Данное произведение является художественным вымыслом. Любое сходство с реальными людьми, компаниями, событиями или местами случайно.

Художественное оформление, внутреннее оформление и иллюстрации Натальи Динер

© Абрамкина Е., текст, 2023

© Динер Н., иллюстрации, 2023

© ООО «Феникс», оформление, 2023

– Не, не туда, здесь обойдем. – Сашка обогнул приветливую тропинку и спустился на пыльную дорогу. – Это чертовы столбы, не ходят под ними.

Глаша остановилась и задрала голову. Сучковатый деревянный столб, точно огромный лось, стоял, расставив ноги и намотав провода на рога, и чуть клонился в их сторону.

«Да, под таким и в самом деле ходить не стоит, вон как накренился, еще на голову свалится».

Глаша попятилась и вслед за братом спустилась на дорогу. В босоножки сразу же набилась мелкая колючая пыль. Глаша вздохнула и с сожалением посмотрела на тропинку.

– Не, ты даже не заглядывайся туда. – Сашка остановился, дожидаясь сестру. – Вон еще один такой же, и вон там. Чертовы столбы, нечистая тропинка под ними. Прямо к Хожему в лапы уведет.

– К кому? – Глаша вгляделась в узенькую, заросшую травой полоску земли между столбовых ног. Ветерок гладил запыленные стебли, и почерневшее книзу дерево точно омывали маленькие, прохладные волны.

– Тьфу, навязали бестолковую на мою голову! – проворчал Сашка. – Третий год здесь бываешь, а про Хожего спрашиваешь. Это у нас тут главный среди нечистых. Вон там, в роще живет. – Брат махнул рукой в сторону реки. – Ходит по деревне, коров портит да девок с собой в лес зовет. Если кто выйдет на его голос, назад уж не воротится. А сейчас и вовсе поселился тут, в заброшке.

Глаша посмотрела, куда указывал брат. Вдалеке миражом качался в укутавшей деревню пыли обрывистый речной берег, а на нем – реденький перелесок в три березы. Отсюда было не разглядеть, но Глаше казалось, что ветки деревьев качает сильный ветер.

– Там, небось, прохладно. – Она сорвала с головы шляпу и принялась обмахиваться.

– Ага, как в могиле! – Сашка отобрал у сестры шляпу и нахлобучил ей на голову, потом наклонился к придорожным кустам и сорвал широкий ворсистый лист. – На, лучше лопухом обмахивайся, а шапку не снимай, мигом голову напечет, мне мамка потом вставит по первое число.

Глаша поморщилась, попыталась взмахнуть листом, но только нагнала полные глаза пыли.

Сашка прыснул:

– Во барышня! Без веера шагу сделать не можешь! – Он потянул сестру за руку. – Пойдем за лимонадом да на речку.

В новеньком бревенчатом доме оказался магазин. Когда Глаша с сестрой были здесь прошлый год, на этом месте стоял сгоревший сарай, а теперь вон магазин отстроили.

Вчера утром родители привезли Глашу и Аксютку к двоюродному дядьке в деревню, а сами, приняв на дорожку по стопке самогона, на два месяца уехали в тайгу. И хотя в деревню сестры ездили каждое лето, без родителей оставались впервые, и Глаше было муторно и неспокойно. А когда дядька Трофим со смехом пообещал отцу сосватать ее за какого-нибудь видного паренька, стало совсем уныло. Глаше шел семнадцатый год, и расспросами о женихах не допекал только ленивый. Она отшучивалась, отмахивалась и все время проводила в книжках. Здесь читать не давал Сашка. Стоило родителям уехать, как он почел своим долгом провести сестре экскурсию по всем трем деревенским улицам, изрядно сдабривая рассказ залихватскими ругательствами и байками, кои от безделья местные сложили о каждом кривом сарае.

– Вон, гляди, мазанка, в землю вросшая. Да не так гляди, а исподволь, ну, как бы не глядя. – Сашка дернул сестру за рукав и показал в сторону низенькой, по самые ставни ушедшей в землю избенки. – Это ведьмина мазанка. Ведьма старая там обитает. Злющая старуха: не так посмотришь – порчу наведет, а слишком близко пройдешь – так и вовсе умом тронешься. Что улыбаешься? Не веришь? А ты Вадьку Рыбнина помнишь? Он прошлый год ходил у ней огород полоть и какую-то ее ведьминскую траву нечаянно выдернул. Так старуха ему мало что за работу не заплатила – такую порчу навела, что он совсем дурным сделался. Сидит да в одну точку глядит целыми днями. Как есть дебил.

Вадька Рыбнин по зиме снег с крыши скидывал, упал и головой приложился так, что и в самом деле умом повредился. Ефросинья Ильинична (так звали старушку из мазанки) там и рядом не стояла, да только с братом спорить толку не было, и Глаша кивнула и послушно перешла на другую сторону улицы.

– Ну и зачем ты девушку этими сказками пугаешь, Александр? – Калитка сзади скрипнула и словно нехотя выпустила молодого парня с мягкими, ласковыми чертами лица и удивительно спокойными черными глазами.

– И вовсе это не сказки. – Сашка попятился, закрывая собой сестру.

Парень улыбнулся и вздохнул:

– Ты бы лучше ей про птиц местных рассказал да про ягоды, чем пугать попусту.

– Я за нее отвечаю, мне и решать, что важнее рассказывать, – огрызнулся мальчишка.

Сашка Яхонтов был на два года младше Глаши, но по праву хозяина почитал себя главным. Глаша не спорила, слушала вполуха рассказы про гиблый сарай на заброшенной ферме, про русалок, ведьм и шабаш в перелеске да оглядывала окрестности, прикидывая, куда бы здесь забраться с книгой, чтобы хоть пару часов никто не трогал. Но злоба, с которой брат загородил ее от случайного прохожего, вернула Глашу к реальности и заставила внимательнее приглядеться к их собеседнику. Среднего роста, русый, лет на пять старше Глаши. От всех, кого она встречала здесь до этого, парня отличали глаза – умные, внимательные, с грустной иронией разглядывающие всхорохоренного, точно воробей, Сашку. Глаша знала здесь каждого: немудрено, деревенька маленькая, наполовину брошенная, и народу тут едва больше пары сотен. Парень был нездешний, но смутно знакомый. Он ласково улыбнулся Глаше и, не обращая больше внимания на Сашку, подошел к ней:

– Не бойся, они всех городских этими байками кормят.

Сашка насупился, но возражать не стал, а незнакомый парень все глядел на Глашу темными, точно гудрон, глазами из-под русых бровей.

– Они и меня первые недели пугали, а потом надоело. Я Глеб, врач. Здесь на практике от института.

– Глафира, – буркнул Сашка и с вызовом посмотрел на врача. – Сестра моя.

– Да уж знаю, что сестра, – улыбнулся Глеб. – Второй день вся околица только и шумит как о барышнях городских, что к Яхонтовым приехали.

Глаша покраснела и опустила глаза. Было что-то насмешливо-пренебрежительное в этом «барышни», как окрестила их с Аксюткой местная молодежь. Самое обидное, что Глаша понимала и нехотя и тайком от себя принимала это прозвище. Тринадцатилетняя Аксютка не принимала, но она и не была барышней: чуть родители уехали, унеслась с Егором (Сашкиным братом, на год ее младше) и пацанами на речку, притащила тетке Варваре полное ведро раков, а потом с тою же шумной компанией ушла в поле стрелять голубей.

«Это наша! – одобрительно хлопнул ее по плечу дядька Трофим, обгладывая вечером голубятину. – И никакая не барышня».

Глаша с родителями прощалась тяжело, а когда вернулась в дом, даже заплакала, чем рассердила тетку Варвару и удивила Сашку. Ей было тоскливо и тесно в деревне; из всего, что так влекло сюда Аксютку, Глаше нравилось только название: Ведьмина роща. Но и оно теряло всякий шарм, стоило взглянуть на три обтрепанные березы за старым мостом, которые местные и величали ведьминой рощей.

– Подвезти вас до дома? А то, смотри, барышня все ноги по вашим ухабам сбила. – Глеб кивнул на заляпанные кровью босоножки. – Погодите только немного, я к Ефросинье Ильиничне загляну, лекарства ей занесу, да и поедем.

Сашка недобро посмотрел на врача и совсем загородил сестру.

– И вовсе она не барышня, а наша! Сейчас грязь смоем в речке и пойдем домой. А ты шел бы к своим больным, Глеб Харитоныч.

Врач усмехнулся:

– А сама-то «небарышня» что скажет?

Глаша пожала плечами. Сашка был парнем веселым и общительным, ни с кем всерьез не цапался, и то, как реагирует он на молодого врача, ее удивило. Ссориться с братом в первый же день она не хотела, поэтому, когда он взял ее за руку и потащил к реке, Глаша послушно, точно корова, поплелась следом.

– Почему ты с ним так? – Глаша поморщилась, отлепляя от ног покрытые грязью и кровью босоножки.

– Нехороший он человек, – косясь в сторону ведьминой мазанки, сплюнул Сашка. – Ходит, зубы всем заговаривает, а толком спросишь, так молчит. Мудреный шибко.

Глаша тихо фыркнула.

«Оттого и молчит, что глупости спрашиваете. Чем он вам корову вылечит от сглаза, если она жива-здорова, мычит и доится и ни про какой сглаз не ведает?»

В прошлом году старый врач, Петр Сергеевич, после пятой такой просьбы сбежал из деревни в город, и Ведьмина роща зимовала без медиков. В это лето прислали студента…

«Хорошо, что только на лето, – с тоской подумала Глаша. – А то и его замучают. А он вроде умный парень, взгляд добрый такой».

– Чего смеешься? Не веришь? – Сашка сердито плеснул в сестру речной водой. – Вон вечером к костру пойдем, послушаешь, что люди говорят. Все. Хватит на земле сидеть, отстудишь себе все, а я виноват буду. Пошли домой.

Глаша вытерла ноги о траву и со вздохом влезла в узкие босоножки. Всю дорогу до дома Сашка молчал, сердито жевал травинки да сплевывал, стряхивая с придорожной травы серую пушистую пыль.

Корова беспокойно сопела и с подозрением поглядывала на девушку. Глаша подставила ведро и со вздохом принялась за дело. Доить корову тетка Варвара научила Глашу еще первым летом, а сейчас это стало ее вечерней обязанностью. Утром доила Аксютка: вставала с петухами, будила весь двор, доила и выгоняла пастись корову, потом влетала к сестре в комнату с кружкой парного молока и краюхой свежего хлеба, забиралась рядом на кровать и взахлеб рассказывала, какая нынче зорька была чудесная. Глаша жевала хлеб, запивала теплым молоком, смотрела на сереющее небо и думала о том, что лучше бы она поехала с родителями в тайгу.

Сестры жили в деревне уже неделю, и с каждым днем Глаше становилось все муторнее и беспокойнее. Обложившие небо тучи давили на грудь, точно верблюжье одеяло, которое выдала ей тетка и которое неизменно отсыревало к утру и начинало уже просто душить Глашу. Днем почти постоянно моросил мелкий холодный дождик, и выходить из дома не разрешалось. Да и некуда тут было выходить: все три улицы они с Сашкой обошли в первый же день, речка, что текла за забором, была глубокая и быстрая, и купаться в ней никто не решался, а в деревенском клубе шел ремонт. Не сказать, что Глашу все это хоть сколько-нибудь прельщало, но всяко лучше, чем сидеть без дела да ждать, когда вернется корова.

Глаша уже перечитала все книги, что взяла с собой и нашла в доме Яхонтовых, и очень огорчилась, узнав, что библиотека, в которой, правда, не водилось ничего, кроме «Сельского пахаря» да детских сказок, по весне сгорела. От безысходности она даже подумывала начать записывать местные байки про Хожего, но тетка Варвара, когда услышала об этом, заругалась и сказала, что если Глаше нечем заняться, то нагрузит ее домашней работой. И нагрузила. Глаша мела полы, мыла посуду, пекла хлеб и пироги и пару раз даже взбивала масло. И неизменно доила корову.

Даже с мытым выменем корова пахла неприятно, вокруг нее вились оводы и рой мошек, которые больно жалили и набивались Глаше в волосы, нос и глаза; пальцы быстро уставали доить и болели потом ночами. Но Глаша не жаловалась. Во-первых, ей было жалко тетку, которая одна управлялась с хозяйством, кормила и поила мужа, двух сыновей, а теперь еще и двух «подкидышей», как в шутку называл их дядька Трофим. Во-вторых, хоть что-то делать было лучше, чем смотреть телевизор с двумя каналами или щелкать семечки, пытаясь шкуркой попасть в ползающую по столу муху (так обычно проводил время дома Сашка). И в-третьих, жаловаться тут было попросту некому: тетка Варвара весь день крутилась дома и в огороде, ей было не до тоски и меланхолии (Глаша сомневалась, что она и слова-то такие знает); дядька Трофим работал посменно, и когда был дома, то либо спал пьяным сном, либо ел, либо смотрел футбол; Аксютка же с готовностью разделяла все развлечения Сашки и Егора: гоняла мух, смотрела мультики, играла в приставку и собирала в ведро дождевую воду. Гости заходили редко и с Глашей мало разговаривали, только смотрели да посмеивались. А Глаша доставала из печи хлеб и шла доить корову.

– Идете нынче? Небо вроде ясное, – спросила тетка Варвара, когда Глаша с Сашкой притащили и бухнули на стул ведро молока.

Сашка глянул за окно и поморщился:

– Неохота в грязи сидеть. Да и не придет никто.

Глаша, воспрянувшая было при мысли, что можно будет выбраться из дома, тихо вздохнула и пошла включать сепаратор.

– Это с каких пор тебе грязно сидеть у костра? Раньше вон не загонишь по темноте домой, а теперь точно окопался. Два раза уже костер пропускали. – Варвара оттеснила Глашу от сепаратора. – Глафира, иди одевайся.

Глаша благодарно улыбнулась тетке и бегом бросилась в комнату. Неужели она хоть куда-то выйдет из этих стен?! Только бы Сашка не заупрямился! Глаша уже начинала всерьез опасаться, что так и проведет все лето не выходя из дома.

– Не пойду я с ней на костер, – ворчал на кухне Сашка. – Засмеют.

– Не засмеют. Вся деревня только и ждет, когда ты им сестру покажешь, а ты сидишь да ворчишь, как дед. Ты не пойдешь – я ее одну отправлю. – Варвара в сердцах бухнула на стол тяжелое ведро. – Совсем девка истосковалась по свету божьему. Надо, надо ей в люди выйти, себя показать, парней наших посмотреть да девок подзадорить.

Не успели они закончить препираться, как Глаша уже выскочила в кухню. Тетка Варвара усмехнулась:

– Ишь, скоро как собралась. Куртку накинь и сапоги резиновые на ноги, тут тебе не проспект. И волосы прибери, чего патлатая ходишь.

Сашка окинул сестру сердитым взглядом и со вздохом открыл дверь:

– Ну пошли, что ли, раз собралась. Да только смотри, наши любят страшилки-то рассказывать, ты мне потом ночами не реви!

Глаша одарила брата удивленным взглядом и, вскинув голову, вышла в сени.

– Точно барышня! – прыснула вслед Варвара.

На берегу уже горел костерок, вокруг сидели и толпились парни и девушки. Стоило Сашке с сестрой показаться из-за поворота, вся толпа разом затихла и повернулась к ним. Вперед выступил широкоплечий рябой Кондрат, главный хулиган и задира на деревне, но в целом парень незлобный и работящий. Кондрату шел двадцатый год, и он работал на лесопилке в соседнем селе за пятнадцать километров от дома.

– Привел-таки барышню… – перекатывая травинку с одной стороны полубеззубого рта на другую, усмехнулся Кондрат и принялся оглядывать Глашу. – А ничего телочка, дойная.

Глаша с трудом пыталась сдержать румянец и упорно смотрела рябому прямо в глаза. Если она сейчас даст слабину и покажет, что обиделась, все лето ее будут шпынять и плеваться вслед. И Сашка, который теперь, насупясь, стоял в сторонке, ей не поможет. Она здесь чужая, и портить отношения с ребятами из-за нее брат не станет.

– Чего принесла на этот раз? Яблочек? Орешков? – Кондрат подошел ближе и попытался схватить Глашу за задницу, но та увернулась, достала из-за спины пакет чипсов и блок сигарет и бросила к костру.

Рябой хмыкнул, оценивающе осматривая «откуп». Все затихли, ожидая вердикта. Кондрат перевернул ногой блок сигарет, всмотрелся в упаковку и расплылся в одобрительной улыбке:

– Во, барышня ученая, сразу видать. – Он распахнул объятия и совсем по-доброму посмотрел на Глашу. – Ну здравствуй, Глафира Батьковна! Да иди, не боись, не обижу.

Глаша с облегчением выдохнула и позволила прижать себя к потной вонючей груди. Когда она первый раз приезжала в деревню, про откуп она не знала ничего, но, памятуя своих школьных друзей, привезла целую гору леденцов и жвачек. И была жестоко обсмеяна и изгнана с костровых посиделок. Второй год она привезла чипсов, но этого оказалось мало. В этот раз, понимая, что костры – единственное развлечение на все лето, Глаша подошла к вопросу «откупа» очень серьезно и не прогадала.

– А подросла за год! Похорошела! – Кондрат наконец разжал каменные объятия, давая ей вдохнуть. – Ну, садись, угощайся.

Глаша села на небольшой чурбачок возле костра, и ей протянули фляжку с вонючей жидкостью. Пить это было нельзя, Глаша уже знала. Она поднялась и с негодованием выплеснула содержимое фляги в костер. Все рассмеялись, Сашка с облегчением вздохнул и уселся рядом с сестрой.

Полвечера Глашу донимали расспросами про город. Из всей компании там бывал только Кондрат, и то один раз проездом, но каждую новость, каждую сплетню ловили жадно, точно росу после жаркой ночи. Особый интерес вызывали рассказы о школе: о большой светлой столовой, где на завтрак дают румяные пышки с изюмом, а на обед компот из сухофруктов; о спортивном зале – самом большом в городе, там по весне проходили районные соревнования по баскетболу. Здесь школа тоже была: двухэтажное бревенчатое здание с протекающей крышей совмещало в себе детский сад и среднюю школу до девятого класса. Сашкина мать, тетка Варвара, была директором и школы, и сада, она же учила русскому языку, литературе, биологии и истории. Изредка из соседнего села приезжал дед Филимон и учил ребят геометрии и физике, а больше – сушить табак да делать самокрутки. Других предметов в школе не было. Прошлые годы присылали из города на практику молодых учительниц из педуниверситета, но редко кто из них выдерживал здесь больше недели, и последнее время практику в Ведьминой роще прекратили.

Глашу слушали раскрыв рты и округлив глаза, удивленно покрякивали, отшучивались и большей частью не верили. Но рассказы о химии всех прямо взбудоражили, Кондрат даже спросил, учили ли их уже золото варить. Глаша попыталась объяснить, что золото не варят, а добывают из речного песка, но ее только дурой обозвали и сказали, что и учитель у нее дурак, раз таких простых вещей не знает. От этого и от воспоминаний о городе ей сделалось совсем тоскливо, даже слеза выкатилась. Глаша замолчала и сердито отвернулась от костра. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь из ребят заметил, будут потом все лето малолеткой дразнить: тем, кого по возрасту и откупу допускали к костру, плакать считалось зазорным.

– Ладно, довольно заливаться. – Кондрат протянул ей бутылку квасу. – На-ка, выпей да послушай наши сказки. Витек! – Он махнул рукой рыжему парню и похлопал по бревну возле себя. – У Витька вон бабка по зиме померла да перед смертью рассказала ему всякого, чего и не знал никто в округе. Про ведьму старую, что в мазанке-то живет. Они, Витек говорит, с бабкой его по молодости дружили.

Рыжий поднялся и перешел ближе. Кондрат протянул ему сигарету:

– Давай рассказывай как есть, потом вторую получишь.

Рассказчик из Витька был неважный. Глаше, выросшей на хороших книжках и умных историях, стоило немалых трудов продираться сквозь бесконечные «вот», «говорю», «говорит», эканья и повторы. Но, с другой стороны, это было хорошо: пытаясь собрать воедино Витькины слова, она наконец отвлеклась от тягостных дум.

Витькина бабушка, Настасья Петровна, была из долгожителей, которые знают, как пришли к реке ссыльные и стали рыть на берегу землянки, ставить избы да пахать дернину. Родители Настасьи были из тех первых, кто поставили избу на солнечном пригорке и объявили себя главными на селе. Помнила бабка Настасья и то, как лет через пятнадцать после основания деревни (а назвали ее тогда просто Березовой рощей) пришла к ним с соседнего пожарища сирота – девчонка молоденькая, годов десяти, чернявая, синеглазая. Попросилась пожить до весны, никакой работы не чуралась, тихая да кроткая была, и народ приютил сиротку, отдал ей пустую мазанку, что осталась от умершей от тифа семьи кузнеца. Девчоночка оказалась рукастая да травам обученная, знала, что от какой хвори помогает, в помощи никому не отказывала. Полюбили люди Ефросинью (так она назвалась) да и оставили в деревне жить. И хорошо зажила Березовая роща: на солончаках хлеба родились, скотина была крепкая и плодовитая, и народ болезнями почти не мучился. А если и приключалась с кем беда, Фросюшка, точно почуяв, сама приходила да выхаживала, вымаливала хворого.

И продолжалось так лет пять или семь, покуда не выросла из девочки Фросюшки красавица писаная. Волосы, точно смоль, черные, глаза лазоревого яхонта ярче, статная да ладная. И пошли сваты на двор ее один за одним, но не принимала никого Фросюшка, всем шутками да прибаутками отказывала, а причины не называла. Известное дело, чужое счастье глаз режет. Обозлились девки, что парни все у Фросиных ворот, да сговорились не на шутку. Позвали Ефросиньюшку с собой по ягоды в лес, накинулись на нее всей оравой, бить да за косы трепать принялись. Уж и плакала, и молила их Ефросинья, но девки точно умом повредились, нипочем отпускать не хотели, грозились косы остричь, если еще кого у ворот ее увидят. Налетел вдруг среди ясного дня ветер яростный, принялся девок ветками по рукам хлестать, следом птицы лесные кинулись, кому глаз выклевали, кому косу подрали. Испугались девки, бросили Ефросюшку да кинулись прочь.

И разнеслась по деревне весть, что Ефрося – ведьма, что сам Лесной Хозяин за ней присматривает. Стали люди косо на нее поглядывать да через левое плечо поплевывать. А Фрося живет себе тихонько, как и прежде, травы собирает, деток лечит, зла никому не поминает. Да только Лесной Хозяин ничего не забыл. Появился на деревне кузнец молодой, Епифаном назвался. Откуда пришел да какого роду – неведомо. Стал Епифан по девкам ходить, подарками их одаривать. Одной очелье жемчужное, другой бусы яхонтовые, третьей браслет яшмовый. Только недобрые это были подарки. Пошла одна девка щепу колоть, засмотрелась на браслет яркий да отрубила себе руку по самый локоть. Другая бусами яхонтовыми удавилась: поскользнулась в сарае и зацепилась ими за дверную ручку. Уж и рвали, и резали бусы проклятые – не берет их ничего. Позвали кузнеца, чтобы расцепил, да пока пришел тот, задохнулась несчастная насмерть. А про очелье народ до сих пор и вспоминать боится – знать, совсем страшное что-то приключилось. А девки все из тех, что Ефросинью в лесу бивали.

Испугались люди кузнецовых подарков, отказываться стали. А дальше и того хуже: выкинет девка бусы али гребень, а наутро глядит – лежит подарок рядом. А ежели сжечь попытается – захворает сама и умрет в муках страшных, точно огонь изнутри ее сожжет.

Собирались мужики да парни гнать кузнеца, но и руки на него поднять не сумели: застывали, точно обмороченные. Пытались избу его жечь – полдеревни огонь пожрал, а Епифанов дом не тронул.

К исходу лета не осталось на деревне двора, которого беда не коснулась: кто калекой стал, а кто и вовсе помер. Только Ефросинья одна ходит жива-здорова да с каждым днем все краше становится. Ей одной подарки кузнецовы во благо идут.

Собралися люди, пришли к ней на поклон. Приносили дары богатые, в ноги падали, прощения просили, молили избавить их от беды, что Епифаном зовется. Сжалилась Фросюшка, обещала помочь. Что и как она делала, никто не ведает, да только поутру Епифана-кузнеца и след простыл, одна изба пустая да кузня остывшая.

С тех пор закрепилась за ней ведьмина слава прочно. Стал народ с опаской на нее смотреть да детей малых с глаз прятать, когда мимо проходит. Но в лицо никто бранить не смел. А если случалось кому Ефросинью обидеть, появлялся вновь на деревне чужак и принимался по дворам ходить, девок со свету белого сводить. Так и прозвали его: Хожий. Приходит незваный, ходит по деревне, беду за руку водит, и нет на него управы никакой, кроме ведьмы Ефросиньи.

– Уж лет двадцать никто Хожего на деревне не видел. Да говорят, скоро вновь придет его время, – прошептала Аринка, когда Витек закончил свой рассказ и затянулся сигаретой.

– Это с чего? – Глаша хлебнула квасу и усмехнулась. – Может, помер он давно, Хожий ваш?

– Тьфу, дуреха неверующая! – сплюнул Витек.

– Дурная ты, Глашка, вот правда! – рассердилась Аринка. – Мы тебя предостеречь хотим, а ты… – Она сердито отобрала у Глаши бутылку с квасом.

– От чего предостеречь-то? Я Ефросинье Ильиничне дурного ничего не делала, даже помогала прошлый год. И теперь помогу, если попросит.

– Ты глупостей-то не говори, Глафира! А коли предупреждают, слушай. – Кондрат, до этого расслабленно слушавший рассказ товарища, подался вперед. – Ведьма совсем плоха стала – говорят, до Купалы не дотянет. И Хожему, хошь не хошь, нужно новую подыскивать. А ты больно на Ефросинью в молодости похожа. Тоже вон чернявая, синеглазая да ненашенская. Гляди за ней в оба, Санек.

Глаша, захмелевшая от крепкого кваса, едва смех сдержала:

– Ну и где же ваш Хожий нынче? Из какой избы подарков ждать?

– Да по всему выходит, что я у них нонче за Хожего. – Из темноты выступил Глеб. – Только откуда у студента деньги на яхонты и жемчуга для всей деревни?

Глаша рассмеялась, но никто ее не поддержал.

– Еще один неверущий пожаловал. – Кондрат швырнул в костер бычок и поднялся. – Поздно уже, ребяты, по домам пора.

Все быстро засобирались, закидали костер и с фонарями потянулись к деревне, точно вереница светляков.

– Смотри, Глафира, косу попусту не трепи, – на прощанье шепнула ей Аринка. – И ленты свои береги, не то беду накличешь.

– Пошли, нечего тут сидеть без костра. Замерзнешь. – Сашка потянул ее за руку.

– Эх, припозднился я. – Глеб со вздохом развернулся и пошел следом.

Сашка остановился.

– Ты чего следом крадешься?

Врач усмехнулся:

– Так ведь тропинка одна. Что ж мне, по болотам обходить?

– А мне какое дело, где тебе обходить?! Иди себе где ходится, – буркнул Сашка и резко дернул сестру за руку.

Глаша запнулась и жалобно пискнула, уже готовясь упасть и расцарапать колени, но ее быстро подхватили.

– Осторожно, тут и днем ногу сломишь, а в темноте совсем ходить опасно. – Глеб поставил ее на ноги и достал фонарь. – Пойдемте-ка, я вас с фонарем провожу.

– Не нужен нам провожатый, сами дойдем, чай не маленькие! – огрызнулся Сашка, снова хватая сестру за руку.

– Тебе не нужен, так о сестре подумай, – отозвался Глеб, освещая дорогу. – Видишь, прут железный из земли торчит. Сейчас бы упала, и точнехонько между ребер вошел бы.

Глаша вздрогнула и с мольбой посмотрела на брата.

– Почем знать, может, ты его здесь специально вкопал! – обходя прут, рыкнул Сашка, но уже менее уверенно.

– Саш, ну ей-богу, Глебу Харитоновичу дел других нет, кроме как пруты в дорогу вкапывать, – не отрывая глаз от злополучной железки, возразила Глаша.

– А ты молчи, не мешайся в мужской разговор! – попытался осадить ее брат.

Глаша сердито вырвала у него руку, махнула косой и пошла вперед, приглядываясь к едва различимой в зыбком свете фонаря тропинке.

– Зачем брата отпустила? – с укором произнес Глеб. – Я ведь не шучу, тут действительно опасно одной ходить.

– Так я не одна. – Глаша оглянулась. – Он вот, рядом.

– Рядом не рядом, а нечего руку вырывать! – Сашка схватил ее за запястье и сжал до боли. – Ишь, самостоятельная выискалась! У себя в городе будешь сама ходить, а здесь я за тебя отвечаю. Поняла?

Но Глаша не ответила. Левую ладонь мягко обхватила горячая рука, и сердце вдруг заколотилось, словно испуганное. Глаша остановилась, глядя перед собой и ощущая, как щеки наливаются румянцем.

– Чего там, опять палка торчит? – приглядываясь к тропе, проворчал Сашка. Но дорожка была ровная, точно кто специально разгладил.

– Нет, показалось просто. – Глаша тряхнула головой и быстро зашагала вперед. Но левую руку освободить не пыталась.

– Ай да Глафира! – Дядька Трофим запустил их в дом и, погасив фонарь, зашел следом. – Первый раз на костровку сходила и сразу жениха привела. Да какого!

– Никого я не приводила, дядь Трофим. – Глаша аж обиделась.

– Э не, меня не проведешь. – Дядька сел к столу и ехидно подмигнул ей. – Что ж ты думаешь, раз дядька пьян, так он и не видит ничего? Кабы не так! Не один Санек тебя за руку держал у ворот. Так что не отнекивайся, привела жениха.

Глаша нахмурилась и отвернулась к печи. Дядька Трофим уже принял на грудь, и Глаша знала: если ухватил какую тему, так не отпустит, покуда по пять раз все не проговорит. Ей опять сделалось до слез тоскливо. Вот что он к ней привязался? Ничего ведь зазорного с парнем за руку пройти, он врач, а у врачей другой подход к человеческому телу. Менее щепетильный, что ли (отец Глаши тоже был врачом). Да и какое им всем дело до того, с кем она за руку ходит, в конце-то концов! Она девушка взрослая, сама себе хозяйка!

– Да ладно, не дуйся, Батьковна, – добродушно усмехнулся дядька и плеснул себе самогона. – Я ж не ругаю. Парень он хороший, к тому же городской. С кем, как не с ним, женихаться здесь? Правда, Варюш?

Но тетка Варвара его добродушного отношения к врачу явно не разделяла. Она уперла руки в бока и, сдвинув брови, посмотрела на Глашу.

– Это с кем это ты за руку ходить вздумала, а? С этим нечистым, что ли? – Она наставила на Глашу вымазанный в муке палец и сердито затрясла им в воздухе. – Чтобы я его больше рядом с тобой не видела! Не то обоих выпорю!

Глаша удивленно вытаращилась на тетку. Варвара Дмитриевна всегда отличалась суровым нравом, но указывать Глаше и Аксютке, с кем им водиться, она никогда себе не позволяла. Глаша и в прошлый свой приезд гуляла с мальчиками, так тетка только посмеивалась, а тут вдруг с такой злобой накинулась на нее, точно та кур у нее подавила.

– Брось, Варюша. – Дядька Трофим опрокинул стакан мутного вонючего самогона и поморщился. – Глебка – нормальный парень, как раз барышне нашей по мерке. С кем ей еще водиться, как не с ним? Ну, сама подумай. У нас-то читать не каждый складно может, а Глафира – девка ученая, вон книг больше, чем платьев, привезла. Ей парень грамотный нужен. А Глеба и отец ее знает, учил он его, что ли. Говорит, хороший парень, умный и небрезгливый. А уж если Елисей говорит, так оно и есть. Правда, Глафира?

Но тетка Варвара не унималась:

– Да у тебя все хорошие: и пропойца Митрофан, и ведьма из мазанки. Всех он защищает! Милиционер, ядрена мать! Лучше б нас защищал, чем нехристей этих!

– А Глаша у нас в ведьмы собралась, – злобно фыркнул из угла Сашка. – Ей этот нечистый точно по мерке будет!

Глаша вскочила, задыхаясь от обиды. Мало того, что не в свое дело так настырно лезут, еще и ведьмой окрестили.

– Что вылупилась? – Сашка яростно сверкнул глазами. – Думаешь, не видел, как глазенки-то у тебя засверкали, когда Кондрат сказал, что Хожий невесту себе искать будет? Чуть не прыгала от радости.

Глаша опустила голову, собрала со стола посуду и молча ушла к себе. С Сашкой она в тот вечер больше не разговаривала, и тот, послав всех к чертям, ушел с парнями на рыбалку на дальнее озеро, а Яхонтовы с Егором и «подкидышами» на следующий день отправились в соседний колхоз к Варвариной матери – Агафье Степановне. Тетка она была еще более суровая, чем сама Варвара, и Глаша заранее загрустила, ожидая продолжения вечерних разговоров. Она бы и рада не поехать, да одну ее оставлять тетка наотрез отказалась, а Егор и Аксютка давно ждали, когда поедут к бабушке, и Глаша не хотела лишать их этой радости. Смешливую и легкую, точно одуванчик, Аксютку любили все, даже бабка Агафья, и, глядя на счастливое лицо сестры, Глаша решила, что вечно обсуждать ее женихов ни у кого терпения не будет, потреплются недельку да отстанут. Так пусть лучше сейчас подонимают: поймут, что толку с этого никакого, и все лето можно будет об этом больше не вспоминать. Тем более что обсуждать на самом деле нечего: женихов у нее не было, а Глеба видела она всего два раза, какой уж тут жених. Да и взрослый он, студент, станет с ней возиться…

Колхоз располагался на другом берегу реки, прямо за рощей, но ехать туда надо через соседнее село, Огневку, за пятнадцать километров: там старый автомобильный мост. В Ведьминой роще мост тоже был, как раз к колхозу, да только им никто не ходил и не ездил, и Глаша решила, что, видимо, он аварийный или вовсе сломанный. Но Аксютка как увидела, что машина сворачивает прочь от моста, тут же пристала к дядьке Трофиму с расспросами – зачем ехать в какую-то Огневку, если вот он мост.

– Тьфу ты, пристала! – буркнул тот. – Видишь, не ездит никто. Так чего ж мы поедем, самые умные, что ли?

У дядьки с похмелья болела голова, он крепко держался за руль, периодически прикладывался к бадье с квасом и был совершенно не в настроении кому-то что-то объяснять. Но Аксютка не унималась, голосок ее так и звенел в машине.

– Вот к бабке приедем, у нее и спросишь. Уж она-то тебе расскажет, – отмахнулся дядька Трофим, и Аксютка наконец замолчала и принялась разглядывать в окно пыльные окрестности.

Глаша тоже смотрела в окно. Ее пока никто не трогал, и она молчала от греха подальше. Они проехали обитаемую часть деревни, миновали две полностью заброшенные и заросшие бурьяном улицы и выкатились в поле. Стояла сушь и жара, и молодая еще пшеница понуро опустила головы. Поле тянулось до самого горизонта, и у Глаши скоро зарябило в глазах. Она зажмурилась и прислонилась щекой к стеклу. Машина подпрыгивала на каждой кочке, сильно пахло бензином и перегаром, и к горлу подкатывала горячая тошнота.

– Теть Варь, давай остановимся, Глашу укачало, – с беспокойством глядя на сестру, шепнула Аксюша.

– Сейчас в лесок заедем, там и остановимся, машина тоже перегрелась, – с участием отозвался дядька Трофим и добавил ласково: – Потерпи, Глашутка.

Глаша зажмурилась крепче и старалась дышать часто и неглубоко. Машина подскочила еще на нескольких кочках и остановилась. Дверь открылась, и Глаша едва не вывалилась на дорогу.

– Тошно? – помогая ей выбраться из машины, сочувственно спросил дядька. – Сядь вон под деревце, водички попей.

Глаша доплелась до пенька, служившего, очевидно, местом привала всех проезжающих, и тяжело опустилась на него.

– Глаш, умойся. – Тетка Варвара налила на ладонь воды и принялась отирать ей лицо и шею. – Полегчало?

Глаша благодарно улыбнулась и с наслаждением глотнула из фляги.

– Спасибо, теть Варь. Жарко сегодня очень.

– Ох, не говори, Глашут. – Дядька Трофим растянулся прямо на траве и зевнул. – Меня тоже совсем разморило. Давай в себя пока приходи, да дальше поедем, у Агафьи Степановны в сенцах всегда прохладно. И есть чем похмелиться. – Трофим улыбнулся сам себе и, надвинув кепку на лицо, захрапел.

Дурнота отступила, и Глаша принялась оглядывать окрестности. Они остановились прямо посреди леса, только немного съехав с дороги. По обе стороны создавали приятную тень высокие сосны – остатки старого ленточного бора. Они с родителями проезжали его, и мать рассказывала, что это последний кусочек бора на несколько сотен километров. Глаша любила лес, а сейчас, когда за его пределами дышать было совершенно нечем, он стал настоящим спасением. Тихонько, чтобы не разбудить прикорнувшего дядьку, Глаша встала и направилась искать тропинку.

– Ожила – и в лес бежать! – всплеснула руками тетка Варвара. – Далеко собралась?

– Надо мне, – шепотом откликнулась Глаша.

– Глаш, давай я с тобой пойду? – подскочила Аксютка. – Вдруг опять плохо станет?

– Да я в порядке уже, просто в машине душно было. Я тут, недалеко.

Аксютка постояла немного, поглядела на сестру, потом махнула рукой и плюхнулась обратно на кучу хвои, где Егор чертил палочкой какие-то знаки.

Глаша улыбнулась сестре и углубилась в прохладную тень. Аксюша была права, голова действительно еще кружилась, но делиться лесом она сейчас не хотела даже с сестрой.

Лес она могла делить только с отцом. Иногда на выходных они выезжали на природу, мама с Аксюткой предпочитали держаться у воды, а их с отцом неодолимо тянуло в лес, точно звал кто. Грибы, ягоды, лекарственные травы – все это отец знал и умел собирать, и Глаша жадно впитывала его знания.

Скинув надоевшие босоножки, она осторожно ступала по земляничнику, стараясь не раздавить цветы и крохотные зеленые ягодки.

– Рано еще для земляники, – окликнул ее знакомый голос.

Глаша вздрогнула и оглянулась. Позади нее на тропинке стоял Глеб и внимательно смотрел, как она крадется между резными листочками.

– Листья собирать самое время, – возразила Глаша, настороженно глядя на незваного гостя.

– Верно, для листьев самая пора. Ты почему одна бродишь? Тем более в лесу. – Парень ласково улыбнулся и, осторожно раздвигая ногами листья, направился к ней.

Рыжий «запорожец» Яхонтовых едва виднелся сквозь деревья, но голоса должно было быть хорошо слышно.

– Я не одна, вон машина. – Глаша чуть попятилась, осматривая поляну.

Глеб оглянулся и покачал головой:

– Да понял я, что ты не пешком сюда пришла. Только зря так далеко отходишь. Пойдем-ка обратно.

Но Глаше не хотелось возвращаться, к тому же неожиданное появление Глеба ее смутило. Нет, вряд ли он станет ее трогать – отец бы ему потом голову открутил. Елисей преподавал в медицинском и был у Глеба руководителем практики, Глаша наконец вспомнила, что видела парня пару раз, когда заходила к отцу на работу. Но все равно было что-то неловкое и пугающее в их встрече.

– Ты меня, что ли, испугалась? – Глеб поднял руки ладонями вверх и снова улыбнулся. – Напрасно, я ж не дикарь какой. – Он остановился, ласково глядя на нее. – Ей-богу, Глафира Елисеевна! Аж обидно как-то.

«Узнал, – с облегчением подумала Глаша. – Значит, и правда не тронет».

– Я не слышала, как ты шел, – останавливаясь, шепотом произнесла Глаша. – Что ты здесь делаешь?

Ей вдруг мучительно захотелось, чтобы их встреча осталась тайной для тетки Варвары. И без того будут сейчас с бабкой Агафьей кости ей мыть – так уж лучше не давать им свежую пищу.

– Лист земляничный собираю, – Глеб тоже понизил голос. – А чего шепчешь? Не хочешь, чтоб услы-шали?

Глаша кивнула. Парень грустно улыбнулся:

– Уже успели запретить со мной разговаривать? Хоть не побили? Некоторых мамки бьют за то, что со мной разговаривают.

– Глупости какие! – Глаша нахмурилась. На дворе начало двадцать первого века. Каким бы захолустьем ни была Ведьмина роща, но должна же и сюда цивилизация добраться!

