Владимир Ильич Левин чуть прикрыл глаза и покрепче прижал локтем к себе руку жены — шатнуло что-то. Мушки перед глазами пролетели. С утра нездоровилось. Хотел померить давление тонометром электронным, но не заладилось. Провод с блоком питания куда-то запропастился, а батарейки разрядились. Махнул тогда рукой и в прямом, и в переносном смысле. Где-то слышал, что при простуде больше всего человеку градусник помогает, сунул его подмышку — и сразу легче становится. Пошло лечение. Потом и антигриппины будут, и аспирины с парацетамолами, и даже ромашка, заваренная для полоскания, но это потом. Главное — сунуть термометр подмышку. И сейчас, когда все перешли сначала на электронные, которые почти сразу температуру измеряют, а после на инфракрасные, что и контакта с телом не требуют, эта магия начинающегося выздоровления ушла. Люди стали и болеть тяжелее, и выздоравливать медленнее. Казалось бы, проще простого: сходи в аптеку, купи себе древний ртутный градусник и болей на здоровье, но нет — нужно новомодный дистанционный, который уже не лечит одним своим присутствием подмышкой.

С тонометрами это не работает. Ну узнал, что давление у тебя… и чего? — ни грамма от этого легче не стало, голова чугунная, в висках стучит. Нужно таблетку пить. Так её и так можно выпить при чугунной голове. Может, алюминиевая станет. Таблетку Владимир Ильич не выпил, что-то отвлекло. Ах да, на подоконник села интересная птичка размером с волнистого попугайчика и с его же повадками. Шею изгибала пичуга схожим — попугайским — образом, клюв чистила, клюв необычный, крючкообразно изогнутый, а вот расцветка у птицы была совершенно другой, красные перья покрывали голову, грудку и спинку, на крыльях же чёрные с зелёным отливом и белые образовывали полоски.

Птичка увидела подошедшего к окну хомо сапиенса (наверное) и, чирикнув, вспорхнула, затерялась в жёлтых листьях росшего под окном их пятиэтажки ясеня. Левин и отвлёкся тогда, пошёл к компьютеру искать эту птичку на просторах интернета. Красивая, и не видел такой до этого. Нашёл не сразу. Оказалось, что называется пичуга щур обыкновенный, есть и народное название — финский петух, за яркую окраску. Понятно, почему не видел, стало из описания — живёт щур в хвойных лесах. Не лишку в Москве хвойных деревьев, а уж в их дворе таких точно нет. И ведь никто не мешал сажать, сотни лет город стоит. Ели бы посадили при Иване Грозном ёлки-моталки или лучше пихты, они бы сейчас по пятьдесят, а то и по семьдесят метров вымахали. А ещё лучше кедры бы посадили, белочки с бурундуками на них резвились бы на радость детишкам и бабушкам, но посадили тополя. С их аллергическим пухом и ломкими ветвями, угробившими при сильном ветре или снеге липком не одну тысячу машин, под них поставленных.

Пока птичку Владимир Ильич искал, жена собралась, и пришлось идти на прогулку. Традиция. Иногда в промозглую осеннюю погоду и не хочется. Но традиция же. Против неё не попрёшь. Так и не выпил таблетку, хоть голова менее чугунной и не стала.

Как такового дождя не было, и даже мороси или взвеси в воздухе не таилось, но сырость прямо давила, как и низкое серо-чёрное небо над головой. В парке в квартале от их дома росли берёзы с ясенями, и жёлтые листья в сочетании с яркими пятнами пластмассовых горок и качелей с каруселями на детской площадке чуть оттеснили тёмное осеннее небо, пропитанное будущим дождём.

Именно в этот небольшой парк посреди Москвы и приходили ежедневно супруги Левины. Побродить по ровным красно-жёлтым бехатоновым дорожкам и послушать весёлые голоса детишек, посидеть на лавочке с другими пенсионерами, перекидываясь сетованиями на погоду — если она это позволяла, а если солнце брызгало лучами и пускало зайчики на дорожки от стоящих чуть поодаль высоток, то тогда приходилось перемывать косточки правительству или проклятым американцам.

Иногда — довольно редко — Владимир Ильич позволял себя уговорить сгонять по-быстрому партеечку в шахматы. Великим шахматистом точно не был, может, разряд на третий играл, всё же в детстве ходил в шахматный кружок. Потом появилось в его жизни самбо и дзюдо, и шахматам времени Вовка уделял всё меньше. И правильно, наверное, поступил тот пацан, что самбо увлёкся. Это стало делом всей жизни. В двадцать лет даже чемпионом Европы по самбо стал и третьим на мире. Болгарину проиграл в полуфинале, обидно проиграл, посчитал схватку уже выигранной по очкам и попался на чистый бросок, расслабился. По окончании МИСИСа попал Вовка в спорт-роту и ещё раз, уже за ЦСКА выступая, а не за «Буревестник», стал чемпионом СССР и призёром на Европе. Так в ЦСКА и остался, сначала детишек тренируя, потом вторым тренером в школе олимпийского резерва работая, а после, как состарился, стал тренером у детей по дзюдо, вновь вошедшему в моду с появлением президента-дзюдоиста. Ушёл на пенсию Владимир Ильич два года назад по состоянию здоровья в звании подполковника и с очень неплохой пенсией. Сердечко. Пошаливало. Вот и ушёл. И давление вместо успехов в спорте стало расти. Теперь от изматывающих тренировок остались только эти прогулки по парку вместе с женой.

С Марьяной познакомился на стадионе. Она тогда тоже тренером работала, общефизической подготовкой с женской командой по хоккею на траве занималась. Потом перешла в лёгкую атлетику. Тренировала сборную ЦСКА по толканию ядра. Не мелкая была Марьяна Ильинична, метр восемьдесят ростом, как раз с Владимира Ильича, и с весом под восемьдесят кг. Да и сейчас мельче не стала. Те же метр восемьдесят, оборачиваются люди, видя их пару, шествующую под ручку мимо скамеек в парке к своей, облюбованной, почти в самом конце красно-жёлтой дорожки у забора. Скамейка эта с трёх сторон закрыта кустами, и кажется, будто вокруг не многоэтажки растут из асфальта, а лес. Ветерок шебуршится в листве, пичуги спорят из-за хлебной крошки.

Хотели Левины дачу купить где-нибудь в Подмосковье, но по зрелым размышлениям передумывали каждый раз, как мысль эта в голову приходила. У всех обычных людей суббота с воскресеньем выходной, а у спортсменов — соревнования. Или на сборы куда ехать надо. Нет времени на дачу.

Владимир Ильич замедлил шаг, а потом и вовсе остановился.

— Погоди, что-то с давлением. Таблетку забыл выпить.

Марьяна, видимо, задумалась, и от остановки мужа её чуть развернуло по инерции. Она распахнула шире свои по-прежнему ярко-зелёные глаза и с тревогой оглядела покрасневшее лицо супруга.

— Плохо тебе?

— Погоди, мушки перед глазами. Сейчас продышусь и дальше пойдём, — изобразил улыбку Владимир Ильич, успокаивая жену.

— Может, скорую вызвать? — Левина сунула руку в карман куртки, вынула телефон.

— Ага, и вертолёт голубой. Всё, пошли, десять метров до нашей скамейки осталось.

— Вертолёт-то зачем? — Марьяна всё так же стояла перед мужем, преграждая дорогу.

Такую и трактор не каждый свернёт.

— Волшебник там. Молодость и здоровье вернёт. Ты не боись, я и за тебя попрошу, Дюймовочка ты моя.

— Щасссс как дам больно! Раз шутишь, то жить будешь. Пошли!

«Дюймовочка» освободила дорогу, поплотнее подхватила Владимира Ильича за руку и повлекла к их скамейке. Мушки перед глазами у Левина кружить не перестали, но вроде полегчало. Или это он легче стал, поддерживаемый чемпионкой Европы по толканию ядра.

На скамейку жена сгрузила Левина бережно. Правда, мушки перед глазами только уплотнились. Может, и правда «Скорую» вызвать? Владимир Ильич расстегнул ворот куртки, воздух показался разряжённым, не хватало его.

Владимир Ильич судорожно пытался вздохнуть и не мог. Он не понимал, что сейчас произошло. Марьяна усадила его на их зелёную скамейку с высокой спинкой и прислонила к ней. Сама чуть отошла и сначала критически осмотрела — как и у него, у жены в последнее время быстро развивалась возрастная дальнозоркость или пресбиопия. Рассмотрев, Марьяна взяла Левина холодными пальцами за шею и… Нет, не задушила — пульс посчитала.

— Володя, у тебя лицо перекошено! Ну-ка скажи своё имя и отчество!

— Вл…мик Лич.

— Ядрить кадрить твою налево! Володя, у тебя инсульт. Скорую срочно надо!

Марьяна отскочила от скамейки на свет и стала лихорадочно доставать из кармана куртки большущий телефон. На самом деле маленький планшет — зрение портилось, и сын подарил ей эту здоровую штукенцию и шрифт крупный настроил.

Дальнейшего Владимир Ильич не видел, точнее почти не видел. Что-то тёмное влетело в машущую руками жену, и она полетела к нему, а это тёмное тоже полетело и со всей силы врезалось в грудь, выбив последний воздух из лёгких. Левин попытался вздохнуть и не смог. Попытался крикнуть и тоже не смог. Свет прямо резал глаза, а ведь небо только что было затянуто серо-чёрными тучами. А потом он увидел так часто описываемый в книгах тоннель, и далеко впереди была светлая точка, к которой он и устремился. Но не получилось. Держала скамейка зелёная. Владимир Ильич обернулся и увидел лежащую рядом со скамейкой жену. И рванулся к ней, к своей Дюймовочке. И тоже не получилось. Застрял, забарахтался. Ни туда, ни сюда.

Давно в детстве было такое с ним. Пошёл купаться в Геленджике, где отдыхали всей семьёй, а там ветер поднялся и довольно приличная волна. Заплыл-то на пару метров, а когда назад стал возвращаться, то понял, что не получается, он сучит ручками и ножками, а берег не приближается. По-прежнему далеко. А силёнок-то и не остаётся уже. Тогда выплыл всё же. Додумался плыть под водой. Тогда волна его не оттаскивала назад. Доплыл, почувствовал песок под ногами и чуть не упал от слабости. Вырвало даже. Или это воды наглотался?

Сейчас и чувства были те же, и мутило со страшной силой. Левин закрыл глаза, представил, что нырнул, и поплыл против течения к своей Дюймовочке.

Дышать было тяжело. Да невозможно просто. Словно кто-то сидел на груди и руками душил, сдавливая горло. Владимир Ильич попытался открыть глаза, но это не дало ничего. Темнота и сопение над ним, в этой темноте.

— Кар… кар… — и ещё что-то непонятное выдохнула эта темнота в лицо Левину, и давление на шею ещё возросло.

Совсем невмоготу стало.

Навыки проснулись неожиданно даже для самого Владимира, нога пошла вверх, обогнула сидящую на нём тяжесть и резким махом сбросила её с груди. Дальше строго, как на тренировке, прихватить руку, прижать её к себе и выгнуться корпусом, беря руку на излом. Темнота завыла, а тренер почувствовал, что ещё пару сантиметров прогиба — и сустав хрустнет, сейчас соперник должен застучать свободной рукой по ковру, и Владимир Ильич отпустит его. Всё, болевой приём. Иппон. Соперник сдался. Схватка закончена. Kикен гачи (победа из-за сдачи соперника). Соре мадэ — конец встречи. Но что-то пошло не так. Вместо стука по ковру или татами рука свободная попыталась «постучать» ему по лицу. Ох и напрасно соперник это затеял! Ну мазнул по лицу, чуть задев его, только при этом свою взятую на излом руку немного развернул, а ещё сбросил тряпку, которая прикрывала лицо Левина. Взору тренера предстала такая зверская рожа под причёской «воронье гнездо», что от неожиданности Владимир Ильич выгнулся сильнее, отстраняясь от рожи. Сустав хрустнул, и противник заорал что-то похожее на «банзай». Неуч. Нужно кричать: «Маита» («Я побеждён», «Я сдаюсь»). Потом дзюдока (борец дзюдо) просто завыл, а ещё через несколько завываний, на волчьи похожие, заскулил, как маленький щенок.

Что за хрень?! В Японию его бороться отвезли вместо больницы? Был там Левин на турнире по дзюдо в составе делегации со сборной юниоров. Вот тренер у японцев немного похож был на соперника, что крутился сейчас на… на покрытом соломой полу, подвывая и скуля. У японца на голове, как и у завывателя, тоже непонятное что-то было, торчащее жёсткими чёрными патлами во все стороны.

Татами странное. Вообще татами — это мат. Может, раньше и соломой набивали, но не сверху же её ещё и кидали. Там, кстати, размеры у мата прикольно звучат: 6 сяку 3 сун на 3 сяку 1 сун и 5 бу. Это почти два метра на почти метр. Выдумщики эти японцы. Так бы и говорили метр на два метра, а то «бу» да «сяку».

Какие-то, должно быть, народные соревнования тут проходят. Аутентично. И вот, оказывается, откуда пошло выражение «соломки подстелить». Это у японцев в древности вместо матов схватки по дзюдо проводили на соломе. Нищета.

Между тем соперник скулить перестал и стал орать. Да громко так — и бочком-бочком к двери ползёт. К двери? Додумать мысль не удалось. Дверь открылась внутрь помещения (дожо — место, зал для занятий дзюдо). Кто у них додумался до такого? Дверь наружу должна открываться в помещениях общественных. Куда пожарная инспекция смотрит? Взятку, небось, дали. Вот, пожалуйста! Дверь открылась прямо-таки резко, и соперник, к ней ползущий, сначала получил по башке нечёсаной, а потом и по «больной» руке. Хрясь. Бумс.

— А! Банзай!!! — как-то всё же не так. — Айлай!

Владимир Ильич, как и положено воспитанному человеку, при виде незнакомца, ввалившегося через дверь, встал — негоже гостя лёжа принимать. Рей (приветствие, церемониальный поклон), как положено, чётко обозначил. Дальше всё пошло наперекосяк, и уж точно не по плану. Гость, без сигнала «хаджиме» (начало схватки), прямо как Илья Муромец стал широко замахиваться правой ручищей, намереваясь поприветствовать Владимира Ильича дружеской затрещиной по морде лица. Тело само отреагировало. Всё же пятьдесят лет занятий самбо и дзюдо в один миг не пропьёшь — так и не пил же. Левин присел, пропуская удар над собой, чуть зашагнул за повернувшегося к нему боком гостя и красивую такую подсечку провёл. Даже захват не потребовался. Так классно товарищ подставился. Хрясь.

Муромец сначала лопатками врезался в пол, а после и головой. Кто его падать учил? А страховаться кто будет? Не научили гасить инерцию, а уже на соревнование отправили.

— А-а-а! Айлай!

Или всё же «банзай»? Теперь двое кричали. Гость недолго: он повернулся на бок и из этого неудобного положения заехал нечёсаному в пятачок. Без замаха. Умело так. Может, тут по боксу соревнования, а Владимир Ильич со своим дзюдо вылез?

На крики в дверной проём сунулись ещё две головы в модных, очевидно, здесь причёсках «я не один на сеновале кувыркался». Они подозрительно оглядели валяющихся и орущих на соломке гостя и соперника. Потом не менее подозрительно оглядели и Владимира Ильича.

— Ничего не делал. Просто зашёл. Мамой клянусь, — вспомнилась Левину сценка из фильма. — Обидно, ну.

— Кар кар мар кар!

Точно Япония, у них там язык рыкающий. А вот рожи европейские. Даже славянские. Овальные. Не скуластые, как у прочих европейцев. Русые волосы. Только у соперника воронье гнездо на голове чёрное, а не блондинистое.

— Ребята, мы где? Что тут происходит? Чего встали?! Отвечать! — чуть повысил голос Левин.

Надоели эти непонятки. И где сейчас Марьяна? Она же лежала рядом со скамейкой? Где он вообще?!

— Кар кар! — и ребята, вытащив из-за поясов дубинки (ореховые, наверное), синхронно опять, как и головами вращали, сделали шаг к Левину.

Дело пахнет керосином. Если честно, то пахло мочой и потом и всякой другой вонью, но кто его знает, может, в Японии к керосину какие ароматизаторы добавляют. Едят же их соседи тайцы дуриан. Фрукт такой, серу содержащий, а потому всякими соединениями, серу включающими, пахнущий. Сероводородом, например. «Это может быть похоже на поедание тухлой селёдки с плесневым сыром над открытым канализационным люком», — так воспринимают дуриан европейцы. А местным нравится. А тут керосин ароматизировали мочой — ничем не хуже.

Владимир Ильич отступил на шаг, заодно и дожо оглядывая. Всё страньше, чем раньше. Это явно была тюремная камера. Грубые стены, сложенные из хреновенько обтёсанных камней, нары двухэтажные деревянные с двух сторон, и с верхних полок таращатся зрители — и все как один с «причёсками» на голове. Большая бадья в углу, из неё, поди, и несёт керосином ароматизированным. Пол весь соломой «застелен», но не больно густо, сквозь прорехи виден тот же камень. Уютно.

Двое из ларца одинаковых с лица сделали ещё шаг к Левину.

— Вы правила-то объясните!? Вадза-ари за какое действие, нужно ли при кока удерживать десять секунд соперника.

Не услышали.

Тактику новые противники выбрали слабую. Они выстроились в колонну. В колонну по одному. Впереди оказался буши (воин) со свёрнутым носом и рассечённой губой: пластический хирург, что губу зашивал, явно был с глубочайшего похмелья — руки тряслись, и директор клиники его потом точно уволил, выплатив огромный штраф этому буши. Дубинки были немного похожи на бейсбольные. Чуть короче и потолще. Стоящий во главе колонны супротивник попытался ткнуть дубинкой в живот Владимиру Ильичу, но тот легко отпрыгнул назад. Нечёсаный блондинистый воин тогда размахнулся и попытался переломить Левину ключицу. Так себе получилось. Потолок низковат в этом дожо. Дубинка врезалась в него, деревянную труху высвобождая. Она и просыпалась, соблюдая закон всемирного тяготения, на блондина. Буши отвлёкся и получил плевок в лицо с верхних нар. Старый тренер недовольно поморщился — что за порядки у них тут в Японии, некрасиво себя зрители ведут. Ну да в чужой монастырь…

Оттерев плевок рукавом, первый в колонне блондин повторно замахнулся дубинкой. Левин второго плевка ждать не стал, он, чуть присев, поднырнул под руку с дубинкой и, взявшись за воротник куртки соперника, подвернулся и провёл замечательный бросок через плечо с колена. Уке (партнер, на которого направлено действие, атакуемый) красиво полетел головой вперёд и забурился под нижний ярус деревянных нар. Бумс! Это он там в каменную стену нечёсаной тыковкой бумкнулся.

— Юко (оценка броска, высокое техническое действие)! — привычно выкрикнул Владимир Ильич.

— Кар мар кар вар бар нар. Бла-бла кар, — зарычал второй в колонне и, так как был явно умнее первого, то дубинкой махать не стал, он стал изображать из себя Джеки Чана — ногами пинаться.

— Просил же правила объяснить, — недовольно буркнул Левин, снова отступая к нарам.

И тут Аматерасу решила за недозволенный приём наказать Джеки. Первый нечёсаный стал задом выбираться из-под нар и пятую свою точку прилично так отклячил. Бумс! — и при очередном замахе ногой партнёр впечатал ему прямо по… В междуножие попал.

— И-ии… Хрюк, — сказал ушибленный и полез назад под нары, бочком эдак.

— Кар мар вар. Соре мадэ (конец встречи), — прокомментировал Владимир Ильич.

— Вар! Мар! — и, забыв про ноги и дубинку, второй буши, раскрыв объятия, бросился на Левина.

Ну, раз так можно, то Ильич и не стал новые сущности городить. Бамс — и его колено второй омлет организовало в этом дожо.

— И-ии… У-уу…

— Хики-ваки (ничья). Ребята давайте жить дружно?! — отпнул дубинку от ёрзающего по полу и разбрасывающего солому уке (противника) Владимир Ильич.

— Кар мар кар вар! — заорали головы с нар.

Радовались победе их борца. Явно за сокамерника же болели.

Бумс. Это, расслабившись, Левин пропустил момент, когда первый из вошедших в камеру пришёл в себя, подобрал чью-то валяющуюся на полу дубинку и, подскочив к пенсионеру, врезал ему по кумполу. Искры сыпанули из глаз у Левина, да густо так, можно и солому подпалить тут. А потом темнота на него навалилась. Не чувствовал Ильич, как, свалив на пол молодецким ударом в висок, победитель стал пинать ногами его тушку, куда достанет. А потом к нему и очухавшиеся другие блондины присоединились. Остановил это буйство окрик из-за двери. В проеме на минуту показалась очередная лохматая голова, она ещё раз каркнула и, отвесив по завершающему пинку, троица нечёсаных блондинов, подобрав дубинки, вышла из камеры, а после с ужасным грохотом дверь за собой закрыла. На зрителей с потолка посыпалась труха, а за забранным решёткой большим окном на солнце наползли тучи, погружая опустевшее дожо в полутьму. На татами в полутьме этой лежал, свернувшись в позу эмбриона, Владимир Ильич Левин, не подавая ни малейших признаков сознания.

— Эй, колдун, ты зывой?

Кто-то потряс Левина за плечо. Хрен там.

Кто-то потряс Владимира Ильича за отпинанное плечо снова. Больно.

— Больно! Плешь тараканья! Аккуратнее нельзя?!

— Зывой, блатцы. Зывой колдун, — радостно сообщил трогальщик, наплевав при этом в ухо Ильичу.

— Чего ему сделается? Колдун — он и есть колдун. А ты видал, Ерким, как он стражника под нары запустил, так и гвардейцы не могут. Колдовской приём.

— Может и колдовской, — бас ответившего был степенный, архиерею впору.

— Глупендяй, ты Кобрун, это у него случайно вышло.

— Ах ты, мышь волосатая! Сам ты жабчерица пупырчатая. Сам — глупендяй. А это точно колдовской приём, скажи ему, Ерким.

— Может и колдовской. Фоня, дай колдуну воды, там под окном кринка.

— Сейсяс. Сейсяс напою тибя, колдун. На спину волоться. О сё, пей. Знатно эк тибя опупенец кливоногий плилозил сзаду дупинкой.

Владимир Ильич с помощью глупендяя Кобруна и шепелявого Фони перевернулся на спину и жадно припал к глиняному черепку, возможно и бывшему в детстве кринкою. Вода ворвалась в пустыню Гоби, что образовалась у Левина вместо полости рта. Хорошо. Ещё бы всё тело не болело, и глаза видели, и вообще хорошо.

— Ерохвост (задира, спорщик), — бас прямо в мозг вклинивался или ввинчивался, — Кобрун, положите колдуна на нары и укройте. А то не дотянет до костра.

Костра? Тут вечером костёр разводят, чтобы согреться? Прямо в помещении? С соломою на полу? Нет, точно пожарный инспектор тут деньги зря получает.

Владимир Ильич проснулся от возни под боком. Не в переносном смысле — в прямом. Прямо вплотную к нему кто-то ворочался. Было не то чтобы холодно, но прохладно, и только правый бок, к которому кто-то пристроился, находился в комфортных условиях. Тепло, и мухи не кусают. Кусали с другого боку и за ноги ещё, и это были не мухи. Насекомые точно, но не мухи. Откуда в такой холод мухи?! Клопы? Вши? Блохи? Вспомнилось смешное прозвище собаки у них во дворе в детстве — Чухоблох.

— А у тебя харя не треснет по диагонали зигзагом?!

Тот самый всепроникающий бас отвлёк от мыслей о царстве таксонов, к нему, кажется, клопы относятся.

— Я зе колдуну плосу.

— Злыдень ты, Фоня, писюкавый. На кой ему еда, его сожгут завтра поутру. Думаешь, сытому гореть приятней?

— Селовек зе…

— «Селовек». Тьфу. Человек. А чё, на, дай ему кусок лепёшки, а то проклянёт ещё.

— Так и тибя завтла повесят. А пусть он вилёвку плоклянёт. Она и полвётця. Слысал я, сто два лаза не весают. На католгу тоди услют, как нас.

— Изыди. Какое тебе до меня дело?!

— Ты — селовек. Каздый селовек наполняит мою зызнь светом.

— Тьфу. Возьми кусок лепёшки и проваливай.

Левин открыл глаза. Он лежал на нижних нарах под тряпицей какой-то и этой же тряпицей был прикрыт сопящий рядом индивид. Ныло всё тело. Ильич попытался вспомнить, с чего бы это. Помнил, что плохо ему стало в парке, как сел на скамейку зелёную вспомнил, потом удар в грудь чудовищный и туннель, в котором он тянулся к Марьяне. Стоп, а где сейчас Марьяна? Что с ней? Последнее, что видел, как она лежала возле скамейки и жёлтая куртка её осенняя была в чём-то красном. В чём-то? В крови! Что ещё может быть красным?! Но откуда кровь?

— Марьяна…

Владимир Ильич закашлялся, грудь заболела. Не заныла, а прям заболела, словно кто кулаком пробил.

— Плоснулся. Пить, кусать хосес?

Ох, мышкин хобот, ну и рожа. Где-то по блату выдавали. Ноздри отсутствовали, вместо них ямины — инопланетян всяких так в кино изображают. Ресницы зато не подгуляли с бровями. Ну, на любителя. Ресницы по паре сантиметров, и они ярко-рыжие. И брови рыжие. Лохматые. А на голове, как и у всех дотоле виденных индивидов, копна нечёсаных волос, у этого ещё и в сосульки типа дредов скатанных по вискам. Ещё у рожи была проблема с зубами. Улыбка была «голливудская» — спереди всех восьми зубов не было. А дальше все чёрные. Губы справа были разорваны или разрезаны, и мог бы товарищ с Гуинпленом посоревноваться за звание «человека, который смеётся».

— Пить!

Левин попытался сесть. Привстал на локтях. Боли добавилось, но как-то попить надо, ведь и в самом деле очень хотелось. В прошлый раз Гоби была во рту, теперь Кара-Кум.

ВИА из юности пел про Кара-Кум.

Черепок руки в веснушках с чёрными ногтями поднесли к растрескавшимся губам Владимира Ильича, и он одним глотком всосал в себя холодную, отдающую болотом воду. Хорошо? Ну так себе. Половина воды пошла не в то горло, и долго потом с кашлем прорывалась обратно.

— Не списы. Сё есть. Нада?

— Нада!

Кашель потихоньку отпускал. Вторую кринку Ильич пил медленными глотками, направляя в правильное горло. Последний глоток оставил во рту, пополоскал и только потом проглотил. А чё, по сравнению с мёртвым — нормально. Ещё бы принять ванну, выпить чашечку кофе и… напрудить куда.

— Мил человек, а где тут у вас… удобства? — сел всё же Левин.

Спина болела больше всего.

— Удобства? Нузник? О сё — бадья стоить.

Веснушчатый сломанный и криво сросшийся палец ткнул в деревянное ведро. Большое. Литров на тридцать. С прикольной верёвочной ручкой. Аутентично.

Удобства не удобные. С первого раза и не попал в них красной струёй Левин. Твою же налево, почки отбили. Чего там про проклятье и колдуна говорили? Проклясть тех блондинов, что ли?

Бамс. Только тут картинка, транслируемая глазами, дошла до занятого гидродинамикой и попыткой держать тело вертикально мозга. Стоял Левин босиком, и его ноги были ничуть не белее того каменного пола, на котором солому раскидали. Он что — сенегалец? Не коричневые ноги, а иссиня-чёрные. Фу. Нет. Пронесло. Руки-то белые. И эта штуковина тоже. Просто ходил где-то долго по чернозёму. Штаны ещё странные на него надели. Как от кимоно, только серые, и с заплатами на коленях. Должно быть, часто в партере боролся, вот Марьяна и усилила колени, чтобы не порвались.

— А где Марьяна? — повернулся Левин к умильно наблюдающему за его действиями рыжему.

— Мальяна? — товарищ закатил глаза, очевидно с космосом советуясь. — Если ты пло ведьму свою, то в тлетьей камиле. Там ведьмы. Завтла утлом увидись, кода вас на костёл повидут, — шепелявый обрадовался, что может порадовать Ильича радостной вестью.

— Что за костёр? Пионерский? — не понял Левин.

— Пинелский? Не знаю про пинелский. Обысный костёл с дловами, на котолом колдунов сзыгают. Вас завтла созгут. Есть будесь? Я для тебя кусосек лепески выплосил у Елкима.

— У Еркима?

— У Елкима, ево повесят затла тозе. А ты смозезь велёвку его заколдовать, стобы она полвалась. Тогда он с нами на католгу пойдёт. Он холосый. Он богатых глабил и в селкву отдавал злато. И зена у него ведьма, как у тебя. Людей лесила.

— Нас с Марьяной завтра сожгут на костре как колдунов? — сделал вывод из всего этого словесного поноса Левин. — А суд когда?

— Сут? Да когда хосез, тода и ссы, — рыжий мотнул головой на бадью ароматизированную.

— Приговор когда будут выносить?

— Плиговол? А лесение балона. Он лесил узе. Завтла созгут, тебя и двух ведьм. А Елкима снасяла кнутом бить будут, а после повесят. Ты, кода мимо висилицы проходить будезь, то велёвку плокляни. Пусяй полвётся. Елким — он холосый.

На сон происходящие с Ильичём события походили слабенько. Чего это ему будет сниться рыжий шепелявый обормот с вырванными ноздрями и выбитыми зубами? Не похож он на розового единорога, цветами какающего. Такая бяка-саколяка на трезвую голову присниться не может.

— Колдун.

Левин даже зажмурился. Вот же дал бог человеку голос — инфразвуками говорит.

Обращался привставший на локоть на верхних нарах, расположенных под самым камеропотолком, очередной нечёсаный явно к нему, и Левин решил, что если этот человек и есть Ерким, и он тут в камере за главного, то игнорировать его призыв не стоит.

— Я — Владимир, — старый тренер, морщась от боли, доковылял до нар.

— Ты — колдун, — припечатал басом Ерким, и с чего бы спорить с ним Левину? Сверху виднее.

— Слушаю вас, уважаемый.

— Ты, это, чего — правда можешь верёвку проклясть?

Глаза у мужика интересного цвета. Они не синие, а сиреневые какие-то. Жуткие глаза. В такие смотреть не хочется.

— Не…

Левин хотел сказать, что не умеет он никакие верёвки проклинать, и не колдун он вовсе, но передумал в последнюю секунду. Кто-то и зачем-то его вчера задушить пытался. Нет, может, задохнуться и приятнее, чем гореть на костре, колдуна изображая, но это же потом будет, а задушить прямо сейчас снова могут попробовать. Вон народу сколько, и все смотрят, выжидательно к нему блондинистые головы повернув.

— Не пробовал.

— А ты попробуй. Фоня — он с виду дурачок, а так башковитый. Заплатить за жизнь не смогу, но если выживу и сбегу с каторги, то свечку в храме за тебя зажгу, а Фоня — он из монасей — так и щас помолится за быструю смерть твою, и чтобы в аду тебе местечко сытное попалось, — кривая улыбка к выражению глаз не подходила — глаза с надеждой настоящей смотрели.

— Я попробую.

— И ладно. Попробуй. Хуже-то не станет. Надо тока выдержать двадцать плетей. Моб вашу ять! Глупо как попался. Всё, иди, колдун. Я Фоне для тебя лепёшку дал, пососи — чёрствая, али в воде замочи. Слышал, на колдовство силы много уходит. Вот, чем могу. Стой, на ещё луковку. Всё, нету больше ничего. Иди, колдун. Помолиться надо. Родителей вспомнить. Кралю. Визгопряха (непоседливая девка). Эх, чего уж. Иди.

Левин отошёл от Еркина и оглядел взглядом камеру. Нечёсаные головы продолжали на него пялиться. Жуткое такое ощущение. Боятся и интересно им, но боятся больше, на кого ни взглянет — голова сразу исчезает, под мышку засунутая. Крякнув, Владимир Ильич прошкондыбал до своего места и улёгся на нары, чуть подвинув завозившегося соседа-грелку.

Не удалось полежать. Подкрался Фоня и сунул ему кринку с водой, кусок лепёшки деревянной и луковицу, уже очищенную. Сервис, блин, как в ресторане с тремя звёздами. Не был в таких Левин, не приглашал никто на халяву, но однозначно там именно такие деликатесы и подают. И желудки там у посетителей точно так же бурчат.

Владимир Ильич сунул край довольно приличной лепёшки в воду и чуть поболтал, сам в это время на луковку облизываясь. Дожил. Как там тренер по лёгкой атлетике выражается? Не бей меня, мама, мокрыми трусами. Дожил. Ох, Евпатий Коловратий, что же с ним случилось-то, как он тут оказался? Ну вот сейчас потрапезничает и ляжет, подумает. Хм, а интересно — Левин вынул лепёшку и попробовал. Похрустывает, но жуётся. Челюсть только болит. Крепко по ней, видимо, вчера перепало. Так странно, вчера он разговора местных не понимал, ему казалось, что каркают охранники, а теперь вот и их понимает, и они его. Понятно, что непонятно ни хрена.

— Есё воды нада? — приблизилась рожица Фони.

— Не сыпь мне сахар в пиво. Спасибо, Фоня. Держи. Наелся.

Владимир Ильич с мысленным сожалением и вымученной улыбкой передал половину лепёшки и надкусанную луковку рыжему. От луковицы всё прямо огнём во рту вспыхнуло. Видимо, и по голове пинали, и он там прикусил чего.

— Ес сам, тебе велёвку плоклинать, — отстранился товарищ.

— Наелся. Спасибо. Воды вот принеси, — Левин вернул Фоне кринку почти пустую, запивал пожар во рту.

— Ладно. Не хосесь сейсяс, потом поес. Я сбелегу. Тебе силы нузно. Сбелегу. Сейсяс воды плинесу.

Вода была в огромном, ещё больше туалетного, деревянном ведре, стоявшем у окна зарешёченного. Владимир Ильич, глядя в мутное стекло на серое небо, допил воду и всё же лёг на спину, опять подвинув сопящего соседа — пока завтракал, тот успел разметаться.

Думалось плохо. Сопение прямо рядом с ухом отвлекало конкретно. Может, ну его это лежание, на том свете отлежится. Недолго осталось.

— Фоня! — подозвал Ильич рыжего.

— Пеледумал, есть будес?

Улыбка у товарища прямо так и вызывает желание улыбнуться в ответ. Шутка.

— Нет. Скажи, а кто это и зачем меня душил вчера?

— Петел. Он злой. Нессясный есё. У него зену колдун умолил с лебятёнком малым.

— Колдун уморил у него жену с ребёнком? Зачем? — не поверил Левин.

— Колдуны злые. Петел у него денег блал и не отдал, тот его и плоклял. Зену плоклял, сказал, если не отдаст денег, то зена умлёт. Умелла. И лебёнок умелла. Доська. Три луны было.

Фоня сделал жест, похожий на то, как приветствуют друг друга мусульмане. Ко лбу, потом к сердцу и животу руку приложив правую. Это «перекрестился» так?

— А я тут причём?

Хотя ответ потянет и так — всё зло от колдунов.

— Ты — колдун. Влаг ему, — развёл руками рыжий.

— Спасибо. Посплю. Сил буду набираться к завтрему.

— Холосо. Плоснёсся — поес. Сил плибавится, — товарищ снова «перекрестился» и отошёл к окну.

Владимир Ильич лёг на спину, закрыл глаза и попытался понять, что же с ним произошло. Кто виноват? И что делать? Или он не русский?! Едрит твою, ангедрит твою, перикись марганца твою.

Марьяна Ильинична Левина очнулась от удивления. Удивительно не болело правое запястье, ещё более удивительно не болел правый локоть, да и колено не простреливало от малейшего движения. Неспроста!

Комната была… незнакомая. Ладно, и не комната вовсе. Камера. Сырые замшелые стены из грубо обработанного камня, деревянные нары, ржавыми цепями прикрепленные к стене, толстая деревянная дверь с окошком, забранным кованой чёрной решёткой. Не санаторий и не курорт. Может, она и не проснулась вовсе? Странное это место, не с чего Марьяне Ильиничне в нём оказываться. Она вообще в парке гуляла… с мужем. Ох, а где же Володя?

Марьяна Ильинична огляделась и вздрогнула всем телом — на соседних нарах сидела одетая в лохмотья старуха, сверлившая соседку тяжёлым взглядом из-под низко нависших седых бровей.

— Проспалась? — скрипучий голос резанул по ушам и нервам.

— Где мы?

— Головой, штоль, приложилась? Знамо где. В застенках, — уверенно проскрежетала старуха.

Оглядев комнату целиком, Марьяна Ильинична пришла в ещё большее недоумение. Это что за ядрить кадрить твою налево? Точно камера. Да ещё грязная, воняющая нечистотами и тёмная. Голова гудела. Всё казалось странным и нелогичным, но при этом до противного реальным. Жёсткое дерево нар было твёрдым и немного засаленным на ощупь. Ветхая ткань платья — грубая. А руки оттягивали кандалы…

Левина во все глаза уставилась на чужие руки. Тонкие, загорелые пальцы. Маленькие ладони. Длинный шрам на запястье. Молодые девичьи руки. А Марьяна Ильинична, вообще-то, пенсионерка, и таких рук у неё не было уже лет двадцать. Вернее, таких маленьких и тонкопалых — никогда не было… Да и кандалы… Как она их сразу не почувствовала? Что за сумбур?

Вскочив с нар, она чуть не упала. Тело ощущалось странно. Накатила внезапная слабость. А ещё пол. Пол был слишком близко. Закружилась голова.

— Ты чевой? — обеспокоенно спросила старуха, на что получила полный шокированного недоумения взгляд.

Естественно, никакого зеркала в сырой замызганной камере не нашлось. Пометавшись из стороны в сторону, Марьяна Ильинична села напротив старухи и напряжённо спросила:

— Где мы? Что происходит?

— Ох, девка, совсем ты, штоль, плоха? — вопросом на вопрос ответила старуха. — В казематах Бваруга Третьего мы, где же ещё?

Если это и сон, то гиперреалистичный и чересчур долгий. Пора бы проснуться. Но вместо долгожданного пробуждения на Марьяну Ильиничну надавило тяжестью воспоминаний. Таких же чужих, как и руки. Невнятные картинки прошлого, какие-то леса-болота, погоня, холод, сырость… и смерть. Звали девушку, в тело которой вместилось сейчас сознание Марьяны Ильиничны, Ора. И эта Ора умерла. Решила погасить свою искру.

С искрой дело обстояло непонятно. Искра — это, кажется, способности. Зачем девушка погасила свои способности? С этим пока никакой ясности, но хорошо хоть понимание чужого языка осталось. Да и воспоминания… Какие-то из них наверняка будут полезны, но точно не все. В колышущемся в голове мутном озере обрывков чужой жизни разобраться никакой возможности. Вон и голова уже начала трещать от усилий.

— Пожалуйста, расскажите мне с самого начала, что случилось, — попросила Марьяна Ильинична у старухи. — Ничего не понимаю, голова болит жутко, воспоминания путаются. Словно меня гнали через лес, а потом поймали…

Старуха воззрилась на свою собеседницу, будто у той рога выросли.

— Конечно, гнали… Ты кто, ведунья была?

Марьяна Ильинична ведуньей не была. Тренером была, спортсменкой была, комсомолкой была, да и красавицей в своё время тоже была. А вот ведуньей — точно нет. Но в памяти Оры, в смутных отголосках чужой и, признаться, чуждой жизни всплывали какие-то странные образы. Колдовство. Или, вернее, ведунство. И страх. Бесконечный, стылый страх, впитавшийся в подкорку настолько, что сковывает не только тело, но и душу.

Ора родилась дефективной. Способной на нечто иное, чем простое большинство. И девушка с самого малого возраста знала, что за эти способности, за волшебный, чудесный дар её и убьют.

— Да. Ведунья, — глухо отозвалась Марьяна Ильинична, разом переживая и болезненный жизненный опыт девушки, в тело которой она попала, и смятение от этого самого попадания.

Но как так вышло? Они же с Владимиром Ильичом гуляли в парке… а потом… ещё гуляли? Что же произошло?

Чёткой картинки не было, то ли мешали чужие воспоминания, то ли свои утратили плотность и теперь неосязаемой дымкой витали на задворках сознания. Почему-то Марьяна Ильинична прекрасно помнила свадьбу с Владимиром Ильичом. А особенно — французские лодочки, которые удалось найти на её сорок первый размер. Пусть не белые и даже не бежевые, а красные, но какие красивые! Эти лодочки пенсионерка до сих пор берегла — память же. И эта самая память Марьяну Ильиничну сейчас подводила. И до чего подло! Путала и пугала смутными образами, от которых только сильнее раскалывалась голова. А что если это деменция? Или этот, как его… Альцгеймер? Подкрался незаметно и шарахнул прямо по затылку.

Вот этот обложенный мхом деревянный сруб в лесу — Орин или её, Марьянин? Может, дача? Нет, не было у неё дачи, хотели они с Владимиром Ильичом купить её в Подмосковье, да вечно находились причины того не делать.

— И чевой ты, ведунья, не ведаешь, штоль, что с тобой случилося? — с любопытством спросила старуха, вырывая Марьяну Ильиничну из сумбура слияния двух жизней.

— Не ведаю.

Только теперь расслышала пенсионерка свой (или Орин?) нежный мелодичный голос. У самой Марьяны Ильиничны за годы тренерства он стал совсем иным: громовым и таким, что ух, как гаркнет — так коровы подпрыгнут. Что уж там говорить про подростков из секции.

Снова вскочив на ноги, Марьяна Ильинична ещё раз огляделась. Отчего-то до тёмных мушек в глазах захотелось увидеть себя новую. Наконец признать тот факт, что она действительно заняла чужое тело.

Мало кому придаст шарма отражение в ведре с нечистотами, но даже в нём было понятно, что Марьяна Ильинична теперь тянет максимум на Марьяну. Даже на Марьянку, если задуматься. Лет девушке было около двадцати пяти. Впалые щёки, темные провалы глаз, светлые волосы и кожа. Собственно, это всё, что удалось разглядеть. Нависать над ведром с ароматами привокзального туалета Марьяне надоело, и она снова вернулась на свои нары, провожаемая подозрительным взглядом старухи.

— Чёт непохожа ты на ведунью! — вынесла та вердикт, пожевав губами.

— Сама знаю! — огрызнулась Марьяна и добавила уже спокойнее: — Прошу вас, расскажите уже всё по порядку!

— А чевой тебе рассказать? Что инквизиция, сюдыть её через тудыть, колдунов ловит и на кострах сжигает, ибо решили они, паскудники, что колдовство от диавола идёт?

— Да… это и расскажите, — с тоской попросила Марьяна.

Вид у старухи стал удивлённым, но спорить она не стала.

— Ну а чевой? Пришёл полтора века назад к власти богослов этот, Сампах Праведный. Архиепископом стал, чтоб его черти в аду жрали поедом. И провозгласил, дескать вона что… оказывается, зло всё в мире от колдуйства, стал быть.

— Сам-то, небось, неодарённым был, — сощурилась Марьяна.

— А то как жеж! И пошло-поехало-полетело-поскакало. Сначала туточки, в княжестве тогда ещё Альворга Седьмого, а отсюда — и по всей Баване ересь эта разошлась. Якобы колдуны свои силы получают через сделку с диаволом. А я вот никакой сделки не заключала! А если была она, сделка энта, то где моя радость с неё? Красота, там, пленяющая взор, али ум какой шибко пытливый. Ан нет. Ничего мне через энтот дар не перепало, кроме горестей немалых да гонений. Но я-то ещё застала времена, когда колдунов да чародеев просто из городов да деревень выселяли, но истреблять совсем уж под корень боялись. Особливо целителей. А чевой поделаешь, коли лечиться-то надо. Умники, как целителей погнали да пожгли, дохнуть стали то от дриста, то от чумки, то от холеры. Но на всё у богословов ответ находился. Мол, это колдуны треклятые мстят доброму люду, надо навалиться, да истребить их разом, иродов окаянных.

— И чем больше колдунов истребляли, тем хуже становилась жизнь, тем сильнее закручивали гайки? — догадалась Марьяна.

— Чевой? — не поняла старуха последнее слово, но смысл таки уловила и согласилась: — Да, чем хужее дело становилось, тем выше подымались костры. Межеумки лободырные, прости Господи, — добавила старуха, махнув обтянутой пергаментной кожей рукой.

— И нас тут держат, чтобы сжечь?

— Вот блаженная ты! Нет, чтобы невестами Господними обрядить да замуж за епископов поотдавать. Меня особенно! — прокаркала старуха, а потом разразилась кашляющим пугающим смехом.

— И когда?

— Да со дня на день теперича, — вздохнула старуха. — Мне-то чего, я жизнь пожила. Тебя вот жалко, молодка совсем, а не поделаешь ничего.

— А бежать? — спросила Левина.

Умирать не хотелось. Марьяна Ильинична даже внуков понянчить не успела, какое умирать? Нет уж, рановато! Теперь, конечно, вопрос внуков больше не стоял, но на желании жить это никак не сказалось. Как говорится, не внуками едиными досуг порядочной пенсионерки полнится. Ох, а как же Володя? Он тоже в застенках?

— Дык беги, — широким приглашающим жестом повела старуха, звякнув кандалами. — Чевой сидишь, беги давай!

Старуха с ехидцей смотрела на растерявшуюся девушку.

— Вас как зовут?

— Дукуна я, Ора. Знакомились, чай, уже… — сощурилась собеседница, следя за Марьяной выцветшим, но ещё острым взглядом.

— Вы тоже ведунья?

— Целительница.

Подозрение в глазах старухи лишь усилилось, теперь оно читалось и в позе, и в сложенных на коленях руках.

— И сколько вам лет?

— Сколько есть, все мои.

Если бы не кандалы, собеседница давно скрестила бы руки на груди, но куда там.

Марьяна Ильинична думала. Раз за разом осматривала камеру с заплесневелыми влажноватыми стенами, забранное чугунной решёткой крошечное окно под потолком размером в две поставленные рядом ладони, массивную деревянную дверь. Бежать было некуда.

Поднявшись, Левина на всякий случай подёргала дверь и попыталась выглянуть в окошко в ней. Но снаружи — только тёмный коридор с такой же дверью напротив. Ни черта не разглядеть!

— Ну, чевой? Сбежала уже али со мной пока посидишь? — ехидно спросила старуха.

Нет, хорошо, конечно, что она даже перед лицом казни сохраняла бравый настрой, но Марьяне Ильиничне захотелось на язвительную старуху наорать. Вот только всплеск эмоций Левина сдержала. Целительница ни в чём не виновата, но при этом знает куда больше самой Марьяны и даже Оры, так что ссориться с ней ни к чему.

Девушка с психологическим возрастом далеко за шестьдесят села на нары и задумчиво посмотрела на свои худые кисти. И на кандалы. Если очень сильно постараться, то можно и стянуть их. Станет ли от этого лучше? Кто знает. Но она попробовала.

Тяжёлые чёрные кандалы звякнули. Запястье пронзила боль. Кожу саднило зверски. Марьяна, сжав зубы, сдирала ее с себя наживую. Боли она не боялась — неженки чемпионками не становятся! Едва не зарычав от напряжения, девушка с усилием стащила с себя один браслет и шумно выдохнула. На ссадинах тут же проступили капли крови, и Марьяна смазала ею вторую руку, чтобы дело пошло легче. То ли это помогло, то ли второй браслет был пошире, но правая рука освободилась без проблем.

— И дальше чевой? — заинтересованно посмотрела старуха. — Ты ж ведунья, прок с твоего дара в камере какой? Али смертушку свою шибко хочешь увидеть?

Марьяна сбросила кандалы на пол, те глухо лязгнули, упав на покрытый гнилой соломой камень. Прикрыла веки. Нет, картинки будущего не замелькали перед глазами. Зато в груди разгорался пожар злости.

— Так, теперь дальше рассказывайте. Как у вас тут всё устроено, кто правит, какие законы, какие у нас шансы бежать, если откроют дверь?

— Да такие же, как в тереме княжить, — усмехнулась старуха, но на вопросы всё же ответила: — Княжества у нас. Уж сколько их — ума не приложу. Да только различаются они, будто мухи на дерьме. Одно другого не лучше. Воюют частенько, это да. Грызутся. А то и женятся да объединяются. Всякое бывает. Законы… Да какие законы! Чевой князь али епископ княжеский скажет — то и закон новый. А что он вразрез старому идёт, дык кого то волнует? Никого. Тут уж успевай следить, в один день по закону ты дышишь, а в другой ужо нет, вприсядку надобно, да князя восхваляя. А так — каждый всяк по себе.

— А помилование какое-то возможно? — спросила Левина, уже зная ответ.

— Диавольским приспешникам, колдовскою силою вводящим простой люд в скорбь, болезнь и смерть? — не своим голосом нараспев спросила целительница, а потом улыбнулась, показав полный комплект пусть стёртых, но крепких зубов, и продолжила: — Казнят нас, Ора. За одно только то, какими мы родились, казнят. Не будет ни помилования, ни суда, ни оправдания. Намедни слухи пришли о море в Танганском княжестве. Народ-то и боится, оттого и лютует. Ты помолись, девка, коли в Господа веришь. А ничего другого и не поделаешь теперича.

Марьяна Ильинична свято верила не в Господа, а в то, что поделать всегда что-то можно. Какой безвыходной ни казалась бы ситуация, сидеть сложа руки Левина была не приучена. Да и как посидишь? Росла-то в колхозе, где то коров подоить, то сено убрать, то траву покосить, то поросям дать, то денник отбить, то тесто поставить, то дрова наколоть, то печку затопить. Кто на заду сидит, тот живёт впроголодь, так бабка учила, покойная Нина Кузьминична. Вот Марьяна и не сидела. А потом школа, техникум в областном центре и секция лёгкой атлетики, куда притащил её впечатлённый гренадерским ростом и могучей комплекцией тренер. А уж ядро толкать… Не так тяжело, как быка от коровы оттащить, поверьте на слово. Так она в секции и осталась, а потом успехи пошли, победы на соревнованиях одна за другой, сначала на областных, потом на региональных, а дальше уже — и на международном уровне. И только после этого Владимира Ильича встретила, а он не испугался ни роста, ни характера, а ласково звал Дюймовочкой. Тут-то и дрогнуло сердце. Никого в жизни Марьяна Ильинична так не любила, как своего Володеньку. Ни за что бы не призналась и себе, но даже детей — и то чуточку меньше. А теперь где он, Левин? Как его искать? И может ли такое быть, что он в другом теле, как и она? Как узнать тогда родной дух, как мимо не пройти, если доведётся им встретиться?

От мыслей о родном муже в груди запекло ещё сильнее.

И сколько камеру не осматривай — ничего нового в ней не прибавлялось.

— А если вы целительница, то можете на человека воздействовать? Сознания, к примеру, лишить?

— Могу, конечно, — хмыкнула Дукуна. — Да толку-то. Это ты ведунья, на тебе кандалы-то попроще. А на мне — веситановые. Их просто так не снимешь и не стянешь.

То ли Ора не знала, что за металл такой веситан, то ли воспоминание о нём никак не хотело подворачиваться, но ясности ответ старухи не внёс. Напротив, вопросов стало только больше.

— И как их снять? — чуть осипшим голосом спросила Марьяна.

— Да никак, говорю же! — рассердилась вдруг старуха и даже ногой притопнула.

Воинственно забряцала цепь на кандалах, противно скрипнули нары. Громкое восклицание эхом отозвалось в коридоре, и из дальней камеры послышался чей-то жалобный вой.

— И что, сдаваться теперь?! — всплеснула руками Левина. — Сидеть, убоя ждать? Нет уж!

— Ой, посмотрите, ума целые закорма! — вскинулась целительница. — Никому ж в голову-то не пришло бежать там али не сдаваться! Только ты одна, преразумная!

— Да просто надо не с понурым видом сидеть участи своей ждать, а делать что-то! — рассердилась Марьяна. — Пробовать!

— Дык пробуй, пока пробовалка не отвалится! — воинственно прошипела старуха.

— И попробую!

Марьяна снова заметалась по комнате, кинулась к двери, подёргала её на себя, потом проверила на прочность каждый прут и каждую петлю. Залезла на нары прямо в грязных сапогах, подёргала решётку. Да, в такое оконце разве что кошка пролезет, ну так у Оры бока тощие. Уж лучше в дыре застрять и сдохнуть, выбираясь, чем на костёр покорной овцой пойти.

Злость захватила её целиком. В груди запекло со страшной силой, по венам словно жидкий огонь заструился, всё тело будто воспламенилось изнутри, и жгучая ярость вдруг выплеснулась наружу горящими бензиновыми каплями.

Гнилая солома под ногами задымилась и неохотно занялась, а старуха вдруг подкинулась с места и заорала:

— Ты чего творишь?!

