раздражает чем? Мы воняем?

— Скорее, источаете… упущенные возможности. Потерянные способности. Напоминает грызущую зависть или смутную, но сильную ревность без того, к кому следовало бы ревновать. В целом смущает, сбивает с толку.

Я послушно отошёл, и Исак убрал платок от лица, сверкнул безупречными зубами в широкой улыбке.

— Благодарю. Знаете, подозреваю, что нежить испытывает что-то похожее. Иначе с чего бы ей нападать на живых даже без приказов? В отличие от нас, у нежити отсутствует интеллект, и тем не менее чем-то же она руководствуется, когда раздирает людей.

Разговор устремился не в то русло, и я решил сменить тему.

— У вас красивая деревня.

— Когда имеешь в распоряжении вечность, рано или поздно испытываешь желание сотворить что-нибудь красивое.

— Тогда почему не построили настоящую стену? То, что вместо неё, не остановит даже зайца. Хотя они у вас не водятся, — добавил я, вспомнив, что животные сбежали от соседства с мертвецами.

Мальчик пожал плечами.

— Плетень — это напоминание. Любая красота преходяща, и вечность — это в действительности всего лишь взятые взаймы у судьбы годы. Нас не уберегут от расплаты и самые высокие стены, а остальное не заслуживает того, чтобы их строить.

Пожалуй, пора перестать думать о нём как о мальчике. Фаталистические рассуждения, исходившие из уст ребёнка, выглядели смешно, если забыть, что он старше моих родителей.

Я забыть не смог. Оттого предпочёл прекратить докучать Исаку вопросами. Мою благодарность за тёплый приём он воспринял с отстранённой невозмутимостью и, убедившись, что я закончил, откланялся.

И всё-таки в Исаке была искра, заслуживавшая уважения. Его идеи перекликались с тем, чему меня учили с детства. С недоверчивым удивлением я осознал, что мне понравился этот неупокоенный — и их быт, обрисованный в грубых штрихах. Теперь деревня не казалась мне погостом. В ней протекала своеобразная жизнь, в которой не было места посторонним, но жизнь эта не мешала другим — более того, предпочитала мирное сосуществование кровавым альтернативам.

Так и сходишь с ума, начиная сочувствовать мертвецам.

— Как игрушка с ярмарки, — сказал Алойз, не переставая жевать полоску вяленого мяса. Полоска промёрзла насквозь, больше льда, чем мяса, но хоть какое-то занятие. Жевать и болтать. А ещё наблюдать и дрожать от промозглого холода.

До чего унылая штука война. Алойз почти скучал по сражениям, хотя знал, что когда дело дойдёт до рубки, то он будет скучать по покою.

— Великоват для игрушки, — отозвался Фабиан. Он с утра дышал на ладони и твердил, что они скоро отвалятся. Пока не отвалились, но от нытья его это не избавило.

— Я не про размер, — уточнил Алойз, глубокомысленно описав полоской круг. Ему пришло в голову, что твёрдым мясом можно забить человека до смерти. Смерть не от клинка, а от жёсткой, как стоптанная подошва, еды.

Безделье всегда наводило его на странные мысли.

Весь день облака сгущались над Старой Литецией. Небо темнело, опускалось всё ниже, и колючий ветер набирал силу. Солнце давно скрылось за тучами и показываться явно не собиралось. Будь его воля, и Алойз бы тут не показывался — паршивое местечко. Пропитанное смертью. Где это видано, чтобы лес был настолько тихим? Да, покачивались разлапистые сосны, но и они делали это нерешительно, неслышно перебирали ветвями. Будто сама природа боялась того, что обитало поблизости.

— А про что?

— Про красоту! — с неожиданной злостью выпалил Алойз. Смутился, но виду не подал: он старше по званию, негоже выказывать слабость перед подчинённым. Даже если он с Фабианом из одного села. Парень тот по-своему славный, просто начисто лишён воображения.

— Глянь, улицы ровные и широкие, стены — ух, как горы, дома один ко второму, но каждый в чём-то отличается от соседа. И чудной такой, будто необитаемый, хотя вроде кто-то бродит там. Они, небось, всё снесли и перестроили.

— Угу. Жопу при штурме порвёшь.

Алойз вздохнул. Нечего было ожидать, что Фабиан поймёт.

— Ну, наши-то задницы будут рваться не здесь.

Они сидели на вершине холма, с которого открывался отличный вид на Старую Литецию.

— Это если нас не найдут, — мрачно бросил Фабиан, потирая ладони.

Об этом Алойз размышлять не захотел и умолк, в очередной раз предприняв атаку на каменное мясо.

А Фабиан бросил украдкой взгляд на командира. Алойз был по-своему славным парнем, однако частенько витал в облаках и обращал внимание на всякую ерунду, не стоившую упоминания. Но повысили его, а не Фабиана. Может, что-то и было в его трёпе?

Фабиан решительно уставился на город, но никакой особой красоты в нём не увидел. Да, выстроен как по линейке, да, манерный. Фабиану больше приходились по душе петляющие крикливые улочки Кельдиниума, где он как-то побывал. От Старой Литеции веяло непонятной жутью. То есть жуть-то понятная — там затаилось зло. Однако этим дело не ограничивалось: не мог честный город быть построен так… так…

От напряжения разболелась голова, и Фабиан перестал ловить скользкую, как вымоченный в масле угорь, мысль. Подышал на пальцы. Затем его привлекло кое-что иное: медленно опустился мост к восточным воротам. Выступили первые ровные шеренги.

— Это что за херовина?

Предполагалось, что они будут ждать до прибытия Соединённого Войска. С чего бы слугам тьмы выдвигаться из Старой Литеции? Они намеревались дать бой в чистом поле?

Крошечные человечки продолжали вытекать из поднятых ворот. Их было много, очень много. Не разведка, не передовой отряд. Основные силы.

— Это, — проговорил Алойз, — наш путь назад. Собирайся, уходим.

Фабиан пошевелил пальцами и с удовлетворением отметил, что они гнулись. Дежурство оказалось не таким долгим, как он боялся.

Неупокоенные не ездили на конях, однако выносливость — или отсутствие усталости — позволяла им бежать часами без перерыва. Ящерокони не уступали мёртвым в стойкости, и спать порой приходилось в седле. Скорость окупала мучения, однако под конец я чувствовал себя сырым яйцом, которое сунули в блендер.

На протяжении скачки Дерек становился всё мрачнее. Из него и слова нельзя было выжать — сидел на ящероконе, нахохлившись и стреляя острыми взглядами во всякого, кто к нему приближался. Он ничего не ел, разве что иногда жевал травы, которые прежде заваривал, и периодически харкал кровью. Пандору, похоже, подташнивало; лачерты пришлись ей не по вкусу. Лишь Вероника сохраняла внешнее спокойствие, но и его предавали поджатые в тревоги губы. В последние часы ветер доносил до нас рокочущий гром — без молний, без дождя или снегопада.

Если не считать бряцания доспехов на неупокоенных и цоканья подков, двигался отряд в тишине. Вертлявая дорога огибала холмы, пока они не уступили открытому пространству. Показалась столица, омытая лучами закатного солнца.

Белое поле у серых стен Старой Литеции усеивали тёмные точки. Столбы дыма упирались в жирные тучи. Отдалённый рокот, что проносился над холмами, превратился в громогласные взрывы. Они накатывали с запада вместе с запахом гари и просоленным бризом.