– Глупости, – согласился Глеб. – Да только понимаем это ты, да я, да дядька Трофим.

Глаша опустила голову. Слова резанули по больному, снова до слез захотелось домой.

– Тяжко тебе здесь? – Глеб подошел совсем близко и осторожно протянул руку к ее волосам. – И мне тяжко. Но это ничего. Знаешь, кому на самом деле тяжелее всего, Глаша?

Та пожала плечами, мол, да многим нынче плохо, это понятно. Глеб качнул головой в сторону деревни:

– Местным хуже всего. Это для нас с тобой Хожий с ведьмой сказки, а для них нет ничего реальнее. Они живут в вечном страхе, который сами же создали, транслируют его из поколения в поколение. А мы с тобой просто на одно лето приехали, хоть и не на самое удачное, но все же на одно.

Слова Глеба для Глаши вдруг точно окошко приоткрыли из ее каморки, и она увидела, что вокруг тоже люди живут, что им тоже бывает обидно и тоскливо, но чаще страшно. Потому что они действительно верят в то, что рассказывают, и бьют дочерей из жгучего, первобытного страха перед необъяснимым. Глаша невольно вздрогнула.

– А чем это лето не самое удачное?

Глеб убрал руку, так и не коснувшись ее волос, и вздохнул:

– Ефросинья Ильинична умирает, рак у нее. И правду Кондрат вчера сказал, до Купалы она не дотянет. А как не станет ее, народ неизбежно будет новую ведьму высматривать. И Хожего с ней заодно.

– Зачем? Они с радостью и от этой избавились бы давно, если бы не выдумали себе страх. Не станет ведьмы – не станет и повода бояться.

За деревьями послышались голоса и замелькали фигуры. Тетка Варвара будила дядьку Трофима.

– Нет, Глаша, не так все просто. – Глеб тоже оглянулся и заговорил совсем тихо: – Деревня эта, ты видела, когда проезжала, больше чем наполовину брошенная. Кто в райцентр уехал, кто в город. У тех, кто уехать не смог, осталась только их изба, пара-тройка собутыльников да страшная сказка. Сказка, которую они превратили практически в религию. Она росла и пускала корни вместе с самой деревней, вместе с рощей, что они ведьминой прозвали, вместе с Ефросиньей Ильиничной, которая сама под конец жизни поверила в собственное ведовство. Люди опираются на эту сказку и чувствуют землю под ногами, только пока эта сказка для них реальна: пока ведьма у всех на виду в огороде своем копается да в лес за травами таскается и пока засылают к ним изредка самых отчаянных или бестолковых из города. В этом их жизнь, их мироустройство. И за эту сказку, за эту опору они будут цепляться до последнего и биться насмерть с каждым, кто попытается выбить ее у них из-под ног.

Глаша молчала, забыв дышать. Вот у кого-кого, а у нее опора под ногами сейчас действительно пошатнулась и пошла трещинами. Вчера, посмеиваясь над рассказом Витька, она искренне полагала, что ребята на самом деле не верят ни в какого Хожего, а серьезные такие, потому что хотят попугать городскую. Но то, что сказал сейчас Глеб, распахнуло под ногами пропасть, в которую она даже заглянуть боялась.

– Сядь, Глаша, сядь. – Глеб поддержал ее под локоть, усадил прямо на тропинку и принялся копаться в небольшой поясной сумке. – Ну-ка, вдохни хорошенько.

Глаша вдохнула и закашлялась от резкого противного запаха. Голова быстро прояснялась.

– Лучше? – Глеб убрал ватку и протянул флягу с холодной родниковой водой. – Прости, не хотел я тебя пугать. Только предостеречь, чтоб ты местных сильно не высмеивала, не любят они этого. Понимаешь?

Глаша плеснула на руку воды и протерла лицо.

– Понимаю. Все в порядке. Просто жарко нынче, еще дорогой укачало.

Парень кивнул и снова полез в сумочку.

– Держи, хорошо от укачивания помогают. – Он протянул ей горсть мятных леденцов.

Глаша с благодарностью приняла их и спрятала в карман платья. Она привезла с собой пакетик таких, но Егор обнаружил их в первые же дни и, как Глаша ни просила, не оставил даже одного.

Глеб встал и с беспокойством посмотрел на нее:

– Идти можешь?

Глаша улыбнулась ему, оперлась о землю и легко поднялась:

– Да, спасибо.

– Да не за что. – Глеб со вздохом развел руками. – Иди. Тебя зовут. Увидимся в деревне.

Глаша снова улыбнулась, потрепала босой ногой земляничник и направилась к машине.

Бабка Агафья коротко приласкала Аксютку и долго и пристально разглядывала Глашу.

– Ишь, вымахала за год! И в кого такая чернявая?

– А она в ведьмы собралась, вот и чернявая! – хохотнул Егорка, пытаясь проскользнуть мимо бабки в дом.

Глаша так и обмерла, едва пироги не выронила. Бабка Агафья нахмурилась и схватила мальчишку за ухо:

– Это что еще за глупости?!

Егор заюлил и захныкал:

– У-у-у-у… Баба, пусти! Я пошутил!

– Язык не помело, нечего по ветру трепать-то! Ишь, моду взял на сестру наговаривать! Она гостья твоя, ты ее защищать должен! – едва не поднимая мальчишку за ухо, сурово произнесла бабка. – А ты небылицы сочиняешь!

– Это не я, это Сашка! Пусти-и-и-и! – Егор затанцевал на месте, поднимаясь на цыпочки и вцепляясь в костлявую руку Агафьи.

– Нечего на брата кивать! У тебя своя голова есть, изволь пользоваться! С Сашкой у меня отдельный разговор будет. – Бабка сильнее скрутила ухо, так что у Егора слезы брызнули из глаз. – Еще раз услышу, что про Глафиру небылицы по деревне болтаешь, оба уха откручу! Марш в дом!

Она отпустила пунцовое ухо, и Егор, скуля, точно побитый щенок, бросился в дом. Агафья прошлась суровым взглядом по гостям и снова остановилась на Глаше.

– А ты голову не опускай, нечего! – Она подцепила Глашу за подбородок и вздернула его вверх. – Пусть их болтают, ты девка городская, ученая, понимаешь, что от невежества все беды. – Она еще раз оглядела Глашу, опустила руку и кивнула на сумку: – Пироги сама пекла?

Глаша неуверенно кивнула. Нет, пироги она и в самом деле испекла сама, только вот сочувствия, а тем более защиты от суровой Агафьи Степановны никак не ожидала.

– Ну так пошли пробовать. Поди, остыли уже! – Агафья развернулась и зашагала к дому.

– На такой жаре лишь бы в угли не превратились! – легонько подталкивая Глашу вперед, усмехнулся дядька Трофим.

Пироги получились вкусные, и к чаю даже Егорка, обиженно бурчавший весь обед, развеселился. Глаша все больше молчала, коротко отвечая на вопросы и стараясь сама спрашивать поменьше. Зато Аксютка трещала без умолку, охотно перемывая косточки всем нескончаемым дальним родственникам и просто знакомым, которых в Ведьминой роще и окрестных деревнях было точно малины в лесу.

– Ты с квасом-то поосторожнее, Аксюш, он у Агафьи Степановны ядреный, – забирая у нее банку, осадил дядька Трофим. – Лучше мне оставь.

Но Аксютка уже развеселилась. Перебрав все новости и сплетни, она вдруг хитренько глянула на сестру и, давясь смехом, шепнула бабке:

– А у Глаши жених завелся. Врач ваш новый. Красивый, и голос такой мягкий, Глаша прям тает, когда его слушает. – Она картинно закатила глазки, сложила ручонки на груди и томно вздохнула, а потом покатилась со смеху.

Глаша отставила чашку и недобро посмотрела на сестру.

– А тебе завидно, что ли? У самой в каждом дворе по ухажеру, а за сестрой подглядываешь! – наматывая русую косу Аксютки на кулак, проворчала Агафья.

Та попыталась освободить волосы, но не тут-то было.

– Нехорошо это, Аксинья, своей жизнью живи, а в чужую нос не суй, – продолжая наматывать косу, тяжело произнесла бабка.

Аксютка сверкнула глазенками да как выпалит, глядя на сестру:

– А хорошо это – с женихом по лесу шарохаться?! Притворилась, что плохо ей, а как остановились в перелеске, сразу – шир в лес, а он только ее и ждет. И стоят голубятся.

– Ксюха! – Глашка вскочила и замахнулась на сестру полотенцем. – Не болтай, чего не смыслишь!

Та попробовала увернуться, но бабка крепко держала за косу, и полотенце пришлось точно по кривляющимся губкам. Аксютка обиженно захлюпала носом и, выдрав у Агафьи косу, кинулась прочь. Егор молча поднялся и направился следом. А Глаша так и стояла, тяжело дыша и глотая слезы. То, что тетка с дядькой ерунду болтают, это еще можно пережить, но от сестры она такой подлости не ожидала. И чего она на нее обозлилась? В самом деле с квасом перебрала?

– Что, Глаша, сдала тебя сестра? – зло усмехнулась тетка Варвара. – А я ведь тебя предупреждала, что выпорю.

– Иди-ка уйми эту дуреху, Глафира, а то квас и правда крепок вышел, вон как в голову ударил, – скручивая полотенце и исподлобья поглядывая на дочь, произнесла бабка Агафья. – И ты, Трофимка, иди. Вон на озеро пока сходите с ребятишками, освежитесь. А мы домом займемся.

И вроде спокойно все сказала, а Глаше как-то не по себе стало от ее голоса. И Варваре тоже. Она беспомощно посмотрела на дядьку Трофима, словно ища поддержки, но тот только руками развел и поднялся.

– Пойдем, Глаша. Вам и правда охолонуться не помешает.

Аксютку они нашли в лопухах, она размазывала слезы по щекам и обиженно высказывала бабкиной козе, что Глашка и сама красивая, и жених у нее хороший, а ее все маленькой и глупой считают, да еще и прыщик на носу вылез, и все теперь дразнятся. Коза жевала траву и периодически кивала головой. Глаша вздохнула, раздвинула лопухи и, усевшись рядом с сестрой, крепко обняла ее. Аксютке тоже было тяжело в чужом доме, хоть и виду она старалась не подавать, а по родителям скучала не меньше Глашиного.

– Ну, прости, одуванчик, не плачь, – утыкаясь носом в пшеничные пряди сестры, шепнула Глаша. – Ты же знаешь, как они меня с этими женихами донимают, а еще ведьмой кличут, вот и не сдержалась. Прости.

Аксютка сперва брыкалась и царапалась, пытаясь выпутаться из Глашиных рук, а потом всхлипнула и уткнулась ей в плечо. Дядька Трофим постоял над ними, почесал затылок да, взяв Егорку, ушел на озеро, а Глаша и Аксюша так и остались в лопухах.

– Я домой хочу, Глаш, мочи нет. Давай домой уйдем! – прохныкала в плечо сестры Аксюта.

– Да куда ж мы уйдем, одуванчик? – У Глаши немного отлегло от сердца, она сняла резинку и принялась расплетать и расчесывать Аксюткины волосы. – До дома тысяча километров, ключей у нас нет.

– И как здесь жить?! – тихо взвыла Аксютка, дергая ленту сестры.

«Тихо жить и спокойно, Аксюш, пока старуха Ефросинья жива. А там видно будет», – вздохнула Глаша, но вслух ничего не сказала.

Аксютка теребила ленту в косе сестры, пытаясь развязать, и уже начинала злиться:

– Зачем ленты-то нацепила, дуреха? Так уж лет сто никто не ходит!

Глаша забрала у сестры косу и легко развязала ленту:

– Ну а мне что за печаль? Все вон ходят так, что задница поверх штанов торчит, что ж, и мне так предлагаешь? Нет уж, благодарю. Я сюда для того и приехала, чтобы ходить так, как сердце просит.

Аксютка принялась молча расплетать да раскладывать по прядям сестрину тугую черную косу, и Глаша едва не задремала.

– Странная ты какая-то, Глаша, вот правда. Сама ходишь в сарафанах да с лентами, по лесу одна гуляешь – и обижаешься, что ведьмой кличут. Ты еще веночек лазоревый сплети да на лугу у костра плясать выйди – так дяде Трофиму вообще избу подпалят. – Она подкинула волосы сестры, растрепывая их по лопухам, и рассмеялась. – Коса черная, глаза синие, каждую травинку в лесу по имени знаешь – ну как есть ведьма!

Сердце кольнуло от обиды, но Глаша ласково улыбнулась сестре:

– А ты – сестра ведьмы. Что ж теперь – обеих на костер?

Аксютка рассмеялась и повалилась в лопухи. Глаша тоже легла рядом, закрываясь большим листом от солнца. Аксюша, разморенная солнцем и квасом да успокоенная примирением с сестрой, быстро задремала, уткнувшись носом ей в шею, а Глаша все смотрела сквозь лопухи, как плывут по небу пушистые барашки, и думала. Если уж сестра говорит, что она на ведьму похожа, чего от других ждать. А если и правда запишут ее в ведьмы, как старуха Ефросинья помрет? Глаша вспомнила про средневековые костры инквизиции и поежилась. Нет, вряд ли они ее тронут, даже если в самом деле ведьмой признают. Ефросинье Ильиничне вон сто пятый год, и, если бы не рак, кто знает, сколько бы еще жила. Да и Хожий тут, местные верят, что он ведьму свою в обиду не даст. Вон уже и в женихи ей Глеба этого записали. Глаша улыбнулась, вспоминая черные, точно антрацитовые, глаза под светлыми ресницами. А ведь и правда хорош. Если и не жених, так просто товарищ по несчастью. Только бы назад в город не сбежал, тяжко тут все-таки врачу. Народу немного да тьма в головах. Вот без него может и в самом деле плохо стать.

Белые барашки на небе становились все упитаннее и сердитее, жались друг к другу, сбивались в кучи. Вдали, подгоняя их, заворчал гром, и слипшееся в большую тучу стадо покатилось на деревню. Глаша разбудила Аксютку, и они едва успели заскочить в дом, как хлынул дождь. В доме тетка Варвара с матерью готовили ужин. Бабка Агафья глянула на небо и покачала головой:

– Надолго зарядил. Сегодня тут ночуете. Одну на лавку положу, другую под лавку.

Глаша пожала плечами и тоже прошла на кухню.

– Голодная, что ли? – сердито бросила Агафья. – Погоди, не готово еще ничего.

– Я помочь, – отозвалась Глаша.

– Ну помогай, раз хочешь. – Бабка сунула ей ведро картошки. – На вон, начисти, я пока баню затоплю. А то мужики придут замерзшие.

Агафья накинула старую куртку и, захватив с собой Аксютку, ушла в баню. Тетка Варвара дождалась, пока за ними закроется дверь, и вздохнула:

– Не знаю, чем ты матери приглянулась, да только крепко мне досталось, что я в твою жизнь лезу.

Глаша пожала плечами. Она и сама не знала, чем приглянулась Агафье, но была искренне ей благодарна.

– Я ведь добра тебе хочу, Глаша. – Тетка уселась рядом и принялась тоже чистить картошку. – Я и отца твоего отговорить пыталась в этом году, да вон Трофим уперся, мол, пусть приезжают, большие уже, в няньках не нуждаются, зато по хозяйству помощь будет.

Глаша подняла глаза. Руки у тетки Варвары по локоть были исчерчены ссадинами да кровоподтеками.

– За что она вас так, теть Варь?

– Ох, горе ты луковое! – Тетка сердито натянула на руки закатанные рукава. – За жениха твоего, за что. Ну не лежит у меня к нему душа, Глаша! Нехороший он человек!

Глаша снова опустила голову к ведру и принялась ожесточенно орудовать ножом.

– Да не жених он мне никакой! Просто с фонарем нас вчера провожал. А сегодня мы случайно встретились в лесу, я и не знала, что он там ходит.

– Ходит… – вздохнула Варвара. – Слышала, что люди о нем говорят?

Глаша отложила нож и серьезно посмотрела на тетку:

– А слышали, что обо мне родная сестра говорит? Я здесь неделю, а уж вся деревня на меня глядит и в сторону мазанки кивает, мол, ведьма новая приехала.

– Ну а как и правда Хожий он, Глаша? – понизив голос и наклонившись к ней, шепнула Варвара. – Задурманит голову да в лес уведет.

Глаша посмотрела на свое отражение в помойном ведре.

– Да какой он Хожий, обычный парень! А вот я и впрямь на ведьму похожа. Что будет, когда Ефросинья Ильинична помрет? Как быстро меня на вилы поднимут?

– Да чур с тобой, Глашенька! – Тетка Варвара аж картошку в ведро уронила. – Никто тебя здесь не тронет!

– Не тронет? – Глаша снова взялась за картошку. – А почему тогда отца отговаривали нас привозить, теть Варь?

– Да потому что не хочу, чтоб ты ведьмой стала, дуреха! – Варвара в сердцах швырнула вторую картофелину вслед за первой.

– А я и не собираюсь ведьмой становиться. – Глаша наклонилась и выудила обе картошки. – Только ведь народ все равно окрестит. И тогда мне и Аксютке безопаснее, если Глеб почаще будет у ваших ворот. А если еще урожай хороший случится – глядишь, и правда не тронут. А там родители вернутся, да уедем. И Глеб уедет. И будете дальше спокойно жить без всяких ведьм и Хожих.

Тетка Варвара забрала миску с начищенным картофелем и ушла к печи.

– Не людей бояться надо, Глаша, а нечистого, что невесту себе ищет. Да только на разных мы с тобой языках разговариваем, не поймешь ты меня никак, а я и не знаю, как объяснить. Воля твоя, гуляй с кем хочешь. Да только потом не плачься, я тебя о Хожем предупредила.

– Спасибо, теть Варь. – Глаша схватила ведро с помоями и вышла за дверь.

Вечером попарились в бане, поужинали да сели у печки телевизор смотреть. Но не сложилось: из-за грозы по всему колхозу пропал свет. Бабка Агафья зажгла свечку и села у окна, а Аксютка, видимо решив, что самое время страшные сказки послушать, принялась ее донимать расспросами про мост. Агафья сперва отмахивалась, но наконец сдалась, отложила вязание и посмотрела на Глашу:

– Не хотела я при тебе сказок ведьминых вспоминать, но уж не взыщи. Этот клещик как вцепится, до утра не отпустит.

Глаша улыбнулась:

– Это точно. Да я и не боюсь.

И рассказала Агафья, что мост этот использовать перестали еще лет сорок назад. Как раз тогда, когда деревню их, обнаружив на карте четыре Березовые рощи на двести километров, в шутку переименовали в Ведьмину рощу. Народ страшно рассердился, даже письма в область писал, да только все без толку, так и осталось название. А люди злобу свою на Ефросинью изливать стали, мол, из-за нее их теперь на всю округу проклятыми зовут. Сперва просто мелко пакостили: то кур подавят, то корову уведут, боялись все ж таки, а потом взяли да избу ее подожгли. Подожгли и встали возле ворот с вилами да топорами. Как повалил дым, выскочила Ефросинья и хотела бежать, да куда там – вся деревня за околицей собралась. Оборотилась она тогда к лесу, воздела руки да зашептала что-то. И лес ночной загудел, завыл, засветился огнями могильными. Народ пока таращился, выскочила она сбоку да и бросилась к лесу. Уж на мосту ее люди заметили, там недолго до леса оставалось, кинулись следом, еще и камнями кидать принялись. Перебежала Ефросинья на другую сторону, снова руки воздела, да как затрещит мост, и разом все, кто был на нем, в реке и очутились. Кого течением унесло, кто о камни расшибся; в общем, выплыло меньше половины, и те потом частью перемерли.

«Мост-то старый был, вот и не выдержал полдеревни, – усмехнулась Глаша, разглядывая сияющие в темноте глазенки сестры. – А ночи здесь темные да холодные, немудрено не выплыть».

Все лето просидела Ефросинья в лесу, грибами да ягодами питаясь, в колхоз идти отказывалась. И народ, досаду свою излив, махнул на нее рукой, мол, зимой все равно замерзнет. Но к осени снова Хожий в деревню пришел работу искать, а вслед за ним – эпидемия. Вот тогда-то и вспомнили люди о ведьме, помыкались-помялись, а помирать-то никому не хочется. Собрались они, продуктов принесли, да одежду, да посуды разной, положили все у моста, стали Ефросинью кликать и о помощи молить. Вышла на их причитания из лесу ведьма, выслушала их горе, обещала помочь, только потребовала, чтобы избу ей починили и мост поставили новый. Все выполнили люди, вернулась ведьма к себе, и через неделю-другую болезнь на убыль пошла, а парень как пришел – так и пропал незнамо куда. И стала Ефросинья жить по-прежнему, в лес ходить да людей и скотину лечить. А на мосту знаки начертила колдовские и людям настрого запретила ходить по нему. С тех пор и стоит пустой, и никто, кроме ведьмы старой, по мосту не ходит.

– Все, теперь спать иди, стрекоза. А нам с Глафирой потолковать надо.

Глаша молча шла за бабкой Агафьей в баню и размышляла о ее рассказе. Травами эпидемия не лечится, и старуха Ефросинья не могла об этом не знать. К тому времени, как она вернулась, вся деревня, скорее всего, уже переболела, а она травами отходила тех, кто и так уже справился с болезнью, просто помогла им быстрее на ноги встать. И сама, видать, легко переболела.

«Умная женщина, цену себе знающая, – решила Глаша. – Хоть и натерпелась от людей, а подход к ним нашла».

– Сядь-ка тут, Глафира. – Бабка Агафья засветила свечку и села на лавку в предбаннике. – И волосы распусти, посмотрю на твои хваленые колдовские космы.

Глаша вздохнула, опустилась на лавку напротив Агафьи и принялась расплетать волосы.

– Да… – наблюдая, как девушка разбирает густые пряди, протянула бабка. – И вправду похожа на Ефросю в молодости. Может, покрасить тебя?

Глаша мотнула головой:

– Не надо. Краска не возьмет, только волосы испортим. А вся деревня и так уже знает, что я черноволосая да синеглазая.

– Понимаешь, значит, что окрестят новой ведьмой? – разглядывая ее волосы, вздохнула Агафья.

– Понимаю. – Глаша пожала плечами. За сегодняшний день она уже столько раз об этом думала, что сомнений не осталось. – И покраска волос тут не поможет.

– Не поможет, – кивнула бабка. – И что делать будешь?

Глаша пожала плечами:

– А что Ефросинья Ильинична делала?

– Кого лечила, кого со свету сводила. Смотря что о ней говорили и что делали.

– Лечить здесь врач есть, могу ему помогать, я немного знаю, отец учил. А вот со свету сводить я никого не стану.

Бабка Агафья усмехнулась:

– Значит, станешь ведьмой, коли нарекут?

Глаша подняла глаза и встретилась с внимательным, изучающим взглядом старухи.

– А мне их все равно не переубедить. Безопаснее уж и впрямь ведьмой прикинуться, а то придется все лето взаперти просидеть.

– Прикинуться… – Агафья снова усмехнулась. – Не веришь ты в наши рассказы, а как разберешь, где правда, где ложь, поздно уж будет. Ну да, видать, судьба у тебя такая, тут уж не перепечешь. – Она оглянулась на окно и придвинулась ближе. – Ты вот что. И в самом деле держись поближе к этому пареньку. О нем всякое рассказывают, да и о тебе все равно не сегодня завтра станут говорить. А вместе вам попроще будет: оба городские, оба неверующие, хоть душу друг другу изольете, а там, может, и правда сойдетесь, кто вас знает. А ежели совсем донимать начнут – приходи, не прогоню. Девка ты хозяйственная, ведьме нашей я подругой была по молодости, да и Хожий вроде на меня не в обиде – семь дочерей живут да плодятся.

– Спасибо, Агафья Степановна, – прошептала Глаша.

Так тепло на душе стало от бабкиных слов, так радостно, что есть и здесь место, где донимать не станут.

– Погоди ты спасибо говорить. Бог даст, на том свете зачтется, что дитя невинное пригрела да приголубила. На-ка вот еще, держи. – Агафья достала из куртки какой-то кулечек и протянула Глаше. – Коли правда готова ведьмою стать, то, как Ефросинья помрет, надевай и носи, покуда Хожий сам не снимет.

Глаша развязала кулек и высыпала на ладонь серьги в форме смородинного листа с черным камнем посредине и такое же колечко.

– А ко мне засобираешься – иди напрямки через лес, он не густой, не заблудишься. И мост крепкий, тебя точно выдержит. Да только не говори никому, что ко мне идешь. Ну да ты девка вроде ученая, понимаешь, о чем говорить, а о чем молчать. – Бабка Агафья задула свечу и встала. – А теперь пойдем. Поздно уже.

Глаша шла и считала доски, поэтому не сразу заметила, как прямо перед ней вдруг выросла тень.

– Снова одна гуляешь, да еще по ночи.

Глаша вскрикнула, отскочила и, поскользнувшись, едва не сорвалась в реку, но ее подхватили и крепко прижали к груди.

– Тихо ты, не пугайся так. – Глеб ласково погладил ее по голове и, только убедившись, что она стоит на ногах, наконец отстранился и заглянул ей в глаза. – Ты что здесь делаешь в такое время?

Глаша с трудом успокоила сбившееся с перепугу дыхание и, покраснев, попыталась высвободиться.

– В рощу иду. Пусти.

Глеб покачал головой, усиливая хватку.

– Доски скользкие, еще улетишь с моста.

Глаша рассердилась. Ей нужно было в лес, а он уцепился и не давал пройти.

– Даже если улечу, тебе-то что за беда! – Она дернулась сильнее, но только опять поскользнулась и неловко ткнулась лицом в грудь парня.

– Именно что беда будет, – вновь ставя ее на ноги, серьезно ответил Глеб. – И очень большая беда. Пойдем, провожу до дому.

– Мне в лес надо, а не до дому! – возразила Глаша, осторожно щупая ногой доски и прикидывая, как бы вывернуться.

Глеб несколько мгновений смотрел на нее, думая о чем-то своем, потом чуть заметно кивнул:

– Хорошо, пойдем в лес, раз надо.

– Я одна пойду, пусти. – Время уже сильно поджимало, а опаздывать было ни в коем случае нельзя, Глаша сердцем чуяла. – Глеб, я тороплюсь. Пусти, пожалуйста.

Но парень неожиданно подхватил ее на руки, что-то шепнул, и вокруг них встала стена леса.

– Не бойся, не опоздаешь. – Он опустил Глашу на землю, но руку не выпустил. – А одной тебе здесь делать все равно нечего.

Глаша огляделась. Это была не роща – вокруг протыкал соснами звездное небо темный бор. И она вдруг четко осознала, что именно сюда ей и надо было. Только навязавшийся провожатый мог все испортить. Глаша дернула руку и сделала шаг назад.

– Ты почем знаешь, что я здесь делаю?! Может, я к Хожему пришла!

Она вздернула подбородок и отвернулась. Глеб отпустил ее руку, чуть отошел и принялся внимательно ее разглядывать, потом улыбнулся и вдруг исчез.

– Знаю, что к Хожему, – прошептал он странным голосом откуда-то сзади.

Глаша резко обернулась и отпрыгнула. Глаза парня, черные-черные, в темноте светились, а по крепким рукам и обнаженному торсу проступали зеленоватые растительные узоры. Он снова улыбнулся и пропал. Глаша испуганно припала спиной к дереву, сердце колотилось так, что она не слышала собственных мыслей, только знала, что надо бежать, да ноги точно приросли к земле.

– А если знаешь, так пусти, – тихо выдавила Глаша, озираясь по сторонам и пытаясь угадать, откуда на этот раз ждать его.

– А я тебя и не держу, – прозвучало будто из ствола, и Глаша снова отпрянула.

– Отстань от меня! Дай мне уйти! – Она подхватила с земли палку и завертелась на месте.

– И куда ты пойдешь? – Смех Глеба снова раздался сзади, и Глаша крутанулась, выставляя палку перед собой.

– К Хожему, я же сказала!

Глеб больше не исчезал, он с улыбкой смотрел на нее, а узоры на руках начинали светиться сильнее. Чуть склонив голову набок, он сделал быстрый шаг и перехватил палку, осторожно убирая ее в сторону.

– Если ты поранишься или, того хуже, убьешься, Хожий очень расстроится. К тому же ты уже пришла.

Глаша хотела кричать, но голос точно пропал, хотела бежать, но ноги подкосились, и она упала навзничь на хвою. Глеб опустился рядом и протянул ей воды.

– Ты же сама ко мне шла. Отчего теперь пугаешься?

Глаша оттолкнула флягу, пытаясь отползти назад, но тело не слушалось. Она закрыла голову руками и зажмурилась. Холодный страх сковал грудь, не давая ни вздохнуть, ни крикнуть.

– Глашенька! Милая моя! – На лицо брызнула холодная вода, мягкие руки принялись умывать и похлопывать по щекам, а как она немного отошла, обняли за плечи и прижали к горячей груди. – Сердце мое! Напугал я тебя? Прости, Глашенька, не стану впредь пугать и обижать, беречь буду пуще всего на свете. Моей будешь, и никто тронуть не посмеет ни тебя, ни сестрицу. Знаю ведь, что не об одной себе сердечко твое тревожится.

И так радостно и легко стало от слов этих, что Глаша сама щекой прижалась к его груди. Не обидит и другим обидеть не даст.

– Пойдем со мною, Глаша. Будем вместе мир хранить! – зарываясь носом в ее волосы, жарко прошептал Хожий. – А захочешь – через горы и реки на руках унесу туда, где никто не найдет. Ты только скажи, что моей будешь.

– Буду, – прошептала Глаша, где-то в глубине души с тоскою понимая, что сейчас проснется. – Только не оставляй меня одну.

– Не оставлю, – прошептал Хожий, крепче прижимая ее к себе, но Глаша уже проснулась.

До рассвета было еще далеко. Она лежала, сжавшись в комок и вцепившись в одеяло, над ней на четвереньках стояла сонная Аксютка.

– Глаш, ты чего? Не заболела? Чего плачешь?

Глаша всхлипнула, утыкаясь в одеяло и стараясь сдержать слезы. Маленькая ладошка сестры коснулась ее лба, потом Аксютка прижалась к ее спине, обхватила ручонками и крепко-крепко обняла:

– Ну не надо, Глашенька, не плачь! Страшное что приснилось? Все это сказки бабкины, ничего в них нет, а нас ими специально пугают, потому что мы городские. Ты же сама так говорила.

Глаша вынырнула лицом из одеяла и глубоко вздохнула, прогоняя остатки сна:

– Сказки, Аксюш, сказки. Просто вчера перенервничала, вот и снится невесть что.

– А о чем вы с бабушкой в бане разговаривали?

– О сказках. – Глаша улыбнулась, прижимаясь спиной к тепленькой Аксюше. – Спи, рано еще.

Аксютка зевнула и уткнулась носом сестре в затылок:

– Так я и сплю, это ты чего-то возишься.

Наутро бабка Агафья напекла лепешек с зеленью, сыру козьего на стол поставила да жирного, пахучего молока.

– Ешьте, не торопитесь, пусть дорога подсохнет как следует, к вечеру и поедете. День нынче долгий, солнцеворот скоро, дотемна доберетесь.

После завтрака дядька Трофим с Егором бабке дров нарубили да опять на озеро подались, Аксютка ушла на лужок козу пасти, а Глаше бабка вручила туесок и за ягодами к роще отправила. Тетка Варвара как узнала – запричитала, заплакала, мол, на погибель отправляешь девку, но бабка ее полотенцем отхлестала и в баню отослала.

– А тебе самой-то не боязно? – провожая Глашу до калитки, ухмыльнулась Агафья.

Глаша только плечами пожала:

– А кого там бояться? Люди не ходят, зверей диких нет, больно светлый лес да маленький. Клещей разве что? Да только какие ж я ягоды принесу? Земляника цветет еще, для остальных и подавно рано.

– Ну не ягоды, так грибы! – отмахнулась бабка. – Вон дождь всю ночь лил, сейчас повыпрыгивают. Иди, Глаша, надо тебе, вижу ведь.

И Глаша пошла. Ее и правда до дрожи в рощу тянуло. На стол накрывает, а сама все за окно смотрит, огород полет – нет-нет да к роще глаза подымает. Точно зовет кто… А народ из домов вышел, глядит ей вслед и головами качает. Народ на этом берегу не такой, как в деревне. В бывшем колхозе и жителей-то осталось семь дворов, да все больше старики. Они тоже в ведьму и Хожего верят, только не боятся их, стараются в мире жить. И в рощу за грибами и ягодами ходят. Да только мост все одно не переходят. Знать, им тоже ведьма запретила.

– Далеко отправилась, синеглазочка? – окликнул ее дед Евграф.

– Утро доброе, Евграф Пантелеевич! – Глаша улыбнулась старику и махнула корзинкой. – В рощу, за грибами.

– Сама али Агафья отправила? – выглядывая из-за забора, пропищала старуха Евдокия.

– Отправила али сама пошла – забота не твоя! – распахивая калитку, осадила соседку бабка Агафья. – Идет – значит, надо так. А ты на пути у ней не стой!

Евдокия замахала руками:

– Чур меня, чур, Агафьюшка! Я ж из доброго умысла, думаю, вдруг не знает девчоночка, куда идет.

Агафья погрозила соседке тяпкой, а Глаше махнула, мол, иди, не обращай внимания, да ушла в огород. Больше Глашу никто не окликал, только вслед посматривали да крестили из-под полы.

В роще было мокро от ночного дождя, на свежих, умытых березовых ветках сверкали сырые алмазики. На опушке жужжали по мокрым цветам пушистые пчелки, чуть подальше, у самой реки, заливались птицы. Иногда пробегал легкий ветерок или птичка вспархивала, и березы роняли Глаше на голову сверкающие капли. Глаша смеялась, подставляя им лицо, и сама дергала за свисающие ветки. И так весело, так радостно было в омытой дождем роще, так приветливо перешептывались листья, что на душе у Глаши все расцвело. Она бросила корзинку, обхватила руками молодую березку, прижалась к ней, точно к сестре родной, и долго стояла, слушая голоса леса и жмурясь на солнце.

«Ну какая же это ведьмина роща?! Такая светлая да радостная! И какого счастья люди себя лишают из-за старых сказок и суеверий!»

Глаша открыла глаза и чуть не вскрикнула: перед ней, улыбаясь ее счастливому виду, стоял Глеб.

– Что, опять напугал? – Он подобрал ее корзинку и сделал шаг навстречу. – А мне бабка Евдокия сказала, что тебя Агафья в рощу отправила.

Глаша попятились, прячась за березку, но зацепилась за сучок.

– За грибами отправила.

– Ну не бойся ты меня, Глаша. Не обижу. – Глеб осторожно отцепил ее рукав от дерева и взял за руку. – Страшно мне за тебя: ходишь всюду одна, а народ посматривает да через плечо поплевывать начинает.

– Ну так и что в этом страшного? – Глаша отняла у него руку и снова отступила. А у самой сердечко так и подскакивало от его прикосновений. Но Глаша была девушка строгая и сердцу глупому воли не давала.

– Да уж все на деревне тебя ведьмой молодой зовут. А как уехали вы вчера, заговорили, что ведьма к Хожему на поклон пошла. – Глеб больше тронуть ее не пытался, только стоял и смотрел с какой-то тоской. – Уезжать тебе надо, Глаша. Народ здесь не-добрый.

Глаша мотнула головой:

– Ты же сам вчера говорил, что ведьма с Хожим как опора для местных, что они эту сказку будут холить и лелеять. Так и пусть зовут как вздумается, я им подыграю как сумею. – Но на душе вдруг стало неспокойно. – А ты сам уезжать собрался?

Глеб усмехнулся и подошел ближе:

– А что, не хочешь, чтобы я уезжал?

Глаша выставила перед собой корзину и сердито нахмурилась:

– Да мне-то какая забота! Уезжай, если невмоготу. Жили тут до тебя и сейчас переживут.

– А ты как же? – Глеб перестал улыбаться. – Как одна эту сказку на себе понесешь?

Глаша фыркнула и отвернулась:

– Чай, не вязанка дров, не раздавит! А невмоготу будет – сюда уйду, к бабке Агафье.

– Ведьме без Хожего на деревне жизни не будет, Глаша. – Глеб серьезно покачал головой.

– Еще ты меня донимать этой сказкой будешь! – рассердилась Глаша. – Ладно местные, сочинили себе страшилку и ходят боятся, так неужто и тебя глупостью заразили? Тоже теперь в Хожего веришь?

– Заразиться от местных с моей работой действительно немудрено, – усмехнулся Глеб и в один шаг очутился рядом. – Не сердись, Глаша. Добра я тебе хочу. Нравишься ты мне.

Сердечко так и зачастило, в лицо ударил румянец. Глаша снова отвернулась, сжимая корзину и сердясь на себя. Уж больно скор на признания показался ей Глеб, да и сон про Хожего из головы не шел.

– А если и правда добра хочешь, отчего уезжать собрался? – обиженно вздохнула Глаша.

– Никуда я от тебя не уеду. – Глеб осторожно, точно крыла бабочки, коснулся ее волос. – Только не беги от меня. Позволь рядом быть.

– Будь где хочешь, кто тебе запретит. – Глаша снова рассердилась на себя, что тает от слов его, точно снег на поляне, перекинула косу через плечо и с вызовом развернулась к парню. – Да только черту не переступай! Я не кошка, чтоб меня без нужды трогать!

Глеб убрал протянутую к ней руку, а глаза антрацитовые точно темнее, глубже стали.

– Мы с тобой, Глаша, люди цивилизованные, в сказки не верим, законы знаем. Не попрекай ты меня без причины.

Глаша смутилась и опустила глаза:

– Я не попрекаю, а ты, раз просишь, чтоб не бежала, должен знать, как не спугнуть.

– Ну что ж, твоя правда. Лучшее лечение – это профилактика. – Глеб снова повеселел. – Ты грибы-то собирать будешь или скажешь бабке, что не нашла?

Глаша подняла палку и принялась разгребать палую листву.

– Не за грибами она меня сюда послала, а с Хожим знакомиться. Здесь народ хоть и поумнее, а все в эту сказку верит.

– Ну, считай, познакомилась! – рассмеялся Глеб. – Пойдем, грибов вон под теми березами много.

Но Глаше вдруг опять стало страшно, как тогда, во сне, и она с подозрением посмотрела на парня.

– А ты, я гляжу, уже сама готова в сказку-то поверить. – Глеб с улыбкой посмотрел в испуганные синие глаза. – Ну прости, не буду больше так шутить. А ты все равно привыкай: не я, так люди нас вместе поминать станут.

– Мне от этих сказок уже кошмары снятся, – вздохнула Глаша, направляясь, куда указал Глеб. – Не знаешь, где тут валериана растет?

– Валериана у меня есть, принесу, если нужно будет, – отозвался тот. – А ты по свежему воздуху больше гуляй, тогда и сон крепче будет.

Когда солнце перевалило за середину, грибов у Глаши была полная корзина. Глеб проводил ее до опушки и улыбнулся:

– Сама донесешь? А то в деревне если узнают, что мы вдвоем в лесу гуляли, так совсем поженят.

Глаша забрала у него грибы и лукаво подмигнула:

– А что, не хочешь?

– Отчего ж не хочу? – усмехнулся Глеб. – Да только ведьму с нечистым огнем или водой венчают, а я пока ни тонуть, ни гореть не хочу и тебя не пущу. Если будете в бору останавливаться, дай знать. Я сейчас по деревне пройдусь и туда за земляничником.

Глаша улыбнулась ему на прощание и пошла в колхоз, но на душе от слов Глеба было неспокойно.

Шла Глаша к колхозу и думала. Думала да сердце унять пыталась. Хорошо ей было рядом с Глебом, так хорошо, как ни с кем больше. И внимательный он, и заботливый, и умный. Каждый шаг ее упреждает, каждый взгляд ее ловит, но и себя в обиду не дает. Ей бы радоваться, что такой парень на нее глядит, а все неспокойно. Сон проклятый из головы не идет. Там Хожий ее целовал-миловал, тут парень дружить предлагает. Да только лицо что там, что тут одно. Головой-то понимает Глаша, что нравится он ей сильно, вот и снится, а сердцу все неспокойно.

– Это кто ж тебя в лесу так нарядил, синеглазочка? – окликнул ее дед Евграф.

Глаша обернулась:

– Как нарядил, Евграф Пантелеевич?

– Ты давай без этих, я ж тебе не прохессур какой, просто – дед Евграф. – Дед улыбнулся, рассыпая вокруг глаз лучики морщинок. – Косу цветами кто украсил?