Как там, у товарища Штирлица? Информация к размышлению. Первое. Владимир Ильич точно не в больнице. Второе. Это не двадцать первый век. Третье. Это не Россия — язык другой. И четвёртое. Тело не его. Шкиперской бородки, что он отрастил себе за два последних года, кои на пенсии прозябал, не было. Могли и побрить, естественно. Но чёрт с ней с бородой, хотя и жалко.

У борцов есть два ограничения: нельзя отрастить хоть малюсенькие ногти, перед схваткой судья руки проверяет, и нельзя иметь бороду. И мозг из чувства противоречия всегда находит предлог попытаться эти препятствия обойти. Как-то в юности «забыл» Володя ногти перед соревнованием подстричь, и был судьёй пойман за руку. Пришлось под смешки зрителей у столика врача, точнее симпатичной врачихи, маникюром заниматься. Краснея и бледнея. Со злости тогда соперника в первую же минуту перевёл в партер и болячку на руку повесил.

Ладно, бороды не было, но это не всё, у него на левом запястье было родимое пятно, а ещё Левин был переученным левшой. А сейчас кринку с водой принимал правой рукой, и на левой родимого пятна не было. Выводы из размышлизмов: он не в своём теле, он не в двадцать первом веке, он не в России или СССР. А значит, он тот самый книжный попаданец.

И попал, в отличие от героев книг, Владимир Ильич крайне неудачно. Там как по сюжету должно быть?! Его забрасывают в тело подростка, но чтобы уже не мальчика. И он какой-нибудь третий беспутный сын лорда, графа, барона на самый худой конец. Валяет себе горничных, воспылавших к нему естеством. Потом его отправляют в академию магическую, и он валяет там одногруппниц, да и преподавательниц валяет, и кухарок на кухне валяет, и просто всех подряд валяет. А, стоп — ещё там эльфийки будут. Их тоже валяет. Конечно! Как забыл-то, ещё там четверорукие девки с большими жопами будут. И их тоже валяет. А гномих? Бородатые, чугунные, в смысле — в мышце все, низкие. А чёрт с ним, и их валяет. Они, оказывается, гномихи все, нимфоманки и крикуньи. Экзотика опять же. А оборотни? Эдакая волчица хвостатая. Да не жалко — и волчиц валяет. И хвост при этом даже и не мешает. А ещё там магические поединки на файерболах и прочих железках. Интересная жизнь. Интриги. Обязательно злые-презлые, но сексуальные эльфийки заговор плетут. Вот это жизнь!!!

А тут тюрьма, он и не пацан совсем, и его завтра сожгут. Так себе интрига. Гномих нету нимфоманских. И скорее всего, и Академий магии нету. Тут, в этом мире, или в этом времени, магов, они же колдуны и ведьмы, сжигают на кострах. Стоп. А может это Земля всё же? Там ведьм в Европе в средних веках тоже активно топили, вешали и сжигали. Даже Джордано Бруно сожгли.

Но нет, всё же не Земля. Язык странный, каркающий. Ничего похожего не слышал ни разу, а ведь покатался с дзюдоистами по миру. И рожи у сокамерников и надзирателей этих странные. Такие овальные, словно в мультике нарисованные. Пусть будет магический мир.

Резюме. После смерти от удара непонятным предметом он был перенесён в другой магический мир, но мир неправильный, в котором с магами борются. Незадача. Это минусы. А плюсы есть? Он колдун. Он колдун?

Владимир Ильич ещё плотнее глаза прикрыл и попытался залезть в память реципиента. Сейчас как колданёт. И кусок стены вывалится, и да здравствует свобода. «И братья меч вам отдадут». Через пару минут Левин понял, что опять всё не по сценарию. Никаких воспоминаний прежнего хозяина тушки. Его личных воспоминаний сколько угодно, а колдуна этого — ни крохи. Даже как звать товарища неизвестно.

Попробовал тогда Ильич с чёрного хода зайти. Может, магия проснётся, и он даже без воспоминаний реципиента стену разберёт на запчасти. Опять смежил веки колдун Левин.

«Ахалай-махалай»? «Трах-тибидох»? «Снип-снап-снурре, пурре-базелюрре»? «Крибли, крабле, бумс»? «Сусака, масака, лэма, рэма, гэма!.. Буридо, фуридо, сэма, пэма, фэма»? Из Волшебника Изумрудного города, кажется. «Бамбара, чуфара, лорики, ёрики, пикапу, трикапу, скорики, морики! Явитесь передо мной, летучие обезьяны»? Это точно из него, из Волшебника. «Абра-швАбра-кадАбра». Хрен знает, откуда, но точно работало. А сейчас нет. Последнее осталось. Если и оно не сработает, то дело швах. «Крекс-фекс-пекс»!

Левин открыл один глаз, второй прилично затянуло синяком, волдырём и прочей опухолью, посмотрел на окно и кусок стены, который собирался развалить. Нет, трещинки-то в местах соединения камней видны, но они, возможно, и раньше там были. Оппа! А зрение-то, как у молодого. Даже лучше. Стена метрах в пяти, и каждую трещинку и червоточинку видно. Точно не его тело.

«Крекс-фекс-пекс»!

Снова на стену посмотрел. Нет. Трещин не добавилось.

Глупое какое попаданство у него. Избили в первый день и сожгут завтра. Магии нет. Памяти бывшего хозяина тела нет. Что-то тёплое лежит под боком, но это точно не эльфийка и даже не гномиха. Обидно. А самое плохое, что это не Дюймовочка его.

Попыток пробраться в закоулки памяти нового тела Владимир Ильич не прекратил. Борец же, не привык сразу сдаваться. Лучше помучиться, как товарищ Сухов сказал. Возможно, нужно не слова дурацкие говорить, а представить себе мысленно, как стена рушится, и очень сильно этого захотеть. Представил и напрягся весь, аж каждая отбитая мышца заболела.

Бабах.

Левин подскочил. Нет. Это дверь в их камеру открылась, двое здоровых дядюганов в портках на босу ногу прошли к «унитазу» подхватили его и, разбрызгивая ароматизаторы по полу, вышли. Не-не, он другое представлял.

Бабах.

Дверь снова открылась, и «унитаз» встал на место. Вспугнутые ароматы разлетелись по всей камере. Апчхи. И глаза ещё заслезились. Сейчас бы каши гречневой с дурианом, он и то меньше воняет.

Бабах.

Резинку, что ли, не могут к двери прибить?

— Обед. Через пять (чего-то — Левин не разобрал) заберу, — прокаркал один из вчерашних блондинов.

И народ посыпался с нар, бросился к бадейке.

— А ну, стоять! — перекрыл всё рык Еркима. — Фоня, мне и колдуну насыпь сверху.

Ну хоть какие-то плюсы есть в его попаданстве.

Каша была… Наверное, это просо. Левин так-то каши не любил, особенно сладкие. Из проса вообще не ел никогда. Всегда веник себе представлял. Каша из веника — так себе реклама. Пусть будет пшёнка, но сверху бросили несколько горошин разваренных и какие-то куски чего-то жёлтого. Чёрт их, инопланетян, знает, почему бы у них моркови жёлтый цвет не иметь. Есть же жёлтая морковь на земле. А вот просо было явно переварено — каша. Ну, каламбур.

Фоня притащил ему в небольшой деревянной мисочке, что принесли вместе с бадейкой, с горкой приличной этого варева. Стало понятно, почему Ерким велел рыжему сверху зачерпнуть — овощей, сиречь витаминов, было в избытке. А те, что снизу черпали, просто с желтоватой кашей отползали от заветной бадейки. Они так авитаминоз схватят. Цинга начнётся.

На удивление, пахло от каши вполне сносно.

— Завтла казнь, холосо сёдня колмят. Всела гнилые бобы были, и меньсе в два лаза, — похвастал Фоня, присаживаясь рядом на нары.

Себя шепелявый тоже не обделил витаминами. Страхолюдина эта гуинпленовская поставила миску на колени и три раза руку ко лбу, к сердцу и к животу поднесла. Левин на автомате тоже перекрестился. Так-то атеистом был, но раз пошла такая пьянка, поневоле о боге вспомнишь.

— Это тайный знак колдунов? — рыжие многосантиметровые ресницы захлопали.

— Самый тайный. Ты никому не показывай. Только в самом крайнем случае.

Левин свёл брови, строгую физиономию делая. Как уж получилось. Глаз опух, скула тоже. Синяк, должно быть, во всю рожу. Настоящий колдун.

— Ес, колдун. Завтла велёвку плоклинать.

Левин огляделся. Все уже наяривали, пристроившись вдоль стен и у нар. Столовые приборы у каждого были свои. Назывались «руки». Ни одной ложки, ни одной вилки. Даже хаши ни одной — палочки, в смысле, японской. Так-то Владимир Ильич и не сомневался, что это не Япония. Блондины одни кругом и рожи овальные, хоть и лохматые. Пришлось последовать примеру аборигенов. Приходилось плов в Таджикистане руками есть, правда лепёшку в помощники взяв. О, да у него лепёшка есть. Фоня же ему потом сунул под бок. Ильич её достал из тряпицы и луковку тоже и покрошил всё в кашу, попробовал часть крошенуть Фоне, но тот отскочил:

— Тибе колдовать завтла. Сила нузна.

— Понял, не дурак.

Пришлось в одну харю трескать.

Что можно сказать о пшёнке? Вот одно точно — сахара туда покласть забыли. Соли тоже забыли. Перца — забыли. Как тут повара с такой-то памятью работают? Не иначе точно также, как пожарные инспекторы местные. Пофигисты.

А каша была вкусной. Её было прилично, и всю до последней крошки Левин умял и кусочком лепёшки размякшей ещё подчистил. Отдельно от мозга Владимир Ильич понимал, что бурда это отвратная, и запах странный, и вкус, но это отдельно от мозга. А сам мозг, проголодавшийся и побитый, требовал калорий и даже килокалорий. И потому объявил кашу объедением. Ничего, вот выберется Ильич из этой передряги и покажет мозгу… иномирному? иномирянскому? иномирянинскому?.. Покажет ему, как деликатесы выглядят, отведёт в пельменную и пирогом с краснорыбицей усугубит.

Неожиданно желудок с мозгом согласился, что каша была объеденческой, и выдал волну тепла и сонливости. Что тут же рыжий и подметил:

— Спи, колдун. Пока спис, сила выластит. Ты тода не только велёвку, но и свой костел плоклянес. Мозет, и тебя с ними на католгу, если не смогут сзець?! — и глаза синие вытаращил.

— Попробую.

— Поплобуй. Католга луце костла!

Умный. Правду про него Еркин сказал.

Сон был странный. Волшебник, как их в мультиках рисуют, в колпаке и плаще тёмно-синем со звёздами алюминиевыми, вырезанными и приклеенными на БФ, чего-то втолковывал Владимиру Ильичу, но смысл ускользал. Отдельные слова слышались, а всё предложение не собиралось из них.

— Ты, сенсей, пореже шпрехай, — попросил волшебника Левин. — Не понял ничего. Давай рассказывай, как верёвку проклясть и стену развалить. Ну и, чего уж в жизни не бывает, как костёр проклясть, чтобы он не горел.

Дед сивобородый колпак скинул и зло уставился на неофита. Да как скажет речугу. Как скажет. Ничего не изменилось. И без колпака ту же ахинею Лукомор тарабанил. Слова понятны — а смысла в них нет.

— Уважаемый, а другого сенсея прислать можно? Непонятно ты поёшь, может, друга позовёшь, ты слова тут издаёшь, и не хрена же не поймёшь. О! Стихи. Амфибрахий, наверное.

— Дактиль, — рыкнул на Левина волшебник.

— Хорошо, я не филолог, даже не поэт. Спорить не буду. Только говори медленно и разборчиво. От этого заклинания жизнь моя зависит.

Лукомор вздохнул тяжко и пальцем у виска покрутил.

— Дебил ты, колдун. Всё, вставать пора. Понаберут по объявлению. Колдун, вставай. Вставай колдун, сейчас священник придёт…

Фоня тряс Ильича за плечо, оно уже терпимо болело

— Колдун вставай, сейсяс свясенник плидет. Тебя и Елкина исповедовать. Плавду ему всю говоли. Он глехи отпустит. Вдлуг соззут всезе тебя. Не смозезь костел плоклясть. Только велёвку обязательно плокляни. Елкин холосый.

— Встаю, хватит трясти.

Бабах.

Дверь словно от пинка распахнулась.

Поп был мелкий и юркий. Раз — и уже в дамках, стоит напротив Владимира Ильича и яркими голубыми глазами на него вылупляется. На попа слабо походил вообще-то товарищ. Ну, там пузо быть должно, борода окладистая, ряса коричневая или чёрная. Ещё попу положена шапка цилиндрическая с курицей на тулье. Не силен был Левин в иерархии и прочих платьях церковной интеллигенции. Именно интеллигенции — они же все там с высшим образованием. Нет, не силён. Да и ладно.

Этот не обладал ни одной перечисленной деталью. Бородёнка была рыже-блондинистая, куцая и раздвоенная, как у двух козлов сразу. Пуза не было. Даже животика не было. Никакого уважения к такому архиерею. Ещё и сутана — цвету она была серого и с грязными разводами по подолу. И на голове так совсем безобразие. Там был берет. Серый застиранный и потерявший форму берет. Где цилиндрический клобук с золотым крестом и где серый потерявший форму берет? Не хотелось при виде монася вставать на колени, целовать перстень и просить благословить. Как это недоразумение может кого благословить?!

— Чего сидишь, кайся быстрее!

Оба на — гевюр цузамен. Лихое начало. Ладно. Сам напросился.

— Грешен батюшка, матушку твою в пруду прямо несколько раз пёр в задние ворота.

— Ик!

Ну вот, пошло дело.

— Ещё и такой грех мне отпусти, святой отец. Я наколдовал, что если меня сожгут, то сто священников загнутся через неделю от поносной хвори. Знаю, погорячился, но больно вы меня разозлили, вот проклятье и наложил.

— Ик!

Что, не этого ожидал, голубоглазый ты наш?

— Ещё хочу покаяться. Не остановился я на проклятии своём и весь твой род до седьмого колена проклял. Все сгинут от дристанки.

— Ик!

Не выучил других слов.

— И последнее прегрешение мне отпустите, святой отец. Я княгиню нашу давно как-то опоил зельем сонным и надругался над ней, и теперь сын у неё тоже колдун, и весь свой дар я посмертно ему передам. Самым сильным колдуном будет и всех монасей изведёт, и князя, и мать свою, и братьев с сёстрами. Человечиной будет питаться. А если ты нарушишь тайну исповеди, то тебя он первым сожрёт.

Левин приложил руки туда и сюда, как Фоня, и грозно взглянул на такого юркого пять минут назад священника. Того перекосило, и сейчас он завалится тут в падучей.

— Отпускай грехи, святой отец. Живо. А то из ада тебя доставать буду. Оттуда сподручней. Из рая-то сложно, там ангелы помешать могут. Этот, как его, во! — Архангел Иегудиил. Мать его — царица небесная.

— Ик! А-ааа!

И серого не стало.

Народ озадаченно повернул головы к двери, а потом к колдуну.

— А чё? Всю правду, как на духу. А, ну точно — и так на духу, — пожал плечами Владимир Ильич.

— Колдун! Чего монах убежал? Чего орал? — свесилась с нар сиреневоглазая голова Еркима.

— Покаялся я ему в грехах. Не вынесла душа его. Столько негатива сразу.

— Чего «гатива»? — Еркин спрыгнул с нар.

— Отмаливать мои грехи побежал.

Владимир Ильич тоже с нар встал и выглянул в коридор. Там пусто было.

— Ты это брось, колдун, — подошёл к нему Робин Гуд местный и тоже в коридор заглянул.

— Чего теряемся-то? Пошли.

Еть-колотить! Пошли. По коридору нормально, потом дверь открыли — там тамбур. Тоже вполне себе ничего. Пуст пустёшинек. Толкнул Левин следующую дверь, а там с копьями наперевес два десятка нечёсаных блондинов. Увидели их в дверном проёме, и нет, чтобы бежать броситься — ну, по закону жанра. Должен же он освободиться и в магическую Академию инкогнито поступить! Хрена с два. Эти не читавшие про попаданцев книги блондины повернулись, пики свои, жёлтым металлом поблёскивающие, направили в сторону двери открывшейся и стали кольцо сжимать.

— Чего делать будем, колдун? — засопел над плечом Ерким, картину узрев.

— Чего тут делать? Маугли что сказал? «Мы принимаем бой!» У Джеки Чана ведь получилось в фильме… Про генерала китайского. Он там холм целый из трупов накрошил, а тут всего два десятка нечёсаных. И у тех мечи были, а у этих — копья. Да как два пальца об асфальт.

— Маугли — великий колдун ваш? — недоверчиво засопел соратник.

— Я беру десять справа, а ты двоих слева.

— Их больше…

— Остальные сами разбегутся…

— Хватайте их, это приговорённые! — заорал вдруг один из блондинов.

У этого как раз меч был. Короткий. Как гладий у самых древних римлян.

— Ну, понеслась душа в рай. Лучше погибнуть в бою, чем на костре жариться.

— Ты чего молчала, что ты огневичка? Совсем, штоль, блаженная?! — взвилась целительница, воинственно бряцая кандалами. — Ведунья она! Дура стоеросовая! Балбеска великовозрастная! Чего мы тут сидим тогда?!

О том, что Марья Ильинична — огневичка, она и сама не догадывалась. Да и откуда? Никакими магическими способностями она раньше не обладала, если не считать способность одним лишь своим видом доводить своего тренера, Романа Петровича, до белого каления и тика в глазу.

Ну… точно с ума сошла. Обычно дементным старухам мерещатся цыганские таборы или соседи, что через розетку газом травят, а у Левиной на старости лет — вон, магия, ядрить кадрить её налево. И ведьма-целительница с горящими то ли от гнева, то ли от восторга глазами. Или это её сознание так само себя проецирует?

Нет, серьёзно, а можно какие-то другие галлюцинации, пожалуйста? Санаторий в Крыму, например. Или там, турбаза на Волге. Да хоть уральские леса и палатки, а не вот этот мерзкий смрад, въевшийся уже и в кожу, и в волосы!

Зловонный дым от подпалённой трухлявой соломы поднимался к потолку. Марьяна так и замерла, стоя на нарах, и таращилась на сокамерницу.

— Подь сюды и слушай внимательно, — внезапно деловито и собрано приказала старуха. — Бери свои кандалы и выплавляй из них острый тонкий кусок. Отрежешь мне кисти, снимем мы эти цепи.

— В смысле отрезать вам кисти? — возмущённо спросила Марьяна. — Совсем из ума выжили?

— Ой, да не голоси ты, а то охрану выкликаешь! — азартно улыбнулась Дукуна. — Огневичка она, глянь! Вот свезло так свезло! А что дура — так это ничего, просто меня слушай и делай, что говорят. Поняла, молодка?

— Нет! Не буду я вам кисти отрезать!

— Балбеска, прости Господи. Да приращу я их, когда кандалы-то спадут. И уж обезболю себя. Да и сама порежу, коли ты не насмелишься, только не голоси.

Как из кандалов сделать нож, Левина, естественно, не знала. И Ора не знала. Расплавленного металла Марьяна Ильинична инстинктивно опасалась — это было настолько рефлекторно, что стоило даже подумать о раскалённых докрасна кандалах, как руки сами норовили за спину спрятаться. Но выбора особого не было.

Марьяна села на грязные нары, взяла в руки кандалы и попробовала вновь окунуться в пламенное озеро, которое недавно огненным штормом бушевало в груди. Словно она была не человеком, а вулканом, и держала в себе бурлящую лаву. Колдовство охотно откликнулось и ринулось туда, куда ему указали — накалило кандалы до рыжины. Не веря глазам, словно погрузившись в странный, пугающий сон, Левина держала в руках искрящие от перегрева цепь и два прикреплённых к ней заклёпанных браслета. Словно пластилиновый, она оторвала один от сцепки и повертела в руках. Цепь и второй браслет упали на пол с шипением, а старуха опасливо отскочила в сторону. Причём очень даже бодро для своего-то возраста.

Левина держала в руках сочащийся жаром кусок железа и не верила себе. Разуму своему больше не доверяла. Невозможно это! Никак невозможно держать в руках мягкий от огня металл и не испытывать ни боли, ни страха.

— Дык тебя и не сожжёшь, — вдруг радостно пояснила старуха. — Да не сиди ты! Шевелись!

Марьяна Ильинична словно из ступора вышла — распрямила браслет, словно из воска вылепила из него подобие ножа. С ручкой и не очень острым, но вполне пригодным лезвием. Такое можно об остатки кандалов попробовать наточить. Несколько искр упали на ветхое платье, прожгли прорехи в подоле, но его это не особо-то испортило. Горелые дыры затерялись среди пятен болотной грязи, потёртостей и сальных потёков.

— Режь давай! — радостно протянула Левиной свои запястья целительница. — Не боись, кровищи не будет. Так, малёха покапает. В обморок не грохнешься?

— Не должна, — выдавила Марьяна и решительно схватила старуху за руку.

Нож у Левиной получился отвратный. Слишком тупой. А пергаментная, тонкая кожа, покрытая старческими пятнами, лишь проминалась под подобием лезвия. От бессилия и отвращения хотелось взвыть, но Марьяна Ильинична взяла себя в руки и сказала:

— Сначала наточить.

И с остервенением принялась за дело. Надо отдать старухе должное — та не пискнула и с особо ценными советами под руку не лезла. Сама попробовала правой рукой левую отрезать, да не смогла. И потом, даже отрежь она себе одну кисть, вторую-то всё равно придётся Марьяне от тела отделять. А пока кандалы на старухе, вылечить она себя не сможет. В общем, патовая ситуация. Что бы сделал Владимир Ильич? Оттеснил бы жену плечом от страшной картинки и сказал бы: «Ты, Дюймовочка моя, погуляй сходи, а я пока тут сам справлюсь». На глаза даже слёзы навернулись. Левина плакать себе не запрещала. Хочешь? Плачь! Но дело делай. Толкай, вставай, иди, тяни, добивайся. Легче тебе оно даётся, когда слёзы на глазах — да хоть обревись.

Вот и сейчас полутупым ножом она таки смогла отрезать старухе руки. А потом держала их, пока целительница колдовала. Белый свет залил окровавленные запястья, слепя обеих пленниц, и вгрызся в истерзанные руки. Старуха смежила набрякшие веки и что-то невнятно бормотала, шамкая морщинистым ртом. Марьяна Ильинична напряжённо сидела рядом, борясь с давно подступившей к горлу дурнотой. Камера выглядела, как поле битвы, проигранной хаосу и смраду. На полу — жжёная солома, куски кандалов, капли окалины, ошмётки болотной грязи и бурые пятна крови, которой было вовсе не так мало, как Левина надеялась.

— Ты не Ора, — сказала старуха, открыв глаза.

Её руки вдруг воинственно сжались в кулаки, на предплечьях под загорелой кожей проступили зеленовато-голубые вены.

— Ты не Ора! — обвинительно повторила она, и сощурившись посмотрела в глаза Марьяне Ильиничне.

— И спасибо скажите, что не Ора. Она предпочла тихонечко сдохнуть, погасив свою Искру.

— Твоя правда, — спокойно кивнула старуха, сжимая и разжимая кулаки и шевеля пальцами. — Ну как старые!

Она обрадованно посмотрела на свалившиеся на пол кандалы и предвкушающе улыбнулась:

— Ох и наведём мы сейчас шороху. Звать-то тебя как?

— Марьяна, — честно ответила Левина.

А смысл теперь-то скрывать правду?

— И как ты тут оказалась? — с любопытством вгляделась в неё старуха.

— Сама не знаю. Меня… притянуло сюда, что ли. От Оры воспоминания остались, но какие-то сумбурные, нечёткие. Ничего толком не разобрать. Вот я думаю — где я и кто теперь?

— Дык огневичка ты. Да какая могучая, диву даёшься, откуда такая силища в эдакой тщедушной девке. Не боись, Марья, выберемся мы теперь с тобой, как пить дать. А коли не выберемся, дак хоть порезвимся напоследок. Мож, кого из инквизиции этой святой на тот свет с собой заберём. Томятся небось, олухи церковные, в ожидании свидания с Господом-то, — целительница предвкушающе потёрла руки и неожиданно закончила: — Пожрать бы только. Я как поворожу, так такой голод накатывает, хоть волком вой.

Есть действительно хотелось, и очень. Нутро скрутило в голодном спазме, а во рту аж слюна набралась от одного лишь упоминания о еде.

— Не Марья, а Марьяна. Дверь, кстати, можно поджечь, — просипела Левина, сглатывая вязкую слюну. — И пить тоже хочется.

— Дверь нету смысла трогать, она снаружи листами жестяными обита. Ты, вестимо, можешь дыру проплавить, но потом в голодный обморок рухнешь. А я, коли попытаюсь тебя поднять, рискую рядом прилечь. Недалеко убежим. Иное что-то измыслить надобно. Целительский дар — он супротив людей да зверей хорош. А супротив остального — огненный. Нам друг друга держаться надо, — вынесла вердикт старуха и посмотрела на собеседницу почти ласково.

— И что нам теперь, ждать, пока кто-нибудь за нами не придёт? Ведь неизвестно, сколько ждать!

— Воистину то неведомо, — задумалась целительница и принялась перебирать пальцами длинные бусы, что скрывались под лохмотьями платья. — Тогда я лягу, а ты голоси, что померла я. Только стражники ко мне подойдут, тут я их, молодчиков, и шарахну. А ты, главное, сиди и трясись.

Марьяна Ильинична подняла с пола остатки кандалов и приладила на запястья, там где рваный рукав открывал тонкую руку. Второй рукав — с чудом уцелевшей кружевной оборкой — натянула пониже, до самых пальцев, а руку обмотала цепью. От соприкосновения с металлом огонь внутри словно замер, затаился. Колдовать теперь Левина если и смогла бы, то разве что совсем немного, с натугой.

Дукуна скрючилась на своих нарах, подтянув колени к животу. Глаза остались открытыми, но странно остекленели, из приоткрытого рта потянулась ниточка слюны.

— Вы же живая? — на всякий случай уточнила Марьяна.

— Мёртвая! — язвительно ответила целительница и затихла, замерев.

Стало тихо. Где-то за стеной зашуршали то ли другие пленники, то ли крысы.

— Нет, ну как есть дура. Ты голосить-то будешь, что я померла? Или чевой ждёшь? — возмутилась вдруг Дукуна, а Левина подскочила на месте и заорала во всю мощь своих лёгких:

— Старуха померла!

Мелодичный девичий голос разнёсся по каземату. Никакой реакции не последовало.

— Тут пленница окочурилась!

И снова в ответ лишь тишина. А потом где-то вдалеке жалобно завыли и заплакали.

— Стража! Ау! Заберете старуху мёртвую!

Ни звука.

— Подохла ваша колдунья! — надрывая горло, кричала Марьяна.

Но чувствовалось, что Ора к ору была непривычная. И лёгкие слабоваты, и голосовые связки не тянут. Эх, была бы Марьяна Ильинична собой, сейчас бы так на охрану рявкнула, они б мигом перед дверью нарисовались, голубчики.

В общем, орать пришлось долго. Девушка охрипла, осипла и, кажется, заработала себе ангину. Голод то и дело скручивал желудок, но поделать ничего было нельзя. Не трухлявую солому же есть? И даже воды в проклятой камере не было. Видимо, не знакомы местные князья с Женевской конвенцией о содержании пленных.

Когда Марьяна уже почти потеряла надежду на приход охраны, в дальней части коридора послышались шаги.

К двери кто-то подошёл.

— Старуха померла! — изо всех сил просипела Марьяна и отскочила от двери, когда в той неохотно заскрипел отпираемый замок.

Тяжеленная створка двери распахнулась и бахнула по стоящему в углу ведру. Нечистоты с задорным бульком расплескались по камере. Хорошо, что Левина успела отпрянуть достаточно далеко. Она забралась на нары и спиной вжалась в замшелую влажную стену, всем своим видом демонстрируя ужас на грани обморока. На всякий случай.

В проёме показалось трое здоровенных детин, одетых в одинаковые коричневые рясы длиной до колена, из-под которых торчали коричневые же штаны. Обросшие то ли длинной щетиной, то ли короткой бородой, постриженные под горшок, неумытые и слегка прыщавые — они, тем не менее, походили на цирковых силачей — настолько могуче выглядели. Какой же у них рост? По два с лишним метра?

Вдруг Марьяна осознала, это не они большие, это она теперь маленькая и смотрит на них не с привычной высоты ста восьмидесяти сантиметров, а с роста Оры, который был хорошо если метра полтора. В прыжке и на ходулях. Надо же, как тяжело быть низенькой!

Обрясенные детины склонились над Дукуной, которая не просто не подавала признаков жизни, а выглядела почившей ещё в прошлые выходные. Но стоило послушникам-инквизиторам протянуть к ней пугающего размера руки-оглобли, как она с неожиданной прыткостью вцепилась сразу в троих. Полыхнуло светом, сияние словно взорвалось и на мгновение ослепило. Марьяна зажмурилась, но поздно — перед глазами поплыли противные красные круги.

Раздался грохот — это первый детина, падая, приложился головой сначала о нары, а потом об пол, до крови разбив лицо. В общем, совершил удачное приземление. Со вторым повезло меньше — он повалился на первого и почти совсем не пострадал. Третий же упал и хорошо, и плохо. С одной стороны, удачно — до влажного хруста приложился о каменный пол затылком, а с другой — выпал в проход и теперь мешал закрыть дверь. Нет, есть преимущества в маленьком росте — падать с него не так высоко.

Вот так в отдельно взятой камере была одержана сокрушительная победа над религиозным экстремизмом.

Целительница бодро вскочила на ноги, скрутила седые волосы на макушке в тугую гульку и с размаху приложила второго детину кандалами по голове.

— Энти теперича суток двое точно пролежат.

— Надо вон того внутрь втащить и всех их запереть.

— Сначала — обыскать, — со знанием дела предложила целительница. — Вдруг у них чего пожрать есть.

Марьяна Ильинична хотела было сказать, что из карманов таких неопрятных детин она есть ничего не станет… но потом прислушалась к организму и поняла, что станет. В общем-то, она даже каннибализм уже рассматривала как вынужденное, однако необходимое для выживания зло. А ляжки у таких боровов наверняка мясистые! Эх, шашлычку бы…

Старуха ловко и споро прошлась по чужим карманам. Вытянула три тощих кошеля со звякнувшими монетами, один кинула сокамернице, два засунула за пазуху и привязала к бусам. Из еды у детин ничего не оказалось, но чем поживиться всё равно нашлось. Целительница сняла с них ремни, кулоны, кольцо-печатку, примерила сапоги, но те оказались чересчур огромными. Закончив, она кивнула подельнице, и они вдвоём попытались втащить третьего внутрь камеры. Не тут-то было!

Огромная туша разлеглась прямо в проходе, да ещё и дверь открывалась внутрь, так что сдвигать пришлось всех троих. Двум только ноги убрать, а третьего целиком.

— Энто ж сколько надо харчить, чтоб такие телеса нажрать, — пыхтя, ругалась бабка. — Грёбаные псы инквизиции. Хотя какие они псы? Свиньи!

За обе руки пленницы попытались поднять тело в положение сидя, но сильно это не помогло — оно норовило завалиться набок, а потом упало и снова смачно треснулось затылком.

— А если умрёт? — испугалась вдруг Марьяна Ильинична.

— Не переживай, отпоют по канону, — утешила целительница, и они снова поднажали.

Невероятным усилием сокамерницам удалось втащить тело внутрь и привалить к стене у входа, но две богатырские ноги всё равно мешали закрыть дверь. От усилий у Марьяны аж помутилось перед глазами, и она осела на громоздившиеся между нар тела первых двух инквизиторов-послушников. Голод скрутил с такой силой, что её даже замутило. Никогда Левина не чувствовала себя настолько слабой и никчёмной… даже в старости. А это пусть молодое, но слабое и недокормленное тело требовало усиленных тренировок, питания и комфортных условий проживания подальше от казематов инквизиции.

Кое-как, потратив ещё около получаса на отдых и ворочание детины в грязно-коричневой рясе, пленницы, наконец, справились. Захлопнули дверь, закрыли на ключ и массивный засов снаружи и посмотрели друга на друга. Марьяна Ильинична честно думала, что за время тягания третьего послушника у неё развяжется пупок, но этого не случилось. Хотя от перенапряжения, усталости и голода её ощутимо пошатывало.

И это они ещё от двери камеры даже не отошли!

— Там впереди охрана казематов, стражники городские… да и всякий прочий бдительный люд. Нам бы одежонку какую неприметную.

— Неприметную — это какую? — едва шевеля сухим шершавым языком спросила Марьяна Ильинична.

— Знамо, какую. Тебе — на городской манер, проститутошную.

— Что? — запнулась на ровном месте Левина. — А вам?

— А себе я б с тебя платье сняла, сошла б за нищенку. Ладно, не бузи, пойдём. Нам ещё из тюрьмы этой выбираться, надо торопиться, пока этих троих не хватились.

Колдуньи прокрались к концу коридора и тихонько приоткрыли дверь, выглянув наружу. А там — ещё два таких же откормленных инквизитора-послушника с аппетитом жрали бутерброды с салом, чуть менее жирные, чем их лоснящиеся рожи, и играли в карты.

Тупик.

Марьяна прикрыла дверь и посмотрела на сообщницу. Оттащила её в дальний тёмный угол и едва слышно предложила:

— Надо их как-то выманить оттуда или отвлечь… А ещё мы пока не проверили, есть ли кто в камерах? Предлагаю освободить тех, кто ещё жив. Жалко же людей, да и массовый побег куда сильнее отвлечёт стражу.

— Мало ли кто там есть, мож, они совсем из ума уже выжили?

— Тем лучше! Тогда они и выманят охранников. А вы их раз — и на покой.

«Только бы не на вечный», — подумала Левина. Жалко же. Молодые совсем. Может, одумаются ещё.

Две пленницы прошлись вдоль ряда дверей. Большинство камер оказались пустыми. В одной жалобно стонали, но когда сообщницы с трудом подняли тяжеленный засов и открыли окованную чёрным железом деревянную створку, куча тряпья на нарах даже не шелохнулась.

Дукуна подошла поближе, потрогала лежавшего и скорбно покачала головой:

— Не жилец.

А в соседней камере навстречу открывающейся двери вскочил щуплый подросток. Удивлённо замерев, пленники несколько мгновений сверлили друг друга взглядами.

— Ты каких будешь? — спросила наконец Дукуна.

— Целитель я. Дхок. Из Десы, — сипло проговорил парнишка.

— А кандалы где?

— Ну… снял… они ж на взрослого… стащил кое-как…

— Хвалю! — веско сказала целительница.

На вид Дхоку было лет десять, но глаза… глаза смотрели по-взрослому. С болью и недоверием маленького побитого жизнью зверёныша. Волосы Дхока торчали в разные стороны, одет он был примерно как и остальные узники застенков — в грязные лохмотья. Драные штаны пузырились на коленях, а у рубахи не хватало половины рукава. Или половины хватало. Тут как посмотреть, конечно.

Других узников в каземате не обнаружилось. Троица беглецов переглянулась и синхронно посмотрела на единственную дверь, что вела наружу. Левина в задумчивости закусила губу. Да, войско из них, как из навоза завтрак — ребёнок, крошечная девушка и старуха. Старуха, правда, двужильная, ребёнок озлобленный, а она сама — огненная колдунья, но как-то это оптимизма всё равно не внушало.

— Надо энтих сюды заманить, — озвучила очевидное старуха. — И особливо хорошо, коли поодиночке.

Особливо хорошо было бы, если бы их всех внезапно инсульт разбил. Или инфаркт. Марьяна Ильиничная неоднократно слышала в новостях, что болезни эти молодеют. Но интуиция подсказывала, что пышущие здоровьем детины с лоснящимися рожами даже от запора вряд ли страдают, что уж говорить о сердечных недугах или недостаточностях. Недостаточность там налицо только одна — интеллектуальная.

Но и примитивность соперника можно обратить себе на пользу. И хотя Левина понимала, что стражники, возможно, и не глупы, но думать о них хорошо не получалось. Разум оценил опасность и разделил весь мир на своих и чужих. Свои, как известно, хорошие и умные. А чужие — плохие и глупые. Прописная истина.

— У меня есть идея, как их можно приманить сюда. Но уж по одному они пойдут или всем скопом… уже как повезёт, — тяжело вздохнула Марьяна. — Нужна камера свободная. А вам — затаиться.

Дукуна поставила Дхока к стене, а сама встала у самого входа возле открытой двери.

Марьяна снова тяжело вздохнула и нехотя простонала:

— О да!.. Ещё, ещё! — и принялась тяжело и громко дышать, хлопая себя по ляжкам. — О, какой он большой и твёрдый!

Лица целителей сначала вытянулись, а потом Дукуна широко и одобрительно оскалилась. Марьяна с придыханием продолжила:

— О, не останавливайся!

Ритмичные хлопки по ногам поддержал ошарашенный парнишка.

— Да-да! Вот так!

В коридоре тихо скрипнула дверь, раздались шаги. Естественно, не на сдохшую бабку надо было молодых парней приманивать, запоздало сообразила Марьяна.

— Гнеш, ты, что ли? Она ж колдунья, мало ли чего выйдет? — раздался неуверенный бас из коридора.

— Ещё! Ещё!!! — артистично простонала Марьяна Ильинична, нахлопывая себя по ногам, и молодой мелодичный голос Оры для таких стонов подходил как нельзя лучше.

Стоило в дверном проёме появиться щекастому лицу, как старуха жахнула по нему колдовством. В общем, стражник получил несколько не то удовольствие, которое планировал, но и с пустыми руками не ушёл. Использовав инерцию падающего тела, старуха впихнула бессознательного стражника в камеру. И тот с размаха приложился головой об пол.

— О да! — испуганно взвыла Левина, отпрыгивая в сторону, чтобы её не пришибло падающей тушей.

Надо сказать, силёнок в теле Оры было мало, но ловкость имелась — и при необходимости Марьяна Ильинична если не горной ланью, то резвым козликом отскакивала от опасности.

— Ах, не прекращай! Мой жеребец! — громко восхитилась Левина лежащим на полу детиной.

— Непс? — позвали издалека.

Марьяна Ильинична томно застонала в ответ. Даже голос снова прорезался от испуга. Пожалев свои ляжки, она уселась на лежащего послушника спиной к двери и принялась ритмично хлопать детину по толстым щекам. Аудиоэффект получался что надо. Дхок завороженно наблюдал за спектаклем. Дукуна довольно щерилась в засаде у двери.

Левина попыталась изобразить утробный мужской рык, получилось не очень похоже, но общей звуковой картины это не испортило. Появление последнего стражника Марьяна не видела. Специально сидела так, чтобы тому потребовалась пара мгновений на понимание происходящего. Этого и хватило, чтобы пятый громила навзничь свалился у прохода.

— Готов! — довольно рявкнула старуха и тут же принялась обыскивать карманы коротких ряс.

Добычу упрятала за пазуху и скомандовала:

— За мной!

Не теряя ни секунды, узники подкрались к выходу и приоткрыли дверь. Караульная была пуста, а на столе остались следы прерванного пиршества: пара надкусанных краюх и здоровенный шмат сала. Руки Марьяны Ильиничны сами завернули его в тряпицу, спрятали за пазуху и затянули пояс на платье потуже, а несколько отрезанных ломтиков запихали в рот. Надкусанная кем-то корка тоже пошла в дело, тут уже не до брезгливости, живот сводило от голода так, что аж темнело в глазах. А силы-то нужны.

Обчистив караульную и подкрепившись найденной в ящиках стола снедью, троица двинулась по ступеням вверх.

— Там обычно ещё пара стражников есть. Знамо, придётся выжидать, пока уснут или отойдут, — прошептала Дукуна.

— А дверь разве не на ключ запирается? — спросила Левина.

— Дык он у нас есть! — старуха порылась у себя за пазухой и показала неровный кованый ключ на коротком кожаном шнурке. — Так, всем тихо, я проверю, что к чему. А ты, малец, пока сбегай поищи, мож, ещё чего ценного найдёшь.

Левина повиновалась. Смутных воспоминаний Оры было недостаточно, чтобы хорошо ориентироваться в ситуации, а целительница до сих пор неплохо справлялась с ролью предводительницы. В итоге пока Дхок перепроверял карманы валяющихся без сознания послушников, а Дукуна проводила разведку, Марьяна Ильинична тоже занялась делом — вдоволь напилась воды, поела сала и закусила похожими на яблоки фруктами. «А то вдруг война, а мы не жрамши?», — говаривала покойная бабушка, и была в её словах вековая народная мудрость.

— А почему у инквизиции кандалы такие некачественные? — тихо спросила Марьяна Ильинична, глядя на висящий на стене набор.

Тяжёлые металлические браслеты действительно размерами подошли бы скорее коню, чем подростку или девушке. Оттого-то и получилось их стянуть с себя.

— А с чего им годными-то быть? — соблюдая осторожность, едва слышно прошептала в ответ целительница, чтобы звуки отсюда не долетели до второй караульной. — Чего кузнецы намахали — то и есть. Вскорости и таких-то будет днём с огнём не сыскать. По перво́й-то кузнецы, у коих дар есть, кандалы-то и делали. Против своих же. Деньги им, видать, не пахли. А как их самих, голубчиков, стали в оковы засовывать, тут-то и пришло разумение. Да поздно. Больше-то подобных дуростей не делают, а толку? На наш век и тех, что успели выковать, хватит, — проворчала старуха, закусывая кусочком сала.

Дхок по приказу целительницы дежурил наверху, у выхода. Следил осторожно за двумя наружными часовыми через щёлочку. В двери было и смотровое окошко, но показываться в нём — смерти подобно. Так что приходилось изворачиваться.

Тех двоих караульных вот так по-простому лишить сознания не получилось бы. Одарённые. И такие были на службе инквизиции. Их, понятное дело, обычные колдуны ненавидели во сто крат сильнее, чем церковников. Когда к ненависти примешивается ещё и толика зависти, с презрением смешанной, то она куда сильнее становится.

Вот и Левина двух стоящих на внешнем карауле колдунов ненавидела. Сказывались отголоски эмоций Оры. Один из них её и гнал по болотам. А потом и догнал. Дальше в эти воспоминания лезть желания не возникло. И так понятно, что ничего хорошего в них не было.

И ведь очевидно, что как только переловят всех свободных колдунов, тут же примутся за тех, кто ещё вчера службу в инквизиции нёс. Но то дело будущего. А жить и жрать хочется уже сейчас, вот и ловили одни колдуны других.

— Допустим, выберемся мы отсюда. Дальше что? — тихо спросила Марьяна Ильинична, нервно почесывая затылок.

Кожа головы неприятно зудела. Хотелось помыться и постирать одежду — избавиться поскорее от тошнотворного запаха темницы и своего немытого тела.

— Из города ежели выберемся, то лесом пойдём в Танганское княжество, — ответила Дукуна, пожевав морщинистыми губами.

— Там же мор!

— Коли там мор, то везде он скоро разойдётся. А там целители нужны будут как никогда.

— Так наоборот, говорят же, что колдуны в море виноваты!

— Так-то много чевой говорят, — поджала губы целительница. — Но когда людя́м лечение надобно, враз целители из плохих хорошими становятся и даже церковников пользовать начинают. Пересидим там, пока мор. А далее — посмотрим. Как лучшать станет, так и мы с места и снимемся. Мор-то пойдёт теперь по княжествам. А мы следом за ним. Мож, деньжат подкопим да осядем потом в диком месте.

Такая перспектива Марьяну Ильиничну не обрадовала. Она и сам мор видеть не особо желала, а уж тем более — ходить за ним следом. Но и отделяться от целительницы было страшно. Что она вообще в этом мире сделать сможет? Тем более одна? Ох, найти бы Владимира Ильича!

— Ты ляг поспи, — сказала вдруг целительница. — Тебе силы нужны. Ежели отбиваться от инквизиторов будем, то ты жахни да покуражься. Силёнок-то тебе не занимать. Вот и подпали супостатов этих. Не жалко. А пока — спи. Незнамо, когда удастся-то впредь отдохнуть.

Несмотря на правоту сокамерницы, спать Левиной не хотелось. Страшно было то ли не проснуться, то ли проснуться от нападения.

— Перепужала я тебя, — вздохнула старуха и тронула Марьяну за руку. — А ну спи, кому говорят!

Перед глазами вдруг поплыло, и Левина упала головой на сложенные на столе руки. Тело расслабилось, веки смежились, напряжение ушло. Девушка мерно засопела, а старуха лишь хитро улыбнулась и сделала большой глоток воды. Сама Дукуна в сне не особо нуждалась — силы у неё было столько, что спать она могла и раз в неделю. Могла, но старалась всё же так не поступать. Иначе не дожила бы до своих лет.

Обидно, конечно, большую часть жизни старухой проходить. Молодость её настолько давно ушла, что помнилась одним лишь настроением. Любила когда-то… А как его звали? Имя-то уже истёрлось из памяти. Последние десятки лет Дукуна жила одним лишь даром. И чем дальше — тем труднее жила, нет смысла этого отрицать. Уже полтора века мир катился в пропасть, и сколь бы сильной ни была целительница, остановить этого не могла никак.

Когда за ней пришла инквизиция — даже толком сопротивляться не стала. Решила, что пришло её время, кончился отпущенный ей срок. А потом — чудо. Блеющая трясущаяся Ора внезапно на глазах преобразилась в пылающую огнём и жаждой деятельности Марьяну.

Искра изменилась. Потухла и вспыхнула вновь.

О таком Дукуна даже не слышала, но в предназначение верила. И в Господа верила, а что имя его делами грязными выпачкала церковь, то её злило до яростной дрожи.

И если послал Господь эту Марьяну старухе под бок, то сначала надобно разобраться почему, а уж потом помирать. Да и мальчишка… Это ж какой силы его дар, что его, мальца, в застенки упекли в этом возрасте? Незрелый-то дар, как ни крути. А уж если дар незрелый, но проявляется в таком возрасте, то малец — настоящий самородок. Интересная компания подобралась, и старуха улыбалась вполне искренне. Ощутила, наконец, вместо тлена вкус к жизни. И да, цель узрела. Кто их, голубчиков, выведет, если не она?

Дукуна расслабленно откинулась на стену и прикрыла глаза. Нет, не спать. Подремать немного, обдумать шаги дальнейшие. Денег у них было — куры начихали, но на крепкую одежду с чужого плеча хватило бы. Шкуру бы купить, желательно не шибко тяжёлую, да одеяло, чтоб в лесу спать.

А план у старухи был. И мор — на руку. Люди — дурачье, конечно, но целителя в мор не сжигают. Сжигают после.

Значит, и идти надо туда, где она ценнее всего. А там — видно будет. Может, Господь ещё какой знак подаст. Но что помирать ей рано пока, Дукуна вдруг осознала со всей ясностью. И даже словно скинула пару десятков лет. Мелочь, конечно, в сравнении с почти тремя веками, но уж лучше так.

— Сюда идите! — позвал вдруг подросток.

Дукуна толкнула Марьяну и вскочила на ноги. Снаружи за дверью похрапывали оба конвоира. Ночь давно вступила в свои права, и слабого света во второй караульной не хватало, чтобы разглядеть лица. Да и ракурс был неудобный — сквозь маленькое окошко в двери много не насмотришь.

— Коли спят, проходим мимо, никого не трогаем, — едва слышно проговорила Дукуна.

Смазав ключ салом, она очень медленно и осторожно, будто впервые купая младенца, принялась отпирать массивную дверь. Древний замок недовольно заскрипел, но уверенный храп снаружи не прекратился. Бравые стражники спали. Не ожидали прыти от мальчишки, дряхлой старухи и крохотной девицы с глазами зашуганного зверька. Не знали, что глаза эти теперь иначе на мир смотрят, а безобидный ведуний дар сменился разрушительным огненным. Не понимали, какая сила таится в неказистых телах двух целителей.

Когда дверь поддалась, Марьяна Ильинична даже дышать перестала от волнения. Трое узников вышли, бесшумно ступая по грязному камню второй караульной. Стражники, спящие возле двери, носили другие рясы, бордовые и подлиннее. Видимо, рангом были повыше.

Дхок, шедший последним, внезапно притормозил и посмотрел на одного из спящих. И вдруг положил тому руку на лицо, и небольшое помещение озарила ярчайшая вспышка. Не медля ни секунды, старуха кинулась ко второму, что уже успел широко распахнуть глаза, и накрыла того такой же вспышкой.

— Ты чевой творишь? — зашипела на парнишку Дукуна.

— Предатели, — коротко ответил Дхок и ссутулился, явно ожидая взбучки.

Но ругаться целительница не стала. Наоборот, обняла мальчишку за плечи и сказала:

— Коли прикончить кого решил, говори наперёд, а не вот так. Предатели — это не то слово. Сволочи продажные, но сил на них жалко. А коли уж прибивать, то завсегда двоих зараз и единым мигом. Ежели ты хочешь с нами дальше идти — завсегда уговор соблюдай и меня слушай. А коли не согласен — заранее говори.

Старуха споро обыскала два трупа — а в том, что эти двое мертвы, Левина не сомневалась, и на душе у неё стало тяжело и горько — и сняла с них всё ценное, даже пропитанную потом рубашку с того, что похудее был.

— Всё, на выход! — тихо скомандовала целительница и приоткрыла дверь на улицу.

Из темноты пахнуло свежим дерьмом, холодом и чем-то кислым.

От запаха свободы Марьяна Ильинична недовольно поморщилась и скользнула прочь из каземата вслед за старухой и мальчишкой.

Да, живьём брать демонов!

Команда эта работала на стороне Владимира Ильича с Еркимом только первую минуту, даже половину этой минуты. Левин успел одного шустрика свалить подсечкой и пнуть босой чёрной ногой в горло, может, даже и убил, так как этот блондин, первым рванувший к нему, больше не встал — повредил, возможно, ему гортань Владимир Ильич. Краем глаза при этом тренер видел, что Еркин приличным таким хуком свалил на землю и своего шустрика. Даже второго поединщика Ильич повалил, тот схватил его за ветхий пиджачок кургузый, что был на Левине надет, и приём сам собой получился, бросок через плечо из стойки. Улетел нечёсаный по красивой параболе. Чистая победа и в дзюдо, и в самбо. Только есть «но». Повернулся Владимир Ильич спиной к остальным блондинам, и те, побросав пики, навалились на него всей гурьбой. Это только в кино могутные богатыри встают при этом и раскидывают, как Балу шакалов, нависших на себе супротивников. Могутным богатырём реципиент не был, а знания самбо в таком деле точно помочь не могут. Завалили Левина, руки заломили и даже связали их за спиной. Всё, неравный бой окончен. Его вздёрнули на ноги. Командир нечёсаных врезал Левину кулаком в солнечное сплетение, и когда Владимир Ильич согнулся, коленом в нос закрепил победу силы над соломой. Добра над злом. Правды над кривдой. Света над тьмой. После этого Левина повалили на пол и попинали немного, но без энтузиазма, так, для порядка. В лицо даже ни разу не пнули. Скука. Не бей меня мама, мокрыми трусами.

У Еркима дела не многим лучше обстояли. Он тоже двоих уложил, а потом массой задавили Робин Гуда местного местные. А что, было бы блондинов не два десятка, а шестеро, скажем, могли бы до магической академии добежать. Знай наших!

Левин закашлялся. Умело ему меченосец врезал под дых.

— Подняли их, — спокойно бросил как раз этот товарищ, засовывая гладий в кожаные ножны. — Пора на площадь. Князь прибыл уже, вон, флаг подняли.

Владимира Ильича снова на ноги вздыбили, воротник пиджачка оторвав, и он и сам узрел, что на колокольне не сильно высокой, в районе купола на флагштоке развевается жёлто-зелёный стяг. Ветер присутствовал, а полотнище, очевидно, было из шёлка, и силы у ветра хватило, чтобы поднять ткань и представить зрителям во всей красе. Флаг княжеский был по диагонали поделён. Снизу был зелёный треугольник, сверху — жёлтый, по центру — красный круг. Может, это они так Луну изображают? Жёлтый цвет означает бескрайние нивы, а зелёный — бесконечные леса.

По дороге удалось и с местным архитектурным стилем познакомиться. Площадь недалеко была, и прошли мимо всего пяти или шести домов по довольно широкой улице. Ну, не барокко. И даже не готика. Так, раннее средневековье. Тёмные века. Двухэтажные дома, и первый этаж цокольный. Сложены стены из кое-как обтёсанного природного камня серо-зелёного оттенка. Великим геологом Владимир Ильич не был, но МИСИС закончил и геологию с кристаллографией всё же учил. Скорее всего, это зелёный сланец.