Город горел. На свинцовой морской глади выступали крошечные корабли, жались к береговой линии. Выступающая городская стена скрывала гавань, с которой накатывал шум сражения. В порту Старой Литеции высаживались враги.

Тёмные точки превратились в тела. Они лежали неподвижно, истыканные стрелами, обожжённые, оплавившиеся. Единообразный облик их доспехов заставлял предположить, что они из регулярной армии — вот только чьей? Соединённое Войско обрушилось на Мадил с северо-востока. Цепочка трупов тянулась с юго-запада.

На стене сверкнул стеклянный отблеск. Вероника вскинула шаэ’рун, и поднятый мост, усеянный пятнами копоти, начал опускаться. Идеально начищенные цепи не скрипели; не скрипнула и поднимаемая решётка.

В проходе стояли люди, и лишь у одного, с тёмными кругами под глазами, на поясе был кинжал тьмы. Остальные, бледные и бесстрастные, держали копья, топоры и мечи со щитами. Каждый был облачён в сияющие латы, на пластинах которых не виднелось ни единого пятнышка. Вероника спешилась.

— Во имя тьмы, что тут творится? Почему нас атакуют? Почему ублюдков ещё не сбросили в море? — накинулась она на мужчину, которому по виду годилась в дочери. Он поднял изнурённое лицо, сплюнул.

— Ну вперёд, сбрасывай. Выродки умудрились скрестить пушки со светлой магией и разнесли запирающие гавань цепи, прежде чем их успели поднять. А теперь высаживаются в порту и разрывают всякого, кто к нему подбирается. Я позволил забрать большую часть стражи с ворот, так эти треклятые реманы послали отряд захватить их снаружи. Мы по уши в дерьме, если ты, конечно, не прибыла с посланием от Анитьера — и парой тысяч солдат, чтобы это послание дотащить.

— При чём тут мастер Анитьер?..

Последние неупокоенные, ехавшие с нами, вступили на улицы города, и с тихим лязганьем решётка поползла вниз.

— Господин Анитьер. Его избрали заместителем господина Аладилария, пока тот не всплывёт где-нибудь — если ещё есть кому всплывать. Первым же приказом Анитьер повёл армию добивать сборище недоумков на востоке. Они передрались между собой, и Малый Круг постановил, что не станет ждать приказов Владыки, чтобы прогнать их из Мадила.

— Владыка молчал всё это время?! — Потрясённая, Вероника теребила рукав куртки. Ладони её ощутимо подрагивали. Слезавший с лачерты Дерек согнулся, его пронзили судороги. Он почти вывалился из седла и ухватился за плечо магички, восстанавливая равновесие. Вероника рефлекторно отпихнула его, потом, опомнившись, подхватила руку и помогла подняться. Он прислонился к ней, прежде чем выпрямиться.

— Он отказывался выходить к Малому Кругу. Миледи Луиза пообещала вывести Его, однако… — Рыцарь пожал плечами, — Неисповедимы пути Его. Я не знаю, чего Он ждёт, но если вскоре не вернётся Анитьер или Владыка не обрушится на реманов, то мы будем обречены.

— Откуда здесь реманы?

— Приплыли, — фыркнул рыцарь с кривой ухмылкой, которая, впрочем, быстро погасла, — Видимо, слухи о том, как их потрепал восточный осколок, были преувеличены. Сожгли весь треклятый флот в порту и ломанулись прямиком через горящие обломки. В смелости им не откажешь.

— Ваш флот целиком поместился в гавани? — вмешался я, ошарашенный: после завоевания Литеции в руках Владыки должны были оказаться десятки, если не сотни кораблей. Как-никак Аглор считался морской державой.

— Владыку не заботило море. Да и неупокоенные плохо переносят касания солёной воды.

Он огляделся и заявил:

— Ваших ребят забираю себе. Тут от них больше проку, чем на баррикадах, там они ничего не решат. А здесь…

Из-за поворота выступили люди. Одна линия, вторая — чёткий строй бряцал металлом. Заметив неупокоенных, в переднем ряду запнулись, и шедшие позади смешались, напирая друг на друга, как волны в прибое.

Мгновение защитники и атакующие оторопело разглядывали друг друга. Затем солдаты Старой Литеции ринулись к реманам. Раздался первый вопль. Кричал живой — мёртвые молчали.

В конце концов, оттяпанная рука не доставляла им смертельных неудобств.

Вот реман привалился к фривольной металлической ограде. По его молочно-белому лицу катился пот. Человек изо всех сил старался удержать внутренности, которые вываливались из вспоротого живота. Он не преуспел: чёрной змеёй выползли кишки, на которых поскользнулся неупокоенный. Тяжёлый, подбитый сталью сапог с омерзительным хрустом раздавил ему лицо.

Я шагнул назад, растерянный, испуганный. В ноздри шибануло тошнотворным запахом крови, смешавшимся с дымом. Вдруг распахнулись двери окрестных домов. На реманов набросились горожане — в основном женщины и дети, ударившие в спину вражескому отряду. Человек в робе повёл кистью, и на горожан хлынула волна пламени, вгрызавшаяся в тела с такой лёгкостью, будто они были сухими дровами. Дохнуло палёным мясом.

Тогда мёртвые закричали.

Девочка, чьи волосы пылали, вцепилась в ноги легионеру. Он вырвался и пнул её, заставив худое тельце отлететь, — но ему в горло вонзился кухонный нож. Девушка, что держала его, пережила врага на пару секунд — ей в висок прилетел удар молота. Лишённое головы тело содрогалось, как раздавленное насекомое, пыталось подняться, скребло пальцами мостовую, сдирая ногти.

— За императора и Триединых! — прокатился хриплый клич. Его концовка утонула в визге, возле человека лопнул шар тьмы.

С верхних этажей в реманов летели наполненные кипятком вёдра, столы и стулья. Двух солдат расшиб в лепёшку необъятный диван, невесть чьими усилиями спихнутый с балкона.

Предоставленные самим себе лачерты не спешили в гущу схватки. Вероятно, сообразили, что там и без того тесновато. Но это не мешало им припечатывать копытами солдат, которые случайно выскальзывали из мясорубки.

Но и ящерокони были не идеальны. Мимо них проскочил один реман, набросился на меня, распахнув рот в безумном вое.

Взмахом шаэ’руна я срубил кончик копья, нацеленного мне в грудь. В руку дало, но гораздо слабее, чем ожидалось; клинок тьмы рассёк дерево, словно масло. Солдат с недоумением посмотрел на обрубок у себя в руках, но сделать ничего не успел. Лицо его посерело, глаза ввалились, кожа прилипла к черепу — высушенный труп нелепо свалился на камни.

И бой закончился. От защитников осталась едва ли половина, многие горожане побросали оружие и копались в телах — искали близких. На тёмных от горя лицах ни слезинки, однако ужас был им не чужд. Некоторые прижимали к себе изувеченные, обезглавленные тела, и порой тела эти шевелились.

Безымянный рыцарь обнаружился на мостовой, окружённый реманами, чья кожа отслоилась от костей и развевалась на слабом ветру. Его труп был рассечён надвое. Нижняя половина отсутствовала, конец верхней точно прижгли — ровный запечённый разрез.

Я подавил тошноту и отвернулся. Вероника нашлась неподалёку, к счастью, живая. На её куртке красовались порезы, лоб магички прочертила длинная царапина, но обошлось без более серьёзных ран.