Глаша перекинула косу вперед. В переплетение черных прядей одна за одной были аккуратно вставлены белые звездочки лесной земляники. Она и не заметила, когда Глеб успел их вплести.

– Вот тебе раз! – удивился дед Евграф. – Полдня по лесу гуляла, а кто цветы в косу вплел, не видела.

– Тихо ты, дурень старый! – шикнула на него соседка Евдокия. – А ты бы, дочка, убрала цветы из волос да молчала на деревне о них. Мы-то с Хожим в мире живем и невесту его всегда приголубим, а по ту сторону реки народ дикий, злой.

«Да все вы тут дикие, – подумала Глаша, выпутывая цветы. – Но здешние и правда добрее».

– Спасибо, тетушка Евдокия.

– Да ну ты, брось, – отмахнулась бабка. – А коли нужда какая будет, приходи, приласкаем.

– Ох, репья-то нацепляла полну косу! – всплеснула руками бабка Агафья, встречая ее у ворот. – Ну хоть не зря проваландалась. – Она забрала у Глаши корзину и махнула рукой в глубь двора. – Марш в баню. Придется тебя, как козу, вычесывать!

Глаша прикрыла косу руками и быстрым шагом направилась к бане. Значит, не просто так Глеб цветы ей вплел, что-то это для местных значит.

– Ой, Глашка, какая ты красивая с цветами в косе! – Аксютка вместе с козой вбежала на двор. Коза спотыкалась и недовольно мекала, норовя боднуть девчонку маленькими рожками, но та со смехом уворачивалась. – Бабушка, не надо ее вычесывать! Пусть Глаша так походит, а вечером я ее расчешу! Ну красота же такая!

– Ты посмотри на нее! Совсем животину загоняла, еле ноги переставляет! – рассердилась бабка. – И не болтай, чего не знаешь! Там сверху-то красиво, а внутри репья полно!

Аксютка дернула несчастную козу за веревку и повела ее в хлев. Коза неодобрительно глянула на бабку, мол, к тебе приехали, а я мучиться должна, и пошла следом за девочкой.

Бабка Агафья завела Глашу в баню, расстелила на полу полотенце и протянула гребень:

– Расплетай да на полотенце стряхивай.

Глаша распустила косу и принялась бросать на белое полотенце маленькие ароматные звездочки.

«Это когда ж он успел столько вплести? Ох, Глеб Харитонович! В следующий раз сам вычесывать будешь!»

– Надо же, сколько он их тебе вплел! – удивилась Агафья, собирая полотенце. – Крепко ты нашего Хожего зацепила, Глафира!

– Это Глеб повтыкал, – вздохнула Глаша, проходясь гребнем по волосам. На пол что-то глухо брякнуло. Бабка Агафья нагнулась и подняла серебряный лист смородины с черным камнем посредине, точь-в-точь как на сережках и колечке, что она вчера Глаше отдала.

– Нет, не крепко, – крякнула старуха, поднося листик к окну. – Насмерть зацепила.

Глаша продолжала расчесывать волосы да с подозрением поглядывала на украшение. Красивое, и как раз в комплект, только не привыкла она серебро да золото от парней незнакомых принимать. Да и что это за глупость – прятать подарок в косе?! А если бы она его по дороге потеряла?

– Ты бери, чего смотришь-то? – Бабка Агафья протянула ей кулон. – Или боишься подарков Хожего?

– С чего мне бояться? – Глаша забрала у бабки листик и спрятала его в карман.

– Ох, зря не веришь, Глафира! – вздохнула бабка. – Ну да всему свое время. А листик этот носи под одеждой и никому не показывай. Оберег это хороший, его Хожий нареченной своей дарит. Ты его лучше сразу надень.

Глаша мотнула головой:

– Не на что мне его надевать, цепочка у дядьки дома осталась, не на веревку же серебро вешать.

– Ну, дело твое, Глафира. Я свое сказала. – Бабка завязала полотенце узлом и спрятала под лавку. – А цветы я подготовлю, так и скажи ему. Ну а что он сам-то? Как жить велел?

Глаша сердито глянула на бабку:

– Он мне отец, что ли, повеления раздавать?! Своя голова на плечах сидит.

Агафья погрозила ей пальцем:

– Ох, Глашка! Ты перед Хожим-то сильно нос не задирай! Любит он тебя крепко, а лишнего терпеть все одно – не станет! Может и припугнуть, чтоб посговорчивей стала. Он хоть и нечистый, но все ж таки мужик. А с мужиком ласково надо, а не как вон Аксютка с козой моей: хочет – пасет, не хочет – за веревку да домой. Хожий не коза, Глаша, его куда надо не утянешь, а вот он может, коли сильно строптивой будешь. Ты теперь, хочешь не хочешь, его нареченная, и судьба у тебя с ним одна на двоих.

Глаша аж ногой топнула от злости! Вот подсобил Глеб, нечего сказать! Не успела за порог выйти – уже сосватана! Лихо же он сказку-то оседлал: приглядел девчонку да и привязал к себе принародно. Ей теперь на деревне без него шагу ступить не дадут, а он в любой момент может наиграться и прогнать прочь. Или в город вернуться – практику еще не поздно на другое место переписать, все лето впереди.

– Ты мне баню не ломай! – прикрикнула на нее бабка. – Сама вчера ведьмой назвалась, сама к Хожему в лес ходила, так нечего теперь топать да глазенками сверкать! Я тебе говорила, и Варька говорила, а теперь поздно – Хожий тебе полну косу цветов наплел да всему колхозу показал, что ты евонная. А он от своего не отступается! Иди обедай, да ехать пора, коли оставаться не велел.

Глаша отдала бабке гребень, тряхнула головой и вышла из бани.

В доме уже было накрыто на стол.

– Что, вычесали репье? – усмехнулся дядька Трофим.

– Вычесали, вычесали. У меня на козу его меньше цепляется, хоть она по траве бегает, – откликнулась бабка Агафья.

Дядька рассмеялся, а тетка Варвара только вздохнула.

Обратно ехали без остановок, хотя и дядька, и тетка несколько раз спрашивали, не укачало ли ее. Глаша сосала леденцы, мотала головой и хмуро смотрела на дорогу. После разговора с бабкой настроение испортилось. Нравился ей Глеб, сердце так и заходилось, когда представляла она черные глаза да улыбку его. И так больно было понимать, что играет он ею. Сам Хожим прикидывается и ее за собою тащит, точно девок других на деревне нет. Его-то боятся и не тронут, а вот ее да Аксютку…

Возле леса она даже подумала листик смородинный тихонько выкинуть, но Аксютка ее отвлекла. Она все смотрела в окно и вдруг как закричит:

– Ой, Глаш, смотри, жених твой!

Глаша голову повернула – и правда, стоит Глеб да вслед им смотрит.

– Потеснимся, подвезем парня? – подмигнул ей дядька Трофим.

– Сам доберется! – отворачиваясь от окна, буркнула Глаша. – Как-то же он сюда добрался.

– Да ты что, Глашут? – удивился дядька Трофим, притормаживая. – Скоро стемнеет. Что ж ему, по темноте одному возвращаться?

Он остановился и высунулся в окно:

– Глеб Харитоныч, садись, подвезу!

– Спасибо, Трофим Яковлевич, я на машине.

– А, ну тогда ладно. Поедем мы, а то поздно уже.

– Хорошей дороги, Трофим Яковлевич! – улыбнулся Глеб.

– И тебе тоже! – радостно закивал дядька. – По темноте-то один не гуляй шибко.

И оглянулся на заднее сиденье:

– Высадить тебя, Глашут? Поедешь с Глебом?

– Ты думай, что говоришь-то! – Тетка Варвара аж подпрыгнула. – Тебе брат дочку оставил на сохранение, а ты ее уже за нечистого просватал! Езжай и не мели ерунду!

Дядька вздохнул, развел руками, мол, что с ней говорить, и поехал дальше. А Глаша совсем приуныла. Стоило ей увидеть Глеба, мысли обидные разбегались кто куда и сердце так и рвалось ему навстречу. Да только глупое оно, сердце, Глаша знала: нельзя ему доверять. Не по нутру ей было за парнем ходить как привязанной. А как и правда надоест ему здесь да уедет прочь?

Домой успели до темноты. Глаша подоила корову и, не дожидаясь Сашку, пошла на костровку. Тетка Варвара поворчала, но отпустила. Глаша убрала волосы, надела джинсы и футболку и огородами отправилась на берег.

Идет и чувствует, что не одна тут. А темнеет на улице, в сумерках каждая брошенная изба точно подмигивает да усмехается молодой ведьме, точно манит пустыми окнами. Жутко Глаше стало, пожалела, что улицей не пошла. Приметила она доску заборную, что на одном только гвозде держится, ухватилась и попыталась оторвать. А доска не дается, крепко сидит.

– Ты зачем забор ломаешь, Глаша? – раздался совсем за ухом шепот Глеба.

Глаша так и подпрыгнула.

– А ты что крадешься за мной, точно разбойник?! Обещал не пугать больше, так и подошел бы по-человечески.

– А ты обещала не бежать от меня, а сама в машину брать не хотела, – обходя Глашу и ласково убирая ее руку с забора, с легким укором произнес Глеб. – Чем я тебя обидеть успел, Глашенька? Так хорошо с тобой утром гуляли, ласковая была, точно солнышко, а сейчас отчего брови сдвинула?

– Ты зачем мне камень к косе привязал? Утопить хотел?! – Глаша отдернула руку и гневно сверкнула глазами.

Глеб побледнел, по сторонам огляделся и вплотную подошел. В глаза ей чуть не со слезами заглядывает, а сам аж задыхается от волнения:

– Да что ж ты говоришь-то, милая моя?! И откуда мысли такие, Глашенька? Не смерти я тебе желаю, а спасти от нее. Потому и косу украсил – чтоб народ видел, что ты с Хожим помолвлена; потому и оберег подарил – чтобы знал, кто должен, что крепко тебя Хожий любит, не оставит!

– Ловко ты, Глеб Харитоныч, сказку оседлал: на всю деревню меня своей нарек, чтоб ходила точно коза на веревочке. – Глаша отвернулась, чтоб глаза его черные не видеть. Уж столько боли и обиды в них, ни одно сердце не выдержит. Гонит Глаша прочь сердце глупое и свое гнет: – Да только я не коза, Глеб, и не рубаха, которую хочешь надень, хочешь скинь. Ты еще недельку тут проваландаешься, потом тоска по дому в город погонит. А меня, как Ефросинья Ильинична умрет, ведьмой нарекут. Увидят, что оставил Хожий свою ведьму, поймут, что без защиты она теперь, да на вилы поднимут и меня, и Аксюшу как сестру ведь-мину.

Говорит, а сама слезами уливается, дрожит вся. Больно ей, горестно от этих мыслей, хоть самой на вилы полезай. А Глеб вздрогнул, схватил ее за плечи, прижал к груди и зашептал в самое ухо:

– Не брошу, не оставлю я тебя никогда, милая моя! Говорил уже и еще повторять хоть каждый день буду. И не я тебя к себе привязал, а судьба нас здесь опоясала да друг к дружке притянула. Это я за тобой, что коза, хожу, наглядеться и наслушаться не могу! Глаша, милая, не мучай ты ни себя, ни меня! Пустое это все, чует ведь сердечко, а ты его слушать не хочешь.

– Пусти меня, Глеб. И в свои игры не вмешивай! – Глаша уперлась руками в его грудь, пытаясь отстраниться. – Сердце – оно глупое, об одном все стучит. Если обо мне бы только речь шла, может, и послушала я тебя. Да только не одна я, Глеб, сестра у меня есть, и я за жизнь ее ответ несу. Да и дядькина семья сам знаешь, на каком счету. В лицо кивают да кланяются, а за глаза всякое говорят. Если будем мы с тобой гулять по деревне, а потом тебя тоска или нужда в город погонит, к его хате придут с огнем да керосином.

Глеб не отпустил, только крепче прижал:

– Напугал я тебя, Глашенька, сказками этими, прости меня. Аксюта здесь точно рыбка в воде плавает, любят ее все, никто и слова дурного не скажет. Дядька Трофим один с оружием, боятся его и уважают, а то, что за спиной шепчут, – так это про каждого так сказать можно, за каждым здесь слухи, точно ленты, вьются. А если будет мне нужда в город ехать, я и вас с Аксютой с собой возьму. А хочешь, давай и вовсе домой отвезу? Только на следующих выходных, на неделе не могу я больных бросить.

– Отпусти меня, Глеб, не то кричать стану! – повысила голос Глаша. – Не будет нам житья здесь спокойного!

А Глеб все не пускает:

– Ну послушай ты меня, Глашенька! Если боязно тебе, неволить не стану. Только обещай обережек надеть. Я же буду тенью за тобой ходить да беду отво-дить.

– Отпусти! – закричала Глаша. – А если будешь, точно вор, за мной красться, я найду доску-то покривее да с гвоздями, и весь разговор!

– Ты не слышал, что ли, барышне твои ласки не по нраву. – Из темноты за спиной Глеба выступил Кондрат, а из-за его плеча Сашка Яхонтов так и пыхтит.

– Ты от сестры моей руки убери, Глеб Харитоныч! От врача безрукого толку мало будет, так мы тебя быстро с моста-то спровадим.

За Сашкой послышался одобрительный гул. Глеб вздохнул и отошел от девушки.

– Не от того и не там ты защиты ищешь, Глаша. Ну да воля твоя. Время все по своим местам расставит. Хоть с фонарем ее проводите, а то мне ж потом зашивать, если на что напорется, – бросил он Сашке и пошел прочь.

– Чай, сами разберемся, не маленькие! – огрызнулся Сашка и подошел к сестре. – Ты чего тут поперлась-то, дуреха?

– Дорогу срезать хотела, – буркнула Глаша, а сама Глебу вслед смотрит.

– Ты бы лучше хвост срезала! – зло пробубнила откуда-то из темноты толстуха Оксана. – Не то так и будет тебя этот черт за него ловить. А нам его отгонять – беду на себя кликать.

– Ладно, пошли к костру, чего в темноте стоять! – скомандовал Кондрат, и ребята потянулись к берегу.

– Чего хотел-то этот нечистый? – подбрасывая хворост в костер, спросил Витек. – Просто облапать али посерьезнее чего?

Глаша пожала плечами и еще больше нахмурилась. Прогнала она Глеба, а сердце не на месте, так и силится следом за ним бежать.

– А чего б ни хотел, зря мы его отогнали, – снова зашипела Оксана. – Жениха от невесты оттащили. Считай, в постель к Хожему залезли.

– Да не жених он мне никакой! – Глаша сердито швырнула в костер ветку.

– Ты мне-то не рассказывай! – со злобой выкрикнула Оксанка. – Не к бабке ты в колхоз ездила, а с Хожим сговариваться! Полночи в бане колдовала, а чуть свет в рощу подалась. И вернулась только к обеду, счастливая, с полным кузовом грибов, даром что не пошли еще, а у самой вся коса цветами лесными укра-шена.

Все замолчали. Сашка с опаской посмотрел на сестру:

– Правда, что ли, Глаш?

– Сами-то, гляжу, тоже цветы в волосы вплетаете. – Глаша кивнула на васильковый венок, который Аринка теребила в руках. – А мне почему нельзя?

– А оттого, что не сама ты их туда вплетала, – победно прошипела Оксанка. – Видели люди, как за тобою в лес сам Хожий вошел.

Сашка вскочил:

– Ну, Глашка! Виделась с Глебом в роще? Говори как есть, не то огрею, не посмотрю, что сестра!

– Откуда мне знать было, что он тоже там гуляет?! Я, может, и в колхоз поехала от него подальше, чтобы не донимал! – Глаша подняла на брата обиженный взгляд, но тот отвернулся.

– Не подальше, а поближе, – хищно улыбнулась Оксана. – А о встрече вы с ним в бору сговорились. Или скажешь, не виделась с ним там? Ты бы сестру-то хоть припугнула, что ли. А то больно глазастая она да болтливая.

– Ты только тронь ее! – вскакивая, крикнула Глаша, но Кондрат осадил:

– Ты нам, ведьма, не грози. Мы тебя по-доброму приняли, как сумели предостерегли. Обманула ты нас, Глафира. Думала, не узнаем? Нет, здесь под каждым лопухом глаз да ухо, все знаем, все видим. И Аксюте голову не морочь, она девка хорошая, наша. – Он обвел собравшихся серьезным взглядом. – Верно я говорю?

Ребята нехотя закивали, один Сашка стоял отвернувшись.

– А ты, дура, чего раньше молчала, коли знала? – развернулся он к Оксанке.

– Хотела в глаза ее бесстыжие посмотреть! – огрызнулась та.

– Кабы на нас всех беду не накликала… – Он повернулся в сторону реки. – Хожий, забирай свою невесту и на нас не гневайся. Не знали мы, что по праву ты взять ее хочешь. А коли знали бы, не стали вмешиваться.

Он замолчал, точно дожидаясь чего-то. С реки прилетел порыв ветра, бросил в руки Кондрата березовый лист. Тот развернулся, протягивая лист к костру.

– Услышал Хожий. – Он покрутил листик, демонстрируя его ребятам. Все дружно выдохнули и поднялись. Глаша тоже хотела встать, но Кондрат надавил ей на плечо, не пуская:

– Нет, Глаша. Ты здесь оставайся да жениха своего жди. И впредь на костровки к нам не ходи. Сама на себя беду накликала, нас за собой не тяни.

Он подкинул веток в огонь и зашагал прочь, потом обернулся на замершего в нерешительности Сашку:

– А ты чего, Санек? Свечку им держать собрался?

Сашка постоял у костра, поглядел на сестру и махнул Кондрату:

– Сейчас я, сейчас.

Он снял куртку и накинул ее на Глашу:

– Ты лучше сразу в рощу ступай: даст Бог, смилуется Хожий да примет тебя. А я бате скажу, что ты в колхоз к бабке сбежала.

Бросил ей под ноги коробок спичек и складной ножик и пошел догонять остальных. В темноте кто-то вскрикнул и ругнулся на штырь, поминая Хожего. На него зашикали, потом звуки стали стихать, и вскоре Глаша осталась одна.

Глаша обхватила колени и долго сидела, глядя на костер. Ей поплакать бы, душу облегчить, да слез нет, только злость разбирает. Аксютка – она просто маленькая и глупая, что с нее взять, а Глеб понимает, что делает, специально всех кругом разогнал, чтобы она волей-неволей к нему пошла. Не станет же все лето одна сидеть.

«Ну уж нет! Меня на поводок не посадишь! Лучше и правда к бабке в колхоз уйду. Аксютка хочет – пусть здесь остается, ее никто не гонит, спасибо, Кондрат заступился. А ко мне захочет – и того лучше, дядька привезет. Там народ незлой, хоть все лето живи. Будем с ней козу пасти да в лес за ягодами ходить».

Думает так Глаша да в огонь смотрит. А тот на нее искрами фыркает, точно сердится. Она будто слышит в треске его, мол, глупая ты, Глаша, коса длинная, а ум короткий. Любит тебя Глеб, любит да боится за тебя, вот и старается рядом держать. И сердечко так и расцветает, так и хочет поверить.

«А если и правда любит? – сама с собой спорит Глаша. – Не его вина, что меня ведьмой кличут. Он, может, и правда думает, что вместе безопаснее лето коротать».

И рада бы Глаша сердцу довериться, а все страшно. Слишком скор Глеб на признания да подарки, точно торопится куда. Вспомнилось ей, как прошлый год Вадька Рыбнин, что дурачком стал, на спор за ней ухлестывал две недели. Уж он ей и песни на баяне играл, и цветы с бабкиной клумбы таскал, и в любви признавался. И тоже все торопился, гнал куда-то. А потом дядька Трофим его к стенке прижал, тот и раскололся, мол, с ребятами поспорил, что Глаша за ним сама бегать будет. Глаша и бегала – по всей деревне потом его кочергой гоняла. Что, если и Глеб с кем поспорил? Он повзрослее, поумнее Вадьки и к девушкам городским подход знает.

Совсем горько на душе стало от этих мыслей. А костер все сильнее фыркает, так в лицо ей и целится. Сбросила Глаша братову куртку, закидала костер песком да к реке пошла. Сперва медленно, а потом все быстрее. И слышит – за спиной шаги тоже ускорились. Глаша остановилась, оглянулась, но в темноте только тень чья-то следом идет.

– Глеб, ты?

– Я, Глаша. Куда ж ты на ночь глядя одна пошла? Дай хоть провожу. – И шаг ускоряет.

И радостно сердцу, что не оставил, и сама на себя за это еще больше сердится.

– Оставь меня, Глеб! Отойди, не то утоплюсь! – крикнула Глаша и к реке побежала.

Только и двух шагов не успела сделать. Налетел на нее Глеб, повалил, к земле прижал и не пускает. Испугалась Глаша, ни крикнуть не может, ни слово вымолвить, замерла, дыхание затаила и лежит, не шевельнется. А Глеб над ней на коленях стоит, дышит тяжело и плечи к земле так и прижимает. Больно Глаше, а она виду не подает и вздохнуть не спешит. Глеб хватку подослабил, в лицо ее вглядывается, за плечи трясет да зовет испуганно так:

– Глаша! Глашенька!

Невмоготу совсем стало, вдохнула Глаша глубоко, аж закашлялась, слезы из глаз так и хлынули. Глеб ее к груди прижал, гладит по голове, и чувствует Глаша: текут по щеке вперемешку со своими чужие слезы.

– Неужто правда так противен я тебе, что ты топиться пошла?

Молчит Глаша, только всхлипывает и сама себя ругает. Чувствует, что напугала Глеба понапрасну, да признаться стыдно. Тот ее усадил на траву, а руки не отпускает, в глаза вглядывается:

– Сама себя мучаешь, Глаша, и мне достается. Я ведь испугался, что и правда в реку бросишься, потому и схватил тебя. А ты меня еще пуще пугать принялась. Или правда плохо стало?

Глаша глаза опустила, не отвечает. И сама уже не знает, в самом деле плохо ей стало со страху или прикидывалась. Видит, что испугался за нее Глеб. Не стал бы он так переживать, если бы на спор за ней ухаживал. Видно, и правда дорога она ему.

А тот сидит, пульс ей на запястье щупает. Пощупал, головой покачал, осторожно руку ее отпустил и в сумочку свою полез.

– Ох, Глаша. Я тебе валерианы принес, да теперь не знаю, кому из нас она больше сейчас нужна. На вот, тебе одну и мне. – Достал из сумки стандарт таблеток, одну сам проглотил, а вторую ей протянул.

Приняла Глаша таблетку, в рот засунула, а глаза поднять все стыдится. И бежать хочется прочь, да сердце глупое отодвинуться не дает. И огрызнулась бы, голову вскинула, косой махнула, но чувствует, что нельзя так. Сидит и сама не знает, как дальше быть. А Глеб таблетки убрал и флягу ей протянул.

– Ты в колхоз к бабке собралась?

Глаша кивнула, воды родниковой глотнула, и как-то сразу легче на душе стало. А все равно стыдно.

– Так бы и сказала, я б тебя проводил. Подняться сможешь? – Глеб руку ей подал, помог на ноги подняться.

Стоит Глаша, сама не поймет, отчего шатается. Уже и в колхоз не хочется, и к дядьке – здесь хорошо, с Глебом.

– Крепко ж я тебя напугал, прости. – Глеб ее под локоть придерживает, отпустить боится. – Давай лучше до дядьки доведу? До колхоза больно далеко.

Глаша головой качает, домой не хочет.

– Не ждут меня у дядьки, Сашка им скажет, что я в колхоз ушла через рощу. А сам велел к Хожему идти, прощения просить. Никто следом не пойдет.

И опять муторно ей стало. А Глеб, наоборот, будто обрадовался, приобнял ее осторожно, в волосы уткнулся и стоит. А у самого сердце часто-часто стучит, Глаша даже испугалась за него. Отстранилась, в глаза ему заглянула. А глаза черные-черные, кажется, ночь и та светлее, и лицо совсем нерадостное. Стоит, ее к себе прижимает да в сторону рощи смотрит. Жутко стало Глаше от этого взгляда. Жутко и холодно. Выпутаться захотелось из объятий, вырваться, убежать прочь. Только некуда ей бежать. Никто ведьму от Хожего защищать не станет. Да и догонит он, если захочет. А Глеб черноту сморгнул, к ней наклонился и улыбнулся ласково:

– Холодно тебе, дрожишь вся? Или валериана еще не подействовала?

И так снова хорошо сделалось от его взгляда и голоса ласкового, что Глаша сама к нему крепче прижалась:

– Пойдем на тот берег? Может, потихоньку и до колхоза дойдем.

Усмехнулся Глеб, головой качнул:

– Не боишься ночью через Ведьмину рощу ходить?

А Глаша совсем разомлела, точно пьяная, даже весело стало:

– А чего мне бояться, если я с Хожим иду? Он обещал, что не обидит, что беречь будет пуще всего на свете. Или передумал с такой дурной связываться?

Рассмеялся Глеб, по голове ее потрепал и к мосту потянул.

– Хожий, Глаша, от своего не отступается, коли уж выбрал. Какая б ни была, беречь будет.

Кольнуло у Глаши сердечко, неспокойно вдруг стало, да отмахнулась она, отругала сердце свое глупое, мол, само не знает, чего хочет, и пошла следом. Идет по мосту, доски считает, а Глеб ее не торопит, только за руку и за талию крепко держит. Глянула Глаша в реку, а там луна такая полная да желтая плавает, точно сыра головка, и они с Глебом прямо под луной этой идут, только на Глебе блики яркие, никак рассмотреть не дают. Пригляделась Глаша к отражению, видит – а у него по рукам узоры светящиеся идут. Вздрогнула, споткнулась, но Глеб крепко держит и шепчет:

– Не гляди в воду, Глаша. Там рябь идет, голова закружится.

Глаша голову опустила, на руки его глянула, а там и правда узоры светятся. Чуть не закричала, но сдержалась, вцепилась крепче в Глеба и вперед пошла. На тот берег перешли, Глеб ее отпустил, а дальше не идет, точно ждет чего. Глаше страшно так, что ноги подгибаются, хоть головой и понимает, что глупость это все, просто рисунки.

– Ты зачем руки разрисовал? Народ пугать? – И пытается с усмешкой спросить, а у самой голос дрожит.

– Народ пугать, верно, – улыбается Глеб. – И тебя опять напугал?

Глаша тоже улыбается, а губы все подрагивают, сама пятится тихонечко к лесу.

– Знаю, жутковато смотрятся. Я и сам себя в бане пугаюсь, – смеется Глеб. И все за Глашей наблюдает, ближе подходит. – Да ничего не поделаешь, считают местные, что у Хожего рисунки светящиеся по всему телу, вот и приходится на час раньше вставать, краситься, точно девушке. Я тут уже скоро вторую профессию получу: мастер татуировок. Вот выгонит меня отец твой из меда, пойду рисунками на хлеб зарабатывать.

А Глаша все пятится. И рада бы не бояться, да рисунки точь-в-точь как у Хожего из сна.

– А рисунок сам придумал?

Глеб уже без улыбки на нее смотрит, за руку осторожно придерживает. Наверное, больно бледная стала.

– Ты у отца учебник по лекарственным травам видела?

Кивает Глаша, а сама чувствует: спиной в дерево уперлась, дальше отступать некуда. И вспомнила вдруг: и в самом деле есть у отца учебник по травам, по которому он и ее учил. Обложка у учебника светлая, а по левому краю сверху вниз как раз такой узор идет.

– Узнала узор? Мне отец твой учебник этот на лето оставил, чтобы я отмечал, что здесь растет.

Узнала. Отлегло от сердца, опустилась Глаша на траву, сидит, отдышаться никак не может.

– Ты на какого врача учишься?

– На терапевта. – Глеб сел рядом. – Да только это я, кажется, поторопился. С тобой надо на невролога или психиатра учиться.

Рассмеялась Глаша, и снова хорошо и легко стало, как прежде. Еще Глеб обнял, к себе прижал. Так бы и сидела тут до утра, если б от реки холодом не потянуло.

– Давай костер разведем? – осторожно отстранил ее Глеб и начал палки, водой принесенные, ближе подгребать.

А Глашу в рощу тянет, точно на веревке кто тащит. Поднялась она и шагнула к деревьям.

– Давай лучше в лес? Там ветра нет.

Остановился Глеб, к себе ее развернул, в глаза вглядывается да серьезно так спрашивает:

– И зачем тебе ночью в рощу, Глаша? Темно там, тени да шорохи всякие.

Смотрит Глаша через плечо его за реку, и чудится ей, словно скалятся на нее злобно окна домов, а злее всех – ведьмина мазанка. Смотрит подслеповатым окошком и точно шепчет недоброе что-то.

– Пусть тени да шорохи, зато людей нет! – отвечает Глаша, а сама все смотрит на мазанку и лист смородинный, невесть откуда взявшийся, в кулаке сжимает.

Встал Глеб перед ней, от реки заслоняет.

– Глашут, сердечко свое побереги. Оно от узоров моих едва не выскочило, а в лесу от каждого шороха замирать будет. Чем мне его лечить потом? В местной больнице всех лекарств – от похмелья да от поноса. Пойдем назад.

Ветер сильнее дует, водой из реки брызгает, гонит с севера тучи, черные, как глаза у Глеба. А Глашу еще сильнее в рощу манит: кажется, ждет ее там кто-то… Отошла опять к дереву, прислонилась к нему, рукой гладит и головой качает:

– Не пойду я назад. В лесу спокойнее.

Оглянулся Глеб на мазанку, шевельнул губами сердито и снова к Глаше повернулся:

– Да как же спокойнее-то тебе будет в ведьминой роще, Глашенька? Ну не хочешь к дядьке, пойдем в колхоз. Только в обход.

А мазанка ведьмина точно радуется словам его, так и хохочет, так и машет занавеской… Рассердилась Глаша и на мазанку, и на Глеба, что сам привел, а теперь не пускает, а больше всего – на себя, что сказок наслушалась и вздрагивает от каждого звука. Топнула ногой, ладонью по дереву хлопнула:

– Была ведьмина роща, а будет моя!

Улыбнулся Глеб странно, голову на бок склонил и глазами своими, что темнее ночи, на Глашу смотрит:

– Это Хожего роща, Глашенька. Будешь с Хожим за рощу спорить?

Вздрогнула Глаша от слов его, посмотрела в глаза, а в них тучи да молнии отражаются. Подняла лицо к небу – тучи черные уже над головой совсем, молнии то там, тот тут сверкают. А из ладошки, которой по дереву стукнула, кровь течет тонкой струйкой. Да только не страшно совсем Глаше, точно пьяная, точно гроза эта из души ее на волю вырвалась. Вдохнула Глаша глубоко-глубоко, растрепала волосы да ленту в воздух подкинула:

– Моя это роща! И Хожий мой!

Завертел ветер ленту, затрепал да вдруг Глебу на плечо опустил. А тот все стоит и на Глашу смотрит:

– И Хожий твой, говоришь?

Глаша глазами сверкнула, кулаки сжала:

– Мой! – говорит.

Улыбнулся Глеб, ленту с плеча снял, на запястье повязал.

– И то верно.

Вспыхнула молния и в другой берег, у самой мазанки, ударила. И так спокойно вдруг стало на душе у Глаши, а вместе с тем усталость навалилась, точно и правда гроза из нее выплеснулась да опустошила до дна. Стоит, кулаки сжала, а у самой едва ноги не подгибаются. Вздохнула Глаша и к лесу развернулась:

– Пойдем, что стоим-то здесь, как два громоотвода. Теперь уж назад точно нельзя, пока гроза не пройдет: над рекой да по берегу открытому долго идти.

Усмехнулся Глеб, следом пошел:

– Ну веди, ведьма моя синеглазая! Присвоила себе мою рощу…

– Это почему же она твоя? – удивилась Глаша, а сама тропинку высматривает: видела же только что, да точно пропала куда.

– А как же! Я давно здесь ночами гуляю, когда не спится. Зверей здесь диких нет, а местные, даже из колхоза, ночью к Хожему не пойдут. У меня и полянка там есть своя с костром, и шалаш, – отозвался Глеб за спиной.

Нашла Глаша тропинку и остановилась:

– Что ж ты сразу не сказал, что место у тебя здесь заветное? Не стала бы я напрашиваться, нехорошо это. Прости.

И стоит, глаза потупила. Глеб ее за плечи приобнял да шепчет с улыбкой:

– Ты ж сама и меня, и рощу себе присвоила. Значит, и место заветное не мое теперь, а наше.

А Глаше все неспокойно, все совестно, да только и думать не хочется, чтоб от рощи уйти.

– Не могу я, Глеб! Меня точно магнитом тянет этот лес. Оттого и говорю глупости.

А тот только усмехается:

– Вижу, что тянет. Такую грозу подняла, до утра теперь деревню трепать будет! Пойдем уже.

За руку ее взял, за собой потянул мягко, но вдруг снова остановился и ладонь к свету развернул.

– Это где ж ты руку так порезала?

Глаша только плечами пожимает. Не заметила она сразу, что не по гладкому стволу, а по сучку острому ударила, а теперь хоть и догадалась, да стыдно признаться. А Глеб рану осмотрел в темноте как смог, головой покачал и пальцем ее зажал.

– Потерпи немного, нужно кровь остановить. А на поляну придем, костер разведем – обработаю.

А Глаше и не больно почти, только совестно. И сама не знает, отчего так рассердилась на Глеба да на мазанку Ефросиньи Ильиничны. Наслушалась баек местных, вот и мерещится бог знает что. А еще больше совестно, что Глеба своим назвала. Негоже это – на второй день знакомства парню такое говорить. И вообще негоже. Он человек взрослый, сам себе принадлежит.

Идет Глаша по роще, голову опустила. И рвалась сюда так, а сердце не радуется. Только Глеб не отпускает, крепко за руку держит, вперед ведет так уверенно, точно и правда дом у него здесь. А лес все гуще становится, березки белые назад убегают, а впереди все больше сосны из темноты выскакивают. И давно бы пора колхозу показаться, а ни единого огонька.

«Может, сбились мы с пути в темноте?» – думает Глаша.

Да только негде в этой роще сбиться-то – как гуляла она утром здесь, мост да речку четко видела. Вдруг глядит – сквозь деревья светится что-то бледным светом. Но странно как-то, ни на окна, ни на фонарь не похоже. А Глеб остановился, обернулся к ней, по руке гладит.

– Не пугайся, Глашут, это место мое заветное. Я его тоже раскрасил кругом, чтобы, если кто вздумает ночью по лесу шариться, не залез да не унес чего.

Улыбнулась Глаша и дальше вслед за Глебом пошла. А тропинка все больше под уклон идет. Смотрит – блестит впереди у самой тропы что-то, а за деревьями все ярче светится. Глеб снова остановился, ближе по-дошел:

– Здесь ручей течет вокруг поляны. Да только темно больно. Я-то тропинку и в темноте найду, а ты, боюсь, оступиться можешь. Давай перенесу?

Глаша так и застыла на месте, смотрит на Глеба удивленно:

– Что ж ты через весь-то лес на руках не нес? Там и потемнее было. Этот ручей и кошка перешагнет. Да и неглубокий он – даже если оступлюсь, не утону.

Фыркнула, вперед пошла и в один шаг ручей перешагнула. Только сердце на секундочку точно замерло, прислушалось, призадумалось да дальше поскакало.

– Ох, Глаша! Непросто с тобой Хожему будет, – вслед за ней переступая ручей, вздохнул Глеб. – Рощу его себе присвоила, границы заколдованные, точно кошка, переступаешь, а как что не по тебе – бурю вызываешь.

– А зачем он торопился так? – усмехается Глаша. – Я ему, что ли, полную косу цветов заплетала да по деревне в таком виде пускала? Сам меня своею назвал при всем народе. А теперь что – в кусты?

Говорит и сама себе удивляется: и часу не прошло, как прочь Глеба гнала, а теперь в лес вслед за ним ночью пришла. Разве можно так девушке приличной? Ей бы остановиться, одуматься, а то и бежать скорей обратно, к дядьке. Да только роща одуматься не дает, в спину ветками так и толкает.

Сделала Глаша еще шаг, вышла из-за деревьев и ахнула. Лежит перед ней поляна круглая, лунным светом обласканная, посреди поляны костровище да бревно поваленное, с краю шалаш стоит, сосну подпирает, а вокруг поляны по деревьям узоры светящиеся тянутся. Глеб ее под руки подхватил, к себе прижал да по голове гладит, успокаивает. А Глаше и не страшно вовсе – от красоты дух захватило.

– Глашенька, милая! Не бойся, рисунки это, как на мне. Сам рисовал! – шепчет Глеб, усадить пытается, да не садится Глаша, все стоит, точно завороженная, деревья разглядывает.

– Волшебство какое, Глеб! – выдохнула она наконец и к ближайшему дереву побежала. Встала, пальцем узор обводит осторожно, стереть боится, а он будто теплый. – Чудак ты! Да кто же такой красоты испугаться может?

А Глеб далеко ее не отпускает, на каждом шагу подхватить готов.

– Почитай вся деревня! Да так боится, что и нашатырь не поможет.

– Второй раз за сегодня в роще оказываюсь и второй раз думаю, какой красоты себя люди лишают из-за сказок этих! – улыбается Глаша, от дерева к дереву переходит да узоры гладит.

А Глеб за ней точно тень следует.

– Пойдем костер разводить, замерзла же.

Отмахнулась Глаша, от деревьев глаз оторвать не может.

– Ну так разводи пока, уж здесь-то я не заблужусь, столько света кругом!

Постоял Глеб, посмотрел, как ласкаются узоры к рукам ее, и отправился к костровищу. Костер разводит, а сам нет-нет да голову поднимет посмотреть, где она. А Глаша всю поляну обошла, последнее дерево обняла и улыбается, только что не мурлычет от удоволь-ствия.

– Не думал я, что тебе так полянка моя понравится, – усмехнулся Глеб, когда Глаша к костру подошла. – Знал бы, сильнее бы разрисовал.

– И не нужно сильнее – так красиво! – шепчет Глаша и руки к костру протягивает. – Только откуда ты столько краски взял?

Глеб ухмыльнулся да в сторону кивнул:

– Из города привез, откуда же еще. Здесь таких магазинов нет.

Прищурилась Глаша, глядит на него, склонив голову:

– А ты никак знал, что тебя здесь Хожим назовут?

– Знал. И готовился, – кивнул Глеб, а сам к костру наклонился, дунул, шепнул что-то, и затрещали сучья да хвоя. – А то бы тоже на каждом шагу за сердце хватался.

– И откуда же ты знал? – Сильнее сощурилась Глаша, уж не улыбается.

Глеб от костра голову поднял, стоит на коленях и смотрит на нее:

– Дед у меня – этнограф. Все сказки края нашего знает. Я как сказал ему, куда на практику еду, он мне целый ворох записей своих принес. Всю весну с ним сидели, байки местные разбирали – каждую мелочь, каждую повадку да обычай Хожего изучили. Ко всему я подготовился, казалось.

– Ко всему подготовился? Роль выучил? Как в театре, значит? – прошептала Глаша, а у самой по сердцу точно наждаком провели, так и саднит.

– Да какой уж тут театр, – вздохнул Глеб, а с колен не встает. – В театре, Глаша, ведьма синеглазая сердце у Хожего не крадет. Я ведь и подумать не мог, что тебя тут встречу.

А Глаше горько так, обидно, и слушать ничего не хочется. Вскочила бы да убежала, только сил совсем нет. Уткнулась себе в колени, в комок сжалась и заплакала.

– Ничего я у тебя не крала! Только поверила, глупая, театру твоему!

– Никакой это не театр! И я тебе поверил, Глаша. Скажешь, шутки это были, что роща и Хожий твои? – Глеб так и не двигался с места. – Ведь твои же, Глаша! Не веришь?

Головой мотает Глаша, а сама все слезы унять не может. И рада бы Глебу поверить, да сердце все саднит.

– Ну чем мне боль твою унять, милая моя? Не хотел я обижать тебя да мучить так. Я ж о сказках только говорил, а не о нас с тобой. Не играю я тобой, Глашенька, это ты сердце мое хочешь – приголубишь, а хочешь – бросишь прочь.

А у Глаши мир точно рушится: так сладко, так хорошо с Глебом, и самой поверить страшно, что он это все придумал да играет ей. Кажется, если поверит окончательно, так сердце вовсе разорвется. И зачем только поддалась и позволила приласкать себя?!

– Ну каких ты доказательств от меня ждешь, сердце ты мое? Хочешь, в город тебя и сестру увезу, чтоб не мучили вас здесь? Скажешь – завтра же увезу!