Тьфу, ерунда какая в голову лезет. Тут на костёр ведут, а товарищ Левин породы горные классифицирует. Улица была замощена крупной галькой. Ниже среднего должно быть удовольствие на телеге по этим камням скакать. Опять тьфу. О душе пора думать.

Не осталось времени. Их привели на не очень и большую площадь, окружённую настоящими двухэтажными домами. Даже трёх, если цокольный этаж считать. С третьей стороны стояла этакая церковка, на армянские похожая, с колокольней. Посреди площади была виселица и три… Как эта штука называется? Или нет для неё названия? Стоял столб деревянный, а под ним набросаны поленья и солома насыпана. Тут его и будут сжигать, понял Левин. А как эта хрень называется, не так и важно. Народу на площади было с избытком. Бедно люди живут. Свинина по праздникам. Или посты по праздникам, а мясо вообще дефицит. Не поесть, так хоть шашлычка понюхать.

Стоп. Три… Блин, как эта ерунда всё же называется? Аутодафе? Не, это процесс, а сам столб? Ладно, три места казни. Одно для него, и что-то говорил Фоня или Эркин про то, что его ведьму должны тоже сжечь. Это когда он про Марьяну спросил. Ну, нет. Так нельзя! Ладно его, но Дюймовочку? Сссссуки. Точно всех проклясть их надо.

Между тем нечёсаные блондины привели его к среднему столбу и сноровисто — опыт чувствовался — привязали руки сзади, а после и ноги. И не успокоились — и третью точку опоры соорудили, за шею прихватив колючей конопляной верёвкой, не туго, правда. Ну, что, сынку, помогли тебе твои ляхи? Это про дзюдо. Эх, надо было в карате в детстве записываться. Так запрещены те подпольные секции были. Может, и не зря. Ботаники в них не ходили, а ходили хулюганы всякие. Тьфу, опять мысли не туда свернули.

Еркима между тем привязали к лавке в горизонтальном положении. Одежонку с него сорвали, и толпа заволновалась в предвкушении действа. Вышел на помост, где стояла та лавка, мужик с кнутом. Хреновые тут режиссёры. Ни красной маски с капюшоном на голове у палача, ни обнажённого по пояс мускулистого торса, ни даже трико, обрисовывающего накачанные икроножные мышцы. Нет. Ничего этого нет. Мужичок, ну хоть не плюгавенький, приличный такой мужичок с завитой в колечки бородой в пиджачке таком же кургузом, как на Левине, вышел на помост и, не раскланиваясь с публикой и сидевшими чуть выше на другом помосте князьями всякими и чадами ихними с домочадцами, принялся методично стегать толстым кнутом местного Робин Гуда. Ерким вытерпел удара три, а потом орать и материться стал, а после двенадцатого затих и только головой дёргал при следующем ударе. Палач выдал положенные удары и отошёл на край помоста, где передал вьюноше со взором горящим плеть (или кнут, знать бы отличия) и принял у него деревянное приличное такое ведро. Литров на двадцать. От Еркима парок поднимался — холодно всё же на улице. В камере холодно, а тут и подавно морозец. От палача, от непокрытой головы его, тоже парок лёгкий пошёл, притомился дядька. И солнечные лучи этот парок в розовый цвет раскрасили и что-то наподобие нимба организовали. Ангел этот недоделанный — крыльев-то не дали — подошёл к Еркиму и окатил его холодной водой. Почему холодной? Да кто её греть здесь будет? Сейчас костёрчики разведут — и все согреются.

Очевидно, что-то пошло не так. Два других столба были свободными. Никто ведьм к ним так и не привязал.

А боялся ли Левин действа, что над ним сейчас произведут? Наверное. Всё некогда было подумать: то драки, то снова драки, то Фоня с обедами. Может, мозг специально себе думки находил, чтобы о костре не думать? Жуткая, наверное, смерть. И в петле не сахар. На электрическом стуле ещё не весело. А четвертование на Руси? Ещё какое-то колесование есть. Конями раздирают или берёзами. Так и расстрел, должно быть, не сильно большое удовольствие. Кто-то там сказал, что ожидание казни страшнее самой казни. А он как-то сумел проскочить этот период, только сейчас накатило. Уж поджигали бы быстрее, а то паниковать и кричать начнёт.

Как там этого товарища звали? Ну, который «пятница, тринадцатое». Короля точно Филипп какой-то по счёту. А проклинателя? Жан? Нет. Вспомнил! Последний Великий магистр ордена Тамплиеров — Жак де Моле. Он на костре проклял всю династию Капетингов. Читал цикл романов Мориса Дрюона «Проклятые короли» в институте Владимир. Тяжеловато написано, но тогда выбор был не таким большим. Всю серию проглотил.

В это время на помост к князю и его окружению по приставной лестнице взобрался тучный гражданин в сутане. Она была без капюшона и коротковата. По колено где-то. Очевидно, что хотели её выкрасить в ярко-красный цвет. Но, видимо, не судьба. Подвела местная промышленность по производству анилиновых красителей. Получилась бурая, не прямо как свекла — чуть поярче и покраснее, но один чёрт до алого далеко. Монах сей был, в отличие от остальных аборигенов, подстрижен. Не полубокс и не тонзура выбрита. Просто надели на голову горшок и обкорнали всё, что наружу торчало. При этом цирюльник приходской забыл остатки супа жирного из горшка вылить и ополоснуть его. Капустные листья обстриженный смахнул с головы, а вот жир, что на макушку ему стёк, просто размазал по голове. Потому волосы местами слиплись, местами лоснились, а местами открывали пролысину, на макушке зачинающуюся.

Монах приблизился, кланяясь, к группе местной аристократии и чего-то им зашептал. Действо сие происходило метрах в двадцати — двадцати пяти от Левина, и он ничего не услышал. А вот возглас одного из сидящих даже сквозь гомон толпы долетел.

— Как «сбежали»?! Догнать! Привезти! — и вскочил товарищ, и ногами затопал.

Должно быть, это местный князь и есть. Штаны на нём красивые. Одна штанина синяя, а вторая сиреневая. Эстет, мать его.

Сбежали?! Это же про ведьм? Это же про Марьяну? Не факт, ох, далеко не факт, что и его, и Марьяну неведомая сила перекинула на эту планету вместе. Но что-то подсказывало Владимиру Ильичу, что этот маловероятный факт на самом деле произошёл, и когда Фоня сказал, что «его» ведьма в соседней камере, Левин поверил в это, захотел поверить. А может сердце подсказало, что «его» ведьма — это и есть его Дюймовочка.

Сбежали?! Здорово. Хоть Марьяна выживет. Не сахар всяко разно жизнь в средневековье. Устроится. Она сильная. И характер правильный — боец. Не загундосит от малейшей неудачи. Главное, что сбежала. Стоп. Сбежали. Выходит, там есть вторая ведьма, сокамерница — и она поможет. Совсем хорошо. Остаётся только проклясть эту верёвку, про которую твердил рыжий, и самому выжить. Не простые мероприятия — и первое, и второе. Он только называется колдуном, а никаких магических позывов в себе не чувствует. Вот в туалет позыв чувствует, а магических — нет. Не специалист по магии.

Левин прикрыл глаза, попытался отрешиться от шума, что недовольные проволочкой действа издавали зрители, и сосредоточиться на источнике магии. В книгах всегда где-то в районе живота он, и его учащиеся магических академий развивают у себя. Освобождают и наполняют маной вновь. Хоть чуть бы этой маны. Пузо, на котором Владимир Ильич сосредоточился, бурчало. Кушать хотело, а ещё болело. Меченосец, гад эдакий серьёзно ему в солнечное засветил, и потом ещё кто-то пнул туда.

Нет. Не было в пузе маны, а если и была, то пользоваться он ею не умел. Вот гад же этот колдун, чьё тело Левин занял, не мог хотя бы магические способности свои оставить, а то сбежал по-английски. Ни привета, ни ответа.

События перестали развиваться. Гудела, перешёптываясь, толпа. Время от времени другой «красный» уже в совсем буром платье подымался на помост и руками разводил. Это разводилово Левину нравилось. Выходит, его Дюймовочку поймать не могут. Дас ист гут. А ещё холоднее и холоднее становилось. Солнце окончательно спряталось за тучи, неожиданно набежавшие, и ветер задул холодный. Борей — не иначе. Босыми ногами стоять на камне, к которому был, судя по всему, примотан столб, к коему примотали Ильича, было и вовсе холодно. Сплошной дискомфорт. Ногам зябко, животу в туалет хочется, голова вдруг заболела. Уж сжигали бы поскорее, а то обделается тут на виду у тысячной толпы.

Еркина тоже пока не вешали. Он находился в десятке метров примерно от Владимира Ильича на другом помосте. Там и виселица была. И она была не простая. Там инженерная мысль присутствовала. В помосте виднелся пропиленный люк, и под помостом стоял человек в ожидании, готовый этот люк открыть. Это не табуретку из-под ног выбивать. Тут кибернетика. А ещё верхняя перекладина у виселицы была на подшипнике, она вращалась. И верёвка не сама по себе была привязана, а перекинута через систему роликов. Как там эта конструкция называется? Полиспаст. Не дремлет тут научная мысль. Вон до каких высот добралась. Систему подвижного и неподвижного блоков изобрели аборигены, и даже применение своему изобретению нашли. Молодцы.

Молодцы между тем уже не просто гудели, недовольные долгим ожиданием. Они выкрикивать начали всякие выкрики. Сначала, опасаясь начальников на помосте, тихонько и разрозненно. Потом, видя, что начальство не рычит на них, толпа стала распускаться. Выкрики стали чаще и громче, кто-то свистнул даже. И вот тут как плотину прорвало. Народ стал свистеть орать и улюлюкать. И даже на помосте пара мальчишек там присутствующих начала посвистывать, вкладывая пальчики свои в местами беззубые рты.

Ого! Левин в очередной раз поразился возможностям нового своего организма. Магии, может, и нет, а вот зрения точно волшебное — он за двадцать метров прыщики на лбах подростков различил и отсутствие части зубов заметил.

— Эй, там, — посмотрел Владимир Ильич на небо, — давайте магию. Чё, жалко?

Не ответили, и в пузе мана не появилась.

Гул нарастал, нарастал и вдруг прекратился. Не к добру. Неужели поймали Дюймовочку? Левин даже на цыпочки привстал, чтобы рассмотреть лучше, что там, на помосте, происходит. Нет, женщин не привели. Пришли сразу три товарища в красных сутанах, а то всё по одному прибегали. Они окружили креслице, на котором восседал князь местный в разноцветных штанах, и закрыли его от Владимира Ильича. Совещание. И продлилось оно не долго. Через минуту уже красные пристроились за скамейками с аристократами, а в воздухе повисла тишина. И вдруг — прямо неожиданно — заревел рог со стороны колокольни, и началась суета у виселицы. Еркима, сидевшего до этого возле столба на помосте, подняли, встряхнули и верёвку на шею накинули.

— Блин! Как же её проклясть?! Как! — Левин напрягся и, стараясь позаунывнее, произнёс: — Проклинаю тебя верёвка! Порвись! Проклинаю. Проклинаю. Крекс-фекс-пекс.

И тут его отвлекли. Оказывается, действа решили не последовательно проводить, а параллельно. Несколько блондинов нечёсаных поднесли к его столбу вязанки хвороста и сунули их Левину под ноги. Отбежали и новые вязанки притараканили. Так раз пять. В результате он по самую грудь оказался заваленным этими вязанками. Страшно не было, словно со стороны за этим Владимир Ильич смотрел. В телевизор большой и объёмный. Научились делать. Потом пришёл священник в красной сутане и из ведра облил вязанки жидкостью какой-то. Но не керосин — запаха нет. Выходит, масло. Так-то лучше, а то гори тут, так ещё и керосиновой вонью дыши.

И тут всё закончилось. Приготовления закончились, подбежал один из блондинов и сунул красному зажжённый факел. А тот без всяких напутственных речей и даже не перекрестившись, бросил его на вязанку хвороста прямо Левину под ноги. Бах. И пламя вверх черно-красными сполохами взметнулось.

Владимир Ильич закашлялся. Эх, самое время помолиться, и ведь не знает ни одной молитвы.

— Иже еси на небеси. Да чего-то там имя твое, да чего-то там царствие твое… Хрень. Колдовать надо. Крекс-фекс-пекс. Крекс-фекс-пекс! Крекс-фекс-пекс!!!

Последний раз Левин уже орал — пламя подобралось к ногам, и стало жутко больно.

Ну, где ты, колдовство, где ты, мана⁇!

— Крекс-фекс-пекс! Проклинаю верёвку, проклинаю князя и весь род его!!! Проклинаю верёвку!

Пламя вставало всё выше и выше, жар и боль поднимались от ног к животу, Левин бросил прощальный взгляд на виселицу, и вдруг прямо у него на глазах люк провалился вниз, и Ерким, дёрнувшись, заболтался в петле, дрыгая связанными ногами и извиваясь всем телом.

— Крекс-фекс-пекс!!! Проклинаю верёвку. А-аа! Проклинаю верёвку!!! Крекс-фекс-пекс!!!

Показалось… да нет, не показалось — верёвка над Эркином лопнула, и местный Робин Гуд свалился под помост.

— А! Больно! Крекс-фекс-пекс!!! Проклинаю князя и весь род его! Проклинаю монахов! Проклинаю! Проклинаю костёр!

Пух! Пламя ещё выше взметнулось, чудовищная боль, идущая изнутри, разорвала все нервные окончания у Левина, и он безвольной догорающей куклой свалился прямо в костёр.

Первое, что увидел Левин очнувшись, было жопой. Не, как-то коряво. Первым, что увидел, была жопа. Ну, вообще-то попка была не так и плоха, чтобы её этим словом называть. Спиной к нему, выставив на обозрение Владимира Ильича пятую точку, стояла девушка и чего-то, нагнувшись сильно-пресильно, собирала на полу. Чего она там нашла, было не видно. Девушка была в белом коротком халате, надетом на голое тело. Ткань белоснежного изделия была тонковата и полупрозрачна. Жаль, тело было не совсем голым, под халатиком точно были трусики, не прямо там мини или миди, не разбирался в размерах женских трусиков Левин, но полушария, показываемые халатиком были прилично так обнажены. Красота.

Неплохо его в аду встречают. Не могут же колдуны, сжигаемые на костре, в рай попасть? Однозначно он — в аду, и вот уже заманухи показывают. Врут, должно быть, про сковородки. Специально попы врут, чтобы с паствы побольше денег состричь.

Запугал неграмотного крестьянина сковородкой, и он тебе десятину принесёт. Сам будет лебеду есть, и ребёнок у него от слабости и недоедания помрёт, но в церкву жирному попу обязательно десятую часть зерна принесёт. Пусть ещё жиреет и про сковородки рассказывает. И ничего не изменится за две тысячи лет.

В доме, где жили Левины, в соседнем подъезде жил батюшка. В рясе шёлковой ходил, на мерседесе катался, кондиционеры у него в каждой комнате безобразили «красивый» фасад их полухрущёвки. Розовый. А кондиционеры серые, не мог толстомясый купить розовые кондиционеры.

Проходя мимо этой церкви, где окормлял паству шёлковый батюшка, каждое утро во время прогулки Левины видели в основном пожилых женщин в тёмных платочках, входящих туда или выходящих. Вывод какой — на нищенскую зарплату или пенсию этих старушек и женщин батюшка и купил себе мерина и кондиционеров навтыкал, а ещё и пузу отъел. Ну, кто на что учился.

Тут показывали буквально за пару дней до той злосчастной прогулки в парке по телеку, как поймали гибэдэдэшники в каком-то городе на необъятных просторах нашей Родины попа, который в пьяном виде за рулём такого же мерина сбил старушку. И самое-то интересное, что ехал без прав — уже за вождение в пьяном виде отобрали права у долгогривого. Мало им грабить доверчивых старушек, так они их ещё и сбивать меринами стали. А вот интересно, попов почему на мерседесы тянет? Хотя понятно. Нищие старушки должны понимать, что их копеечки не на всякие отечественные весты и гранты идут, а на красивые иностранные машины. Раз батюшка с довольной ряхой в машину залезает, то не напрасно деньги потрачены. А если батюшка доволен, то и молитва его до Господа быстрей долетит, и сыночек с раком лёгкого выздоровеет.

Тьфу. Занесло, как всегда. Между тем, демонесса собрала там, на полу ада, что-то и выпрямилась. И развернулась к Левину. И представила на обозрение другие полушария. Тоже не третий сорт, а вполне себе четвёртый размер в узкий халатик не вмещающийся. Ещё чуть — и выпадут. Только лифчиком бежевым и удерживаемые, выпадут. Надо было глаза перевести на лицо, но не поучалось. Хотелось. Когда ещё живых, а не нарисованных демонесс покажут? Но глаза прилипли к титичкам.

— Б-а-льной! Проснулся?! Как чувствуем себя, б-а-льной?

Вот, отвлекла, и взгляд Владимира Ильича сосредоточился на лице демоницы.

— М-мм, — сказал больной.

— Пить хочешь, парень?

Не так чтобы девушка совсем — лет тридцать. И не так чтобы краса писаная. Носик чуть пуговкой и волосики жидковаты, но и не ведьма, да и не рыжая. Просто блондинка.

— Пить хочешь? Нельзя тебе пока.

А вот и пытки начались. Но и не сковородки пока, просто пить не дают.

— Хочу.

Во рту и правда опять пустыня монгольская.

— Приподнимись, пару ложечек дам. Во рту прополоскай, не глотай сразу.

Владимир Ильич решил, что пытка не такая и страшная, попытался на локтях приподняться. Внизу живота справа заболело. Он туда глянул. Демоница была в халате на голое тело. Ну почти, а он в простынке на голое тело. Из руки у него торчала трубка, и рядом, с другой стороны высокой кровати, висела капельница на штативе, чего-то прозрачное капало. Ага, вот как тут с грешниками поступают! Кровь из них выкачивают, а назад физраствор, наверное, вливают.

— Б-а-льной, рот открой.

Демоница уже поднесла к его губам чайную алюминиевую ложечку с водой. А вон и кружка стоит рядом с кроватью на тумбочке, теперь, с локтей, её видно стало. Такая советская из фанеры тумбочка и белой краской покрашена. Может, это и не ад, а больница. Сельская, бедная. Стены голубые, потрескавшиеся местами, на потолке пятно от потопа локального, и известь пожелтевшая там шелушится. Кружка солдатская алюминиевая граммов на триста, и в ней вожделенная влага, но не дотянуться, далековата тумбочка с кружкой. Вот в чём пытка!

Демонесса поднесла ложку с капелькой воды к губам Левина, и он её втянул в себя.

— М-мм.

— И не проси. Ещё ложечку — и всё. Ты не глотай сразу, парень, а прополощи рот, а потом и глотай.

Голос у служительницы Вельзевула был не скрипучим — нормальный голос, и чётко московский акающий говорок прослеживался. Понятно, что все москвичи попадают в ад. Тут им самое и место. Вторую ложечку воды Владимир Ильич, как и советовала дьяволица, честно размазал по пустыне Атакама.

— М-мм.

— И не проси. Нельзя пока. Через десять минут ещё ложечку дам. Тебе утку надо?

Странная диета. Хотя ни разу Ильич не был в аду, ничего про их меню не знает.

— По-пекински?

— Хи-хи. По-писински. По-маленькому пи-пи хочешь?

Смех у демонессы был милый — колокольчики такие, и вообще голос высокий.

Левин прислушался к организму. О, да! Он хотел пи-пи по-маленькому, но по многу. Прямо, хотел-хотел!

— Хочу, — Владимир Ильич вымученно улыбнулся.

Если это пытка такая, то сейчас дьяволица скажет: «А нету! Ха-ха-ха».

— Держи.

Девушка нагнулась, сунув почти под нос Ильичу верхние полушария, и сразу выпрямилась, держа в руке синюю пластмассовую штуковину.

— Хм, а вы не отвернётесь?

Не комильфо журчать под пристальным взглядом демонессы.

— Чего я там не видела, только что повязку тебе меняла, уронила ещё бинты кровавые, сейчас пол затирать вон.

Служительница ада сунула ему утку и, взяв судок с красно-белыми бинтами, зашлёпала вьетнамками по полу в сторону двери.

Вернулась девица с полушариями через пару минут с тряпкой. Нарочито повернулась так, чтобы Левин лицезрел её ноги, растущие совсем не из ушей, а из округлой попки, и затёрла кровь на деревянном, без всяких линолеумов, полу, выпрямилась, поймав заинтересованный взгляд Владимира Ильича, и подмигнула.

— Всё, сейчас укол обезболивающий и со снотворным поставлю, и спи до утра. Мне тоже хоть часик вздремнуть надо. Умотал ты нас. Повернись на левый бок.

Уколы демоница ставила плохо. Больно. Ну, можно терпеть. Зато нагибается красиво.

Левин сидел на троне. Стул такой с высокой резной спинкой вертикальной и с подлокотниками. Сидеть было жёстко и неудобно, на спинку не откинешься — блюла она осанку государеву. Напротив был стол, тоже под стать трону: резной такой, длинный и овальный с ногами, под лапы льва или другой какой кошки стилизованными. Стол был не пустой. Там стояли всякие пробирки, реторты и прочие химические мензурки с разноцветными жидкостями. Ещё на столе горела спиртовка, и над ней в закреплённой на штативе стеклянной колбе чего-то булькало и пузырилось. Зелёное и, должно быть, вонючее — витали пары в воздухе, кои не назвать ароматом. У колбы стоял тот самый волшебник в синих одеяниях с алюминиевыми звёздами, на БФ приклеенными. Колпак свой дедулька снял, он рядом на таком же архиерейском троне лежал. Лукомор отвлёкся на секунду от варева и узрел Владимира Ильича.

— Ты, прыщ тупоголовый, чего здесь делаешь? — свёл кустовые брови колдун. Решительно свёл.

— Так-то я выше тебя буду. И если я прыщ, то ты прыщик, — не полез за словом в карман Левин.

Отбрил Лукомора. Один — ноль.

— Дебил ты, прыщ! — один — один. — Говори, чего явился, чего ещё надо, магию тебе дал. Реинкарнировал опять. Надо чего? Говори быстро, проси мало, кланяйся низко.

— А чего просить?

Не готов был к такому повороту событий Ильич. И говорит Лукомор на этот раз внятно.

— От, дебил. Дебилоид. Дебилушка. Олигофрен. Даун. Полудурок. Иван-дурак.

— Владимиром родители назвали, — само вырвалось.

— Хрен тебе! Будешь Костиком, — совсем озверел звездатый.

— Хватит обзываться! Ты знаешь чего? Ты мне объясни, что происходит, где это я оказался? — вспомнил дьяволицу в белых одеждах Левин.

— Лёгких путей ищешь, магию тебе нахаляву, жизнь новую, а теперь ещё и знания подавай. Ты, давай, не стесняйся, весь список озвучь, — подпрыгнул к нему Лукомор.

— Ты, преподобный, не кричи, холерик, что ли? А, да! Что с Марьяной хотелось бы узнать. Где она? Жива? А можно её сюда ко мне?

Скромность только выпускниц Смольного института украшает.

— Сам ты холерик! Н-да, связался с тобой. Ладно, последнее желание твоё исполню. Знание дам. Или Марьяну? Выбирай.

— Чего выбирать? Марьяну, естественно, куда мне без Дюймовочки моей. Пропаду.

— Э! О себе только думаешь.

— И о тебе могу…

— Не хорохорься, даун.

Лукомор склонил голову на бок. Потом на другой. И вдруг махом оказался с другой стороны от кресла, теперь с левого бока.

— Тоже так хочу! — восхитился Владимир Ильич.

— Все в твоих руках…

Колдун в синем плаще и с этой стороны голову попереваливал на худеньких своих плечах. Посопел. Левин его не перебивал. Пусть сопит. Наконец морщинистое лицо Лукомора разгладилось чуть, не на чернослив сморщенный стало похоже, а просто на урюк.

— Знаешь, Костик, а нравишься ты мне. Хрен с тобой. Телекинеза не дам, даже не проси. Сам попытайся научиться, а вот знания парня дам тебе. Хороший был паренёк. Дурак, правда. Как ты почти, — Лукомор щёлкнул пальцами. — И Марьяну… Ну, как получится. От неё зависит, — и снова щёлкнул культяпками.

— Спасибо…

— Ты, вот что, дебил… Ты там аккуратней. Больше на меня не надейся. Сам. Всё сам.

И словно нет больше Левина в этой химлаборатории, Лукомор снова переместился к колбе своей и, бормоча хрень тарабарскую, принюхался к зловонию. Пахло как в свинарнике. Губки колдун гузкой сделал, брови ещё гуще насупил и из красной пробирки долил в зловоняющую колбу. Парок пошёл чёрный из горлышка, и завоняло уж совсем тошнотворно — хлоркой какой. И глаза защипало — ну точно хлоркой. Левин закрыл глаза, и даже нос попытался пальцами зажать.

Что-то бухнуло в темноте, и на всякий случай Владимир Ильич решил глаза открыть. Он лежал на той самой высокой кровати, прикрытый простынкой, а в палате больничной, а это была именно больничная палата, старушка в синем халате мыла длиннющей шваброй крашеный коричневой краской пол. Пол местами был облуплен, а местами вытерт, и из-под коричневой краски проглядывала светло-коричневая. И это из ведра этого бабулькиного хлоркой так радостно несло. Не пожалела уборщица хлорки, сыпанула так сыпанула. А чего, больница же, тут с микробами нужно активно бороться. Тут всякие бациллы могут много вреда принести.

Левин снова зажмурился, чтобы хлорка очи не выела…

И тут на него накинулись знания очередного реципиента.

Знания валились и валились, как зерно из прохудившегося мешка, и зёрнышко каждое стучало по темечку Ильичу и со вспышкой исчезало, а в голове появлялось уже как бы своё знание. Когда парень успел и накопить-то столько?

Пока сыпались знания на Левина, уборщица успела вымыть полы, пройтись другой — чистой — тряпкой и другой, но не менее вонючей водой по стенам и даже проветрить палату, открыв форточку в окне. Теперь Владимир Ильич точно знал, что он в больнице. Ему операцию сделали. Реципиенту. И угробили пацана врачи. Применили наркоз, и что-то пошло не так — то ли непереносимость, то ли с дозой что напутали. Но парнишка умер. Вот на освободившееся место левинскую душонку многострадальную и втиснул Лукомор. Врачи откачивали, разрядами били, и вдруг и сердцебиение наладилось, и прочие систолы-диастолы.

В том, что ему обычную операцию по удалению аппендикса делали с применением общего наркоза, Константин Олегович Квасин виноват сам. Уехал с друзьями на дачу, бок побаливал, а он терпел, надеялся, что рассосётся. А аппендикс не рассосался, а разорвался. Еле успели его на скорой привезти и сразу на операцию. И началось. И самое противное для врачей, что очень серьёзные люди каждые десять минут звонили и интересовались здоровьем Костика.

Сам по себе Костик пока ничего особого не представлял — закончил в мае МГИМО и сейчас, в конце июля, находился на заслуженном отдыхе. Только первого сентября он по распределению должен устроиться на работу. Понятно, что распределили Костика на старое место работы отца в издательство «Прогресс». Правда, когда отец Костика — Олег Константинович Квасин, сейчас Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР в Аргентине — работал также после окончания МГИМО в этом издательстве, оно называлось чуть иначе: «Издательство литературы на иностранных языках». В 1963 году оно было реорганизовано, в результате созданы новые издательства «Прогресс» и «Мир». Специализировалось издательство «Прогресс», куда получил распределение Костик, на выпуске идеологической, учебной, справочной и художественной литературы на иностранных языках для иностранных рабочих и студентов, находящихся на территории СССР.

И названивали в Склиф, где зарезали Костика, врачам совсем не простые люди, судьбой ребёнка интересуясь. Отец с матерью Кости уехали в Аргентину три месяца назад, а за чадом попросили присмотреть доктора исторических наук, ректора МГИМО Лебедева Николая Ивановича и батиного бывшего одногрупника Вольфа Николаевича Седых — директора издательства «Прогресс», а ранее заведующего сектором развитых капиталистических стран Отдела международной информации ЦК КПСС.

Седых своё имя Вольф не любил и просил всех близких называть его Волеслав. Дядя Волеслав и примчался к восьми утра в больницу, чтобы воочию убедиться, что Костик жив и идёт на поправку, как ему несколько раз говорили по телефону вымотанные тяжелейшей операцией и непонятной клинической смертью пациента хирурги. И не хотели пускать ещё, пришлось через старых друзей организовать звонок в Склиф из ЦК КПСС, который благодушного настроения докторам не добавил. Юношу поместили в отдельную палату и «отдельную» медсестру приставили, а ещё и оперировавший его хирург каждые двадцать минут заходил и проверял исчезнувший было пульс у непростого пациента.

Ночью, после укола обезболивающего и димедрола, Костик дрых и сны видел про Лукоморов в синих звёздчатых халатах, а медсестра и доктор Сидоркин Фома Ильич по очереди через каждые десять — двадцать минут заходили в палату и убеждались, что дышит ещё мажор, черти бы его побрали.

Нанюхавшись хлорки, прибитый знаниями, Владимир Ильич тихо офигевал, когда в палату вломилась целая делегация. И заведующий отделением примчался в больницу в половину восьмого, и все врачи отделения, и даже те, кто на выходном был. Мало ли? Из ЦК не каждый день звонят, и не каждый день при простой операции клиническая смерть у пациента наступает. Прибыли и два интересанта: и ректор МГИМО товарищ Лебедев, и директор издательства «Прогресс» товарищ Седых.

— Костик, ты как?! — квадратной фигурой тяжелоатлета дядя Волеслав растолкал прочих членов делегации и бросился к кровати.

Левин, пришибленный обилием информации, не сразу понял, кто это, но на всякий случай улыбнулся, кивнул и чуть шипящим голосом произнёс:

— Нормально. Жить буду.

Во рту и горле была очередная Сахара.

— Я же говорил вам, товарищи, что ничего с вашим Костиком не случилось. Вырезали аппендикс, промыли полость, заштопали, как новенький будет, хоть и старенький, — попытался пошутить доктор Сидоркин.

Шутку дипломатические боссы не оценили, холодно мазнули взглядами по эскулапу и к пациенту вновь оборотились.

— Костик, я родителям ничего сообщать не стал. Вот поправишься, тогда и позвонишь сам.

— Правильно, — кивнул Левин.

— Вы тут главный? — товарищ Лебедев безошибочно нашёл глазами зав отделением.

— Угу.

— Вы, товарищ, если нужны какие-нибудь импортные лекарства, скажите. Достанем. Не скромничайте. Нужно — достанем.

— Да, все…

— Товарищ доктор, говорю же — не уходите от проблем, нужно, значит достанем, — сверху вниз во всех отношениях глянул на зава ректор.

— Хорошо, товарищ Лебедев, я составлю список и вам позвоню.

— Так, Костик, вот тебе визитка с телефоном, вечером отзвонись. Подождите, у него что — в палате телефона нет? Нужен аппарат или номер? Не молчите, как вас?

— Кузьмин Иван Леонидович, — мотнул головой зав отделением.

— Я позвоню, как доберусь до кабинета, вам в эту палату сегодня же телефон поставят. Всё товарищи, мне пора, при малейших проблемах звоните, вот и вам визитка. До свидания.

— И я, пожалуй, пойду, сегодня делегация из Франции у нас, — похлопал Левина по плечу дядя Волеслав. — Как поставят телефон, ты, Костик, и мне позвони. Если в кабинете не буду, просто Нине Васильевне передай как самочувствие и номер телефона, а я, как освобожусь, спровадив французов, так и отзвонюсь. До свидания, товарищи.

Потянулись за дипломатами и врачи, радостно холодный пот вытирая. Закончился показ тушки приёмной комиссии. В палате одна медсестра осталась. Та самая — дьяволица.

Ночь. Улица. Ни фонаря. Ни аптеки.

Только смрад, промозглая стынь и жуткая слякоть. Под ногами — не мостовая, а просто жидкая грязь, стекающая в направлении следующего перекрёстка. И холодрыга. Но всё равно теплее, чем в камере. Да и плесенью не воняет — только отхожим местом. Хотя как им не вонять, если вся улица, судя по всему, и есть одно большое отхожее место? И главная задача в этом месте — не отойти в мир иной от всех этих миазмов.

Беглецы оглянулись по сторонам. Тихо и спокойно. Неприметный боковой вход в храмовый придел ночью никого не интересовал. Как и троица нищих оборванцев, из него появившаяся. Под предводительством целительницы они двинулись вперёд. Позади остались запертые на ключ трупы ловцов инквизиции и пятеро бессознательных послушников. И вроде бы сама Марьяна Ильинична никого не била и не убивала, но чувствовала себя наигадейшим образом. И вся обстановка была под стать — в такой как раз хорошо размышлять о несовершенстве мироустройства в целом и человеческой души в частности. Как говорится, все аргументы налицо.

Пройдя извилистыми переулками и угваздавшись по самые колени, беглецы вышли на площадь. Может, и центральную, кто ж её знает. Но однозначно грязную и замусоренную. Вокруг суетились люди, воздвигая подобия прилавков. И чем они торговать собрались? Помоями? Пахло-то именно ими.

Марьяна Ильинична с тоской огляделась — с каждой новой минутой этот мир нравился ей всё меньше и меньше. Вариант с деменцией и Альцгеймером не казался более таким уж плохим. Лучше пусть это будет галлюцинацией, ибо от мысли, что люди реально так живут, становилось дурно, и к горлу подкатывала горечь. Или это сало вступило в реакцию с недояблоками?

В общем, оптимизмом не пахло. А чем пахло — все уже поняли.

Старуха притормозила и по-хозяйски огляделась.

— Нам туда! — уверенно указала она, и даже голос показался более бодрым и менее скрежещущим, чем обычно.

С дощатого настила продавали всякий хлам. Такое барахло в родном мире Левиной не то что в секонд-хенд не сдавали, даже на дачу грядки копать не отвозили. А всем известно, что ценза для «дачной одежды» не существует. Сначала одежда новая и приличная. Такую и в гости не стыдно надеть, и в театр. Потом она переходит в разряд обыкновенной: можно на работу сходить, в парк на прогулку. Дальнейшее падение — неизбежно. Неудачная стирка с зелёными шортами? И вот уже некогда розовый свитер можно только дома носить. Хотя ладно, до магазина добежать тоже сойдет. Но и это не конец. Уронили на себя тарелку жирного плова? Облились хлоркой, отчего на кофте остались белые потёки? Прожгли рукав? Образовались дырки, моль проела, мухи засидели, тараканы наблевали? Выход есть! Вези на дачу — там в неравной борьбе с борщевиком всё пригодится.

Неповторимый дачный стиль — тряпичная панама времён Хрущёва, дополненная китайской кофтой в пионах и драконах, синтетические спортивные штаны, галоши на ногах и, если прохладно, то сверху — джинсовая куртка-варёнка. Или облезший новомодный свитшот, который постирали водой аж на десять градусов теплее, чем рекомендовано, отчего он потерял все краски, форму и смысл жизни. Это же не хрущёвская панама, которую однажды на три года забыли в сарае, а потом жевала корова, но удивительным образом хуже она от этого не стала. Лучше, конечно, тоже, но это уже совсем другой вопрос.

В общем, на взгляд Марьяны Ильиничны, та куча тряпья, в которой с энтузиазмом рылась старуха, годилась только на костёр. Но в одёжные инквизиторы Левину никто не приглашал, так что она молча отдала мешочек со своими деньгами целительнице и не стала вникать в то, какие вещи та выберет. Понадеялась на чужой опыт и прозорливость.

Сноровистая бабка приодела компанию беглецов на свой вкус. На конкурсе огородных пугал они бы уверенно заняли весь пьедестал. Один поеденный мышами стёганый лапсердак чего стоил, но к моменту, когда целительница сторговалась за одежду, Марьяна Ильинична так озябла, что и его, и дырявый капор из шерсти дохлой псины надела едва ли не с радостью.

— Нитки бы купить… — пробормотала она. — Я бы всё зашила.

— Будут нам нитки, — улыбнулась целительница так, будто пригрозила.

В дальнейшие покупки Левина особо не вникала: какой-то мешок на лямках; одеяло, на котором, судя по виду, три века подряд котились кошки; шкура то ли лысого медведя, то ли волосатого мамонта, что пережила не один апокалипсис… И вполне крепкие башмаки для мальчишки — вместо драных лаптей, которые с благодарностью забрал продавец барахла. Ну да, по купцу товар.

— Сходи купи сухарей да сырных обрезков, — старуха сунула Левиной в руки корзинку и несколько серебристых чешуек, а сама принялась выбирать Дхоку штаны по размеру, что было непросто, учитывая степень его истощения и длину ног.

Марьяна Ильинична опасливо оглянулась. Продуктовые прилавки внушали ещё меньше доверия, чем одёжные. Любой инспектор санэпидемстанции забился бы в конвульсиях от острого приступа счастья и ужаса. Да и ценники отсутствовали как класс. Почём нынче сырные обрезки и сухари для магически одарённого пролетариата? Кто бы знал!

Осторожно приблизившись к одному из прилавков, юная пенсионерка присмотрелась к сыру. Сыр влажно присмотрелся в ответ. В отдельной корзине у самого края лежало то, что, судя по виду, ей и требовалось.

— Почём сыр, уважаемая? — осипшим голосом спросила Левина, указывая на подсохшие корочки.

Марьяна Ильинична подняла глаза на дородную продавщицу, готовую подошедшей к прилавку оборванке поддать шваброй — её торговка держала наизготове и, судя по засаленной ручке, в дело пускала регулярно. И на всякий случай на полшага назад шагнула. Хотя при известной сноровке швабру можно и как метательный снаряд использовать. А интуиция подсказывала: у крутобокой продавщицы сноровка была.

— Три ресеха за два сакепела.

Порывшись в мутном озере чужой памяти, Марьяна Ильинична выяснила, что сакепел — это примерно четверть килограмма. Три ресеха за полкило — вроде недорого. Но есть ли у неё эти самые ресехи? На ладони лежало одиннадцать чешуек. Это ресехи или нет?

Оказалось, что да.

— Вы простите, но… может, отдадите четыре сакепела за пять ресехов? У нас… — Левина тяжело вздохнула и честно добавила: — совсем бедственное положение.

Продавщица неожиданно смягчилась, и даже швабру стала держать уже не так воинственно. Марьяна Ильинична торговаться умела. Но не в духе «почём ваши гнилые помидоры?», а вежливо и обходительно. Самой пару раз довелось за прилавком постоять одним летом, и она прекрасно понимала, насколько это тяжелый труд.

— Ой, да бери, — махнула рукой продавщица и щедро отсыпала засохших сырных обрезков в протянутую корзинку.

Судя по весу, получилось куда больше килограмма, и Левина благодарно улыбнулась. А щекастая торговка внезапно достала из-под полы румяный пирожок и протянула тощей покупательнице.

— На! А то глазищи одни. Это чтоб воровать не вздумала… — строго наказала женщина, а потом вдруг грустно добавила: — А то руку-то отсекут, совсем тогда загнёшься. Ну всё, пошла, нечего мне покупателей отпугивать.

Левина взяла пирожок, понимающе кивнула и отпрянула.

— Благодарю!

Соблазн вцепиться в пирожок, как собака в котлету, юная пенсионерка подавила. Положила в корзину, чтобы потом на три части разделить. Сухарями торговали рядом, и возле пекарского прилавка витал такой одурманивающий запах свежей выпечки, что даже перебивал помойный дух. Так бы и стояла. Но народ уже собирался — расхватывал исходящие паром дорогие калачи и бруски серого хлеба подешевле.

— Прошу прощения, а в какую цену сухари? — Марьяна Ильинична постаралась поправить капор так, чтобы скрыть прорехи.

С лапсердаком такой номер бы не прошёл, и Левина застеснялась своего вида и неуместности.

— А какие потребны? — басом спросил торговец, рослый кучерявый мужик лет сорока.

— Самые дешёвые, — робко ответила Левина, давя на жалость.

Но то ли жалость у торговца была не слишком гуттаперчевая, то ли севший голос юной пенсионерки не тронул, но он лишь сурово зыркнул тёмными глазами и сказал:

— Дёшево в конце дня. А утром — по два ресеха за мешок.

Слово-то какое громкое — мешок. По факту это оказались мешочки из дерюги, каждый весом килограмма по два хорошо если. Расплатившись за три, Марьяна Ильинична с довольным видом вернулась к Дукуне и Дхоку.

— Это всё? — посмотрела старуха на три мешка сухарей и обрезки сыра. — Это сколько ты заплатила?

— Пять ресехов за сыр и шесть — за сухари… — растерялась Левина.

— Балбеска! А ну показывай, у кого сухари брала! — сурово потребовала целительница, притопнув ногой.

Пришлось показывать. Старуха впилась взглядом в статного торговца и вдруг как запричитает:

— Бесстыжая ты морда! Охальник! Сироту обманул! Обдурил, обхитрил…

Очередь к прилавку навострила уши, а юная пенсионерка смутилась, но обманутую сироту всё-таки изобразила.

— По два ресеха за мешок? А чего не по три? Воспользовался тем, что девка убогая, вот и обсчитал! — воскликнула Дукуна, обвиняющим перстом указав на торговца. — Нечестивец кудлатый!

— Уймись, бабка, чего ты мелешь! По два ресеха и торгуем! Утро же. Ежели тебе подешевле надо, так и приходи в конце дня, остатки тебе продам в полцены.

— Это с каких это пор мешок сухарей два ресеха стоит? — завопила целительница.

— А вот да! С каких это? — подхватил кто-то в очереди.

— А мне сейчас только по полтора ресеха продал. Вот шельмец! Девчонку обсчитал, — колыхнула бюстом одна из покупательниц.

Кудрявый зло зыркнул в сторону троицы, но старуха, ребёнок и тощая девица стояли возле прилавка инсталляцией современного искусства — полные негодования пополам с трагизмом и облачённые в какой-то мусор. А очередь тем временем роптала.

Марьяна Ильинична патетично воскликнула:

— Стыдно сирот-то обвешивать!

Сочувствие толпы окончательно перешло на сторону беглецов, и, скрипя зубами, торговец передал им еще мешок сухарей и брусок свежего серого хлеба. Лишь бы свалили уже подальше от прилавка и перестали отпугивать нормальных покупателей.

— Ну что ж, теперь в путь! — провозгласила старуха и двинулась сквозь толпу на площади в сторону сереющего краешка неба.

Занимался новый день.

Левина ожидала, что они легко и непринуждённо выйдут из города — и скроются от возможного преследования в лесу. Но старуха повела их не к воротам, а к стене. И вдоль неё-то они и пошли, удаляясь от выхода из города.

— Куда мы идём? Разве нам не нужно как можно скорее город покинуть? — тихо спросила Марьяна Ильинична, ловя старуху за рукав.

— Ну давай, покидай, коли такая умная! — ощетинилась целительница. — На выходе тебя стража артефактом на способности проверит да обратно в застенки отошлёт. А там такой подарок — два мертвяка. То-то радости у всех будет! Чисто именины!

— Но нас наверняка уже ищут! Нам бы…

— Караул только опосля завтрака сменится, вот тогдась все на уши и встанут. А покамест есть ещё немного времени. Так что неча быкать, лучше помолчи!

Левина закусила губу и сердито посмотрела на Дукуну, но та праведный гнев проигнорировала, только озиралась да углублялась в сторону нескольких деревянных построек. У одной из них в луже лежало два испитых тела, и эта картина целительницу отчего-то порадовала. Но нет, лечить она никого не стала, только устремилась в злачное заведение, из которого доносились звуки попойки и мордобоя.

Войдя внутрь, юная пенсионерка неодобрительно поджала губы. Тут не просто пили — бухали по-чёрному. Стоял гомон. На столах и под ними внушительным слоем возлегала хорошенько проспиртованная публика, а те, что ещё в состоянии были шевелиться, вяло выясняли отношения заплетающимися языками. Пьяные драки в этом мире ничуть не отличались от привычных — обманчиво медленные и неловкие движения противников перемежались стремительными выпадами, заканчивающимися или смертельными ранами или позорным промахом и падением на земляной пол. Да, какой мир ни возьми, гравитация везде сука бессердечная.

Марьяна Ильинична подобные рыгаловки ненавидела всей душой, но сейчас вынуждена была довериться Дукуне. Та бодрым, отнюдь не старушечьим шагом дошла до трактирщика, вцепилась в него обеими руками и что-то горячо зашептала на ухо. Пожилой трактирщик с лицом маньяка из низкопробного сериала важно кивнул и исчез за неприметной дверью. Дхок смотрел на происходящее с едва прикрытым раздражением и презрением, но ничего не предпринимал. Видимо, тоже решил довериться старухе.

А она сверкала глазами и, кажется, даже помолодела на вид. Нет, кожа осталась такой же пергаментной и была покрыта всё теми же пигментными пятнами, но вот взгляд… Во взгляде появился задор, а морщинистый рот то и дело растягивался в улыбке, периодически переходящей в оскал. Левина, безусловно, была волевым и смелым человеком — а другие в спорте высот не достигают — но от этой улыбки анаконды её неизменно передёргивало.

— Туточки обождём, — возвестила целительница, подойдя к спутникам.

Что туточки, что тамочки — особой разницы для Марьяны Ильиничны не было. В груди поднималось глухое раздражение вперемешку с возмущением. Злила и эта смрадная клоака, которую по ошибке называли городом, и валяющиеся вокруг тела, под некоторыми из которых влажно блестели лужи нечистот, и собственная одежда… но особенно — зуд в голове. Неприятные подозрения закрались в душу, но чистоплотная и брезгливая Левина пока гнала их прочь.

Но непривычный пожар злости в груди хоть и утихал, но не гас. Тлел внутри сердитым негодованием и норовил выплеснуться горячими брызгами колдовской силы.

За бывшими узниками инквизиции пришли совсем скоро. Здоровенный уродливый мужик со свёрнутым набок носом прогнусавил:

— За мной!

И троица безропотно последовала за ним, возглавляемая бодрой старухой.

Вывели их через чёрный ход в тёмный даже на утреннем свету проулок. Мужик обернулся к старухе и спросил:

— Что за услуга?

— Небось и сам угадал, раз пришёл, — оскалилась Дукуна.

— Ведьма? — с затаённой надеждой спросил вдруг здоровяк.

— А то ж. Целительница. Чего тебе?

— Нос бы вправить, — неожиданно жалобно протянул мужик. — А то сопли вечно да простуды, умаялся уже. Пузо побаливает вот тут, — он ткнул себя в живот и продолжил: — Уж я и настои пил, и даже с горькой завязал… а всё равно. И ещё…

Чуть смутившись, он переступил с одной лапищи на другую и едва ли не пополам согнулся, чтобы нашептать старухе что-то прямо на ухо. Та лишь деловито кивнула в ответ, схватила мужика за нос и с хрустом дёрнула. Вспыхнуло свечение, лицо мордоворота засияло, а потом погасло, явив миру вполне ровный нос. Тут-то и выяснилось, что уродливым его вовсе не свёрнутый шнобель делал, но сам он втянул воздух с таким наслаждением, а улыбнулся такой счастливой улыбкой, что на мгновение даже стал вполне приятным на вид. Но это мгновение быстро прошло.

— А остальное?

— Живот — на той стороне вылечу, — хмыкнула ведьма. — А за энто самое придётся доплатить.

— Инквизитору сдам! — возмутился мордоворот.

— Дык сдай, — пожала плечами старуха и ехидно продолжила: — И глянешь, поможет оно от мужского бессилия али нет.

Мордоворот затрепетал ноздрями и немного порозовел, но спорить с ведьмой не стал. Присел на пол и, напрягая жилы, вдруг приподнял вверх кусок мостовой. Марьяна Ильинична аж моргнула трижды. Оказалось, что это такой замаскированный люк, и под одним из камней в неровной брусчатке была скоба, за которую и потянул страдающий импотенцией силач. Шея налилась кровью, проступили вены, лицо побагровело. Но люк, выложенный брусчаткой он таки поднял, и даже рожа не треснула.

И путники спустились в мрачные чертоги городского подземелья.

— Ты, значит — сынок? — медсестра бровьми союзными лобик наморщила. Скуксилась.

— Ага — мажор, — лёжа покивал ей Левин, он же Костик.

— Мажор? — морщинок добавилось, хотя куда уже.

— Ну, мажорная нота. То есть сынки богатых известных родителей, у которых всё хорошо: и машина, и квартира, и дача в Переделкино. Вуз престижный. Все у нас хорошо, живём на мажорной ноте, поэтому — мажоры.

— Мажор… — демонесса попробовала слово на вкус.

— Я не выбирал родителей. Заметь. Но родители хорошие, и я их почти не вижу. Всегда в разъездах, работают. Сейчас уехали в Аргентину. А я тут один брошенный, — поведал тяжёлую судьбу Костика Владимир Ильич дьяволице.

Как-то само вырвалось. Защищать бросился реципиента.

— В Аргентине. Слушай, мажор, а ты мне можешь джинсы достать «Леви Страус» с пуговками на ширинке? — Демонесса ткнула себе вниз живота пальчиком со следами красного лака.

Ширинки там не было, были пикантные складки на тонком белом халатике.

— Только женские, они застёгиваются наоборот.

Владимир Ильич чуть прикрыл глаза, выуживая из памяти Костика дату. Двадцатого июля 1983 года было, когда он на дачу с друзьями поехал. День там, да потом второй и плюс ночь в больнице. Выходит, сегодня двадцать второе июля 1983 года.

Да, с джинсами в СССР пока не очень. В каждом отделе не продают. Женские определённого размера достать, наверное, вообще тяжело, а с таким изыском, как пуговицы вместо молнии, и подавно — такие у спекулянтов не купишь, а если и купишь, то это три или четыре зарплаты медсестры.

— Я попробую.

— Ты попробуй, мажор. Я их при тебе мерить буду, — подмигнула дьяволица.

— Хм. Я тогда на размер меньше достану, — попытался пошутить Левин.

Нет, с джинсами в СССР шутить нельзя.

— Зачем? Дешевле?

— Н-да!? Нет, тут другой бонус. Ты их долго будешь натягивать и по-всякому вертеться…

— Ха-ха-ха. «Вертеться», весёлый ты, мажор. Слушай, забыла, как тебя дядька назвал? — сначала колокольчики зазвенели, потом тон стал деловым.

— Костик. Константином меня назвали, в честь дедушки.

— Точно, Костик. Похож. А отчество? — демонесса головку чуть набок наклонила и носик вздёрнутый ещё вздёрнула.

— Олегович.

— Константин Олегович. Нормально, так и буду тебя звать. Костик — это несолидно. Ты же солидный. Константин Олегович, а когда джинсы можно ожидать?

Не, не получилось у дьяволицы просящей улыбки, получилась ехидная.

— Выздороветь надо, из больницы выписываться. В ГУМ зайти. Может, там есть, а если нет, то придётся матери звонить. Пока посылка из Аргентины дойдёт. Но сначала всё одно выписаться надо, — прикинул варианты и сроки, покопавшись в памяти реципиента, Владимир Ильич.

— Я помогу тебе быстрее на ноги встать. Сегодня дома сварю бульон куриный, наваристый и принесу вечером. И бананов куплю.

— Кхм…

— Ты про деньги? Ничего. Джинсы того стоят. Не разорюсь.

Твою налево! Сколько там медсестра сейчас получает: рублей девяносто — сто? А уборщица, что надраивала его палату — шестьдесят? Не для людей социализм строили. А для кого? Инженер сто двадцать — сто тридцать получает. Пять лет прожив на стипендию. А у него жена и маленький ребёнок. И квартира далеко не сразу. В общаге несколько лет жить. Даже снять квартиру практически невозможно. Пока станет директором…

— Тебя как звать-то, кормилица? — запершило в горле у Левина.

— Марина.

— Хм… Кха. Кха.

А что сейчас с его Марьяной. Дюймовочка, где ты?

— Пить хочешь? — бросилась к нему демонесса Марина.

— Угу.

На этот раз ложечки алюминиевой в рот ему не совали. Дали в зубы кружку не менее алюминиевую. Вода была тёплой и хлоркой пованивала. Или напиталась от запаха в палате, или это сейчас в Москве воду от души хлорируют. Но пошла и эта тёплая и вонючая хорошо. Пустыня Атакама сдулась сразу. Ещё бы кофейку. Не сладкого, но с молоком.

— Всё, хватит пока, — отобрала изделие авиапрома демонесса Марина.

— Кофейку бы? — озвучил мечту Левин, обтирая ладонью пролитую воду на груди.

— Перетопчешься. Я сейчас пойду смену сдавать, медсестру будут звать тётя Паша… М-мм. Прасковья Ильинична. Я ей передам, что ты мажор. Да и заведующий наш, Кузьмин Иван Леонидович, ей, не сомневайся, про тебя отдельно всё объяснит. Не каждый день ему из ЦК КПСС звонят. Всё. Вечером принесу куриный бульон и бананы. Может, книжку какую надо, фантастику? — застыла, уже открыв дверь в палату, дьявольская медсестра Марина.