Вероника звала Дерека, который куда-то запропастился. На улицу, нежданно превратившуюся в поле боя, наползала пелена вкрадчивого тумана. Его щупальца обвивали дома, отчего их очертания расплывались уже через сотню метров. Огоньки в окнах напоминали глаза злобных зверей.

— Его нигде нет, — сказала Вероника, и выглядела она потерянной, — Я собиралась приказать ему остаться тут, организовать оборону, построить заграждения, но его нет.

— И Пандоры.

— И Пандоры… что?! Куда эта тварь смылась? А впрочем, ключ у меня, так что ей не уйти далеко, — и магичка провела пальцами по поясу. Замерла. Ощупала куртку, оглядела себя и застонала:

— Где кошелёк? В нём лежал ключ от ошейника!

Она подёргала оборванные завязки, присмотрелась к ним.

— Его срезали. Но когда… — Она зарычала, — Дерек! Он чуть не грохнулся на меня. Прильнул так, будто заснуть на мне собрался. Но… почему? Почему он предал Владыку?

— Не сказать, что его сторонники побеждают.

Губы Вероники искривились, оскаливая стиснутые в ярости зубы. На миг мне почудилось, что она набросится на меня. Но она лишь прошипела что-то, сверкнув рубиновыми глазами, как рассерженная кошка, и круто развернулась.

— Я иду во дворец. Нам не победить, если Владыка решил оставить нас. Я достучусь до Него, чего бы это ни стоило.

Естественно, я пошёл за ней. Что мне оставалось? Меня словно засасывало в воронку, из которой не вырваться, даже если порвать все связки от усердия.

Узкая розовая полоска заката на западе истаяла. По-прежнему грохотали взрывы, точно реманы намеревались сравнять город с землёй. А может, и правда намеревались.

Сгустился мрак, и набравшийся сил туман захватил улицы. Звуки в нём искажались, и порой я принимал топот своих шагов за марш реманских колонн. Это если удавалось расслышать что-нибудь сквозь стук исступленно колотившегося сердца.

Далёкие дома расползались, терялись в дымке. Дорога вела вверх. Дворец уселся на вершине холма, опоясанного стеной, ещё более высокой и толстой, чем внешняя. Вот только защитникам внутренних ворот повезло куда меньше, чем стражам южных. Изломанными куклами валялись тела, а ворота стояли распахнутыми настежь.

Когда-то подобное зрелище ввергло бы меня в панику, однако теперь я просто подметил странности в мертвецах. Среди них не было ни одного ремана, и к тому же на них почти не было крови. Их не разрубили, не разрезали, не сожгли — смяли в гигантском кулаке. Три проклятых рыцаря валялись с неестественно вывернутыми конечностями среди неупокоенных.

Никаких следов боя.

Я погладил навершие шаэ’руна и устремился за Вероникой. Привычная слабая боль в ладони позволяла отвлечься от пиршества смерти.

Жадные языки тумана облизывали и дворец, и разглядеть его как следует не получалось. Но и того клочка, что вынырнул из темноты вместе с палисадником, хватило, чтобы в восхищении присвистнуть.

Восторг утих, когда под ноги подвернулся ещё один мертвец, такой же выжатый, что и прошлые. Неизвестная сила раскидала защитников по мраморным ступеням лестницы у парадного входа. Одна створка кованых дверей угрожающие нависала над нами, удерживаемая нижней петлёй; вторую вбило внутрь, и она сшибла несколько статуй. Их обломки хрустели под сапогами; на гобеленах и коврах осела пыль.

Вероника не выказывала сомнений, и я следовал с ней по сводчатым коридорам. Тишина давила на барабанные перепонки. Никто не показывался — ни таинственные враги, ни проклятые рыцари, ни неупокоенные. От мысли, что мы с Вероникой — единственные живые на километры вокруг, меня пробрал нервный смех, но он застыл на губах. Я испугался, что привлеку внимания чего-то чудовищного.

Глупый страх, ведь мы двигались прямо в логово самого опасного существа в округе.

Очередной коридор привёл к дверям высотой в три человеческих роста. На них переплетались золотые стебли и листья величиной с мою голову. И всюду сияли драгоценные цветы; алмазная кромка переходила в аметистовую или сапфировую середину, из которых выступали точёные пестики и тычинки.

Я сглотнул комок в горле и поравнялся с Вероникой, которая колебалась, положив ладони на створки. Её била мелкая дрожь, губы шевелились, вымаливали шепчущее прощение — магичка собиралась с духом для святотатства.

Меня святотатство не смущало. Меня уже ничто не смущало. Что-то перегорело в душе, оставило после себя отупелое равнодушие. Наверное, нужно было сбежать после боя — умчаться в пустошь, где не водились животные, и умереть голодной смертью. Может быть, впереди лежала куда худшая альтернатива.

Так и положено ощущать себя героям? Отчаявшимися настолько, что им наплевать на собственную жизнь? В таком случае я был героем и не хотел им быть. Слишком много грязи, крови и смертей.

Я хотел домой.

Домой, домой, домой, билось в черепе. Я толкнул двери, и решившаяся Вероника поддержала меня.

В стене щёлкнуло, и створки неожиданно легко подались. Видимо, за это отвечал какой-то хитрый механизм.

Мы вступили в тронный зал, и я ощутил, как рот наполняет кислый привкус ужаса.

Рядом всхлипнула Вероника.

Лошадь Айры пала уже на подходе к Старой Литеции. За это она поблагодарила её, похлопав по взмыленному крупу на прощание. Если бы Айре пришлось тащиться на ногах хотя бы пару дней, она бы свалилась в какой-нибудь сугроб да в нём и осталась бы.

Наспех присвоенные припасы кончились раньше ожидаемого, и желудок крутило от голода. Пробиравший до печёнок холод был не лучше. Пальцы на ногах давно превратились в ледышки, а от усталости кружилась голова. Пропитанная кровью юбка задубела, внутреннюю поверхность бёдер саднило, а задница, превратившаяся в сплошной синяк, грозилась вот-вот отвалиться. Дикая скачка без седла давала о себе знать.

Под стук зубов Айра доковыляла до ворот. Мост был опущен. Остатки сил ушли на то, чтобы погрузиться в пустоту. Знакомая буря обрушилась на плечи, бурлящий поток, сладостный и невообразимо опасный, потащил её прочь из тела, но она удержалась — и боль сгорела во тьме.

Айра впустила каплю тьмы в голосовые связки. По горлу будто кислота промчалась.

— Открывайте! — Получилось громче ожидаемого. Она едва не оглохла от вопля.

Решётка отъехала вверх, и Айра шагнула к бледным стражам — по всей видимости, неупокоенным. Никто другой не был разгуливать с оторванной рукой или сожжённой половиной лица. Они смотрели на неё, бесстрастные, и кокон пустоты едва не прорвался под их испытующими взорами.

— У меня послание от господина Аладилария для рыцарей и Владыки, — произнесла Айра, поглаживая поток тьмы. Пусть почувствуют родную стихию.

— Остатки рыцарей сражаются у гавани. Владыка во дворце. Выбирай, куда идти, — сказал один, и они, потеряв интерес, разошлись.

Из тумана выплыла наполовину достроенная баррикада. Для неё использовали не только мебель, боки и телеги с кольями; тут и там торчали реманские доспехи, зачастую с телами.

Если бы Айру спросили, что она тут делает, она не смогла бы внятно ответить. Она просто устала бояться. Устала быть слабой. Устала стелиться перед выродками, которые использовали её, ничего не давая взамен. Она жаждала силы и надеялась, что Владыка даст ей искомое.