Тянет к ней руки Глеб, обнять ее пытается, а Глаша только плечами дергает да сильнее плачет. Больно ей, горестно так, что и вовсе жить не хочется. Лес вокруг зашумел, ветвями замахал, точно сердится…

Поднялся Глеб, встал над костром, принялся в огонь травы разные кидать да шептать что-то. Стоит и нараспев бормочет то громче, то тише, то быстрее, то медленнее. Глаша плачет, а сквозь слезы слышит: не по-русски он говорит. Волей-неволей вслушиваться стала. Наконец узнала язык, еще любопытнее стало. Хоть и плохо латынь она знает, а слова знакомые то и дело проскальзывают. Интересно ей, о чем Глеб шепчет, внимательнее слушает, повторить пытается, вспоминает одно слово за другим. А от костра травами запахло сладко да пьяно, уже и сердечко саднить перестало, и плакать больше не хочется, только Глеба до конца дослушать да понять, о чем речь идет.

Слушала Глаша, слушала – и вдруг рассмеялась, чуть в костер не свалилась. Вспомнила, как отец, когда они с Аксюткой маленькие были, чтобы убаюкать их, напевал им на латыни строение человеческого тела. А как побольше Глаша стала, начала спрашивать, что слова значат, и постепенно выучила латинские названия частей организма. Глеб сейчас, сжигая ароматные травы, точь-в-точь как отец, нараспев пересказывал ей названия костей и органов, и Глаша, с трудом подавив смех, с детским нетерпением ждала, когда же он спустится в словах своих ниже пояса. И стыдно было за собственные мысли, и любопытно, потому что отец, доходя до таза, перескакивал на строение стопы, и, пока перебирал каждую косточку, Глаша засыпала. А Глеб, услышав ее смех, выдохнул с облегчением, замолчал и обернулся.

– Ну а дальше? – с искренним нетерпением спросила Глаша.

– Дальше? – Глеб удивленно раскрыл глаза. – Что дальше?

– Ну да, что дальше?

Глеб плечами пожал:

– Дальше как обычно в сказках: «И жили они долго и счастливо».

Глаша так и покатилась со смеху.

– Ну что я такого смешного сказал? – Глеб рядом присел, улыбается. – А как еще должны кончаться старинные баллады о любви?

Глаша лицо руками закрыла и еще сильнее рассмеялась.

– Ну все, все, Глаш! Что такое? Язык древний звучит смешно?

Глаша бедная уже смеяться не может, только постанывает от смеха. Забеспокоился Глеб, водой на нее брызгает, по щекам треплет:

– Глашут, тише, тише! Все, давай вдох глубокий и выдох.

А Глаша руки от лица уберет, на Глеба посмотрит и снова смехом заливается. Глеб ее и за плечи трясет, и зовет – все без толку. Достал из сумочки нашатырь да под носом ваткой водит. Насилу успокоилась Глаша, глаза открыла, смотрит на Глеба, а у самой губы в улыбке так и вздрагивают.

– Глашенька, милая! – позвал Глеб, а нашатырь далеко не убирает. – Ну что случилось-то?

Глаша села, ватку у него выхватила, в кулаке зажала да носом в него уткнулась:

– Жили они долго и счастливо?

Глеб кивает растерянно да все волосы ее перебирает ласково, успокаивает.

Подняла Глаша голову, смотрит на него хитро так:

– Глеб, балладе твоей древней о любви имя «Анатомия», а последняя часть тела, которую ты назвал, были ягодицы. – Сказала да снова в кулак носом уткнулась и фыркает, точно кошка.

Застонал Глеб, рядом на землю повалился, руками глаза закрыл:

– Ох, Глаша… Ты меня до могилы доведешь.

– Так Хожий вроде бессмертный? – улыбнулась Глаша, чуть-чуть от смеха еще вздрагивая.

– Да с такой ведьмой талантливой никакое бессмертие не спасет, – усмехнулся Глеб, а сам дышит тяжело так.

Страшно стало Глаше, на колени над Глебом встала да ваткой с нашатырем у лица его водит. Тот отдышался, руки от глаз убрал, смотрит на нее, улыбается:

– Так ты, выходит, латынь знаешь?

Кивает Глаша да все в глаза ему вглядывается. Сел Глеб, покачал головой:

– Что ж ты со мною делаешь, Глаша? Мне скоро самому психиатр нужен будет.

Глаша в плечо ему уткнулась, сама не знает, то ли смеется, то ли плачет. Обнял ее Глеб, в волосы поцеловал и прошептал:

– А как и правда Хожий я? А ты со мной такие шутки шутишь.

Глаша только плечами пожала:

– А как и правда ведьма я?

Рассмеялся Глеб, прижал ее к себе крепче:

– Да уж, в самом деле, тут не тебе, а мне бояться следует. – Поцеловал в макушку, за руку взял. – Давай ладонь твою обработаем, ведьма ты моя синеглазая. А то ритуал-то ты совершила, а грязь из раны мы не вымыли.

Подняла Глаша голову, смотрит на него удивленно:

– Какой ритуал?

– Как какой? – Глеб сумку свою опять расстегнул, достал бутылек, вату и бинт. – Кровавый. С рощей себя связала, как настоящая ведьма.

Испугалась бы Глаша, да сил уж нет. Опустилась на землю возле бревна, вздохнула тяжело, глаза прикрыла.

– Ты опять пугать меня вздумал? Никакой я ритуал не совершала, а вот глупостей наделала и наговорила сегодня больше, чем за весь предыдущий год.

Улыбнулся Глеб, на руки ее поднял и в шалаш перенес.

– Устала ты сегодня, Глашенька, отдохни, здесь тепло и людей нет. Только руку дай, я пока рану обработаю.

Улыбнулась Глаша и уснула сладко, точно на перине пуховой, а не на ветках да хвое.

Глаша шла по мосту и старалась не смотреть в воду. Потому что по ней змеилась сверкающая рябь, от которой кружилась голова, а перила давно сгнили. И потому, что снизу, из-под ряби, из темной, точно глаза Хожего, холодной воды, к ней тянули призрачные руки мертвецы.

«Не смотри в реку», – говорил ей в прошлый раз Глеб, и Глаша старалась не смотреть, хотя полупрозрачные руки, которые высовывались из воды и дрожали на ветру, точно тростник, невольно притягивали взгляд. Глаша перешагнула последнюю доску и выдохнула. Впереди ждала роща, и там люди – ни живые, ни мертвые – ее уже не достанут. Там ее ждет Глеб.

Роща тоже светилась зеленоватым призрачным светом, но Глашу это не пугало. Роща – дом, их с Глебом дом, в который без их дозволения никто проникнуть не сможет. А светится она от узоров, которые нарисовал Глеб и которых так боятся местные. Которые так похожи на руки мертвецов в реке – призрачные и холодные…

Глаша остановилась, обводя пальцем ближайший узор. И в самом деле холодный. Странно, в прошлый раз узоры были теплыми и ласковыми, а сейчас вдруг холодные и колючие, точно осколки льда.

Сердечко предупреждающе заныло, заметалось испуганно, но Глаша отмахнулась и, глубоко вдохнув, шагнула в рощу. Это дом, а дома уютно, тепло и безопасно. Роща обступила резко и глухо, точно кто запер дверь, отрезая от мира. На тропинке лежал густой, набухший сыростью туман, и ноги быстро сковывала леденящая влага. Долгой и мучительной показалась Глаше дорога к поляне, каждый шаг сердце порывалось выскочить и бежать назад, к солнцу и жизни. Но там, за ручьем и кольцом деревьев, ее ждал Глеб, и Глаша шла, с трудом разрывая ногами паутину тумана. Ручей тоже светился, но призрачных рук к ней не протягивал. А сердечко точно криком надрывалось. Но Глаша уже видела сквозь деревья костер на поляне. Ей нужно было туда, к Глебу. Она перешагнула ручей, и сердце, устав кричать, то ли успокоилось, то ли вовсе замерло.

Глеб стоял спиной к тропинке, наклонив голову и скрестив руки на груди. Услышав шаги, он обернулся, протянул к ней испещренные призрачными узорами ладони, засветились в темноте тем же призрачным светом черные глаза. Последний раз испуганно дернулось сердечко. Последний раз отмахнулась от него Глаша.

Прижали ее к груди руки любимые, только холодно от них, точно от реки. Прильнула она сильнее, пытаясь согреться, только нет тепла. Стоит Глеб, к себе ее прижимает, а сам холодный весь, и сердце у него не стучит. Поняла Глаша, что к смерти своей в руки пришла, ей бы вырваться и бежать прочь, но крепка хватка у Хожего. Ей бы в глаза его заглянуть, крикнуть, что не его она, да глаза открыть не может.

Из последних сил оттолкнулась Глаша от холодной груди и проснулась.

Села на куче веток и хвои, отдышаться пытается да по сторонам глядит. А сердечко так и бьется, точно пташка испуганная. Сидит она в шалаше, рядом костер горит, сумка Глеба лежит, только самого его нигде нет. И позвала бы его Глаша, да страшно, все сон ее не отпустит. Вылезла Глаша из своего убежища, к костру присела. Руки озябшие греет, на деревья, узорами украшенные, посматривает. А узоры вовсе не призрачные, теплого такого зеленого цвета, и тянутся по ним листья, цветы да ягоды.

– Ты чего проснулась? Разбудил тебя шорохом? – откуда-то из-за спины спросил Глеб.

Глаша так и подпрыгнула, едва в костер не угодила. Вскочила, смотрит на него пристально и пятится к краю поляны.

– Приснилось что, Глашут? – Глеб в один шаг оказался рядом и прижал ее к себе.

Теплый, даже горячий, одежда от костра нагрелась. И сердце беспокойно так бьется. Прижалась к нему Глаша сильно-сильно, слушает, греется, слезы украдкой утирает.

– Это сон, Глаша. Просто сон. День у тебя был беспокойный, вот и снится теперь бог знает что.

Кивает Глаша, улыбается, да только спать ложиться отказывается.

– Ну раз сон не идет, давай завтракать, – поцеловав ее в волосы, шепнул Глеб. – Я картошки напек и земляники набрал горсть. Для тебя специально раньше срока поспела.

Глеб с улыбкой смотрел, как Глаша перебинтованной рукой повязывает голубой лентой надломленный сучок. Закончив «перевязку», Глаша обернулась и ответила на его улыбку. Глеб осторожно откинул с ее лица растрепанные ветром черные пряди.

– Теперь ты дорогу знаешь, сможешь и без меня сюда приходить, если устанешь от людей.

Глаша невольно вздрогнула, вспоминая ночной кошмар, и мотнула головой:

– В чужой дом без хозяина нельзя ходить.

– А ты не в чужой ходи, – улыбнулся Глеб. – Это теперь твоя роща, вон ты и вход в нее своей лентой пометила. А не хочешь одна, вместе будем ходить. Я люблю здесь отдыхать после того, как весь день с больными намаешься. Пойдем, нас в деревне ждут.

Глаша удивленно разглядывала мокрые окрестности: то здесь, то там виднелись небольшие лужи, бревна моста так напитались влагой, словно река всю ночь стирала их, а наутро забыла отжать да так и бросила обратно. Это не роса, она так густо все водой не пропитывает. Глаша оглянулась на рощу: на траве и березах поблескивали крохотные капельки, но тропинка, по которой они вышли, была сухой.

– Почему в роще не было дождя? – Она обернулась к Глебу.

Парень замер у моста и напряженно смотрел на тот берег, точно пытаясь разглядеть что-то. Глаша тоже посмотрела за мост, но ничего особенного не заметила. Туман еще не поднялся настолько высоко, чтобы заслонить деревню, и та стояла, протянув сложенные ладони крыш первым солнечным лучам, свежая, умытая, встрепенувшаяся после ночной грозы. Только возле ведьминой мазанки чернело обгоревшее дерево.

– Здесь часто гроза полосой проходит. – Глеб взял Глашу за руку и вместе с ней шагнул на мост. – Держись крепче, доски очень скользкие.

Но Глаше не было ни скользко, ни страшно. Мост точно короче стал за ночь и сам аккуратно ложился ей под ноги.

– А днем по нему легче идти, – ступив на траву, улыбнулась Глаша.

– Не от времени зависит, а от направления, – неожиданно серьезно ответил Глеб, и Глаше от этих слов вдруг стало не по себе. Она выпутала свою ладонь из его пальцев и с подозрением посмотрела в черные глаза.

Глеб хлопнул себя по лбу и полез в сумку.

– Забыл тебе утром валерианы дать. – Он протянул ей пахучую желтую таблетку. – Тебе ее надо два раза в день минимум неделю принимать, потом посмотрим. А я о том говорю, что в деревню психологически легче идти, чем в лес. Это человеческая природа. Лес у людей испокон века с опасностью связывается, а деревня – это дом, безопасность. Поэтому дорога к роще даже нам с тобой дальше и труднее ка-жется.

Глаша проглотила таблетку и кивнула в сторону мазанки:

– Думаешь, в сторону ведьминой мазанки тоже легче идти? Это молнией яблоню так пожгло? Вроде и выше есть места, почему она сюда попала?

– Не знаю, я в физике не силен. – Глеб пожал плечами и снова взял Глашу за руку. – Но местные сейчас будут говорить, что это ты грозу вызвала и возле мазанки молнией ударила.

Глаша вздохнула:

– Они теперь каждую грозу на меня вешать будут?

Глеб кивнул:

– А еще болезни людей и скота, неурожай, ссору влюбленных и плохие новости в газете. Я же не просто так тебе валериану прописал.

– Что за глупости! – Глаша топнула ногой и попыталась забрать у Глеба ладонь, но тот не пустил. – Ну при чем здесь я и гроза? И зачем бы мне яблоню у Ефросиньи Ильиничны портить?!

Глеб погладил ее по руке и тоже вздохнул:

– А ты прислушайся, что местные говорить будут.

– А ты будто знаешь? – прищурилась Глаша. – Так скажи!

– Скажу, если не будешь больше сердце свое глупостями бередить и убегать от меня, – наклоняясь к ней ближе, шепнул Глеб.

Румянец так и хлестнул по щекам, Глаша опустила глаза.

– Прости, Глеб. Так быстро все, мысли за языком не поспевают.

Глеб обнял ее, прижался щекой к волосам.

– Быстро, Глаша. Будет еще быстрей, не пугайся, я всегда рядом буду и один на один с этой напастью тебя не оставлю. А люди говорить будут, что ночью ведьма молодая со старой за рощу сражалась. И коль молодая идет под ручку с Хожим, а у старой в огород молния попала, ясно, кто победил. А когда ведьмы бьются, не только гроза, что угодно быть может. – Он отстранился, снова убрал упавшую на лицо Глаши прядь и серьезно поглядел на нее. – Ты хорошо в травах лекарственных разбираешься?

Глаша вздрогнула от неожиданности и пожала плечами:

– Разбираюсь, отец учил и местные травы показывал. Думаешь, и за травами ко мне пойдут? На что им ведьма, если настоящий врач есть?

– Они и до тебя ко мне без сильной нужды не ходили, все Ефросинью Ильиничну мучили, покуда она совсем не слегла. А теперь, когда молодая да сильная ведьма есть, они и близко меня не подпустят.

– А если я их к тебе отправлять буду? – с надеждой спросила Глаша.

Глеб только плечами пожал и повлек ее к деревне.

Было тихо и как-то торжественно, только изредка где-нибудь вскрикивал встрепенувшийся петух да в отдаленье слышалось нестройное мычание: пастух уже собирал стадо, мысленно ежась от предвкушения сырого и туманного луга. Глеб вел Глашу не по короткому пути, а через всю деревню, накинув на плечи свою куртку и бережно приобняв. Она старалась ступать тихо, но дорога под ногами предательски хлюпала и чавкала, и эти звуки выхватывали чуткие до чужих шагов уши – то здесь, то там из-за забора показывалась чья-нибудь голова. Глаша тихо здоровалась и тут же опускала глаза, чувствуя, как румянец заливает щеки. Она все ждала, как кто-то съязвит по поводу жениха или, того хуже, обзовет ее гулящей. Это надо же было додуматься – на всю ночь уйти с парнем в лес! Но ее никто не попрекал. Кто-то молча кивал и поспешно прятался за забором, кто-то неожиданно ласково здоровался, иные крестились и шептали что-то, а если встречались с Глашей взглядом, расплывались в торопливой улыбке. Только возле Оксанкиного двора ей встретилось несколько пар недобрых глаз, но и их обладатели поспешили укрыться за ближайшим строением.

Мычание становилось громче, и вот с боковой улицы прямо на Глашу с Глебом вывернуло сонное стадо. Пастух, дядька Василий, отсчитывая огромными кирзачами деревенские лужи, зябко кутался в куртку и похлестывал хворостиной разбредающихся в разные стороны коров. Увидев Глашу, он остановился и, наставив на нее хворостину, проворчал:

– На кой ляд нам нонеча дождь твой? Дождь – он к выходным хорошо, чтоб по грибы. А теперь что? Будет дядька Василий со своим ревматизмом весь день по сырости таскаться. Давай солнце!

Досталось и Глебу. Пастух подошел к нему вплотную, ткнул хворостиной в грудь и, кивнув в сторону Глаши, хрипло пробубнил:

– А ты следи, чтоб у тебя барышня ночами не рыдала. А то всю деревню залили. А корова не карась, сырости не любит.

Глаша оторопела, не зная, что ответить, но выручила корова тетки Варвары. Она углядела девушку и из самой середины стада, не обращая внимания на соседок, направилась к ней. Подойдя к Глаше, корова возмущенно засопела и ткнулась мордой ей в живот. Глаша вздрогнула и осторожно потрепала скотинку по голове:

– Иди, Бура, иди. Дождик ночью траву соком напоил, будет вкусная. А вечером встретимся.

Корова лизнула девушку в руку и пошла вслед за стадом. Дядька Василий замер, наблюдая эту сцену, потом растерянно посмотрел на свою хворостину, поспешно спрятал ее за спину и выдавил неуклюжую улыбку:

– Ты не серчай на дядьку Ваську, Глашута, это я так, спросонья ворчу.

Глаша кивнула, снова заливаясь румянцем, и поспешила отвернуться. Не по нутру ей было, как встречает ее деревня.

– Ты зачем меня через всю деревню повел? – прошептала она Глебу, когда стадо скрылось за по-воротом.

– Надо так, Глаша. Люди знать должны, кто ночную битву выиграл, – приобнимая ее за плечи, мягко ответил Глеб.

– Не нравится мне этот театр. – Глаша дернула плечами и отвернулась от него.

– Так и мне он нравится не больше твоего. – Глеб попытался прижать ее к себе, но Глаша вывернулась.

– Не надо меня на людях трогать, я не кошка!

Глеб только вздохнул, но руки с ее плеч все не убирал.

– Глаша! – Откуда-то из-за берез выскочил синий вихрь и с визгом обвился вокруг Глашиной шеи. – До чего ж напугала всех, дуреха!

Глаша потрепала сестру по голове.

– Чем напугала? Грозой?

– Вернулась твоя Глаша, видишь. – Из-за забора выглянула соседка Яхонтовых Анисья Петровна. – Мы с Варей говорили ей, что Хожий Глашеньку в обиду не даст, а она ревела полночи.

Глаша отцепила от себя сестру и удивленно посмотрела на нее:

– Ты чего ревела-то?

Аксюта покосилась на калитку и, испуганно юркнув за спину сестры, шепнула:

– Да куда ж ты одна ночью поперлась-то, дурочка?! Дядя Трофим как узнал, что Сашка тебя одну оставил, так тут вся деревня на ушах стояла. Каждого с постели поднял да допросил, каждую травинку на берегу с фонарем рассматривал. А Сашку розгами высек так, что он и подняться не может. И меня обещал, если за ворота выйду. – Она присела, пряча голову за Глашиным плечом. – И тебя, когда вернешься.

– И высеку! – Дядька Трофим стоял, подперев калитку могучим плечом и поигрывая узкой гибкой розгой. Глеб вышел вперед, закрывая собой девушек, но дядька Трофим только сплюнул:

– А с тобой, Глеб Харитоныч, у меня будет отдельный разговор.

Глаша замерла в нерешительности. Взгляд у дядьки был очень недобрый – того и гляди в самом деле отхлещет вот этой вот розгой и ее, и Глеба, и Аксюту. И ладно бы только их с Глебом – сурово и дико, но, в конце концов, есть за что. А вот Аксюту… Хоть хватай сестру да и правда беги к бабке в колхоз.

По дороге просвистел ветер, почти дотягиваясь веткой березы до дядькиного лица. Калитка скрипнула, точно норовя прихлопнуть Трофиму руку. Глеб распрямил плечи и подался вперед:

– Нет, Трофим Яковлевич, это у меня к вам будет серьезный разговор. И к Александру тоже.

Говорил он спокойно и с достоинством, но у Глаши от его голоса вспотел затылок. Стоя за его спиной, она могла поклясться, что глаза у Глеба сейчас черные-черные, точно уголья. Дядьку Трофима тоже пот прошиб. Он выронил розгу и как-то неловко затоптался на месте.

– Да напугала ты нас сильно, Глашута. Сашка… он, дурак, брякнул и не подумал, а ты и впрямь ушла. Он-то вернулся потом, глядит – нет тебя, только куртка, так сразу тревогу поднял. Никто тебя не гнал вовсе. Зачем ушла? Да еще и одна. Вот хорошо, Глеб Харитоныч нашел да домой привел.

– Привел, – наступая на дядьку, глухо произнес Глеб. – Да вижу, не рады. Глаше сейчас баньку да чаю горячего надо, озябла вся, а вы ее розгами пугаете. Или в самом деле руку поднять хотите?

– Да ну кто на нее руку-то поднимает! – Из-за плеча Трофима высунулась тетка Варвара. – Истопила я баньку. Аксюш, иди сестру попарь.

– Иди, Глаш, тебе правда прогреться надо после ночевки в роще. – Глеб обернулся к ней и с улыбкой кивнул в сторону двора Яхонтовых.

Дядька Трофим попятился, пропуская Глашу и прилипшую к ее спине Аксюту, проводил их внимательным взглядом до бани, точно боясь, что обе враз исчезнут, потом махнул Глебу:

– Пойдем потолкуем, Глеб Харитоныч.

Глаша вздрогнула и обернулась на пороге бани, но Глеб только подмигнул ей и вслед за дядькой Трофимом взошел на крыльцо.

Баня была истоплена чересчур, точно тетка Варвара племянницу изжарить собралась. Глаша наспех вымылась, переоделась и, отмахнувшись от уговоров Аксюши попарить ноги, выскочила во двор.

Солнце неторопливо выползало из-за облаков и озирало мокрые окрестности. Глаша подставила ему раскрасневшееся лицо и вздохнула. Точно Аксюта сказала, дуреха она. Ей ведь и в голову не пришло, что дядька с теткой будут беспокоиться, что, если отбросить все сказки про ведьму и Хожего, идти ночью в рощу было действительно глупо и опасно. Она могла поскользнуться на мосту и упасть в реку, могла наткнуться на какую-нибудь корягу, ее могло убить молнией, если бы она решила ночевать у костра на берегу. Но рядом с Глебом все казалось нипочем, и Глаша даже не думала о реальной опасности. А вот дядька Трофим, похоже, думал. Может, зря ему Глеб не дал ее высечь?

– Глаша.

Она открыла глаза и увидела перед собой Глеба.

– Иди в дом, тебе отдохнуть нужно. Без меня никуда не ходи. Я как с делами закончу, сразу к тебе.

Он приобнял ее, поцеловал в волосы и почти бегом вышел на улицу. Из дома выглянул дядька Трофим:

– Да заходи ты уже, Глашут. Напугал тебя? Ну не стану я сечь ни тебя, ни сестру. Хотя руки чешутся, – добавил он, когда Глаша и Аксюта вошли в дом.

Руки чесались, похоже, не у него одного. Тетка Варвара торопливо накрывала на стол и не переставала ворчать, а Глашу и к печи не пустила:

– Сиди, сейчас молока с медом нагрею. Нечистый твой сказал, согреть тебя надо да работой не нагружать.

Глаша села в углу у печи и задумалась. Позавчера тетка Варвара Глеба на порог пускать не хотела и выпороть грозилась, а сейчас указания его выполняет. Ворчит, а выполняет, понимает, значит, что действительно простудиться можно. Может, перестанут их этой сказкой мучить?

Аксютка поставила перед Глашей горячее молоко и хлеб с творогом:

– Глашенька, покушай.

Глаша пила молоко с медом, жевала хлеб да за окно поглядывала. Из дома, застегивая рубаху, вышел дядька Трофим, посмотрел на Глашу, пальцем ей погрозил:

– Ты без Глеба больше чтоб за ворота не выходила! А он придет, как закончит у Оксанки, тогда и идите куда хотите. Только к ночи, уж будь добра, вернись.

Глаша хмуро кивнула и снова уткнулась в кружку.

– Ну хоть солнышка мне на дорогу наворожи, – со вздохом добавил дядька Трофим. – А то натаскался ночью по дождю, аж ноги крутит.

«Да как я его наворожу?» – подумала Глаша.

Отставила кружку и вышла на крыльцо. Тучи постепенно редели, превращаясь в отдельные белые облачка, разбредающиеся по небу, точно овцы по лугу. Солнце все чаще проглядывало, разгоняя едва высунувшийся из травы туман. Глаша послюнявила палец и подняла его над головой.

«Ветер западный, небо там чистое. Может, и правда солнце будет».

Вспомнился ей и пастух дядька Василий, которому весь день с ревматизмом по мокрому лугу таскаться, и Глеб, которому сегодня тоже по лужам больных обходить. А он в одних кроссовках побежал, ноги промочит. И в самом деле так захотелось солнышка, прямо мочи нет. Повернулась Глаша к востоку, руки подняла, улыбнулась:

– Выходи, солнышко! Утро уже, довольно спать!

И солнце точно послушалось, выкатилось из-за облаков, прямо в руки ей хлынуло. Зажмурилась Глаша, постояла немного, погрела лицо да в дом ушла.

– Дура ты, Глашка! – прошипел Сашка, поворачивая к сестре голову. – Дура бессовестная! Я ж вернулся через полчасика буквально, а ты уже уперлась.

Глаша зачерпнула густую, пахнущую хвоей и смолой мазь и осторожно прикоснулась к спине брата:

– Я, Саш, не собака, чтоб меня гнали, а я ластилась да хозяина ждала.

Сашка зашипел от боли и вгрызся в подушку. По спине, точно полосы у зебры, шли широкие ссадины, и каждое прикосновение к ним вызывало жгучую боль, к тому же мазь жутко щипала. Глаша осторожно промазывала раны, дула на них, но понимала, что сильно легче от этого не станет. Закончив со спиной, она бросила в чашку несколько листьев и отправилась на кухню за кипятком. У двери Сашкиной комнаты поджидала тетка Варвара.

– Ну что там у него спина? – пытаясь заглянуть к сыну через щель двери, обеспокоенно спросила она.

– Дверь запри, я одеваться буду! – отрывая голову от подушки, крикнул Сашка. Глаша притворила дверь и пожала плечами:

– Я думала, хуже. А так еще пару раз смажу, и пройдет. Сейчас вот травы заварю, чтобы боль снять.

Варвара следом за Глашей вышла в кухню.

– Ты не обижайся на него, Глашут. Он же вернулся за тобой.

– А я не просила за мной возвращаться.

Глаша залила листья кипятком и накрыла блюдцем, потом постояла немного, глядя в окно, взяла вторую кружку и кинула туда мяты.

Естественно, лечить Сашкины раны пришлось ей. Тетка Варвара легко могла бы сама взять у нее мазь и намазать их, да кто угодно мог, но все просили Глашу. Все, кроме Сашки. Он только ворчал, что она сама виновата, что из-за ее глупости и вредности ему отец спину исполосовал, и поэтому должна теперь его лечить. Глаша даже сама толком не понимала, зачем согласилась. Видать, тетка Варвара разжалобила, уж так она переживала за Сашу и такой доброй старалась быть с ней и Аксютой. Глаше было несложно и не противно возиться с ранами, куда сложнее и противнее оказалось терпеть обвинения во всех грехах, которыми в нее сыпал «несчастный больной».

– Где там трава твоя? Давай уже, да пойду. – Сашка, без рубашки, потягиваясь и почесывая спину, вышел в кухню.

Глаша кивнула на кружку:

– Не заварилась еще, подожди.

– Тьфу ты, ведьма, – буркнул тот и распахнул дверь. – Ну хоть солнце наколдовать сподобилась.

На улице и в самом деле было солнечно и тепло. Сашка постоял на пороге, потом вернулся в кухню, взял кружку и брезгливо понюхал содержимое.

– Подожди пару минут, – вздохнула Глаша. – И рубаху надень. На солнце мазь жечь будет.

– Без тебя разберусь, ведьма бестолковая! – огрызнулся брат. – И так наворотила делов, на меня теперь вся деревня косо смотрит. За что ты так Оксанку? Правда глаза колет?

Глаша сердито стукнула кружкой по столу:

– Не трогала я Оксанку! Я в роще была, ты меня туда сам выгнал, и я понятия не имею, что у вас тут творилось!

– Рассказывай! Не ты, так Хожий твой постарался! – фыркнул Сашка, бросил блюдце на стол и, морщась, глотнул из кружки. – Твари вы безбожные!

– Сашка! – прикрикнула на него тетка Варвара. – Да как у тебя язык поворачивается такое сестре говорить!

Глаша вскочила, схватила кружку с мятой и вышла во двор. У Оксанки ночью случились преждевременные роды, ребенок родился слабый, недоношенный, и сейчас и он, и сама Оксана были в очень плохом состоянии. Доктор из Огневки, которого ночью привезли мужики, настаивал на срочной госпитализации, и Глеб был готов везти их на своей машине, но Оксана и слышать ничего не хотела, только кричала на врачей да во всем обвиняла Глеба с Глашей. Этого же мнения придерживались ее подружки – Ольга и Аня – и поносили молодого врача и новую ведьму на всю деревню. Остальная молодежь пока держала нейтралитет да поглядывала на Кондрата, который проявлял разумность и тоже пытался уговорить Оксану ехать в больницу. Собственно, если кого-то и можно было обвинить в ее несчастье, так уж скорее его. Оксанка была не замужем, но все слухи сходились на том, что ребенок этот от Кондрата. Тот сильно не отпирался и был готов принять на себя эту ношу, хотя вряд ли кто-то назвал бы их с Оксаной отношения любовью. Вчера, после того как дядька Трофим поднял на ноги всю деревню, они сильно поругались, Кондрат хлопнул дверью и ушел пить к Витьку, а к полуночи у Оксаны начались роды. Кондрат бросился было искать Глеба, но быстро оставил эту затею, потому что Оксанка при упоминании его имени начинала голосить как ненормальная. И он на машине рванул в соседнее село за доктором. Когда Глаша и Глеб вернулись, Оксанка уже родила слабенького синюшного пацаненка, который едва дышать-то сам мог.

Глаше было жалко и Оксану, и ребенка, но больше – саму себя и Глеба. Он оказался прав, эту беду тоже приписали ей, и, что самое обидное, сделал это брат, которого она только что лечила после ночных воспитательных мер отца.

– Ты чем меня напоила, ведьма проклятая?! – Сашка выскочил на крыльцо и швырнул в нее кружку с кипятком. – Ты меня молчать заставить решила?! Не дождешься!

Язык у Сашки и правда ворочался с трудом, а гневная тирада то и дело перемежалась слюнями и соп-лями.

– Дурак! Я сказала, не заварилось еще. – Глаша едва успела увернуться от кружки, но горячая жидкость больно лизнула запястье. – В следующий раз слушать будешь! Воды выпей – пройдет.

Травы, которые заварила Глаша, если не дать им как следует настояться, обладали сильным вяжущим действием.

Сашка гневно сверкнул глазами, хлопнул дверью и пошел прочь со двора. А Глаша ушла в дальний угол огорода, прижалась щекой к сараю и заплакала. Там ее и нашла Аксюта. Присела тихонечко рядом, обняла, уткнулась носиком ей в шею и затихла, не зная, как сестру успокоить. Посидела так немного и вдруг сама расплакалась, да горько так.

– Ну ты-то чего плачешь, одуванчик? – Глаша потрепала сестру по голове. – К тебе у местных претензий никаких, иди гуляй-играй.

– За что он на тебя так, Глаша? – всхлипнула Аксютка. – Ты же Оксанку эту не трогала совсем.

– Не трогала. – Глаша вздохнула, вытирая слезы. – Да поди докажи.

– Глаш, ну это же глупости какие-то, ей-богу! – Аксютка подняла к ней заплаканное лицо, густо усеянное веснушками. – Ну неужели Сашка такой дурак – верить в эти сказки про ведьму с Хожим?

– Да тут и кто поумнее верят. – Глаша поднялась с колен, выплеснула остывшую мяту в картошку и обняла сестру.

– Дураки они все! Зря мы сюда вообще приехали! – хныкала Аксюша, утирая нос Глашиным рукавом. – Давай уйдем отсюда!

Глаша посмотрела за забор, туда, где на противоположном берегу виднелась роща, а за ней едва угадывались очертания колхозных домов.

– Вот Глеб вечером придет, попрошу, чтобы увез нас к бабке Агафье. Там люди поумнее да подобрее.

– И коза у нее хорошая, – всхлипнула сестра. – Надо было сразу там остаться.

– Глафира! Где ты опять? – Из-за сарая, по-коровьи вытягивая шею, выглянула тетка Варвара. – Вы чего тут жметесь, как си́роты?

Аксюта уткнулась в плечо сестры и снова заплакала. Тетка Варвара вздохнула и неловко погладила ее по голове.

– Ну, ты сопли-то мазать по сараю прекращай, Аксюш. Вернулась же Глаша, нормально все.

Глаша потянула сестру за собой:

– Пойдем в дом, чаю мятного выпьем.

– Глаш, тебя Анисья звала, хотела, чтоб ты корову ей посмотрела, – точно стыдясь, произнесла Варвара. – Захворала у нее Зорька.

Глаша дернула плечом и отвернулась, таща Аксюту за руку:

– Я не ветеринар, пусть Митрофана Матвеевича просит.

«Сперва помоги да полечи, а потом “ведьма проклятая”! – Глаша поднялась на крыльцо и распахнула дверь. – Я не святая всем помогать да всех прощать!»

Анисья сидела за столом в кухне Яхонтовых и теребила кружевную салфетку. Увидев Глашу, она быстро поднялась и протянула к ней сухие руки.

– Глашенька, помоги бога ради! Зорька моя не ест, не пьет второй день, вымя все разбарабанило. А она у меня единственная кормилица! Она помрет, и я следом сгину!

Хозяйство у Анисьи Петровны и в самом деле было небогатое: куры, утки да одна-единственная корова. Анисья была немолода, больна, работала уборщицей в школе и каждой осенью нанималась к богатым соседям убирать урожай, чтобы и самой не голодать по зиме. Глядя на иссохшие, точно стручки фасоли, руки Анисьи, Глаша всегда вспоминала нищенок, просящих милостыню возле храмов и церквей. Будь в Ведьминой роще церковь, Глаша была уверена, что не раз встретила бы на ее ступенях Анисью. Да только откуда в этом проклятом захолустье церковь?

– Да чем же я вам помогу, Анисья Петровна? – Глаша поставила кружку на стол, заварила все еще всхлипывающей Аксютке мяты и вздохнула: – Я ведь не ветеринар, животных лечить не умею. Вам скорее к Митрофану Матвеевичу нужно.

– Да был у меня этот коновал давеча! – горестно вздохнула Анисья. – Толку от него! Только последние копейки на водку выклянчил, а корову, сказал, забивать надо на мясо, иначе к вечеру сама подохнет. – Она схватила Глашу своими сухими стручками-руками и потянула к двери. – Помоги, Глашутушка, родненькая! А я тебе серьги золотые подарю, от бабки достались! Сжалься над больной женщиной! Век добром поминать буду!

– Да зачем мне серьги ваши, если я правда не знаю, что тут делать! – Глаша с раздражением выпуталась из рук Анисьи. – Знала бы – помогла! Но уж если ветеринар сказал, что не вылечить, что я-то сделаю?

Анисья задрожала и повалилась на колени, вцепляясь в подол Глашиного платья:

– Золото ты наше, красавица, умница! На тебя вся надежда! Никогда я тебе слова худого не сказала, да и не подумала! Всегда приветлива с тобой была! Не обрекай на смерть голодную! Смилуйся! Хоть глазком посмотри.

У Глаши от воплей Анисьи загудело в ушах. Она наклонилась, потянула женщину за руки, поднимая с колен.

– Ну давайте я посмотрю вашу Зорьку, – кое-как заставив Анисью подняться, вздохнула Глаша. – Но не могу обещать, что вылечу. У каждого свой срок.

Анисья сразу успокоилась, схватила Глашу за руку и быстро потащила к выходу:

– Вот спасибо, родненькая! Знала, что сердечко добренькое у тебя, что не бросишь в беде. Ты и правда пойди да погляди на нее, а там сердечко подскажет, что да как делать. Ефросинья всегда так говорила. Уж два раза мою Зорьку выхаживала.

– Глаш, погоди! Нельзя ж тебе со двора уходить! – Аксюша подскочила, за другую руку сестру схватила и потянула на себя. – Дядька узнает, точно розгой по спине пройдется. А это больно жуть, Сашка вчера знаешь как кричал!

– А ты не говори ему, что я ходила, – усмехнулась Глаша. – Сашки с Егором дома нет, Варвара Дмитриевна не скажет. Да и я в соседний двор, на минутку.

Аксюта замотала головой:

– Я тогда с тобой пойду. Встану у нашего забора и буду следить.

– Ну следи, если хочешь. – Глаша забрала у сестры руку и вслед за Анисьей Петровной вышла на крыльцо.

В хлеву у Анисьи и в жаркий день было темно и прохладно. Зорька, черная корова с большим белым сердцем во весь лоб, стояла в углу, понуро опустив голову.

– Зоренька! – придерживая Глаше двери, ласково позвала Анисья. – Зорюша, смотри, кого я тебе привела. Глашеньку, знахарку нашу новую. Она тебя полечит, мигом легче станет.

Корова подняла голову и тяжело вздохнула. Глаша тоже вздохнула, но все-таки вошла внутрь и осторожно приблизилась к Зорьке:

– Что там у тебя стряслось?

Корова снова вздохнула, шагнула вперед и положила голову Глаше на плечо. Глаша замерла, пошатнулась под тяжестью, потом осторожно обняла большую рогатую голову и погладила. Зорька сердито фыркнула, и Анисья поспешно отступила за дверь:

– Я мешать не буду, Глашенька, снаружи подожду.

Глаша не ответила, только крепче обняла корову, уткнулась в ее шею и тихо заплакала. Сейчас она чувствовала себя немногим лучше Зорьки: пришла беда откуда не ждали, и помочь никто не может, только Глеб один, да и тот сейчас в опале. Вспомнилась Глаше роща ночная, прохладная да спокойная, и так захотелось сердечку снова туда попасть. Зажмурилась она и давай Зорьке на ухо шептать – про рощу рассказывать. Про тропинку, узоры на деревьях да ручей вокруг поляны, даже на губах вкус воды родниковой ощутила. Тепло и спокойно на душе стало от этой воды, точно и не было обвинений напрасных на ее голову. И так Глаше захотелось поделиться этим теплом с Зорькой, что она наклонилась к корыту, зачерпнула воды да корове морду промокнула. Слизнула Зорька воду с носа, постояла в задумчивости минуту, потом прильнула к корыту и пить принялась, да так жадно, точно сроду воды вкуснее не пробовала. А Глаша сена клок взяла, в воду обмакнула и стала корове бока отирать. Стирает грязь да пыль, и самой точно легче становится, сама не заметила, как песню затянула. Спохватилась, замолчала, а Зорька голову из корыта подняла, смотрит на нее. Улыбнулась Глаша и продолжила петь, а корова снова морду к воде опустила.

Через полчаса не вытерпела Анисья, приоткрыла дверь и в щелку заглянула. Стоит Глаша, Зорьку обнимает, а та воду всю выпила, сено сжевала и мордой по полу ищет, что бы еще съесть.

– Воды ей еще налейте да накормите как следует, – отстраняясь наконец от коровы, улыбнулась Глаша. – А мне идти надо, пока дядька не вернулся. А то и правда выпорет.

– И чего ты меня звала? – Аксюта перевесилась через забор и недовольно посмотрела на сестру.

Глаша вздохнула и подняла со скамьи таз с чистым бельем.

– Ты бы хоть говорила, куда уходишь. Мы с Варварой Дмитриевной больше часа тебя искали.

Аксютка вскарабкалась на забор и хотела было спрыгнуть во двор, но зацепилась штаниной и неловко запрыгала на одной ноге.

– Ой, чья бы корова мычала! Мы-то тебя всю ночь искали, а тут час. – Она растянулась почти в шпагат, попыталась отцепить штаны, но не смогла достать и снова сердито глянула на сестру. – Ну хоть помоги, чего смотришь?!