— Тетрадь чистую с шариковой ручкой.

— Стихи писать? — хихикнула демоница.

— Стихи.

Опять хихикнув Марина унеслась, шлёпая сланцами по коридору. И появилась минут через пять уже с худой, как сушёная вобла, женщиной лет сорока пяти с посыпанными перцем висками в дореволюционном белом платочке на голове. Халат был у тёти Паши ниже колена, и под ним ещё и нижняя юбка угадывалась. Не, если по чесноку, то и хорошо это. Разные с Мариной у тёти Паши стати. Пусть будет халат подлиннее.

— Вот, тётя Паша, это и есть Константин Олегович Квасин. Он смирный, есть ему до вечера нельзя, только пить. Остальное… вы и без меня разберётесь. Да, я вечером приду и ему куриного бульона принесу.

— О как?! Гляди, Маринка, опять обожгёсься.

— Тётя Паша! — сделала круглые глаза демонесса.

— А я тебе и в прошлый раз говорила.

— Тётя Паша!

— Иди. Твоя жизнь. Профукаешь, — вобла повернулась к Костику и погрозила ему пальцем: — Мне Маринка как дочь, обидишь — найду и кастрирую. Понял ли?

— Понял, не дурак. Дурак бы не понял, — попытался отшутиться Левин, но на строгом лице Прасковьи Ильиничны не дрогнул ни один мимический мышц.

— Лежи. Если чего, то вон кнопка за головой.

И обе медсестры — и старая, и как дочь — покинули палату.

— Даже и не думал. У меня Дюймовочка. Да! Где ты, Марьяна?

Медсёстры ушли, и Владимир Ильич, прикрыв глаза, решил основательно покопаться в памяти Костика — даже на первый взгляд там куча всяких отличных штукенций имелась. А если копнуть? Не дали, только закрыл глаза, как хлопнула дверь в палату.

— Ну-с, молодой человек, теперь никто не мешает, осмотрю вас перед уходом. Как себя чувствуем? — доктор Сидоркин, что и убил настоящего Костика, отбросил с него простынку.

Очевидно, хотел причиндалы рассмотреть. А, нет — потрогал прилепленную на лейкопластырь нашлёпку из бинтов на пузе. Трубочку с дренажом потрогал. Пузу больно эдак потрогал, потом руку с катетером потрогал, посмотрел на вновь установленную капельницу и её потрогал.

— Нормально всё. Пить только всё время хочется, — сообщил ему Левин.

— Понемногу можно. Рот тоже полоскайте. Это снимет сухость во рту. Ну, оставляю вас, молодой человек, добавили вы мне седых волос. Разве можно при аппендиците переедать и, наплевав на боль и симптомы другие, забираться как можно дальше от медицины. Н-да. Могли бы и не выжить. Ну, впредь наука будет. Думать нужно о здоровье.

— Можно я пошучу? — вспомнил прикольную фразу про врачей Владимир Ильич.

— А умеете? — это тоже шутка, надо понимать, была.

— Каждый врач должен помнить, если болезнь не начать вовремя лечить, она может пройти сама, — выдал всё же цитату Левин.

— Ха. Правда смешно, — хрюкнул толстенькими щёчками Сидоркин, накрыл причиндалы Костика простынкой и кивнул, как поручик Ржевский. — До свидания. Послезавтра увидимся. Надеюсь, больше сюрпризов от вас ждать не стоит. Да, скальпеля или тампона я внутри у вас не забыл. Не должен был. Наверное. Хотя…

Хирург снова хрюкнул, снова головой мотнул и скрылся за скрипучей дверью. «Масла машинного попросить у дяди Волеслава надо», — подумал Левин и как-то незаметно для себя, вместо ревизии головы реципиента, этой головой заснул.

Проснулся Владимир Ильич от того, что его тормошила тётя Паша.

— Перевязку сейчас делать будут. Утку подать?

Левин прислушался к организмусу. Да, утка не помешает.

— Угу.

И тут же получил голубой предмет.

— Да выйду. Тоже мне, скромник, — оценила его взгляд медсестра и хлопнула скрипучей дверью.

Потом она отодрала больно-пребольно тампон старый и наложила жёлтенький, пропитанный фурацилином новый, перекрестила лейкопластырем и удалилась.

Не так чтобы болело, но тётя Паша вернулась через пару минут и вкатила ему в задницу укол анальгина, или чего-то другого обезболивающего, приложила тыльную сторону ладони ко лбу, поджала губы и вышла, проскрипев напоследок дверью.

Левин снова закрыл глаза, чтобы ревизию знаний провести. На всякий случай выждал пару минут, а то всё время отвлекают. Не на этот раз. Итак. Есть просто удивительный факт в биографии Костика. Испанский язык для него является родным. Он родился на Кубе. И, как и все родившиеся на Кубе, получил кубинское гражданство. Родился Костик в 1964 году, когда его отец работал советником Посольства СССР в Республике Куба. Мать приехала туда на шестом месяце и родила Костика в больнице Гаваны. И вот дальше непонятно, то ли гордиться, то ли нет, но в семейном фотоальбоме Квасиных есть две фотографии с маленьким мальчиком. Одна — на руках Фиделя Кастро Костик лыбящийся, а вторая вообще раритетнейший раритет. Костик сидит на коленях того самого Эрнесто Че Гевары — молодого, улыбающегося, в неизменном своём берете. Если судить по возрасту Костика, то фото сделано за год примерно до смерти команданте в 1966 году.

И ещё есть интересная строчка в биографии. Квасин — самый молодой выпускник МГИМО, ему только полгода как девятнадцать исполнилось. И виной тому опять командировка отца. В 1973–1976 годах Олег Константинович был советником-посланником Посольства СССР в Республике Боливия. И за те три с половиной года Костик, поехавший туда с отцом и матерью, закончил в школе при посольстве шесть классов. Учителей хватало, а учеников раз-два и обчёлся. Посол тогда и предложил сдавать экзамены экстерном, чем родители Константина и воспользовались. Закончив девятый и десятый класс уже в Москве, в школе № 588, что располагалась в Зубовом проезде в доме № 15, Квасин поступил в МГИМО в четырнадцать с хвостиком. Из этих четырнадцати он почти семь лет прожил в испаноговорящих странах, язык знал в совершенстве, и даже боливийский акцент присутствовал — чуть присвистывал в словах с «С».

На этом ништяки не заканчивались. Родители всерьёз занимались образованием мальчика. Костик закончил музыкальную школу по классу скрипки. Чёрт его знает, может ли это в жизни пригодиться, но хоть ноты знал. А ещё он в Боливии занимался карате и потом в Москве продолжил, пока секции карате не запретили. Ни в каких соревнованиях не участвовал, но слабаком и ботаником назвать его было трудно. Рост метр восемьдесят и семьдесят пять кило веса. Сухой, поджарый и накачанный.

Кроме испанского, Квасин владел на уровне очень неплохом английским и чуть похуже немецким.

Всё. Ну, в футбол ещё за МГИМО играл. Тоже в Боливии пристрастился.

А, нет — ещё один интересный плюсик есть. Три с половиной года, проведённых мальчиком Костей в Ла-Пасе, который находится на высоте почти четыре километра над уровнем моря, дали растущему организму многое. Сердечко побольше, лёгкие побольше и выносливости совсем уж побольше. Не напрягаясь, бегал Квасин в Москве все полтора часа на футбольном поле.

Больше особых плюсиков не было, да и не дали додумать. Сначала пришли телефонисты, потом пришлось звонить ректору и директору, потом прибежал взмыленный плотник и смазывал скрипучую дверь, бросая враждебные убийственные взгляды на Левина, потом пришла нарядная Марина с тёплым супчиком куриным в литровой банке, укутанной в несколько полотенец. И даже бананы принесла, как и обещала. И книжку. Фантастики не досталось, но книга была охренительной.

— В букинистическом купила, — понурила голову демоница.

На обложке было написано, что это антология зарубежной фантастики, а внутри аккуратно заменена нетленка на книгу «Садоводство средней полосы».

— Жулики кругом, — поржал Левин.

— Я поменяю! Я им устрою! Я…

— Да ладно, Марина, оставь. Они дали тебе гораздо более ценный мех. Давно хотел в этом вопросе разобраться, — успокоил Владимир Ильич чуть не плачущую, но сжимающую кулачки девушку.

Марина ушла через полчаса, когда Костик покончил с куриным бульоном. В два приёма. Левин вновь закрыл глаза и попытался себе представить свою дальнейшую жизнь.

Если попадание в тот магический мир Владимир Ильич не ожидал, и там точно чего-то планировать было ну, по меньшей мере, глупо, то сейчас картина была совершенно другой. Молодчик Лукомор просто идеального реципиента подобрал. Молодой, умный, спортивный мажор. Да ещё и родители в Аргентине на три года. Не надо свои косяки объяснять, если сделаешь чего с точки зрения настоящего Костика неправильное. Есть трёхкомнатная квартира в центре Москвы на том самом Зубовском проезде, рядом с бывшей школой его. В домике № 5 — небольшом двухэтажном — на втором этаже. Зубов, кстати, — это не фаворит Екатерины, а стрелецкий полковник, в честь которого этот район Москвы и назвали. Раньше стрельцы своими полками слободами селились в Первопрестольной.

Итак, чем заняться, пока ждёт Марьяну? Как-то не очень понятно объяснил колдун этот, когда она сюда прибудет. «От неё зависит»? Как это?! Она сама себя сжечь должна? Хрень полная. Ну да ладно. Ему-то чем заняться?

1983 год.

Что помнит сам Левин. Приезд к Андропову Саманты Смит. Так, ему было двадцать пять лет. О, тогда прямо трагедия была всесоюзного масштаба: в ноябре или декабре был Отборочный турнир Чемпионата Европы по футболу, и сборная СССР проиграла сборной Португалии в Лиссабоне с минимальным счётом и не прошла на Евро-1984. У них тогда в ЦСКА настоящий траур был.

Стоп. Это же тот самый 1983, когда сбили южнокорейский боинг, и погибло почти три сотни пассажиров. Где-то скоро. И это было намеренной провокацией. Американцы хотели, чтобы наши сбили, и наши сбили. И посыпались всякие санкции и протесты. Всё, больше ничего Левин из своей жизни не помнил.

А из жизни Костика всплыла непонятная информация. Позавчера он в газете «Правда» прочёл, пока ехал на дачу. Четырнадцатого июля было принято постановление правительства «О дополнительных мерах по расширению прав производственных объединений (предприятий) промышленности в планировании и хозяйственной деятельности и по усилению их ответственности за результаты работы», положившее начало широкомасштабному экономическому эксперименту по расширению хозяйственной самостоятельности предприятий.

И чего? Включиться в создание какого-нибудь кооператива под эгидой комсомола? Да ну нафиг, какой из него бизнесмен? То есть личное обогащение ему не светит, не сможет он стать теневым бизнесменом. Склад характера не тот.

А кем сможет?! Нет. Это потом, есть, кроме личного обогащения, второй путь. Спасти СССР от развала. Как? Ну, угрохать Ельцина и Горбачёва. Оторвать голову Гайдару и Чубайсу. Отрезать язык Козыреву. Утопить Шеварнадзе. Кто там ещё? Да как грязи! Некоторых и убить не сложно, они сейчас никто. Сложнее с Горбачёвым только. Он член ЦК.

А даст это что-то? Ведь эти сволочи не сами по себе, за ними вся страна стоит. Не хотят люди стоять часами в очередях и покупать наборы продуктовые. Не хотят в колбасных электричках ездить в Москву за продуктами. Не хотят переплачивать спекулянтам по сто рублей за джинсы и сотни и сотни рублей, чтобы купить хреновый гарнитур. Не хотят десять лет стоять в очередь на машину. Какую бы лапшу про капитализм не сказали сейчас советскому гражданину, он это с радостью проглотит. Оттуда люди везут дефицит, те же телевизоры и видеомагнитофоны, оттуда подпольно приходят замечательные боевики на видеокассетах. И оттуда «Голос Америки» и прочие голоса рассказывают о счастливой жизни.

И кремлёвские старцы не хотят жить как прежде, не устраивает их казённая дача и двухсотая секция ГУМа. Нужны деньги, дорогие тачки, дачи на Лазурном берегу. Никто в СССР не хочет жить по-старому. И ведь эти старцы не понимают этого. Неужели бы СССР не смог решить проблему джинсов, если бы всей страной навалился? Да построили бы сотни заводов по переработке хлопка, сотни заводов по шитью джинсов и обрушили бы мировой рынок, разорили и «Монтану» и «Леви Страус». Но нет. Не говорит никто Андропову, что джинсы сейчас — главное оружие америкосов, а не ракеты, что они сегодня или завтра, но точно в этом году, разместят в Европе. Идти на приём к Андропову?

Смешно. Не посадят даже в дурку. Просто не допустят. Он всего лишь девятнадцатилетний пацан. Хоть и мажор.

Лестница вела вглубь подземелья, и нежелание спускаться туда было чуть слабее, чем нежелание оставаться снаружи. Когда люк над головой с грохотом захлопнулся, отсекая дневной свет, стало темно. Ещё и воняло. К тому же было влажно и узко. В общем, Марьяна Ильинична в полной мере прочувствовала, в какую задницу занесла её жизнь.

Глаза привыкали к темноте долго. Левина подумала было попытаться зажечь огонь, но побоялась устроить апокалипсис в отдельно взятом подземелье. Опять же, хуже запаха дерьма — только запах палёного дерьма, а обоняние и так молило о пощаде или хотя бы длительном коронавирусе.

Мрачно следуя за спутниками, юная пенсионерка старалась дышать, думать и смотреть по сторонам пореже, чтобы не травмировать свою внезапно оказавшуюся нежной психику. Ну и корзину к себе покрепче прижимала, чтоб не уронить ненароком.

Казалось бы, переместилась в волшебный мир да в молодое тело. Радуйся! Но тело было слабое, маленькое и тщедушное. А мир — примерно таким, каким она и представляла себе реальное, а не открыточное средневековье. Не хватало только чумы и мышей в помпезных причёсках, но интуиция оптимистично подсказывала, что всё ещё впереди. Ещё и голова чесалась так, что хоть скальп снимай.

В общем, вариант сгореть на костре, казавшийся ранее откровенно неприемлемый, теперь внезапно обрёл и некоторые плюсы.

Шли молча. Мордоворот регулярно шмыгал носом, то ли по привычке, то ли от нахлынувшего счастья. Наружу вышли, когда солнце уже уверенно освещало густой лиственный лес. Стояла ранняя осень, среди зелёных крон пробивалась желтизна, как седые волоски в бороде — не успеешь оглянуться, как их уже больше прочих.

Небо виднелось лишь небольшими клочками и дождя вроде не обещало. Ярко-синие пятна контрастировали с сочно-зелёными и насыщенно-жёлтыми. Этот цветовой калейдоскоп неожиданно придал сил и поднял настроение. Для ранней осени было слишком зябко, но от прохлады воздух казался пронзительно свежим. Кроме того, в лесу не воняло, и Марьяна Ильинична сначала испугалась, что вдруг потеряла обоняние, и только потом различила тонкий запах лесной почвы с оттенком палой листвы, и яркий — своего немытого тела. Желание помыться накрыло с головой.

Дукуна тем временем притормозила и воззрилась на здоровяка, а потом бесцеремонно задрала тому грязную рубаху и впечатала ладонь в живот. Тот кхекнул, ойкнул и чуть согнулся, выпучив глаза. Живот засветился, а целительница довольно кивнула.

Бугай разогнулся и внезапно ласково улыбнулся ведьме. Честное слово, лучше б он этого не делал. Не всегда от улыбки станет всем светлей, а радуга может не проснуться, а эвакуироваться в другое измерение.

— Ведьма, а коли ты в лечении так искусна, обождёшь, может, полчасика тут, я приведу к тебе нуждающихся. За плату, разумеется… — пробасил мордоворот, потирая живот. — Отпустило-то как, ей-богу — будто заново родился.

— Камни у тебя в почках, мил человек. Солёного жри поменьше, а от горькой и вовсе откажись. А что до дружков твоих — разболтают же.

— Матерью клянусь, что ни слова никто не скажет. Что ты, ведьма, уж мы-то люд разумный, понимаем, что без колдунов никуда. Видят небеса, салахи ещё возьмут над нами верх. Они-то своих колдунов не сжигают…

— Истину глаголишь, — вздохнула ведьма. — Ну, веди. Только ещё троих, не более того. Не потяну я, старая совсем стала рухлядь.

— Я потяну. Одного, — неожиданно пискляво добавил Дхок. — Но за деньги.

— Вот и славно, — пожевала губами старушка. — А тебя долечу последнего. Чтоб не баловал.

— Со всем нашим разумением! — обрадовался мордоворот и исчез в тайном лазу, из которого появились беглецы.

— Не зря ли? — обеспокоенно спросила Марьяна Ильинична. — Сначала дружков приведёт лечиться, а потом сдаст…

— Энтот? Не сдаст. Разбойник же. Энто люди с понятиями и должным к закону презрением. Знают они, что законы пишутся исключительно для того, чтоб достойному человеку было чем зад подтереть. Как ни глянь, а мытарей на костре хоть и не жгут, а до старости всё одно ни один пока не дожил. А ты молодец, девка, что огня своего не показала. Иначе б кто нас отпустил. Взяли бы тебя в оборот. Дар-то редчайший, чай, таких на весь мир осталось… хотя… кто их знает, сколько их там в Салахском эмирате.

— Так, может, нам туда направиться? — предложила Левина. — Раз там колдунов не жгут.

— Может, и туда… Привечать-то колдунов привечают, да бабы мы с тобой. Что тут колдун, что в Салахе баба — хрен редьки не слаще. Вот и думай — без какой ноги лучше жить. Я-то ладно, кому старуха сдалась. А вот тебе несладко придётся. Бабам в Салахе языки-то сразу вырезают, чтоб, знамо, не трепались лишнего.

Марьяна Ильинична от такой перспективы едва не вспыхнула самым натуральным образом. Плакали бы тогда мышами проеденный лапсердак и капор из дохлой псины. Чудом удержалась. Смотрела на ведьму дикими глазами, а та лишь горько усмехнулась:

— Дык не только язык-то вырезают, Марьянушка. Так что обождём покамест в Салах бежать. Авось и туточки умостимся на краю каком.

Дхок всё это время молчал, исподлобья глядя на спутниц. На свету синие его глаза казались фиалковыми, и длиннющие ресницы бросали на них загадочную тень.

— Давно у тебя дар открылся-то? — перевела на него взгляд старуха.

— Намедни, — коротко ответил он и замолчал, показывая, что ничего добавлять не будет.

Из лаза родились разбойники. Крупноваты они были для такого узкого пространства, но ничего, сдюжили, ни один не застрял в проходе. Предстали перед целительницей вчетвером. Здоровенный, щуплый, толстый, лысый и масляный. Последний Марьяне Ильиничне меньше всего понравился. Он прошёлся по ней таким взглядом, будто и раздел, и отымел, и товарищам на потеху отдал. И всё в нём было какое-то сальное — и взгляд, и зачёсанные назад волосы, и кафтан.

Марьяна Ильинична подавила инстинктивное желание отступить назад и спрятаться за спину ведьмы. Рука непроизвольно сжалась в поисках то ли ядра, чтоб метнуть, то ли ручки чугунной сковородки, чтоб огреть хорошенько. Такого масляного только сковородкой и лупасить — потом на ней хоть блины жарь, хоть оладушки.

Сально улыбнувшись, масляный шагнул было в сторону юной пенсионерки, но был остановлен скрипучим голосом и морщинистой рукой.

— А туточки у нас целый букет… Небось, зелёным с конца уже капает, а всё туда же. Сорок ресехов за этого, — объявила целительница.

— Совсем из ума выжила, старая? — возмущённо затряс щеками толстяк.

— Нормально, — махнул рукой масляный, не сводя глаз с Левиной. — Могу себе позволить.

Марьяна Ильинична не удержалась и фыркнула. Посмотрите, какой Казанова, может позволить, чтобы у него с конца не капало. Вот уж всем достижениям достижение.

Ядрить кадрить твою налево, Владимира Ильича на них нет!

— Ты зенки-то на неё не лупай, — кряхтя посоветовала старуха, пока лечебный свет блуждал по телу масляного. — А то проклянёт так, что на бабу и не подымется больше, токмест на овцу какую али корову. Суровая девка, хоть вид у неё и блаженный.

Пациент тут же поскучнел, расплатился без торга и больше своим липким вниманием не докучал.

— А оно, может, и не плохо, а, Себац? Овец-то вон сколько, чай, найдёшь наконец любовь всей жизни-то? — заржал вдруг щуплый, обращая на себя внимание целительницы. — Голова у меня так болит иной раз, что хоть сам к держимордам иди сдавайся. Чтоб рубанули, значит, и кончились на том мои мучения.

— Мигрени… — понятливо протянула старуха и наложила щуплому руки на виски.

Ей пришлось даже на цыпочки для этого встать, и её тело оказалось неожиданно подвижным.

— Пятьдесят ресехов, коли навсегда убирать. Тридцать — года на три.

— Хах… можно подумать, проживу я дольше, — махнул рукой щуплый. — Давай на три.

Его голова засветилась, а сквозь глаза вдруг полилось колдовское сияние, и зрелище это пробрало настолько, что больше балагурить никто не стал. Толстяка беспокоил живот, и целительница потратила на него, пожалуй, больше всего времени, но денег взяла немного. Последним вылечила мордоворота — у него засветился пах.

Что там было у лысого — Марьяна так и не поняла. От прикосновения Дхока он целиком вспыхнул, но скрючился так, будто ему ногой поддали под самое нежное место.

Старуха собрала плату, оглядела всех пятерых и сказала:

— Коли завтра решите инквизиции нас сдать, трижды подумайте. Коли нам на пятки будут церковники наступать, Ора вас проклянёт так, что нас вы не переживёте, а подыхать в таких же муках будете. Ясно вам, голубчики?

— Ой, ведьма, да что ты гоношишься, у нас и в мыслях такого не было, — фальшиво заверил масляный. — И потом, за колдуна всего пятьдесят ресехов дают, не настолько мы и нищие.

— Я предупредила, — тихо сказала старуха, и мелькнула в её взгляде такая исступленная решимость, что Марьяна Ильинична поверила в своё умение проклинать.

Пёстрый осенний лес шумел и нашёптывал свои тайны. Воздух был кристально- прозрачным, а холод пробирался под клятый лапсердак, но Марьяна Ильинична радовалась и ему. Дышалось легко. Молодое тело бодро шагало по лесной подстилке. Сразу чувствовалась близость города — ни коряги, ни валежник, ни хворост не мешали. Небось, на несколько километров вокруг горожане всё собрали. Шлось легко. Мешала только корзина с сухарями и сыром, отбивала бок.

Но жаловаться Левина не привыкла. Шла себе спокойно и мечтала. Искупаться. Голова зудела немилосердно, и наконец Марьяна Ильинична решилась:

— Дукуна, а вы могли бы посмотреть, отчего голова у меня так чешется?

— Могла бы, отчего нет? — старуха остановилась и внимательно посмотрела на склоненную к ней макушку. — Дак вши у тебя!

Выдав такое заключение, старуха преспокойненько двинулась дальше в лес в одном ей известном направлении.

— А лечить? — возмутилась Марьяна Ильинична.

— Кого, вшей, штоль? Так они здоровы! Вон как бодро скачут, — ехидно ответила старуха.

Подавив тоску по чугунной сковородке, Левина сердито сказала:

— Это лечится! Называется педикулёз и лечится!

— Ну так лечи, коли знаешь как, сюдыть тебя через тудыть! — обрадовалась старуха и шагу не сбавила.

— Я не знаю как! — недовольно буркнула Марьяна Ильинична.

— Коли не разумеешь, тогдась и меня нечего учить, — ядовито фыркнула старуха.

Через несколько часов беглецы вышли к речке. Шумной, быстрой и неширокой, что бежала среди влажных чёрных камней, журча экологически чистыми водами.

— Переходить будем вброд, — вздохнула старуха. — Заодно и помоемся. А ты, Марьяна, как разденешься и реку перейдёшь — огонь свой выпусти, он вшей-то и повыжигает. Токмо отойди подальше от деревьев и пожитков, чтоб ничего не подпалить. Заодно и нас обогреешь. Уж, чай, с огневичкой под боком зады-то не отморозим.

Бывшие узники принялись раздеваться. Марьяна Ильинична с сомнением посмотрела на дырявый капор. Он выглядел прекрасным убежищем и для вшей, и для блох, и для прочих маленьких средневековых радостей. Можно и без него походить, но это днём, а ночью температура опускалась если не ниже ноля, то близко к нему. Странно, что деревья стояли ещё настолько зелёные. Но это не единственная странность. Как посмотришь — вроде лес как лес. А приглядишься — а он чужой. Непривычный, неродной. Ни берёзки тебе, ни осинки, ни даже заморской апельсинки.

Стащив с себя до отвращения грязную одежду и бельё, Марьяна Ильинична сложила всё аккуратной стопкой, подняла вместе с корзиной над головой и пошла на штурм речки. Только шагнула в студёную воду, как ногу свело от холода. Левина чуть не ухнула в экологически чистые воды вместе со скарбом. Чудом удержалась на другой ноге. А идти-то надо! Кое-как доковыляла до середины да провалилась по грудь. Бурный ледяной поток едва не сбивал с ног, кожа горела, и без того впалый живот вжался в позвоночник. Ещё два шага — и она вышла на другой берег. Стало будто жарко, и при этом мокрое тело щипал холодок.

Обернувшись на спутников, юная пенсионерка вдруг замерла, забыв про холод.

Дхок оказался девочкой. Обычной девочкой, ещё не вступившей в пубертат. Коротко обкорнанные волосы и взгляд исподлобья добавляли образу грубости, а мешковатые лохмотья скрывали тело. Но вот сейчас с мешком над головой через ручей, с трудом противостоя течению, шла обычная девчонка.

— Чего тебе? — буркнула она, заметив ошарашенный взгляд.

— Ты не мальчик! — удивлённо выдохнула Марьяна Ильинична.

— Ну извините теперь! — враждебно откликнулась разоблачённая.

Старуха резво перешла ручей, кинула вещи на валун и вернулась в воду, с уханьем смывая с себя тюремную грязь.

Очнувшись, Марьяна Ильинична кинулась обратно в ледяную воду, несколько раз окунулась с головой, полоща в ручье волосы. Когда мышцы заломило от холода, выбежала из воды, отошла подальше от вещей и кустов и обратилась к плещущемуся внутри неё лавовому озеру. А тому только волю дай — мигом наружу выплеснулось, вскипело в крови и запылало на коже. Левина стояла посреди крошечной полянки у реки и горела. И это было прекрасно.

Спутницы подошли поближе и протянули руки к ревущему пламени. Внезапно оно погасло, и на берегу ручья стало очень тихо.

В груди вдруг возникла такая стылая пустота, словно из Левиной вынули горячую сердцевину. А ещё вдруг накатили воспоминания из той, прошлой, жизни. Володенька, оседающий на скамейку. Его нарочито бравое лицо — не хотел ведь жену пугать. А потом — нелепая смерть, что привела её, Марьяну Ильиничну, сюда. На глаза навернулись непрошеные слёзы.

— Бельё, штоль, прополоскать да просушить потом, — проскрипела Дукуна вопросительно смотря на Марьяну Ильиничну. — По солнцу-то досохнет прямо на нас. До заката ещё долгонько.

Осеннее солнце действительно стояло высоко и грело в меру своих угасающих сил.

— Так и сделаем, — сипло откликнулась Левина, приходя в себя.

И первой вернулась в воду, остервенело полоская платье и бельё. Голую кожу покусывал ветерок, но без него на солнце было даже тепло. А энергичная стирка разогнала кровь по венам. Отжав панталончики и платье, Марьяна передала их старухе, что накинула на плечи купленную утром кофту, а сама вернулась в центр полянки. И снова запылала факелом. От поднесённой к ней одежды повалил густой пар, холодный ветерок сносил его в сторону реки.

Вскоре одежда стала почти сухой, а силы у колдуньи иссякли.

— Вы сказали, что я проклинать умею, — посмотрела она на Дукуну.

— Поклёп навела. Огневичка ты. Но им об энтом знать не обязательно. Постращала чутка, чтоб мыслей дурных в голове не родилось, — махнула рукой старуха, надевая влажноватое бельё. — Теперь перекусим и дальше в путь. Нам бы до вечера дойти до низовья Кали. Там и заночевали бы. А утром искали бы брод.

Поев, напившись воды и набрав её в пустую стеклянную бутыль из мешка Дхок, бывшие узницы инквизиции собрались и двинулись следом за своей предводительницей. Та с любопытством поглядывала на девочку, но вопросы не задавала. А Марьяна Ильинична пыталась наслаждаться ощущением чистоты и молодостью. Но как ни старалась — ни выходило ни чёрта, ни пряника.

Чем дальше они удалялись от города, тем труднее становился путь. Всё чаще приходилось обходить поваленные деревья и густые заросли. Возле некоторых из них, правда, беглянки останавливались и ели спелые налитые соком ягоды. И даже в корзину набирали, про запас. Дукуна ещё и за грибами не ленилась наклоняться — и вскоре пришлось освободить от сухарей один из мешочков, чтобы складывать туда плоды тихой охоты. Дхок шла молча, угрюмо смотрела на лес и с настороженностью — на взрослых спутниц. Но от отряда не отставала, несла заплечный мешок с одеялом и котелком, а старуха приладила на спину изъеденную молью шкуру…

Колдуньи стояли на краю небольшого обрыва, а во влажном овраге перед ними уже таился вечерний сумрак.

— Придётся к тракту выходить, — недовольно проворчала Дукуна, оглядывая завал из бурелома на другой стороне распадка.

— И как вы тут ориентируетесь? — вздохнула Марьяна.

— Дак чевой там, — пожала в ответ плечами старуха. — На чутьё полагаюсь. Оно, голубушка, ещё ни разу не подвело.

К ночи беглянки действительно вышли к тракту. Светлая грунтовая дорога мелькала между стволов поредевшего леса.

— Тут остановимся? — напряжённо спросила Дхок и буквально рухнула на землю, когда старуха кивнула.

У Марьяны Ильиничны и у самой сил давно не осталось. Шла на морально-волевых. Хилое маленькое тело явно не привыкло к длительным нагрузкам и теперь давало о себе знать дрожью в коленях и сведёнными икрами.

Воды было немного, но хватило и напиться, и сделать густой грибной суп. Котелок Марьяна Ильинична разогрела прямо в руках, и по полянке поплыл осенний дух. Туда же набросали сухарей из запасов, кореньев и трав, собранных старухой. Варево получилось отменным — сытным и ароматным.

Осоловев от еды, путницы расстелили шкуру, легли, прижавшись друг к другу потеснее, и накрылись пахнущим пылью одеялом. Вскоре на крошечной поляне недалеко от тракта стало совсем тихо. Ночь затаилась среди тёмных стволов. Осенний лес отдавал тепло ледяному чернильному небу.

Беглянки спали. Спали и не видели, как их медленно окружает стая волков.

Владимиру Ильичу не спалось. И рана на пузе мешала, свербела. Болеутоляющие уколы работали, но всё одно где-то там внутри тянуло и кололо. Но не только болью она мешала, главное — она не давала переворачиваться с боку на бок. Всё же знают, что для того, чтобы уснуть, нужно несколько раз с правого бока на левый повернуться. А тут всё — лежи на спине, и хоть считай баранов, хоть не считай. Не спится. Ещё мешали мухи. Они залетели в открытую форточку и жжжжужжжали, бились в стекло, садились на простынку и даже на голову Костику. Левина это прямо бесило. Не любил мух. Ну да, вы просто не умеете их готовить. Ну уж нафиг, пусть их китайцы едят под соусом кисло-сладким.

Главной же причиной бессонницы было то, что днём выспался. Наверное, нужно было дотянуться до звонка и вызвать тётю Пашу, пусть бы укол димедрола поставила, но нежелание беспокоить строгую медсестру и, вообще, можно сказать, природная застенчивость от этого поступка Левина удерживали. Потому опять стал соображать, чем же заняться, раз Лукомор такой небывалый шанс ему выдал. Закончил Костик в МГИМО кафедру «Мировой литературы и культуры» и будет работать обозревателем в испанской редакции «Прогресса». Не самая плохая в жизни работа. Не свинарём. И даже не сталеваром. Маленькая зарплата? Ну да, сто двадцать рублей — это не самые большие деньги. Но много ли ему надо? Одежду пришлют родители из Аргентины, они же и денег на питание и коммунальные услуги пришлют. Причём в песо или чего там в Аргентине, и их ему выдадут в виде чеков, которые втридорога можно продать у Берёзки. Так что сильно Костика финансы не интересовали. Есть отцовская Волга двадцать четвёртая в экспортном исполнении, и даже маленький опель, пусть и старенький, привезённый из Боливии. Обе машины стоят в гаражах, рядом два бокса куплены. Ещё есть дача в дачном посёлке Валентиновка, в том самом, где жили и работали театральный режиссёр Константин Станиславский, поэты Борис Пастернак и Анна Ахматова, а в 1939 году, после возвращения из Парижа, местной дачницей стала Марина Цветаева. Дом Ахматовой находится на той же улице, что и участок Квасиных.

Водили Костика, показывали. Саму поэтессу Костик не видел, вроде в Ленинграде все последние годы жила.

Живи себе, ходи на танцы, снимай дивчуль, пописывай статейки про испанские книжки — жизнь удалась. Потом возьмут в МИД, а после и по стопам отца в Чрезвычайные и Полномочные можно выбиться. Так как он с гражданством Кубы, то почему бы и не на Кубе. Варадеро! Страстные мулатки, танцующие ламбаду. Ух, держите меня семеро!

Левин даже сам себе позавидовал. А чего в эту сказку может сам Владимир Ильич добавить? Стоп. Чем там попаданцы сразу начинают в книжках заниматься? Пишут письма Андропову. А кто сейчас? Чебриков? Не важно. Письмо Чебрикову надо написать и всех предателей сдать, и про Чикатило написать не забыть. Незадача. Те — все попаданцы книжные — наизусть биографию Чикатило знали и второго, как там его, который «Через реки горы и долины». Или это и есть Чикатило?! Точно, незадача. Или в 1983 году их уже повязали? Не выйдет про маньяков написать, ничего, кроме фамилии одного из них, Левин не знал. Ладно, тогда всех предателей нужно на листок списком и всё одно Чебрикову послать.

А ведь с предателями не лучше. А, нет — одного точно помнил Владимир Ильич, на слуху долго была фамилия. Генерал-майор Поляков. Что-то там его отправили на пенсию, и он получил доступ к архиву. Н-да, не густо. Хотя ещё одна фамилия тоже в памяти застряла. Это был какой-то учёный. Секретные разработки за бугор слал. Запомнился, так как у человека было совершенно неадекватное в СССР имя. Звали его Адольф. Сходи, поменяй в паспортном столе на Альфред или Александр, нет — Адольфом остался. А фамилия у учёного была тоже почти нарицательной. Как же? Толкачёв. Такая фамилия была у тренера гимнаста Андрианова, и того Толкачёва — Николая Григорьевича — Левин отлично знал. Вместе готовили сборников СССР к какой-то олимпиаде.

Стоп. Чёрт с ними, с предателями. А, ладно — про этих двоих напишет письмо. Просто за державу обидно. Да и про Чикатило приписку сделает, вдруг ещё не поймали. Захочет КГБ — найдёт, а у него будет совесть чиста. Сделал всё что мог.

Сейчас про другое уже думал Владимир Ильич. А ведь при таком вполне себе спортивном теле он вполне может стать, с его-то знаниями и опытом, чемпионом мира по самбо или по дзюдо. Олимпиады 1984 года для советских спортсменов не будет. Их заменят Игры Доброй Воли в Москве в 1986 году. И там, в соревнованиях по дзюдо, в весе до 78 кг победит советский спортсмен Владимир Шестаков. Левин его отлично знал. Вполне по силам ему одолеть будет Владимира. Вот точно уже не помнил Владимир Ильич, но, кажется, на следующей олимпиаде в 1988 году Шестаков тоже медаль возьмёт в этом весе, не золотую — то ли серебро, то ли бронзу. Костик сейчас весит как раз семьдесят пять кило, если памяти мажора доверять, и эти три кило недостающих мышцами наберёт.

Вот и цель в жизни. Стать Олимпийским чемпионом по дзюдо.

— Мелко! — Левин всё же попытался перевернуться на бок, забывшись, и получил «укол совести». — Ай. Сначала надо выздороветь.

Ночь продолжалась. И ни одного позыва ко сну. Хоть спички в глаза вставляй, только наоборот. Заколол зубочисткой верхнее и нижнее веко, и всё — спать можно, глаза уже закрыты. Левин стал стратегию получения олимпийского золота разрабатывать. Значится, во-первых, нельзя соваться в ЦСКА — там настоящий Левин. И вообще, как с ним себя вести? А если встретятся в одной схватке? Тьфу, Семён Семёнович, не встретятся. Левин по дзюдо выступал в весе до 86 кг.

Ладно, не встретятся — и хорошо. Всё одно в ЦСКА лезть снова не надо. Там серьёзная конкуренция, а форму за один день не наберёшь. Опять же, где самые лучшие условия? Бинго. Общество «Урожай». Нужно найти подмосковный колхоз, где есть секция самбо или дзюдо и выступать за них. Пусть возьмут по совместительству дояром. Не-не! Никем другим. Классно же звучит: «Чемпионом Советского Союза по борьбе дзюдо в весе 78 килограмм стал дояр из колхоза „Заветы Ильича“ Константин Квасин».

Вот, уже на план похоже. Дальше пошли. Первенство облсовета проводится где-то в ноябре. Потом на новогодние праздники первенство РС. В апреле ЦС или Центральный Совет, а там уже в мае первенство СССР. Сейчас июль заканчивается, и до октября есть время и выздороветь, и форму нормальную набрать.

Во-вторых, все яйца в одну корзину сваливать нельзя. Вдруг нарвётся в дзюдо на крепыша дагестанского какого? Значит, надо и по самбо на облсовет записаться. В самбо весовая категория 74 кг. Ничего, если у Костика на самом деле 75, то кило сбросить не проблема.

В-третьих, нужно найти этот колхоз «Заветы Ильича». И как это сделать? Объезжать все колхозы Подмосковья? Дурь. Опять, Семён Семёнович. Нужно просто зайти в областное общество «Урожай» и попросить за блок жвачек эту информацию у красивой секретарши со статями доярки из Хацапетовки. Не киношной. Настоящей. Кровь с молоком. Титьки с курдюком.

Совсем хорошо теперь план оброс…

— Слышь ты, придурок, меня из-за тебя премии лишили, — разбудили отрубившегося будущего чемпиона перегар и грубый голос.

Перед кроватью с решительным видом стоял давешний плотник, которого прислали по просьбе Костика петли на дверях смазать. Вид у пострадавшего был решительный. На правом запястье была татуировка с солнышком, а буквы синие на пальцах выдавали в подошедшем КОЛЮ. Люди потеряли страх. В здоровом состоянии Левин бы этого шибздика без помощи рук под кровать загнал, да и Костик со своим карате ещё быстрее, вот только… Сейчас оба лежали на больничной койке, и пузо было у них разрезано. А с этого Коли станется, стукнет по ране кулачком чумазым. Больно, наверное, и точно не полезно для организма.

Бойтесь своих желаний, они могут сбыться, а мысль вообще материальна. Коля ткнул его заскорузлым пальцем в живот.

— Ай, — Левин рукой дёрнул, пытаясь Колю за палец с чёрным ногтем уловить и нанести ему травму, несовместимую с поползновениями.

— Чё, «ай»? Не нравится? Слушай сюда, сынок: завтра чтобы чирик был, а вякнешь кому, и я тебя у ворот при выписке подожду. Устрою тёплую встречу. Пушкина знаешь? И свобода вас встретит радостно у входа. Чирик. Завтра, — плотник цикнул как в кино зубом и начал было разворачиваться.

Левин от боли слёзы глазами исторг и прорычал:

— Чтоб тебе обоср… — подумал и добавил: — Крекс-фекс-пекс!

Всё это про себя, правда.

Товарищ Коля не услышал, зыркнул ещё раз недобрым глазом на Костика и вышел. А дверь и не скрипнула. Пузо чуть поболело, а Левин слёзы выступившие вытер и понял, что уже светло и утро настало. Сморили, выходит, наполеоновские планы. Боль потихоньку уходила, и Владимир Ильич, хотевший позвонить тёте Паше, раздумал. Приподнял простынку. Разводы крови на повязке были, но немного и старенькие. Ладно, будем решать вопросы по мере их поступления.

— Температуру мерить. Подъём, больные, температуру мерить, — немелодичный голос тёти Паши нарушил утреннюю тишину отделения.

Градусник был обычный — ртутный. Интересно, а сколько их тут со времён постройки больницы разбили? И что-то сомневался Левин, что при этом полы вскрывали и полную дезактивацию делали. Собрали осколки, разогнали ртутные шарики по щелям, с хлоркой вымыли потом, вот и вся дезактивация. Больниц Владимир Ильич вообще не любил. Уникум. Все же обожают лежать в летнюю жару в душных пахнущих варёной капустой палатах. А Левин не любит. Решил выписаться как можно быстрее, лучше потом на перевязки походить. А то и договориться с демонессой Мариной об обслуживании на дому в счёт «Левисов» на пуговках.

Обход производил зав отделением. Товарищ Кузьмин приподнял простынку и потыкал пальцем, прямо как Коля. Родственники, наверное.

— Болит? Хорошо. Болит, значит жив. И жить будешь. Шутку вчера по телевизору показывали: «Пусть каждый человек живёт не только на зарплату, но и на радость другим людям». Ха-ха. Молодцы. Так, тётя Паша, а уколите товарища антибиотиком, я выпишу. А обезболивающие пока прекратите. Потерпите немного, молодой человек. Если сильно болеть будет, тогда зовите медсестру. Выздоравливайте.

Обход продолжился в другой палате, и Иван Леонидович — слышно было — полюбившуюся ему шутку из телевизора и там рассказал. Слышался его весёлый смех. Подхихикивала и свита с больными.

Минут через десять его укололи в вену, и Владимир Ильич уже снова начал кемарить, как пришла тётя Паша со своей неполной копией. Женщина тоже была худая и пожилая и имела такие же с проседью волосы, только не под косынкою, а под шапочкой.

— Это студент. Квасин. Гнойный аппендикс. Прописали три раза в день антибиотик, там в журнале есть. Температура чуть повышена. Смотри за ним, он Маришке приглянулся. Дура девка.

Тётя Паша рассказывала всё это сменщице, словно Костика и не было в палате. Потом всё же удосужилась глянуть на него.

— Это — старшая медсестра Нина Петровна, для тебя просто тётя Нина, если заболит — вызывай. А лучше спи. Сон он… — она махнула рукой, и старшие медсёстры вышли.

Дверь тут же открылась и на пороге нарисовалась дьяволица-медсестрица.

— Сейчас завтракать будем.

Марина поставила матерчатую сумку на тумбочку, убрав оттуда так и не раскрытую Костиком книгу, и было хотела доставать банки из сумки, но передумала, повернулась к болезному и простынку приоткрыла.

— Кхм, — прокомментировал Владимир Ильич.

— Лежи уж. Повязку смотрела, а ты о чём подумал?

— О финиках.

— О чём? О каких?

— Засахаренных.

— Поищу.

— Тьфу на тебя.

— Подумал, значит. Потом покажешь во всей красе. Сейчас и смотреть не на что, — и зазвенела колокольчиками.

Потом Марина всё же достала банку с куриным бульоном из нескольких махровых полотенец и протянула поднявшемуся повыше на подушке Левину.

— Пей пока, а я пойду спрошу у тёти Паши, как дела, пока она не ушла.

Вернулась Марина бегом.

— Беда, Костя! — и глаза круглые.

— Беда?

Какая в больнице в 1983 году может быть беда?

— Плотника нашли в подсобке без сознания в поносе кровавом. Пробы берут, санэпидемстанцию вызвали. Этажи перекрыли. Карантин вводят. Холеру подозревают. Он же сюда вчера заходил. Ты как себя чувствуешь? Температура есть? Не тошнит? Поноса нет?

Владимир Ильич отрицательно мотал головой, а сам лихорадочно соображал. Что там Лукомор во сне сказал? «Магию я тебе дал»? Ну, похоже как-то. И верёвка порвалась при казне Еркина. Нет. Это сказки. На Земле нет никакой магии. Вроде КГБ проверяло всех этих экстрасенсов, ведуний и колдуний, и никакой магии не нашли чекисты. А с другой стороны, гипноз есть, нейролингвистическое программирование есть, ложки на лбу держат непонятным способом и вилки пальцами размягчают разные экстрасенсы.

А теперь вот Коля?!

— Костя, ты слышишь? Он же заходил сюда и с дверью возился. Он тут на тумбочке у тебя ничего не трогал? Ох, батюшки, я же сразу после него ручку дверную трогала. Сколько там инкубационный период у холеры? — девушка покраснела и побледнела по очереди.

— Кхм. Марина. Давай успокойся. Мы в больнице, и лучшего места для карантина не придумаешь. Тут врачи, лекарства.

— Много ты понимаешь, против холеры специальные лекарства нужны, а у нас тут хирургия, а не инфекционка, — демонесса зачем-то на цыпочках прокралась к двери и высунула в щель свой чуть вздёрнутый носик.

— Докладай обстановку, боец! — решил пошутить Левин.

— Бегают все, — не убирая мордочку из щели, сообщила медсестра.

Должен был волноваться и Левин, но в руках у него была банка литровая с ароматным куриным бульоном, и думать о засранце Коле не хотелось. Ещё аппетит себе перебьёшь. Если это результат его проклятия, то туда шибздику и дорога. Нефиг было заскорузлым кулачком своим тыкать так больно в его пузу. А если не его? Бабам. Как там Лукомор ещё говорил про последнее желание? То есть третьего переноса в новое тело, если это загнётся, не будет. И умереть в больнице от холеры?! Не, не надо! Что за невезуха, там в колдуна, которого сразу сожгли, тут в дристуна. Левин прислушался к животу. Ничего страшного. Урчит, но это потому, что у него в руках банка с бульоном… Наверное.

— А, трём смертям не бывать… Н-да, третья и будет… Вот же. Трём смертям не бывать! Это про меня!

Левин решительно поднёс банку к себе, вдохнул аромат и стал большими глотками втягивать в себя солоноватый немного, но вкусный и тёплый бульон.

На половине банки его руку решительно отвела вернувшаяся от двери демонесса.

— Оставь. Тут теперь непонятно, что с кормёжкой будет, раз карантин. Бульона куриного точно не будет.

— Ну чего ты раньше времени паникуешь? Может, не холера, а дизентерия или просто водка была несвежая. Запашок от него стоял. Денатуратный.

— Когда? Вчера? Не было запаха, я же пару раз мимо проходила!

Твою! Не отбрешешься.

— Он утром заходил сегодня. Нормальный был. Ругался, что из-за меня ему премию не дадут. Что я пожаловался на скрипучую дверь…

— Он тебя трогал? Говори? — и глаза в слезах.

Твою! Ещё раз.

— Нет, от двери сказал и ушёл.

— От двери, а мы тут все за ручку хватались! Ой, мамочки!

Левина проснулась от резкого толчка в бок. От боли аж искры из глаз посыпались.

— Володь, ядрить кадрить твою налево, — сонно выругалась Марьяна Ильинична на мужа, который порой по ночам так свои тренированные руки-ноги раскидывал, что однажды пришлось даже на работу с бланшем под глазом идти.

Уж как он потом извинялся, даже самой стыдно как-то было за фингал этот. Мог бы и не настолько ярко проявиться. Но синяк был совершенно бессовестный — сиял на лице Марьяны ещё добрые две недели, перецветая от чернильного к жёлтому.

А потом вдруг сонный мозг вспомнил, что мужа-то больше нет. Умер. Да и она в лесу, а не в привычной постели. Резко села, глаза вытаращила, да ни зги в ночном лесу не видать.

— Зверьё, — тихо проговорила старуха, пружинисто поднимаясь на ноги.

Марьяна отбросила одеяло. Дхок подхватила её под локоть, помогая подняться.

Беглянки прижались спинами друг к другу и напряжённо вглядывались в лесную тьму.

— Волки, — сипло проговорила Дукуна. — Я магией жахнула, да не уходят. Чуют, знамо, что мало нас. А стая-то большая, сюдыть её через тудыть…

И в этот момент на них разом ринулись тени. Хрустнули ветки под лапами, раздался рык, пахнуло звериным духом. Марьяна Ильинична выставила перед собой тонкие чужие руки и изо всех сил ударила по напавшим. Пламя метнулось в стороны, опалило морды и осветило поляну. Яркая огненная вспышка ослепила беглянок. Рядом взметнулась другая вспышка — белая. Раздалось рычание, обгоревшие звериные тела попадали у ног Левиной. И такая её обуяла ярость…

Что за гнусный мир?!

Ни поспать, ни поесть толком, ни помыться!

Ещё и вши!

— А ну получите, ироды! — заорала она во весь голос. — Владимира Ильича на вас нет!

Огонь выплёскивался из ладоней горячими толчками. Раздался скулёж. Воняло палёной шерстью. В суматохе и не видно было — нападают волки или сбегают, но Левиной было уже плевать. Она вошла в раж, и ринулась следом. В оскаленную морду полетел сгусток огня. В другую плеснуло горящей силой. Звери с хрипением удирали, а Левина нагоняла и добивала. Занялись ближайшие деревья. Тлела жухлая листва под ногами. Дхок растерянно замерла стоя на шкуре.

— Да остопайся уже! Лес сожжёшь, балбеска! — взвыла старуха.

Но разрушительное пламя плескалось в груди и требовало выхода. Левина яростно огляделась и вдруг заметила мужскую фигуру за деревьями.

— Вы кто такие? — взревела Левина, окатив волной огня ползущего прочь раненого волка.

Тот дёрнулся и затих.

— Мы пришли вам на помощь, — раздалось из-за кустов. — Но видим, что помощь не нужна, так что мы, пожалуй…

— Стоять! — взревела Левина, и мужская фигура застыла.

— Так и запомним, тебя посередь ночи лучше не подымать, — хмыкнула Дукуна, оглядывая некогда мирную поляну, и принялась затаптывать очаги огня.

Снующие за ближайшими стволами силуэты вышли на полянку. Кто-то завалил тушами волков горящий куст. Когда угроза лесного пожара миновала, повисла пауза. Бывшие узницы церковных застенков смотрели на пришельцев с подозрением.

— Бояться нас не стоит, мы вам не враги, — продемонстрировал вдруг огонёк на ладони патлатый парень. — Увидели вспышки и решили посмотреть, может, помощь нужна.

— Кому? Инквизиторам, штоль? — хитро проскрипела старуха.

— Да нет, напротив. У нас и у самих к ним счёты имеются. Если хотите, можете присоединиться к нашему лагерю, — пробасил широченный коротышка.

Лица его было не различить, а фигура казалась квадратной. Только позже, уже на пути к лагерю незнакомцев, Марьяна Ильинична поняла, что он просто был одет в отороченный мехом плащ, который только подчёркивал природную коренастость.

Коротышка оказался главарём этой развесёлой, но не особо честно́й компании. Что это разбойники, партизаны или какие-то другие деклассированные элементы, Левина поняла сразу. Но она-то и сама теперь преступница. И из тюрьмы сбежала, и в составе преступной группировки ограбила пятерых послушников, и даже соучастницей убийства стала… И всё это за неполные сутки.

Страшно подумать, что предстоит дальше.

К разбитому в лесу лагерю они вышли довольно скоро. Даже тракт не пришлось пересекать. И жили тут явно не первый день. Земля у обложенного камнем кострища вытоптана, вокруг лежат толстые древесные стволы, лежанки обустроены на возвышенностях и над каждой — шалаш из веток и промасленной плотной ткани. И вот что интересно. Смотришь на лагерь в упор — видишь его. Но стоит только отвернуться, как тут же из вида теряешь и будто даже забываешь о его существовании. Не иначе как колдовство…

— Вы каких будете? — требовательно спросила старуха, уверенно усаживаясь на толстое бревно у костра.

— А вы каких? — эхом спросил главарь-коротышка.

В свете костра его лицо выглядело и сурово, и забавно одновременно. Вид простецкий, даже глуповатый: нос картошкой, губы толстые, брови кустистые, щёки круглые — смотришь… и улыбнуться хочется. Но не улыбнёшься. Взглянешь во внимательные близко посаженные глаза — и враз улыбаться расхочется. Надолго, причём.

— Мы так… В Танганское княжество путь держим, — пожала плечами старуха.

— Или куда-то ещё, — добавила Марьяна Ильинична, возмущённая тем, что Дукуна непонятно кому все их планы взяла и выдала.