А может, она выкрадет парочку трактатов из местных хранилищ и смоется, прежде чем город превратится в груду углей.

Почему рыцари не стёрли жалких людишек в порошок? Почему не вмешивался Владыка?

Она выбросила сомнения в пустоту. Они ей не помогут. Мощь, обещаемая дворцом Владыки, манила её, как лампадный свет мотылька.

Айра двинулась ко дворцу.

Зал был укутан сумраком; стены терялись в сероватой мгле, из которой проступали, как кости гигантского зверя, высокие колонны. Окон не было, однако рассеянный свет, не имевший источника, разгонял темноту перед позолоченным троном.

Пахло фиалками и кровью.

Разговаривали два человека. Третий лежал, раскинув руки и собрав вместе ноги, точно распятый, и его сиплое, булькающее дыхание терялось в шёпоте, которым обменивались стоявшие. Он был ребёнком, по крайней мере, по телосложению. По простому коричневому кафтану проходил разрез; от горла до штанов тело мальчика было вскрыто. Торчали желтоватые рёбра, влажно поблёскивали внутренности. В живот был воткнут простой посох — ни украшений, ни резьбы, но от одного взгляда на него начали слезиться глаза.

При нашем появлении один мужчина обернулся. Второй продолжил дополнять руны, испещрявшие пол вокруг распятого. Он чертил их мечом, вымазанным в крови.

— Я начинал сомневаться, что они придут.

— Где ещё искать спасения, если не у Владыки? — Я моргнул. Второй человек, сейчас сосредоточенно добавлявший штрих к какой-то закорючке, звучал как Дерек. Первый же…

— Я уже подумывал о том, чтобы пойти поискать их. Представь, что могло бы произойти, если бы их убили!

— Не Веронику, нет. В её силах я уверен. Парочка реманов ей нипочём. Хотя парень, безусловно, куда более удобен.

Первый направился к нам, и в движениях его сквозила грация. В пустом зале гулко отдавались шаги; казалось, приближался великан.

На угловатом лице зажглась кроткая улыбка. Зелёные глаза излучали дружелюбие. В этот раз голову Ялка не скрывал капюшон, и заострённые уши гордо указывали вверх. Он остановился и наклонил голову в приветствии. С воплем, одновременно яростным и пропитанным страданием, Вероника бросилась к нему. Шаэ’рун устремился к Ялку с такой скоростью, что я не увидел лезвия, лишь услышал свист рассекаемого воздуха.

Сначала я решил, что удар достиг цели. Но Вероника не шевелилась. Я сместился — и увидел, что Ялк зажал кончик клинка между указательным и большим пальцем, изучая тёмный кинжал с разочарованным и слегка брезгливым выражением. Вероника старалась вырвать его, но безуспешно.

— Мерзкая железка. Не перестаю поражаться тому, что вы их разыскали. Людям нельзя доверять играть с ними. Они опасны для вас.

Безо всякого усилия он отобрал шаэ’рун и выбросил его в темноту. Веронику окутала жуть, предвещавшая атаку тьмой, но Ялк прильнул к ней и ткнул в шею. Магичка обмякла и повалилась на пол, как марионетка со срезанными нитями. Я бросился было к ней, но Ялк вскинул палец.

— Я верю в то, что ты окажешься благоразумнее, Такуми, — сказал он и вновь улыбнулся, демонстрируя безупречно белые зубы. Среди них не было клыков, — Она жива.

Я отстегнул оба кинжала и отпихнул их от себя. Ялк вознаградил меня за послушание, похлопав в ладоши. Наверное, в моих глазах он должен был предстать злодеем, который издевается над героями, но в его поведении не чувствовалось фальши. Он действительно обрадовался, что я не последовал примеру Вероники.

— Итак, — я постарался не выдать охватившей меня паники, — могу я рассчитывать на то, что мне расскажут, что тут творится?

— Если исходить из воспитательных целей, то, пожалуй, не стоит, — сказал Ялк, — вы причинили немало хлопот, когда вместо того чтобы последовать доброму совету и поехать сюда без промедлений, рванули в другую сторону и впутались в кучу передряг. Однако всё хорошо, что хорошо кончается, не так ли? Если объяснить в общих словах, то Мельте грозила опасность. Совет Древа долгое время игнорировал слухи о создании тёмного контрактора, считая их преувеличениями. Люди часто отзываются о злобных правителях, как о продавших тьме душу чудовищах! В медвежьем углу наподобие Мельты возможность появления кого-то настолько опасного долго время не принималась в расчёт. И вот итог — он не только создал на острове миниатюрную империю зла, но и подверг всех жителей Мельты невообразимой опасности. Его разум практически разрушен. Демон, или, как правильнее его называть, мале’та’нерун, существо изнанки, жаждет вырваться из рассыпающейся оболочки. Как мне сообщили, последние десятилетия бедняга проводил всё время в попытках сдержать его. Он, должно быть, немало страдал.

Ялк сцепил ладони, развернулся к хрипящему полутрупу и поклонился ему.

— Люди — мимолётные создания, но и вы не должны страдать. По сути, именно из-за мимолётности в вашей жизни мучения недопустимы. Те, кто признал это и пришёл к нам, чтобы просить совета или наставления, понимают, что Совет и каждый эльф действуют во благо наших меньших братьев.

Он поклонился и мне.

— Если бы не многочисленные хлопоты, я бы нашёл способ поехать с вами, чтобы помочь избежать неприятностей. Однако у меня было много дел. Я должен был удостовериться, что главы местных государств осознают опасность, исходящую от, — артистичным мановением кисти эльф обвёл окружение, — Мадила. Обычно последователи светлых контракторов более усердны в искоренении ростков тьмы. Впрочем, я не виню их. Если бы они вмешались до моего прибытия, могла бы разразиться трагедия.

— А там, снаружи, не трагедия?

— Снаружи люди исправляют то, что оказались неспособны исправить их предки. Скоро несчастные души, запертые в мёртвых телах, обретут покой. Ты закончил, Аладиларий?

Я вздрогнул. Разговор заставил позабыть, что в зале находится помощник Ялка — хотя это имя, без сомнений, фальшивое. Но… Ал? Говорил же Дерек.

— Скрестить на практике тьму, Порчу, кровь и некромагию значительно сложнее, чем на бумаге, — и ты имеешь наглость торопить? — Мужчина устало разогнулся. Некогда орлиные глаза его потускнели. Вместо гордости в них плескался океан боли. Его волосы больше нельзя было назвать выбеленными — только седыми. Глубокие морщины уродовали лицо Ала.

— Ритуал лучше завершить до того, как сюда заявятся люди. У меня нет намерения объясняться с ними или вколачивать разум в их распалённые схваткой головы. И раз уж мы затронули эту тему, времени у тебя ещё меньше, чем у остальных.

— Это верно… — Он окунул кончик меча в кровавую лужу, которая натекла с мальчика — и бросился на эльфа. Того окутала мгла, знакомые жгуты тьмы спеленали Ялка по рукам и ногам. Чёрный шар возник позади пленённого, раздулся, стремясь поглотить Ялка — и лопнул мириадами бессильных пылинок. Ала скрутила неведомая сила, подкинула в воздух и обрушила на гранитный пол.

Жгуты и мгла развеялись так же быстро, как появились.