Глаша поставила таз и подошла к сестре:

– Не дергай, порвешь.

Но было поздно: Аксюта не удержалась и шлепнулась на землю. Штаны жалобно треснули и явили миру кусочек сокрытой под ними светлой ткани в зеленый горошек.

– Уй! – Аксюта поднялась, потирая ушибленную коленку и пытаясь заглянуть себе за спину. – Сильно порвала?

Глаша с улыбкой посмотрела на сестру:

– Зашью, иди переоденься.

Аксюта вздохнула и, прикрывая рукой дыру, похромала к дому, а Глаша снова наклонилась за тазом.

– Глашута, подь сюда. – Над забором появилось морщинистое лицо пастуха дядьки Василия. – Подь, подь, покуда коровы у меня не разбрелись.

Глаша улыбнулась и подбежала к забору. Запахло полевыми цветами, и ей на голову опустился большой пестрый венок.

– Ты мне солнышко наколдовала, а я тебе веночек сплел. Как увидит теперь тебя Хожий твой, так вовек уж не забудет, будешь ему милее света белого, дороже сердца собственного.

Старик отошел от забора и, сложив руки, точно художник, принялся рассматривать Глашу:

– Ай, хороша! Будь я лет на полсотни помоложе, отбил бы хоть у самого Хожего! – Он весело подмигнул ей и отправился дальше по улице.

Но далеко уйти ему не дали. Тетка Варвара вывернула из-за угла и, уперев руки в широкие бока, угрожающе уставилась на деда:

– Ты чего болтаешь, ирод старый?! За кого ее сватаешь?!

– А чего ее сватать-то? Чай, сосватана уже, не рассватаешь.

Варвара попыталась огреть пастуха березовым веником, но тот не по возрасту ловко увернулся и, смеясь, припустил за коровами.

– Никак в баньке меня попарить хочешь, Варюша? Ну так я завсегда готов, только Трофима справь к теще, а то больно кулак у него тяжел.

– Тьфу ты, окаянный! – Варвара сердито посмотрела вслед дядьке Василию и пошла к дому. – А ты чего нацепила? – Она потянулась было сорвать с Глаши венок, но та вывернулась и выставила перед собой тазик с бельем.

Варвара отобрала таз и, ворча, ушла в дом, а Глаша сняла с головы венок и принялась разглядывать. Красивый, даже изысканный, не такой аляпистый, как плетут деревенские девки, а цветочек к цветочку, стебелечек к стебелечку. С большим старанием делался. Такой и в самом деле не зазорно перед Глебом надеть. Только завянет он, пока Глеб вернется. Да и не до венков сейчас.

Когда Глаша вернулась от Анисьи, Глеб ждал ее на крыльце. Он собирался в город за реанимацией и звал Глашу с собой или хотя бы в колхоз. Тогда-то и хватилась она Аксютки: не дождалась та сестру, не вытерпела, унеслась с ребятами на улицу. Хотела Глаша бежать искать, да тетка Варвара не пустила, сама отправилась. Глеб ее и без сестры увезти рад был, да не едет Глаша, и он настаивать не посмел. Полчаса прождали у ворот, но ни тетки Варвары, ни Аксюты так и не показалось, и Глаша уговорила Глеба ехать одному. Не хотел он оставлять милую, но пришлось. А Аксюта еще только через полчаса отыскалась.

Положила Глаша венок в воду под крылечко, вздохнула да пошла к дому. А там тетка Варвара с Аксютой препираются.

– Еще раз со двора без спросу уйдешь, сама розгой-то пройдусь, и Трофима ждать не стану! – гремя посудой, ругалась Варвара Дмитриевна.

– Да почто мне дома-то сидеть?! – обижалась Аксюта. – Я не для того сюда приехала. Вон Глаша пусть и сидит, раз ей гулять неохота.

– Глеб приезжал, в город вас хотел увезти, – ставя на стол миску картошки, проворчала Варвара.

– Вот пусть Глаша и едет, раз ей хочется, а мне и здесь хорошо! – отозвалась Аксюта.

– А кто ей днем сопли по рукавам размазывал да в колхоз к бабке просился?! – рассердилась Варвара.

– Она плакала, и я вместе. – Аксюта схватила нож и принялась сердито чистить картошку. – А так ребята говорят, что я на сестру не похожа. Это она ведьма, а я нет.

– Ну так чего тогда Сашку не уговорила домой идти? – вздохнула тетка Варвара. – Как сирота ночует у Жоровых.

– Да дурак он потому что! – Аксюта кинула картошку в миску с водой и схватила другую. – Глаша ему спину вылечила, вон только шрамики остались, а он заладил свое «не буду в одном доме с ведьмой ночевать».

Глаша стояла на крыльце и слезы глотала, а в дом зайти не могла себя заставить. Горько и больно было на сердце, пожалела уже, что и вправду с Глебом не уехала, за сестру боялась. А Глеб – он прав был, Аксюта здесь точно рыбка в воде плещется и забот не знает. Еще Сашка… Из-за глупой сказки дома ночевать отказывается! И зачем она вообще из рощи в деревню воротилась? Шла бы в колхоз к бабке, и не было бы проблем. Так нет, за сестру переживала!

Глаша вытерла слезы, тихо спустилась с крыльца и, пригнувшись под окнами, заспешила к калитке. Уйти в колхоз, пока не стемнело. Только к Жоровым завернуть да Сашке сказать, чтобы домой возвращался.

– Ты даже не думай, Глафира. – В калитке вырос дядька Трофим. – Глеб уехал, а одной тебе никуда ходить не велено.

Глаша вздрогнула и отпрянула от дядьки:

– Да я до колхоза, светло еще.

Дядька Трофим зашел и запер калитку на замок.

– Иди в дом, Глафира. А Сашке коли есть охота дурить, так то не твоя забота. Он парень большой, остынет, одумается да вернется.

Под строгим взглядом дядьки Трофима Глаша вошла в дом. Тетка Варвара недовольно посмотрела на нее:

– Подслушивала стояла?

– А вас и подслушивать не надо, орете так, что на улице слышно, – буркнул дядька, заходя следом и запирая дверь.

Варвара с надеждой посмотрела на него, но тот только отмахнулся и ушел в дом.

Вечер прошел в напряженном молчании. Глашу никто ни в чем не винил, но и по взглядам тетки Варвары, и по количеству самогона, которое выпил дядька Трофим, было видно: они жалеют, что она в самом деле не ушла вчера в колхоз. А может, и о том, что вообще сюда приехала. Доить корову ее не пустили – то ли боялись, что уйдет, то ли остерегались, что от Зорьки заразу притащила. Поэтому после бани Глаша без ужина закрылась в выделенной ей комнате и уткнулась в книгу.

Чтение не шло. За неделю дождей она перечитала все, что было, и не успела еще позабыть. А после ужина к ней стала скрестись Аксюта, скуля, точно щенок, и Глаша не нашла в себе сил противиться. Аксюта залезла к ней в постель, прижалась, накрылась одеялом и притихла. Глаша знала: извиняться пришла. Каждый раз так: придет, прижмется и сидит тихохонько, а потом жалобным голоском начнет ее по имени называть ласково. Но Аксюта молчала, только вздыхала тяжко, потом взяла гребень и принялась Глаше волосы расчесывать. Неторопливо, точно завороженная, расплетала она тугую косу да раскладывала по плечам черные пряди, потом так же завороженно принялась проводить по ним гребнем и тихо-тихо затянула старинную колыбельную.

Глаша разомлела под мелодичный напев и прикрыла глаза:

– Ты когда ее выучить успела?

– Прошлый год еще, – так же нараспев ответила Аксюта. – Ну не дергайся, Глаш, дай расчешу.

Знала Глаша: коль пришла сестре блажь с волосами ее возиться, так не отстанет, покуда не наиграется вдоволь. С самого детства до дрожи любила Аксюта волосы Глашины гладить да в руках перебирать. Иной раз полчаса ее маленькую мать спать укладывала, но все без толку, а Глаша приходила, косу распускала, начинала Аксютка ворошить да заплетать сестрины волосы и засыпала скоро. А как старше стала, полюбила Глаше прически чудные делать. Так бы и делала целыми днями, только волю дай.

– Ложись на бочок, а я порасчесываю да позаплетаю. – Аксюта чуть потянула ее за волосы, пригибая к подушке.

Глаша скинула платье и улеглась, а Аксюта сзади пристроилась, гладит гребнем длинные волосы да колыбельную тихо напевает. Глаша и сама не заметила, как уснула.

Но не шел спокойный сон в голову, всплывали перед глазами мост, роща, мазанка, коровы, Оксанка с перекошенным злой гримасой лицом, ребеночек маленький, посиневший весь, которого Глаша и в глаза-то не видела. Чудилось Глаше, будто пытается она этого ребеночка из печи большой вынуть, руки обжигает докрасна, но все старается и почти вынула уже, да вдруг Оксанка налетела, душить ее принялась, за волосы дергать.

– Глаш, ну куда лицом в подушку-то уткнулась? Задохнешься. – Аксютка дернула ее за волосы, заставляя повернуться, и Глаша снова забылась беспокойным сном.

Снится ей, что стоит она у ворот ведьминой мазанки. Кругом ветер свищет, дождь хлещет, а она стоит, точно прикованная, уйти не может. И видит Глаша, как открываются двери со скрипом, как выходит из них ведьма старая – с длинными седыми космами, худая да костлявая, точно смерть, с впалыми глазами и беззубым ртом, – смотрит на Глашу бесцветным взглядом, шепчет, улыбается… И так холодно и страшно ей становится, сорвалась бы да бежала прочь, но и с места сдвинуться не может, точно держит ее ведьма старая. Поднимает она руки иссохшие со скрюченными пальцами и будто за сердце Глашу хватает, да так больно, что ни вздохнуть, ни отстраниться. Темнеет перед глазами, уже не понимает Глаша, где земля, где небо, только боль в сердце и голос страшный. Вдруг Глеб появляется, на руки ее подхватывает да уносит прочь, в рощу. И сразу дышать легче становится, боль отступает, гладят ее руки теплые, любимые, шепчут губы горячие слова нежные, успокаивают, тепло и радостно Глаше становится, засыпает она в шалаше лесном под треск огня да под шепот Хожего…

– Глаша, вставай! Да вставай же ты! – Аксютка стянула с нее одеяло и нетерпеливо распахнула окно, впуская мокрый воздух. – К тебе там люди пришли, уже полчаса у ворот прыгают, да тетя Варя не пускает! Глаша, ну вставай, ей-богу!

Глаша с сожалением отпустила лишь к утру пришедший спокойный и крепкий сон и протерла глаза.

За окном просыпался рассвет, солнце нехотя, словно тоже только разбуженное, высунуло щеку и один глаз из мягкого, укрывшего все небо одеяла. Аксюта в джинсах и футболке стояла перед ней с кружкой молока и румяной, курящейся горячим паром краюхой хлеба.

– Глаш, ты как? Не заболела? – Аксюта сунула ей кружку и хлеб и присела рядом, трогая мокрой ладошкой лоб сестры. – Всю ночь то плакала, то вскрикивала, я три раза прибегала.

Глаша хлебнула молока и со вздохом вгрызлась в хлеб:

– Забыла таблетку выпить, какую Глеб прописал, вот кошмары и одолевали.

– А ты скажи какую, я тебе напоминать буду, – обнимая сестру, улыбнулась Аксюта. – Сильно переживаешь из-за Сашки да Оксанки?

Глаша плечами повела, мол, не знаю, а у самой сердце не на месте, так и скачет в груди, точно беду чует.

– Глеб не приехал еще?

Аксюта встала, зябко поежилась и закрыла окно:

– Ну нет еще, рассветает только! Ты хочешь, чтобы он к тебе ночью ехал, что ли? Сейчас с рассветом и поедет, к обеду будет.

Глаша кивнула, отложила недоеденный хлеб и пошла одеваться.

– А кто тогда ждет-то?

– Ой, да там много, я всех и не разглядела, меня ж теперь со двора тоже не пускают. – Аксюта обиженно надула губы, но посмотрела на обеспокоенное лицо сестры и кинулась ее обнимать. – Да ты чего испугалась-то? Там Анисья впереди всех стоит, полные руки добра притащила, все диву даются, откуда у такой бедной столько всего! Еще Митрофана видела, расспрашивал ее о чем-то да в сторону дома нашего поглядывал. Акулина, у которой три козы и барашки, тоже к Анисье приставала, а как я выглянула, она давай про тебя спрашивать, мол, дома или в роще. Я им сказала, что дома, они так на ворота налегли, едва не выломали, еле тетя Варвара отогнала, а мне тебя будить велела.

Она снова взялась за гребень, но Глаша забрала его и принялась сама расчесываться.

– Ну что ты копаешься? – Аксюта сунулась было в шкаф сестры с намерением поскорее достать оттуда что-нибудь, нарядить уже Глашу да вывести во двор, но получила отпор и обиженно отвернулась к окну. – Люди не будут весь день стоять, у них свои дела. Потопчутся и уйдут, где ты их будешь потом искать?

– Нужно будет – сами придут, – распутывая волосы, откликнулась Глаша. – Я их не созывала, выйти не обещала, и что им надобно, не ведаю.

– Ой, ну что ты такая вредная нынче, Глаша?! Не выспалась? – Аксютка всплеснула руками. – Ты ж Анисье корову вылечила, она вон Зорьку свою подоила да в стадо отправила, а сама поди по всей деревне уже пробежалась да рассказала. Вот люди и пришли спрашивать как. – Аксютка преградила Глаше дорогу, схватила ее за руку и заглянула в глаза. – А правда, как ты ее вылечила, Глаш? Ну мне-то ты можешь рассказать? Я ж никому не разболтаю! Честное слово!

Но Глаша только плечами пожала:

– Да не знаю я, ничего такого не делала. Сама она выздоровела.

– Как же – сама! – не унималась сестра. – Дядя Митрофан говорит, не могла она выздороветь, сдохнуть должна была к вечеру! Ну Глаша! Ну что ты такая!

В комнату заглянула тетка Варвара:

– Разбудила?

Аксюта сердито отпустила руку сестры и вышла, Варвара посмотрела ей вслед и покачала головой:

– Секреты твои знахарские выпытать хотела? Тьфу, бестолковая! Я ей говорила, что не можешь ты ими делиться, а ей все неймется.

За воротами было не так многолюдно, как говорила Аксюта: то ли разошлись уже, то ли и не было никого особо. Варвара вывела Глашу на крыльцо и пошла отпирать калитку. Первой прорвалась Анисья, положила перед Глашей штапель цветастый, скатерть льняную расшитую, ленты атласные цветные да серьги золотые, повалилась в ноги, и плачет, и смеется, слова ласковые говорит, за Зорьку благодарит. Глаша ее на ноги подняла, успокаивает, от подарков отказывается. Только тетка Варвара и слушать ее не стала, подняла ткани да серьги и в дом унесла.

Следующим явился коновал Митрофан – здоровенный мужичина с рыжей, местами седой уже бородой и страшными косматыми бровями. Этот на чай по-соседски напросился и все на Глашу поглядывал с любопытством, шутками да прибаутками ее развлекал. Страшно Глаше делалось от смеха его раскатистого, от бровей косматых да глаз пронзительных, но виду не подавала, вместе с теткой Варварой чаем угощала. Посидел Митрофан немного да и восвояси пошел, только Глаше напоследок шепнул, что будет к ней безнадежную скотину отправлять.

Вытолкала Варвара коновала, Глаше путь преградила, нахмурилась:

– Ты от подарков не отказывайся, не то людей обидишь сильно! Никто не хочет у ведьмы в долгу оставаться, а если ведьма отказывается оплату принять, знать, не по добру она дело свое делала, не по чисту сердцу, и хорошего от такого дела не будет.

Нелюбо Глаше народ обдирать за то, чего не делала, да, видно, ничего тут не попишешь – крепко ее ведьмою окрестили, надобно теперь соблюдать все обычаи, коли хочет до конца лета в мире дожить. Обещала Глаша тетке впредь от оплаты не отказываться, подобрела та, снова ее на крыльцо вывела. И Аксюта тут как тут: достала из-под крыльца венок, что дядька Василий вчера принес, да на Глашу его нахлобучила.

И потянулся народ ко двору Яхонтовых новой ведьме почет воздать да помощи попросить. У Акулины коза ногу порезала, рана загноилась; у старухи Феодоры внук с животом мается: объелся зерна в курятнике; у деда Евмена глаз правый видеть перестал. И рада бы Глаша к Глебу их отправить, да не приехал еще тот. Слушает Глаша людей, справочник по травам, что ей Глеб оставил, листает, а сама все на рощу поглядывает, все вспоминает ручей да поляну их заветную. Так и просидела на крыльце до самого обеда. А в обед заявился Сашка, притащил откуда-то букет цветов полевых, встал посреди двора, голову опустил и стоит, точно теленок, в землю смотрит. Люди у ворот притихли, шепчутся, кто головой качает, кто посмеивается, и все на Глашу глядят, ждут, что будет. А Глаша углядела в букете травы, что Феодорину внуку заварить бы хорошо, поднялась не спеша, к брату пошла. Тот букет ей протягивает, а сам молчит, еще ниже голову опустил.

– Спасибо, Саш, как раз нужные принес. – Глаша забрала букет, разобрала да раздала: часть Феодоре, часть Акулине, часть деду Евмену, а что осталось, в веночек свой вплела.

Тетка Варвара выглянула на крыльцо, окинула быстрым взглядом Сашку, послушала, что Глаша говорит, нахмурилась и на сына напустилась:

– Ты почему так долго за травами ходил? Люди заждались уже! И обед стынет.

Сашка вскинул голову и удивленно уставился на мать, потом посмотрел, как Глаша букет его потрошит да народу раздает, и усмехнулся:

– А я Хожий знает, что ей надо! Полдня искал по описанию, потом плюнул, сгреб в охапку, что видел похожего, и приволок!

Глаша отдала последние травы и повернулась к тетке, и Сашка только сейчас заметил, какая она усталая и измученная. Варвара тоже увидела, быстро вытолкала людей за ворота и заперла калитку:

– Все, довольно тут толпиться! Знахарка наша все силы на вас, окаянных, потратила, ей отдых нужен! Завтра теперича приходите, завтра!

Глаша вздохнула, сняла венок, положила его назад под крылечко и ушла в дом. Еле-еле дотащилась до лавки, да так и рухнула, чуть тарелки не опрокинула. Голову на стол опустила, глаза прикрыла, лежит, шевельнуться не может.

– Ты покушай супчика, Глашут, покушай. Надо силы восстановить. – Тетка Варвара налила в тарелку ароматного борща, по голове ее гладит, а Глаша только вздыхает. – Тяжкое это дело – людей лечивать. Старая-то ведьма больше трех во весь день не принимала, а ты полдеревни до обеда облагодетельствовала. Так ведь и помереть недолго. Ты силы-то свои береги. Знахарь да ведун век на деревне живет да от бед ее хранит.

А Глаше и радостно, что люди добрее к ней относиться стали, что и правда кому травами, кому мазью, кому просто советом помочь может, и такая тяжесть навалилась, точно телегой придавило. Постояла тетка Варвара над ней, повздыхала, потом кастрюлю на стол бухнула, под руки Глашу подхватила да прочь из дома повела:

– А ну-ка пойдем в баньку. Надобно смыть с себя болезни-то чужие, а потом уже кушать.

После бани и правда стало легче, укуталась Глаша в шаль теткину, села за стол обедать. Сашка все напротив сидит да на сестру таращится то ли испуганно, то ли сочувственно. Посидел, дождался, пока она доест, тарелку ее убрал и чай принес.

– Глаш, я тут вчера наговорил всякого…

Глаша в кружку уткнулась, кивает, а самой воспоминания эти точно по сердцу проскребли. Хоть и устала сегодня, все рада была, что люди ее приняли, а как вспомнила слова Сашкины вчерашние, так слезы сами и покатились.

– Я это, ну, погорячился вчера. Сильно. Не подумал.

Кивает Глаша, а сама все слезы глотает. Сашка на мать оглянулся, достал из кармана пряник большой и сестре протянул:

– Я вот тебе пряник принес, тетя Зоя передала. На, чего ты пустой чай пьешь?

Аксюта пряник увидела, глазенки так и засверкали. Взяла Глаша пряник, пополам разломила, сестре часть отдала, а свою половину рядом положила, но не ест, на Сашку смотрит.

– Ты это, – Сашка на пряник ей кивает, а сам глаза так и прячет, – пряничек кушай, он вкусный, вон Аксюта уплетает как. А я что хотел сказать-то… Ну, в общем, ты не обижайся шибко-то. Я просто как узнал, что ведьма у нас в доме живет, струсил сильно, понимаешь. Прям так струсил, что и деру из дома дал. Ну и тебя по пути обругал…

– А чего струсил-то? – Глаша вздохнула и принялась за пряник. – Я тебе спину лечила, ничего дурного не делала.

– Да от старой ведьмы в свое время отхватил, вот всех и боится теперь, – проворчала Варвара. – Он у нее как-то в огород полез, потом две недели так болел, с постели встать не мог, думали, вовсе помрет. Я тогда Ефросинью позвала, а она как давай ругаться, что он к ней лазил, потом схватила розгу и давай хлестать. Всю спину исхлестала и сказала, коли еще раз полезет, живым не вылезет. Дурака-то нашего она тогда быстро вылечила, розги, видать, заговоренные были, только он теперь при слове «ведьма» дрожит, как щенок.

Сашка молчал, красный весь, да в кружку себе смотрел.

«И правда дурак, – подумала Глаша. – То сказки придумают, то сами глупостей наделают, а я виноватой оказываюсь».

– Кондрат сказал, не виновата ты, что с Оксанкой это, ну… Случилось, в общем, – выдавил Сашка. – Говорит, ты ведьма белая, не черная, зла никому не сделала, только помогаешь.

– Кондрат сказал! – Варвара всплеснула руками. – Своей-то головы нет, все на Кондрата киваешь. Будь она черная, ты бы с постели-то вовсе не встал. Никакая Глаша не черная, к ней вон приходили сегодня, просили порчу наслать – отказалась. И платы не просит за свою волшбу – хорошо хоть согласилась принимать, что люди приносят. Вон сколько нанесли. – Она махнула рукой на кучу свертков, корзин да пакетов.

Глаша вздохнула и снова отложила пряник.

– Чего пригорюнилась, Глашут? – удивилась тетка Варвара. – Это они на первые поры столько приволокли, дальше поскромнее будут.

Глаша равнодушно пожала плечами и посмотрела на брата:

– Что там у Оксанки ребенок? Реанимация-то не приехала еще?

Сашка рукой махнул:

– Да она, кажись, умом тронулась, Оксанка. Мы с Кондратом и ребятами ее все утро уговаривали собираться, чтоб, как только приедут, сразу в город, да дура эта уперлась: не поеду, и все! И эти две кукушки, Ольга да Анька, с ней в голос поют, мол, не принимай помощи от Хожего. Доктор из Огневки тоже ее вразумить пытался, да куда там!

– Дура есть, дурой и помрет, – проворчала Варвара. – Только ребенка жалко, его-то за что мучает.

Сашка подсел к Глаше и наклонился к самому уху:

– Глаш, а ты можешь ребенка этого посмотреть? Вдруг чем помочь можно. Человек все-таки, да и Кондрат его признал, мол, сын.

– Даже не думай! – не поворачиваясь от печи, прикрикнула на него тетка Варвара. – Не поможет она тут ничем, и нечего Глаше сердце бередить!

– Да почему не поможет-то? – рассердился Сашка. – Вон корову безнадежную вылечила, а ребенок-то и того меньше!

– Ребенок не корова, с ним сложно все, – покачала головой Варвара.

– Да тебе-то откуда знать? – фыркнул Сашка.

Мать схватила полотенце и с размаху огрела его по плечу.

– Да оттуда и знать, что с тобой недоношенным к Ефросинье ходила! Она и сказала, что ребенка мать на этот свет приводит, и коль рано вытряхнула, то только сама и сможет дорожку ему показать, чтобы он окончательно-то с того света перешел. А ведьма тут не поможет. Ведьма она может того, кто прочно уже на земле стоит, раньше времени на тот свет не пустить, а чтоб оттуда привести того, кто не готов еще, то нет. Так своему Кондрату и передай. А ты, – она наставила палец на Глашу, – даже не пытайся. И себя погубишь, и делу не поможешь.

– А как им тогда быть? – вздохнула Глаша.

Боялась она на себя ответственность за ребенка чужого брать, да и не знала, чем помочь. Травами его не отпоишь, тут кроме специалистов вряд ли кто поможет. А и отказывать страшно было: Кондрат ее белой ведьмой объявил, так он и передумать может. Но ребенка было действительно жалко, и Глаша хотела хоть советом помочь.

– Известное дело как! – нахмурилась Варвара. – Им уж все это говорят. Привезет Глеб Харитонович реанимацию, пусть едут. Я в свое время только так и спасла дурака этого. – Она кивнула на Сашку и снова отвернулась к печи.

Тот сердито зыркнул на мать и повернулся к Глаше:

– Никак вообще?

Глаша развела руками, поднялась и ушла к себе. Хотелось ей собраться с мыслями, понять и подумать над происходящим, но не дали.

– Глашута, золотко, открой окошко! – послышался за шторой тихий голос.

Глаша дернула занавеску и увидела растрепанного и запыхавшегося пастуха. В пегой бороде запутались трава и цветы, а по морщинистому лицу катился пот.

– Меня Варвара к тебе не пустила, да и сейчас вон погонит. – Старик напряженно оглянулся, приник к окну и заговорил быстрее: – А у меня беда стряслась! Коровы за реку ушли и точнехонько возле рощи твоей стали. Я уж и звал их, и на рожке им играл – стоят, окаянные. Евграф на том берегу раков ловил, подсобить мне пытался, так они его чуть на рога не подняли. Смилуйся над стариком, приведи коровок на наш берег.

– Ах ты прохвост старый! – послышался со стороны двора крик Варвары. – Сказала ж тебе, не принимает сегодня знахарка! Так он в окно полез!

Дед Василий пригнул голову и спрятался за ставню:

– Так я ведь для общего блага-то. Там ведь и твоя Бурка ушла, и Зорюшка…

Они еще препирались, но Глаша не стала слушать, накинула куртку и выскочила из дома. Тетка Варвара охаживала пастуха полотенцем, бранясь на чем свет стоит, тот вился, точно уж, уворачиваясь от ее ударов, оправдывался и нетерпеливо поглядывал в сторону крыльца.

– Ишь, выскочила! – затыкая полотенце за пояс, проворчала тетка Варвара. – А кому со двора уходить дядька запретил?

Глаша уперла руки в бока и сердито посмотрела на тетку:

– Если бы захотел кто другой на тот берег перейти, стала бы я запрет нарушать? Вот верну Буру и Зорьку домой, а там пусть выпорет, если рука поднимется.

– Знаешь ведь, что никто на тебя руку не поднимет. – Варвара вздохнула и, жалостливо сдвинув брови, посмотрела на Глашу. – А как поскользнешься на мосту? Хоть Глеба дождись.

Но Глаша только рукой махнула и повернулась к деду Василию:

– Где коровы-то?

Тот опасливо покосился на Варвару и, пятясь и спотыкаясь о клумбу, заспешил к калитке.

Улица протолкалась между приземистыми домиками, вылилась на широкий луг, и Глаша едва сдержалась, чтобы не раскинуть руки да не взмахнуть ими, точно птица. После хоть и немаленького, но все же замкнутого двора Яхонтовых да наполненного людьми и их бедами утра луг казался бесконечным и напоенным воздухом. Он вальяжно скатывался к реке, плавно сливаясь с ней и выползая на противоположный, ощетинившийся рощей берег. Другой его край размывался дорожной пылью и перетекал в улицу, которая терялась в низких кучевых облаках на грани видимости. Глаша чуть воздухом не поперхнулась, когда эта бесконечность бросилась ей в лицо, обдавая влажной свежестью и оседая на губах сладковатой пыльцой.

– Хорошо на лугу? – усмехнулся пастух, глянув на ее счастливое лицо.

– Хорошо! – с восторгом выдохнула Глаша. – Привольно!

– Хорошо. Привольно, – эхом повторил дядька Василий. – А тебя заперли во дворе да не пускают на волю. Подыши хоть сейчас немножко, воздух-то – он вон какой нонеча, сладкий, смачный!

Глаша дышала, закрыв глаза и повернувшись лицом к реке. И что-то теплое и сильное разливалось по груди, наполняло сердце и струилось по рукам, остывая на кончиках пальцев легким покалыванием. И так сладко и радостно становилось, что и вовсе не хотелось открывать глаза и двигаться.

– Ишь, как наполняет-то тебя природа! Любит, значит.

Глаша последний раз глубоко вдохнула и распахнула глаза. Старый пастух с детским восторгом смотрел на ее руки, на морщинистых губах играла лукавая улыбка. Глаша подняла руки, желая разглядеть то, что так восхитило дела Василия. Оба запястья охватывал тонкий растительный узор, замыкаясь на тыльной стороне рук изящным цветком в форме раструба.

«Convōlvulus arvēnsis – вьюнок полевой, – пришли на ум слова отца. – Содержит психотропные алкалоиды и сердечные гликозиды, используется в качестве слабительного, мочегонного, обезболивающего средства. Но сырьмя употреблять не стоит, потравиться можно».

Отец много рассказывал про лекарственные свойства вьюнка. Глаша хорошо помнила все, но сейчас на ум пришло то, чему раньше значения она не придавала.

«В Средние века вьюнок применяли для изготовления колдовской мази. Говорят, ведьмы ею натирались, чтобы лететь на шабаш», – сказал тогда отец, чем очень насмешил Глашу. Он тогда еще про Маргариту Булгакова вспомнил, целый отрывок дочери пересказал о том, как она мазью этой натиралась, но Глашу больше интересовали рецепты лекарственных препаратов, и тему ведьм Елисей под шутки-прибаутки свернул.

– Чего ж смотришь так? – удивился дед Василий. – Али не видела раньше?

Глаша покачала головой, наблюдая, как тонкая вязь вьюнка медленно выцветает и сливается с кожей. Пастух вздохнул и нахмурился:

– А мы Елисею сразу говаривали, еще когда он тебя совсем грудную привозил, чтоб оставил здесь. Вырастили бы как надобно, Ефросинья бы делу обучила, а молодежь за свою считала да не говорила бы сейчас глупостей. А то старики-то, гляди, приняли как родную, а молодежь нынешняя все посматривает да поплевывает вслед. Еще с Оксанкой этой… – Дед сплюнул и добавил тише: – Да и тебе все полегче было бы. Вижу ведь, непривычная ты к нашему укладу. Сама вон не веришь, что ведьма.

Глаша кивала, а сама все удивлялась, когда это Глеб успел ей узоры нарисовать. Очевидно, когда спала она в шалаше. Травами обкурил, чтоб крепче спала, да и разрисовал. Только зачем это тайно делать было? Объяснил бы, что ведьме тоже узоры полагаются, Глаша бы спорить не стала. А так обидно даже, точно с дитем малым с ней обращается, все тайком. Не сразу поняла Глаша, что дед Василий про отца ее говорил, а как сообразила, тот уже дальше пошел, неудобно окликать было.

Вязь на руках совсем пропала, будто и не было. Даже немного жаль Глаше стало, по нраву ей пришелся рисунок на запястьях – тонкий, изящный, будто специально под нее Глеб подбирал, так бы и ходила любовалась.

«Попрошу вечером Глеба снова нарисовать. Да чтоб так же», – решила Глаша, догоняя пастуха.

Дядька Василий кивнул головой в сторону берега:

– Вон они, окаянные. Стоят и забот не знают.

Большая часть стада паслась на лугу подальше от моста, за ними присматривал Егор с пацанами. Шесть коров жевали траву у самой рощи, периодически поднимая головы и поглядывая то на лес, то на этот берег, точно высматривая кого-то. Черная корова тряхнула головой и повела мордой, на солнце блеснуло белое сердечко на лбу.

«Зорька», – поняла Глаша.

Увидев девушку, корова громко замычала, остальные тут же подняли головы и принялись озираться, потом столпились вокруг Зорьки и тоже замычали, глядя на этот берег.

– Еще и мычат, ироды! – выругался пастух. – Вернитесь только, вот я вас хворостиной-то отхлещу! – крикнул он, замахиваясь на беглянок, но те его точно не замечали, все шесть упрямо смотрели на Глашу.

– Ишь, ждут тебя. – Дядька Василий махнул головой в сторону рощи.

Глаша оглядела берег:

– Как они туда перебрались-то? По мосту они не пройдут.

Дед Василий виновато опустил глаза:

– Так вот. В том-то и проблема, Глашута. Я их на водопой-то пригнал вон там, за плесом, парой километров выше. А там брод, – он развел руками, – эти дурехи через брод на тот берег-то и ломанулись. Я было за ними – так остальное стадо следом подалось, еле из воды выгнал. Хотел я стадо сюда пригнать, чтоб присмотрел кто, а сам за окаянными этими сходить, а они возьми да к роще подайся. А я ж не могу к роще… Да еще и по мосту.

– До брода гнать? – Глаша с сомнением глянула на мост. Нет, по нему точно не пройдут. Самой бы не упасть, не то что коров переводить.

– А они на мост не полезут. – Дед Василий сокрушенно покачал головой. – Могли, так сами бы давно перешли. Знать, чуют неладное.

«Даже скотина на мост одна не идет, а меня посылаете…» – Глаша тяжело вздохнула и посмотрела на небо. Едва перевалило за полдень. Если Глеб и приехал, то сейчас ему точно не до того, чтобы коров к броду гнать. Да и совестно его дожидаться, он, может, тут же обратно и поедет вместе с реанимацией, если помощь понадобится, а она со своими коровами. Не дело это, он жизнь спасти пытается, второй день в дороге, ни к чему его попусту беспокоить.

– Может, Глеба Харитоныча дождемся? – Пастух теребил в руках хворостину да поглядывал то на мост, то на Глашу. – Доски-то, поди, скользкие.

– Скользкие. – Глаша еще раз посмотрела на небо в надежде, что дождя не ожидается, и шагнула к мосту. – Да только у Глеба и без коров забот хватает.

Берег был усыпан мелкими хрусткими ракушками, Глаша шла осторожно и старалась не наступать на них, но под ногой то и дело хрумкал тоненький панцирь. Невольно вспоминался сон про мертвецов в реке, и Глаше казалось, что она идет не по ракушкам, а по человеческим костям. Глаша брезгливо вздрагивала и обливалась холодным потом, но упорно шла вперед, ругая себя за излишнюю впечатлительность. Ступать мимо становилось все труднее, хруст сопровождал каждое движение, невесть откуда взявшийся ветер застонал в проводах, и Глаша не выдержала. Она остановилась, глубоко вдохнула и повернулась в сторону деревни. Глеб говорил, что к деревне идти проще для человека: чует родные безопасные стены, и легче на душе становится. Так, может, если повернуться лицом к деревне и немного так постоять, тоже легче станет?

Но Глаше легче не стало: перед ней, уперев в землю покосившиеся стены и подслеповато щурясь наполовину забитыми окнами, стояла ведьмина мазанка. Ветер трепал обгорелую яблоню, хлопал повисшей на одной петле ставней и скрипел калиткой, точно приглашая во двор. Глаша отшатнулась, снова ощущая под ногой хрусткие панцири, развернулась и бегом кинулась прочь. Казалось, ветер доносил до нее сиплый, точно иссохший, голос ведьмы, но остановиться и прислушаться было страшно.

Опомнилась Глаша уже на мосту, вздрогнула, с опаской приглядываясь к темным волнам. Мертвецов, разумеется, не было, и Глаша, снова отругав себя за то, что вздрагивает из-за каждого шороха, направилась к дожидающимся ее коровам. Те безмолвно столпились возле моста и на каждый ее шаг кивали головами. Когда ноги Глаши коснулись земли, с места сдвинулась Зорька. Она подошла вплотную, положила, как вчера, голову на плечо девушке и с облегчением фыркнула.

– Вы зачем сюда пришли? – Глаша трепала Зорьку и разглядывала рощу.

Она еще не видела ее днем с этой стороны и с трудом узнавала место их с Глебом ночной прогулки. За рябыми березами сквозили крыши колхоза, ветер, который испугал ее возле ведьминой мазанки, здесь притих и нежно играл голубой лентой, повязанной на третьей от моста березке. Коровы немного постояли и снова склонили морды к траве.

– Нет уж, нет уж! – Глаша решительно хлопнула Зорьку по гладкому боку. – А ну-ка марш к броду, нечего здесь траву щипать!

Коровы недовольно замычали и медленно потянулись вдоль берега. Глаша потрепала подошедшую Бурку и усмехнулась:

– И чего вы сюда пришли? Будто трава здесь вкуснее.

Бурка посмотрела на нее и кивнула, следом за ней закивали остальные, и Глаша вздрогнула. Знала она, что привычные команды животные могут понимать и выполнять, но чтобы на вопросы кивать… А коровы тем временем кивать перестали и снова вернулись к траве, да так жадно, точно желали на всю жизнь насытиться.

– Вы опять за свое?! – Глаша сбросила оцепенение и сердито толкнула Бурку. – Хватит есть, идите уже. Пастух ваш вон как беспокоится.

«Вот сам бы и пришел», – почудилось Глаше, когда Бурка недовольно тряхнула головой и все-таки пошла дальше.

Страшно стало Глаше, что ответ коровы чудится, но виду не подала, а лишь снова заговорила:

– Боится он через мост ходить да к роще приближаться. И вы раньше тоже, говорят, не паслись здесь. Так чего ж сейчас пришли?

«Так роща теперь твоя, чего ж бояться?» – фыркнула Зорька, и Глаше поплохело.

Она прислонилась спиной к дереву и прикрыла глаза руками. В темноте по ладоням тонкими нитями тянулся растительный узор.

«Чего ты? – Влажная морда ткнулась ей в живот, обдала теплым фырканьем и принялась тереться о локоть. – Сама же спросила».

Глаша отняла руки от лица и увидела перед собой морду Зорьки. Корова большими умными глазами смотрела на нее и кивала в сторону брода.

– Устала просто, – вздохнула Глаша тяжело, выпрямилась и пошла вдоль берега, приглядывая, чтобы коровы не разбредались. Больше заговаривать с ними она не решалась, но на руки свои взгляд то и дело бросала. Узоры на запястьях опять выступили и теперь светились, точно фосфорные; по ладоням, обвивая линию жизни, тянулся тоненький, едва различимый вьюнок. Чем дальше уходила она от рощи, тем бледнее казались узоры. Возле брода они вовсе пропали, и, подстегивая коров, Глаша уже сама сомневалась, были рисунки или только почудились от усталости да от сказок местных. Немного расслабившись, она похлопала Зорьку по боку:

– Не ходите туда больше, дядька Василий переживает.

«Дождемся, пока мост откроешь», – ответила корова и шагнула в воду. Вслед за ней, мотая головами и недовольно фыркая, потянулись остальные, а Глаша опустилась на берег и схватилась за голову. Коровьи копыта вспарывали воду, нарушая ее мерное течение, и река с негодованием обдавала их брызгами и подсовывала под ноги скользкие камни. Коровы испуганно мычали и оглядывались на Глашу, но та голову опустила и не замечала уже ничего. Весь день сплелся в тугой жгут странных совпадений и надуманных страхов, и Глаше начинало казаться, что жгут этот вот-вот обовьется вокруг ее шеи и затянется.

– Глашута, спасибо тебе, милая. – Дядька Василий погладил ее по голове. Дождавшись коров и увидев, что Глаша сама перебраться уже не может, он перешел за ней. – Совсем умаялась?

Глаша грустно кивнула.

– Перенести тебя на закорках? – усмехнулся дед. – Ты, кажись, нетяжелая, сдюжу.

Глаша с благодарностью посмотрела на старика, но покачала головой:

– Я по мосту вернусь, здесь река больно сердитая.

Пастух заволновался:

– Да как же ты одна по мосту-то такая уставшая пойдешь? Да и далёко возвращаться. Не хочешь, чтоб я нес, так посиди чуток, я за кем сбегаю. Глеб Харитоныч уж, верно, приехал.

Глаша поднялась. Ей вдруг до боли захотелось в рощу, так и потянуло ее туда, точно корову за веревку.

– Мне еще в рощу надо. Там отдохну да перейду потихоньку.

Дед Василий еще что-то бормотал, но Глаша не стала слушать, она развернулась и почти бегом бросилась в сторону моста.