— В Танганское, кудысь ещё, — настояла на своём старая ведьма.

— Так там же мор… — вскинул брови главарь.

— А кудысь целительницам податься, кроме как на борьбу с мором? — беззаботно спросила старуха. — Так, глядишь, и не сожгут в благодарность.

— Очень вы высокого мнения о людской благодарности, — сказал вдруг огненный колдун.

— Чевой-то? Помогала я, бывало, людям. И ничего, живёхонька покамест.

— Надолго ли? — мрачно буркнул главарь.

— Ой, да в мои лета с утра проснуться — уже за радость. Так что надолго-то я и не загадываю, — оскалилась ведьма, но как-то сразу стало понятно, что коптить небо она ещё долго собирается, а с главарём интересничает. — Ладно, нечего тут полуночничать. Утренние разговоры завсегда умнее ночных.

Путницам отвели место недалеко от костра. Постепенно все улеглись. Если и остались в лагере караульные, Марьяна Ильинична этого не видела. Думала, что не уснёт, но так измоталась, что стоило руку под голову подложить, как тут же и вырубилась. То ли тяжёлый переход через лес, то ли магическое истощение тому виной.

А вот Дхок, напротив, уснуть не могла. Между Марьяной и Дукуной вроде и тепло было, а на шкуре и траве ещё и мягко, не то что на деревянной лавке в доме у дядьки двоюродного. А всё одно не спалось. И когда морщинистая старушечья рука принялась по волосам её поглаживать, девочка замерла испуганным зверьком.

— Ну-ну, спи, моя хорошая, — тихо пробормотала ведьма, но эффект получила обратный.

Вместо того чтобы уснуть, Дхок вдруг так разволновалась, что затряслась всем телом. А потом повернулась, уткнулась лицом в сухую старческую грудь и неожиданно для самой себя заплакала. Тихо-тихо, чтобы никому не помешать. Потому что въелось в подкорку — за слёзы и шум её непременно выпорют.

— Поплачь, голубушка моя, поплачь, — приговаривала целительница. — Горюшко — оно завсегда со слезами выходит. Так что плачь, маленькая, пока плачется…

От этих слов Дхок ещё горше стало. Вспомнились мама и бабушка. Обе были хорошие целительницы. А когда их казнили, девочку забрал дальний родственник — двоюродный дядька. И как-то сразу так повелось, что все знали — забрал до тех пор, пока дар у неё не проявится.

Она старалась влиться в новую семью. Помогала с младшими братишками, убирала, стирала, мела, огород поливала и полола. Но всё равно чувствовала — чужая она, нежеланная и неугодная. И когда дар у неё вдруг проявился — отдали её инквизиторам с облегчением. И вот это облегчение больше всего Дхок и ранило, ведь отдать-то обязаны были по закону, тут уж ничего не поделаешь, сама она виновата, что такая родилась. А вот облегчение… от него и было больнее всего.

А ведь никому Дхок ничего плохого сделать не успела. И если уж по-честному судить, то успела сделать хорошее. Дар-то у неё проявился, когда один из братьев, непоседа Гелис, залез на забор и свалился с него неудачно, прямо на прислонённую к забору мотыгу. Как увидела Дхок торчащую в боку грязную железяку, так все внутри и заискрило. Сила словно сама к Гелису хлынула, а когда рваная рана на боку затянулась и покрылась розовой кожей, юная целительница свалилась в обморок. В себя пришла аккурат к прибытию церковников. Гелиса в доме заперли, там он орал и бесновался. Младший, Цилик, тоже заплакал, когда увидел, что любимую няньку забирают.

А вот дядька — облегчённо вздохнул. А жена его даже улыбнулась украдкой. Но она Дхок никогда не любила, хоть и старалась вреда девчонке не причинять. Просто не обращала на неё внимания, делала вид, будто и нет никакой Дхок, а посуда после ужина сама себя перемыла.

— Как зовут-то тебя, милая? — спросила старуха, не переставая поглаживать худенькие вздрагивающие плечики.

— Дхокария, — тихо всхлипнула девочка в ответ.

— Имя-то какое красивое.

— Да. Бабушка меня так назвала, — неожиданно для себя самой поделилась Дхок и также неожиданно добавила: — Она на вас похожа была. Такая же добрая.

Старуха криво улыбнулась темноте. Добрая. Это вряд ли.

Слова из Дхок полились бурным после дождя ручьём. И про матушку, которую девочка помнила уже смутно. Кажется, только голос и запах трав в памяти и остались. И про бабушку, что любила собирать и заготавливать травы. И про родную деревню Десу, стоящую на двух берегах маленькой речушки. И с каждым словом ей становилось и тяжелее, и легче.

— Знаешь что я думаю? — тихо проворковала старуха, когда девочка замолчала. — Что Дхок жила в Десе, была обычной девчонкой, а потом у неё случилась беда. Маму с бабушкой забрала инквизиция, и стала она никому не нужна. А потом её и саму инквизиция забрала. И вот там, в той поганой тюрьме незаметная Дхок и осталась. А сбежала из этих церковных застенков талантливейшая целительница Рия. Везучая, ловкая, не по годам мудрая. И Рия встретила старую наставницу и очень многому научилась. А ещё Рия — сильная и смелая. И пусть всего одному человеку, одной старой ведьме, но Рия очень нужна. Что скажешь?

Девочка думала долго. Дукуне даже показалось, что она уснула. Но ночную тишину потревожил тихий вопрос:

— Правда нужна?

— Гораздо сильнее, чем ты думаешь.

— Хорошо, — согласилась Рия, прижалась поближе к наставнице и уснула.

Утром беглянки проснулись поздно, и разбудил их запах наваристого шулюма. У костра деловито сновали люди, в солнечных лучах лагерь не выглядел ни таинственно, ни мрачно. Марьяна Ильинична потянулась, чувствуя себя странно. Вроде и спала на земле и шкуре, да ещё в сапогах и одежде. Но при этом выспалась! И даже не болит ничего. Вот что значит молодость…

— Завтракать будете?

— Будем, — уверенно отозвалась старуха. — А что на завтрак?

— Волчатина. Не пропадать же добру, — ответил главарь.

Марьяна Ильинична хотела было возразить, но всё-таки промолчала. Волчатина так волчатина. Если так задуматься, то от зайчатины она всего тремя буквами отличается. Оказалось, что в низинке рядом с лагерем из-под пригорка выходит родник с чистой и сладкой водой. Левина вдоволь напилась и умылась. Попыталась поймать своё — а точнее чужое — отражение в быстром ручейке, но ничего толком не разглядела. Зато в чёрном котелке у костра, в стоячей воде, наконец увидела Ору.

Светловолосая обычная девушка. Не красавица, но и не уродина. Глаза, нос, губы — всё на своих местах. Но отчего-то у Марьяны Ильиничны к этому отражению душа не лежала. Отпрянув от котелка, она в задумчивости села рядом с костром. Пахло необычайно вкусно. Так и не скажешь, что волчатина. Хотя как должна пахнуть именно волчатина, Левина понятия не имела, но всегда считала, что раз волк падальщик, то и мясо у него должно быть какое-то противное.

Ошибалась. Нормальное мясо, а ещё щедро приправленное грибами и травами — так вообще близкое к шедевру. Несолёное вот только, но, может, это показалось.

— Вы можете остаться с нами, — заговорил главарь, закончив трапезу. — Целителей среди нас нет. В лагере вас пальцем никто не тронет, слово Рампога. Даже небольшую долю из добычи выделим. А мощная огневичка нам бы пригодилась. С такой — хоть на княжескую рать можно идти.

Марьяна Ильинична на княжескую рать идти категорически не желала, о чём не преминула сообщить:

— На какую княжескую рать, о чём вы? Окститесь!

Но главарь слушать не стал.

— Мы всему обучим, огневиков у нас аж двое, дар свой сможешь развить, а то вчера разливала по лесу чистую силу, когда могла бить точечно и наверняка. Дар надо тренировать.

Старуха выразительно посмотрела на Марьяну и предостерегающе покачала головой.

— Мы подумаем, — сказала наконец Левина.

— Благодарствую за похлёбку, — пожевала губами Дукуна. — Хорошо пошла. Можем ли мы чем подсобить? Может, раненые у вас есть или болезные?

— Раненых нет, а больные, а точнее выздоравливающие есть. И вещи женские есть, если нужно будет. Пенир, покажи потом сундуки, пусть они за свою помощь возьмут то, что им будет по вкусу. Из простой одежды, разумеется. А девочке ленточки покажи, вдруг понравятся.

Юная целительница неожиданно встрепенулась и с интересом посмотрела на главаря.

— А меня Рия зовут, — громко сказала она.

— Красивое имя. Да ты и сама в красавицу вырастешь. А меня Рампогом звать, и я в этом лагере всем заведую.

Марьяна Ильинична удивлённо покосилась на Рию Дхок, но спрашивать ничего не стала. Может, Дхок — это несклоняемая фамилия. Или даже кличка. Раз уж мальчик может в любой момент оказаться девочкой, то от имени и вовсе чего угодно можно ждать.

Доев, старуха взглядом подозвала к себе Рию и отправилась осматривать больных. Их для такого маленького лагеря оказалось слишком много. Наблюдая за хорошо вооружёнными мягко ступающими мужчинами, Марьяна Ильинична с каждой минутой всё сильнее утверждалась в мысли, что перед ними — лагерь разбойников. И поглядывающие на неё колдуны-огневики с их улыбками Левину никак не трогали.

К воровству Марьяна Ильинична всегда относилась резко отрицательно. Сама чужого не брала, а уж когда к её имуществу кто-то руки тянул, могла и наподдать по этим самым рукам. И потому сейчас она чувствовала себя особенно странно. Делающие плохое люди относились к ней хорошо. А официальная власть и церковь, напротив, хотели убить. Ну, с сожжением, понятное дело, они немного обломаются, но и для огневиков наверняка свои методы есть.

Как вообще могли обычные люди ловить колдунов?

Вспомнив вчерашнюю ночь, Левина неохотно признала: числом. Какой бы ни был великий колдун, а запас его сил ограничен. И вот как только эти силы кончаются, он становится обычным человеком. Смертным, ошибающимся, нуждающимся в сне и пище. Тут-то его и ловят. И этих лесных разбойников поймают рано или поздно.

Но странным образом, ни ненависти, ни презрения к окружающим людям Марьяна Ильинична не испытывала. Только сочувствие и сожаление, что довелось им родиться в таком паршивом мирке.

— Марьяна? Подь сюды, — вырвал Левину из задумчивости старческий голос ведьмы.

Юная пенсионерка легко вскочила на ноги и подошла к Дукуне.

— Посмотрела я их раненых и лагерь. Дела у них неплохо идут. Можно и остаться, затаиться на какое-то время.

— Они разбойники, — тихо ответила Марьяна. — Отбирают честно нажитое у хороших людей. Нечего нам рядом с ними делать.

— Так-то оно так, да только сами-то мы не особо чем лучше. И коли накроют нас власти — им-то только руки пообрубают, а нас спалят. Ибо колдовство — куда более тяжкое преступление, чем воровство. А они к своим колдунам хорошо относятся, оно за версту видно.

— Нет, Дукуна. Я здесь оставаться не хочу. И уж точно не хочу смотреть, как они убивают и грабят, — решительно сказала Марьяна Ильинична.

— Сами-то мы грабили и убивали, и чевой? Как-то ты грудью на защиту инквизиторов не кидалась.

— Мы грабили и убивали ради… выживания. А они — ради наживы! — воскликнула Левина. — Это другое.

— Ну коли ты говоришь, что другое, то пущай так и будет. Как по мне — энто всё одно и то же. Но мнение твоё я услышала. А ты, Рия, хочешь тут остаться или дальше пойти? В Танганское княжество, где мор страшный стоит, и придётся нам нелегко.

Рия посмотрела на ведьму фиалковыми глазами и тихо сказала:

— Вы как велите, я так и поступлю. Но как по мне, там, где мор, мы нужнее.

— Ну как скажете. Решено. День отдыхаем, отъедаемся, спим и завтра с рассветом выдвигаемся дальше.

Левин вышел из подземелья на станции метро «Китай-город», а, ну да — на «Площади Ногина». Теперь опять придётся привыкать к старым названиям улиц и станций метро. Благо, место, которое он искал, не переименовали. Адрес получил легко, подошёл к киоску с надписью «Справка» и, подав десять копеек, спросил:

— Девушка, мне нужен адрес облсовета ДСО «Урожай».

Девушка лет пятидесяти подняла телефонную трубку и через минуту выдала ему бумажку с адресом: «улица Солянка, дом 14».

— Солянка?

— Метро «Площадь Ногина», — прокаркал динамик, и Владимира Ильича подвинул дедок с коричневым чемоданом.

Понаехали!

— Барышня, а мне Ильиных найти надо…

Левин отошёл от киоска и решил, что откладывать поход не стоит. Метро было в шаге всего, спуститься вниз и минут двадцать проехать. До назначенного дядей Волеславом времени ещё больше двух часов, успеет.

Табличка на доме озадачила: «Солянский пр-д». И 14 дома точно не было. Было всего три дома с чётной стороны: 4 и 6, а с нечётной вообще один. Засада. Левин прошёл дальше по улице и обнаружил, что там название поменялось. Вот эти четыре дома, и всё. Решил тогда Владимир Ильич взять подсказку «помощь зала». Молодёжь спрашивать бесполезно. Выцепил глазами старушку и попросил «до Киева довести».

— Солянка-то, да вот же за углом поперёк, — бабулька показала рукой, как ходит конь в шахматах.

— Спасибо.

Левин конём походил и через пару минут оказался у дома с надписью «ДСО Урожай» на жёлто-зелёной табличке, пришурупленной к монументальной деревянной двери.

К визиту подготовился. Сходил в «Берёзку» и блок жвачек Wrigley’s Spearmint купил на оставленные отцом чеки. Десять упаковок по пять пластинок в каждой взял. Наверное, огромное количество для незначительной услуги, которую ему нужно получить от секретарши или какой другой дивчули за адрес подмосковного колхоза, в коем есть секция самбо или дзюдо, и чтобы он, колхоз этот, ещё и выставлял команду на первенство Московской области.

Облсовета Левин не нашёл. Это был самый что ни на есть главный совет — центральный. На первом этаже были всякие кабинеты, наверное, с начальниками, по видам спорта разбитыми. Можно было найти, кто тут отвечает за единоборства, но стреляный воробей, коим несомненно три с лишним десятка лет проработавший тренером Владимир Ильич и являлся, рассудил, что пришедший к «большим» начальникам девятнадцатилетний пацан с глупыми вопросами в лучшем случае будет послан, а в худшем — послан далеко. Да и ладно бы, но потом от этого человека, который его пошлёт, будет зависеть, поедет ли он на международные соревнования и всякие другие блага, а потому нужно к этому большому боссу идти уже после звонка сверху, а может и вообще не ходить, а получить требуемую информацию через третьи руки.

Дивчулины. Должна же в приёмной главного урожайника сидеть секретарша-дивчуля. Ей и блок жвачек не обидно будет сунуть. Глядя на развитые полушария «головного мозга», тьфу, в прекрасные лучистые глаза.

Полный обломакс. Приполнейший. Килограмм на сто. «Мозг», правда, да. Шестого размера. И росту под метр восемьдесят. Торчит из-за стола. Даже гадать не надо — дивчуля занималась в молодости толканием ядра, как его Дюймовочка, или диск куда в кусты зашвыривала. Женской штанги сейчас нет и борьбы тоже. На баскетболистку не тянет, всё же масса. В отличие от этой тётеньки Марьяна не разжи… Не добавила в весе. Высокая, мощная, но не жирная. Всё в пределах разумного.

— Добрый день.

Недюймовочка подняла от пишущей машинки, на которой строчила двумя сардельками, взгляд на одетого в дорогой импортный костюм товарища в белоснежной рубашке с заграничным галстуком на шее и «улыбнулась». Пара передних зубов была золотой. Ох, есть ещё женщины в русских селениях.

Золотозубая внимательней вгляделась в лицо посетителя. Видимо, проблема с диоптриями, не видит далеко, прищурилась. И увидела, что всего лишь пацан в хорошем костюме пришёл.

— Слушаю, — и глаза в машинку.

Не пойдёт так. Придётся заходить с козырей, решил Левин.

— Вот, папа прислал с Аргентины, а я не люблю, — Владимир Ильич положил перед Недюймовочкой блок Wrigley’s Spearmint в целлофановой упаковке.

То ли Аргентина красиво звучит, то ли жвачки бело-зелёные вкусно даже в упаковке пахнут, но взгляд золотозубой стал приветливым, а улыбка ещё золотозубей. И третий золотой премоляр нашёлся.

— Ой, ну что вы товарищ…

— Костик, для вас просто Костик.

— И что вам… тебе, Костик, нужно за это богатство сделать? Барыню сплясать? — ржёт.

Внешность обманчива бывает, что всё же под ста килограммами сидит дивчуля.

— После споём с тобой, Лизавета, — попытался попасть ей в кильватер Левин. — Как вас звать-величать, нимфа?

— Кхм. «Лизавета»? Знал? Или так совпало? Считай, шутку засчитываю. Меня зовут Лизавета Ивановна.

— Лизавета Ивановна, мне… Я в редакции «Прогресс» работаю. Мне нужно маленькую справку получить.

— Корреспондент? Молодой. Внештатный? — блок жвачки исчез в ящике стола. — Говори Костик, что надо. А если не скажешь, пытать буду.

— Заманчиво. Но не сейчас. Только из больницы. Аппендикс вырезали.

— То-то я смотрю, бледноват ты, Костик, для августа. Не загорел. Погоды стоят, а ты как бабочка-белянка. Говори, чего хочешь, может, и не нужно будет пытать?

Нет, три золотых зуба — это перебор.

— Мне нужно узнать, есть ли в Подмосковье колхоз, в котором есть секция самбо или дзюдо, и чтобы парни из этой секции выступали на облсовете «Урожая».

— Опять знал?

— Сейчас не понял, — Владимир Ильич развёл руками.

— Рядом с Красногорском есть колхоз «Завет Ильича». Я оттуда родом. В 1962 году наш колхоз «Новый путь» объединили ещё с двумя соседними деревнями, и построил там большое тепличное хозяйство. Теперь колхоз миллионер. У нас там из Сельхозакадемии учёные всякие днюют и ночуют, разные новшества вводят. Это тебе не интересно, корреспондент. Построил наш председатель прошлый в колхозе спорткомплекс. И футболисты есть, и борцы, и лёгкая атлетика. Я копьё метала. Чемпионка СССР. Была. Теперь вот…

Чемпионка развела руки, наверное, бюстом решила похвастать. Впечатлила.

— Замечательно. А как туда добраться?

— А ты про нас статью писать будешь? — опять все три зуба показала.

— Статью тоже.

— Так я сейчас председателю позвоню, он тебя на Волге привезёт…

— Завтра. Мне сегодня в редакцию нужно через полтора часа.

— Договорились, а у тебя телефон есть? — деловая колбаса.

— Конечно. М-мм. Лучше домашний дам. Я на больничном.

— Так. Стоп. Посиди пять минут. Нет. Выйди, десять минут погуляй. Я позвоню Ивану Кузьмичу и обо всём договорюсь. Где он тебя встретит, или машину пошлёт. Чего подготовить в колхозе надо, секцию дзюдо собрать? Футболистов не надо? Они на «Кожаном мяче» второе место по области взяли.

— Дзюдоистов вполне хватит.

Блин, придётся и правда писать статью. Хотя, может, это не минус, а плюс. А дядя Волеслав поможет пристроить.

Владимир Ильич вышел на улицу и огляделся, через улицу, наискосок немного, продавали из клубящихся дымком ящиков, обитых алюминием, мороженое в вафельных стаканчиках. Центр Москвы, почти нет машин, Левин морщась, всё же рана ещё не затянулась до конца, дома ему перевязки Марины делать будет, переполз на максимальной скорости улицу Соляную и, отстояв небольшую очередь, взял две шоколадные мороженки по 15 копеек.

Вкусно. Нет, не вкуснее, чем в будущем, всё врут писатели. Просто вкусно. Чуть бы побольше какао — и вообще сказка.

— Ой, я и так толстая, — выхватила у него из руки предложенную вкусняшку Лизавета Ивановна. — М-мм. Так, запоминай, Костик, в два часа завтра стой у ВДНХ в воротах в правой арке, оденься так же, я тебя дяде Коле описала. Это председатель наш, он будет в целинке стройотрядовской. Специально для тебя наденет, чтобы узнал его. Метр восемьдесят ростом. Рыжий здоровый мужчина с усиками небольшими. Звать Николай Петрович. Он в ВДНХ будет нашу корову проведывать. Вот на обратной дороге тебя и заберёт, а вечером на Волге тебя домой доставят в изумительном состоянии. Шучу. Он не пьёт и этого дела не любит. Борется с пьянством в колхозе, — Недюймовочка, с сожалением посмотрела на маленький кусочек мороженки, оставшийся после трёх укусов золотых зубов. — Не знаешь, Костик, почему мороженки такие маленькие делают? А ты можешь разгромную статью написать про это? Пусть делают в два раза больше.

— Спасибо за идею. Побегу. Кхм. В редакцию надо…

— Стоять! Я сейчас тебя на нашей Волге доставлю. В «Прогресс» нужно?

— В «Прогресс».

— Выходи на улицу. Сейчас чёрная Волга с дядей Жорой подъедет.

Ну, неплохо зашёл. И козырей не жалко.

Оба-на. А залезать-то в Волгу не просто с дыркой в животе. Кое-как шипя и проклиная… Тьфу! Тьфу! Тьфу! Никаких проклятий. Коли этого проклятого хватило. Чудо, что санэпидемстанция не нашла у этого плотника холеры, как впрочем и дизентерии. Признали острое отравление непонятно чем. И клизмами мучали, и марганцовкой отпаивали. И снова клизмами мучали. И опять клизмами мучали. Левин даже позавидовал себе. Если так его крекс-фекс-пекс работает, то он просто крутой колдун. Тут с таким даром ого-го как развернуться можно. Оставалось только выяснить, как это работает. Что главное — проклясть, или «крекснуть-фекстнуть», а может настроение важно. Точнее, боль. На костре, когда верёвку проклял, ему больно было, и сейчас, когда пальцем заскорузлым своим Коля в него ткнул, аж слёзы из глаз прыснули. Может, разозлиться надо на кого? Ну нет, не злился же он на верёвку. Что сказать? Нужен эксперимент. Попробовать проклинать редисок всяких в разных жизненных ситуациях.

Кое-как, шипя и стараясь никого не проклясть, Владимир Ильич бочком и с прогибом спины вполз на заднее сидение пепелаца.

— Что такое, корреспондент? — озаботился дядя Жора, видя эти телодвижения.

— Аппендицит десять дней назад вырезали. Сегодня только выписали. Сгибаться не могу, — отдыхиваясь и стараясь вытянуть ноги, пояснил Костик.

— Бывает. Аккуратно повезу.

Не обманул. Через полчаса неспешной езды какими-то тайными тропами по дворам без ускорений и торможений перед красными светофорами они подъехали к зданию со стеклянными стенами. Первому, должно быть, в СССР. Да, что самое печальное — вылезать из Волги тоже пришлось. Всё. Сейчас пообщается с директором — и домой. На сегодня приключений хватит.

Вообще, мог бы и полежать недельку дома. Никакой спешки не было. Шило только в одном месте. Как же — молодое тело, гормоны, нужно спешить жить. Ещё и холерик достался в реципиенты, не может на месте сидеть и думу думать.

Вольф Николаевич Седых — директор издательства «Прогресс» и батин бывший одногруппник, а ранее заведующий сектором развитых капиталистических стран Отдела международной информации ЦК КПСС — ругался с кем-то по телефону. Не матом, но грозно. И порыкивал даже. Зная дядю Волеслава как спокойного уравновешенного человека, который ещё и улыбается почти всегда, можно было с трудом представить, что нужно совершить его собеседнику, чтобы превратить этого человека в рыкающего тигру.

Лица директора Левин не видел и сам разговор не слышал, он сидел в приёмной и переглядывался со вздыхающей бабулькой, похожей на Анну Ахматову — такое же длинное лицо, совсем не одухотворённое.

— Довели аспиды. Бумаги у них мелованной нет. Ох, с огнём играют. Устроит им Волеслав Николаевич, — покачала головой старушка, сочувствуя аспидам. — Заходи Костик, вроде закончил разговор, ты хоть его не расстроишь чем, а то вчера на давление жаловался.

— Таблетку тогда дайте ему. С давлением не шутят, — вспомнил свою преждевременную кончину Владимир Ильич.

— Да, десять минут назад заставила выпить, — тяжко вздохнула Анна не Ахматова — Анна Михайловна — вечный секретарь товарища Седых, ещё с работы в ЦК.

Громовержец выглянул в дверь на голоса и, увидев Костика, мотнул головой, даже улыбнулся.

— Заходи. Анна Михайловна, чайку мне с коньячком, а Косте без. И соедините меня с посольством в Аргентине, будем расстраивать посла нашего.

Расстроили. Там уже или ещё полночь. Так что звонок переадресовали домой к послу, разбудили. Сначала переговорил с супругами Квасиными сам дядя Волеслав, заверив, что ничего страшного — обычный аппендицит. Потом Костик отвечал, где и что у него болит. Владимир Ильич старался говорить поменьше, чтобы не выдать себя какой ерундой, память-то реципиента памятью, но случайно брякнет чего, что Костик точно сказать не мог. Закончил разговор Левин, удивив «приёмных» родителей.

— Бать, — а именно так Костик отца называл, — мне очень нужны джинсы Леви Страус женские — на пуговицах, а не на молнии, сорок восьмого размера. Нет, не для невесты и не для девушки. В больнице медсестра за мной ухаживала, бульоны куриные варила, сейчас перевязки будет делать. Нет. Это взрослая женщина, и у неё муж есть. Просто случайно проговорился, что вы дипломаты, а потом уже неудобно было отказывать. Спасибо, батя. Да, я с завтрашнего дня начну работать, вот сижу у дяди Волеслава в кабинете, пришёл заявление о приёме на работу писать. Ну всё, давайте там, обнимаю. Маму поцелуй за меня. Спокойной ночи.

— Правда устраиваться прямо сейчас больной будешь? Тебе, Костик, может, деньги нужны? И что это за история с джинсами, тебя там не заставили эти джинсы попросить? — засыпал Владимира Ильича вопросами директор, едва тот трубку телефона положил на рычажки.

— Дядя… Волеслав Николаевич, у меня к вам просьба огромная.

— Всё-таки деньги нужны? — вскинулся «дядя»

— Нет. Я тут хочу статью одну написать…

— Ого! Про больницу?

— Нет. Дядя Волеслав, а вы не можете мне сделать удостоверение внештатного корреспондента хорошей газеты? — смог, наконец, добраться до сути Левин.

— Нет. Пока не расскажешь.

Н-да, по-простому не вышло. Дядя, он хоть и дядя, но он ещё и бывший работник ЦК и нынешний директор одного из крупнейших издательств страны и самого специфического.

— Я задумал написать статью о развитие спорта в колхозах московской области.

— Ты?! — даже глаза на лоб полезли у Седых.

— Мне очень нужно. Я обещал…

— Джинсы обещал, статью о спорте обещал. Ты ни во что не влип там, Костик, в своей больнице? Может, лучше я звякну кому из комитета?

— Да бог с вами! Я вам статью на проверку принесу.

— Н-да. Понятно, что ничего не понятно. Ладно. Вот тебе листок, вот образец. Сиди, пиши заявление о приёме на работу с завтрашнего дня. И неделю я тебе даю на выздоровление. По внештатнику: да ничего страшного, исполнимое желание. Через недельку сделаю. Фотографию принеси, у Анны Михайловны размеры уточни.

— А можно завтра утром, хоть временное? Я договорился встретиться с председателем колхоза завтра. Хотелось бы какую-нибудь корочку ему показать.

— Вот натворил ты, Костик. Ладно. Удостоверение временное, без корочки, журнала «Иностранная Литература», я тебе добуду завтра к десяти. Подойдёшь к ним с фотографией утром. Адрес знаешь?

— Знаю.

— На вахте тебе пропуск сделают, я позвоню. С другими газетами и журналами сложней. Но тебе же главное — бумажка, как я понимаю? — директор издательства «Прогресс» задумался.

— Проблемы какие-то Волеслав Николаевич? — по-своему воспринял это молчание Левин.

— Да нет. Знаешь что? А ведь вовремя. Потом объясню. Давай так, ты мне свою «заметку о мальчике» принесёшь, а я отдам её хорошим журналистам, чтобы они её в серьёзную статью переработали. Там фамилий и фактов побольше с цифрами нарой. И мы с тобой в серьёзной газете из этого цикл статей сварганим, даже кого из самых маститых журналистов тебе в соавторы добудем. А по результатам сделаем тебе… Ну, не сразу, но подадим заявку на вступление в «Союз Журналистов». Вот это уже удостоверение. Это сила. С таким не пропадёшь.

— Нам бы, штоль, до холодов кудась прибиться, — поднялась с места Дукуна.

Марьяна Ильинична вяло ответила:

— А сейчас что, не холода? Думала, ночью копыта отброшу…

— Да, зябко. Но теперича ещё зябче будет.

Колдуньи сидели вокруг небольшого разожжённого Левиной костерка и жарили грибы. Марьяна Ильинична всегда считала, что грибы обожает. Но теперь, после почти трёх недель скитаний по лесу вдоль ведущего на Танган тракта, она уже не была так в этом уверена. Осень уже забралась под каждый листок и с остервенением срывала ржавые кроны с деревьев и кустов. Погода менялась. Двухнедельное потепление сменилось резкими ветрами, и уже две ночи подряд путницы мёрзли, несмотря на хорошую одежду, которой снабдили их разбойники.

Запасы другой еды уже кончились — ни сухарей, ни сыра, ни сала, ни вяленого мяса, что выторговали у главаря шайки, не осталось. Ягоды тоже осыпались с кустов. Вчера чудом удалось прибить лесную пичугу. Она выпорхнула из лысых кустов и получила испуганный разряд от Рии. В общем, в последний путь птицу проводили торжественно — отпраздновали её безвременную кончину супом. С грибами, естественно, куда ж без них-то?

Скудный рацион давно приелся, зато ежедневные многокилометровые переходы по лесу укрепили хилое тело Оры, и теперь Левина делала по утрам зарядку и чувствовала себя почти человеком. Но с маленьким ростом смириться оказалось куда тяжелее. Его тренировками не исправишь.

Тракт был загружен донельзя, и последние дни им всё чаще встречались люди. Они все шли навстречу, прочь от мора. И каждый норовил непонятливым путницам рассказать о страшном бедствии и предостеречь. Так что они старались забирать выше тракта, чтобы встречать поменьше людей, но чем дальше продвигались вглубь охваченной мором территории, тем сложнее это становилось делать. Но Марьяна Ильинична не имела ничего против встреч с людьми. В каждое мужское лицо внимательно вглядывалась и искала в нём отблески знакомых черт. И не находила.

Дукуна с Рией периодически лечили страждущих. Признаки мора — синюшная сыпь и лихорадка — были настолько очевидны, что необходимости лечения никто не отрицал. Выбирали, конечно, отдельных путников, и брали за свои услуги деньгами и продуктами, но всё равно опасались останавливаться на одном месте, чтобы снова не попасть в лапы инквизиции.

— Коли найдём какую деревеньку, там и остановимся, — решила старуха.

Удивительно, но она с каждым днём выглядела всё бодрее. То ли свежий воздух и нагрузки, то ли неприкрытое Риино обожание так действовали. Девчонка от ведьмы не отлипала, с прилежанием исполняла поручения, училась, а ещё нахваталась всяких словечек и теперь звонким голосом пафосно выдавала: «Сюдыть твою через тудыть». Подаренные разбойниками ленты Дукуна вплетала в её короткие волосы, и на мальчишку Рия больше не походила, хотя и красоткой её не назвать — грубоватые черты лица никак не поменялись, как и тяжёлый подбородок, но изменился взгляд, а с ним и общее впечатление.

— Давайте, подымайте зады, чевой расселись? — весело спросила Дукуна, и колдуньи собрали свой нехитрый скарб.

В этот момент к их костру вышла испуганная женщина с тремя детьми, младший из которых лежал у неё на руках. По наполненным ужасом глазам матери, по пятнам на лице среднего всё стало понятно.

— Нас прогнали с тракта, — дрожащим голосом сказала женщина. — Прошу — уходите, только костёр не гасите.

Но целительницы никуда не ушли.

— Язык за зубами умеешь держать? — сурово спросила старуха.

— Да…

— Это хорошо. Подь сюды, малец. Буду тебя лечить.

Надежда, раскрасившая лицо матери было настолько яркой, что, казалось, осветила небольшую полянку.

— Вы?..

— Помолчи, — распорядилась ведьма, и от её прикосновения мальчишка вспыхнул изнутри.

А когда сияние сошло на нет, то и пятен на лице не осталось. Дукуна протянула руку старшему, и тот подошёл сам. Но ребёнок был здоров. А вот младенца она исцелила, как и его мать.

— Благодарю! Благодарю! От всей души, — кинулась женщина целовать руки целительнице.

— Тихо ты, не егози. Скажи лучше, есть тут поблизости какая деревня, где мор уже начался?

— Багеблуг наш… оттуда бегут… деревня не очень большая, но и не маленькая. Я сама оттуда, но ушла. Как муж с деверем и свёкры померли, так селяне весь наш дом и сожгли. Как я теперь, с детьми-то… Я уж думала, умрём мы тут… А теперь…

Радость женщины медленно сменилась растерянностью, а затем — ужасом.

— Вот что, возвращайся с нами. Скажешь старосте, что целительницу привела. Глядишь, и не погонят нас. А избы-то пустые теперь всюду стоять будут, без крыши над головой не останешься. Скотину-то, чай, не пожгли у вас?

— Нет, скотину староста угнал… а мне сказал, чтоб убиралась, пока рядом с мужем не легла… — прошептала женщина.

— Ишь деловой какой, шельмец. Далеко до Багеблуга-то твоего?

— Да нет… мы только этой ночью и вышли. Они-то не видели пятна у Рата на лице, вот и дали уйти. А утром уж я смотрю, а там такое… Смертушка расписалась… — женщина, рыдая, прижала к себе сыновей. — Пойдёмте, пойдёмте. Ох, госпожа целительница, счастье-то какое… А дальше сможем заболеть?

— Нет. Старшой бы и так не захворал. А вы… словно переболели теперича. Этот мор вам уже не страшон.

Они двинулись в путь, ступая по жухлой опавшей листве. В некоторых оврагах проступал на листьях иней. Нет, спать в лесу никак больше нельзя. Опасно. Хоть в компании целительниц и не страшно почки застудить, но всему есть предел, да и устала уже Марьяна Ильинична от леса. Она всё чаще задумывалась: зачем она здесь? Для чего поднимается по утрам? И как-то так само собой выходило, что по утрам она поднимается, чтобы справить нужду. А идёт — лишь потому, что сидеть на месте ровно так же бессмысленно, но ещё и холодно.

С корзиной теперь ходила старуха — грибы по дороге собирала. А Марьяна Ильинична тащила шкуру и тяжёлое одеяло. Второе одеяло, полегче, бутыль с водой и котелок несла Рия. У Дукуны в заплечном мешке имелась ещё смена одежды для всех, но женщины берегли её до момента, когда нужно будет выйти к людям. Денег они за путь накопили прилично, и старая ведьма даже хотела прикупить больную козу или даже корову, если повезёт.

Старший сын селянки — ровесник Рии — забрал у матери младенца, и та обеими руками взялась за поясницу, но ни звука не проронила, напротив, пошла бодрее. Рат то неуверенно жался к матери, то забегал чуть вперёд, осторожно вглядываясь в старческое лицо целительницы.

— А каковы шансы мор пережить? — спросила Марьяна Ильинична у Дукуны.

— Думаю, что один к пяти, коли заразился уже. Но есть те, что мор не цепляют. Им он не грозит.

— Другая реакция иммунитета, — понятливо протянула Левина.

— Чевой? — сощурилась старуха.

— Да так, мысли вслух.

К Багеблугу, что расположился километрах в двадцати от основного тракта, путники вышли после обеда. Ревел скот, пахло деревенской жизнью, избы стояли довольно близко друг к другу вдоль грунтовой дороги, и за каждой лежал просторный огород. Среди ряда бревенчатых домов чёрными прогалами зияли три кострища. Одно ещё дымилось. При виде него приведшая их селянка жалобно всхлипнула, но быстро взяла себя в руки. Недавно накормленный малыш мирно спал, прижатый к груди.

— Веди к старосте, Апь.

Дом старосты выделялся вторым этажом и кокетливой резьбой на ставнях и наличниках.

Селянка громко постучалась в калитку из потемневшего дерева.

— Кого нечистая принесла? — выглянул из сарая патлатый седеющий мужик.

— Лицик, это я, Апь.

— Что? — взревел он. — Мало тебе? Как ты посмела вернуться?!

— Да послушай ты и посмотри, кого я привела! — отчаянно позвала женщина.

— Пошла вон! И заразу свою чтоб тут не разносила! — рявкнул патлатый.

— Напротив, я лечение привела. Ладно, пойдём. Сабар с женой вчера были очень бледны, посмотрим, не заболели ли они, — тихо пробормотала селянка и потянула целительниц за собой.

— Постой! — позвал вдруг староста. — Это кто?

Палец с неровно остриженным грязным ногтем упёрся в Марьяну Ильиничну. Захотелось этот перст указующий немного опалить, чтобы сбить спесь с неумытого мужика, но Левина свой огонь сдержала. И нет, патлатого было не жаль, просто надоело ночевать в лесу.

— Целительница тут, — понизив голос ответила Апь. — Настоящая, понимаешь?

Староста во все глаза уставился на Марьяну Ильиничну, видимо, решив, что целительница — она. Но юная пенсионерка разве что от хамства умела исцелять, и то методы у неё были отнюдь не традиционные.

— Пусть для начала докажет! — загорелся вдруг он. — А то, небось, шарлатанка какая! Да-да! Пусть пройдёт и докажет. Вот сюда, сюда. В сарай…

Дукуна не сдвинулась с места.

— Я в доказательство не лечу. Только за деньги, — хмыкнула она.

— Вот ещё, платить наперёд! Ты сначала способность покажи.

— Вот ещё, лечить наперёд. Ты сначала платёжеспособность покажи, — язвительно улыбнулась ведьма.

Староста растерялся. То ли не привык к отпору, то ли денег жалел — замялся и сердито насупился.

— Ты думай, думай, мил человек, — ехидно протянула Дукуна. — Знай токмо, что чем запущенней случай, тем дороже лечение. А деньги я с тебя завсегда наперёд брать буду, — старуха демонстративно повернулась к Лицику спиной и обратилась к Апи: — Веди к другому дому, где больные есть, неча время терять. Покамест мы языками чешем, людям хужее становится. А силы у меня не безграничные.

— Стойте! — решился наконец староста. — Стойте! Идите сюда. Я заплачу, ежели лечение сработает.

Калитка распахнулась, и долговязый патлатый мужик сделал приглашающий жест внутрь.

В сарае на наспех сколоченном настиле лежала молодая женщина. Пятна уже расползлись по всему телу, а сама она металась в лихорадке и бреду.

— Ах ты тварь поганая! — выдохнула Апь и пошатнулась, привалившись к стене. — Семью мою сжёг, а жинку свою припрятал…

— Дык твои и принесли мор! — заорал вдруг староста. — На ярмарку они ездили, видишь ли. Твой-то Сунделу и заразил! Всё бегал к ней, кобелина.

Апь побледнела и с ужасом посмотрела на Лицика.

— Что значит «бегал»? — прошептала она.

— А то ты не знала! Вся деревня знала, а она нет! Уж мне-то не лги! — ярился патлатый.

Глаза его налились кровью, а на лице проступило такое бессильное отчаяние, что на секунду стало его даже жаль.

— Так вона почему ты дом-то сжёг… из ревности… — убито пробормотала Апь и прижала младенца к груди. — Паскуда ты, Лицик… Как есть паскуда.

— Это я-то? Это ты виновата, что мужа своего в своей постели не смогла удержать! — зло процедил староста.

— А может, это тебе не стоило молодуху в жёны брать, чтоб она по другим мужикам не скакала? — прошипела Апь в ответ.

— Так, ругачки ваши за порогом оставьте. За лечение возьму полтора эмаса. И чтоб духу вашего в сарае не было, бесит грызня ваша! Деньги вперёд, — требовательно заявила Дукуна.

Лицик поколебался, но решился и метнулся в дом, откуда принёс кошель с деньгами.

— Вот. Но я останусь. Пусть Апь уходит, — тихо, но твёрдо сказал мужик. — А коли Сунделу на ноги поставите, выделю вам дом свободный, и никто из здешних вас не тронет. Зуб даю!

Апь с детьми вышла из сарая, и снаружи раздались горькие всхлипывания. Марьяна Ильинична понимала, как тяжело терять близкого человека. Но ещё тяжелее было бы узнать, что он, оказывается, давно тебя предал.

Ведьма наложила на больную обе руки, и та вдруг вспыхнула белым светом. Свечение озарило мрачный сарай и пролилось на улицу сквозь редкие щели между досками. Тело молодой женщины выгнулось дугой, а потом обмякло. Рука безвольно свалилась с настила и наступила тишина.

— Ты что?! Убила её?! — взвыл староста.

— Дыролоб, прости Господи. Спит она. Через пару часов проснётся. Пятна, вишь, меньше стали? Будут уходить. К завтрему встанет твоя Сундела. А теперича к детям веди. Небось, тоже захворали.

Дети сидели на большой печи. Старший — долговязый — походил на отца. А вот средняя девочка была вылитая копия Рата, и Марьяна Ильинична невольно изумилась, как Апь могла этого сходства не видеть. Но разницы между родными и нагулянными детьми староста не сделал. За лечение заплатил одинаково, а среднюю даже по голове потрепал, когда та испуганно прижалась к его ноге.

— Мамка цела будет. Вылечили мамку. Всё будет хорошо, — обнял он детей и потом обернулся к гостьям. — Идёмте, провожу вас. Дома пустующих два, один Апь займёт, а второй — вы.

— А коли хозяева вернутся?

— Не вернутся, — махнул рукой староста. — С того света не возвращаются.

Новый — а вернее старый и перекошенный — дом встретил бывших узниц инквизиции затхлым запахом, пыльными углами и холодом.

Дрова помог натаскать старший сын старосты. Он же показал, где брать воду, растопил печь и вертелся теперь возле крыльца, с любопытством разглядывая колдуний. Лицик же прошёлся по домам селян и наказал всем о целительнице молчать. К старому перекошенному дому потянулась цепочка из деревенских. У кого мор, у кого роды, у кого скотина от еды отказалась.

Втроём беглянки за несколько дней привели нежилое помещение в порядок, а с деревенских взяли плату утварью, матрасами и одеялами. Старый дом хоть уютным и не стал, но от стужи спасал. Жили, правда, впроголодь. Запасов-то на зиму, естественно, не успели сделать, разве что грибов засушили. Корову купили больную, зато стельную, вылечили, конечно, но её ещё поди прокорми… Да и молока она давала немного, молодая ещё была, да ещё и зуборон начался. В общем, толку от неё пока было меньше, чем забот.

Стоило вылечить мор, как деревенские вздохнули посвободнее и припасами делиться уже не желали. Тогда Дукуна прихватила Рию и отправилась за покупками на ярмарку. Левину оставили на хозяйстве.

Пока их не было, Марьяна Ильинична бездумно слонялась по пятистенку и места себе не находила. Такая тоска её накрыла, хоть волком вой. И ничего её не радовало, даже белый пушистый снежок за окном.

Так и предавалась она меланхолии до тех пор, пока не увидала на улице коробейника. Эту походку Марьяна Ильинична узнала бы из тысячи. Даже шали не схватила — выбежала наружу в чём была, с непокрытой головой. Морозец тут же принялся щипать за щёки и уши, но она внимания не обращала.

Бежала вслед за одиноко идущим по пустынной зимней улице мужчиной, пока тот прямо на её глазах не свалился в примятый снег. Подлетев к нему, Марьяна упала на колени и повернула его на спину.

— Володенька, это ты?

Но мужчина не ответил. Огнём пылающий лоб и впалые щёки в ярко-сиреневых пятнах всё сказали за него. Мор.

Марьяна вскочила на ноги и огляделась. Нужны сани. А потом — в дом. Обтереть, отогреть. Через сколько вернутся Дукуна с Рией? И вернутся ли вообще? Дотянет ли он?

Но дикая надежда уже пылала в душе ярче любого колдовского огня. Володя. Он. Родной. Теперь станет полегче!

Она стремглав метнулась к старосте и позвала:

— Лицик! Лицик! Дай сани, прошу!

Патлатый вышел к калитке и посмотрел на растрёпанную легко одетую Левину.

— Случилось чего?

— Да! Там мужчина на дороге упал. Прошу, помогите мне его до дома отвезти и в дом затащить!

— Торговец-то этот? Нехай лежит. Больной же весь насквозь.

— Дукуна вылечит, как вернётся.

— Не успеет, — уверенно ответил староста. — Видал я его лицо. Не жилец он.

— Это уже мне решать! — с вызовом ответила Марьяна Ильинична и отступила от дома Лицика.

Не собирался он ей помогать. Левина кинулась к себе, схватила одеяло покрепче и подбежала с ним к Володе. С трудом перекатила на одеяло, обвязала узлом и поволокла к дому. Какой же тяжеленный!

Каким чудом она его на крыльцо втащила — сама не поняла. Веса в худосочной Оре было хорошо если килограмм сорок, а Володя и тут оказался рослым плечистым мужиком.

Втянув в дом, и кое-как затащив на кровать, Марьяна Ильинична быстро раздела незнакомое тело, обтёрла, как учила Дукуна, и напоила укрепляющим зельем. Не всех больных ведьма лечила колдовством. Некоторых просто поддерживала зачарованным отваром, но у таких и пятен обычно не было, переносили они мор в лёгкой форме. А у этого — ни единого места живого. Обмыв, Левина завернула мужчину во влажную простыню.

Жар отступил, и она принялась осторожно поить его зельем. По чайной ложечке.

Осталось только одно — надеяться, что целительницы вернутся вовремя.

В том, что на руках у неё Володя, Марьяна Ильинична не сомневалась.

Владимир Ильич, изнывая от жары, стоял под аркой входа в ВДНХ и ругал себя. И Недюймовочку тоже ругал. Описала она его в чёрном костюме и при галстуке. Да уж, в полдень раскалённого солнечного дня у входа в ВДНХ его точно с кем-то спутать тяжело. Нет, люди не в шортах. Хотя дети в шортах есть, взрослых, а особенно барышень — нет. Всё же СССР и пока ещё вполне себе «облико морале». Но мужчины в рубашках с короткими рукавами и в светлых, в основном, штанах, а представительницы прекрасной половины человечества в сарафанах цветастых или в юбочках коротких. А некоторые так прямо вообще в коротких-коротких. И он один во всём чёрном. Точно как «Люди в чёрном», только очков не хватает.

Рубашка вся намокла уже, и Левин даже вытащил из её нагрудного кармана и переложил в карман пиджака удостоверение внештатного корреспондента журнала «Иностранная литература», которое получил час назад. Удостоверением эту полоску бумаги назвать было сложно. По размерам эта филькина грамота как раз соответствовала разложенному удостоверению, и написано на ней всё было правильно, и даже фотография с печатью имелась. Корочки красной не было, а без красной корочки, которую в глаза можно тыкнуть, грош цена этой бумажке.

— Корреспондент?

Визави Левин узнал сразу. Если он был тут один в чёрном костюме, то «дядя Коля» был единственным человеком в студенческой целинке с кучами всяких значков и нашивок. Из этих нашивок выходило, что председатель пять раз был на целине и последний раз был там большой шишкой — на полоске красной на левой стороне груди было три буквы «С», что говорило о том, что Николай Петрович был командиром или комиссаром регионального штаба. Ещё на куртке имелось несколько значков — наград, которые в своё время были и у Левина: Знак ЦК ВЛКСМ «Молодой гвардеец пятилетки» первой степени и Знак ЦК ВЛКСМ «За активную работу в студенческих отрядах». Мужчина на студента походил не очень. Лет около сорока. Рыжий — это точно, чуть ли не красный, настолько рыжий. И усики над верхней губой тоже рыжие.

— Костя, — кивнул головой Левин.

— Рыжов Николай Петрович.

Председатель протянул руку, а когда Владимир Ильич ответил на рукопожатие, то бывший стройотрядовец облапил его и стал по плечам и спине охлопывать. Неожиданно. И довольно болезненно.

— Ой!

Один раз совсем болезненно.

— Что такое, корреспондент?! — отступил на шаг нахмурившийся Рыжов.

— Вчера из больницы выписался, аппендицит был гнойный. Болит ещё, — чуть сморщившись, пояснил Левин.

— И сразу в работу. Хвалю!

Хоть бы извинился.

— Николай Петрович…

— В дороге поговорим, до Красногорска ехать и ехать. Пошли, там за поворотом Волгу бросил.

И рыжий Рыжов целеустремлённо, не оглядываясь, широким шагом двинулся прочь от ВДНХ.

Волга была зелёная. Как забор. Дико смотрелась. Председатель водил сам, никакого шофёра не было. Пока выбирались из Москвы с кучей светофоров, Николай Петрович и сам не говорил, и на вопросы Левина почти не отвечал. Владимир Ильич сначала не понял эту резкую перемену, и только по побелевшим костяшкам пальцев и ручейкам пота, струящимся по щекам председателя, догадался. Тот не привык к интенсивному движению и перестройкам из ряда в ряд. Редко бывал в столице на машине, а если и бывал, то, наверное, не сам водил, а вот тут пришлось, да ещё пассажир сзади, за которого он отвечает. Потому Николай Петрович вцепился в большущий руль Волги и, чуть голову вперёд подав, смотрел только за дорогой и не реагировал на попытки Костика начать беседу.

И только когда выехали уже из города, и за окнами машины стали перемешиваться поля с перелесками, председатель колхоза «Завет Ильича», вытер рукавом пот с лица и улыбнулся в зеркало Левину.

— Выбрались. Боюсь я вашу Москву. Ужас какое движение.

Н-да. Это он не видел движение в 2023 году. Сейчас просто пустые улицы были. А из иномарок только изредка РАФики встречались.

— Николай Петрович, вы мне расскажите о вашей секции борьбы. У вас там что — самбо или дзюдо? — решил всё же разговорить председателя Левин, не молча же ехать. Надоело уже.

— У нас там, Константин, борьба. Не на жизнь, а на смерть. Тренер у нас, Снегирёв Иван Николаевич, все четыре борьбы сразу ребятам даёт. И мы на все четыре областные соревнования по «Урожаю» команды выставляем. И по самбо, и по дзюдо, и по вольной борьбе, и по классической.

— Смело. И как успехи — на общую область и на Россовет много народу попадает?

— Шутишь? Один раз Матвейка у нас третьим стал по самбо и попал на общую область, это два года назад было, — председатель обернулся, очевидно, чтобы кислую рожу столичного корреспондента увидеть.

Костик же улыбался. По тону Рыжова чувствовалось, что обидно ему, что спортсмены и комплекс есть, а успехов пока не густо.

— А как бы мне с вашим тренером познакомиться? — Левин достал свежекупленный блокнотик и шариковую ручку.

— Познакомлю, не спеши. Снегирёв Иван Николаевич у нас мастер спорта. Молодой ещё. Сам тоже в прошлом году выступал по самбо.

— Хорошо, буду терпеть. А вы про колхоз тогда, что ли, расскажите. Миллионер же колхоз?

Всю дальнейшую дорогу Костик был вынужден слушать «сколько тонн клевера от каждой курицы-несушки будет засыпано в инкубаторы после обмолота зяби». Даже цифры в блокнот записывал. Выходило, что львиную долю доходов приносит тепличное хозяйство. Сначала укроп с луком на перо растят и в столовые поставляют в Москве, потом редис, потом огурцы. И все везут в столовые. Правильно, если это сдавать в государственные закрома, то сгноят большую часть и заплатят копейки.

— Слушай, Костя, а чего ты решил такую странную тему поднять? — когда свернули на просёлок, вновь повернувшись, поинтересовался Рыжов.

— Сам был дзюдоистом.

— Был? Тебе лет-то сколько? — Хмыкнул председатель.

— Девятнадцать. Закончил весной МГИМО.

— Ого! И ладно девятнадцать, так МГИМО. Где ваш институт и где сельская секция по самбо? Поясняй. Интрига.

Вылезли из Волги они возле столовой сельской. Приличное такое здание одноэтажное. Длинное. Новое. Из красного кирпича с узором из белого. Среди узоров даже Чебурашка был, в основном же ромбики и прочие трапеции.