— По-моему, ты только что крупно сглупил, — В мягком голосе эльфа появилась нотка укоризны, как у отца, которого разочаровал мелкой шалостью сын. Он хотел добавить что-то ещё, но остановился, настороженный.

— И кто это околачивается у входа?

Воздух над его плечами зарябил, и массивные створки снесло напрочь, словно от пинка гиганта. Раскатистый грохот ворвался в уши.

Пустота не позволяла пробиться нерешительности, и оттого Айра лишь фиксировала странные измятые трупы. Они заставили её ступать осторожнее, но не отпугнули от цели. Неодолимая сила подталкивала Айру вперёд.

Дворец в Старой Литеции не подвергли существенной перепланировке, а потому ориентировалась Айра в нём с лёгкостью. За пределами пустоты плавала насмешка: даже великий Владыка предпочитал проверенные временем решения новизне. А может быть, его попросту не заботила банальность собственного жилища.

Перед дверями в тронный зал Айра остановилась. Створки были приоткрыты, и было слышно, что внутри кто-то разговаривал. Будет ли лучше, если она постучится, давая о себе знать? Или следует дождаться окончания беседы? Да и стоило ли вообще встречаться с Владыкой; её вполне устроил бы кто-нибудь из рыцарей. Нет, рыцари поймут, что она слаба, и решат, что не нуждаются в ней. Для Владыки же разница в силе между Айрой и его приверженцами будет незначительна; похожей логикой руководствовалась Селеста, когда не делала различий между дворянами и простолюдинами.

Она осторожно приникла к створке и заглянула в зал. Пустота задрожала, как огонёк на ветру.

Владыки внутри не оказалось. Чьи-то тела… мальчишка, кажется, Такуми?.. И, что самое поразительное, в самом сердце цитадели тьмы находился вампир — Айра определила по остроконечным ушам.

Прежде чем она придумала новый план или собралась давать дёру, вампир что-то почувствовал. Его глаза уставились прямо на Айру.

— И кто это околачивается у входа?

В следующий миг на неё обрушилась боль.

В грудь ударил поток воздуха, в ушах тонко зазвенело, и звон этот усилил гул крови. Я закашлялся и пропустил момент, когда Ал опять набросился на эльфа. Судя по тому, как Ялка повело, попытка вышла удачнее. Но везение не длилось вечно: лезвие тьмы, брошенное в эльфа, распалось до того, как причинило ему какой-то вред. Ал же сложился пополам и упал набок, пуская кровавые пузыри.

Безумная атака Ала заставила Ялка отступить к колонне. Он досадливо дотронулся до скулы, сделал пару шагов от распластавшегося предателя — и очутился у колонны.

— Тебе почти удалось вывести ме…

Кусочек мрака у колонны ожил и набросился на эльфа. Вихрь мелькающих конечностей пронёсся мимо меня, едва не зацепив мощным порывом воздуха, глухие звуки ударов чередовались с яростным рычанием и криками. Гранит покрылся трещинами, когда эльфа швырнули на пол с такой силой, будто выстрелили им из пушки. Во все стороны полетели осколки и брызги крови, а на Ялка обрушилась стремительная молния, вызвав громогласное эхо.

От хруста костей заломило зубы. Во все стороны полетели всполохи белоснежного пламени, один пролетел в опасной близости от меня. Кожу укусило жаром. Я бросился ниц, и надо мной воспылал ад.

Раскалённый воздух обжёг лёгкие. К рычанию добавился протяжный вой — и вдруг всё стихло. Всё, кроме омерзительного хлюпанья, с которым рвалась плоть.

Когда я рискнул поднять взгляд, то увидел, что на Ялке устроилась девушка. Она прижалась к нему, россыпь каштановых волос в паре мест ещё тлела. Её это, похоже, ни капли не заботило. Её ничто не заботило, кроме трупа эльфа. Она самозабвенно глотала кровь, хлеставшую из его горла, полностью покрытая ей. К бедру её прилип кусочек кости или зуб. Ошейника на ней не было.

Она подняла голову, склонила её к плечу, посмотрев на меня с очень широкой улыбкой на очень грязном лице. Прежде чем Пандора отвела взор, я заметил, что он был один в один как у маленькой вампирши — без проблеска мысли, без каких-либо чувств, механический взгляд рептилии, лишённой интеллекта.

— Кто бы ни отвлёк его у дверей, сделал он это крайне вовремя, — сказал Ал, поборов приступ кашля. Белки его глаз пятнали красные кляксы, — Драные эльфы с их драным могуществом.

Он улыбнулся, заметив, что я разглядываю его. Наверное, улыбка задумывалась ободряющей, но получилась жалкой.

— Предания гласят, что эльфа практически невозможно убить. Нужно расчленить тело и спалить, а пепел развеять вдали от деревьев, не то он вернётся к жизни. Последнее смахивает на обычную байку. Думаю, что устранение… останков можно поручить Пандоре.

Бывший глава рыцарей Владыки сел. Волосы его слиплись от крови.

— Нынешним вампирам редко выпадает шанс остаться с добычей наедине.

И тут меня разобрал смех. Остроконечные уши! Хищник порой имитирует поведение или внешний облик жертвы. Так проще подобраться к ней незамеченным.

Вампиры никогда не охотились на людей. Да и с чего бы? Мы же практически несъедобны. Ох уж этот неизбывный антропоцентризм! Вечно ведёт к ложным выводам.

От треска, с которым Пандора оторвала руку Ялка, меня замутило. Вампирша задрала конечность над головой и подставила язык под струйку крови. Большая часть проливалась мимо, но Пандора не отчаивалась, — облизывалась, как кошка, и лучилась удовольствием.

— Она и правда работала на тебя?

— Нет, разумеется. Мы пришли к соглашению, когда я принял облик Дерека. Она присоединилась к тебе по собственному желанию, когда почуяла слабый запах эльфа. Вернее, кто-то сообщил ей о запахе. У вампиров, видишь ли, чрезвычайно развито обоняние… и они настойчивы, когда доходит до охоты.

— С чего она решила, что я ещё встречусь с ним? — проговорил я.

— Спроси у неё, — пожал плечами Ал и зашипел от боли, — В каком-то смысле они гении. Воспринимают мир совершенно иначе, чем люди. Способны связать разрозненные события и прийти к невероятным для нас выводам. Честное слово, я не вникал. Иногда мне казалось, что она перережет мне глотку за лишний вздох в её сторону. Совершенно непредсказуемая. От этих… созданий лучше держаться подальше.

Пандора не обращала на наш разговор никакого внимания. Она кружилась в обнимку с мёртвым эльфом, прижавшись к его шее.

— Что ты сделал с Дереком?

— Убил и натянул его личину. Если хочешь обвинить меня, можешь не тратить зря силы. Я заплатил за постоянную связь с тьмой, чтобы поддерживать иллюзию, гораздо больше, чем ты в силах вообразить. Чужой голос, от которого не избавиться, — это лишь малая часть.

Усталость, которую я ощутил ещё на подступе ко дворцу, превратилась в многотонный пресс, вжимавший меня в пол.

— Не знаю, зачем я здесь, — сказал я.

— Зато я знаю, — заметил Ал и закряхтел, поднимаясь, — Надо пошевеливаться. В первую встречу эльф напоил меня отваром горького златолиста, пообещав противоядие в конце. Ублюдок думал, мне неизвестно, что от этой дряни нет лекарства. Только временное облегчение, если пить кое-какую бурду, однако её у него оказалось не очень много. И она закончилась.

— Значит, он заставил тебя.