Роща была неспокойна. Ветер, до этого тихий и кроткий, яростно трепал березы, точно веники из них наломать силился. Река хмурилась рябью и сердито бросалась на опоры моста. Глаша прильнула к повязанному лентой дереву и закрыла глаза. Тонкий сарафан плохо защищал от холодного, забирающегося под куртку ветра, босоножки, которые она впопыхах и не подумала сменить на кроссовки, пропитались водой и грязью и, точно мрамор, морозили ступни. Давно у нее не было такого утомительного дня, даже здесь, в деревне. Хотелось обернуться кольцом вокруг деревца и уснуть, и только холод да ветер удерживали на ногах.

Глаша прижалась к дереву щекой и крепко обняла его. Сквозь шум ветра она слышала слабый шепот, только слов никак разобрать не могла. Глаша заткнула второе ухо и стала вслушиваться. До нее долетали обрывки слов и протяжные стоны, и чем сильнее она прижималась к стволу, тем больше казалось Глаше, что это шепчет и стонет дерево. Шершавая кора больно впивалась в щеку, но Глаша продолжала слушать. Ей вдруг показалось неимоверно важным услышать, понять, о чем шепчет дерево. Ветер сердито дернул ее за косу, заставляя открыть глаза. Голубая лента, которую вчера она повязала, испуганно цеплялась за обломанный сучок, силясь удержаться. Новый порыв ветра подхватил ее и понес к реке, оставляя на дереве жалкую ниточку. Роща зашумела еще беспокойнее, а Глаша вдруг рассердилась. Оттолкнувшись от дерева, она бросилась ловить ленточку, не видя ничего вокруг себя, и остановилась только тогда, когда услышала скрип калитки.

Она стояла перед обгорелой яблоней возле ведьминой мазанки, запыхавшаяся после бега и окончательно выбившаяся из сил. Лента дрожала на верхушке дерева, яблоня стегала обгоревшими культями веток, путая ленту и норовя дотянуться до незваной гостьи. Глаша попятилась, все еще пытаясь отдышаться и не понимая, с чего вдруг она так бросилась за этой лентой. Можно было привязать другую – какая дереву разница? Но ее точно подстегнула неведомая сила, заставляя сломя голову бежать через скользкий мост да врываться на чужой двор. И теперь она озиралась в поисках палки, которой можно было бы снять ленту.

– Горлица пролетала да в гнездо соколье попала…

Глаша повернула голову и увидела в дверях сухую старуху. Та смотрела на нее выцветшими глазами и шелестела беззубым ртом.

– Здравствуйте, Ефросинья Ильинична, – улыбнулась Глаша, а сердечко так и выскакивало из груди, так и гнало ее прочь. – Простите, что потревожила. Ветер ленту унес да на яблоню вашу закинул.

Старуха растянула сморщенные губы в улыбке:

– Соколиха старая умирать собиралась, да горлица молодая рядом оказалась.

У Глаши мороз по коже пошел от ее слов, а перед глазами все поплыло. Вспомнила сон недавний, испугалась пуще прежнего, силится бежать, да ноги не слушаются, едва не подгибаются. А старая ведьма смотрит, не моргнет, да все шепчет что-то.

– Последняя охота слаще вешнего меда. – Старуха шагнула вперед и, точно во сне, подняла костлявую руку.

Глаша вскрикнула и снова попыталась бежать, но запуталась в корнях яблони, а крик заглушил ветер. Старуха же быстро зашептала, шевеля пальцами:

И Глаша точно криком собственным подавилась. Стоит, ни вздохнуть, ни с места сдвинуться не может. А старуха к ней новый шаг сделала да еще быстрее зашептала:

Из-под яблони выполз холодный вязкий туман и будто веревками охватил Глаше ступни да вверх по ногам потянулся. Сердечко затрепетало в груди, рванулось вверх, закололо, заныло, в самые уши застучало, словно дозваться до Глаши пыталось. Да только шепот ведьмин все заглушал:

Потемнело в глазах у Глаши, подкосились ноги, упала она на корни жесткие, вздохнуть силится, а сердечко бедное надрывается, выстукивает. И ярко-ярко вдруг вспомнилась Глаше сказка про горлицу и соколиху, что рассказывала им с Аксютой когда-то бабка Агафья. Не хотелось горлице умирать, не дала она соколихе подняться с ветки, прошептала слова волшебные и спаслась от смерти лютой. Кое-кое-как вдохнула Глаша, уперлась в землю руками да зашептала губами онемевшими:

Зашипел туман, заклубился, за руки да за ноги хватая, да только не стало в нем уже прежней силы.

Поднялась Глаша на ноги и бросилась прочь с ведьмина двора. Насилу до дядькиного дома дотащилась, на кровать повалилась. Озноб ее так и бьет, а в ушах голос ведьмин все шепчет что-то недоброе. Закрылась Глаша одеялом с головой, бормочет слова сказочные, сама уже не знает зачем. А озноб все сильнее, уж и вовсе не понимает Глаша, где она да что с ней. Чудится ей, что не убежала она, а так и сидит под горелой яблоней да от ведьмы старой взгляд отвести не может, а та все бормочет про горлицу и соколиху, и по словам ее выходит, что горлице умирать приходится.

Заглянула Аксюта вечером к сестре ужинать позвать, а та не откликается и глаз не открывает, только дышит тяжело да постель царапает. Кинулась Аксюта будить Глашу, за руку тронула, а та точно печка горячая. Испугалась Аксюта, бросилась за теткой Варварой, но и вдвоем не смогли Глаши добудиться. Собрались было за Глебом бежать, а тот как почуял – стучит в двери. Вошел прямиком в Глашину комнату. Кинулся тоже, зовет ее, по руке гладит – не просыпается бедная. Потребовал Глеб воды и полотенец, разложил на столе лекарства и травы, принялся Глашу водой умывать да шептать что-то. Шевельнулась та, застонала жалостливо, точно сказать что-то хочет, но слов не разобрать вовсе.

А Глаше все ведьма чудится. Смеется беззубым ртом, руки к ней протягивает, шепчет слова недобрые…

– Что ж за напасть приключилась с тобой, милая моя? – Глеб лоб ее полотенцем обтер, губы водой смочил да принялся травы в руках растирать. – Никак ведьма старая добралась до тебя?

Увлажнились губы, зашептали понятнее, прислушался Глеб, нахмурился, про горлицу и соколиху услышав.

– Вот что задумала старуха проклятая! Свой век дожила, теперь чужой к рукам прибрать собирается!

Схватил он Глашу за руку, наклонился к самому уху:

– Держись за меня крепко, Глашенька. Держись да ничего не бойся, не отдам я тебя ведьме старой, не отпущу никуда, сердце ты мое! Все ты правильно сделала, нужные слова вспомнила. Только скажи, что ведьма у тебя отняла? Скажи, Глашенька, какую вещь твою силой или обманом в руки взяла?

Заплакала Глаша без слез, заметалась по кровати, вцепилась в руку Глеба, дрожит вся, извивается. Ведьма старая ленту с дерева сорвала да подожгла, и боль такая по всему телу пошла, точно не ленточка горит, а сама она в этом пламени сгорает заживо.

– Ленточка! Ленточка горит! – закричала Глаша, впиваясь ногтями в руку Глеба. – Потуши ленточ-ку мою!

Вскочил Глеб, распахнул окно, схватил пучок трав, прошептал что-то над ними, разорвал на мелкие куски да по ветру пустил. Подхватил ветер травы, закрутил, затрепал и унес прочь. Перестала Глаша кричать, только дышит тяжело да все про ленточку губами сухими шепчет. А Глеб руку за окно вытянул и снова зашептал, потом схватил что-то и над Глашей склонился.

– Вот она, ленточка твоя, Глашенька. Не успела ведьма сжечь ее, лишь кончик подпалила. – Повязал он лентой тонкое Глашино запястье прямо поверх узоров. – Не страшна тебе больше ведьма старая, не бойся. Отдыхай теперь, силы восстанавливай. Отвели мы беду страшную.

Улыбнулась Глаша, глаз не открывая, прижала руку с ленточкой к груди, на бочок повернулась и уснула спокойно.

– Проснулась? – Аксюта неуверенно заглянула в комнату, но, увидев сестру сидящей на постели, забежала внутрь и притворила дверь. – Я уж думала, не увидимся до отъезда.

Глаша попыталась встать, но Аксюта быстро усадила ее обратно:

– Да ты что?! Куда вскакиваешь?! Тебе сидеть-то, не знаю, можно ли, а ты вставать собралась.

Попытка подняться на ноги отняла все силы, и Глаша устало опустилась на подушку.

– Совсем сил нет? – Аксюта присела на кровать рядом с сестрой и погладила ее по руке. – Бедненькая моя! Ну хоть жар прошел. Глеб всю ночь у твоей кровати сидел, следил, чтоб температура не поднималась. И сегодня уже заходил, а ты все спала.

Глаша словно сквозь вату разбирала слова сестры и не сразу смогла сообразить, что они значат.

– Куда ты едешь?

– В колхоз отправляют. – Аксютка покосилась на дверь, потом наклонилась к сестре и зашептала громко: – А я не хочу! Как я тебя такую одну оставлю?

– А что случилось со мной? – Глаша с трудом выпростала руку из-под одеяла, которым укутывала ее Аксюта, и открыла глаза. По запястьям вились растительные узоры, а поверх них на левой руке была завязана голубая лента с обгорелым краем. – Откуда лента?

– Ой, Глаша! – Аксюта всхлипнула и обхватила плечи сестры ручонками. – У тебя жар такой был вчера вечером, хоть блины на тебе пеки. И не просыпалась никак, мы уж столько тебя будили: и я, и тетя Варя, и Глеб. Ты только плакала и про ленточку эту твердила, даже кричала, что горит она. Наверное, совсем высокая температура поднялась. А как Глеб ленту нашел да на руку тебе повязал, ты сразу успокоилась, и жар спадать начал. – Она подняла голову и круглыми глазенками уставилась на сестру. – Прям колдовство какое-то!

Глаша глубоко вздохнула, сгоняя накатывающую тошноту.

– Ой! Прижала тебя сильно? – Аксютка встрепенулась и поднялась с кровати. – Что-то ты бледная совсем стала. Водички дать?

Глаша кое-как поднялась на локтях. Родниковая вода освежила, окончательно смывая дурноту, но на смену ей навалилась такая сонливость, что Глаше все труднее становилось слушать сестру. А Аксюта одеялом снова ее укрыла, погладила по голове и на стул рядом села.

– Глаш, тебе там столько украшений понадарили вчера. Ты же их все равно пока надевать не будешь. Дай поносить? А послезавтра тебя Глеб в колхоз привезет, я отдам.

Мысли путались, и Глаша совсем уж не понимала, чего хочет от нее сестра. Она вяло кивнула, пробурчала что-то невнятное и провалилась в сон.

Когда она проснулась снова, Аксюты рядом не было, а за темным окном стрекотали сверчки. Чья-то мягкая, неразличимая в темноте рука коснулась ее лба, и Глаша вздрогнула.

– Тише, Глашенька, не бойся, это я.

Глаша повернула голову и кое-как разглядела в темноте знакомый силуэт.

– Глеб?

– Я, Глашенька, я. – В голосе его слышалась улыбка. – Давай отвар выпьешь – и дальше спать, ночь еще.

Глаша уже увереннее, чем днем, приподнялась на локтях, послушно выпила остывший травяной чай и легла обратно. Но сон не шел. Глаша прислушивалась к ночным звукам, разглядывала освещенные одной луной очертания предметов и вспоминала все, что произошло. Сперва она коров пошла с того берега выгонять, потом вернулась зачем-то к роще, увидела, как ветер сорвал ее ленточку с дерева, и, точно оголтелая, бросилась за ней. А ветер ленточку на яблоню к Ефросинье Ильиничне забросил, и Глаша без спросу ворвалась к ней на двор. Та, естественно, рассердилась и начала ее ругать. Так?

Вдруг четко всплыл в голове голос старухи:

Глаша зажала рот рукой, чтобы не закричать. Не ругала ее ведьма старая, а заклинание шептала, и от слов этих Глаша чуть на месте богу душу не отдала.

Она осторожно ущипнула себя за запястье. Пальцев коснулась атласная ткань. Поднесла Глаша руку к самому лицу, пригляделась и увидела ленточку, за которой бежала. И вдруг все-все вспомнила: и как сама слова странные шептала, и как тяжело ей было до дома Яхонтовых идти, и как не могла согреться под верблюжьим одеялом. Или не добралась она тогда до дома, а так и осталась там, у яблони? Ведь помнит она, ясно помнит, как ведьма ленточку поджигала и как больно ей самой от этого было. Может, ее Глеб там нашел да принес домой? Или все же добралась сама, а потом уж с температурой свалилась и ленточка горящая ей просто приснилась в жару? Кажется, так Аксютка рассказывала…

Глеб поднялся и зажег лампу, Глаша нетерпеливо повернула к себе запястье – край ленты был подпален.

– Раз не спишь, рассказывай. Вижу ведь, что вспомнила.

Глеб присел к ней на кровать, проверил температуру, медленно провел рукой по виску, погладил щеку, и Глаше, которая при виде ленты обгоревшей едва крик сдержала, вдруг стало спокойно и легко, а все случившееся сном показалось, о котором и вспоминать не хочется. Но Глеб просил так серьезно, точно это и в самом деле важно было, и Глаша, прижавшись щекой к его руке, рассказала все, что случилось с ней с самого утра. Когда она пропускала свой разговор с коровами или то, как прислушивалась к шепоту дерева, Глеб ее останавливал, спрашивал, не почудилось ли ей чего в это время, не слышала ли она что-то непривычное. И Глаша, краснея невесть отчего, признавалась, что было такое, и рассказывала уже подробнее, без утайки.

Но когда дошла она в своем рассказе до ведьминой мазанки, снова такая жуть на нее нахлынула, что и рта раскрыть не может. Заныло сердце, запрыгало в груди, точно зайчонок испуганный, захотелось нырнуть под одеяло с головой и не выглядывать вовсе. Только Глеб не дал, на колени к себе усадил, к груди прижал и велел рассказывать. И губы точно сами все ему поведали, а Глаша сидела да слушала, как сердце его все сильнее бьется. И снова спокойно стало: Глеб в обиду не даст, вот так к груди прижмет да от любой беды заслонит. Аксютка говорила, всю ночь он здесь просидел, и сейчас вот сидит, травами отпаивает, успокаивает. Знать, и правда любит, не покинет.

– Ты откуда слова-то эти знаешь? – спросил Глеб, когда Глаша рассказ закончила. – Я тебе их не говорил.

Глаша отстранилась и хитро посмотрела на него:

– Ну не все тебе меня учить, есть и другие учителя. Это из сказки слова, бабка Агафья когда-то рассказывала нам сказку про горлицу и соколиху. Я и сама не знаю, как они мне на ум пришли тогда.

Улыбнулся Глеб, поцеловал ее в волосы и в постель уложил.

– И хорошо, что пришли. А теперь спи и не бойся ничего. Ведьма старая уже никому навредить не сумеет.

На Глашу снова начал сон накатывать, но последние слова Глеба слишком сильно любопытство ее задели, и оно теперь кололо, точно крошка хлебная, не давая спокойно лежать.

– Почему не сумеет? Скажи, а то не усну!

Глеб отошел к окну и осторожно прикрыл его.

– Умерла она, Глаша. Вчера ночью.

А Глаша точно и сама знала это, не удивилась вовсе, даже как-то легче на душе стало. И от этого совестно сделалось, хотела корить себя за то, что смерти чужой радуется, да сон снова все мысли спутал.

Когда на третий раз пробудилась Глаша, в комнате никого не было. Никого из людей – но на подоконнике сидела сизая голубка и тихо ворковала. Сквозь занавески в комнату затекал солнечный свет, янтарный и пахнущий луговыми цветами, точно мед. И так радостно да весело стало от этого света, так бы и обняла сейчас каждую зверушку, каждый цветочек на лугу, каждое деревце в роще! Глаша глубоко вдохнула сладкий, напоенный солнцем воздух и улыбнулась голубке:

– Доброе утро, птичка-невеличка!

Голубка перестала ворковать и склонила голову:

– И тебе утра доброго, знахарка молодая! Я уж с самой зорьки здесь тебя поджидаю.

Глаша откинула одеяло и села в постели.

– Или совсем разум у меня помутился, или здесь и правда звери и птицы говорить умеют…

Голубка перелетела на стол поближе к Глаше:

– Ты на себя зря не наговаривай. Звери и птицы везде говорить умеют, да не каждый услышит.

Глаша поднялась и выглянула в окно, но там никого не было.

– А отчего же я теперь слышу, а раньше не слышала?

– Маленькой была – слышала, да за городским шумом разучилась. А сейчас сила в тебе просыпается и ко всему живому тянется, вот и стала слышать сызнова. – Голубка прошлась по столу, примостилась на самом краешке. – Но не за тем я к тебе явилась, знахарка-колдунья. На поклон к тебе меня прислали да велели передать таковы слова. Зверь да птица со знахарями всегда в мире живут, обид друг другу не чинят. Да со старой ведьмою Ефросиньей последние года беда пошла: не желала она ни с кем знаться, кроме ворон да коршунов, их одних у себя привечала, им одним в ночи колдовала, а нас прочь прогоняла да мор насылала. Много нам от нее горя сделалось, да теперь уж с нее спросу нет. Коли ты ее место заступаешь, желаем мы наперед договориться. Будет зверь да птица тебе всякую помощь оказывать, всякую просьбу твою исполнять, а и ты в ответ не откажи нам в милости: как будешь на посев да на жатву для людей обряды творить, не забудь и про нас, скажи и для нас слово доброе, чтобы звери да птицы вольные голода не знали. А коли придем к тебе больные али раненые, не гони нас прочь, помоги чем сможешь. Без нужды донимать тебя не станем.

Слушает Глаша голубку и диву дается. То ли спит она, то ли грезит, да только самой ей таких слов ни за что не выдумать. Ущипнула себя потихонечку – больно, след красный на руке остался, а голубка на краешке стола все сидит.

– Али обидели тебя слова мои, знахарка?

Нет, не спит и не грезит она, в самом деле птица человеческим голосом говорит. Говорит и ответа ждет. Да только у Глаши со страху в глазах потемнело, сидит, ни вздохнуть, ни охнуть не может, вот-вот упадет. Встрепенулась голубка, подлетела к ней да у самого лица крыльями замахала. Вскинула Глаша руки, заслонилась и вздохнула наконец. Вернулась голубка на стол, на Глашу глядит обеспокоенно:

– Никак напугала я тебя, знахарка? Ты уж прости меня, птицу глупую. Не хотела я тебя так тревожить. Не по своей воле прилетела, звери да птицы лесные глашатаем своим выбрали. Да не подумали, что сил у тебя после той ночи немного. Коли скажешь в другой день за ответом прилетать, не обижусь.

Отдышалась Глаша, воды глотнула да руку к птице протянула:

– Не привыкла я, чтобы звери да птицы со мной разговаривали. Чудно это больно, все здесь чудно.

Коснулась она осторожно перьев птичьих, рукой провела, перебирать стала. Птичка тепленькая да мягонькая, сердечко у нее часто-часто бьется, так и трепещет под перышками. Прильнула голубка головкой к руке ее, притихла, заворковала ласково, и снова радостно Глаше стало, тепло на душе.

– Не хочу я никому беды делать, всегда в мире я жила с природой, ежели и она не обижала. Коли и вправду придется какие обряды творить, вспомню и про вас, а будет нужда, прилетайте-приходите, чем сумею помогу.

– Благодарствую, знахарка. – Голубка взмахнула крыльями и перелетела на окно. – Передам твои слова всем зверям да птицам. Да одно меня печалит: сама себе не веришь, от силы своей закрываешься. Попроси, чего душа желает, принесу, коли есть оно здесь.

Глаша от голубки глаз отвести не может, все дивится. Насилу опомнилась и головой покачала:

– Да что ж гонять тебя зря буду за своими капризами? Ничего мне не нужно, лети по своим делам.

Не улетает голубка, сидит да смотрит на нее:

– Не за капризами, а за верой твоей полечу.

Любопытно Глаше: а как и вправду научилась она зверей да птиц понимать? Да только как проверить? Что попросить у птицы, чтобы в сказку поверить?

– Принеси мне земляники веточку, если поспела уже.

Встрепенулась голубка да в окно выпорхнула, а Глаша принялась руки свои разглядывать. Узоры растительные стали больше: уже не один тоненький стебелек вьюнка, а широкая плетеночка-косичка, то здесь, то там украшенная бутончиками и цветами. Чем больше Глаша смотрела на плетеночку, тем ярче светилась она мягким, теплым светом. И от света этого наполнялась душа веселым трепетом, так и хотелось бежать на луг, умыться росой, а потом затеряться в роще, обняться с белоствольными березками, заслушаться пением птиц.

Да только взгляд Глашин то и дело цеплялся за ленточку, на руке повязанную, за обгорелый ее краешек. И страшно становилось, так страшно, что бежать хотелось не на луг, не в рощу, а прочь из деревни – в город родной, в уютную квартиру, в комнатку маленькую, с сестрой одну на двоих, в самый дальний уголок за шкафом, где было у них с Аксюткой тайное местечко для самых-самых сокровенных разговоров. Но понимала Глаша, что ни Аксютке, ни отцу с матерью про ведьмино колдовство рассказать она не сможет и ленточку с обгорелым краем не покажет – никому не покажет и не расскажет, кроме Глеба. А он и без того уже знает все и ленточку сам у ведьмы отобрал да ей повязал. Вспоминала Глаша его глаза черные и узоры на руках крепких да нежных, и страх точно выцветал на ярком солнце, точно замыливался, стеклом мутным закрывался, снова тепло на душе становилось да радостно.

«Что же это получается? – рассуждала Глаша, а сама пальцем вдоль узора скользила. – Сказка с жизнью тесно переплетается, так тесно, что и границы уж не видать. Неужто и правда ведьма я? А Глеб?..»

Голова снова кругом пошла, оторвалась Глаша от узоров своих, перехватила наспех волосы резинкою и на кухню направилась. Но далеко не ушла: дверь закрыта оказалась.

– Заперли тебя?

Глаша оглянулась: на окне сидел толстый серый кот и брезгливо вылизывал лапку.

«Неужто и кот говорящий?» – удивилась Глаша, подкрадываясь к подоконнику. Постояла немного, шерсть серую густую разглядывая: так и играло солнце на холеной, лоснящейся шкуре, так и переливался весь кот, точно пылью золотой обсыпан. Сидит, лапку чистит да на Глашу точно с усмешкой поглядывает. Обидно ей стало, что кот над нею потешается, распрямила плечи, в сторону двери глянула и нахмурилась:

– Заперли, Фима. А я есть хочу – кажется, что угодно бы съела!

Кот перестал вылизываться и поднял голову:

– Ну так выберись через окно, оно широкое, пролезешь. А уж там найдешь чем поживиться.

Глаша высунулась во двор, посмотрела кругом и вернулась к столу.

– Нет, Фима, куда ж выбираться? Там клумба, да и высоко.

Кот спрыгнул на ковер, потянулся, сделал круг по комнате и остановился около Глаши:

– Могу предложить мышь или воробья. Я, правда, уже отобедал, мне теперь на солнышке на крыльце лежать положено, но для тебя могу и отвлечься.

Рассмеялась Глаша и снова к двери подошла.

– Спасибо, Фима, но сырым мясом я не питаюсь. А уж мышами и жареными не стану.

– Много ты знаешь о том, чем ведьмы питаются! – фыркнул кот, возвращаясь на окно. – Старуха Ефросинья капустой да брюквой не брезговала, а я тебе мясо свежее предлагаю, живое! Ну как знаешь.

Фимка отвернулся, махнул роскошным хвостом и спрыгнул во двор, а Глаша с надеждой постучала в дверь. Ответа не было, но на кухне что-то шипело и булькало, потом раздался шорох, грохот, закричала и куда-то побежала тетка Варвара. Хлопнула входная дверь, и шум перенесся на улицу. В окно влетел встрепанный и злой Фимка с тканевым мешком в зубах, сердито выплюнул свою ношу на подоконник и нырнул под кровать. Глаша раскрыла мешочек и с наслаждением вдохнула аромат ржаных сухариков с чес-ноком.

– Фима! Ты мне жизнь спасаешь!

Уселась на кровать, зачерпнула горсть сухарей и хрустеть принялась, а кот из-под кровати выглянул и на дверь покосился:

– Теперь ты меня спасать будешь. Я Варваре миску молока опрокинул, пока сухари доставал.

За дверь послышались шаги, сперва громкие и сердитые, но все больше стихающие.

– Иди ко мне, Фима, никто тебя не тронет, если ты на руках у меня сидеть будешь. – Глаша похлопала по коленям, дала коту разместиться на них и закопалась рукой в густую шерсть. Дверной замок тихо звякнул, и в комнату заглянула тетка Варвара. Увидев Глашу с котом на руках и мешком сухарей, она всплеснула руками:

– Глашенька! А я-то гадала, куда этот негодник сухари поволок! Ох, да ты ж не кушала ничего уже два дня! Не ешь всухомятку, сейчас супчику принесу, как раз доготовился. А с тобой, шапка меховая, метла моя еще побеседует!

– Не ругайте его, Варвара Дмитриевна! – Глаша прижала кота к себе. – Это я его попросила еды какой-нибудь принести, кушать очень хотелось, а дверь заперта была.

Варвара вздохнула и покачала головой:

– А я и забыла совсем, что дверь заперла. Утром-то, как Глеб ушел, я к тебе постоянно заглядывала, да ты все спала, а потом с обедом замоталась, чуть голодом девку не заморила. Выходит, негодника этого я еще и благодарить должна.

Она снова всплеснула руками и вышла, а Глаша увидела, что дверь не заперта, да быстренько из комнаты выбежала. У самой двери входной тетка Варвара ее перехватила:

– Да куда ж ты собралась-то?! Глеб тебе с постели вставать не велел, а ты, чуть я отвернулась, едва на улицу не выскочила!

– Пустите на крылечко, воздухом подышать да с солнышком поздороваться! – взмолилась Глаша. – Мочи нет в комнате сидеть! Я только на порог выйду, чуть-чуть постою – да и назад.

– Нельзя, Глаша, нельзя! – Варвара за руки ее на лавку усадила, стоит, не отходит. – Как увидят люди тебя, потянутся опять со своими внуками да коровами, а тебе самой сейчас силы нужны, нельзя их попусту растрачивать. Лучше супа поешь да возвращайся в постель. Не велено пускать тебя на улицу.

– Это как же не велено?! Это кто ж мне повеленья раздавать вздумал?! – Глаша попыталась вывернуться, да тетка крепко держала.

– Глафира, не трать силы понапрасну, все равно не пущу! Коли есть тебе охота с Хожим спорить, дождись его да с него и спрашивай. А я приказа его ослушаться не посмею! Да и тебе не советую: две ночи он тебя выхаживал, глаз над тобой не смыкал. Кабы не он, не с кем мне было бы сейчас препираться.

Глаша со вздохом опустила руки. Раз тетке сам Хожий приказал ее за порог не пускать, тратить силы на спор и вправду смысла не было. Боится Варвара Хожего, пуще смерти боится, ни за что не ослушается. Усмехнуться бы Глаше, фыркнуть, точно кошке, махнуть косой и, голову задрав, в комнату убежать, а там – через окно да на волю. Еще два дня назад так бы и сделала, а теперь глядит на ленточку на запястье и с места двинуться не может. А как и правда Хожий он, а она его нареченная?

Из незапертой комнаты выпорхнула сизая голубка да прямиком к Глаше в руки бросилась. Следом за ней стрелой вылетел Фимка, усы растопырил, глазищами сверкает, спину выгибает. Увидел Глашу, хвостом дернул, дверь уличную лапой толкнул и вышел прочь. Глаша птичку к груди прижала, перышки мягкие перебирает, успокаивает. Встрепенулась голубка, головкой мотнула, уронила Глаше в руки веточку земля-ники:

– Принесла я тебе веточку. Уж теперь грешно будет самой себе не поверить. А мне лететь пора.

Распахнула Глаша окно и выпустила голубку, а сама веточку в руке вертит, попробовать ягодку спелую все не решается.

– Ты супчику сперва покушай, а потом уж ягодой лакомься. – Тетка Варвара заперла на засов входную дверь и поставила перед Глашей тарелку супа да краюху хлеба.

– Любит, говоришь? – Глаша сидела у окна, расчесывала волосы и беседовала с бабочкой-капустницей.

Та трепетала белыми крылышками, перелетала с цветка на цветок и с волнением рассказывала Глаше, на котором пыльца вкуснее. Пока Глаша обедала, на окне появился букет полевых цветов, бабочка утверждала, что это Глеб, проходя мимо, их оставил.

– Любит-любит, – убеждала ее бабочка. – Я о такой любви и не слышала никогда!

«И о какой любви ты слышать могла, когда и живешь-то пару недель?» – вздохнула Глаша.

– А раз любит, почему не зашел?

– Время не нашел, вот и не зашел, – отмахнулась бабочка, отрываясь от цветка и перелетая на край подоконника.

– Клумбу под окном топтать время нашел, а на крыльцо подняться да проведать не нашел! – Глаша сердито дернула гребнем спутанные волосы и тихо ойкнула.

– Вот глупая! – рассердилась бабочка. – У Хожего весь мир под присмотром должен быть, каждый цветок посчитан и в свою пору сорван, а тебе лишь бы рядом он сидел да на тебя всю жизнь глядел! Сама в тереме заперлась, не выходишь, и его запереть ре-шила?

– Это он меня запер да тетку Варвару к двери приставил! – Глаша стукнула гребнем по подоконнику.

– Вот и сиди на цветы любуйся, раз Хожий так велел, нечего спорить! – Бабочка взмахнула крылышками и улетела.

Глаша швырнула гребень на кровать и отвернулась от окна. Ишь, жених выискался, веник с муравьями на окно бросил и был таков! А тетка Варвара еще говорила, переживал он за нее, от постели не отходил. Врет она все! Кабы переживал, нашел бы пару минут зайти да проверить, жива его любимая или померла от тоски! Глаша уже два часа как встала, а Глеб так и не показался, только вон букет в окно закинул. Да, может, и не его это вовсе букет – дядька Василий или Сашка опять приволок, а бабочка наплела с три короба, лишь бы ее от цветов не гнали. Глаша аж ногой топнула от обиды.

Зашипело, завыло под ногой, задергалось, точно змея. Взвизгнула Глаша, на кровать прямо в обуви заскочила.

– Ведьма неблагодарная! – выл Фимка, приглаживая помятый хвост. – Жизнью рискуя, пропитание ей добыл, а она мало того, что обед мой за пазухой спрятала, так еще и достоинство мое в грязь втоптала!

У Глаши от испугу опять в голове помутилось, да только смешно так стало, что мочи нет: упала лицом в подушку и всхлипывает от смеха.

– Порыдай-порыдай, погорюй, что благодетеля своего едва не погубила. – Фимка сердито посмотрел на клок шерсти, который сквозняк легкомысленно гонял по полу. – Да погромче – может, смилуюсь да прощу.

Глаша колени к груди подтянула, руками себя обхватила, успокоиться пытается: и плохо ей так, что голова кругом идет, и смешно до слез, а как на кота глянет, так еще пуще смех ее разбирает. А тот отвернулся, хвост раненый разложил на полу, языком разгладил да в окно смотрит гордо.

– Ладно уж, прощаю, – выдержав паузу, вздохнул Фимка. – Не убивайся так, а то и впрямь убьешься, а с меня потом спросят.

Глаша насилу смеяться перестала, до воды дотянулась да прямо на лицо себе брызнула, а Фимка на постель запрыгнул, морду усатую под руку ей сунул, замурлыкал:

– А я тебя утешать пришел, чтобы глупостей про Хожего не думала. Он цветы положил и уж на крыльцо подниматься стал, но его Кондрат окликнул с улицы. Да так окликнул, что тот сразу смекнул: беда стряслась. Нельзя Хожему, чтоб непорядок был в его владениях, понимаешь? Вот он вместе с Кондратом и убежал. А меня просил тебя утешить, объяснить все. Видать, лучше меня знает повадки твои, я и не подумал, что девушка из-за цветов рассердиться может так, что чуть собственного спасителя не прибьет!

Фимка замолчал, ухо под пальцы подставил и жмурится на солнце.

Глаша кота почесала, погладила, но не терпелось ей узнать, что у Кондрата стряслось.

– Так отчего ж ты сразу мне все не сказал? Я уж час над букетом этим страдаю, сердце мучаю.

– Ну и глупая, – меланхолично отозвался кот, приоткрывая один глаз. – Не велено мне рассказывать ничего. Только передать, что не по своей воле Хожий с крыльца твоего спустился, а долг его позвал.

– Ну Фимочка, милый, расскажи. – Глаша коту шейку чешет, по спинке гладит, упрашивает. – Я Глебу не скажу, что от тебя узнала. Со мной же теперь все звери да птицы говорят, мало ли кто на хвосте принес.

– Не могу, не умасливай. – Кот растянулся у нее на коленях, бок мягкий подставил, лапы свесил. – Вот тут еще сбоку почеши.

– Ах, ты так! – Глаша схватила его за шкирку, подскочила к окну да вытянула кота над клумбой с розами. – А ну рассказывай, не то прямо на розы брошу! Да быстрее, сил у меня немного, а ты больно тяжелый!

Повис Фимка над клумбою, зажмурился со страху, захныкал. Знает негодник, коли розы попортит, тетка Варвара с него три шкуры спустит, никакой Хожий не поможет.

– Не губи, Глаша! Расскажу что знаю! – взмолился Фимка.

Глаша кота на подоконник перенесла да все за шкирку держит, не ослабляет.

– Рассказывай! Ты ведь, пройдоха, не меня утешать пошел, а вслед за Глебом тайком направился.

– Направился, – захныкал кот. – До двери Оксанкиной за ним крался незамеченный и там уж почти в дом пробрался, да не пустил меня Хожий на порог, к тебе погнал.

– Неужто и не рассказал ничего? – ухмыльнулась Глаша, а сама на кота хитро так посматривает да к окну его тихонько тащит. – Не поверю, что от тебя утаилось что-то!

– Ай-ай-ай, смилуйся, знахарка! Невинного губишь! – запричитал Фимка, но Глаша все тащила его к окну, медленно, но не останавливаясь. Сдался кот, повис в руке, глаза закрыл. – Коли не вымолишь меня потом у Хожего, на твоей совести смерть моя будет, век буду тебе ночами являться да орать под окном! Не пустил он меня в дом, крестом клянусь, мог бы – перекрестился. Не пустил, но сказал, что загубила Оксанка ребенка своего, совсем загубила, не выходить.

Глаша кота на пол швырнула, а сама на стул у окна бухнулась.

– Так не уехала она в город в больницу?

– Знамо дело, не уехала, раз здесь беды натворила! – Фимка ловко приземлился, встряхнулся и мимо Глаши в окно выскочил.

А та глаза руками закрыла, голову на подоконник опустила и заплакала. Жалко ей ребеночка, и так тяжко ему было, недоношенному, а теперь, если не врет Фимка, так и вовсе загубила его мать дурная. Вспомнился Глаше сон, что она до болезни видела, заныло сердечко, забилось беспокойно.

«Может, мне бежать на помощь?» – встрепенулась Глаша, вскочила, за окно выглянула, примеряясь, как бы вылезти. Да только если уж Глеб помочь не смог, чем она-то, ведьма недоученная, поможет? Да и не подпустит ее Оксанка к ребенку, разве что Кондрат ее удержит.

В окно впорхнула маленькая серая птичка, закружила по комнате:

Тронула Глашу крылом за волосы и улетела прочь.

Глаша в окно чуть не по пояс высунулась, прислушивается, разглядеть пытается, да окно ее во двор, не к воротам выходит – не увидишь ничего. Ветер донес со стороны дороги запах свежей пыли и крепкие шаги. Глаша юркнула в глубь комнаты и достала небольшое зеркальце. Не до конца расчесанные волосы, точно клубы дыма, обрамляли бледное, осунувшееся после болезни лицо. Это ее такой красавицей Глеб видел? Немудрено, что нынче он только букет на окошко положил и прочь кинулся. Ну как есть Баба-яга! Глаша сердито бросила зеркало на постель и принялась руками раздирать спутавшуюся косу.

– Прочь поди! – кричала с улицы тетка Варвара. – Как у реки одну бросать – так ведьма проклятая, сгинь пропадом! А как беда в дом пришла, так знахарка, спаси-помоги! Не поможет тебе Глаша!

Второй голос, глухой да басистый, точно ветер в трубе, что-то пробубнил в ответ, но слов Глаша не разобрала.

– Да что ж заладил ты! Говорят тебе, не принимает знахарка!

Глаша на носочках подошла к окну, надеясь расслышать ответ Кондрата, но ветер снова донес лишь невнятное бормотание, хотя и более напористое.

– Да неможется ей, Кондрат, – тихо, точно извиняясь, произнесла Варвара. – Едва богу душу не отдала, третий день с постели не встает. Ей бы самой кто помог да сил прибавил, не то что дитя чужое выхаживать. Ты лучше к Глебу иди.

Глаша чуть в окно не вывалилась от негодования. Врет тетка и не стесняется, вон она как сегодня вскочила резво! Если б Варвара не перехватила, и во двор бы выбежала! Ну да ничего, сейчас она с Кондратом занята, не перехватит!

Бросилась Глаша к двери – заперто. Вернулась к окну – да чуть ставнями руки не прибило.

– И думать забудь! Не то окно заколочу! – прикрикнула тетка Варвара, закрывая ставни. – Еле спровадила окаянного!

– Зачем вы обманули его? – Глаша в раздражении толкнула ставню, но тетка держала крепко. – Он же за помощью пришел, а вы его прогнали. Нельзя так!

– А ты почем знаешь, зачем он приходил? – Варвара чуть приоткрыла окно и впилась в Глашу сердитым взглядом. – Слышала?

– Вас трудно не услышать было. – Глаша отошла от окна и обессиленно опустилась на кровать. – Нельзя людям в беде отказывать, если помочь можешь. Зачем вы Кондрата обманули да прогнали?

Варвара покачала головой и медленно открыла окно.

– Надеюсь, хватит тебе ума в окно впредь не лезть. А Кондрату ты все равно ничем не поможешь. Загубила Оксана совсем ребенка. Глеб сказал, нельзя помочь. А уж коли Хожий вернуть его не может, тебе и подавно не справиться. Сама вон едва сидишь. Спи лучше. Скоро Глеб вернется, с ним и будешь препираться, коли блажь такая.

Тетка погрозила Глаше пальцем, покачала головой да ушла в дом. А Глаша на подушку упала и заплакала горько. Что ж такого наделала Оксанка, что погубила дитя свое? И почему, дурная, в город в больницу не поехала? Вспомнился ей сон недавний о том, как ребеночка этого из огня достать пыталась, да не могла, и еще пуще слезы потекли. Так и уснула, плакать не прекращая.

Когда проснулась Глаша, за окном было темно, лежала она в постели, укрытая одеялом, а на лавке у стены спал Глеб. В куртке и ботинках, подложив под голову сумку и обессиленно свесив руки. И ждала Глаша его прихода, пожурить за букет хотелось да расспросить обо всем, что случилось, только такой измученный лежал он на лавке, что и шевельнуться она боялась, чтобы не разбудить его. Луна скользнула по лбу Глеба и ткнулась в глаз, заставляя его поморщиться. Глаша замахала рукой на лунный луч, стараясь выгнать. Тот замер на мгновение, потом скользнул к ее руке, пробежался по запястью, разжигая узоры, и растаял. Глеб шевельнулся, ноги подтянул да руками плечи обхватил.

«Замерз совсем!» – Глаша тихонечко выбралась из-под одеяла и притворила окно, потом схватила свою подушку и стеганое покрывало и подкралась к Глебу.

– Что такое, Глашут? Болит что-то? Водички дать? – встрепенулся тот, глаза разлепить пытается.

– Хорошо все, Глеб. – Глаша вздрогнула и в нерешительности застыла посреди комнаты, не зная, как подушку ему подсунуть.

– Ты зачем же встала среди ночи? Спи, Глашенька, петухи еще не пропели. – Глеб потянулся, снова собираясь улечься.

– Ты сумку обронил, вот я и встала поднять, – прошептала Глаша, а сама приметила, когда Глеб голову поднимет, да вместо сумки подушку ему сунула. – Подняла уже, на стол положу. Спи.

Глеб улыбнулся, прильнул щекой к мягкой подушке и вздохнул сладко:

– До чего ж хорошо с тобой рядом, Глаша! Не думал не гадал, что среди людей любовь свою повстречаю.

Улыбнулась Глаша, покрывалом Глеба накрыла и на кровать вернулась, а у самой руки дрожат да ноги подгибаются. И радостно от слов его так, что сердечко замирает, и страшно.

«Не думал не гадал, что среди людей любовь свою повстречаю».