— Голоден? Сейчас накормим. Борщ уважаешь? А шницель настоящий с гарниром из притомлённого лука? Сказка! Это так столовая наша называется.

Точно — так на вполне себе красивой вывеске и было выписано кривоватыми алыми, стилизованными почему-то под готику буквами. Не иначе, авангардист трудился.

А борщ оказался хорош. Не удивительно, всё своё и свежее. Удивил гарнир. Левин до этого такого не ел. Были коричневые кольца лука — и всё. Но это было объедение.

— М-мм, — вытирая рот платочком покивал на вопросительный взгляд Рыжова Костик. — Гарнир изумителен. А можно рецептик?

— Рецепт? Странный ты дипломат, Костя. Писать про сельских мальчишек вздумал, рецептами гарниров в девятнадцать лет интересуешься. Слушай, что-то забыл спросить, а как ты институт в девятнадцать лет закончил? Вундеркинд?

— Рассказ в обмен на рецепт! — изобразил жадность на лице Костик, брови свёл, губы в гузку, прямо как Киса Воробьянинов.

— Да легко. Зиночка! — Рыжов махнул убирающей со стола официантке, такой русской красавице с толстенной русой косой.

— Да, дядя Коля? Ой, простите, Николай Петрович.

— Мать позови, Зинуль.

Мать была похуже. Косы не было. Колпак был, и талии не было. Профессиональная болезнь поваров — отсутствие талии. А, щёки ещё помпушистые были и тоже в муке слегка.

— Что случилось Николай Петрович, пересолила борщ? — состроила унылую физиономию «мать».

— Борщ? Замечательный борщ. Вкусный. Не, ты, Клавдия, рецепт лука вот корреспонденту поведай. Он, может, тогда про тебя в газету статью тиснет. А чего ты, Костя, без фотоаппарата? Ох и не правильный корреспондент! — переключился мгновенно председатель с поварихи на Левина.

— Так простой рецепт. Брешь лук, режешь на кольца и чуть в масле подсолнечном томишь на медленном огне. Тут главное — чтобы лук не подгорел. Ах да — масло сначала разогреть, а только потом в него луковые кольца. Когда основной сок выпарится и кольца лука размягчатся и слегка подрумянятся, то добавьте сахар, соль и влейте яблочного уксуса. Что ещё? Ага, перемешать нужно деревянной лопаточкой, не разрывая колечки. Аккуратно. А после тушите лук под крышкой на минимальном огне пятнадцать минут. Готовый лук называется — карамелизованный. Он как в теплом, так и в холодном виде годится. Даже холодный вкуснее. Всё, Николай Петрович?

— Спасибо, Клавдия, всё очень вкусно было.

Рыжов подождал, пока отойдёт повариха, и кивнул Костику, начинай, мол, каяться.

Заходить нужно было с козырей. Председатель мужик умный, ему мозги не запудришь.

— Могу выиграть для вас облсовет «Урожай». По самбо, по дзюдо, если очень надо — то и по вольной борьбе могу попробовать. С классической сложнее, там все приёмы выше пояса. Могу не справиться.

Левин говорил размеренно, как солидный человек. Ну и что, что рожица почти детская и даже щетина ещё толком не растёт.

— Весело! Правда сможешь? А как же операция? — чуть наклонил председатель голову к правому плечу.

— Соревнования в октябре и ноябре. Заживёт.

— Ладно, Костя, пойдём спорткомплекс покажу и борцов наших представлю, собрались уже. Специально для тебя. А ты что же — будешь писать статью про них, про нас? — Рыжов начал подниматься, но назад приземлился, ожидая ответа Левина.

— Буду. Обязательно буду. А соревнования бонус.

— Бонус? Что это?

— Ну, как подарок. Вы меня на полставки дояром устраиваете, а я вам грамоты за выигранные соревнования.

— Ого! Дояром на полставки? Не, не проблема, а почему именно дояром? Может, трактористом? Звучит престижней. Или комбайнером? Им везде почёт в стране.

— Прихоть такая. Хочу, чтобы после моей победы в чемпионате СССР по дзюдо объявили: «Чемпионом Советского Союза стал дояр колхоза „Завет Ильича“ Константин Квасин».

— А станешь?

— А стану.

— Замётано, Константин, после спорткомплекса пройдёшь со мной в правление и заявление напишешь. С сегодняшнего дня будешь дояром. На нормальной ставке. Не подведёшь?

— Область точно выиграю.

— Да — ты про молодость рассказать хотел.

— Про молодость?

Костик с трудом поднялся из-за стола. Даже волноваться стал в последнее пару дней. А заживёт ли пузо к октябрю? С другой стороны, ещё два с половиной месяца впереди.

— Да, как закончил институт в девятнадцать? Я вот в двадцать четыре Тимирязевку закончил. После армии.

Они шли по пыльной дороге, может, колхоз и миллионер, но асфальта нет. Только площадь перед правлением и двести метров до клуба и столовой, а вот до спорткомплекса уже обычная грунтовка с рыжей пылью и колеями.

— В Боливии с родителями три с половиной года жил. Отец у меня дипломат. Там и закончил пять классов за три года. Нас в школе всего семь человек было. Над нами и издевались.

— Боливия же вражеская страна?! Там Че убили! — перегородил дорогу Костику Рыжов.

— Так и есть. У меня в домашнем альбоме фотки есть, где я маленький с Фиделем Кастро и Че Геварой. У меня до Боливии батя в посольстве на Кубе работал. Даже орденом кубинским награждён.

— С Че Геварой фотография? — опять преградил дорогу председатель.

— Да, на коленях у него сижу.

— Покажешь. Стой. Костя, а можешь для нашего колхоза копию сделать? Закажи в ателье. И если можно, пусть увеличат. Опять стой. Давай-ка мы тебя припашем. Не знаю, выиграешь ли ты область, а уж тем более первенство СССР, но лекцию про Кубу и Боливию через неделю в клубе устроишь. И чтобы фотографии были к тому времени.

— Мне на Кубе два года было…

— Ну учился же ты чему-то в институте? Лекция через неделю, готовься. А вот и пришли. Вон, пацанва тебя уже ждёт.

— Марина? Ты чего тут делаешь?

Левин вышел из… Левин бочком и ползком выгрузился из зелёной Волги и обнаружил сидящую на лавке у его подъезда демонессу Марину.

— Тебя, растудыт твою растак, где носит? — ответила вопросом на вопрос медсестра.

— Извини, любимая, с друзьями в спортзале задержался.

А чего, правда же!

Пацаны Костика не отпускали, тренер Костю не отпускал, потом ужин и его тётя Клава не отпускала. Пока он не взмолился, но и тогда она сунула ему в полотенце завёрнутый пирог и банку сливок трёхлитровую.

Всё, хватит жить, как попало, нужно переезжать в колхоз «Завет Ильича». Это же его колхоз. Он Ильич или не Ильич? Будет ходить по пыльным дорогам в дорогом импортном костюме, переедать каждый день и вскоре войдёт в категорию супертяжей и там всех на соревнованиях просто массой задавит.

— Тебе надо вечером повязку менять. Я тебя уже два часа жду.

— А позвонить?

— У тебя никто трубку не берёт, — зло выдала Марина.

— Да не может быть? Родители в Аргентине, я в колхозе. Странно. Я домовому на вид поставлю. Нефиг отлынивать от работы.

— Я думала, за хлебом там вышел, — надулась дьяволица и встала со скамейки.

Ох, держите меня семеро. Короткая юбка ноги показала целиком. От коренных зубов.

— Кхм.

Левин отвернулся. Лукомор обещал вернуть Марьяну.

Японский городовой! А как он её узнает? И как она его узнает? Она же будет в теле реципиента. Реципиентки. И!!!??? Как узнать? Да и он на Владимира Ильича Левина сейчас не больно похож. А куда в первую очередь пойдёт Марьяна? К их дому. И на стадион. И к их скамейке. Нужно там обязательно оставить для неё знаки. На скамейке, скажем, вырезать ножичком «Марьяна» и рядом… А что — номер телефона? Не пойдёт. «В шесть часов вечера после войны»? И ходить туда каждый день в шесть вечера. Прилично от его теперешнего дома. Ладно. Можно написать конкретно: «Среда в семь вечера». Уже план. И у подъезда то же самое намалевать, только время и день изменить.

— Пошли, Марин. Меня в колхозе вкусняшками завалили. Пирог ещё тёплый и сливками запивать будем. Сметаной сиречь. Пошли, сделаешь перевязку, а то я находился сегодня — еле ноги переставляю.

А потом была пытка. Короткая, но пытка. Марина прошла в открытую им дверь подъезда и умышленно стала подниматься перед ним на второй этаж, виляя всяким выпуклостями. Эх, где мои семнадцать лет? Ага, были в позапрошлом году. Но с дыркой в животе глупости глупить тяжело. И опять же — Лукомор обещал Марьяну. Нет. Это просто пытка — и ничего более. Месть ждуньи.

Всё же так себе из Марины медсестра. Она всё больно делает. Укол сейчас антибиотичный больно поставила — воткнула иголку в зад тощий Костиковый и потом ещё её туда пропихнула. Хоть вой. Хоть волком. Потом больно отдирала присохшую повязку. Потом больно промывала фурацилином. Потом… Потом всё это кончилось, и она привстала со стула, на котором сидела, меняя повязку, и умышленно бюстом Левина по носу припечатала. Не, это уже не больно. Но потом… Не, рано ещё такие упражнения делать. Не было потом.

Ели пирог с рыбой и запивали сливками. Умереть не встать, как вкусно.

— А молоко нельзя есть с селёдкой…

— И? — полусонно икнула Марина.

— А сливки с пирогом рыбным можно?

— Ик.

— Понял, не дурак.

Дукуна и Рея прибыли на следующий день, когда коробейник был ещё жив. Марьяна Ильинична просидела подле него весь вечер и всю ночь, обтирая прохладной тряпкой и отпаивая отваром. Думается, на том он и продержался так долго. Когда ведьма с ученицей вошли в избу, Левина бросилась к ним.

— Пожалуйста, прошу вас, вылечите его! Это же мой Володенька! Это очень важно!

— Мухоморов, штоль, объелась, пока нас не было? — проворчала Дукуна, стаскивая с себя заснеженный тулуп и веником отряхивая сапоги на меху.

— Нет. Это муж мой, понимаете? Я его узнала!

— Ну раз узнала, — неожиданно смягчилась старая ведьма. — Тогда надо выручать мужика. А то загнётся ещё, хорони его потом в мёрзлой-то земле. Копать умучаешься, пуп надорвёшь.

Старуха сноровисто разделась, ополоснула руки в тазу и умылась с дороги. Рия последовала её примеру, а затем принялась втаскивать в избу купленное на ярмарке. Мешки с зерном и крупами, сушёные фрукты и овощи. Марьяна Ильинична выглянула из окна — а там сани были доверху нагружены мешками с замороженным мясом и тюками сена. Эти самые сани отвязывал от общей упряжки сосед, с которым целительницы и ездили на ярмарку. Он даже денег с них за услугу брать не стал, махнул рукой и сказал, что всё равно собирался.

Такие добрые поступки селян случались всё реже, но душу грели всё сильнее. Мор бушевал по стране, и холод его не сдержал, напротив, вымирали теперь целыми семьями, а слухи о целительнице постепенно просачивались в окрестные поселения, и тропинку к перекособоченному дому беглянок снегом не заметало.

— Чевой туточки у нас? — подошла к мечущемуся в бреду мужчине Дукуна. — Ох, мать, тяжёл… Рия, подсоби. Одна-то я, мож, и не выдюжу.

Марьяне Ильиничне стало по-настоящему страшно. То, что Дукуна может кого-то не вылечить, она представляла с трудом.

За недели жизни рядом со старой ведьмой, Марьяна Ильинична привыкла к тому, что та всё умеет, всё знает, и на всё способна. И теперь тело Левиной покрылось липкой испариной. Ведь разве так может быть? Они с Володей только встретились. Только нашли друг друга… И снова потерять? От этой мысли стало не просто страшно. Жутко.

Когда горячечное мужское тело окутал колдовской свет, она сжала руки в кулаки и мысленно взмолилась. Кому? Левина не знала. В бога она не верила, считала религию кровоточащей язвой на теле общества, вредоносной и незакрывающейся. Ведь доброта, принятие, любовь — они не от бога, от человека. Это Марьяна Ильинична знала по себе. Может, когда-то раньше была нужна религия, выполняла роль законов. А теперь? Теперь нужна наука, взаимоподдержка и трудолюбие. И вера нужна не в высшие силы, а в себя, в близких, в свою родину.

Но сейчас, в этот отчаянный момент, Марьяна взывала к высшей силе. И отрицать её наличие теперь не могла — иначе как бы она оказалась тут, в другом мире, в теле сдавшейся девушки, что погасила свою Искру от безысходности.

И высшая сила Марьяне ответила. Даровала то, что она так отчаянно просила.

Володя пришёл в себя к вечеру. Сел, удивлённо оглядел незнакомую избу и трёх пьющих горячий травяной отвар женщин.

— Володя, это я, Марьяна, — по-русски сказала Левина, села рядом с ним и ласково погладила по тёмным волосам с небольшой проседью.

Он ошеломлённо воззрился на незнакомую девушку и вдруг наклонился к ней и крепко поцеловал. Совсем не так, как раньше, но от того не менее сладко.

— Володя, перестань, неприлично же! — радостно улыбнулась Марьяна, вглядываясь в незнакомые черты.

— Чего? — ошалело спросил мужик на местном наречии.

— Володя, это я, Марьяна, — чуть напряжённо ответила Левина, ища в чужих глазах проблески узнавания.

— Чёт не по-нашенски лопочет, — пробормотал тот и снова хотел было полезть целоваться, но Марьяна Ильинична удивлённо отпрянула и непонимающе уставилась на спасённого ею незнакомца.

— А ты уверена, что это муж-то твой, а? — с любопытством спросила Дукуна.

— Я ничей не муж, — нахмурился коробейник. — Торговец я. Плохо мне стало, я к целительнице шёл. Говаривают люди, что поселилась одна в Багеблуге, стал быть. Вот я и шёл к ней, мор вытравить. Стал быть, не брешут люди-то… Чудеса…

Разочарование оглушило. Перед глазами Левиной поплыли тёмные круги, а руки мелко затряслись, как у больной старухи. Дукуна сочувственно посмотрела на огневичку и подвела итог:

— Обшиблась, стало быть. Бывает. Ты, главно, не кисни, голубушка. Дело-то доброе сделала. Считай, с того света вытащила. А с тебя, мужик, плата в два эмаса.

— А чего так дорого? — возмутился коробейник.

— А ты свою жизнь дешевше ценишь? — ехидно хмыкнула ведьма.

— Деньжищи такие… предупреждать жеж надо… Нет, ну так если разобраться, я-то лечить себя и не просил. А вы… вы на чужом горе наживаетесь! Вот что вы делаете! — голый мужик запрыгал по избе, пытаясь попасть ногой в штанину.

Рия хихикнула. Дукуна сочувственно посмотрела на Левину. А та сидела, невидящим взглядом уставившись в пространство, и внутри у неё дотла выгорала надежда.

— Вот вам! И хватит с вас!

Мужик похватал вещи, со звонким шлепком положил на стол несколько монет, и присовокупил туда шёлковую ленту. Секунду подумал, сунул ленту обратно в карман и сбежал на мороз босой и с непокрытой головой.

— А я всегда говорю, что плату за жизнь надо наперёд брать. Покамест помирают, высоко они свою шкуру ценят. А только перестают помирать — так сразу горазды целителя хоть взашей гнать. Скалдырники поганые, — без особой злости фыркнула старуха. — Не вешай нос, Марьяна, мы припасов купили столько, что зиму точно протянем, не помрём. А коли будут ещё к нам хворые из других деревень ехать, так и на хлебушек хватит. Муки-то я не купила, больно дорого. Но круп в изобилии, мяса сама видала сколько… Небось, чужую скотину закололи, раз по дешёвке отдали. Но мясо хорошее, уж я в этом знаю толк. Ты не кручинься Марьяна, ну обозналась, ну бывает. Жизнь-то на том не кончилась…

Марьяна молча сидела, глядя перед собой, и в груди у неё был один лишь пепел.

— Тётенька, тётенька! Полечите! — умоляюще просил кудлатый парень, стучась в дверь посреди ночи.

В крытом возке у крыльца лежали закутанные в шкуры люди. Целая семья. Зажиточная, судя по богатой упряжи и толстым бокам тягловых.

Весь день мело, а к ночи метель стихла, и село стояло тихое и укрытое одеялом кипенно-белого снега. На небе ярко сияли звёзды, стараясь колкими лучиками коснуться друг друга. Краюха полумесяца свет цедила по капле, но среди молочных сугробов хватало и этого.

— Чевой надобно? — выглянула наружу Рия, с трудом открывая перекошенную дверь.

Давно пора бы починить, да кому? Старые петли натужно заскрипели, всколыхнув ночную тишину. Где-то недовольно ухнула птица.

— Целительница тут живёт? — схватил парнишка Рию за руку. — Помрут же! Помогите!

— Кто у тебя там? — деловито спросила юная колдунья, осматривая стоящие у крыльца необычные сани с окошками и росписью по боковинкам.

— Да все! — отчаянно воскликнул подросток. — И мать, и батя, и братья, и сестрёнка. Одного меня мор не взял! Вылечи, молю!

— Братьев и сестру сюда затаскивай. А к родителям твоим я сама спущусь. Но только деньги наперёд, — строго сказала Рия.

— Сколько? — нетерпеливо спросил парень.

Он бы отдал за жизнь близких хоть всё состояние, и проволочка его только злила, но целительнице он этого не показал. Побоялся, что откажет. И тогда — пиши пропало, один он на всём белом свете останется.

— Три эмаса за каждого! — важно ответила Рия.

— Вот, бери… тут… тут поболее будет! — кудрявый парень впихнул ей в руки увесистый кошель и кинулся к саням.

Откинул шкуры и подхватил сразу двоих детей, потащил к старой избе.

Заболевших в сани явно укладывали наспех, только чудом не придавив малышку лет трёх, самую младшую в семье. Когда парень вернулся и забрал двух оставшихся братьев, Рия осторожно накрыла отца и мать семейства шкурами в несколько слоёв, чтобы свет не выбивался, и принялась лечить. К чему такая секретность была нужна, раз вся эта деревня, да и окрестные тоже знали о живущих подле них колдуньях? Девочка не знала, но ненужную осторожность всё равно блюла. Отчего-то так было спокойнее.

За прошедшие месяцы дар её стабилизировался, и лечила она теперь едва ли не лучше самой Дукуны. Но опыта не хватало. Травки-то, конечно, знала кое-какие, но вот отвары зачарованные варить пока не умела, да и с пациентами обращаться тоже. Наставница с одних драла три шкуры, а других лечила бесплатно. И стоило Рие спросить, отчего так, старая ведьма неизменно отвечала: «Мой дар. Кого хочу, того и лечу. Как хочу, когда хочу и за сколько хочу. А кто недоволен — дак пущай в лес идёт, подорожник ко лбу приложит, авось полегчает».

Тяжёлый мешок с монетами мешал, но целительница всё равно справилась. Метавшаяся в лихорадке женщина даже глаза открыла и вскрикнула, прижав ладонь к груди. Испугалась вида незнакомой девочки с сияющими глазами. Рия быстро погрузила больную в сон. Нечего тут вскрикивать и людей от работы отвлекать.

Когда дело было кончено, юная целительница вернулась в избу и застала Дукуну колдующей над малышкой.

— Малая-то у вас… померла бы через год-другой… — бормотала старая ведьма, заливая девчушку исцеляющим светом. — Небось, не говорила ещё… шишка у неё в голове росла…

— Еловая? — испугался кучерявый парень, что привёз на лечение свою семью.

— Сосновая! — недовольно фыркнула Дукуна и добавила: — Балбес ты, прости Господи.

Парень поджал губы, но спорить со страшной старухой не стал. Хоть и храбрился изо всех сил, а поджилочки-то тряслись. Ведь вокруг творилось самое взаправдашнее колдовство, и сгорбившаяся над сестрёнкой старуха с крючковатым носом дело говорила: не умела Райда болтать, а по всем срокам пора бы. Мать очень из-за этого переживала, и всё показывала малышке то яблоко, то игрушку и разборчиво, по слогам, называла. Но Райда не разговаривала, да и вела себя порой странновато. На деревенской улице её уже пару раз называли юродивой, и за каждое такое слово старшие братья обидчиков отлавливали и учили манерам. Но каждому-то рот не заткнёшь.

— И как шишку-то вынуть? — обеспокоенно спросил парнишка. — Мож, в ухо она чего засунула, оно и проросло?

Тревога в его голосе была самая искренняя, оттого Дукуна по пустой голове-то его и не стукнула, хотя захотелось…

— Забирай. Здоровы все. Вишь, пятна уже бледнеют? То верный знак. А сестрёнку поить надобно как можно больше, желательно водичкой. Можно из сокалейника отвар сделать или из хастовых ягод. Но лучше просто воду. Пить как можно больше, уразумел? Рия, рассчитался он?

— А то ж, — уверенно кивнула помощница.

Женщины помогли парнишке отнести детей обратно в сани, а перед самым отъездом Марьяна Ильинична поймала его за рукав и строго посмотрела в глаза:

— Запомни, парень. Тот богослов, сказавший, что сила колдовская от диавола исходит, он ошибался. Ибо обычный человек был, а люди ошибаются. Сила в людях от бога, особенно целительская. Вот ты скажи, доброе дело целительница сделала сегодня, что семью твою вылечила?

— Доброе, — ни секунды не сомневался кудрявый.

— А как добрые дела можно злыми силами делать? — вскинула Левина брови и впилась взглядом в безусое лицо.

— Никак, — растерялся парень.

— Вот и всё. Сила колдовская — особенно целительская — богом дана. Иначе быть не может. Запомни это и другим передай.

Левина отпустила подростка и наблюдала, как он берётся за вожжи и бросает задумчивый взгляд на покосившуюся избу. Так Марьяна Ильинична поступала с каждым, с кем отныне сталкивала её жизнь. Сеяла в умах сомнения, пыталась изменить представления селян о колдунах.

Зима уже была на излёте, и пусть сама огневичка лечить не умела, но делала то немногое, что могла — по крупице меняла мир.

Верят они тут в бога своего? Пускай.

Лишь бы зла не делали.

Дни перетекали в вечера, а те — в ночи. Сливались в единый поток, да и терялись в нём. Марьяна Ильинична не тосковала. Старалась занимать себя делами. За коровой ухаживала, Рию учила грамоте, Дукуне помогала.

Пыталась своё юное тело полюбить и смысл в этой новой жизни найти. И хоть пока не могла, руки не опускала, не сдавалась. Тщедушный организм Оры окреп, стал сильнее. Но хорошо, что зеркала в старой избе не было — не хотела на своё отражение Марьяна Ильинична смотреть.

Вот и этим ранним утром делом себя занимала — перебирала крупу, и первой заметила в окошко чужую тень на крыльце. За прошедшие месяцы страх перед инквизицией притупился, но Левина всё равно каждый раз вздрагивала, когда видела на пороге непрошеного гостя.

А прошеных у них и не было.

Староста громко постучался в дверь, вошёл без приглашения и начал с места в карьер.

— Уезжать вам надобно.

— Чевой это ты нас гонишь? — хмыкнула старуха. — Чай не на твои харчи-то живём.

— Народу о вас больно много знает, — зыркнул Лицик, садясь напротив неё. — Донесёт кто, инквизиция приедет.

— Коли донесут, твоя в этом какая забота? Скажешь, что ни сном, ни духом не ведал, что такая шельма под боком поселилась, — весело оскалилась Дукуна и важным голосом добавила: — Ещё и компенсацию от княжества потребуешь за несвоевременный отлов колдунов.

— Не смешно! — сердито стукнул патлатый по столу ладонью. — За покрывательство все пойдут. Всем плетей дадут, а кому и пальцы пообрубают. Пора вам. Загостилися! Как раз до весенней распутицы успеете.

— У нас корове телиться скоро. Запасы на зиму сделаны. Куды мы двинемся-то? Да и инквизиция не особливо лютует, мор же. Слыхал, говорят, в княжий терем целителя водили. И ничего, не казнили опосля.

— Я тебе, старуха, всё сказал. Уезжайте, — угрюмо повторил староста. — Хочешь — оставляй корову, выкуплю её у тебя по рыночной цене. А запасы — с собой бери. Как дороги весной подсохнут, так и поедут мытари да дознатчики всякие. В каждую избу нос сунут. Зимой-то холодно, а летом они и ездят, душу мают. Я тебе в возницы Пахрола дам. Отвезёт он вас, куда скажете. Лучше в лесу избу ищи, где народу нет. Там, может, и пересидите лето-то… А осенью как слякоть начнётся — возвращайся, — неожиданно мягко предложил он. — Думаешь по душе мне тебя гнать? Нет! Сожгут вас, дур безалаберных, и село всё вместе с вами. Чтоб другим неповадно было колдунов привечать.

— Значит, в распутицу мы и уйдём. Какой смысл эту деревню на другую менять?

— Идите в Танган. Там, говорят, мёртвых стало поболе, чем живых. Авось не тронут вас там. А отсюда — уходите.

— Вот и вся благодарность твоя, а, Лицик? Как жена чуть не померла от пятнорадки, так ко двору мы пришлись. Как младший сынок твой в прошлом месяце чуть кишки не выблевал, так никуда ты нас не гнал, тут у порога стоял, молил исцелить. Запамятовал, штоль? А теперича вон чевой.

— Не я законы пишу. По мне — так хоть век живите. Бабы вы тихие, хозяйственные, отзывчивые. Но коли закон супротив колдовства, я-то чего поделать могу?

— Всяко можно поделать, староста. Энта сегодня закон супротив колдунов, а завтра — супротив мужиков патлатых. Чевой тогда делать будешь? Куды бежать? Подумай об энтом на досуге, Лицик. Я-то помню времена, когда колдуны в почёте были, и властью были со всех сторон обласканы. Хорошие времена были, сытные да обильные. И мора ни единого не было. И об энтом подумай головой своей, — сердито притопнула Дукуна.

— Брешешь, старая, — горячо воскликнул Лицик. — Не может тебе больше полутора веков быть.

— Может, Лицик, — фыркнула старуха, и так на него посмотрела, что он аж побледнел. — Всяко на свете случается. Не тебе умишком своим судить, что быть может, а чего нет. Уедем мы через два дня. За корову сторгуюсь сама, чай, не бедное село, кто-нибудь да возьмёт.

— Так я и возьму… — замялся он. — Надои-то с коровы твоей невеликие.

— Поганец, ещё и надои мои считать будешь. Иди, доброхот, сборам не мешай!

Дукуна топнула ногой и указала Лицику на выход. Следом за ним и Марьяна Ильинична вышла.

— Зря вы так с колдунами. Нужны они вам, — тихо проговорила она.

Староста ничего не ответил, сгорбил плечи, повернулся спиной к Левиной и ушёл.

Она проводила его долговязую фигуру взглядом и посмотрела на серое безучастное небо.

Если колдуны существуют, значит, зачем-то они нужны…

Решение было странным. Костик бы даже придумать ничего подобного не смог. А старенький мозжечок Владимира Ильича выдал эту идею утром следующего дня, когда в ванной перед зеркалом зубы чистил.

Что надо человеку, чтобы быстрее выздороветь? Хороший и, главное, постоянный медицинский уход, а ещё — контроль. Марина? Ну, так себе. Придёт раз в день и сделает перевязку, и при этом у неё ещё есть суточное дежурство и своя жизнь, наконец. Выходит, нужно будет идти в поликлинику, и сидеть там по часу в очереди. Так себе удовольствие.

Ещё нужно полноценное и сбалансированное питание. Готовить Левин если и не любил, то вынужден был в прошлой жизни. Дюймовочка относилась к приготовлению еды, как к неизбежному злу. Быстренько что-нибудь сварганить. Картошку пожарить, яичницу с колбасой перемешать. Макароны по-флотски сварить и бросить на сковороду. Если суп сварить надо, то есть же рыбные консервы или тушёнка. Добавил риса или перловки с водой, и вот он — наваристый супчик. Так что в основном готовил Левин. Может, в шеф-повара мишленовского ресторана и не взяли бы, но самому и Марьяне нравилось, а дети так вообще специально в гости заходили, ладно — заезжали, чтобы папиного борща или той же самой жареной картошки поесть, но приготовленной по фирменному левинскому рецепту.

Можно и сейчас себе готовить, благо неделю даже на работу не надо ходить, а потом можно договориться с дядей Вольфом-Волеславом о работе на дому. Насколько понял Владимир Ильич, на первом этапе его работа будет заключаться в том, что он будет… Как там Седых выразился — «заниматься вылавливанием ереси из текстов». То есть ему будут давать перевод русской книги на испанский язык или испанской на русский, а он должен, пользуясь тем, что испанский для него почти родной, выискивать неточности перевода, корявые фразы и всякое прочее. Ведь книга издаётся для носителя этого испанского языка. Вот, чтобы над переводчиком не смеялся кубинец или аргентинец, и нужен такой испаноговорящий корректор-редактор. После Костика будет ещё и настоящий кубинец или испанец, но Костик важнее, он носитель обоих языков и поймёт, что хотел сказать автор и чего не уловил переводчик.

И почему эту работу нужно делать обязательно за письменным столом в кабинете с десятком сотрудников, которые потеют — жара стоит не августовская. Кроме того, они разговаривают, чего-то роняют, чихают, сморкаются и ходят курить, приходя пропахшими дымом и туалетом. Уверен был Левин, что дядя Волеслав ему разрешит книжки дома в кабинете отца почитывать.

Можно сидеть дома, готовить себе еду, стоять в очереди в поликлинику и ездить в колхоз на перекладных сначала до Красногорска на электричке, а потом автобусом (садиться самому за руль с дыркой в пузе не стоило). Можно. А можно переехать до октября в колхоз, как и предложил дядя Коля. Даже не предложил, а почти настаивал.

— Кормиться три раза в день у нас в столовой будешь. Я тебе талоны выдам. Жить в отдельном двухкомнатном номере в гостинице нашей, там, правда, сейчас горячей воды нет, котельную ремонтируют, но через недельку закончат ремонт. И за пацанами в секции будешь приглядывать. А если для желающих курсы немецкого или английского языка организуешь, то и совсем хорошо. Будешь и как педагог зарплату получать. Подтянешь ребят, которые на следующий год хотят в институты поступать. Подумай и соглашайся.

Будешь почетным дояром у нас. А по нечётным — педагогом. Ха-ха.

Так что Левин решился и Костика уговорил. Он собрал чемоданчик со всем необходимым в эту командировку и позвонил в дирекцию издательства «Прогресс». Рассказал, что ему предложил Рыжов. Не всё. Просто про питание, лечение в их фельдшерско-акушерском пункте и занятие с детьми языками.

— Когда? — Хмыкнули с той стороны провода витого.

— Сегодня.

— Когда поумнеть успел. Даже если подумать, лучшего способа все твои проблемы решить не существует. Я думал о нашем санатории, но твоя идея лучше. Через час моя машина приедет, привезёт тебе две книги в работу и отвезёт в колхоз. Егорыч там всё проверит и мне доложит. Мне же перед отцом твоим отчитываться. Он же тебе домой позвонит, а там трубку никто не берёт. Он ночью позвонит — и опять тишина. Тогда он среди ночи меня разбудит и начнёт мозг выедать. А я ему бац! — и такую новость, и на Егорыча сошлюсь, что всё — правда. Так. Дальше, — там попыхтели в трубку и почесали макушку, громко почесали. — Ровно через неделю Егорыч тебя заберёт и представит перед мои очи. Поговорим и посмотрим, на пользу ли тебе парное молоко. Ну и книги с пометками вернёшь. Ладно, раз обещал тебе больничный, то одну книгу. Спи, питайся, на доярок заглядывайся.

А через два часа Левин уже осматривал апартаменты. Не люкс. Телефона нет. Холодильника нет. Кондиционера нет. А — вентилятор настольный очень громкий есть. Душевой кабины нет. И даже ванной нет. Есть умывальня. Закуток в одной из комнат с раковиной. Зато в ней холодная вкусная вода. С коврами длинноворсными ещё беда. Полы деревянные крашеные, и только перед кроватью, на армейскую похожей, лежит небольшая ковровая дорожка из синтетики. Дверца у шкафа скрипит. Владимир Ильич эти скрипы не переносил. Прямо передёргивало его от них. В прошлой жизни чуть где что у него в квартире или подъезде заскрипит, так он сразу с маслёнкой рядом.

— Располагайся, — свалил на кровать Рыжов его чемодан. — Обед с двенадцати до двух. Ужин с пяти до семи. Талоны будут у Зины. Обидишь — убью. Ребята в секции занимаются с четырёх до шести. Ага, значит, ужин у тебя с шести до семи. Я Клавдию предупрежу. Она фельдшеру позвонит, проконсультируется, чего тебе нельзя. Да, Костя, ты по фотографиям и лекции что решил?

— Фотографии отнёс в ателье. Будут готовы через неделю, а лекцию без них, наверное, не стоит проводить.

— Точно. Всё, побежал, скоро планёрка. Вечером позвоню, телефон в холле. У Дуси.

Приключения, они на то и приключения, чтобы приключались. Не притягивал их Владимир Ильич. Сами напросились. И ведь ничего не предвещало беду. Случились они на второй день его проживания на просторах колхоза «Завет Ильича». Утром Костик сходил в спорткомплекс и позанимался с гантелями. Большего пока ничего себе позволить не мог, любое другое упражнение автоматически подключает мышцы пресса, а он располосован. Нашлёпка на нем марлевая, и она розовеет ещё.

Только гантели и остаются. Позанимался с гантелями, сходил в душ при спорткомплексе, потом на завтрак в столовую колхозную. Объедение. Давали творожную запеканку под настоящим мёдом. Творог свой — домашний, мёд свой — из пчёл добытый, а не из сахара сконструированный. И всё это под свежайшее, утренней дойки, молоко.

Эх, были столовые в русских селеньях. И женщины тоже. Потом до обеда Костик занимался вычиткой книги. Писатель из того аргентинца или боливийца, или вообще гондурасца, как из метлы Бабы Яги Ту-144. И переводчик попался ему под стать. Костик плевался. Левин охреневал. Лучше бы напечатали Гарсию Маркеса. Или он ещё не написал? Нужно будет у Седых спросить и предложить напечатать наоборот — на русском, сделал Владимир Ильич себе зарубку на память. Потом обед был. Но Левин себя в руки железной хваткой взял и ограничился большой тарелкой борща с громадной поварёшкой сметаны. Борщ ещё был сдобрен улыбкой Зины и подсолен слезами её матери. Тётя Клава обрыдалась, когда Костик сказал, что ему сегодня только борщ.

— Да ты худющий, тебя кормить и кормить. Брось дурить. Зин, скажи ему.

Дочь косу расправила на троечке и кивнула, ямочки на щёчках продемонстрировав. Такой уговорить — раз плюнуть.

— Дядя Коля сказал, что он ребят тренировать по самбо будет, может, должен быть тощим?

Ух, ты, а Левин ещё соли в борщ ожидал.

— Уйдите оба с глаз моих. Зинка, дома выпорю.

И этот килограмм сметаны в тарелку бухнула.

После обеда Владимир Ильич сначала прогулялся до фельдшерского пункта, где ему и укол поставили не больно, и перевязку очень аккуратно сделали, и даже выдали батончик гематогена и десять большущих таблеток аскорбиновой кислоты.

— По одной в день.

Женщине было под полтинник, и она большую часть дня, видимо, сидела одна и скучала, потому что вывалила на Костика весь ворох деревенских новостей и вызнала у него всё про Боливию. Даже того, чего пациент и не знал.

Потом была тренировка в секции самбо. Левин понял, что тренер из Снегирёва Ивана Николаевича, как из… пуля. Только кричать и ругать пацанов мог, а сам был ну очень среднего уровня борцом. Владимир Ильич понаблюдал, как сам наставник отрабатывает приёмы с пацаном лет шестнадцати. Какая-то коряга, похожая на плечо с колена, хреновая передняя подножка. И совсем уж корявый бросок через себя с упором стопы в живот. Нет, с таким набором приёмов пробиться дальше облсовета даже по «Урожаю» не просто. Критиковать тренера Владимир Ильич не стал. Зачем? Не стреляйте в пианиста, он играет как умеет. Молодец парень, не водку пьянствует, а детей за копейки учит и себя в форме поддерживает.

Всё же один совет Левин тренеру дал:

— Нужно один день, несмотря на все возражения пацанов, делать днём ОФП. Подтягивание, отжимание, с гантелями и штангой работа. В данном случае просто гриф, но обязательно. Техника техникой, а сила в борьбе играет решающую роль. А ещё нужно один день в футбол играть с другими ребятами. У вас же есть секция футбола? Вот с ними и надо. Пусть те выигрывают. Здесь главное — не победа. Нужно воспитать в ребятах командный дух. Они должны стать не секцией, а командой, в которой каждый человек будет поддерживать каждого.

После тренировки, где Левин не забывал и гантели тягать, он сполоснулся, обмотав пузу куском полиэтилена, под душем и пошёл в столовую. Тётя Клавдия приготовила для Костика отдельный ужин. Н-да. Поварих злить нельзя. Это была свежая капуста, нашинкованная с морковкой, и сдобренная слегка уксусом и солью. А, ну и маслицем подсолнечным окроплённая.

— Фельдшер сказала, что тебе капусту надо, — и подвинула тазик.

В прямом смысле. И огромную краюху хлеба с маслом.

Левин бы вместо тазика капусты с удовольствием тазик пельменей съел. Вроде и не сильно нагружался на тренировке, а аппетит нагулял.

Выйдя из столовой, Владимир Ильич постоял, раздумывая, чем бы заняться. И занятие сразу само его нашло. Из задней двери столовой с двумя большими сумками в руках вышла Зина. Сумки были огромные и тяжёлые.

Так-то сам инвалид, но смотреть, как пусть и не хрупкая девушка, сгибаясь под тяжестью ноши, семенящей походкой запинается о неровности дороги, старый тренер позволить себе не мог.

— Зин, тебе помочь? — Левин перегородил ей дорогу.

— Ты же больной.

— Мы потихоньку.

— Держи тогда одну ручку. Вторую сумку я сама понесу, а эту вместе.

Так и шли. Н-да, пузо побаливало. Но дать заднюю было нельзя, и, стиснув зубы, Владимир Ильич тащил ношу. Чтобы хоть как-то скрасить дорогу, рассказал Левин девушке пару не сильно матершинных анекдотов. Смех был заразительный у голубоглазки. И громкий — на всю улицу.

К счастью, идти пришлось недалеко. Дом у тёти Клавы был большой, обложенный белым кирпичом и под железной крашеной в зелёный цвет крышей.

— Это бычкам и свиньям, — пояснила, кивнув на сумки, Зина. Спасибо за помощь. Вон, слышишь, как ждут.

И правда — мычали там коровы или быки, хрюкали свиньи, орали петухи, кудахтали куры, гоготали гуси и даже кошка тёрлась о забор и мяукала угрожающе.

— Прямо Pink Floyd «Animals», — хмыкнул Костик.

Но девушка уже зашла в калитку и не услышала.

Услышали другие.

— Эй, москвич, а ну иди сюда!

Метрах в двадцати от Костика на противоположной стороне улицы стояли два товарища. Они были в клёшах таких приличных — прямо как у волка в мультфильме — и нейлоновых цветастых рубахах.

Левин прямо-таки почувствовал приближающиеся неприятности. Нет, он трусом никогда не был. Трусливых самбистов или там дзюдоистов вообще, наверное, не бывает, не тот вид спорта. Это единоборство. Или ты, или тебя. И если боишься соперника, то как же его победить? Но вот сейчас с дыркой в животе он беззащитен. Да и так-то с двумя одному справиться не просто, а на одном ещё и тельняшка была под полурасстёгнутой рубахой. Три года в армии прослужил. Да и второй парень крепкий. В росте Костику они немного уступали, зато в плечах были поширше.

Пришлось идти. Не потому, что приказали, а потому, что нет другого выхода.

Рожа того, что чуть поменьше и в тельняшке, Владимиру Ильичу сразу не понравилась. Она была красная — сгорел, должно быть, солнце вон как жарит. Но это ладно. А ещё на этой красной физиономии были прыщи. Противные такие, с белыми кончиками.

— Слушаю вас.

— Вот и слушай, козёл! Ещё раз увижу возле Зинки и ноги переломаю! — прыщавый пристав на цыпочки сунул свою морду под нос Левину.

Фу. Принял чего-то вонючее товарищ. Чего тут гадать — брага или самогон. Из навоза, должно быть, гонят. Гнали же из него американские фермеры биодизель в будущем, почему же нельзя самогон?

— Честное слово, ребята, я просто помог Зине дотащить сумки из столовой. Две большие тяжёлые сумки.

Не дай бог сейчас ударят или ещё того хуже — пнут в живот.

— Врёшь, москвич, я же видел, как она смеялась и лыбилась тебе, — опять сунул Левину под нос прыщавую физию матросик.

— Ну не молча же идти.

— В общем, так, шкет, ещё раз увижу рядом с Зинкой — покалечу, — рыкнул местный и без замаха, но довольно сильно ткнул Костика кулаком в живот.

Бамс. Ох, больно-то как!!! То, чего Левин боялся, произошло. И ткнул своим кулаком матросик не в солнечное сплетение, а в рану. Сучок.

— Это тебе на память!

Два дебила сплюнули Левину под ноги и пошли в сторону спорткомплекса.

— Чтоб у вас повылазило! — зашипел им вслед Владимир Ильич и на автомате уже добавил: — Крекс-фекс-пекс.

Когда два придурка скрылись за поворотом, Левин расстегнул рубаху. На повязке, которую сегодня наложили ему в фельдшерском пункте, выступила кровь.

— Сволочи. Рожи прыщавые.

Левин развернулся и побрёл, прижимая руку к повязке, назад к центру села, где находился домик с красным крестом на двери.

— Елена! — фельдшер как раз закрывала дверь медпункта на ключ.

Владимир Ильич спросил при посещении, как звать хозяйку этого домика, и получил короткий ответ:

— Елена.

— А по отчеству?

— Елена. Елена Донцова. Так и зови. Все так и зовут, а детишки — тётей Леной, но ты не детишка, и потому зови Еленой.

— Елена!

Фельдшер повернулась.

— У меня повязка кровит, споткнулся сейчас.

— Ох, блин, давай быстрее заходи. Вообще, я не понимаю, кто и зачем тебе раскрыл рану и зачем тогда из больницы выписали. Дурость какая.

Елена положила Костика на кушетку и стала снимать повязку.

— У меня нагноение раны началось, вот два шва назад и раскрыли и стали промывать перекисью, но вроде гноя больше не было. А я сам попросил меня выписать. Лучше на перевязки ходить, чем в больнице лежать. Мне там от одного запаха хлорки плохо становилось.

— И что — теперь лучше? Там бы уже зажила рана. Ладно, это я так, по-стариковски брюзжу. Швы выдержали, это эти два кровить начали. Сейчас перекисью промоем и фурацилином и новую повязку наложим. Не боись, Костя, до свадьбы заживёт. Приглядел уже у нас девчонку? Зинка, вон, красавица у сестры моей двоюродной Клавдии. Присмотрись к ней.

— Кхм.

— Думаешь, не пара тебе городскому? И зря. Жена не должно быть умнее мужа, а то не будет лада в семье.

— Я подумаю.

— Подумай. Думать вообще полезно. Всё, иди домой тихонько. И ложись сразу. И завтра покой по возможности.

Ну уроды! Чтобы вас чирьи обоих заели!

— О лесе и думать неча. Не продержимся покамест без дома и без печи. А весной дожди да грозы как зарядят, смоют нас к чертям в котлы, сюдыть их через тудыть… — пробормотала Дукуна и повернулась к Рие: — Голубушка, налей мне супчика, что-то проголодалась я. Да нет, побольше чеплышку возьми, говорю ж, голодная… Вы тоже ешьте.

У Марьяны Ильиничны аппетита не было, но практика показала, что есть надо не когда хочется, а когда еда имеется. Иначе в дальнейшем есть захочется, а еды не будет. Это куда хуже переносится организмом.

— Давайте купим сани, двух тягловых и будем кататься от деревни к деревне. Так нас инквизиция ни за что не поймает. Сегодня в одном селе — полечили, плату собрали, животных покормили, переночевали — и дальше в путь. Сколько добрых дел успеем сделать! — горячо предложила Левина.

Она и раньше о подобном заговаривала, но Дукуна от неё неизменно отмахивалась.

— Посмотрите на неё, ума целые закрома. Чевой-то мы раньше до такого не додумались, а? — язвительно спросила старуха, а потом добавила уже спокойно: — Не сдюжим мы так жить. Ну десяток деревень проедем, а дальше? — хоть ложись и помирай. Силы-то нужно восполнять. Спать, есть, но во главу угла — в покое жить. Уж лучше в одной деревне осесть — коли жители не совсем тупы, наоборот, предупредят о церковниках. А кому надо — и из соседних сёл сами приедут. Да и к целителю уважения так поболе будет — уж не сам он к тебе, роняя лапти, бежит, а ты к нему, коли жить охота. Нет, разъезжать от одной деревни к другой — только себе хужее сделаем. Ни дома, ни отдыха, ни просвета. Да и на вожжах кто? Ты, штоль?

Левина замолчала, обдумывая слова старой ведьмы.

— Чтобы уважение к целителям было, нужно не только лечить, но и разговаривать. Объяснять, что дело вы хорошее делаете, а казнить колдунов приказали по богословской глупости. И что раньше такой мор был бы невозможен в принципе. А вы — только деньги берёте и лечите. Так ситуацию не поменять и отношение людей тоже. Разговаривать нужно. С каждым.

— Кому надо, те и сами разумеют. А кто по скудоумию своему живёт в дремучих суевериях, перед тем и хороводы неча водить, — возразила старуха.

— А вот и нет! — горячо возразила Левина. — Сначала меняется отношение одного человека, потом двоих, потом одного села, а дальше — всего баронства, а затем и княжества. Некоторые люди глупы, тут я согласна. Но не все. Многие просто живут своей жизнью и даже не задумываются — хороши ли колдуны, плохи — им всё едино, это от них далеко. Но как только в дом стучится беда, они сразу понимают, кто помог, а кто отвернулся. Вы очень много людям помогаете, но молча. А иной раз и с насмешкой. Им сказали, что колдуны плохие — вот они и верят. Где им обратное увидеть? А вы сделайте хорошее дело, а потом скажите: вот, дело доброе. Запомните, люди, что колдунья вам помогла и жизнь спасла. Не князь. Не богослов. Не инквизиция. Колдунья!

За столом воцарилась тишина, только за окошком метель бросала в мутноватые стёкла горсти снега.

— Так-то оно так… — протянула старуха. — Да услышат ли?

— Даже если один из ста услышит, это лучше, чем никто, — уверенно ответила Марьяна Ильинична. — Нужно нести лечение и просвещение. Только так можно добиться другого будущего для Рии и её детей.

Старуха перевела взгляд на девочку и вздохнула.

— Твоя правда, Марьяна. Хорошо. Попробуем по новой людей пользовать. Не только тело лечить, но и злые их заблуждения.

Левина от удивления даже замерла с ложкой в руке. Упрямая старуха редко с чем соглашалась, и Марьяне ещё ни разу до этого не удавалось её переубедить. Так что теперь огневичка удивлённо смотрела на целительницу.

— Ты ешь суп-то, а то стынет же! — хмыкнула ведьма, поняв причину растерянности.

— И куда мы тогда двинемся? — спросила Марьяна у Дукуны, когда первые ложки наваристого супа согрели рот и приятной тёплой волной прокатились до желудка.

— В Танган всяко смысла нет идти. Там отгремела ужо пятнорадка. Ох, слово-то какое дурное придумали. Уж звали б мором, и то лучше. Так вот, там, знамо, все переболели да выздоровели, а кто помер — из могил выковырять, конечно, можно, но спасти — ужо нет. Надо в Кераханское княжество идти. Тудась как раз зараза докатилась. Тама побоятся с досмотрами по моровым сёлам ходить. Вот и до нас дела никому не будет. А избу пустую всяко найдём, их теперича развелось в достатке.

Марьяна Ильинична кивнула. План как план. Не лучше и не хуже любого другого.

— Когда выдвигаемся?

— Да чем скорее, тем лучше. Про распутицу-то прав Лицик, сюдыть его через тудыть. Лучше до неё успеть где-то осесть. А к концу весны — в лес уйти.

На том и порешили. Сборы заняли не так много времени — вроде и обжились беглянки, но вещей у них было мало. Утром следующего дня их ждали открытые сани. Уложили матрасы и одеяла, чтоб не холодно было ехать, а в ноги — корзины с провиантом и нехитрую утварь. Возницей вызвался Сабар, он же и корову купил за очень хорошую цену. Провожать колдуний вышло всё село. Люди стояли у своих калиток молча, то ли с тоской глядя вслед уезжающим целительницам, то ли с облегчением. Не разобрать.

Когда всё было готово к отъезду, Марьяна Ильинична вышла на середину деревенской дороги, сняла варежки и позволила ярко-рыжему факелу запылать на ладони. Селяне ахнули, но не отпрянули. Напротив, ближе потянулись к завораживающему танцу магического огня.

— Колдовской дар может много пользы принести, если применять его разумно. Да, злые люди среди колдунов тоже есть. И вреда от них больше, чем от обычных, потому что они сильнее. Но есть и добрые колдуны. И они нужны. Целители нужны. Огневики-кузнецы нужны. Даже проклинатели нужны, чтобы при случае родное княжество от нападающих защитить. Истребляя колдунов, люди делают хуже себе. Два века назад никто и подумать не мог, что подобный мор столько жизней унесёт. Целители такого не допускали! Даже здесь — посмотрите! Пока Дукуна рядом была, никто не умер! Ни единый житель села! Задумайтесь — что важнее, реальные дела или пустые слова?

— Дак денег-то она с каждого взяла! — пробасил кто-то из толпы.

— А князь с вас денег не берёт, что ли? Берёт! А что вы за них получаете? Задумайтесь, люди! Колдуны ничего плохого вам не делают до тех пор, пока вы не пытаетесь их убить. Мы просто хотим жить. Хотим быть полезными. Жить простую жизнь — жениться, детей растить, старость встречать. Мы не виноваты в том, какими родились.

Марьяна Ильинична не знала, подействовали ли её слова на людей. Но надеялась заронить в них зерно сомнения. Суеверия сильнее логики, ложь порою сильнее правды, но это не значит, что нужно сдаваться и молчать. Левина не понимала этот мир и хотела сделать его лучше. Справедливее. Добрее.

Сев в сани, она замоталась в одеяло и поплотнее натянула капор. Заснеженная дорога ложилась под полозья неохотно — липкий весенний снег облепил и сани, и возницу, и укутанных пассажирок. Рия положила голову на плечо старухе и дремала, а та уверенно смотрела вперёд.

Левина улыбнулась. Пусть они вне княжеского закона, но по законам совести делают только хорошее.

Ханцок, небольшая деревня на краю географии, встретила усталых путниц плачем. Мор пришёл сюда совсем недавно, и ошалевшие от горя люди ещё не успели перегореть. Пока ещё никто не верил, что скоро мёртвых станет больше, чем живых. Плакали дети, что не могли добудиться мать. Плакали жёны, чьи ещё вчера сильные мужья безвольно валялись на смятых постелях, огненные от лихорадки и разрисованные её смертоносными узорами. Плакали родители, заворачивая в саваны детей.

Мор жалости не знал.

Дукуна ловко слезла с саней и размяла затёкшую спину.

— Ну, чевой тут у вас?

Глаза её горели азартом, на лице появилась задорная улыбка.

Никто, естественно, не ответил. Да и кому было отвечать? Единственная деревенская улица пустовала. Это старуху ничуть не смутило. Она уверенной походкой подошла к первому же дому и распахнула приоткрытую калитку.

— Хворые туточки есть? — зычно позвала целительница, и навстречу к ней выбежала зарёванная девушка лет шестнадцати.

— Не жгите, только не жгите! — запричитала она. — Может, подымутся ещё. Я вот не слегла!..

— Целительница я. А ну, веди!

Голубые глаза юной селянки на секунду распахнулись так широко, что показались огромными озёрами.

— Кто? Ведьма? — в ужасе спросила она, а потом опомнилась: — Ведьма! Ведьма! Счастье-то какое! Идите за мной!

В избе было сумрачно, стоял удушливый запах болезни и пота. На кроватях вповалку лежали больные — и престарелые, и зрелые, и совсем дети. Дукуна прошлась по помещению, рассматривая больных. Безжалостно распахнула окна в холодное утро и повернулась к Рие.

— Ну, давай, голубушка. Сегодня ты за главную. С кого начнём?

Рия нервно сглотнула, на мгновение сжала от волнения кулаки, а потом важно кивнула:

— Если начать с тяжёлых, то сил на лёгких может и не хватить.