— Я сам пришёл к нему и предложил союз. Он просто решил упрочить его, — заметил Ал, — Надеюсь, откровенность тебе по вкусу.

Во рту было гадко, словно там переночевал табун лошадей.

— Нет ничего слаще. Ты собираешься стать Владыкой?

— Я? — К моему удивлению, он мотнул головой, — Ни в коем случае. Я несовместим для слияния — или контракта, если в эльфийских терминах. И к тому же умираю.

Он протянул мне ладонь. Я поколебался, но принял её и встал.

— Когда я присоединился к ордену, мальчик уже сходил с ума, но все предпочитали делать вид, что ничего не происходит. Я же пошёл дальше. Разговорил его, и он поведал, что появился на свет из-за ошибки в расчётах некромагов, смешавших некромагию и тьму, — сомневаюсь, что они собирались вызвать демона. Он даже позволил обследовать себя. Тогда его ещё не мучила паранойя. Благодаря его сотрудничеству я смог создать плетение, которое более-менее точно определяло годных носителей. До тебя мне повезло лишь с Вероникой.

От страшного предчувствия захотелось взвыть.

— Что значит «до меня»?

— Ты куда более подходящий вариант. У меня вошло в привычку проверять всех, кто подворачивался, а тут ты — загадка, человек, появившийся во время поднятия. Зря не согласился сесть на скамейку. Сам напросился, — Ал хмыкнул, — Ритуал слияния… не очень-то отточен. Предсказать, сработает ли с ней, я не могу. С тобой, в общем-то, тоже, но шанс будет повыше. Скорее всего.

Приятно сознавать, что кому-то в этом мире я всё-таки нужен. Жаль, что в качестве подопытного кролика.

— Зачем Ялк встретился со мной в Новой Литеции?

— Откуда мне знать? Захотел оценить вас, может быть. Даже эльфам не чуждо любопытство. Я предполагал что-то подобное и предложил ему взять личину культиста из аглорского ковена, до этого рассказав Веронике только о реманских. Это должно было навести её на мысль, что ему не стоит доверять. Но вы превзошли мои ожидания: удрали невесть куда и заставили повозиться с розысками, — В хриплом голосе Ала прорезалось нетерпение, — Довольно болтать, нужно завершить ритуал. Если демон вырвется, тех, кто очутился поблизости, ждёт участь похуже смерти.

За спиной Ала наметилось шевеление.

— И ты готов пожертвовать жизнью, чтобы уберечь Мельту от разрушения. Спешишь стать героем, хотя для тебя ничего не изменится.

Ал замешкался с ответом на долю секунды, но этого хватило, чтобы разгорелись подозрения.

— Я не позволю тому, что планировал долгие годы, развалиться только из-за моей смерти.

Медленно, невероятно медленно фигура кралась к моему шаэ’руну.

— В твои планы входило появление эльфа?

— Его посох из ветви Великого Древа облегчил… приведение мальчика к требуемому положению, но он вряд ли навязал бы серьёзный бой и так. От его личности остались жалкие ошмётки.

— И ты хочешь, чтобы я добровольно стал таким же?!

— Хочу, чтобы ты понял: выбора нет. Я дам тебе силу. Власть. Знаешь, что бы сделал с тобой эльф? Отвёз бы в свои леса, чтобы изгнать демона как положено — без сожжения посоха, как он намеревался изначально. И этот ритуал ты бы точно не пережил, — Ал скрипнул зубами, — К тому же тебе не грозит безумие. Я не потратил годы напрасно! Какой смысл создавать второго сумасшедшего?

Фигура подобрала шаэ’рун и шагнула к нам.

— Предложи Веронике.

— Пережитое в детстве вынудило её искать идол для поклонения. Кого-то, на кого можно возложить все заботы, подарить абсолютную преданность — и несмотря на все усилия, выбить из неё это я так и не сумел. Это всегда беспокоило меня… пока не появился ты.

Я помотал головой.

— Может, когда-то я бы тебе и поверил. Но не сейчас. Не после всего, что пережил. Ты не собираешься умирать. И как Ялк управился бы с новым контрактором, которого вы создали бы? Его ведь надо доставить в эльфийский лес. Сомневаюсь, что он положился бы на уговоры.

Потрясение на лице Ала было моей наградой.

— Владыка умел поднимать трупы из мёртвых, но вряд ли тебя устроила бы такая нежизнь. Не после многих лет владения тьмой. Думается мне, с его силами можно исцелить даже смертельное отравление. Почему нет? Дело за малым — заставить подчиниться. Уверен, среди десятков рун кое-какие отвечают как раз за это.

— Пусть так. Но ты кое о чём забыл. Я на пороге смерти и мало на что годен, но скрутить одного сопляка и сунуть его куда надо пока в силах.

Меня пронзила боль, однако самодовольная ухмылка Ала сменилась потрясением, когда Вероника воткнула шаэ’рун ему в шею. Бывший рыцарь открыл рот, забулькал, когда из носа и рта у него полилась кровь. Содрогаясь, предатель повалился к моим ногам.

Пандоре не было дела до того, что происходило у нас. Она вылизывала пол возле трупа Ялка. С эльфа натекла порядочная лужа. Неподалёку валялась оторванная челюсть.

— Полагаю, её не стоит тревожить, — сказал я. Вероника промолчала. Она глядела на затихающего Ала. Эмоции, отражавшиеся на её лице, сменялись столь стремительно, что я бросил попытки разгадать их.

— Могла бы ударить магией.

— Он бы почувствовал.

Возразить было нечего.

— Что теперь?

— Спасти Владыку.

Над мальчиком висело тёмное марево, с каждой секундой становившееся более отчётливым. В центре его завертелось крошечное иссиня-чёрное торнадо, протянуло рыщущий кончик к телу.

— Я… я не думаю, что Ал врал насчёт безумия. Незачем было. Даже если он оклемается от… его же освежевали, как тушу на продажу! Не думаю, что из этого что-то выйдет.

Я ждал возражений, горячих уверений в том, что Владыка бессмертен и восстанет даже из горстки праха, но Вероника не сказала и слова. Побрела к распятому мальчику и изучила руны.

— Не уверена, но… похоже, для завершения ритуала нужно, чтобы кто-то пронзил сердце… этим посохом.

Она стёрла парочку символов — скорее, размазала.

— Поскольку… он… мёртв, подчинение не должно сработать, однако…

— И… кто это сделает?

Рубины в глазах Вероники вспыхнули диким огнём.

— Я не убью Его!

— Да… верно… — Нервный смешок грозил перерасти в истерический хохот. Я зажал рот, пока приступ не прошёл, — И я более… совместим. Точно.

Давным-давно я в шутку предположил, что стану местным Лордом Демонов. Теперь от этой хохмы тянуло перегрызть себе вены.

Мальчик почти не подавал признаков жизни. Изредка вздымались лёгкие, открытые всем на обозрение, да колотилось сердце. Посох влажно чавкнул, когда его извлекли из переплетения кишок. Я встал так, чтобы не касаться миниатюрного смерча.

Вспомнился выжженный маг. Если судить по всей строгости, это ведь будет не первое моё убийство? И вообще, как можно считать убийством милосердное избавление от мук — и душевных, и телесных?

Я хотел на Землю.

Если не ударить, нас настигнет участь хуже смерти. Вдобавок к этому Мельта будет уничтожена. Где же герой, что спасёт день? Я аккуратно отступил в сторону и сплюнул подкатившую к горлу желчь. Затем вернулся к мальчику. Подумал, что надо бы закрыть глаза, — и оставил их открытыми.