Шутит Глеб? Где ж еще человеку любовь искать, как не среди людей?

Приподняла Глаша голову, смотрит на Глеба, приглядывается. Спит он, улыбку из губ не выпускает, а по телу узоры чудные то здесь, то там пробегут да погаснут, точно всполохи.

Неужто правда Хожий он? И сказка эта вовсе не сказка? Да какая уж тут сказка, если сама она – ведьма. Вон и с животными разговаривает. А может, чудится ей все это, помутился разум от болезни, вот и мерещится бог весть что?

Схватила Глаша одеяло, нырнула под него с головой и принялась руки свои разглядывать, да не видно ничего. Минуту вглядывается, две, глаза к темноте попривыкли, стали очертания видны: руки как руки, тонкие да гибкие, точно веточки ивовые, и никаких узоров светящихся, царапины одни. Успокоилась Глаша, руки к груди прижала, лежит баюкает. Показалось все в горячке, а может, и приснилось вовсе. Баюкала-баюкала да ленточку нащупала. А как нащупала, закружились в голове, точно листья осенние, воспоминания про ведьмину мазанку – и вспыхнули на руках узоры цветочные. Глаша рот рукой зажала, чтоб Глеба криком не разбудить, а сама на руку свою смотрит. Расцветают на ней зеленым светом цветы, расползаются по коже стебли тонкие, распускаются листья мелкие… И жутко Глаше так, что ладонь зубами до боли закусила и глаз оторвать не может: никогда красоты такой не видела – кажется, кто б забрать попытался, ни за что не отдала бы.

Зашуршало что-то за окном да в стекло постукивать принялось. Глаша одеяло сбросила, приглядывается к гостю незваному. Сидит за окном птичка-невеличка и тихонечко так: стук-стук-стук. Подождет, прислушается – и снова: стук-стук-стук. Глаша рукой махнула, мол, лети, спят все, только птичка не улетает, сидит да стукает себе. Пришлось снова встать.

Тише мышки к окну Глаша прокралась, приоткрыла его. Птичка внутрь протиснулась да прямо к Глебу. Перехватила ее Глаша, в ладони спрятала и зашептала:

– Не буди, не буди! Умаялся он за день. Что стряслось у тебя?

Притихла птичка в руках ее, дышит часто-часто: знать, быстро летела.

– Не могу я, знахарка, тебе поведать. Хожему одному велено передать.

Глаша в уголок отошла, чтобы Глеб не слышал.

– Жалко будить его, с утра на ногах. Мне ведь тоже многое сказать ему надо, о многом спросить, да только не дело это – сна его лишать.

Задумалась птичка, нахохлилась, сидит в ладонях Глашиных, коготками да перышками щекочет. Так и хочется руки раскрыть, да боится Глаша, что птичка Глеба разбудит. А та потопталась немного, устроилась поудобнее и спрашивает:

– А ты кто ему, девица, что так заботишься?

– Да неужто нынче забота такой редкостью стала, что только между родными и любимыми возможна?

Смутил да рассердил Глашу вопрос птички-невелички: она и себе-то признаться боится, а тут перед птицей душу разворачивай.

– Никто о Хожем слов таких не говорил и сон его не хранил, кроме зверей да птиц лесных. Знать, и вправду не зря он невестой тебя нарек, знахарка, – ответила птичка. – Воля твоя, не стану до свету беспокоить, а как встанет Хожий, сама разыщу.

Раскрыла Глаша ладони, птичку выпустила. Та крылышки расправила, а на нее все смотрит:

– Вижу я, что сердце твое доброе да жалостливое, что не из-за страху не пускаешь ты меня к Хожему. Тебе тоже слово передать велели:

Вспорхнула птичка да в окно вылетела, а Глаша затворила его и в постель вернулась. Долго без сна лежала, слова птичкины в уме перебирала да узоры на руках разглядывала. Ярче огня светились они, всю комнату освещали. Опомнилась Глаша, руки под одеяло спрятала, чтобы Глеба светом не будить, а потом и вовсе с головой туда юркнула. Лежала-лежала, водила пальцами по стеблям да листьям, так и уснула.

Запищало, зачирикало отчаянно, зашипело, покатилось по подоконнику да как зазвенит! Глаша глаза распахнула, села в кровати, глядит – Фимка на окне птичку поймал, лапкой держит да на Глашу поглядывает. Под столом миска глиняная покачивается, а вокруг нее земляника разбросана.

– Разбудила-таки, чирикалка бестолковая! И ягоду всю раскидала. – Кот фыркнул и брезгливо тряхнул лапой, освобождая птицу. Та встрепенулась и бросилась к Глаше, в одеяло зарылась.

– Ну тише, тише. – Глаша погладила птичку и серьезно посмотрела на кота. – Что стряслось у вас?

Фимка выудил застрявшее между когтями перо и отвернулся:

– Хожий велел сон твой оберегать, с рассвета самого сижу на страже. А эта, – он мотнул головой в сторону Глашиных рук, где испуганно сжалась синичка, – расчирикалась. Пусти, мол, к знахарке! Я ей объяснял, увещевал ласково, а она – шир – и в комнату. Ну тут уж я прямо к своим обязанностям приступил – бросился тебя грудью заслонять!

Глаша едва смех сдержала:

– Спасибо тебе, Фима! С таким защитником мне никто не страшен, даже синица!

Обернулся кот, посмотрел на Глашу желтыми глазищами:

– Я со всей душой к тебе, а ты насмешничаешь!

Фыркнул и во двор прыгнул.

– Ох и врун! – пискнула синица. – Я едва подлетела, он как кинется!

Глаша посадила птицу на стол и встала:

– Ты ко мне или мимо пролетала?

– К тебе, Глашенька, с посланием от Хожего, – защебетала птичка. – Так он беспокоится о тебе, милая! Так тревожится!

Глаша достала гребень и села у окна:

– А чего тревожиться? Меня тетка Варвара без его веления из комнаты не выпустит.

– Ох, Глашенька, – птичка боязливо покосилась за окно и подобралась поближе к постели, – нынче ведьму старую хоронят да дитя недоношенное. Не к добру такие покойники, милая.

Вспомнила Глаша день вчерашний, как Кондрата тетка Варвара со двора прогнала. И хотела же Глеба расспросить, что с ребенком стряслось, да ночью пожалела, а сейчас его и след простыл.

– А отчего ребенок умер? – спросила Глаша, а у самой от слова этого внутри все заныло.

– От матери бестолковой! – пискнула синичка. – Сама погубила, а на тебя спирает, мол, ведьма присоветовала.

– Да как же так?! – Глаша аж подскочила. – Мы же виделись с ней последний раз на костровке. Я и не знала тогда, что она беременна, думала, просто толстая.

– Ой, Глафира-знахарка… – Синичка снова юркнула к ней под одеяло. – Не должна я была тебе говорить об этом, не велел Хожий!

– А ты и не сказала ничего толком. – Глаша достала птицу из постели и вернула на стол. – Непонятно, зачем меня будила.

– Так меня Хожий с наказом к тебе послал, – встрепенулась синица. – Потому и примчалась, жизнью рискуя.

– И что за наказ? – Не по сердцу Глаше слово это было, да виду не подала.

Синичка снова на окно оглянулась и зачирикала:

– Велел серьги да кольцо с листьями надеть и из дому, что бы ни случилось, не выходить. «И пусть при тебе наденет, – сказал, – да не снимает, покуда сам не сниму. А не сделает – беду накликает».

Страшно стало Глаше от слов этих, вспомнилась и ведьма старая, и мазанка ее проклятая, и слова вчерашней гостьи ночной. Бросила она гребень да кинулась листья смородинные искать. Кулончик серебряный сам в руке оказался, точно всю ночь она его держала, а серьги и колечко никак найти не может. Все ящики посмотрела, все сумки – нет нигде, все надаренные украшения есть, а листов смородинных нет как не было. Распахнула шкаф, принялась все платья и сарафаны на пол выбрасывать да карманы просматривать. За этим и застала ее тетка Варвара.

– Ты что же делаешь, Глафира?

Опомнилась Глаша: сидит она на полу в ворохе платьев, завязки теребит да плачет, точно горе какое стряслось. Тряхнула головой, слезы вытерла, поднялась, платья собирать принялась.

– Ты потеряла чего? – Варвара смотрела на раскиданные вещи и диву давалась: никогда за Глашей такого не замечала, все всегда аккуратно сложит да на место уберет, а тут на тебе.

– Потеряла, – вздохнула Глаша, платья развешивая. – Мне Агафья Степановна набор подарила: серьги да колечко, листы смородинные. Запропастился куда-то.

– Так Аксюта в нем в колхоз уехала, – удивилась тетка Варвара. – Сказала, ты ей позволила взять.

Вспомнила Глаша, как и вправду Аксюта просила серьги какие-нибудь, да только Глаше тогда плохо было очень, не помнит, что ответила, ей и на ум не пришло, что сестра листики серебряные выберет. Опустилась Глаша на пол, плечи руками обхватила, сидит, не знает, как быть.

– Глашенька, да что с тобой? – Тетка Варвара испугалась, поднять ее пытается. – Вставай, вставай, милая. Али плохо тебе?

Глаша и сама не знает, плохо ей или просто страшно, да только ноги не слушаются и перед глазами все расплывается. Тетка Варвара водой на нее брызгает, умывает, за плечо трясет. Кое-как отдышалась Глаша, смотрит – а птички уж нет, испугалась, видать, да улетела.

– Глашута, золотце, что с тобой? – причитает Варвара. – Али приснилось что? И почто тебе украшения эти дались?

Глаша только плечами пожимает да на столик глядит. Нет птички, будто и не было вовсе. Может, и правда приснилось ей? Да только перышки у окна ветер перебирает небрежно и ягода разбросанная под столом так и лежит. Не приснилось.

– Глеб надеть велел, как ведьма старая умрет, – прошептала Глаша, кулак разжала да на кулон смотрит. – А не надену, так беда стрясется.

– Боже святый! – Варвара охнула. – И как же быть теперь?! Надо Хожему-то сказать, что нет набора, может, и придумает чего.

– Скажут.

Глаша поднялась и пошла цепочку искать – хоть кулон наденет, все лучше, чем совсем без набора. А тетка Варвара к двери бросилась, да опомнилась на пороге и к Глаше обернулась:

– Ну и славно, что скажут. И не волнуйся тогда. Здесь тебя в обиду не дадим, а как ведьму схоронят, Глеб тебя в колхоз заберет. Ты, главное, из дома не выходи без него, да и ладно все будет.

Кивает Глаша, а у самой руки дрожат – не может цепочку в кулон пропустить, насилу справилась. На шею надела да принялась вещи убирать. Пока все раскладывала, подуспокоилась, уже и сама удивляется, чего так перепугалась. Если правда важность какая в этом наборе, так она завтра его у Аксюты на другой обменяет, а пока будет в доме у Яхонтовых Глеба дожидаться. Да и какая важность может быть в серьгах серебряных? Так, для виду только.

Солнце сквозь занавески лучи просунуло, гладит ее по щекам, ласкает. Зажмурилась Глаша, и кажется ей, будто это Глеб ее гладит: нежно так, осторожно. Совсем успокоилась, уж и думать забыла про слова птичьи, села снова волосы расчесывать да запела тихо-нечко.

И так светло на душе стало, точно солнышко и туда дотянулось. Чувствует Глаша, как по рукам изнутри словно свет поднимается да сквозь пальцы выливается. Открыла глаза – нет ничего, только узоры горят на солнце, сверкают. Зажмурилась – опять свет по рукам, теплый да мягкий, точно ковыль на лугу полу-денном.

Скрипнула калитка, по крыльцу простучали неровные, точно хромые шаги, открылась и закрылась дверь, вскрикнула тетка Варвара на кухне. Глаша вскочила, прижимая руки к груди, чтобы свет не растерять, бросилась к двери, ногой ее, запертую, пинает, тетку зовет. Открылась дверь, стоит Варвара бледная, заплаканная, фартук в руках теребит да на Глашу чуть не с мольбой смотрит. Глаша мимо нее проскочила – да в кухню.

Сашка за столом сидит: под футболкой разодранной кровь выступила, рука правая точно плеть висит, голову на стол опустил и дышит громко да страшно, как корова. Разжала Глаша ладони, протянула к брату и чувствует: свет по пальцам потек густо да тепло, точно мед свежий.

Зажмурилась Глаша, и встала перед глазами пасека деда Яши, отца дядьки Трофима, куда лет десять назад, совсем маленькую, возил ее отец. Стоит домик-чурбачок, крышу-кепку набекрень сдвинул залихватски, на сарай приоблокотился, поглядывает окном косым, прищуренным на луг да позевывает дверью распахнутой на двор. А за порог выдь – коробочки желтые одна к одной, бока деревянные солнышку подставили, и много их так, что, казалось маленькой Глаше, век идти – не дойдешь до забора.

Приехали они тогда к весенней качке, тихо было на пасеке, пчелы, дымом окуренные, спали, а дед ей целую миску меда свежего принес, хлеба ломоть протянул. Глаша нюхает мед, смотрит, как переливается он на солнце жидким янтарем, и есть боится: помнит у мамы серьги янтарные, знает, что отец говорил, будто янтарь сперва тоже жидким был, а потом затвердел за много лет. А ну как янтарь из меда вот такого делают? Съест она его – а он в животе камнем сделается? Долго смеялся дед Яша ее испугу, потом рукой мед зачерпнул да в ладони катать принялся, подставляет солнышку, растягивает пальцами липкие капли. Посмотрела Глаша и тоже руку в мед запустила, а он горячий такой, едва не обжигает, течет по руке, и за ним ароматная теплая дорожка протягива-ется…

Так и не рискнула тогда Глаша мед свежий попробовать, но вспоминала долго еще. Вот и теперь вспомнила. А пасека сгорела тем же летом. Кто говорит, молнией ударило, кто на мужиков огневских кивает, мол, подожгли из зависти. Дед Яша без любимого дела захворал да помер к весне, с тех пор в Ведьминой роще пасеки не было, и мед возили из той же Огневки. Нет пасеки, уж и забыла Глаша, где стояла она, а мед, смотри-ка, светом стал, да так и течет по рукам, и кажется, будто даже запах сладкий, дурманный по кухне разливается.

– Полно, Глашута! Ты силушку побереги, моя родненькая.

Вздрогнула Глаша, когда тетка Варвара за плечи ее взяла и потянула. А та не отпускает да все причитает:

– Остановись, Глашенька, довольно дармоеду моему, ты посмотри, он и здоров уж совсем. Да разве ж можно тебе сейчас так, милая, не дай Хожий, опять недуг воротится. Оставь, Глашута, ей-богу, остановись!

Улыбнулась Глаша, стряхнула с пальцев горячий мед и глаза открыла. Так радостно, светло на сердце. А Сашка с теткой Варварой смотрят на нее в четыре глаза – огромных, точно у филинов, – рты отвисли, волосы светлые ко лбам пот прилепил, по вискам так и струится. Первой тетка Варвара опомнилась, Глашу на лавку усадила, чаю ароматного налила да меду густого чашку поставила.

– На, сладенького покушай, Глашута, оно и полегче будет. Мед – он и от болезней полезен. А меня, дурную, прости, я ж как увидела его побитого, так совсем голову потеряла. Поумней была б, так смекнула, что ты третьего дня сама чуть на тот свет не отправилась, сил-то нет еще на дуралея моего тратить.

А Глаше до дрожи меду захотелось, зачерпнула его ложкой, в рот положила, зажмурилась. И снова пасека старая перед глазами, и будто сидит она рядом с дедом Яшей, ложечку медовую посасывает, и от меда того по всему телу тепло да радость растекаются. Растаял мед на языке – кончилось видение. Тряхнула Глаша головой, к брату повернулась, а тот чай похлюпывает и на нее искоса поглядывает. Двумя руками чашку держит, крепко, уверенно, будто и не болталась правая, точно привязанная. И футболка больше от крови не мокнет. Знать, помогло медовое колдовство. Да только кто ж Сашку-то – веселого да доброго – так отколотил, что он едва до дома доплелся?

– Ребята. – Сашка чашку на стол опустил, глаза потупил. И рассказывать неохота, и знает, что отмолчаться две бабы не дадут.

– Тьфу, ироды окаянные! – выругалась тетка Варвара и хлестнула по столу полотенцем, так, что и Сашка и Глаша подпрыгнули на лавке. – Это за что ж они тебя?

– За нее. – Сашка хмуро кивнул в сторону сестры.

У Глаши слезы из глаз так и брызнули. Она его лечила, сил не жалела, а он снова во всех бедах ее винит!

– Да подожди, не реви ты, – буркнул Сашка, подвигая сестре свой мед. – Знаю, что ты тут ни при чем, да поди растолкуй кому. Оксанка наболтала, будто ты меня к ней посылала с советом, как ребенка-то выходить, мол, в тесто завернуть да в печь положить, чтобы дозрел. – Он вздохнул и глотнул чаю. – А как помер он от ожогов, так и стала кричать на всю деревню, что мы с тобой его сгубили.

Глаша аж ложку выронила, сидит, ни вздохнуть, ни слова молвить не может. Вспомнился ей сон давешний, где ребеночка она из печи спасти пыталась, да Оксанка не дала. Неужто вещий?

– Ох, поди ж ты! – Варвара всплеснула руками. – Так она его упекла, что ли, до смерти?

– Ну. – Сашка понуро кивнул. – А мы с Глашей виноватые.

«Упекла до смерти…»

Слышала Глаша как-то от бабки Агафьи, что детей недоношенных в старину заворачивали в тесто, только нос торчал, да в печь клали, чтоб дозрел, допекся. Но было то лет триста назад, если не больше. Кто ж Оксанку-то надоумил? Или правда умом она тронулась, раз родное дитя насмерть зажарила?

– Глашута, что с тобой?

Тетка Варвара за руку ее трогает, в глаза заглянуть пытается, да только не видит ее Глаша. Перед глазами печка пылает и ребеночек кричит, задыхается.

– Глаша! – встряхнула ее тетка за плечи, воды в лицо плеснула, насилу из видения выдернула. – Полно, Глаша, над чужим дитятей так горевать, не виновата ты ни в чем, и нечего сердце бередить. Силы побереги, надобно теперь будет быстро на ноги-то вставать. Ну да это Хожий, как воротится, сам решит. А ты поди полежи, может, и подремать сумеешь.

Как во сне шла Глаша вслед за теткой, в кровать ложилась… Укрылась одеялом с головой да сама не поняла, то ли задумалась, то ли заснула.

Опомнилась Глаша, когда за окном уж смеркаться стало. Слышит, дядька Трофим с кем-то у калитки беседует, и будто мужской голос отвечает ему.

«Глеб!»

Вскочила Глаша с постели, подбежала к окну и хотела было милого окликнуть, только поняла: недобро дядька Трофим говорит, сердито. Знать, не Глеб, с ним дядька ласков да приветлив. Стала прислушиваться-приглядываться, но ни слова разобрать не может, только голоса грозные, а сумерки сгущаются, двор застилают – ни дать ни взять чернил кто-то в воздух подмешивает. Жутко Глаше сделалось, сама не поймет отчего. Только сердечко ноет, рвется птичкой, словно беду чует. Сжала Глаша в руке листик смородинный, изо всех сил слова услышать пытается, а про себя все шепчет про горлицу и соколиху. Да только ни услышать, ни сердце унять не может, аж дышать тяжко стало. Подняла голову к небу, звезды выглядывает. Нет звезд, только ветер по небу тени косматые гонит да воет у реки.

Вдруг под окном зашуршало, зашипело и на подоконник бросилось. Вскрикнула Глаша, от окна отпрянула, схватила стул. Скользнула тень по подоконнику, в ноги к ней бросилась и котом обернулась.

– Фима!

Подскочила Глаша к коту, на руки подхватила, прижала к груди, лицо в шерсти густой спрятала и заплакала. А кот и сам едва дух переводит, шерсть встопорщилась, листьями да репьем забилась, дрожит весь. Отняла его Глаша от груди, гладит, шерсть распутывает:

– Фимочка, миленький, расскажи, что творится! Страшно, мочи нет!

Кот из рук ее выпутался, на окно прыгнул, припал к подоконнику, ухо наружу высунул и замер. Полежал так миг-другой, снова к ней спрыгнул.

– Уходить тебе надо, Глаша. Оксанка из ума совсем выжила, подговорила девок да парней, пришли с огнем и керосином к дядькиному крыльцу да тебя выдать требуют, грозятся дом подпалить.

Глаша так и ахнула, на кровать повалилась, руками себя обхватила да дрожит вся, слова вымолвить не может. Подбежал Фимка, на колени к ней прыгнул, крутится, когтями ноги цепляет, по щекам хвостом бьет:

– Поднимайся, Глаша, не время слезы лить – время шкуру спасать. Я огородами тебя выведу к мосту, там уж никто не тронет. Хожий велел в роще его дожидаться.

Плачет Глаша, всхлипывает, за плечи себя обнимает:

– А чего ж он сам за мною не пришел? И как я одна до реки доберусь, когда вся деревня меня ищет?

Зашипел Фимка, рассердился, сильнее когтями царапать принялся:

– Да вставай же, знахарка! Мышь и та смерть чует – бежит скорей ветра, а ты села да слезы льешь! Не по своей воле он задержался, а меня послал тебя к реке вывести.

Хлопнула дверь входная, застучали шаги по полу, заскрипели половицы, звякнул замок, глухо об пол грохнул. Закричала Глаша, забилась в угол постели, голову руками закрыла.

– Не кричи, Глафира, не то услышат. – Дядька Трофим быстро пересек комнату, Фимку сапогом отпихнул, схватил ее за плечи и встряхнул, на него смотреть заставил: – Слушай, Глаша, да запоминай хорошо. Я тебя сейчас в окно подсажу, и ты напрямки, через огороды заброшенные, до моста побежишь. Поняла?

Кивает Глаша да все всхлипывает. Дядька Трофим по голове ее потрепал:

– Вот и молодец! Девка ты умная, бегать быстро умеешь, так что не бойся. Только улицей не ходи да от людей подальше держись. Бог даст, свидимся завтра в колхозе.

Подхватил ее дядька под мышки, через окно перекинул и прямо в клумбу с розами бухнул.

– Беги, Глашута, тише мышки, быстрее сокола.

Подскочила Глаша и вслед за Фимой бросилась, дороги не разбирая.

Ноги босые скользят по грязи, камень острый в кожу вонзается, бежит Глаша, ничего не чует, только про себя повторяет: «Тише мышки, быстрее сокола!» И уж почти огород Яхонтовых миновала, но вдруг зашумели крылья, захлестали по самому лицу, бьют клювы острые, в глаза целятся. Поскользнулась Глаша, вскрикнула, упала. Принялись пуще прежнего ее хлестать да клевать, закаркали, засмеялись хрипло.

– Ведьма огородами уходит! – крикнули у ворот, засвистели, заулюлюкали, следом бросились. Грохнул выстрел, другой, да только топот и крики уж за ней понеслись.

– Вставай, Глаша, беги! – зашипел Фимка, а сам на птиц бросается, в перьях черных, точно в дыму, кружится.

– Куда ж я побегу-то одна?! – завизжала Глаша, но страх с земли поднял и вперед погнал.

Проносятся мимо дома покосившиеся, пустыми окнами подмигивают, ветер за косы хватает, шею свернуть силится. И кричат все ближе, свистят, будто зверя лесного охота гонит. Бежит Глаша, задыхается, сама, точно зверь, о роще как о спасении мечтает. Уж и речка впереди блеснула, черная, как смола, за нею роща так и светится, так и протягивает ветки-руки ведьме молодой. А за спиною охота мчится, настигает. Ей бы взлететь горлицей сизой, в рощу упорхнуть, да ноги в грязи вязнут, а с неба воронье бьет. Добежала до реки, к мосту повернула, а панцири улиточные ноги босые режут, мочи нет. Поскользнулась Глаша, упала, больно руки о панцири расшибла.

«Беги, Глаша, беги!» – в голове стучит.

Рванулась Глаша, да не может подняться – тяжесть такая к земле прижала, точно дом на нее навалился, шипит над ухом, ликует хрипло, горло сдавило, ни вздохнуть, ни крикнуть. Смеется над ухом голос незвериный, давят шею руки человеческие.

Затемно дед Евграф в родной колхоз воротился, но не к себе пошел, а к Агафье в калитку, точно чумной, долбиться принялся. Выскочила бабка с кочергой да видит: дед стоит, едва дух переводит, про синеглазку бормочет и плачет-причитает. Смекнула Агафья, что беда стряслась, Аксютку в баню отослала, а деда в дом впустила, водки подала да говорить велела.

И рассказал дед Евграф, как вечером отправился он сети снимать, только чует, роща нынче недобрая: шумит, стонет, ветер ветками хватает. Делать нечего, в обход пошел и уж в сумерках к реке спустился. Слышит – на том берегу шум да крики, видит – огни мелькают и бежит кто-то. Пригляделся – а это синеглазочка, Хожего невеста, сарафан подхватила и мчит, что косуля, а за ней три девки с огнями. У самого моста нагнали ее, окаянные, повалили и давай душить, она, бедняжка, бьется, ужиком извивается, только куда ей против троих!

Дед Евграф кричал им, да не слышат, камни кидал, да только реку замутил. Схватил он палку потолще, к мосту заковылял, но не поспел, синеглазочка уж биться перестала, ручки белые на траву уронила. А девки ее за руки, за ноги подхватили, на пригорок поднялись и прямо в реку бросили. Посмотрели, как река ее, сердечную, баюкает да волнами кутает, поплевали через левое плечо и прочь пошли. Дед снова к сетям бросился, да куда ему, хромому! Вода синеглазочку уже в омут под мост затянула, одна ленточка синяя на поверхности треплется, к небу тянется.

Откуда ни возьмись – Глеб на мосту возник, глянул туда-сюда да прямо в омут кинулся. Вынес невесту свою на колхозный берег, на траву уложил, припал к груди ее и замер. Да вдруг как закричит-завоет, точно зверь раненый. Содрогнулась земля, застонала, засвистела роща, так ветки и тянет, так листья и мечет, вода в реке вспенилась, забурлила. Принялся Хожий ненаглядную свою в губы холодные, посинелые целовать да на грудь белую нажимать, а она лежит, бедняжка, на траве-мураве, глазки закрыла, не шелохнется. Бьется над ней Хожий, убивается, светом своим колдовским овевает, слезами горючими омывает, да только все впустую, не вздохнет, не шевельнется, и бледная такая, точно молоко в жилах… И рад бы помочь дед Евграф, да чем уж тут поможешь, коли сам Хожий вернуть милую не в силах. Стоит дед, слезы в морщины втирает, старость свою хромую клянет да охает.

Однако глядит – будто отходить девчоночка стала понемногу: румянец на щечках заиграл, задышала тихохонько, точно мышка. Принялся Глеб ее водой студеной умывать, по щекам гладить, звать ласково, и помаленьку-помаленьку раздышалась, родненькая, глазоньки синие открыла да смотрит. Смотрела-смотрела и вдруг как заплачет горько, сжалась в комочек, всхлипывает. Глеб ее к груди прижал, гладит, качает, а у самого слезы так и льются, и дрожат оба, озябли. Дед Евграф куртку свою скинул да их, родимых, укутал как мог. Поднял Хожий на руки свою нареченную, курткой дедовой укрыл посильнее и к роще направился, а деду велел в колхоз обходным путем возвращаться и людям передать, чтоб никто к роще близко не подходил, покуда Хожий с невестой своей оттуда не выйдет.

Подхватили руки любимые, за плечи встряхнули и из темноты душной да тягучей вынесли. Открыла Глаша глаза – над ней Глеб на коленях стоит, именем ласковым ее зовет-выкликает, а у самого в лунном свете по щекам точно серебро струится. Склонился он над ней, гладит, улыбается губами дрожащими, а Глаша и понять не может, отчего он дрожит. Капнула серебряная капля на щеку ей, прожгла мысли туманные, и вспомнила Глаша разом и охоту, что гнала ее через всю деревню, и руки Оксанкины, что горло сдавливали, вздохнуть не давали. Вот что за темнота ее окутала, вот отчего Глеб дрожит да слез унять не может – смерти своей в глаза она заглянула.

Задрожала Глаша, сжалась на мокрой траве, заплакала. Глеб ее обнял, успокаивает, только и сам все дрожит. Потом на руки поднял и к роще понес. А Глаша зажмурилась, прижалась к нему да все плачет. Так и не поняла, как Глеб ее на полянку заветную принес, только почувствовала воду родниковую на лице и губах.

– Попей, Глашенька, попей, милая…

Тычется в губы, точно кот, миска глиняная шершавая, и вода в ней сладко так пахнет, а Глеб гладит ее, целует да все шепчет:

– Хоть глоточек сделай, Глашенька! Сразу легче станет.

Гудит все в голове, туман темный откуда-то наползает, силы последние вытягивает, мысли путает. Насилу губы разомкнула. Опалила вода, точно огня глотнула, прокатилась боль острая по груди, закашлялась Глаша, закричала, но вдруг разом прошла боль, туман темный схлынул прочь. Глотнула еще – и дышать легче стало, а третий глоток совсем мысли спутанные прояснил. Открыла глаза – здесь Глеб, рядом, и так хорошо стало, точно и не было ничего, только сон страшный.

– Лучше, Глашенька? – шепчет Глеб, а она лишь улыбается и жмурится: такая легкость вдруг нахлынула, так радостно, что спас он ее. Век бы к груди его прижималась, да только больно холодно.

И, как по приказу, затрещал рядом костер, заплясал по сучьям огонек бойкий. А Глеб ее на лапник усадил и полную миску ягод лесных протягивает:

– На-ка, ягодой лесной подкрепись, силы тебе вернуть надо.

Смотрит Глаша на ягодную россыпь, диву дается: и земляника здесь ароматная, которая едва поспевать начала, и брусника, соком налитая, которая под конец лета только появится, и малина, что осень любит. И откуда в солнцеворот такие ягоды?

– Кушай, милая, да отдыхать ложись. После все как есть расскажу, ничего не утаю. А теперь не время.

А Глаше и не про ягоды вовсе спросить хочется, другое в глаза узорами бросается, на языке крутится. Да только и правда не время сейчас для таких сказок, река все силы выпила, ягоду и ту жевать тяжко. Съела Глаша горсточку, растянулась на лапнике и уснула в одно мгновение. И не видела, не чуяла, как потянулись по земле узоры травянистые, заструились по запястьям плетеньем тонким, укутал ее лес колдовством, точно одеялом, убаюкал шелестом да журчанием. Затягиваться стали глубокие рваные царапины от когтей да клювов вороньих на лице и руках, засветились ступни изрезанные – все стереть, залечить старается лес древний, да только одни следы никак не смоет: на шее тонкой от рук человеческих.

Недобро сверкнули глаза Хожего, принялись пальцы травы жесткие рвать да в костер бросать, стали губы слова грозные шептать. Потянулись от костра ручьи туманные, растеклись по лесу, через реку к деревне бросились. Не увидать рассвета тем, кто на милую его руку поднял, не радоваться солнцу да лету жаркому. Насилу выдернул он любимую у смерти, но не оставит старуху с пустыми руками, троекратно отплатит.

Захлебнулись волны в реке, затаился ветер в травах, замерла роща, листом не дрогнет, веткой не качнет. Недобрый солнцеворот выдался, богатая жатва у смерти будет.

– Значит, не сказка это про ведьму и Хожего? – Давно уж проснулась Глаша, да все лежала, на звезды смотрела, спросить не решалась. – Правда это?

– А чем тебе сказка не правда? – усмехнулся Глеб, в костре палкой поворошил, потом поднялся и пересел поближе. – Сложно найти что-то правдивее сказки, Глаша. Не на пустом месте люди сказки сочиняют, жизнь свою описывают, чтобы через сотни лет пронести.

Звезды рассыпались по небу точно ягоды: где погуще, одна на одну, а где совсем редко, точно горка там и все скатывается. Смотрит Глаша на звездную россыпь да думает, столько всего спросить надо, только не знает, с чего начать, а о чем лучше вовсе не спрашивать, не пугаться понапрасну. Сказка-то недобрая выходит, жуткая. Да только и молчать мочи нет.

– Обещал ничего не утаивать, а сам вопросом на вопрос отвечаешь, – вздыхает Глаша да все на небо смотрит, точно у звезд совета спросить хочет.

Молчат звезды, с неба то здесь, то там осыпаются да в лес падают, новые узоры зажигают.

– Не сердись, милая, у всякой сказки присказка должна быть. – Смотрит Глеб на нее, а сам комок света в руках перекатывает. И страшно Глаше, и любопытно, но глаз от неба не отводит.

– Затянулась больно твоя присказка, едва на дно меня не утянула. Невестой Хожего была, да чуть в жены водяному не досталась, – говорит, а самой обидно так становится, что не пришел он за ней. Кота прислал, будто тот защитить бы сумел. Так ли уж любит?

Не удержалась, посмотрела на Глеба да чуть не вскрикнула. Не человек перед ней сидит: глаза черные точно пропасти, скулы заострились, кожа зеленью холодной отливает, а на руках вместо ногтей когти острые. Кабы не узоры растительные, что по всему телу бегут, и вовсе на мертвеца походил бы. Отползла Глаша к краю ложа, села да глядит, глаз отвести не может.

– Страшен я в обличье истинном, Глашенька? – спрашивает Хожий, а сам все смотрит черными пропастями своими, под губами тонкими клыки блестят.

Только невесело глядит, боль такая в глазах, что и подумать страшно. Подался вперед, хочет руку поднять, обнять, к груди прижать ненаглядную свою, да спугнуть боится. Совестно стало Глаше: он ее к жизни вернул, на руках нес, испугать боится, а она от него бежать хочет. Собралась с духом, подвинулась ближе:

– Страшен с непривычки, ну так что ж с того. Те, кто лицом краше, меня через всю деревню гнали, задушили да в реку бросили.

Остро сверкнули глаза черные, оскалились зубы, в один миг сорвался Хожий с места, подхватил ее и к груди прижал:

– Милая моя, ненаглядная! Ты прости меня, коли сможешь! У самого сердце разрывается, только вспомню, как лежала ты предо мною на берегу холодная да безответная. Кабы знал я, что деревенские на такое решатся, ни за что бы тебя не оставил!

А у Глаши, как Хожий к ней бросился, со страху в глазах помутилось, лежит, шевельнуться не может, едва дух переводит, а сама все прислушивается, бьется у него сердце или нет. Только у самой сердечко так колотится, что и слова его расслышать трудно, не то что стук выслушать. Но будто бьется что-то под рубахой, толкает. Живой, значит, не мертвец?

Обнимает ее Хожий, волосы черные перебирает да свет причудливый между прядей вплетает, и успокаивается Глаша, чуть не засыпает в руках могучих, но вовремя себя одергивает. Не спать ей нужно, а правду узнавать. Вздохнула Глаша глубоко, из объятий выбраться силится, только Хожий не пускает.

– Отпусти меня, неудобно лежать.

Усмехается Хожий, рук разжать не спешит:

– Да как же мне тебя отпустить, Глашенька? Убежишь, упорхнешь, точно пташка, не догнать, да сердце мое с собой унесешь. Как я без сердца буду?

Притихла Глаша, призадумалась и шепчет:

– Сердце – оно глупое да пугливое, точно квочка. Без него небось спокойнее.

Перестал Хожий усмехаться, ослабил хватку, только руку ее поглаживает осторожно:

– Нет, Глаша, спокойнее, только если не билось оно никогда, не горело. А ежели его сперва подожгли да полыхать, точно факел смоляной, заставили, а потом отнять пытаются, так покоя вовек не сыскать.

Разомлела Глаша от касания ласкового да слова искреннего, уж и забыла, зачем из рук Хожего рвалась. Хоть и не человек он, а хорошо с ним, любит он ее. И думать не хочется обо всем, что было, забыть, точно сон страшный, а только нельзя, нужно выяснить, понять, не то так и будет зудеть да колоться.

– Где ты был, что прийти не мог?

Вздохнул Хожий, посадил ее на лапник да к костру ушел:

– Ведьму старую провожал, Глаша. Нельзя мне было без проводов отпускать ее.

Заныло под сердцем, слезы из глаз покатились, и спросить больно, и не спросить – мочи нет терпеть. Сжалась Глаша, колени руками обхватила, слезы унять пытается, да не может.

– Она тебе женой была? – спросила да пуще расплакалась, лицом в колени уткнулась, ответ услышать боится.

– Нет, Глаша, – над самым ухом шепчет Глеб. – Не было у Хожего ни жены, ни невесты до этого лета. Никто сердце каменное отогреть не мог, одной тебе удалось. Да теперь вижу, и сама не рада.

Глаша всхлипывает и плечами пожимает. И хорошо ей с Глебом, и страшно, что жизнь со сказкой сплетается. Однако слезы вытерла, подняла голову, прямо в глаза черные посмотрела.

– Рада или нет, не моя воля и вина не моя. Хватит присказки, пора сказку сказывать, рассвет скоро.

Мягко, точно ветерок, коснулся Глеб волос черных, скользнул пальцами по голому плечу, да не посмел дальше спуститься.

– Как понять мне тебя, Глашенька? Слово ласковое тебе скажешь – сердишься, а из рук выпустишь – слезами заливаешься…

Вздохнул он тяжело, отстранился да к костру повернулся.

– А сказку и правда давно пора рассказать. Только одно страшно мне, Глаша, что не по нраву тебе она придется, отвернешься, косой махнешь и уйдешь вон. А силой держать не посмею.

И хочется Глаше сказать, что не уйдет, так сердечко и тянется к Глебу, но только чем дальше, тем страшнее становится: не тот это Глеб, каким увидела она его впервые да который провожал их по ночи, не человек вовсе. А сказки его небось и того страшнее. Молчит Глаша, только вздыхает и в колени утыкается.

– В некотором царстве, в тридесятом государстве жил-был царь не царь, король не король, Хозяин, словом, – тихо, почти шепотом начал Хожий.

Глаша голову подняла, прислушалась:

– А как того хозяина звали?

– Как ни назови, на все откликнется, давно на свете живет, все имена перемерил. Кто-то нечистым зовет, здесь вот Хожим нарекли. Да только самому ему больше всего по душе пришлось то имя, под которым он любимую свою встретил, – улыбнулся Глеб.

Веток в костер подбросил, вздохнул.

– Ну да не торопи сказку, Глаша. Хозяином он был нездешнего неба, нездешнего царства. И было в царстве его чудес всяческих видимо-невидимо, и жили там не простые люди, а лешие, водяные, русалки, кикиморы и прочие, кого на земле нечистью кличут. А по соседству было другое царство, людское. Жили рядом, да друг друга сроду не видели, покуда беда не пришла. Отчего она случилась, другая сказка, но только стали в царство его чужаки забредать да удачу пытать. Погуляют, землю потопчут, добра какого прихватят и воротятся к себе. А вслед за ними кто из нечисти нет-нет да и прошмыгнет, коли не доглядишь. Спохватился Хозяин, но поздно: приглянулись лешим да мавкам леса зеленые, позарились люди на силу колдовскую, глядь – уж и там, и здесь гости незваные появились, да не ночь коротать остались, а и вовсе поселились, добром не выманишь, силой не выгонишь.

Стали границы между царствами размываться да срастаться так, что уж не разберешь, где чья земля. Содрогнулись оба царства, гибнуть стали не по дням, а по часам. И пришлось Хозяину заново границы проложить и закрыть их для всего живого. Стал народ его плакать-причитать, что детушки малые у них по ту сторону остались да любимые, стали царя своего молить. И дал он им несколько дней в году, чтобы возвращались они в мир людской с милыми повидаться, да позволил родных и любимых, после того как закончится их срок на земле, в его царство приводить. Только граница не везде хорошо прошла, мир с миром крепко сплелся, не разрубить уж. Сперва старался Хозяин прятать места такие от своих, да чужие находят. Тогда взял он людей, в чьих жилах кровь обоих царств течет, дал им силы каплю-другую и велел границу сторожить, ни людей раньше сроку в его царство не пускать, ни его народу без пути по людским землям шататься не давать. С тех пор и повелись ведьмы да ведуны на людских землях: сидят на отшибе, кого врачуют, а кому смерть приближают, а сами ни болезни, ни смерти не знают.

Пуще всего стерег он одно место заветное, где царства туго так переплелись, точно корни в лесу, но нашли его люди, деревню прям у границы поставили. Пришлось и сюда ведьму сильную ставить. Но только не к добру так близко к землям чужим люди поселились, не жилось им счастливо да радостно – сами покоя не знали и ведьме житья не давали. И пришлось Хозяину самому идти людей к порядку призывать. Только снова недоглядел: ведьму нечисть речами сладкими заговорила, посулами заманила, и перестала та границу беречь да людей врачевать. Хожий ее и уговаривал, и стращал – все без толку: кто польстился на силу чужую, уж назад не отступится. Одного не знала ведьма: коли с пути своего сойдет, вмиг бессрочную жизнь утратит. Как стала она стареть да болеть, испугалась, повинилась, да поздно – запроданную душу назад не воротишь.