— Лёгкие и до завтрего могут обождать, — хитро сощурилась старуха.

— Но завтра на них больше сил уйдёт, чем сегодня, — возразила юная целительница.

— Но и ты отдохнуть успеешь. Поесть, поспать, силы-то и накопятся.

— Сделайте уже что-нибудь! — взмолилась молоденькая селянка.

— Не лезь в чужой лаз, — цокнула на неё ведьма. — Иди лучше за деньгами, бесплатно токмо мухи родятся, а порядочный люд без оплаты не работает!

Девушка неуверенно замерла на месте, а потом кивнула и кинулась к сундуку.

— Так-то оно так… Но дар мой — кого хочу, того и лечу! — вдруг звонко воскликнула Рия и принялась за пациентов в одном ей понятном порядке.

На удивление — дара хватило. И не просто хватило, осталось с избытком.

От звенящего колдовством воздуха заломило виски.

— Всё как учили. Чутка оставила, чтоб остальную заразу организм сам поборол, — отчиталась Рия, просияв лицом, и посмотрела на наставницу в ожидании одобрения.

— Умничка-разумничка ты моя, — ласково проговорила старуха и потрепала девочку по румяным щёчкам. — Пойдём, Рия, дом-то на селе не один.

Юная селянка, что наблюдала за всполохами волшебного света, сейчас смотрела на старую ведьму и её ученицу с благоговением, а затем бухнулась на колени и принялась обеим руки целовать.

— Спасибо, спасибо! Век не забудем доброты вашей! Пусть вас Господь благословит и защитит!

— Полно, девка, подымись. Мы работу свою сделали. За работу надобно платить и благодарить, а вот молитвы возносить не стоит. А ну, подымайся с колен, устроила тут. Тебе сейчас всех обмыть, избу проветрить, бульона наварить и каждого напоить. И отваром супротив воспаления. Есть морашковый сбор?

— Да как не быть, есть. Поила! — подобострастно закивала девушка.

— И ещё пои, — одобрительно кивнула ведьма и повернулась к огневичке: — Марьяна, вскипяти-ка ей ведро воды да вон в том котелке отвара. А то дров-то, я смотрю, маловато, а эти-то пока на ноги встанут…

— Дрова в сарае есть, — попыталась было возразить юная растрёпанная селянка, но Левина уже подошла к чугунному котелку и наложила на него узкую ладонь.

По комнате поплыл горячий жар, и вода мгновенно вскипела, весело булькая пузырьками. Не даром прошла практика и наука Дукуны — Марьяна Ильинична дар свой давно подчинила и в быту использовала с удовольствием и даже затаённой гордостью. Искра-то у неё редкая, необычная.

Юная селянка аж пошатнулась от удивления, затем вспомнила, что в руках у неё кошель, и повернулась к Рие.

— Сколько?

Девочка деловито пересчитала больных и ответила:

— Девять эмасов, по одному за каждого. Наберётся у тебя?

Селянка откинула на спину толстую косу и принялась перебирать монеты.

— Пять эмасов и сорок два ресеха возьмёте? А как батька подымется, остальное даст. Не знаю я, где он деньги держит…

— Хорошо, пусть так, — милостиво согласилась Рия.

— Ты уж проводи покамест нас к старосте, а дальше пробеги по деревне, скажи, что целительница прибыла, — попросила Дукуна. — А затем о больных заботься. Обтереть, напоить. И про скотину не забудь, — строго наставляла она, а девушка только кивала, внимая каждому слову.

Когда ведьма закончила говорить, селянка накинула тулупчик, на голову наспех повязала платок и выскочила из избы. Повела колдуний к добротному дому с тремя пристройками, что стоял у другого края деревушки тихий и безжизненный.

Старостой оказался молодой ещё мужик, крепкий и рослый, с руками, перевитыми узлами мышц. Жаль, что мёртвый. Рядом с ним, сама едва живая, сидела раскачиваясь молодая жена, держала за мозолистую руку и не понимала ещё, что стала вдовой. Трое маленьких детей надсадно дышали на смятой постели, покрытые пятнами и липкой испариной.

Положив руку на лоб сидящей в прострации молодой женщины, старуха прицокнула.

— Кипятошная…

Колдовская сила хлынула в молодую женщину, и та подняла мутный взгляд на гостий, будто только сейчас их заметила.

— Праму помогите… — прошептала она сухими губами, прежде чем завалиться набок.

— Ему уже не поможешь, — поджала губы старуха.

Марьяна Ильинична помогла уложить девушку на соседнюю постель, а Рия позаботилась о детях.

— Пусть спят пока. Надо, штоль, эту, с косой, прислать сюдыть, пущай подсобит. И мужиков найти, чтоб схоронили. Негоже покойнику в доме лежать.

— Я останусь, если нужно, — отозвалась Марьяна Ильинична. — Жалко же… она ж ещё не поняла…

Сердце у Левиной и правда разрывалось от сочувствия к несчастной вдове. Вот только что она могла сделать? Воды нагреть, детей обмыть, бульона наварить. Свою утрату девушке придётся пережить самой, другие тут бессильны.

— Поди пока с нами, посмотрим, всё одно спать энти покамест будут. Для начала поглядим, что с другими.

Из избы старосты колдуньи вышли раздосадованные и направились к следующему дому. Весть об их прибытии уже разнеслась по деревне, и из калиток с надеждой или недоверием выглядывали люди.

Дукуна шла с высоко поднятой головой, как генерал маленькой армии, воюющей против невидимого противника.

И куда бы они ни заходили — картина всюду ждала одинаковая.

Марьяна Ильинична помогала, как могла — кипятила воду, обтирала, перекладывала упавших с пола на кровать. И даже выносила на холодный снег тех, кому помочь уже было нельзя. Злые слёзы жгли глаза, Левина и ненавидела то, что приходилось делать, и в то же время не могла развернуться и уйти. А ведь за руку никто не держал. Не заставлял. Но — делала.

Нельзя было по-другому.

Марьяна Ильинична трижды возвращалась в избу с забывшейся целебным сном молодой вдовой, проверяла, не проснулись ли дети, обтирала, следила, как бледнеют на маленьких личиках страшные синеватые пятна, как отступает жар и выравнивается дыхание.

Стиснув челюсти, собрав волю в кулак, наплевав на усталость и голод, Левина продолжала помогать, пока утром следующего дня от усталости случайно не отрубилась сама.

— Прам! Прам! — жалобно скулил незнакомый голос.

Марьяна Ильинична с трудом разлепила опухшие от слёз веки. Молодая вдова сидела у постели почившего мужа и трясла его за плечо.

— Прам!.. — снова взвыла она, потрогав холодный лоб. — Прам… нет…

Левина хотела подойти и обнять незнакомку за плечи, но не решилась. Замерла рядом, сочувственно глядя на молодую вдову.

— Вы! Кто вы? Что вы сделали? — накинулась на неё та, когда заметила.

— Вас выхаживала. Мужу вашему, к сожалению, помочь уже нельзя было. Он уже был мёртв, когда мы вас нашли.

— Неправда! Он был живой! Он был жив! Он бы обязательно поправился! Прам был сильнее всех! — закричала девушка и упала на бездыханную грудь мужа.

У неё началась истерика. Проснулись дети и зашлись в крике. Марьяна Ильинична попыталась их успокоить, но незнакомка пугала малышей, и тогда Левина вышла из избы, надеясь, что мать проплачется и придёт в себя. Вспомнит о детях.

Солнце уже стояло в зените. Сколько она проспала? Не меньше четырёх часов. А чувство такое, будто и не спала вовсе. В глаза словно песка насыпали, а голова гудела. И где искать теперь целительниц? Левина пошла в ту самую первую избу, чтобы спросить Вадуну, ту растрёпанную девушку, куда могли запропаститься её спутницы.

Владимир Ильич решил вечером статью всё же о колхозной секции написать. Телевизора в номере нет, книга гондурасского писателя Alfonso Seisdedos Pies Planos надоела до чёртиков. Кроме интересной фамилии автора, в ней интересного вообще ничего не было. Если же перевести фамилию на русский, то хоть тут посмеяться можно. Получалось при дословном переводе — Альфонсо Шестипалый Плоскостопый. Произведение тоже было плоскостопое. В ней — в книге — тупо описывалось, как пятнадцатилетний пацан подглядывает за хозяйкой дома, где он работает мальчиком на побегушках, и регулярно получает по всяким частям тела, пойманный за этим то самой хозяйкой гасиенды, то её мужем, то своей сестрой-горничной, то садовником. Если это юмор, то специфический, если любовная драма, то так себе, а если это вообще трагедия, то она ещё более специфическая, чем если бы книга была юмористической. Детально описываются стати немолодой женщины и боль, которую испытывает подросток после очередной выволочки.

Переведя фамилию автора на русский, Левин решил поэкспериментировать и с остальными известными испанскими фамилиями. Кто там самый известный? Antonio Banderas — Антошка Флагов. Поэтесса аргентинская Susana Braga Palomino — Сусана Голубиные Шаровары. Нормально. Дальше не пошло. Не смешно.

Решил тогда статью написать про секцию самбо в колхозе.

— И ведь ни разу не журналист и тем более не писатель, — поморщился от боли в пузе Левин, поудобнее усаживаясь на кровати. — Куда полез?

Решил Владимир Ильич описать весь свой приезд в колхоз, как дорога пылила, как в столовой шницель с луковыми кольцами ел и даже рецепт этого блюда, как потом ребята показывали ему приёмы. Получилось целых два листа тетрадных, убористым почерком исписанных. Левин глянул на командирские часы, что ему на восемнадцатилетие подарили родители. Где по блату батя достал в экспортном исполнении, изготавливаемые для подарков иностранным военным шишкам? И в огне не горят, и в воде не тонут. В смысле можно на сорок метров погружаться в них. На экспортных звездатых часах было половина девятого. Не спит же ещё дядя Волеслав, решил Костик за Левина и пошёл в холл звонить Седых домой.

— Кхм, — выслушав отчёт о первом дне пребывания в «Завете», директор издательства «Прогресс» помолчал и выдал ещё одно «кхм». — Ты, конечно, Костик, не журналист. Как статья — это полная ерунда. Но знаешь, мне понравилось. Я, сам понимаешь, не главный по тарелочкам в журналистике, но завтра… Стоп. Давай так. Ты завтра в восемь утра позвонишь мне на работу и продиктуешь эту… сказку про белого бычка Анне Михайловне. Она её напечатает, и я тогда покажу главному редактору журнала «Юность». Там у них есть раздел с рассказами начинающих авторов. Пусть Андрюша Дементьев прочтёт и оценит. Решит напечатать — так и ладно, ну а нет — я тогда настоящему журналисту отдам, и он эту сказку в статью превратит. Договорились?

Владимир Ильич ушёл к себе в номер в непонятном состоянии, то ли радоваться, что статью могут в «Юности» напечатать, то расстраиваться, что журналист из него хреновый. С такими чувствами и уснул.

А проснулся Левин от сирены. Почти под окнами гостиницы сверкала разноцветными огнями и оглашала окрестности противными звуками скорая. Скорый рафик, в бело-красный цвет покрашенный. Были ещё сумерки, но у фельдшерско-акушерского пункта суетились люди, и даже кого-то на носилках несли. А ещё женщины голосили.

Через пару минут всё стихло, сирена уже в отдалении рассвет распугивала. Левин вернулся в кровать, бок почти не болел. Может, и не сильно ему удар морячка прыщавого навредил? А вот интересно, зачем скорая сирену включала, ночью в колхозе точно никто ей дорогу уступать не будет. Некому уступать — совершенно безлюдная должна быть дорога.

Поворочавшись с боку на бок, Левин вновь уснул. Утром уже по отработанному распорядку умылся и пошёл в спортзал гантели немного потягать, не послушавшись тётю Лену. И по дороге вспомнил, что ему же позвонить в редакцию нужно. Пришлось Костику подпрыгивающей чуть походкой, стараясь правую ногу не нагружать, возвращаться в гостиницу, благо далеко не ушёл, подниматься в номер и с листками уже стоять над душой тёти Дуси, ожидая, пока соединят с Москвой. От неё и о скорой узнал.

Информация была не то чтобы неожиданной. Она была непривычной. Если обычному советскому человеку сказать, что он теперь не простой комсомолец Квасин, а настоящий злой колдун, гарантированно причём, то как должен комсомолец на это реагировать? Скорая увезла Василия Горбылёва и Евгения Тихонова в Москву с непонятной болезнью. Всё лицо, что у первого, что у второго раздулось и превратилось в один сплошной гнойник. По телу тоже полно гнойников, но особенно сильно сказалась эта болезнь именно на лице. Пострадавшие или вернее заболевшие испытывали при этом нешуточную боль и всё время выли. А вслед за ними выли уже и матери, и бабушки, и сёстры. Вся эта воющая компания и прибыла к фельдшерскому пункту, куда прибежала и разбуженная тётя Лена.

— Аллергия, должно быть, в острой форме или отравление, — пожала плечами Донцова. — Скорую из Красногорска вызову.

И начала названивать.

И отказались ехать врачи из Красногорска, получив описание болезни. Переадресовали в Москву вызов в инфекционную больницу. Вдруг эта какая сибирская язва? Приехала милиция, разогнала после отъезда врачей родственников больных по домам и закрыла там на карантин, до приезда утром специалистов НИЦЭМ им. Н. Ф. Гамалеи.

Не нужно гением быть, чтобы сопоставить возникновение необычной болезни у двух молодых людей и проклятие, что Левин наложил на морячка и его друга. Он именно о чирьях и говорил, проклиная ревнивцев. И именно о поносе говорил в больнице, проклиная плотника. Всех троих Левин или Костик проклял за одно и тоже действо, они ударили — один пальцем, а второй кулаком — по ране и причинили Костику вред. Скорее всего, рана и загноилась от удара плотника в незаживший шов и сейчас сильно закровила, и не факт, что лучше теперь станет заживать после удара Васьки Горбылёва. Тихонов же попал за компанию.

После того как Москву всё же дали и Владимир Ильич прочитал похожей на Анну Ахматову секретарше Седых свой опус, идти в спортзал стало поздно, нужно уже было выдвигаться на завтрак. Левин, если честно, побаивался идти в столовую. Там эта Зина, а он, может, убил её жениха, или кем ей этот морячок приходится. Если выжил после наколдованного поноса плотник в больнице, не факт что выживут эти двое. Да, они сволочи, вели себя некрасиво, и даже совсем ни за что ударили Костика, но убивать за это? Это перебор. Такие нравы в деревни у молодёжи — за красивых девок нужно бороться. Вот Васька этот и боролся, как умел.

Зина, встречи с которой опасался Левин, зарёванной не была. Так же сновала между столами, собирая посуду. Могли бы и посетители относить к мойке, но нет. Подносов не было в столовой. Только один алюминиевый у Зины и наблюдался. Люди несли тарелки в руках, а за компотом потом возвращались второй раз. Если бы был поток кормящихся, то это бы проблемой стало, а когда в столовой от силы десять человек, так и ладно.

На этот раз по диете Костику был положен салат из огурцов и помидоров и три больших оладушка с неизменным душистым мёдом. Веганские завтраки ему прописала тётя Лена. За соседним столом поглощали ароматно пахнущие котлеты механизаторы, наверное. По крайней мере, пахло от них соляркой, и руки были не белоснежные. Но запах котлет даже солярку перебивал. Левин умял всё, что ему перепало, и облизывался на котлеты, когда к нему Клавдия подошла. У неё более свежие новости и решил узнать Владимир Ильич, раз источник информации сам пожаловал, но зайти Левин решил издалека, даже из-за угла.

— Тётя Клава, а можно мне на гарнир в обед жареной картошки.

— Ничего жареного. Диета. Лечись, — как отрезала повариха и плюхнулась на стул напротив Костика. — Про Ваську слышал?

— Даже видел. Ночью сирена разбудила, наблюдал из окна, как их увозили.

— Ты, Костик, конечно, мне никто, но самогонку у деда Сашка не бери.

— Я вообще не пью: во-первых, болею, а во-вторых, я же ребят тренирую. Ну это обсудили, а теперь про этого деда Сашка подробнее можно?

Если Костик решил разговор начать издалека, то тут вообще он вильнул незнамо куда.

— А я думаю, что эти два козлика молодых его самогоном отравились, — сурово глянула на него тётя Клава.

— Не специалист. Я в испанской литературе больше понимаю, чем в самогонах. Народ же говорит, что инфекция какая-то у них, и что сейчас даже из Москвы учёные приедут.

— Может, и учёные, может, и инфекция, а все одно из-за Сашкиного самогона, он его непонятно из чего гонит, и воняет он жутко. Учую от тебя его запах, и больше хлебной крошки не дам.

— Договорились. А жареной картошки можно?

Ну просто, чтобы разговор закончить — сейчас повариха скажет «нет», и он, вздохнув, пойдёт на тренировку.

Новости были непонятные. Лучше потом зайти к председателю по какому-нибудь делу выдуманному и расспросить самого информированного человека.

— Картошку?

— Я вам фирменный свой рецепт расскажу.

— Ты — мне? — спросила прям как обладательница двадцати звёзд Мишлена вышибалу в кафешке вокзальной.

— Не интересно, так и не буду.

— А давай, если удивишь, то сделаю.

Такую картошку Левин жарил по праздникам дома, когда дети с внучатами появлялись.

— Картошку режете не на полоски, а на кубики и довольно мелко. Примерно столько же, ну, может, чуть меньше, берёте моркови и шинкуете её на крупной тёрке. И третий ингредиент — столько же лука. Размер средний. Соломкой нарезанный. Засыпаете на сковороду картофель и морковь, заливаете масло растительное и воду примерно в одинаковых пропорциях и тушите на среднем огне, когда влаги не останется, добавляете лук и солите. Перчика немного не повредит. Жарить дальше до полной готовности. Всё, перед подачей на стол пусть немного постоит под крышкой, и припорошить можно мелко нарезанным укропом, если он есть. Наш семейный рецепт. Из Боливии.

— Хм, — Клавдия вставать передумала. — Сладкой ведь будет. Или в этом и смысл? Ладно, Костик, я на пробу несколько порций сделаю, привезут тепличниц на обед, на них опробую, если они меня гнилыми помидорами не забросают, то и тебе порцию дам. Только ты Лене не говори. Она строгая тётка. Всё село в кулаке держит.

— Договорились.

Костик вышел из столовой и хотел пойти на тренировку, но к нему уже бежала от гостиницы Дуся и махала платком.

— Фух, успела. Айда домой. Сейчас с Москвы звонить будут.

— Что-то важное?

Неужели его как-то вычислили? Да нет. Тогда бы милиция прилетела. А так — просто звонок.

Звонок задерживался, и Левин задремал в маленьком неудобном креслице в холле гостиницы. И был прямо подброшен длинным междугородним звонком.

— Слушаю. Квасин у телефона.

— Это Андрей Дементьев. Константин, мы твой рассказ берём в печать в следующий месяц. Только там текста маловато, нужно ещё примерно столько же. Осилишь за неделю ещё один такой же рассказ?

Н-да, он тут про убийство думает и про тюрьму, а выходит совсем наоборот. Прямо известный писатель. Сам главный редактор «Юности» Андрей Дементьев его по телефону разыскивает и просит сподобиться и написать для них рассказ. Круто.

— Я постараюсь.

— Не исчезай, Константин. Связь пока через «Прогресс», так проще. Я редко бываю на одном месте. И тебя не застанешь.

— Хорошо.

Трубка теперь противно забибикала короткими звонками.

Опять идти на тренировку не получилось, да и расхотелось. Нужно написать рассказ. Голова теперь этим занята будет. Левин, будучи тренером, и сам к этой истине пришёл и всем своим ученикам её вдалбливал: нельзя о чём-то постороннем думать на тренировке. Нет, не потому, что можешь там блин от штанги себе на ногу уронить, хоть и это возможно. Просто если голова думает не о приёмах и прочих борцовских хитростях, то пользы от этой тренировки не будет. Если не можешь сосредоточиться на приёме, то сделаешь его коряво, а мозг запомнит, что так можно, и в самый ответственный момент вместо правильного приёма у тебя коряга и выйдет. А там, может, в ту секунду решается, станешь ты чемпионом мира или нет.

Раз сейчас голова рассказом озадачена, то рассказом и нужно заниматься. Есть нюансик — он за всю жизнь не написал ни одного рассказа, разве только ту белиберду с рецептом жареного лука. Сложное дело — писать рассказы, если не умеешь этого делать. Левин всегда, показывая пацанам новый приём, поучал их где-то выученной мудростью. Не, не где-то. Это был небольшой томик с прикольными законами Мерфи. Там товарищ, которому они понравились, развил тему дальше и собрал в одну маленькую книжицу всё похожее, что про неудачи наговорили великие и не очень умы. Так там была такая теорема Стокмейера:

Если дело кажется простым, в действительности оно сложное.

Если дело кажется сложным, оно определённо невыполнимо.

Писать рассказы — кажется сложным.

Писать рассказы…

А ведь можно написать. В той книжице были смешные законы про транспорт. Про автобус и электричку. Понятно, что наизусть их Левин не учил. Но сам же ездил и на автобусе, и на электричке, и в метро тем более и отлично может таких законов написать кучу.

Ага!!! К чертям собачьим товарища Мерфи, он про транспорт не писал. Это придумают гораздо позже и не в СССР. А потому рассказ будет называться: «Законы Кости Квасина».

Итак:

1. Если на улице холодно или идёт дождь, или и то и другое — автобус опоздает.

2. Если вы куда-то опаздываете, автобус опоздает обязательно.

3. Если вы изучили расписание и думаете, что до прибытия автобуса у вас полно времени, то вы либо не туда посмотрели, либо расписание устарело (либо и то и другое).

4. Если вы пришли на остановку пораньше, то автобус опоздает. Если вы опоздали, он ушёл раньше.

5. Если у вас нет мелочи, у водителя не будет сдачи.

6. Табличка на кабине автобуса — просто украшение, а не номер маршрута.

7. Ожидание автобуса занимает больше времени, чем сама поездка.

8. Чем больше раз вы просили водителя дать вам знать, когда нужно будет выходить, тем больше вероятность, что он этого не сделает.

9. Если вам кажется, что автобус придёт ещё нескоро, и вы решаете закурить, автобус тут же приходит.

10. Стоит вам в ожидании автобуса заговорить с красивой девушкой, как он приходит.

11. Если на остановке останавливается несколько автобусов, следующих по разным маршрутам, в первую очередь подъедет какой угодно, только не тот, который вы ждёте.

Левин перечитал свои измышления. Нет, не бестселлер. Наверное, для СССР и не плохо, но чего-то нехватает. Нужно пару смешных ситуаций добавить.

12. Чем удобнее вы устроитесь на сиденье, тем вероятнее, что поблизости найдётся человек кашляющий (варианты: чихающий, шмыгающий носом, жующий сопли, хрюкающий, отрыгивающий пивом).

Нормально, ещё нужно парочку — и довольно, как раз в размер уложится.

13. Если в вагон или автобус зашли контролёры, то билет, при наличие такового, всегда оказывается в самом труднодоступном месте. Если в кошельке два отделения — билет во втором, если три — в третьем. Сам кошелёк — на самом дне, в самом дальнем углу сумки. Если сумок две, кошелёк — во второй. Сама сумка, если ты в вагоне — на верхней полке. И ты при этом сидишь от полки дальше всех пассажиров.

Нет, тринадцать нехорошее число.

14. При появлении в автобусе мамы с юным существом от 3 до 7 лет, единственное свободное место обязательно оказывается рядом с вами. Мама садится на это место, дитё — ей на колени. Ребёнок непременно непоседлив и обут в самые грязные на свете ботинки.

15. Если вы едете в электричке, то какой бы долгой ни была дорога, заснуть удаётся лишь за пять минут до выхода из электрички.

Левин перечёл опус и даже улыбнулся в конце. Нормально. Хотя усугубить есть чем. И он на свою голову, страдающую старческим слабоумием и прочими маразмами, приписал: «Если, товарищи, с вами произошли в транспорте похожие весёлые и не очень события, то присылайте рассказы о них к нам в редакцию».

Бомба затикала.

Оказалось, что незваным гостьям уже выделили пустующую избу. Её бывшие хозяева в спешке покинули Ханцок, когда туда пришёл мор. Выжили ли они и смогли ли избежать пятнорадки? Никто не знал. Добротный дом, заботливо смазанные жиром петли, ровные нескрипучие полы — тут явно жил крепкий хозяин. Если б знал, что помощь придёт, что целительницы есть, наверняка не оставил бы пустовать с таким трудом построенное жильё.

Но, может, вернётся ещё. Колдуньи не планировали оставаться в Ханцоке надолго, только распутицу переждать. Село располагалась настолько далеко от торгового тракта, что ожидать визита инквизиторов сюда раньше середины лета было глупо. Хотя… мор же. Может, он что-то хорошее сделал — покосил пятнистым серпом не только крестьян, но и церковников.

Марьяна Ильинична обнаружила обеих целительниц спящими поверх шкуры на одной из постелей, накрытыми одеялами и мерно сопящими в унисон. Умаялись. Сама Левина на пустующую рядом кровать не легла. Для начала затащила в дом всё, что с саней сгрузил Сабар. И ведь слинял поскорее, попрощался одним кивком. Хорошо хоть порядочности хватило с их скарбом не удирать.

Во дворе нашлась поленница, и Левина накидала замёрзших дров в печь, а потом отпустила пламя, что опаливало грудь изнутри, и в одно мгновение разожгла огонь. Он весело заплясал в давно остывшей печи. Съестных припасов хозяева не оставили, колодца во дворе не было. Марьяна Ильинична натопила в котелке чистейшего снега и сварила кашу с сушёными ягодами. Наложила себе полную миску и добавила ложку густого, почти чёрного мёда. Лёгкая горчинка приятно растеклась по рту, а сытная каша успокаивающей тяжестью укладывалась в животе.

Жалко было вдову. Приехали бы на пару часов раньше — спасли бы этого её Прама. Видно же было, что любили они друг друга. Или, по крайней мере, она его любила. Осталась теперь с детьми. Одна. Тяжело ей придётся.

Но всё равно Левина считала, что лучше любить, пусть недолго, чем не любить вовсе.

Когда каша в миске кончилась, Марьяна Ильинична нашла одеяло и завалилась спать на тёплую печь. Так и проспала до самого вечера. Разбудил её тихий разговор.

— Риечка, спасти всех — невозможно. Да, не хватило силёнок нам. Но ты подумай не о тех, что померли, а о тех, что выжили… — ласково говорила старуха. — Понимаю я тебя, по молодости-то сама скока слёз пролила. Но ничего тут не поделаешь. Невозможно спасти всех…

А Рия в ответ жалко всхлипывала и роняла на подол крупные солёные слёзы.

— Ну, поплачь, голубушка моя, поплачь. Хужее-то от энтого не станет, только полегчает. Но в голову не бери. Ты ни в чём не виновата. Просто много их, хворых, было. Так уж совпало.

— Но м-м-мы м-м-могли раньше при-и-иехать! — прорыдала Рия.

— Ты время воротать умеешь? Я нет. И Марьяна нет. Она зато из кандалов может ножик сплавить. Я сама видала. Голыми руками, представляешь? А ты — человека можешь исцелить. Каждому свои способности дадены. Каждый в чём-то, да сильнее других. Но время воротать никто не умеет. А коли кто умеет, то молчит об том. И правильно молчит. Всех обшибок не исправить. А мужика этого рябого слушай меньше. Кормил бы свою жену лучше, не померла б, чай, так быстро. Ты ж сама видала, какая она тощая. Да детей десяток. Куда кажный год-то рожать? Вот и не сдюжила она, померла. А бесится он оттого, что самому теперь ему детей подымать. Ты тут ни при чём, Рия.

— Что случилось? — сипло спросила Марьяна Ильинична, свешивая ноги с печи.

— Да всё как обычно. Померла жинка у одного, так он всех псов на Рийку спустил. Не на меня, паскудник, а на дитёнка бессловесного, — сердилась старая ведьма. — Знал же, паскудник, что я-то ему быстро лечение прям промеж глаз пропишу.

Бессловесным дитёнком Левина Рию бы не назвала, но чувства её понимала. И злость Дукуны разделяла.

— Можно уехать отсюда… — предложила Марьяна Ильинична.

— Да куды там. Мы теперь неделю силы восполнять будем. Да и Сабар уехал. Ничего. Покамест тут поживём. Как оклемаются деревенские, как поймут, какую беду от них отвели — сами придут на порог благодарить. А мы пока обождём.

Но деревенские не пришли ни в тот день, ни на следующий.

Село вернулось к обычной жизни, но колдуний в неё так и не позвали. Гнать не гнали, но делали вид, будто и нет их рядом. Только Вадуна пришла тайком, принесла обещанные монеты. Отдала и тут же убежала, словно стесняясь своей порядочности.

Свежие могилки на маленьком погосте накрыл снежок.

Зря Дукуна ждала благодарности. Никто её не принёс. Только Хиана, вдова юная, пришла в день похорон и отчаянно прокричала:

— Лучше убирайтесь! Вы Прама сгубили! Из-за вас он умер! Вы силу его забрали и себе присвоили!

— А что, силы у него колдовские имелися? — с интересом спросила Дукуна, выглянув на крыльцо.

— Что? Нет! — зло запротестовала Хиана.

— А чевой мы б тогда забрали, если ничего и не имелося? — вскинула седые брови старуха.

Молодая вдова растерянно посмотрела на ведьму.

— Ты, девка не голоси и не блажи. А подумай вот об чём. Коли не мы, схоронила бы ты не токмо мужа, но и деток своих, да и себя. Любила ты мужика своего горячо. Потеряла. Понимаю горе твоё. Но у тебя три живых души на руках — и каждая как его души половинка. Иди и люби их. Воспитывай. А муж твой умер до того, как мы в деревню пришли. Ничего поделать было нельзя.

— Лжёте! Всё вы лжёте! Вы и его, и Малькану убили!

— Рябого-то жену? Да её соплёй перешибить можно было. Тощая, беззубая, измочаленная. Поколачивал её муж-то, а? Меня-то не проведёшь в таких делах. Вот мор-то её и забрал.

— Прам сильный был! С чего бы его тогда мор забрал?

— А уж то мне неведомо. Знамо, заразился он раньше других. Мож, ездил куда по делам али говорил с кем из другого села. Жаль мне тебя, девка, но ничем я помочь не могу. И был бы твой муж жив, видит Господь, костьми бы легла, чтоб его спасти.

— Не поминай Господа, колдунья! Не марай имя его! — яростно закричала Хиана. — Всё зло от вас, колдунов! И мор вы навели!

— Я мор наводить не умею, — хмыкнула Дукуна. — Токмо лечить. Но ты не барагозь. Как распутица закончится — так и мы уйдём. А ты, коли дети захворают, приходи. Понимаю я, что горе в тебе говорит, а не разум. Ну, иди. Нечего задницу на морозе студить.

Старая ведьма закрыла дверь и привалилась к ней с обратной стороны.

Можно спасти людей от болезни, но от самих себя не спасёшь.

Весна нагрянула внезапно. Ещё вчера метель завывала, а сегодня уже зелень пробивалась из грязи. На деревьях набухли листочки. Ладные домики вдоль улицы преобразились и пускали солнечных зайчиков свежевымытыми окнами. В огородах позади домов ждали своего часа чёрные комья жирной земли.

Повеяло переменами и новой жизнью.

В избу, что выделили колдуньям, постучались. Левина подошла к двери и распахнула тяжёлую створку. На крыльце в одуряющем запахе свежей выпечки стояла молодая вдова.

— Я… поблагодарить пришла… — опустила глаза к полу Хиана. — За детей спасение. И за своё.

В руках она держала исходящий паром небольшой пирог, ароматный донельзя. Так и тянулись руки отломить сочный кусочек и отправить в рот. Съестные припасы у колдуний давно к концу подошли, а деревенские свои продавали неохотно. Дукуна всё ждала, когда чуть-чуть грязь подсохнет, чтобы сняться с места. Распутица в этом году стояла такая, что из ворот не выйти. Очень уж дождливое время выдалось.

Но сегодня первый день светило солнышко. Такое же круглое и румяное, как принесённый в дар пирог.

— Благодарю, — обрадовалась Марьяна Ильинична.

Она искренне улыбнулась Хиане и взяла пирог в руки. От чудесного запаха набежала слюна, и Левина уже представила, как они с ведьмами заварят травяной сбор и съедят по ароматному сладкому куску. В том, что начинка именно сладкая, сомнений не было никаких.

— Вы уж… простите, что я так… — с трудом выдавила из себя извинения вдова, и сбежала с крыльца.

Марьяна Ильинична проводила её взглядом, поставила пирог на стол и позвала:

— Рия! Дукуна! Идите сюда скорее! Нам чу́дную благодарность принесли.

И не удержалась — отрезала себе ломтик и засунула в рот.

Вкус оказался неожиданным. Сладость смешалась с горечью, и Левина удивлённо замерла, не понимая, отчего её бросило в жар.

Язык вдруг онемел, по телу прокатилась волна слабости, а в глазах помутнело.

Из спальни вышла улыбающаяся старуха, но радость быстро сползла с её лица, стоило ей увидеть пошатнувшуюся Левину. Ведьма кинулась к огневичке и влила в ту целебную силу… Но онемение не уходило. Только расползлось по телу.

— Яд это! — отчаянно воскликнула Дукуна. — Но я супротив него ничего…

— Бегите, — еле ворочающимся языком проговорила Марьяна Ильинична.

Смотрела она не на целительницу, а в окно. Там вдруг стало пёстро от разноцветных ряс. Серые и коричневые терялись на фоне грязной улицы, а красные и синие выделялись яркими пятнами. Сколько их было? Десятка три, не меньше.

— Но ты…

— Рию… уве… ди… я… задер… жу… — из последних сил выдавила Левина и шагнула к двери.

Туда, где собрались штурмом брать трёх колдуний инквизиторы.

За её спиной тихо вскрикнула Рия, хлопнуло окно, и Марьяна Ильинична широко распахнула дверь. Первый шаг получился нетвёрдым, а второй и вовсе не удался — подвели непослушные ноги.

Она свалилась на колени в грязь прямо под довольными взглядами церковников.

Упала и посмотрела на их лоснящиеся от глумливого предвкушения рожи, заготовленные цепи, сжатое в руках оружие.

«Ироды! Владимира Ильича на вас нет!», — подумала Левина и отпустила свой огонь.

Пламенный смерч вырвался из ослабевших рук и накинулся на инквизиторов. Заляпанные салом и маслом рясы вспыхнули как свечки. Раздались крики. Кто-то утробно взвыл. Запахло палёным.

Левина улыбнулась онемевшими губами и позволила своей Искре вспыхнуть ослепляющим светом, залить улицу смертоносным оранжевым пламенем и испепелить в этом адском огне тех, кто посмел прийти за её близкими.

Ветхое платье на Марьяне Ильиничне занялось и покрылось рыжими язычками пламени. Вспыхнул свет — это один из инквизиторских колдунов попытался уйти от огня. Но ревущее пламя настигло и его. Левина не испытывала боли — тело каменело, и пока онемение не добралось до средоточия колдовства в груди, она с оскалом поливала церковников огнём. Не священным, конечно. Атеистическим. Но от того не менее горячим.

Инквизиторы в агонии корчились в грязных лужах, но колдунье их было не жаль. Напротив, душа наполнялась горячим ощущением правильности, и от него пламя лишь взметнулось выше, став из ало-рыжего ослепительно-белым.

Позади дома в лес углублялись бегущие Рия и Дукуна. Опытная старуха не изменила себе, и кошель с монетами держала за пазухой, а бросать остальное было не жаль. Ей бы до ближайшего овражка — а там вниз по ручью, чтоб не оставалось следов. А дальше — в лес. Сдюжит ли? Должна! Ей ещё Рийку на ноги подымать. Да и нельзя же сдаться, нельзя, чтоб жертва Марьяны напрасной стала. Вот и неслась старуха, утягивая за руку девчонку, не чувствуя ни сбитых ног, ни ветра в седых растрёпанных волосах.

А Марьяна Ильинична сгорала изнутри, выжигала себя вперёд пришедших сжечь её инквизиторов. Улица раскалилась настолько, что задымились стены окрестных домов.

И только когда все нападавшие замерли неподвижно, Левина замертво опала на обожжённую грязь.

И осыпалась горячим пеплом.

Милиция приехала вместо учёных. Как выяснилось чуть позднее, никаких сибирских язв и прочих ужасов у парней в Москве не нашли. Нашли две вещи: первая — обычный герпес, а вот из-за второй всё и началось. И Васька Горбылёв, и Женька Тихонов были доставлены в больницу в сильной степени опьянения. Заразных бацилл у них не нашли, и злые, что их посреди ночи разбудили, доктора и прочие кандидаты отыгрались на председателе колхоза. Работник прокуратуры, тоже ночью поднятый в больницу, написал по их жалобе частное определение, которое — если на человеческий язык переводить — звучало коротко: «Уничтожить как класс всех самогонщиков в колхозе „Завет Ильича“».

Первый Секретарь КПСС Краногорска, получив нагоняй из прокуратуры области и даже из отдела здравоохранения самой Москвы, поступил, как и положено настоящему коммунисту. Он объявил субботник и согнал в колхоз практически всех милиционеров Красногорского района. Все участковые, опера, следователи и даже все до единого гаишники прибыли в село Гольево, где располагались правление и центральная усадьба колхоза. Но это были ещё не все гости. Управление сельского хозяйства Исполкома Красногорского городского Совета Народных Депутатов тоже мобилизовали и отправили на усиление милиции, а позднее и триумвират красногорский подъехал. Первый Секретарь райкома, Председатель Совета Народных Депутатов и Председатель исполкома подъехали ближе к вечеру, подвести итоги рейда по самогонщикам.

Найдено было пять самогонных аппаратов, которые увезли уже в город. Кроме того, было разбито несколько десятков банок с брагой и готовым самогоном, конфисковано тринадцать алюминиевых фляг, а деда Сашку, как продавца самогона Ваське Горбылёву и Женьке Тихонову, под конвоем доставили в каталажку и подвергли перекрёстному допросу с целью выявить, из чего же он, гад ползучий, гнал свою отраву. Старый партизан в прямом смысле этого слова — партизанил дед в 1943 году на Брянщине — держался долго, не выдавая ингредиентов, но, получив по почкам пару раз, раскололся. И всех покупателей тоже сдал. По адресам прошлись работники Управления сельского хозяйства Исполкома Красногорского городского Совета Народных Депутатов и троих на всякий случай увезли с собой — анализы сдавать.

Народ в Гольево тихо охреневал. А к вечеру, когда гости отбыли, стал охреневать и громко. Вообще, шла уборочная, и по постановлению обкома был объявлен в Московской области сухой закон. Продавать в сельских магазинах спиртное, даже пиво до окончания уборочной запрещалось. А теперь ещё и всех самогонщиков под статью подвели и запасы зелья уничтожили. А ведь у народа и дни рождения, и свадьбы, и даже рождение детей. А похороны, что теперь — и хоронить, не помянув?

И зачинщик всех этих катаклизмов локальных Костик Квасин не пошёл и на вечернюю тренировку, впрочем, её и не было. Тренера Снегирёва Ивана Николаевича как коммуниста подключили к участковым на усиление, обыскивать сараи сельчан в поисках браги и самогонных аппаратов.

Костик из окон гостиницы прибытие милиции и прочих слуг народа наблюдал. Что проклятые им аборигены живы, он не знал и потому сначала долго и старательно нервничал. Мерил шагам комнату, заводил тюремные привычки, читал где-то в книге, что это называется у сидельцев «тусоваться по продолу». Может и перепутал чего, но ноги сами пошли тусоваться. И через десяток минут правый бок чуть заныл. Пришлось отвыкать от свежеприобретённых тюремных привычек. Тогда, полежав немного, чтобы чем-то себя занять, Левин решил передать опус свой новый Седых. Москву на удивление и его, и тётки Дуси дали через минуту всего. Должны быть, и в узле связи про приезд всяких маленьких и больших шишек в «Завет Ильича» прознали и решили от греха не тянуть свою обычную резину.

Костик прочитал Анне Михайловне свою хрень и сидел в холле, слушал причитания вахтёрши, администраторши, костелянши и уборщицы в одном лице, когда красный телефон задребезжал длинным междугородним звонком.

— Костик, ты там грибов галлюциногенных не объелся? — похихикала трубка голосом Седых.

— Плохо?

Ну не писатель. Хотел как лучше.

— Я прочитал эту штуку Андрюше Деменьтьеву. Он крякал и кхекал минут пять. Даже хихикал. И сказал, что всё замечательно. И даже лучше — подвинули тебя со следующего номера на этот, верстается уже, но подвинули. Так что давай, собирайся и езжай в Москву, хочет Дементьев с тобой познакомиться и посмотреть в твои бесстыжие карие глаза. Завтра в двенадцать… Ты же там больной. Ладно. В десять часов будь у гостиницы своей, пришлю Волгу с Егорычем. Он тебя заберёт, потом ко мне, и вместе к Андрюше заедем. А то он тебя одного втравит в какую историю.

— Историю?

— Шучу. Как здоровье-то, поправляешься на деревенской пище?

— На диету посадили, котлет не дают, — пожаловался Костик.

— И правильно. Ты знаешь, что Пол Маккартни вегетарианец? Вот посидишь на щавеле месяцок и не только рассказы, но и, как он, стихи начнёшь писать с музыкой. Всё, выздоравливай. Сейчас испанцы приедут. Ты там книгу прочёл?

— Прочёл. Это нельзя печатать. Галиматья и не интересно.

— Коммунист написал в застенках…

— Лучше бы повесился.

— Кхм. Ладно, выздоравливай.

Дементьев — это ведь настоящая живая легенда. Сколько отличных песен написал. И выбрал время, чтобы с пацаном поговорить. И огорошил сразу:

— Я про законы Мерфи слышал. Про бутерброд. Оттуда дровишки?

Встал из-за заваленного бумагами стола и сначала обнялся с Вольфом Николаевичем Седых, а потом и двумя руками потряс руку Костику.

— Да, мысль как раз с бутерброда.

— И чёрт с ним. Тут же про другое у тебя и, в отличие от пессимиста этого американского, весело. А приписка — так просто замечательная. Уверен, письмами тебя завалят.

— Меня? — Левин себя слабо представлял, мешки с письмами разгребающим.

— Тебя. Будешь развивать тему.

— Андрей… — блин, даже не знает как отчество у апологета.

— Дмитриевич, — подсказал Седых. — Плохо ещё мы воспитываем нашу молодёжь, понимаешь, — голосом Этуша продолжил он, покачивая головой.

Посмеялись аксакалы.

— Андрей Дмитриевич, что значит «развивать тему»? — Костик бы стушевался, но Левину годков было побольше, чем корифеям.

— Во-первых, естественно, отвечать на письма читателей, раз сам копнул, а во-вторых, нужно придумать схожие законы на другие темы. Ну, например…

— А не замахнуться ли нам на… разгильдяйство на производстве. Очень, знаете ли, в тему было бы с решением партии, — предложил Седых.

Корифеи помолчали, попереглядывались, посмотрели оценивающе на новатора.

— Волеслав Николаевич, он же ни одного рабочего вживую не видел, чего уж говорить о таких глыбах, как прораб или мастер, — с сомнением огласил результаты осмотра Костика главный редактор журнала «Юность».

Как-то хитро так огласил. Да это он заманивает, аспид, понял Левин. Ну и чего?! Сами захотели. Придётся клюнуть.

— Это я-то не така, два бидона молока, сзади два окорока… Через неделю будут новые законы от Кости Квасина.

— А я говорил, что азартен. Весь в отца, — похлопал Костика по плечу Седых и подмигнул Дементьеву.

Ну точно — сговорились саксаулы.

— А мы проверим, — Дементьев сам дошёл до двери к секретарю и позвал: — Лидия Фёдоровна, сейчас юноша со взором… Да, со взором, но бледный, заявление напишет. Возьмём его штатным корреспондентом. Должен же человек на что-то жить, мешки таская.

А так можно? Левин даже рот открыл, чтобы отказаться. Работает дояром на полную ставку, на полную ставку корректором в «Прогрессе», ещё и Рыжов обещает учителем устроить в школу в Гольево, а теперь ещё и корреспондентом в «Юность». Как на это посмотрит… Чёрт его знает, кто этим занимается, в смысле контролирует? ОБХСС? Прокуратура? И вообще — есть ли ограничения на количество работ? Можно одновременно из четырёх мест в СССР зарплату получать? Нужно проконсультироваться. Где? Напрашивается очевидный ответ — в «Прогрессе» должно быть несколько юристов очень высокого класса, даже самого высокого в СССР. Им приходится иметь дело с иностранными писателями, то есть должны и иностранные законодательства знать. Вот только, если нельзя работать в СССР на четырёх работах сразу, то этот юрист и доложит, поняв, чего из-под него мажору надо. И хорошо, если доложит Седых, а если прямо в ОБХСС или другое ведомство, этим занимающееся, писульку отправит?

И не стал Владимир Ильич говорить Дементьеву и Седых ничего. Не посадят же в тюрьму, даже если и вскроется, и даже если это преступление. Молчат же оба сейчас, значит, одновременно корректором и корреспондентом работать можно. А дояр? Ну, там будет другая трудовая книжка. Кто вообще сможет корреспондента из «Юности» и дояра совместить? А учителем? Нужно просто не учителем, а руководителем кружка или секции по изучению языков уговорить обозвать его товарища Рыжова.

— Сфотографируйся и приноси Лидии Фёдоровне на днях фотографии. Получишь настоящее удостоверение, с которым можно будет и по предприятиям ходить, чтобы рабочих с прорабами узнать. Через неделю от тебя новых законов Кости Квасина не нужно. Нужно ровно через месяц. К следующему номеру журнала. Волеслав Николаевич, спасибо вам за знакомство. Ценный кадр, если не зазнается. До свидания. Сейчас должен Вознесенский подойти.

Уже. Они начали выходить из кабинета, и в приёмной столкнулись с ещё одним поэтом и Андреем. Андреем Вознесенским. С Вольфом Николаевичем и этот стал обниматься. Не простой всё же человек дядя Волеслав. И с Костиком поэт поздоровался, теперь руку мыть нельзя.

— Лошадью ходи, век воли не видать!

Все кино видели. Все юмористы.

Синекуры у товарища Левина не получилось. Этот Николай Петрович, этот нехороший человек, в смысле председатель колхоза «Завет Ильича» сбросил на Костика огромную батарею. С первого сентября заставил в школе вести кружки немецкого и английского языка. Не бесплатно, за деньги. Смешные, конечно. Целых тридцать пять рублей. С другой стороны, кормят бесплатно и за проживание в гостинице денег не берут, только за междугородние переговоры. Между прочим, чуть не тридцать рублей в месяц и выходит. Хрен от Дементьева с Седых двумя словами отделаешься.

И не все кружки в школе. Как-то Левин в столовую зашёл, а там Рыжов играет в шахматы с председателем сельсовета, Владимир Ильич сдуру — молодой, горячий — и подсказал рыжему Рыжову. Тот Илью Иваныча отодвинул от стола и Костика посадил напротив. Легко, под ноль раскатал Николая Петровича, с красивой вилкою. Учился всё же в детстве.

— Завтра начинаешь вести кружок шахмат в школе.

— Да я…

— Да ты лучший в Гольево. И не спорь. Тридцать рублей. Три раза в неделю по два часа. Если кто займёт место в районных соревнованиях, подниму разряд дояра. До четвёртого.

А до четвёртого потому, что до третьего Рыжов обещал поднять разряд, если, кроме самого Костика, ещё кто-нибудь из секции займёт призовое место на области.

Левин и без этого бонуса всерьёз с пацанами занимался, он потихоньку отобрал бразды правления коллективом у Снегирёва Ивана Николаевича. Нет, денег не требовал за это с Рыжова. Тренировал и тренировался сам для души, нравилось. Рана давно зажила на пузе, резко дёргаться ещё не позволяла, но медленно показывать приёмы уже мог. Без падения. В партер пока не лез. Отрабатывали приёмы в стойке. Самому Снегирёву Левин три его коряги исправил до приемлемого уровня и ещё два нормальных приёма показал: с зацепом ноги и заднюю классную подножку с колена. Их отрабатывали сейчас, доводя до автоматизма.

График соревнований уже известен. Четвертого и пятого ноября первенство облсовета по «Урожаю» у самбистов, а через неделю — одиннадцатого и двенадцатого ноября — первенство по дзюдо. Восемнадцатого и девятнадцатого — первенство по вольной борьбе. На классическую борьбу решили не заявляться, там другие приёмы, и шансов всё равно никаких — зачем ребят травмировать? Даже не физически. Проигрыш запоминается надолго, если не на всю жизнь, зачем лишний раз проигрывать.

Кроме Костика и Снегирева, в заявке будут ещё всего двое пацанов. Оба десятиклассники. У одного, если честно, шансов не много. Парень здоровый, выше Костика, и весит в районе восьмидесяти кило. Было бы ещё пару лет — и Левин из него вырастил бы мастера, а так не успеет. Но если призёром на облсовете станет, то в армии точно в спортроту угодит. И вернётся уже настоящим спортсменом в колхоз. А вот второй парень мог облсовет выиграть. Он был «мухой». Весил чуть больше пятидесяти килограмм, и мог спокойно участвовать в соревнованиях в весе до 52 кило. В этом весе народу не много, а паренёк хороший, мускулатура прямо мужская, со жгутами бицепсов и трицепсов и с отличной дельтой. С ним больше всего Левин и возился. Специально ставил в пары с более тяжёлыми соперниками, чтобы, когда тому придётся бороться с равными, просто раскидывал их направо и налево. И старался Левин, учитывая силу Сашки (так парня звали, и по имени, и по фамилии — Саша Сашкин), научить его заканчивать схватку чистым броском из стойки. Не простое умение, так и не ждёт от деревенского пацана никто такого.

Как узнал Владимир Ильич у Снегирёва, главными соперниками будут борцы из Тимирязевской академии и Московской ветеринарной академии. Там неплохие секции самбо. Они выставят команды и на вольную, и на дзюдо, но, как и в «Завете Ильича», отдельно таких секций в академиях нет, будут те же самбисты. Есть ещё парочка техникумов сельскохозяйственных и парочка колхозов, в которых людей готовят настоящие тренеры, все остальные — просто любители: и тренера, и уж подавно — ученики.

В середине сентября из Москвы в деревню вернулись два проклятых Левиным пацана. Больше месяца пролежали в инфекционной больнице. Никак не могли врачи справиться с непонятно активным герпесом и следующим за ним сепсисом. Только уже какие-то совсем мощные импортные таблетки помогли. Без последствий болезнь не прошла. Оба стали страшными. Всё лицо словно один сплошной след от ожога — красное и корявое. Выписали им какие-то мази и отправили домой.

И в первый же день загребли в милицию и дали пятнадцать суток. Деда Сашку как ветерана войны, партизана и кавалера нескольких орденов суд приговорил к выплате небольшого штрафа и год условно припаял. Приехали в Гольево болезные и прямиком к дому деда Сашки — не за самогонкой. Надевали партизану поджопников, подзатыльников и прочих затрещин, перевернули весь дом, выискивая брагу и самогон, и ведь нашли. Дед давай голосить на всё село, что это для себя трёхлитровую баночку поставил, но борцы за трезвый образ жизни привязали деда к его забору, облили брагой, и давай зажигалки зажигать. Дед орёт, народ собрался. Понятно, что брага — не самогон, и именно она спасла партизана — мокрая рубашка не желала загораться. Тут сельчане набежали, парней избили до кровавой юшки, а приехавший срочно к месту судилища участковый добавил им от себя и увёз на мотоцикле в Красногорск, где им за внешний вид сделали снисхождение и припаяли только административную хулиганку. Дали пятнадцать суток.

В Гольево после памятного субботника и так-то мало кто рисковал брагу ставить, а тем более самогон гнать, а теперь и подавно. Ну их, народных мстителей. Есть магазин, и там «Солнцедар» с «Рубином» продают. Государственную отраву пить спокойней, никто тебя не подпалит.

Владимир Ильич трясся. Словно это первые соревнования в его карьере спортивной. Даже в прошлой жизни, перед первой схваткой на чемпионате мира, Левин меньше мандражировал. В душе понимал, что это юношеская неокрепшая психика Костика фортели выдаёт, да плюсом этот Костик холериком оказался, на всё слишком быстро и резко реагирует. Это химия, и тут уже ничего не поделаешь. Даже и пытаться не стоит.