Посох вошёл в сердце, и мир взорвался миллионами огней.

Проснулся я так же внезапно, как потерял сознание. В теле ничего не болело, усталость исчезла без следа — я чувствовал себя так, словно провёл неделю в обнимку с пуховыми перинами. Рядом лежал изувеченный труп, и я поспешил подняться. Его добил я. Тут бы удариться в самобичевание, однако вина упорно отказывалась являться на зов. Ну и пусть. Мне же проще.

Судя по тому, что дворец не превратился в груду развалин, у меня получилось. Знать бы ещё, к чему приведёт.

Зал изменился: воронка над мальчиком пропала, темнота, жавшаяся к стенам и клубившаяся возле колонн, истончилась, позволяя увидеть зал ясно, со всеми его барельефами и гобеленами.

По первым ощущениям я остался прежним. Не превратился в жаждущего смертей монстра, не отрастил пару лишних рук и не начал изрыгать пламя вместе с дыханием. Просто… ощущал приятную бодрость.

Я не знал, сколько проспал, но к моему пробуждению Пандора успела превратить труп эльфа в уродливое месиво костей и мяса. Я не хотел думать о том, чем она с ним занималась — хватило того, что вампирша, угомонившаяся и задумчивая, сидела на гранитных плитах и катала оторванную голову Ялка между ногами. Взад-вперёд, от бёдер до носков.

Я с радостью прогнал мысли о ней, когда ко мне приблизилась Вероника. Глаза её светились тайной надеждой, которую я не мог оправдать.

— Я не он, — сказал я прежде, чем она заговорила, — Я Такуми. Не Владыка, если ты на это рассчитывала.

Неужели Вероника верила, что Владыка воскреснет во мне? Она отвернулась. Проговорила — ломкий голос выдавал её чувства:

— Я услышала, что кто-то скребётся под обломками дверей, и откопала девушку. Она утверждает, что вы знакомы.

Только тогда я заметил сидевшую у входа. Было в её неподвижном смирении нечто, что заставляло взгляд скользить по ней, не останавливаясь. Присмотревшись, я узнал в покрытой синяками и ссадинами девушке Айру — что-то шевельнулось в душе. Озадаченность. Удивление. Изумление.

Каким образом здесь очутилась она?

— К слову, — тихо спросил я, направившись к Айре, — в тех рунах было что-то, что могло отогнать сумасшествие?

— Я не понимаю всего, что тут начертано. Половина формаций ни о чём мне не говорит, даже содержащиеся в них Аспекты читаются с трудом. Госп… Ала… Ал был намного более сведущим в магии, возможно, он что-то и придумал. Но я никогда не слышала ничего о том, что магия способна предотвратить безумие. Почти все Аспекты Сознания присутствовали в управляющих формациях, которые я разрушила.

— Возможно, он что-то и придумал, — повторил я. В глубины души я знал, что уверения Ала были ложью, но не хотел слышать этого, до того как завершу ритуал.

В голове грохотало.

Каждый мускул дрожал от боли. Тело ещё хранило ужасное воспоминание о тяжести, грозившей раздавить Айру и, несомненно, раздавившей бы, если бы она пролежала под завалом ещё немного.

Когда обломок приподняли, позволяя Айре вдохнуть полной грудью, она зашлась в приступе кашля, внезапного, как пинок в живот. В гортань забилась пыль, горло скрутило спазмом. Над Айрой стояла девушка, за которой когда-то, в иной жизни, ей поручили проследить. Звали её… Вероникой?

— Ты ещё кто?

Айра разлепила губы, издала невнятный писк. Вероника нахмурилась и немного опустила плиту. Голос тут же вернулся к Айре.

— Я Вла… слу… Мади… — от испуга она растерялась, не соображая, что должна сказать, чтобы её пощадили, — Я подруга Такуми!

Почему именно это? Как будто безжалостной пепельноволосой девке есть дело до друзей этого паренька. Но та кивнула и, ухватив Айру за локоть, выдернула из завала. Острый осколок на прощание порвал платье, оставив царапину на бедре. Какая мелочь! В локте поселилась острая боль, нараставшая всё сильнее. Айра ощупала руку, игнорируя спицы, что вонзались в мозг. Та распухла у сгиба и отказывалась шевелиться — сломана.

До пробуждения Такуми Айра сидела, стараясь не привлекать внимания. Её ужасало всё, что происходило в зале. Одна вампирша расправлялась с остатками другого. Аладиларий лежал с перерезанным горлом, его пустые глаза смотрели на Айру. Распятый ребёнок у трона вызывал у Айры тошноту. В носоглотке нарастала едкая боль, предвещавшая слёзы.

Она желала дотронуться до пустоты, но боялась, что рыцарша воспримет это как угрозу и убьёт её. Приходилось справляться с эмоциями по старинке, и выходило из рук вон плохо.

Потом Такуми очнулся. Вероника поговорила с ним; их приглушённые голоса долетали до Айры неразборчивым бормотанием. Он приблизился к ней и встал, изучая её. Она покрылась липким потом. Перед его отъездом из Новой Литеции она подарила ему нож, чтобы он убил себя, прежде чем его используют в тёмном ритуале. Что, если он решит, что она насмехалась над ним?

— Из всех людей… что ты тут забыла? Ты… одна из слуг Владыки?

— Нет, то есть… то есть я хочу… Я не служу Владыке, но он — моя последняя надежда, — Айра собралась с духом, — Я слабый тёмный маг, и в мире света мне не выжить. Я хотела поклясться Владыке в верности, чтобы послужить ему и научиться лучше управляться с тьмой, но здесь… не понимаю, что происходит. Или… — Она вскинула голову, потрясённая догадкой, — Господин… ты… вы и есть?…

— Нет, — поспешно прервал её Такуми, — Я не Владыка. Всё это не имеет ко мне отношения. Но я… понимаю, каково это — быть бессильным.

Открытая, до странности наивная улыбка осветила его лицо.

— Я помню твой дар. Боюсь, что Владыки больше нет, а Мадил обречён, но почему бы тебе не пойти со мной? Мне нужны люди… нужен пример перед собой, что в этом мире остался хоть кто-то с представлениями о честности и порядочности. Пусть ты тёмный маг, но мне доводилось путешествовать с куда более неприятными типами.

Такуми покосился в сторону вампирши.

Айру потянуло расхохотаться ему в лицу. Честность! Порядочность! Скольких она предала, скольких убила?

Айра склонилась в поклоне, игнорируя боль в руке.

— Господин очень щедр.

Такуми был в центре владений тьмы. Наверное, он заработал немалый авторитет, и им можно воспользоваться. Может быть, для Айры ещё не всё потеряно.

— Обойдёмся без формальностей, — фыркнул Такуми, — Жизнь отучила меня от них. Говори мне «ты». Я не заслуживаю почестей. Вероника, ты согласишься показать Айре что-то из своего арсенала?

Девушка уставилась на него, как на умалишённого. Айра решила, что она сейчас откажется да присовокупит к отказу пару крепких слов. Неужели Айра ошиблась в оценке Такуми? Но Вероника с неохотой кивнула.

— Сколько Аспектов тебе известно? — спросила она Айру.

— Аспектов?

Айра ни о каких аспектах и не слышала. Её знания ограничивались тем, чем с ней соблаговолил поделиться мастер Зохарий, да парой прочитанных книжек от таких же самоучек.

Рыцарша бросила выразительный взгляд в сторону Такуми, но тот его не заметил. Он смотрел на сломанную руку Айры.

— Какой смысл обучать эту невежественную слабачку?

В Айре вскипела злость. Она ненавидела быть слабой, но ещё больше ненавидела, когда на её слабость кто-то указывал.

— Извините, что недостойна вашего времени! — выпалила она, подавляя желание вцепиться в горло Веронике.

Такуми не отреагировал на перепалку. Медленно он поднял ладонь, направив указательный палец на руку Айры.

— В ней поселилась смерть, — прошептал он, — Она ползёт вверх.

Как я и предполагал, после смерти Владыки и Ала Веронике требовался новый идол, чтобы подчиняться ему. Почему бы мне, унаследовавшему силы Владыки, не воспользоваться этим? Я не собирался восстанавливать империю зла, но умелый компаньон в дороге никогда не повредит.

Магичка согласить обучать Айру быстрее ожидаемого. Полуоформленные планы стали приобретать ясность. Тварь, поселившаяся во мне, никак себя не проявляла, и чем дольше это продлится, тем лучше.

Теперь я отчётливо видел путь перед собой.

Айра залилась краской от смущения, когда Вероника назвала её слабачкой. Я подумал, что нехорошо давать обижать бедную служанку; а ещё я подумал, что в её руке сконцентрировался ядовитый сгусток, который медленно тянулся вверх. Это была не тьма. Может быть, заражение крови?

Тело Айры превратилось в переплетение голубоватых нитей. Некоторые сияли, другие едва светились.

Я что-то пробурчал себе под нос и указал на сгусток. Если его не убрать, Айре грозит гибель. С пальца потянулся усик черноты и рассёк скопление грязи. Затем чернота принялась сшивать порванные сгустком нити.

В уши врезался истошный визг, и я очнулся. Вопила Айра, катаясь по полу и прижимая излеченную руку. Я похолодел от страха: что пошло не так? Я ведь не хотел вредить ей. Вероника обхватила служанку и прижала её к плитам; потекла белёсая хмарь Порчи, и Айра затихла. Судорожно дрожали от рыданий плечи.

— Никогда! Никогда не исцеляй тьмой живых!

Я исцелял тьмой? Я зажмурился и прижал ладони ко лбу. Стучало призрачное сердце. Откуда оно взялось? Каждый его стук рассылал волны ненависти, каждый импульс воспевал страсть к уничтожению.

Мысленным усилием я отбросил поток нечеловеческих эмоций.

Я должен вернуться на Землю, и никакой демон меня не остановит.

Призрачное сердце озадаченно вздрогнуло. Его заинтересовал образ планеты — щупальца тьмы облепили незримый глобус.

И ненависть ушла. Я выдохнул и обнаружил, что с меня градом катит пот. Тварь думала, что ей дадут попасть на Землю вместе со мной, но я-то прекрасно понимал, что этому не бывать. Я найду способ избавиться от демона и лишь потом вернусь в Японию.

— Она с вами?

— Что? — отозвался я. Кровь бешено отдавала в виски.

— Вот она, — Пандора подняла за шиворот какую-то девочку, судя по бледности, неупокоенную. Другой ладонью вампирша держала за волосы голову эльфа, — С вами? Прячется за троном, ползет к вон тому мальчишке.

— Миледи Луиза? Отпусти её! — Вероника отвлеклась от Айры, которой, похоже, полегчало.

Пандора дёрнула плечом и разжала пальцы. Девочка кулем повалилась на пол, вскочила, бросая на вампиршу яростные взгляды. Она выглядела совсем малышкой, однако внешность ничего не говорила о возрасте неупокоенных. Она могла быть раз в пять старше меня.

Мимо меня к выходу из зала прошла Пандора. Она прижимала к себе потрёпанную голову Ялка и рассеянно гладила её волосы.

— Я ухожу.

Вампиршу никто не остановил. Не знаю, как остальным, а мне значительно полегчало от мысли, что я её больше никогда не увижу. Пандору ведь не связывало с нами ничего, кроме охоты на Ялка.

Девочка — Луиза — села у распятого мальчика и накрыла ладонью его лицо. Беззвучно зашевелились бледные губы.

От Луизы ко мне тянулась тончайшая чёрная нить.

— Вероника? — позвал я, — Почему я связан с ней?

— Магия Владыки призвала неупокоенных. Теперь их существование поддерживаешь ты.

— Вот оно что…

— Поэтому чем раньше ты уничтожишь реманов, которые убивают их, тем меньше подданных потеряешь.

— Подданных? — Я поморщился, — Вероника, ты кое-чего не понимаешь. Или не хочешь понимать. Я — не Владыка и не собираюсь поднимать его знамя. Неупокоенные живут, потому что живу я? Чудесно! Я дал им возможность. Но я не буду их лидером.

Если меня чему-то и научил опыт жизни на Мельте, так это тому, что не стоит мешать людям жить так, как им вздумается. Я пробовал геройствовать, и ни к чему хорошего это не привело.

Да и как определить, кто герой?

Человек, который спасёт неупокоенных и проклятых рыцарей, истребив тысячи солдат, выполнявших свой долг?

А может, человек, который уничтожит приспешников тьмы и позволит восторжествовать жестокой справедливости света?

На мой взгляд, этому миру не требовались герои. Пусть всё идёт своим чередом.

— Я уплыву с Мельты. С меня хватит.

Мельту постоянно называли глушью, захолустьем, где нет ничего интересного. В таком случае нужно добраться до материков. Они наверняка полнятся древними знаниями и таинственными секретами, которые позволят избавиться от демона и вернуться домой.

Вот так всё просто.

Никаких моральных дилемм. Они меня не касаются.

Это не мой мир.

Домой!

Это стремление надёжно заперло ненависть в призрачном сердце.

Вероника шагнула ко мне с искривлённым от злости ртом. Ладонь её обхватила рукоять шаэ’руна, но угроза в её позе отчего-то не обеспокоила меня. Я встретил её пылающий взгляд своим, наполненным спокойной решимостью, — и магичка отступила.

Я присел к Айре и приложился лбом к прохладной гранитной плите.

— Прошу прощения за боль, которую причинил по незнанию.

Страх и недоумение смешались в её взоре, когда она ответила:

— Ничего… ничего страшного. Я понимаю. Вероника спасла меня.

Я поднялся и обнаружил, что Луиза стоит ко мне почти вплотную.

— Мы связаны. Это ты убил его? — свистящим шёпотом спросила она.

— Чтобы избавить от мучений и спасти нас всех.

Она кивнула.

— Тогда я отомщу. Рано или поздно.

— А я приму твою месть.

Я оглядел всех девушек. Меня озарила дикая мысль: вот же он, мой долгожданный гарем! Ходячий мертвец, эмоционально нестабильная магичка и Айра — единственная, кто проявил ко мне немного заботы без надежды выиграть что-то от этого. Спасибо судьбе, что обошлось без Пандоры.

— Вот что. Я так полагаю, реманы вскоре проберутся в дворец и лучше бы нам убежать до этого. Есть ли какой-нибудь потайной ход, который ведёт из Старой Литеции в пригород?

При упоминании тайного хода Айра поёжилась. Её реакция озадачила меня, но спрашивать её я не стал — ни к чему лезть в личную жизнь.

Странное дело. Впервые за долгое время я не испытывал сомнений.