Четвёртого ноября в спортзале Тимирязевской академии начались соревнования облсовета ДСО «Урожай» по самбо. Сначала взвешивание провели. Ну уж что-что, а подгонять у своих подопечных вес к соревнованиям Владимир Ильич за четыре почти десятка лет тренерской карьеры научился. Сашка Сашкин спокойно вошёл в категорию до 52 кг. Сам Константин Квасин, как и планировал, попал в вес до 74 кг. Второй десятиклассник из Гольево Игорь Коноплёв на самом-самом пределе пролез в весовую категорию до 82 кг. С ним пришлось повозиться, вес сгоняя, но начали за две недели и без лишнего экстремизма — просто усиленными тренировками в тёплой одежде — Игоря «подсушили».

Тридцатиоднолетний Снегирёв сам без помощи посторонней тоже чуть согнал вес и попал в категорию до 68 кг.

После взвешивания пошли в столовую сельскохозяйственной академии и позавтракали. Левин присматривался к соперникам. Профессионалов цепким взглядом вычислял. Не сильно много. Даже по тому, что у ребят на подносе, можно сразу сказать, кто уже опытный борец, а кто на первом или, может, втором соревновании всего. У новичков по два-три компота на подносах. Они сгоняли усиленно вес, теперь взвесились и на радостях нахлещутся воды. И во время схватки сразу руки отекут. За куртку с трудом держаться смогут, и их захват легко будет сорвать.

Своим Владимир Ильич даже полный стакан выпить не дал.

— После первой схватки ещё попьёте немного.

Он взял с собой трёхлитровую банку и купил десяток стаканов компота. Вылил в неё, ягоды оставив в стаканах, и припасённый сахар всыпал. Глюкоза была бы эффективней, но где её в деревне взять. Да и не настолько уж ответственные соревнования, чтобы прямо всё было по высшему разряду подготовлено. Куртки и борцовки новые Рыжов купил, и то хорошо.

В зале стояла сутолока, тренеры с судьями составляли пары. Самбо — это не теннис, и «посеянных» здесь не существует, но, по заведённой традиции, в первых двух кругах старались ставить мастеров в паре с обладателями вторых разрядов. Это позволит слабеньким борцам быстро отсеяться и хоть на немного, но сократит количество схваток на всём турнире. Соревнования, как и везде, проводили в два дня. В первый доходили до полуфиналов, что ли. В самбо такого понятия нет, просто нужно, чтобы осталось четыре человека в весе. Потому в первый день схваток в разы больше, чем во второй. Там уже всего по четыре схватки в весе. Два, пусть всё же будет полуфинала и две схватки за первое и третье место. В самбо, в отличие от дзюдо, в весе не всегда два третьих места, а одно в основном, и никаких утешительных схваток, набрал положенное количество штрафных баллов — и вылетаешь.

Кроме Снегирёва, у всех представителей славного колхоза «Завет Ильича» был второй разряд, и потому им выпало в первом же круге бороться не с равными по опыту соперниками, а с мастерами и кандидатами в мастера спорта. Именно по этому поводу Левин и мандражировал. Он же написал себе второй разряд и по жеребьёвке вышел на очень интересного персонажа. Даже чересчур для облсовета «Урожая». В прошлой жизни с ним Левин был знаком. Это был мастер спорта международного класса и чемпион мира — Михаил Левицкий. И здесь его не могло быть по определению. Он же динамовец. Владимир Ильич память напряг — несколько раз Михайло, а он из Львова, становился чемпионом СССР и один раз точно стал чемпионом мира. А ведь может он здесь оказаться. Как-то ходили слухи в далёком прошлом, что попёрли его из «Динамо». Или это не про него? Что-то про неспортивное поведение? Сорок лет прошло. А вот одно точно Владимир Ильич помнил — Левицкий всегда боролся в весе до 68 кг. А сейчас записан в 74. Хотя кого чемпиону мира здесь на облсовете опасаться? Вот и не стал вес сгонять.

В первой жизни Левину бороться с Левицким не доводилось, Левин в 82 боролся, а это совсем другие соперники. Владимир Ильич сел на скамейку и закрыл глаза, пытаясь вспомнить хоть что-то про Левицкого. Что-то там про то, что любит подлые всякие приёмы применять? Сейчас Михайло был заявлен за ветеринарную академию, мог ли он туда поступить? Или просто те купили чемпиона, уволенного из «Динамо»? Впрочем, какая разница. Им точно бороться в первой схватке, и если ещё какие чудеса не произойдут, то и в финале. Левин остальные фамилии с указанием разряда в своём весе посмотрел — первый разряд, кмс, ещё один мастер спорта из какого-то колхоза. Не соперники. Вне зависимости, кто из них — Левин или Левицкий — победит в первой схватке, у обоих реальный шанс добраться до финала, нужно просто остальные схватки выигрывать за явным преимуществом, чтобы не набрать штрафные очки.

Соревнования, как всегда, начинали мухи. На одном ковре были совсем мухи — вес до 48 кг, а на втором — до 52. Еле успел Сашка размяться, как его уже позвали. Вышел их мухач против хозяина ковра — самбиста из академии. Написано было в шахматке, что этот Тимур Сапарбеков — кмс. Сложный соперник Сашкину достался. Кавказцы люди упорные и физически очень сильные. Что Тимур этот и доказал. Он сходу бросился на подопечного Левина и попытался прихватить ногу. Получилось, плюхнулись оба. Судья показал два балла Сапарбекову. Хреновое начало. Вдохновлённый первым успехом Тимур снова прям бросился бегом к Сашке и опять попытался ногу прихватить. И опять ведь получилось. Так ещё и на удержание сумел перевернуть ученика Владимира Ильича. Двадцать секунд. Всё, счёт уже 8: 0. Такого резкого начала Левин не ожидал.

— Встречай его спиной! — крикнул он Сашкину.

В принципе, отрабатывали такой приём. Ничего экстраординарного — обычный бросок через плечо, но при условии, что соперник именно несётся на тебя.

Свисток, и Тимур, ничего не меняя, опять паровозом прёт на Сашку. Ух! И пятки Сапарбекова начинают описывать красивую дугу. Бабах. Ого. Вот это амплитуда. Борец в красном стоит с поднятыми руками на ковре, а борец в синей куртке лежит на спине и воздух хватает. Не успел сгруппироваться. Не ожидал от зелёного колхозного паренька такого финта ушами. Мастерство!!! Вообще-то, даже Левин от Сашки такого не ожидал. Красавец.

— Чистую победу одержал борец с красным поясом Александр Сашкин, колхоз «Завет Ильича», — раздалось из динамика.

И через несколько секунд кряканье этого динамика простуженного возвестило:

— На ковёр вызывается первая пара в весе 74 килограмма. С красным поясом — борец Константин Квасин, второй разряд, колхоз «Завет Ильича». С синим поясом — борец Михаил Левицкий, мастер спорта международного класса, чемпион мира 1981 года, ветеринарная академия.

Блин, а руки-то вспотели.

Точно. Именно так и боролся в той жизни Левицкий — в очень низкой стойке и вытянув вперёд правую руку. Потому что левша. Соперник тянулся к этой руке, Михайло тут же включал левую руку и, падая на колени из левой стойки, срывал захват, и практически всегда этот первый приём проводил удачно.

Костик сделал обманное движение, что потянулся за рукой, и чуть будто бы не достал, Михайло купился и разогнулся, чтобы взяться левой рукой за куртку соперника, — ему, в принципе, правя и не нужна была. Бах! И Левин успел раньше на долю секунды и дёрнул соперника влево. Левша Левицкий такого не ожидал, привык, что левшей не много, а работающих в левой стойке ещё меньше. Всех левшей в СССР переучивали. Не специально. Просто один подход ко всем.

Бац, и Владимир Ильич выбил нагруженную левую ногу Левицкого. Вёрткий Михаил практически спас положение, но на бок всё же плюхнулся. Два — ноль.

И тут судья на ковре руками машет и разводит их по углам. Идёт совещаться со вторым арбитром. Потом оба идут к судейскому столику.

— Приём не засчитан. Срыв захвата.

Ну ни фига себе. Костя Квасин из колхоза ничего бы не понял, а вот заслуженный тренер Российской Федерации Левин вполне себе всё уяснил. Подсуживают чемпиону мира. Может, специально, а может потому, что чемпион мира не может проиграть обладателю второго разряда.

— Вы бы внимательней смотрели, товарищ судья. Вон люди с камерой.

И на самом деле — это чудо Квасин уже давно заметил. Какой-то мужик приволок любительскую камеру и снимал турнир. Может, у него сын тут борется?

— Продолжаем, — свистнул судья, но на мужика с камерой обернулся.

Не ожидавший такой прыти от второразрядника Левицкий на этот раз долго и упорно совал Костику свою правую руку. А тот совал ему свою. Прервал этот обмен любезностями свисток судьи.

— Замечание борцу с красным поясом. Пассивность.

Классно! А чего не Левицкому? Теперь уже стопроцентная ясность, что Михайле подсуживают. Ничего страшного. Точно встретятся в финале, чем бы эта схватка ни закончилась. А если отдать сопернику руку и дождаться броска с колен? Только в самый последний момент уронить его на спину и перейти на удержание? Именно так Левин выиграл Чемпионат Европы. А — выиграет. Ещё через два года.

Получилось. Михайло радостно вцепился в него левой рукой и стал подворачиваться. Левин прижал его к себе и отступил на шаг. Чемпион мира завалился на спину и Владимир Ильич сразу накрыл его и прижал к ковру. Ну, начинайте считать! Нет?! Михаил попытался ворохнуться, но Левин чётко фиксировал его спиной, обхватив рукой за шею и прихватив воротник куртки.

— Считай! — рыкнул он на вертящегося рядом судью.

— Нет фиксации! В стойку, — хлопнул его по руке продажный судья.

Да, чтоб тебя! Сволочь, чтоб ты свисток проглотил! Крекс-фекс-пекс! Ой, мать вашу! Чего натворил!

Судья свистнул и закашлялся. Свалился на землю и стал синеть, Хватаясь за горло. Нет. В руке свисток. Блин. Твою же налево. Свисток сломался, от него отделилась чёрная пластмасска полукруглая, и, видимо, шарик попал в рот и дальше не в то горло. Да ещё и с этим куском свистка. Приличная такая дырка вместо этой полусферы.

Левин всё это в мгновение оценил и тоже бросился к судье, хотел обхватить за руки сзади и встряхнуть, как в фильмах показывают. Не дали, второй судья и врач оказались у крутящегося и выгибающегося на ковре бедняги раньше. Они перевернули его на живот и потом стали стучать по спине. Да хрен там! На глазах мужик синел, уже и дёргаться почти перестал. Левин оттолкнул второго судью и попытался всё же приподнять тело, но получил удар в бок от Левицкого. Что за хрень? Умрёт же дядька. Удар в чухальник он за своё судейство и дисквалификацию, может, и заслужил, но вот смерть…

Левин снова рванулся к судье, хрипящему на ковре.

— Поднять нужно! Он куском свистка подавился! — закричал Владимир Ильич, но опять был остановлен Левицким. Дебил, блин.

В это время принесли носилки доктора и унесли беднягу. Точно помрёт. А скорая откуда? А, ну да — на соревнованиях должна быть.

Соревнования прекратились. Судьи и тренера ушли из зала вместе с докторами и долго не возвращались. Владимир Ильич отправился в свой угол на ковре и, скрестив ноги, сел на него. Хотел дыхание и спокойствие восстановить. Не получилось. Только глаза прикрыл.

— Ты кто такой? — напротив стоял Михайло.

Как там у мужа Анжелики Варум?

— пропел Левицкому Левин.

Фамилии похожие. Отсюда ассоциация.

— Что?! — выпучил глаза ветеринар будущий.

— Я есть Грут.

Так лучше?

— Что?!

— Сами мы не местные, отстали от поезда, поможите на билет, кто сколько может.

— Что?! Ты дурак, пацан? — отошёл от него Михайло, махнув рукой.

Если честно, то шутить не сильно хотелось Владимиру Ильичу. Ведь после ситуации с прыщавыми деревенскими парнями дал себе зарок держать этот свой дар в узде. И при первом же поводе воспользовался. Теперь ещё понятнее стало, как работает его проклятье. Его нужно сильно разозлить. И этот крекс-фекс-пекс тогда сам получается. Просто не думал о последствиях. Нужно будет попробовать на каких-нибудь мышах или тараканах, решил Владимир Ильич. Додумать не дали.

— Товарищи, продолжаем соревнования, — булькнул хрипящий динамик. — Судью Карпенко увезли в больницу. Его заменит на турнире судья республиканской категории Востриков. Схватка между мастером спорта международного класса Левицким и Костиным продолжится. Время с начала схватки сорок пять секунд. Соперники на центр ковра.

— А говорил, что круче крутого яйца, — к лежащему на полу Владимиру Ильичу подсел на корточки председатель колхоза Рыжов.

Левин вымотался так, что мушки чёрные перед глазами летали — порхали. Еле доплёлся до скамейки после схватки и закатился под неё. Сам. Нужно было лечь, явное кислородное голодание мозга началось, ещё бы десяток секунд — и на ковре отключился. Не успел организм Костика старый тренер подготовить к таким напряжённым схваткам. Тупо времени не хватило. Хорошо хоть это успел, всё же операция была не простой, да потом ещё нагноение раны началось, долго заживала. А если по чесноку, то всё же слабоват был реципиент, явно не уровень чемпиона мира. С колхозниками и прочими студентами ветеренарными Левин бы справился. А тут чёрт принёс Левицкого. И это ещё хорошо, что Левицкого, Владимир Ильич его манеру борьбы знал, но, как ни крути, а шесть-семь килограмм веса разницы! И это не жирок на животе, а мышцы, длина рук и рост. Сплошные преимущества.

Сам Левицкий сдох не менее Костика. Оба последнюю минуту тупо ходили друг вокруг друга и активность пытались демонстрировать, чтобы предупреждение не получить. У обоих по одному уже было. Брали захваты, срывали, дёргали легонько. Понимали, что предстоит схватка в финале и просто тянули время, ожидая свистка. Закончилась схватка со счётом пять — три в пользу Левицкого. И это не давало ему вообще никаких преимуществ перед проигравшим Квасиным. В самбо в начале турнира не олимпийская система и не на выбывание. Придумали апологеты самбистские странную систему штрафных баллов. Нужно набрать шесть, и тогда ты выбываешь. За проигрыш дают четыре, за победу по очкам — два. В результате у Квасина четыре штрафных балла, а у Левицкого — два. Проигрыш в любой следующей схватке — и ты выбываешь. Правда, всё же Владимиру Ильичу чуть сложнее — ему, чтобы дойти до финала, все остальные схватки нужно выигрывать либо за явным преимуществом, либо болевым приёмом. Тогда штрафные баллы не начисляются.

— Угу. Не вечер ещё, Николай Петрович. Будет ещё и у нас в колхозе праздник. Русские не сдаются, — пересохшими губами с закрытыми глазами, чтобы мушек не видеть, прошептал Левин.

— Водички тебе дать? — в голосе Рыжова не сарказм, а участие.

Переживает, и не за призовое место колхозника, а за самого Костика.

— Сам попозже, сейчас полежать надо, — отказался Левин.

Выпитая сейчас вода на пользу не пойдёт. Душ пойдёт, но до него ещё доползти надо. Сейчас просто нужно отдышаться и в себя прийти.

— Лежи. Не простынь, холод по полу от двери несёт. Пойду смотреть Снегирёва, на ковёр вызвали.

За тренера Владимир Ильич не беспокоился, ему в первой схватке будет противостоять не чемпион мира, а пацанчик со вторым разрядом. Его у товарища и нет. Так, написали, чтобы до соревнований допустили. Без второго разряда не пропустят.

К следующей своей схватке Левин почти восстановился. Когда продышался, то сходил в душ, постоял пару минут под очень горячей водой, разминая пальцами мышцы рук. Потом включил на всю мощь холодную воду и тоже простоял пару минут. И растёрся до красна вафельным полотенцем. Вещь, в будущем такого и не добудешь. Там всё больше тонкие китайские с вываливающейся махрой.

После этого контрастного душа Владимир Ильич выпил стакан компота переслащённого и полежал снова. Объявляли новые схватки и победителей, но Левин не реагировал. Его пацаны предупредят. Или Снегирёв, справившийся со своим первым противником за минуту: сначала на удержание приём перевёл, а после и «отломил» руку. Подходил, похвастался. Заодно сообщил, что Костику не повезло и во второй раз. Его поставили с мастером спорта в паре. Однозначно, кроме отправленного им в больницу судьи, и главный судья болеет за Левицкого. Больше ничего сделать не может, так подставил Квасину очередного сильного соперника в надежде, что уж в этот-то раз если и не проиграет этот вундеркинд никому неизвестный, то выиграет только по очкам и вылетит из дальнейшей борьбы.

— На ковёр приглашаются борцы в весовой категории семьдесят четыре килограмма: Константин Квасин, второй разряд, и Михаил Капустин, мастер спорта СССР.

Блин, опять Михайло.

Возможно, Михаил Капустин и был мастером спорта, но давненько. На ковёр вышел дядька под сороковник, патлатый… Нет, патлы, это когда длинные волосы сосульками всякими… Наверное. У этого на голове было другое. Волосы были чёрные как вороново крыло, даже синевой отливали, длинные, по моде восьмидесятых, но прямые и жёсткие. Ёжик такой. Торчали во все стороны. Первую схватку дядечка выиграл — ну, скорее всего, совсем с неумехой поставили.

Михайло вышел, поклонился, как истинный дзюдоист, ему, должно быть, забыли сообщить, что первенство по самбо. Пожали руки, и этот товарищ решил сразу проверить Костика подсечкой. Взял и пнул по икре, не выводя соперника из состояния равновесия. Больно, но так же не уронишь человека, когда он твёрдо на двух ногах стоит. Левин его чуть назад толкнул, и на удивление Михайло наклонился и сделал шаг вперёд. Мастер? Да ну нафиг. Владимир Ильич шагнул назад, упёр стопу левой ноги ему в живот и с красивой амплитудой перебросил через себя, сам через голову кувыркнулся и перешёл на удержание, прихватив руку. Силы нужно было экономить, и Левин позволил себе полузапрещённую вещь. Никто не запрещал, но нигде такой приём и не описан. Пригнулся к товарищу Михайле и подбородком ему на глаз надавил. Капустин руку вытянул, чтобы голову Костика отпихнуть, завыл от боли, и тут же, получив болевой на руку через ногу, завыл по-настоящему и застучал по ковру. Всё. Генуг гегенубер. Чистая победа болевым приёмом. Михайло зло встал и пошёл разбираться с Костиком по-мужски, но тренер его вовремя остановил. Кулаком только пригрозил всё же Капустин напоследок.

Следующим вышел на ковёр второй Михайло — Левицкий. Жребий свёл его с казахом или каким-то другим азиатом монголоидной внешности, учащимся Тимирязевской академии. Что можно сказать о поединке? Только одно: чемпион мира — это чемпион мира. А Левицкий настоящий чемпион и, кроме того, если Левину память не изменяет, и Европы, и раза три чемпион СССР. Но уж очень дорогой ценой дался чемпиону выигрыш у Квасина. Схватка шла все шесть минут, и только за пару буквально секунд до истечения времени Михайле удалось сделать болевой. До этого счёт был два — один в пользу Левицкого, и если бы схватка так и закончилась, то это ещё бы два балла штрафа. Третью битву на ковре мог и выиграть, но если бы она закончилась снова с минимальным преимуществом, то обязаны были судьи отправить чемпиона мира в раздевалку. Левицкий восстановился хуже Левина. Он еле уполз с ковра. Владимир Ильич даже вспотеть не успел, а основной его соперник весь в мыле. После ещё одной встречи в весе судьи вывесили шахматку третьего круга. В весе осталось пятнадцать человек. То есть ещё минимум две схватки у каждого сегодня, и только один будет выведен напрямую в следующий круг. Даже сомневаться не нужно, что совершенно случайно этим лишним оказался Левицкий. Ничего. До завтра всё одно восстановится. Не избежать встречи с ним в финале. И судьи сто процентов не сведут их в полуфинале. Опять случайно чемпиону самый слабый из четверых достанется.

— Костик.

Его дёрнули за трусы. Владимир Ильич как раз стоял и шахматку на следующий круг рассматривал.

— Ай! Больно! — решил он пошутить.

— Где? Что? Что болит? — Марина круглыми глазами на него вылупилась, и тревога там настоящая.

— Шучу. Неудачно? Ладно, извини.

Марину Левин сам на соревнование пригласил и не удалью молодецкой похвастать и красными трусами «Адидас», совсем другой повод. Вместе с трусами из Аргентины в посылке пришли и джинсы для Марины. Самое интересное, что маман явно не поверила в то, что джинсы для медсестры как расплата за куриный бульон. В посылку положили родители и курточку голубую той же фирмы джинсовую, и кроссовки, и даже купальник. Тут маман промахнулась. Тяжко будет демонессе Марине засовывать бюст в эту маломерку. Ничего, поменяет где на толкучке или просто продаст, вещь адидасовская, должно быть, прилично стоит. Может, месячную зарплату свою получит за купальник.

— Пошли выдам тебе джинсы, — приобнял медсестру Владимир Ильич.

— А посмотреть на борьбу нельзя, гонишь? — упёрлась ручками в него Марина.

— Почему нет? Пошли к нашему шалашу, сядешь рядом с председателем нашего колхоза.

— Колхоза? Ты же… Как там?

— Мажор.

— Точно, ты же мажор, и в колхоз тебя распределили? Там иностранцы работают? — посеменила на каблуках за ним дьяволица.

— Я неправильный мажор.

— Не ври, я в «Юности» все три твоих рассказа прочитала. Интересно и необычно. Автограф напишешь? В отделении нашим покажу.

— Легко. Пришли. Дядя Коля — это Марина. Марина — это дядя Коля.

— Кхм, — Рыжов встал, пригладил рыжие вьющиеся волосы, тоже модник, отрастил шевелюру. — Сам ты «дядя». Марина, для вас просто Николай или Коля.

Оба на! И покраснел. И Марина покраснела. Химическая реакция. У Николая Петровича в прошлом году жена умерла. Сердечницей была. Ну, это народ в деревне так рассказывает. А чего — своя медсестра высокой квалификации в колхозе, в помощь фельдшеру Елене Донцовой.

— Дядя Коля… Тьфу, Николай Петрович, я пойду, Сашку объявили. Марина, пакет у дяди Коли. Там подарок. Не скучайте.

Финал — он неизбежен. Только вроде приехали на второй день в Москву, а уже выходить на схватку. Левин к этому времени совершенно успокоился, задача-минимум выполнена, а до максимума просто рукой подать. К сожалению, до второго дня добрались не все. Стройные ряды колхозников из Гольево чуть поредели. Сашка Сашкин до полуфинала дошёл легко. В весе, как и предполагал Владимир Ильич, оказалось всего семь человек. Всего два круга определили четвёрку. Во второй схватке их муха в тяжелейшей борьбе с разницей всего в один бал одолел соперника. Но ведь одолел. Это главное. Теперь, если тренер областной будет не дурак, путёвка и на общую область, и на Россовет «Урожая» ему обеспечена. Мух мало. А хороших вообще по пальцам в СССР можно посчитать.

Снегирёв тоже прошёл. Он проиграл одну схватку, но потом следующую выиграл чисто и дошёл до полуфинала. В весе и у него народу было не лишку.

А вот их «тяж», ну почти «тяж» Игорь Коноплёв на четвёртом круге проиграл, а до этого одну схватку выиграл с минимальным преимуществом. Вылетел. Чуть удачи не хватило. И мастерства, конечно. Ничего. Опыта набрался и в армии теперь точно в спортроту попадёт. Левин постарается ему добыть зачётную книжку спортсмена, вписать туда ещё какой-нибудь турнир и присвоить первый разряд. И потом, не всё же ещё закончилось. Есть и дзюдо, и вольная борьба, может, там чуть больше повезёт. Парень-то хороший.

Утро началось с двух удач. Во-первых, снялся соперник самого Костика. Парень повредил вчера в последней схватке стопу, ему её доктора заморозили, и он довёл поединок до конца, выиграв его. А вот вечером нога опухла. На соревнование пришёл, ему опять подморозили её, но Левин только взялся за куртку соперника и качнул его, как тот заорал и упал, отвели «инвалида» к доктору, и тот его снял. Генуг. Дояр Квасин в финале.

Вторая удача тоже вполне себе. Мухач Сашкин сам, может, и не ожидал такого поворота, в самом начале схватки за выход в финал просто проверил соперника подсечкой по ногам. А тот и завалился, да так красиво — на спину. Всё, чистая победа за десять секунд. Тренера из Тимирязевки забегали, кинулись к судье, Левин тоже подошёл, но судья и без его помощи «академиков» послал. Всё было настолько очевидно, что никакие протесты — даже с угрозами — не помогли.

Выиграл, но очень тяжело свой бой и Снегирёв. Прямо на морально-волевых выиграл, проведя половину удержания. С этими двумя баллами и закончился поединок. Но зато оба вышли с ковра шатаясь и мокрыми — хоть выжимай.

Первым в финале боролся Сашка Сашкин. Схватка вышла вялой. Оба устали ещё в первой трёхминутке. Левин пытался мышцы размять на руках у мухи в минутный перерыв, но тот уже плыл почти. В результате попал на удержание и со счётом четыре — один проиграл, только один раз и смог не очень удачный бросок через плечо с колена сделать. Ничего страшного, с первого раза взять серебро — уже достижение. Сто процентов теперь попадёт на Россовет ДСО «Урожай» в Свердловске. И на общую область тоже.

За Сашкиным боролся Снегирёв. Он финал тоже проиграл и тоже попался на удержание. Глупо. Вот тут как раз был срыв захвата, и их тренер просто потерял равновесие, чем и воспользовался соперник. Можно было поспорить. Но соперник тоже был из Тимирязевской академии, и от Квасина судья просто отмахнулся. Обидно, но тоже их Снегирёв попадёт и на Россовет, и на общую область. Да и дзюдо никто не отменял, там все соперники будут знакомыми. Можно чуть лучше выступить.

— На ковёр приглашаются Михаил Левицкий, мастер спорта международного класс и чемпион мира 1981 года в Софии, и Константин Квасин — второй разряд.

— Пора. Вы кулаки держите.

Левин кивнул Рыжову и пришедшей, понятно, поболеть за своих Марине. Во всём джинсовом смотрелась медсестра настоящей фотомоделью.

Михайло Левицкий в полуфинале сил отдал прилично. Зря он вес не согнал, соперников в 68 кг у него бы не было. А тут тяжелейшая схватка с Квасиным и вот теперь ещё за выход в финал. Боролся чемпион мира с мастером спорта и победителем кубка СССР среди молодёжи. А Левицкому уже всяко за тридцать. Старенький, не сильно много тренировался в последнее время и ещё и боролся с гораздо более тяжёлыми соперниками. Укатали Сивку.

— Эх, Дюймовочка не увидит. Марьяна, где же ты? — Владимир Ильич вышел на ковер.

Сивка сразу после рукопожатия бросился в атаку, попытался прихватить Левина за ногу. Ну, товарищи, так не делается. Костик отступил на шаг, и Михайло провалился. Владимир Ильич успел поймать его за рукав и ещё дернул вперёд, Левицкий равновесия не удержал и плюхнулся на колени. Это не приём, и никаких очков это дояру не принесло. Сбил дыхалку зато чемпиону и показал ему, что на дурика провести приём против второразрядника Квасина не получится. После этого Левицкий перешёл к своему излюбленному предлаганию противнику правой руки. Левин на разминке перед схваткой попросил приехавшего поболеть за друзей Игоря Коноплёва проделать такой финт и попытался сюрприз для чемпиона мира приготовить. Он отдал ему руку и, когда Михайло уже начал разворачиваться к нему спиной, снова, как и в начале схватки, дёрнул за эту руку со всей силы, сам отступая назад. Сработало. Левицкий вновь бухнулся на колени, причём с доворотом, так что почти на бок лёг. Левин мог бы броситься на него и попытаться перейти на удержание, но не сделал этого — опять остановят и скажут, что срыв захвата, сам, мол, товарищ упал. Не считается. Потому просто с улыбкой стоял и наблюдал, как Левицкий тяжело встаёт с ковра.

— Не удивил, но поразил.

Ехали назад в колхоз на председательской Волге, Владимир Ильич сидел на переднем сиденье рядом с Рыжовым, а трое других самбистов не так чтоб уж совсем вольготно, но нормально уместились на заднем сидении. Всё же Волга широкая машина.

Левин дожал в самом конце схватки Левицкого, раздёргал его опять, повалил без приёма на ковёр и как горный орёл налетел на него, сумел десять секунд удержать прижатым к ковру. Чемпион мира вывернулся, и их подняли в стойку, но тут время кончилось. В результате с этими двумя баллами Костик и победил.

После награждения к ним подошёл тренер Тимирязевской академии и сказал, что он будет тренером сборной облсовета на Россовете. Он команду будет готовить, нужно им устроиться в их общежитии и начать через неделю подготовку. Снегирёв начал кивать, но Левин его за руку дёрнул.

— Кхм, — тренер повернулся к Костику. — Мы сами.

— Никаких «сами», это ответственные соревнования, и я должен быть уверен…

— Василий Степанович, — вылез всё же из-за спина Снегирёва Квасин, — через неделю первенство по дзюдо, потом по вольной борьбе. Вот и посмотрите нашу подготовку. Если мы выступим хуже, чем сейчас, то переедем в ваше общежитие, а так попробуем подготовиться сами. У нас там питание, свежий воздух. Налаженная система тренировок. Перестройка под вашу на таком коротком отрезке может не улучшить, а ухудшить показатели. Ну и Сашке нужно учиться. Он десятиклассник, а мне работать. Я — дояр. Как без меня мои бурёнки? У них надои упадут, вот скажите, товарищ председатель.

Стоящий рядом Рыжов хрюкнул, но головой покивал:

— Да, надои — это такая важная вещь в свете решения съезда партии.

— Вот видите, Василий Степанович, и председатель наш против.

Тимирязевец осмотрел непонятно откуда нарисовавшуюся троицу, спутавшую ему кучу карт, но первое и два вторых места впечатляли.

— Ладно. На дзюдо за вами понаблюдаю. На вольной у нас другой тренер, но я буду в судейской коллегии. И там на вас посмотрю. Будет ухудшение состояния, и на Россовет не возьму. До свидания.

Проезжали когда мимо какого-то колхоза, увидели у дороги ульи. Зима скоро. Снега, правда, ещё нет, но вот-вот ляжет. Николай Петрович и говорит — не Костику понятно, себе, но вслух:

— Умер у соседей пчеловод, и заменить некем. Пропадут пчёлы.

— А себе заберите.

— Тут проблем выше крыши, у нас-то в омшанике зимуют, но там места нет, еле свои умещаются.

Левин смотрел на одинокие бесхозные ульи, и тут щёлкнуло в голове, жалко стало бедных насекомых.

— Я в Боливии в горах — там примерно такая же зима, как у нас, а то и холоднее — видел, как строили омшаник.

На самом деле смотрел по телевизору в будущем, переключал канала и случайно наткнулся, до этого даже не задумывался, как пчёлки зимуют Владимир Ильич, потому передачу досмотрел до конца.

— Рассказывай.

— Бульдозер просто вырыл в земле траншею, потом пришли плотники и стены траншеи обшили доской, а потолок из брёвен сделали, и этот же бульдозер всю получившуюся лишней землю засыпал на эту крышу, потом поставили две двери, чтобы тамбур был, и всего за три дня огромный ангар такой подземный сделали. Причём двери сделали большими, чтобы на электропогрузчике туда можно заезжать и завозить и вывозить ульи. Может, нужно эти ульи купить или забрать, если бесхозные, и сделать такую землянку. Бульдозер же есть в колхозе.

— Не удивил, но поразил, — Рыжов шапку на затылок сдвинул, почесал лоб.

— Сделаете?

— А сделаю. Хм, интересный ты парень, Костик. В журналах печатаешься, языки знаешь, в шахматы играешь, про пчёл даже знаешь, и при этом чемпиона мира по самбо и многократного чемпиона СССР сегодня уделал.

— Я круче крутого яйца, — вспомнил Левин, как поддел его Рыжов.

— Точно. А может, Константин, в тебе ещё какие таланты есть? Ты ещё пару миллионов нашему колхозу не можешь помочь заработать? — и лыбится из-под шапки, что на глаза сползла.

Левин как-то с месяц назад попросил у Рыжова для команды купить сумки спортивные.

— Сами сошьём, — помассировал лоб себе председатель: когда какое-то решение принимал, всегда лоб трогал.

— Сами?

— Не выпучивай глаза. Не «Адидас». Но сошьём. Если образец предоставить.

В этот же день они с Рыжовым и прихваченной Костиком сумкой спортивной, найденной в квартире Квасиных, прошли в небольшой домик рядом с сельсоветом. А там оказалась швейная мастерская. Пять пожилых женщин и одна девчушка, явно школьница, строчили на машинках. Оказалось, что в колхозе «Завет Ильича» есть вот такой швейный цех и в нём шьют для себя спецодежду: халаты, рукавицы, нарукавники школьникам для уроков труда, косынки для доярок и много ещё чего по мелочи.

Тогда ещё Левин подумал, что в правильных руках, имея хорошие швейные машинки и оверлоки, этот цех мог бы обогатить хозяина.

— Могу посоветовать, как один миллион заработать. Вы же орденоносец?

— Я-то? Я — дважды орденопросец. Шутка. Да, и что?

— Я к тому, что авторитетный человек и если появитесь на каком-нибудь камвольном комбинате в области, то с вами будут общаться, а не пошлют далеко и надолго.

— Ну допустим, я к тому же депутат областного совета.

— Совсем хорошо. Нужно на… в вашем швейном цеху начать шить джинсовые сумки с вышивкой гладью «Адидас» или «Пума». На английском, конечно. Себестоимость — пара рублей, а за десять будут с боем брать на рынке. И за день швея в вашем цехе десяток сумок при правильном планировании и организации работ сошьёт, а то и два сошьёт. И заработает для колхоза две тысячи рублей. Пять человек за день — десять тысяч. За месяц, пусть двадцать рабочих дней — двести тысяч рублей, минус материал и нитки, минус зарплата. За год по-любому миллион выйдет. Вам нужно обойти, объехать камвольные комбинаты и договориться о прямой поставке джинсовой ткани в обмен на мёд или колбасу, у вас же есть колбасный цех небольшой. Да даже просто на овощи и мясо. Лучше, конечно, на колбасу. А ещё лучше построить коптильню. Кустарную на первое время, и коптить мясо и птицу, затраты только на спички. Ольхи в лесу полно, пионеры её веток на субботнике или уроке труда заготовят.

— Вот теперь и удивил и поразил.

В середине декабря, точнее почти в конце — двадцатого, поехали на первый Россовет «Урожая». Он будет проходить в Свердловске в отличном спортзале Свердловского сельхозинститута. Левин годом позже в нём боролся на каком-то турнире, сейчас уже и не вспомнить. Большой и хороший манеж, светлый. Там соревнования, если память не изменяет, сразу на четырёх коврах проходили. Ехали туда представители колхоза «Завет Ильича» отдельно. В этом же поезде, что и вся команда, но все ехали в плацкартном вагоне, а им Рыжов на колхозные деньги купил билеты в купе и ещё и Марину с ними послал. В качестве няньки и медика своего. Они с Рыжовым снюхались после встрече на соревнованиях и поженились. Теперь демонесса Марина Рыжова живёт тоже в Гольево и работает медсестрой в фельдшерско-акушерском пункте.

После турнира по самбо на следующей неделе тем же составом выступили дояр, тренер и два школьника на турнире по дзюдо. Там с весовыми категориями всё сложней. Их меньше, и минимальная — вес до шестидесяти килограмм. Сашку с его родными пятьюдесятью четырьмя Снегирёв брать не хотел. И правильно. Там люди будут с весом шестьдесят два — шестьдесят три, сбросят перед соревнованием два-три кило, а Сашкин на десять кг почти легче. Нечего ловить. Правильно. Но Левин тренера уговорил.

— Не корову же проиграет. Зато опыта соревновательного наберётся. Нужно повариться ему в каше крупных соревнований, не будут на Россовете коленки трястись.

Проиграл Сашка Сашкин обе схватки, на второй чуть везения и опыта не хватило, мог бы и выиграть. Но десять килограмм — это серьёзно. Сам Снегирёв выступал в весе до 71 килограмма и занял опять второе место. Костик Квасин, как и планировал, выступил в категории до 78 килограмм, с запасом туда влез. Игорь Коноплёв опять вес чуть согнал и боролся в весе до 86 кило. Левин долго думал, а потом по принципу «не корову же, в самом деле, проигрывает» записался и в абсолютную весовую категорию, став там самым лёгким. В основном там девяносто — стокилограммовые товарищи были.

В результате у них получилось в дзюдо два третьих места. Коноплёв попал в полуфинал через утешительные схватки. И был включён в сборную области. Сам Костик легко победил в своём весе и стал третьим тоже через утешительные схватки в абсолютке. Большие шкафы — они громко падают.

Ещё через неделю всё в том же составе очень хорошо выступили на облсовете по вольной борьбе. Сашкин завоевал серебро в наилегчайшем весе или до 52 килограмм. Снегирёв превзошёл себя и в свой день рождения победил в лёгком весе (до 70 кг). Костик, выступая в первом среднем (до 75 кг), тоже стал чемпионом, а Игорь Коноплёв третьим в весе до 87 кг или среднем.

И в дзюдо, и в вольной борьбе всю их четвёрку записали в сборную области, и после Россовета по самбо поедут они на первенство РСФСР по «Урожаю» и по дзюдо, и по вольной. Вольная борьба пройдёт в Махачкале, а дзюдо — в Ленинграде.

Пока же впереди заснеженный Свердловск.

Марина порадовала новостью. Вчера из Калинина, который потом снова станет Тверью, вернулся Николай Петрович. Рыжов к предложению Костика по шитью сумок прислушался и даже попытался воплотить его в жизнь. И застрял. С джинсовой тканью или хотя бы отдалённо похожей на неё всё плохо было в СССР. И плюсом предприятия еле справлялись со своим планом и продавать продукцию куда-то налево у них не было ни малейшей возможности. Даже продукты не прельщали. В Москве и Московской области с этим особых проблем и не было, именно сюда сейчас и ездят знаменитые колбасные электрички. Тогда Владимир Ильич и посоветовал председателю колхоза закинуть невод подальше от Москвы, именно там, откуда колбасные электрички и приезжают. И даже направление подсказал. Вспомнил, как ему где-то примерно в это время купили родителя советские джинсы. «Тверь» назывались. И что, что им далеко до «Монтаны» или «Леви Страуса»? Дело именно в ткани. Она-то джинсовая.

Рыжов взял образцы продукции вновь открытого коптильного цеха и поехал в Калинин. Первая пристрелочная поездка дала только подписание протокола о намерениях. Директор Калининской ордена Ленина хлокопрядильной фабрики имени «60-летия Союза ССР» колбасу и окорока оценил и всё остальное руководство завода тоже, но и у них проблема с планом. Все расписано на оставшиеся два года пятилетки.

Вернулся Николай Петрович совсем сникший.

— А давайте мы на нашей территории построим для них базу отдыха, — зато Владимир Ильич только раззадорился. — С баней. С шашлыками. Бильярдом и прочими излишествами. Двойная выгода. Они покупают билеты, точнее оплачивают путёвку, и понятно, что это будут не простые швеи-мотористки, а руководство завода. Берите вторую партию закусок и коньячок, товарищ директор, и снова езжайте. Пусть субботник проведут и выпустят дополнительно немного ткани. Один день работы их комбината нас на год джинсовой тканью снабдит.

— Ох, подведёшь, ты меня Константин под статью.

— В чём статья? Колхоз имеет право производить всякий ширпотреб и продавать его.

— Имеет, не спорю, я по всем юристам пробежался, все плечами пожимают, ничего противозаконного, разве что приедет из Америки юрист и потребует прекратить использовать логотип их компании. И ржут, представляя себя такую картину.

— Вот и езжайте, наша новая сырокопчёная колбаса — это убойная вещь.

Перед самым отправлением их в Свердловск вернулся Рыжов из Твери, она же Калинин, и сказал Марине, что получилось на этот раз. Профилакторием «хлопкоделы» заинтересовались, а колбаса сломила последнюю преграду. Подписали договор о поставке десяти тысяч метров джинсовой ткани в январе следующего года.

Поезд прибыл в обед и даже без всяких опозданий. Прибыл, вывалил в метель и снегопад с сотню пассажиров, постоял, подумал и дальше почухчухал. Конечная остановка Хабаровск. Чухать ещё и чухать. Билеты покупал Рыжов для их команды, а вот всё остальное предстояло делать сообща, в смысле со всей сборной Московской области по самбо спортобщества «Урожай». Потому все самбисты, а их получилось целых двадцать семь человек и два тренера ещё, сгуртовались на перроне. Василий Степанович Колотов, назначенный главным тренером сборной, народ перекликнул и озвучил, что они будут жить в гостинице «Свердловск», которая на противоположной стороне привокзальной площади находится, потому выдвигаемся, мол, и не отставайте. Холодина не холодина, а вот ветер был противный, колючий и залезал в каждую дырочку, обнаруженную в одежде. И за воротник вместе со снегом залез, и в рукава куртки, мало ему показалось — он собрал пригоршню сыпящегося с неба мелкого колючего снега и зашвырнул её в физиономию Владимиру Ильичу.

К счастью, гостиница и правда оказалась недалеко, да ещё большую часть дороги проделали по подземному переходу. А в вестибюле из стен прямо дул тёплый воздух. Лафа. Правда, на этом удача и закончилась. Поселяться в гостинице в СССР — это настолько непростое и небыстрое мероприятие, что зубами хочется поскрипеть. С какой целью заполнять этот огромный опросный лист? Почему нельзя написать имя, отчество и цель? Нет, и прописку, и ещё кучу разных вещей, и — что самое удивительное, по крайне мере Левин всегда удивлялся — всё это почти тридцать приехавших спортсменов должны делать одной шариковой ручкой, у которой обязательно на третьем или четвёртом человеке кончится паста. Ну и чёрт с ней, с пастой. Владимир Ильич, вспомнив всё это из прошлой жизни, купил десяток шариковых ручек в «Берёзке» с мокрым шариком, и они быстренько своей группой карточки гостя заполнили. И ни фига. Пока все не заполнят, селить команду не будут. И потом не стали, даже когда выданными Владимиром Ильичом ручками народ эти писульки написал. Пересменка у администраторов. Опять пришлось ждать. Единственный плюс — это то, что есть всё равно нельзя. Почти все вес сгоняют, и сегодня только чай, а на ночь бутылка кефира. Кефир работает в этом случае замечательно. Выпил перед сном бутылку, и, считай, почти полкило веса у тебя сгорело до утра.

Наконец все бюрократические препоны были преодолены, и самбисты разбрелись по номерам. Владимир Ильич попал в номер четырёхместный со Снегирёвым, Сашкиным и студентом ветеринарной академии с нерусской фамилией и ещё более нерусской внешностью. Парень был тувинцем. Читай — монголом. И боролся в наилегчайшей весовой категории до 48 кг.

Разместились, приняли душ, и Левин даже успел вытянуться на кровати, когда в дверь постучали.

— Ребята, а пойдёмте в цирк, я на входе афишу видела. Там тигры. Люблю тигров.

На пороге нарисовалась демонесса Марина.

— Посоли?! — обрадовался Буян.

Нет, правда, так и представился мухач тувинский. Это переводится — заслуга.

— Пошли!

И Сашка Сашкин туда же. Понятно, деревенский парень и в цирке, может, и не был никогда.

Левин на часы взглянул командирские. Три часа дня.

— А во сколько начало?

— В шесть вечера.

— Пойдёмте, один раз в жизни всего в цирке был, — поддержал народ и Снегирёв.

— Давайте хоть подсохнем, а то простынем.

— А как добираться — это далеко? — не уходила дьяволица.

Владимир Ильич в Свердловске несколько раз на соревнованиях был в той жизни и как тренер, и как спортсмен. Тут была школа самбо на Уралмаше. Очень сильная школа.

— Рядом вокзал, там всегда есть такси. Оба на! Пятерых не повезут. Тогда на перекладных. До центра на троллейбусе, а потом на трамвае. Я город не очень хорошо знаю.

— На двух такси поедем, мне Коля денег дал, — отмахнулась Марина. — Сохните, через пять минут… ладно, через десять минут зайду.

Когда такси нужно, его нет, а когда тебе фиолетово, есть ли оно, то прямо в ряд стоят, зелёными глазками заманивая. Пришлось ждать минут десять всё под тем же ветром и колючим снегом, а когда, уже отчаявшись, решили ехать с пересадками на троллейбусе, то сразу две волги подъехали. Через двадцать минут их сгрузили у цирка. Билетов естественно не было. Народ скорчил постные мины. Ох-хо-хо. Советский человек — это советский человек. Привык жить по правилам. Нет билетов, значит, нужно вздохнуть и идти домой.

Владимир Ильич при капитализме всё же тридцать с лишним лет отбыл и знает, что билеты есть всегда и надо только правильно спросить об этом. Он достал из кармана паспорт сунул туда сложенную десятку красненькую и подошёл к пустующему окошку с надписью: «Билетов нет. Все ушли на…» Просто: «Билетов нет». Постучал в окошко, которое с недовольной гримасой, но всё же открыла женщина.

— Милая, мне там контрамарку оставляли. В смысле, пять контрамарок. Сколько с меня?

Народ тусующийся в холле возле касс оглянулся на «счастливчика».

— Кто оставлял? — не раскрыла паспорт женщина.

Бляха муха! А кто сейчас есть из дрессировщиков? Запашные? Ещё в школу, небось, не ходят.

— Дуров. Вы паспорт откройте, там от него записка.

Открыла. Посмотрела на наглую улыбающуюся юношескую рожу. Но ведь в бобровой шапке юнец. Женщина вынула червонец и сунула в карман халата.

— Есть для вас, товарищ, пять билетов. С вас пять рублей.

Владимир Ильич улыбнулся женщине и сунул синюю бумажку. И ровно через минуту стал счастливым обладателем пяти билетиков, правда, разбитых на два группы. Два вместе и потом три в другом ряду, но тоже вместе.

— Спасибо.

— Паспорт заберите.

Буфет есть. Это хорошо? Да просто замечательно… Дудки! Все держат вес. Потому бряканье стаканов и аромат сдобы раздражал конкретно. И Марина ещё больше. Она, может, за фигурой и следила, но от мороженки и «Тархуна» отказываться не собиралась. Пришлось Владимиру Ильичу парням билеты отдать, которые три отдельно, и в зал прогнать, чтобы те слюной не захлебнулись, а самому стоически выдерживать атаку запахов, сидя за столиком рядом с Мариной. Вес не то чтобы Костику сгонять пришлось, пришлось придерживать, за полгода мускулатура прилично подросла, а с нею и вес, для дзюдо нормально, а вот 74 кг в весовых категориях самбо — это уже почти проблема.

Всё плохое, как и всё хорошее, заканчивается рано или поздно. Марина выскребла из мороженицы (точной копии тех, что через несколько лет будет собирать на 13-ой зоне в Нижним Тагиле зять Брежнева Чурбанов) всё до капельки и, подозрительно оглянувшись, не подсматривает ли кто, даже языком туда залезла.

Места были недалеко от прохода и очень близко к ограждению. Сначала выступали гимнасты. Левин, глядя на отработанные до мелочей движения, даже подумал, что вот до миллиметров же все продумано и отработанно. Сотни часов тренировок. Почему так нельзя в футболе? Есть же у них понятие «домашняя заготовка». Вот если бы получающие десятки миллионов рублей российские футболисты так отрабатывали свои домашние заготовки — с точностью до долей секунды и миллиметров — может, у них чего и вышло бы, кроме позора.

В перерывах довольно несмешно для взрослого человека шутили клоуны. А дети визжали и радовались. Да, цирк — это для детей, после шестидесяти сюда заходить не стоит. Когда мимо проносились лошади, от них воняло, прямо удар по обонянию. А ещё Левин понял, что простыл. Попросил Марину лоб потрогать, и она кивнула — да, горячий. И умоляюще посмотрела, во втором отделение же тигры.

— Сиди. Я пойду в фойе выйду, а то тут душно и воняет.

Владимир Ильич так и сделал, прошёл сначала в туалет, умылся, а потом вышел в вестибюль и присел там на скамейку. Всё же Советский Союз, не отнять — к нему подошла женщина из раздевалки и спросила:

— Всё ли хорошо с вами, молодой человек?

— Душно, я посижу… А можно, я куртку заберу? На улице лучше подышу.

Говорить, что запах конского пота и прочей мочи цирковой чуть не рвотные рефлексы вызвал у него, Владимир Ильич не стал. Женщина, наверное, любит свой цирк, зачем её расстраивать?

Снег и ветер, как по мановению волшебной палочки, прекратились, пока Костик полчаса на лошадей и клоунов любовался. Остался небольшой морозец, и в свете фонарей красиво пар отдыхивался. Облачко пересекало полоску света и превращалось пусть в ущербную, но радугу. Голова болеть почти перестала у Владимира Ильича, и он, чтобы совсем уж «выздороветь», решил не идти назад в вонючий цирк, а погулять, подождать ребят и Марину на улице. С этой стороны, от входа недалеко, проходила трамвайная линия, и звонками трамваи больную голову раздражали, тут же ещё и оживлённая дорога проходила, и от неё тянуло бензином. Обострённое головной болью обоняние попросило отойти подальше.

Владимир Ильич пошёл в левую от входа сторону, решил цирк по кругу обойти, но упёрся в забор. И ладно, есть же и правая сторона. Костик постоял около забора, совершил головой несколько вращательных движений, и даже помассировал шею под шарфом. Головная боль почти унялась, ещё минут десять на свежем воздухе — и пройдёт окончательно. Левин двинулся в обратную сторону, играла в цирке музыка и даже казалось, а может и не казалось, слышался детский смех. Владимир Ильич дошёл до конца дорожки расчищенной, дальше была протоптанная в снегу «козья тропа». Интересно, а куда она может вести? Не один же человек прошёл, много, широкая такая «козья тропа», крупные козлы и часто по ней ходят. Левин шагнул на неё и сделал несколько шагов, всё время почему-то ожидая окрика в спину:

— Куда прёшь?!

Нет. Никто не кричал. Тропа обогнула будочку и вышла к грунтовой наезженной дороге, которая тянулась к огромному котловану. Точно, в Свердловске же строят вторую по высоте в СССР и пятую, кажется, в мире телевизионную вышку, которую так и не построят и потом будут тридцать лет решать, как снести. И ведь каким-то хитрым способом снесут, не разгромив полгорода, но сейчас из котлована торчал небольшой огрызок. Внизу ярко горели фонари и суетились люди. А ведь часов восемь вечера, и погода ещё полчаса назад была не самая благоприятная для строительства телебашни. Ветер.

Левин уже хотел идти назад, когда со стороны центральной дороги промчалась милицейская машина с включённой мигалкой, а следом показался целый кортеж из чёрных волг и даже двух чаек.

— Ух ты! Это кого на таких машинах принесло?

Владимир Ильич решил посмотреть.

Он прошёл по своротке метров пятьдесят и стал спускаться в котлован. И опять почему-то окрик в спину ожидал. Оказался никому не нужен.

Машины остановились возле освещённого фонарями провала в круглой стене и из них стали выползать бочком толстенькие люди в чёрных пальто и ондатровых, а то и бобровых шапках. Шишки! Однозначно.

Товарищи вылезли из машин и стали обходить подножие телебашни, но, очевидно, там во что-то упёрлись и развернулись обратно. Впереди шёл колобок в чёрной куртке и — как, блин, эта шапка называется? — пирожке таком брежневском из каракуля. Он громко говорил полуобернувшись к следующим за ним шишкам. Левин продолжал спускаться в котлован, сам не понимая зачем, словно тянуло туда. Когда до группы товарищей оставалось метров двадцать, Владимир Ильич в ярком свете прожекторов, направленных как раз в проём цоколя башни, узнал идущего сразу за толстячком человека. Высокий, даже выше Костика с его ста восьмьюдесятью сантиметрами, человек был в такой же, как и у самого Квасина, бобровой шапке коричневой. Длинноватое чуть брыластое лицо. И самый противный в мире голос:

— Как тот такой же, так и этот, понимаешь. Два индюка…

И рассмеялся. И товарищи захихикали с небольшим перерывом, соображали, видимо, шутка это или нет, но раз Первый Секретарь Свердловского обкома потом засмеялся, то и им сам бог велел.

Что-то щёлкнуло в голове у Владимира Ильича. Этот здоровый упитанный мерзавец пустит по миру богатейшую страну и развалит её на куски. Да, начнёт не он, а ещё больший предатель Горбачёв, но именно Ельцин из-за своих притязаний на власть любой ценой развалит СССР. Сколько людей пострадает, даже не сосчитать. Одна война России с Украиной чего стоит. Слова вырвались сами:

— Чтобы ты спился. Насмерть. Алкаш, — Левин вздохнул и, зажмурившись, добавил: — Крекс-фекс-пекс.