Стал Хожий нового человека на место ее подыскивать. Долго по свету бродил, не нашел да назад воротился. Глядит – в Ведьминой роще мальчонка светловолосый бегает, а у самого не то что узоры по рукам, а весь точно солнце светится. Явился Хожий к ведьме, велел мальчонку этого брать и учить всему, что сама знает, в ведуны его готовить.

Десять лет минуло, вырос из мальчонки парень видный, Елисей, колдун сильный, месту этому по мерке. Принялся Хожий и сам его учить да про свой мир рассказывать. И первый год хорошо все шло, умный парень был, смекалистый, работящий. А на следующее лето в город уехал, а как вернулся – точно подменил его кто. Помаялся неделю-другую да сам к Хожему и явился с повинной. Отпусти, говорит, полюбил я девушку простую, не ведовскую, не могу без нее ни есть, ни пить, а коли не пустишь, руки на себя наложу, а без любимой служить тебе не стану. Долго гневался Хожий, такой ураган по деревне пронесся, что доселе и не помнил никто, видит, что ни ласковым словом не увещевать, ни грозным не запугать. Отпустил парня, только слово с него взял, что первого ребенка, коли в нем сила будет, Хожему отдаст. Нельзя Ведьминой роще без ведьмы, беда большая будет.

А как родилась у него дочь, синеглазая да чернокосая, так три года прятал ее ведун, только от Хожего не упрячешь. Привез ее Елисей в деревню, да маленькую жалко оставлять стало, и снова пошел с Хожим сговариваться, мол, пусть растет дитя при отце, при матери, а как минет ей шестнадцатый год, тогда уж и отдаст.

Вот минул девице шестнадцатый год, и не стал Хожий дожидаться ведуна, сам пришел за обещанным. Да только заглянул в глаза синие и утонул в них, что в омуте, ни слова молвить, ни шагу сделать. Вновь отсрочку дал до лета, возвращаться к себе собрался, да не сумел далеко уйти, сердце каменное точно привязал кто к девице синеглазой, ноет, мечется в груди. Так и ходил да на косы черные глядел с самой осени, а как сюда ее Елисей привез да оставил, и вовсе худо стало: сердце ум затмевает, а девица к себе близко не подпускает. Ведьма же старая к весне совсем слегла, ему бы хватать чернокосую, в ведьмы обращать скорей, да не дает сердце глупое. Шестнадцать лет думал да гадал Хожий, что за сила такая заставила ведуна Елисея от жизни вечной и колдовства отказаться, и вдруг понял. Уж и сам от царства своего отречься готов, чтоб с любимой быть, да только невозможно это никак. Не может мир без Хозяина и Хозяин без мира, так и мается теперь. Вот такая сказка, Глашенька. Страшная?

Подкинул Глеб еще дров в костер да к ней повернулся, глядит, руку протягивает, а с места не двигается. Вздохнула Глаша, слезы вытерла, к плечу его прижалась.

– Красивая и грустная у тебя сказка вышла. Не хочу я, чтобы плохо она закончилась.

– Плохо было бы, коли не смог бы я к жизни тебя вернуть, милая.

Обнял ее Глеб, к груди прижал, и снова так хорошо стало, кажется, и не нужно другого ничего.

– Мне главное, чтобы ты жива да весела была. Коли согласишься моей женою стать и силу колдовскую принять, вместе будем оба царства стеречь. А коли прежняя жизнь тебе больше по душе, неволить тебя не стану, найдешь себе парня любого, будешь с ним счастлива, и мне отрадно будет.

– Да какая уж теперь прежняя жизнь?! – удивилась Глаша. – И кроме тебя никто мне больше не нужен.

Хожий крепче обнял, в волосы целует да говорит серьезно:

– И мне кроме тебя никого и ничего не надобно, да только ты меня совсем не знаешь, как бы не раскаялась потом. Не тороплю тебя сейчас с ответом, есть у нас время до Купалы, тогда уж надо будет решить, какой дорожкою тебе пойти. А пока посмотришь на меня настоящего да подумаешь.

Не хочется Глаше смотреть да думать, любит она Хожего так сильно, что, кажется, и свет без него не мил. Да только послушала голос серьезный, печальный – и спорить не стала.

Так и просидела Глаша до зари, к плечу Хожего прижавшись, рассказы его слушая о невиданных землях да чудесах, о силе колдовской, что по рукам ее медом тянется, а должна водой струиться. Тихий голос да вкрадчивый, течет, не прерывается, точно сам лес сказки рассказывает, даже страшно иной раз делалось: а есть ли кто рядом, не сама ли она это выдумала, прислонившись к дереву? Поднимала Глаша голову, вглядывалась в черты знакомые, да чужие, следила, как тени от костра на лице пляшут, и все больше диву давалась: как же случилось так, что сказка в жизнь ее вплелась – не выплетешь, и рядом не человек вовсе сидит, а сам Хозяин того свету, и ей теперь в его царство дорога верная. А как обращались к ней глаза-пропасти, что чернее ночи, замирало сердечко, не зная, бояться ли Хожего или радоваться, что рядом он и любит ее. Но улыбнется он ласково, к груди прижмет – и успокаивалась Глаша, легко да радостно становилось на душе.

С первыми птицами Хожий нареченную свою на руках босую из лесу вынес да прямиком к бабке Агафье направился. Не спал колхоз, вестей дожидался – кто из-за занавески смотрел украдкой, у кого дверь входная скрипнула не от сквозняка, а кто у ворот встречал да в ноги Хозяину кланялся. Молча шел Хожий по улице, на поклоны не отвечал, не останавливался, только у калитки деда Евграфа шаг сбавил да подкову покосившуюся на двери поправил.

А у Агафьи все давно уж на ногах были: еще до свету Яхонтовы приехали, Глашу искали. Дед Евграф тогда еще у Агафьи сидел, рассказал им, что приключилось-то. Плакала Аксютка, как услышала, что сестру по деревне гнали да в реке топили, насилу успокоили, убедили, что Глеб спас и в рощу унес.

Издалека завидела Глаша, как ветер треплет льняные волосы, соскочила с рук милого и босая к сестре бросилась. Долго у ворот целовались, потом в лопухах схоронились и до завтрака там сидели. Аксютка все плакала да косы сестрины черные частым гребнем расчесывала, а у Глаши слезы точно выпил кто, ни капли не осталось, только горечь непонятная на сердце. Сидит, на сестру глядит, а сама в рощу сердцем тянется. Кабы ноги изрезаны не были, кажется, вскочила бы, к березкам-сосенкам бросилась, точно и они теперь сестрами стали да по ней слезы льют. А как ягоды лесной вкус вспомнила, так и вовсе невмоготу стало. Насилу дождалась, когда Глеб из дома выйдет, руки к нему протянула да в рощу просится. Покачал тот головой, поднял ее и в дом понес.

Увидели Яхонтовы Глашу – исцарапанную всю, измученную, со следами синими на шее, – расплакались, стали виниться, что не уберегли, да рассказывать, что в деревне ночью творилось.

Дядька Трофим, как пришли к нему с огнем ведьму требовать, испугался за Глашу, велел ей в рощу бежать, но не приметил, что босую отправил. Крик ее услышал, бросился было следом, да ему забор подпалили, не выйти. А как затушил, побежал, не застал уж никого у реки, только видел, что роща светом зеленым полыхает, ветвями ветер хлещет, шумит – гневается. Знать, недоброе что-то стряслось. Хотел сам через мост идти в колхоз, там Глашу искать, да из рощи туман холодный жуткий наползать стал, ручьями белыми кругом растекаться. Как ухватил он Трофима за ноги, такой страх дядьку обуял, что сам не понял, как дома оказался. А там уж Варвара с сыновьями вернулась с ведьминых похорон, увидела забор погорелый да дом пустой, слезами залилась, насилу унял ее.

Хмурится Глеб, Глашу обнимает за плечи, головой качает:

– И хорошо, что от тумана прочь бросились. Не по вашу душу он из рощ поднялся, да мог походя захватить.

Содрогнулся Трофим от слов Хожего, квасом поперхнулся, долго кашлял и с духом собирался, чтобы дальше продолжить. Варвара и вовсе сидит белее полотна, только глазами с Глаши на Глеба перебегает, точно мышь из угла в угол мечется. А Глаша как вспомнила день вчерашний, так снова страшно да обидно стало. За что на нее все ополчились? Ничего же дурного не сказала, не сделала – сами ведьмой нарекли, сами испугались да сами же ее во всем и обвинили. И Яхонтовым вон досталось: Сашку избили, Трофиму чуть дом не спалили. А кабы Аксютка там была, что бы с ней стало? Посмотрела на сестру: сидит одуванчик ее, в кружку с квасом вцепилась, глазенки вытаращила, на дядьку смотрит да ногами от нетерпения болтает, аж лавка ходуном ходит. И ее бы не пожалели, коли дядька в колхоз вовремя не увез бы.

– Ну, так это, отпоил я Варюшу самогоном, рассказал все как было, – продолжил дядька Трофим, – а она и говорит, мол, как дитя отпели да ведьму хоронить пошли, Оксанка хворой прикинулась, с девками да ребятами домой ушла. Да перед этим долго за крестом каменным с Кондратом о чем-то переругивалась. Тот и ласково с ней, и грозно, а она руки в боки уперла, грудь выпятила да гнет свое. И подружки ее, Анька с Ольгой, парней своих позвали – да тоже на Кондрата. Тот рукой махнул, плюнул и прочь пошел.

– Значит, не было Кондрата у ворот?

И вроде тихо Глеб спросил, да только дядька Трофим совсем сгорбился за столом.

– Не было, он парень приметный, и в темноте узнаешь. Оксанка только, эти ее придатыши да ухажеры их, – выдохнул Трофим и снова квасу хлебнул. – Сидели мы, не знали, куда бежать да что делать. И по темноте в колхоз не поедешь, и утра ждать неспокойно. А потом и вовсе жуть началась. Ветер стих совсем, небо тучами заклало густо, все звезды загородило начисто, только туман один кругом ползет да будто светится, и собаки все как завоют. Я ставни и двери запер, пистолет зарядил, собрались мы на кухне, свет зажечь боязно. А собаки все воют, заливаются, точно покойника чуют. Я со страху принял малек, чтоб успокоиться, но только хуже стало: за окно глянешь – покойники мерещатся. А потом такой ветрище одним махом налетел, ставни да двери пораспахивал, принялся ленточку голубую по полу гонять, об ноги путать. А она, точно живая, трется, ласкается да к порогу так и тянет. Ну, тут уж не выдержали, подорвались, ночь не ночь, туман не туман, да знать сама природа знак подает: надобно ехать. Да вот, вишь ты, не поспели…

Замолчал дядька, квасу налил, в кружку глядит, затылок почесывает. Тетка Варвара вздохнула, на мужа глянула и продолжила за него:

– По деревне-то едем, тишина кругом, точно вымерло все, только собаки и воют. И туман этот, густющий, белющий, ни дать ни взять сметану кто разбросал по улицам. Да только где столько коров взять, чтоб все улицы сметаной заложить, у нас и стадо-то деревенское небольшое. А как выехали, назад оглянулись – туман поднимается, дома кутает. Собаки разом смолкли, совсем тихо сделалось и жутко.

Подняла тетка глаза, на Глеба глядит жалобно, руки заламывает:

– Что теперь будет с деревней нашей? Она хоть и небольшая, да родимая.

Усмехнулся Глеб, Глашину ладонь обнимает, пальцы гладит:

– Что будет, от людей зависит, на их совести раны эти да синяки. Коли с повинной придут, мягче наказание. Разве не так оно по закону, Трофим Яковлевич?

Кивает дядька, вздыхает, да все глаз поднять не хочет. Вдруг забарабанило что-то в двери, точно молоточком маленьким. Вскрикнула Варвара, кружку выронила – стукнулась та глиняным боком об пол, засуетилась и под лавку юркнула. Сашка с Егором – за ней, едва лбами не столкнулись. Долго ползали под столом да лавками, словно котята слепые, а кружка под Глашин стул закатилась и лежит себе тихонько. Отвел Глеб взгляд тяжелый от дядьки, к двери повернулся:

– Впусти птичку, Аксюта.

Та подскочила, чуть лавку не уронила, на Сашку наступила. Только дверь открыла – синичка внутрь впорхнула, над столом покружила, Глебу на плечо села да зачирикала быстро-быстро. Слушает Глаша, дивится: и как Глеб тараторку эту понимает? Сама она половины слов разобрать не может, только и уяснила, что поручение какое-то птичка выполняла, а теперь отчитывается Хожему. Собрала Глаша крошки со стола, птичке протягивает. Та замолчала, нахохлилась, глядит то на крошки, то на Глеба. Улыбнулся он, на Глашу ласково посмотрел, кивнул птичке:

– Отведай, коли угощает.

Перелетела синичка на Глашину руку, клюет осторожненько, по ладони топчется да старается коготками раны не задеть. Тепленькая, перышки мягкие, лапками щекотно так перебирает. Уж не от нее ли Глаша сон Глебов охраняла? Кончились крошки, подняла птичка голову, зачирикала снова, но теперь к Глаше обращается:

– Благодарствую, знахарка, за ласку. Не гневайся, что не сумели от ворон да коршунов защитить, больно много их развелось в здешних краях.

Вздохнула Глаша, рукой птичку подбросила, та и улетела прочь. А Глеб поднялся да с Яхонтовыми в деревню уехал, обещал Глаше вечером вернуться, в рощу ее прогулять.

Как уехал он, стала Глаша тосковать: птицы ли в роще запоют, пчела ли в ту сторону полетит, и ее сердечко следом бежать готово. Аксюта уж и не знает, чем сестру отвлечь: и купаться зовет, и козу пасти, и веночки на лугу плести, да Глаше все не по сердцу. В реке она уж так накупалась – больше в воду не загонишь, а веночек лучше того, что старый пастух ей сплел, и не сделать вовсе. Муторно на сердце, вроде и рада, что сестра жива-здорова, да только нагляделась уж, наслушалась, хочется снова в рощу уйти, от глаз чужих укрыться. Приметила это бабка Агафья, Аксюту козу пасти выгнала, а Глашу в баню свела, выпарила, вымыла, чаю с вареньем налила, сама села напротив.

Смотрит Глаша в кружку на лицо свое исцарапанное да думает. Вчера утром только понимать стала, что сказка-то и не выдумка вовсе, а сегодня уж и представить не может, как в город возвращаться, с рощей расставаться. Тянутся по рукам травянистые узоры, струится сила медовая, пьянящая, а мысли через одну о березках да сосенках, о полянке заветной. Да и не по роще одной сердце болит. Как ни гнала она от себя мысли о Хожем, а все сердце нет-нет да стукнет о нем: любит, не оставит вовек. И так тепло да светло становится, точно лучик солнечный в душу пробивается. Но другая мысль следом ползет непрошеная, свет затмевает, холод да тоску навевает: с Хожим остаться – ведьмой деревенской наречься, людей врачевать. А как врачевать их, коли они ее по деревне, точно зверя, гнали, задушили да в реку бросили?

– За что народ ведьму не любит? – подняла Глаша голову да на бабку глядит. Не у кого больше совета спросить, а та ее в прошлый раз приласкала да помочь обещала, если нужда будет. Может, и правда помо-жет чем?

– Силы ведьминой боятся, завидуют, что у самих такой нет, оттого и беснуются да зло творят. Но не то важно, за что не любят, а то, как жить тебе с этим, Глафира.

– Да чему тут завидовать? Ходишь неприкаянная, точно зверь дикий, в лес смотришь, не знаешь, чем сердце унять…

– Не все так ведьма живет, Глафира, – улыбнулась Агафья. – Ты-то неприкаянная ходишь, оттого что сама своему сердцу не веришь да решиться никак не можешь. А как примешь все что должно, так сразу легче станет.

– Хорошо бы, – вздохнула Глаша. – Да только как тут решиться? С Хожим хорошо, хоть и боязно, ну да это не беда. А вот с людьми как быть? Ведьме на деревне не лето коротать – век вековать, будут весь век донимать да плевать через плечо. Ни у кого сил терпеть не хватит.

Агафья Глаше варенье подвинула, сама ближе наклонилась да шепчет:

– А я вот тебе что скажу. Ефроське говорила, она не слушала, так, может, ты послушаешь, коли сама спрашиваешь. Не надо терпеть да в страхе вечном жить: сама видишь, не тебя одну уже донимают, Варе с Трофимом – и тем досталось, хоть и уважают их на деревне. Сейчас Хожий по деревне пройдет, порядок-то свой наведет, притихнут все. Да только ненадолго: Хожий вечно здесь сидеть не станет, дел у него на том свете немало, это ты понимать должна, коли от женитьбы не открещиваешься. А как уйдет он, кто здесь останется? Ты, Глафира, как глаза и руки его. Вот тогда народ и вспомнит, как Хожий за тебя по деревне беду сеял, тогда и придет к тебе снова с огнем да веревками. И ни у дядьки, ни здесь не спрячешься – везде отыщут.

Слушает Глаша да едва слезы держит: права бабка, Ефросинью сколько раз гоняли, и хоть каждый раз приходил Хожий, людей стращал, да сызнова все повторялось.

– А как же Ефросинья-то до своих лет дожила? Как она народ унимала?

Усмехнулась Агафья, кивнула:

– Хорошо мыслишь, Глаша, правильно. Не унимала Ефрося народ, в рощу убегала беду пережидать да Хожего звать. Только вот что я скажу: пастух от стада своего не бегает, и ведьме негоже от людей бежать. Не должен Хожий в мир людской сильно вмешиваться, на то ведьма и есть, чтоб за людьми присматривать. Ведьму на деревне уважать должны да за хозяйку почитать. Коли ведьма хорошая и народ ее ценит, плодится деревня, беды не знает. А коли будешь каждую обиду без наказания спускать, так и станут, как с Ефроси-покойницы, веревки вить. А Ефрося, поди, знаешь, чем кончила-то.

Призадумалась Глаша, приуныла:

– Не хочу я людям мстить, пусть дядька Трофим их по закону наказывает, а там уж погляжу, с каким подарком ко мне придут.

Качает Агафья головой:

– Нет, Глаша, у Хожего свои законы, не простит он людям, что на невесту его руку подняли, так пройдется по деревне, что каждый взвоет похлеще тех собак, что ночью Варе с Трофимом покою не давали. Крепко зол он нынче, быстро не уймется, а народ с тебя за это спросит. Послушаешь их, пойдешь Хожего о милости молить – и будут вечно на тебе всей деревней отыгрываться. А коли милому своему жалиться на людей вздумаешь, так от Ведьминой рощи и пепелища не останется. Сама должна и народ в узде держать, и Хожего-то придерживать, чтоб без пути людей не морил.

Нахмурилась Глаша, вышла из бани невеселая. Глядит, а у калитки дел Евграф ходит. Приметил ее, принялся кричать да стучаться, а как впустила, к ней и бросился, за плечи обнимает, слезами обливается. Стояла Глаша, запах махорки вдыхала, швырканье стариковское слушала, а сама все думала о словах бабкиных.

– Ох, синеглазочка, родненькая наша! – вздохнул дед, поуспокоившись. – И за что они тебя, окаянные? Поделом Хожий лютует на деревне.

– Сильно лютует? – спросила Глаша, а сама все в сторону рощи смотрит. Пойти бы к мосту да поглядеть, стоит ли еще деревня, только не дойдет, ноги болят шибко и сил нет совсем, хоть клюку бери.

– И-и, – протянул дед. – Да не припомню, когда так расходился-то!

И рассказал он, что поутру ходил за сетями, вчера-то снять позабыл, не до того было. Увидел на том берегу пастуха старого, сказал ему про девок окаянных, а тот ему вот что поведал. На рассвете Оксанку да подружек ее мертвыми нашли. Одна на штырь какой-то на берегу напоролась, другая заслонку в печи не открыла и задохлась, а Оксанку собака собственная насмерть заела. Содрогнулась Глаша, перебирает листики смородинные, что бабка у Аксютки отобрала, да крепко думает. Прав дед: суров Хожий, лютует – за нее одну трех погубил.

А дед Евграф квасу хлебнул да продолжает. Уехал Трофим, а по деревне петух красный полетел да в пяти дворах погостил: кому сарай подпалил, кому курятник, а Витьку, жениху Ольгину, которая на штырь-то наделась, дом дотла спалило и самого всего обожгло так, что смотреть страшно. Собака Оксанкина, как хозяйку заела, взбесилась совсем и ну по улице носиться да тех, кто из пожара спастись пытался, хватать и рвать. Костику Довалову, что вчера к Трофиму тоже с огнем приходил, ногу отгрызла начисто, а брату его, у кого керосин-то взяли, чуть кишки не выпустила, насилу оттащили. Да вдобавок Кондрат поутру ослеп: встанешь перед ним тихо, а он зовет тебя, не видит ничего.

И жалко Глаше девок да парней, особенно невинных, но крепко в голове слова бабкины засели: «Послушаешь их, пойдешь Хожего о милости молить – и будут вечно на тебе всей деревней отыгрываться». Горько на сердце стало, муторно. Уж и сестра не радует, и дом бабкин не мил, а сама, кажется, и вовсе задыхается, точно руки Оксанкины и сюда добрались да все шею давят. Вырваться надо, воздуха настоящего испить, авось и сердце уймется да уму двери откроет.

Не стала Глаша вечера ждать, замотала ноги бинтами и в рощу собралась, а прежде на крыльцо вышла, птиц кликать стала. Прилетела к ней горлица, на руку села, заворковала ласково:

– Здравствуй, Глашенька, солнце наше ясное! Чем помочь тебе, чем боль да печаль унять? Водицы ли ключевой из рощи принести, ягоды спелой?

– Не нужна мне ни вода, ни ягода, роща мне нужна пуще солнца и неба! Не могу я здесь, давят стены на грудь! Ты скажи Хожему: в рощу пойду, там его ждать буду.

Наклонила птичка голову, смотрит на нее:

– Как же ты одна-то пойдешь, знахарка? Шагу ступить не можешь.

Улыбнулась Глаша, птичку погладила:

– Не волнуйся, милая. К роще дорога, что к дому родному, быстрее да легче кажется. Потихонечку дойду.

– Воля твоя, Глашенька. Скажу Хожему, что сердце в рощу тянет, пусть там он тебя ищет.

Вспорхнула птичка да прочь улетела.

Опустилась Глаша на крылечко дух перевести да с мыслями собраться. Права птичка-невеличка, тяжело ей будет до рощи идти, да все лучше, чем здесь сидеть. Смотрит Глаша в сторону рощи, взгляд отвести не может: машут ветки тяжелые, стонут, точно зовут сестрицу свою.

«Иду, милые, иду, родимые», – шепчет Глаша.

Вдруг слышит, у ворот кто-то плачет не плачет, скулит не скулит. Поднялась, выглянула за калитку и ахнула: на дороге Фимка лежит чуть живой, бока все подраны, глаза одного нет. Подхватила Глаша кота, гладит, слезами обливается:

– Фимочка, миленький! Это кто же тебя так искалечил?

Кот глаз целый открыл, на лицо да руки Глашины глянул, еще пуще стонать-плакать принялся. Вздохнула Глаша тяжело, отвернулась от рощи да понесла кота в дом. За нее пострадал, ей и лечить, а роща никуда не уйдет.

И снова точно медом свежим запахло – потекло колдовство по рукам, полилось, шерсть слипшуюся распутывает, боль унимает, раны заживляет. Да только сил мало еще – и сама не заметила, как перед глазами все вдруг закружилось, завертелось, того и гляди в темноту утянет. Хорошо, бабка успела под руки подхватить да на лавку усадить.

– На что бы путное силы тратила, а она кота драного врачует! – проворчала Агафья, а сама все на Глашу водой брызгает да следит, чтоб та с лавки не повалилась. – А ты, Ефим, куда смотрел? Чай, один глаз выклевали, не два, видишь, что Глафира чуть жива ходит. Мог бы и к Хожему пойти за помощью.

Молчит Глаша, кулончик смородинный в руке сжимает, а у самой все мысли снова в рощу устремились. Зажмурится – стоят перед глазами березки белые, а между ними тропинка вьется, так и манит. Ступишь на нее – сама не заметишь, как на заветной полянке окажешься, водой из ручья умоешься, и затянутся царапины, сойдут пятна синие с шеи, и снова сила медовая, пьяная по пальцам потечет.

«Отчего я не птица? – вздыхает Глаша. – Махнула б крылом да прямиком в рощу. А так и правда придется Глеба ждать, не дойду одна».

– Глаша, Глаша! – В дом вбежала запыхавшаяся Аксютка. Волосы растрепались, лицо раскраснелось, и козу бедную за собой волочит.

– Тьфу ты! Да куда ж с козой-то в дом! – прикрикнула на нее бабка.

Аксюта козу на двор вытолкала да дверью как хлопнет!

– Глаша, там птиц примчалось тысячи, и все над домом кружат – целый хоровод устроили! Их дед Евграф из ружья пугал, а они все вьются, не улетают далеко.

А Глаше так жалко с видением рощи расставаться, так сладко да легко о ней думать, и будто сил прибавляется. Пожала плечами, глаз не открывая:

– И пусть вьются, поди, с поля кто спугнул, вот и беспокоятся. Улетят.

Но Аксютка все не унимается, теребит сестру за руку, поднять пытается:

– Да с какого поля, Глаша! Нечего им сейчас на поле-то делать, зерна все уж давно в землю ушли, а новых еще не выросло. Говорю тебе, странное что-то творится!

– А тебе и неймется! – хохотнула бабка Агафья. – Ну так и шла бы сама выяснять, чего к сестре пристала-то? Ей вон отдыхать надо, а не на птиц таращиться.

Фимка с лавки спрыгнул да на окно захромал. Сидит, ушами водит, глазом одним на небо смотрит.

– И правда, стряслось чего-то, – обернулся он к Глаше. – Птицы и лесные, и болотные прилетели, кричат, тебя кличут.

Вздохнула Глаша, поднялась, пошла к двери. Бабка ее удержать пытается, да та не слушает. Вышла на крыльцо, а над домом целый вихрь птичий так и кружит, шум стоит, точно в городе на площади в праздники. И точно так же не разобрать, кто о чем кричит. Как увидели знахарку молодую, так всей оравой к ней ринулись. Испугалась Глаша, руками закрылась, к двери попятилась. Фимка вперед выскочил, хвост распушил, шипит, мяукает, гонит прочь птиц. Вылетел из карусели птичьей орел старый, крикнул зычно – вмиг смолкли птицы, в небо поднялись да снова кружиться принялись, а он на забор опустился, заго-ворил:

– Не беги от нас, знахарка Глафира Елисеевна, не с обидными делами мы пришли, а помощи просить!

Остановилась Глаша, смотрит на орла сердито:

– И какой же помощи от меня хотите? Братья ваши вчера всю изуродовали, от людей поганых уйти не дали, коту моему глаз выклевали да все бока изодрали. И должна я после этого птицам помогать?

Склонил тот голову набок:

– Не в ответе мы за коршунов да воронов, не братья они нам вовсе. Ведьма прежняя их приласкала, во всем им потакала, вот и развелось их здесь что мошкары на болоте. Не ты одна от них беду узнала – прилетели они теперь и наши гнезда разорять, наших птенцов хватать. Вот и просим тебя, коли ты теперь лесами да полями здешними ведаешь, помочь нам отпор им дать.

Не успел договорить, видит Глаша: кошка белая бежит да плачет жалостно.

– Помоги, – говорит, – знахарка! Котяток моих коршуны схватили, одного только отбить сумела, других унесли прочь. По всей деревне летают, котят малых хватают.

– У вас и когти острые, и клювы крепкие, – отвечает Глаша. – Вот и летите, бегите вместе да общего врага побейте. А я чем здесь помочь могу – ни крыльев нет, ни когтей, да и ноги все изрезаны, до ворот не дойти без клюки.

Встрепенулся орел, недобро на кошку глянул:

– Они птенцов наших воруют, крылья нам треплют, а мы с ними бок о бок биться должны?! Да неужто я вожака их слушать стану?!

– Их братья котят наших уносят, а нам им в бою доверять?! – зашипела кошка. – Не станем мы царя птичьего слушать, не знает он, как воевать по-звериному!

Глаша с досады так руками и всплеснула:

– Да вы этак сами скорее передеретесь, чем врага общего победите. Бросьте распри свои на время, идите с земли да с воздуха их бейте!

Вдруг с неба что-то сорвалось, точно от тучи кусок откололся, да в руки Глаше бухнулось. Смотрит – а это горлица, которую она к Глебу посылала. Упала, лежит не шевельнется, только дышит тяжело. Неспокойно на сердце стало: знать, стряслось что нехорошее. Глаша птицу водой отпоила, на колени себе посадила да отвечать велела, отчего она чуть живая вернулась. Заворковала горлица, сама себя перебивает, объяснить ничего толком не может. Насилу добилась от нее Глаша, что, как полетела она к Хожему весточку от Глаши передать, перехватили ее коршуны да вороны, птенца ее схватили да заставили другие слова Хожему сказать, мол, отказывает ему ведьма и велит ей на глаза не показываться, не мил он ей больше. А коль не передаст, грозились птенца насмерть забить. Поплакала горлица, помаялась да к Хожему полетела, уж и сама не знает, как выговорила ложь их грязную. Да только не спасло это птенчика ее, заклевали дитя невинное.

Тут уж не выдержала Глаша, рассердилась не на шутку. Мало, что ее вчера гнали, так теперь с милым рассорить хотят! Кулаком по крыльцу стукнула – затянули небо тучи сизые, зарокотал вдали гром. А птицам да зверям того и нужно.

– Ты чем тучи собирать, лучше встань впереди нас да на врага общего веди, – говорит орел. – Под твоим началом полетим и с кошками рядом.

– И мы, коли ты поведешь, с птицами лесными вместе выступить согласны, – говорит кошка белая.

А тучи все сильнее собираются, гром все ближе гремит, уж и сама Глаша готова коршунов разорвать, да только где крылья да когти взять? Схватила топор, что у поленницы лежал, к воротам похромала, но Агафья перехватила:

– Не годится тебе с топором за птицами гоняться. Коршун не курица: улетит – не поймаешь и топор не докинешь. Коли и вправду вознамерилась заставить птиц ответ держать, возьми колечко смородинное, надень на левую руку. Как повернешь его один раз против солнца – оборотишься белым соколом, два раза повернешь – рысью белой станешь. А захочешь вновь человеком стать, через голову перевернись да про себя скажи: «Где была рысь да птица, встань девица».

Надела Глаша кольцо, повернула его один раз – взмыла в небо соколихой белой, помчалась впереди стаи птичьей, второй раз повернула – побежала рысью вперед войска кошачьего. И думать забыла о ранах да порезах, одно на уме, что с милым ее поссорить хотят. В одну минуту домчали до врагов, набросились. Птицы их в небе сбивают, коты на земле доканчивают. Шум да крики над рощей колдовской, не знает пощады ни зверь, ни птица. За детенышей загубленных мстят, за одного троих берут.

А Глаша между небом и землей носится, царя вороньего выцеливает. Он под деревья уйдет – она за ним рысью, он в небо взмоет – она за ним соколихой. Силен ворон, да Глаше сама роща помогает, силами питает. Выбился он из сил, упал на поляну, и она за ним. На землю спустилась, девицей оборотилась, схватила его за шею да не пускает. Видит царь воронов, не совладать ему с Глашей, крылья повесил, взмолился:

– Победила ты меня, ведьма молодая, сильнее самого царя воронова оказалась. Не губи меня, отпусти к своим! Я же за всех коршунов да воронов поклянусь служить тебе верой и правдой да никакого разбою без дозволения твоего не чинить. А в зарок дам перо из моего крыла.

Вырвал ворон перо черное из правого крыла и Глаше протянул. Потом закричал громко, созвал к себе коршунов да воронов, что уцелели в битве, да велел им ведьме новой кланяться. Приняла Глаша перо, рядом с кулончиком смородинным повесила, взяла с соколов да воронов слово ей служить, разбоя не творить – и отпустила с миром. Хоть и болит сердечко о милом, да негоже раскаявшихся губить без пути.

Поднялась стая темная и умчалась прочь за болота. Стали слетаться к Глаше птицы, сползаться звери раненые, и все вылечить молят. Глаша сама из сил выбилась – не то от битвы, не то от злости внезапной, что захлестнула ее. Да только некому больше птиц да зверей вылечить, одна у них надежда да спасение.

Уж затемно всех врачевать закончила, дух едва переводит от усталости. Сидит на полянке заветной, в ручей глядится, косы длинные расчесывает да плачет горько, что коршуны да вороны с Хожим ее поссорили. И думать страшно, как в глаза его черные посмотрит, чем невиновность свою докажет, коли оскорбили его слова птичьи. А Фимка рядом вьется, о ноги ее трется, успокаивает:

– Нечего понапрасну-то слезы лить. Неужто думаешь, Хожий птице бестолковой поверил? Да ей бы и я не поверил, а Хожий, чай, не глупей кота дворового.

Да только сердечко от мысли, что погонит ее милый, так и разрывается. Плачет Глаша, слез унять не может, всю воду в ручье перемутила. Однако слышит – за спиной шаги да шорохи. Замерла, затаилась, только всхлипывает тихонько. Идет Хожий по лесу, деревья перед ним расступаются, кусты раздвигаются. Сидит Глаша, дрожит, как ей быть, не знает – то ли в ноги падать да молить о прощении, то ли прочь бежать от гнева его. Совсем близко Хожий подошел, рядом сел, глядит на нее глазами-пропастями.

– Удивила ты меня, милая, не думал не гадал, что такой решительной да суровой окажешься.

Закрыла Глаша лицо руками, разрыдалась пуще прежнего, уже свет белый ей не мил, и жалеет вообще, что Хожий ее из реки достал да к жизни вернул. А тот будто и не думает сердиться, обнимает ее, успокаивает, в глаза заглянуть пытается:

– О чем же ты горюешь так, Глашенька? Али ранена?

Глаша головой мотает да все плачет.

– Али птиц да зверей так жалко погибших, что сердечко свое изводишь? Не поможешь им слезами, только силы последние понапрасну растратишь.

Принялся он Глаше узоры между прядей заплетать, колдовством своим утешать. Поневоле успокаиваться стала, глаза на милого подняла да смотрит так, что сердце сжимается. Понял Хожий, из-за чего ненаглядная его плакала, прижал ее к себе, гладит, целует:

– Ты о тех словах, что горлица мне принесла, так убиваешься? Напрасно, Глашенька, напрасно, милая. Да неужто я в таких делах птице легкомысленной доверюсь?! Если бы и усомнился, так сам тебя спросить пришел бы.

Не поверил Хожий горлице – говорила та, да ни глаз поднять, ни слов своих повторить не могла, а как расспрашивать стал, так и вовсе прочь улетела. Не понравилось это Хожему, стал в колхоз собираться, видит – за рощей птицы так и вьются. Как к мосту подошел, птицы уж над самой рощей – бьются, воронов да коршунов, подручных ведьмы старой, гонят. И среди них соколиха белая мечется, ворона крупного загоняет. Все птицы окрестные известны Хожему, а эту узнать не может.

Упала птица оземь, рысью оборотилась – понял тогда Хозяин Лесной, что не птица это вовсе, а милая его, принял облик соколиный да к ней полетел. Соколиха ворона гонит, а он рядом летит, беду отвести готов, рысь ворона ловит, а он и тут не отстает, средь листвы крадется, милую свою бережет. А как взяла Глаша с воронов клятву да отпустила, отправился Хожий проследить, чтобы те слова своего не нарушили. Воротился – а тут роща в слезах утопает, царица лесная о словах птицы перепуганной плачет.

Вскинула Глаша голову, глядит на него серьезно:

– Ты зачем меня царицей лесной зовешь?

Улыбнулся Хожий, венок откуда-то достал, на голову ей уложил:

– Как же не царица, когда и зверь, и птица в твоем подчинении теперь ходят? Ты не коршунов да воронов к ответу призвала – весь род птичий да звериный под своим началом собрала. И сама шкуру чужую примерила. Как тебе крылья да когти, что больше по душе пришлось?

А Глаша и не знает, что сказать. Меняла птицу на зверя, точно сарафаны перед праздником, то один удобнее, то другой, и не задумывалась, что да как получается. А тут вспомнила, глядит на колечко – и точно шевелится что-то за спиной, мягкое, белое. И так взмахнуть им хочется, подняться к звездам, промчаться над рощей, проскользить вслед за луной по речным извивам, над полями, лугами, над бором, что между Огневкой да Ведьминой рощей… Может, и в саму деревню заглянуть мимолетом. И пальцы уж сами к бусинкам смородинным тянутся – повернуть разок да в небо прямо от ручья взмыть.

Рассмеялся Хожий, обнял Глашу, прижал к себе:

– Зудят крылья? Потерпи, милая, еще налетаешься вволю. А сейчас отдыхать тебе надо, много сил потратила, многое обрела, сразу не уместить в голове. Спи, Глашенька, а я твой сон стеречь буду.

И хотела Глаша возразить да крыльями взмахнуть, но пробежали по волосам руки любимые, запутали узоры светящиеся среди прядей, и голова сама на грудь Хожему склонилась.

С той поры стала Глаша птицей оборачиваться да по окрестностям летать. Поможет бабке по дому, в огороде дела закончит, выйдет за калитку, кольцо на пальце повернет – распахнет крылья соколиха белая, полетит навстречу солнышку. Свистит ветер под крылом быстрым, ласкаются облака пуховые, а внизу колхоз сожмется между полями да рощей, точно в складку попал. Где-то там Аксютка козу на лужку пасет да от безделья в пруду лягушек гоняет; бабка Агафья в небо смотрит да головой качает – рано поднялась соколихой, не дождалась до Купалы; дед Евграф ружье опускает, кланяется и тоже вздыхает. А Глаша облака прорвет и мчит себе над белым киселем, а по правую сторону сокол золотой – боится одну оставлять. Смеется Глаша да снова в облака ныряет – не догнать соколу.

Раз вынырнула прям над деревней. Уж неделя проходит, как бежала она оттуда, от людей спасаясь. И горько от воспоминаний, а все тоска какая-то под сердцем: как там тетка Варвара одна с хозяйством управляется? Починил ли забор дядька Трофим? Зажили у Сашки синяки да царапины? И Зорька с Буркой в порядке ли?

Спустилась ниже, стала двор знакомый высматривать. Стоит забор обгорелый, наполовину досками свежими закрыт, да не весь, не успел дядька. Огляделась Глаша – нет никого, опустилась на двор, собою оборотилась да в дом вошла. Тетка Варвара по обычаю своему в это время хлеб ставила. Увидела Глашу – чуть кадку не опрокинула, бросилась ее обнимать, расспрашивать, киселем свежим угостила. Пьет Глаша тягучий кисель ягодный да про жизнь деревни слушает. Не на шутку Хожий разгулялся – не только Оксанку с подружками сгубил, но такой пожар пустил, что многие обгорели, кое-кто и помер от ожогов. Глеб хоть и лечит, а то лекарств не хватает, то его самого на порог не пускают – боятся, так что больше своими силами обходятся. А про ведьму молодую нет-нет да вспомнят, кто добрым словом, а кто и нет, мол, пора бы ей возвращаться и за дело свое приниматься. Послушала Глаша, кисель допила и обратно собралась. Тетка давай ее уговаривать Глеба дождаться. Засмеялась Глаша, тряхнула косами:

– Не страшны мне теперь ни люди деревенские, ни птицы хищные.

Повернула кольцо, птицей белою стала да к роще полетела.

Другой день снова соколиха белая над деревней кружит, то на один, то на другой двор опускается, где боль снимет, где воды скотине подольет, где хлеб вовремя из печи вынет. У дядьки Василия на дворе побывала, у Анисьи, тетку Варвару не забыла, ягоды из рощи для Сашки с Егором принесла. Но не по всем дворам пролетела, иные стороной обошла, как ни звали ее.

На третий день снова собралась лететь да решила через Огневку, на большую деревню посмотреть захотелось. Глядит – парни из Ведьминой рощи идут, впереди всех Витек, за ним Иван, сосед Яхонтовых, и еще четверо. Дошли до бора, на полянке присели передохнуть. Спустилась Глаша неподалеку, рысью обернулась, подкралась да слушает, о чем говорить будут.

Недобро говорили, ее да Глеба всеми смертями попрекали, к ответу призвать хотели. Да только Хожего-то им не достать, вот и идут к ведьме, ее упрашивать в деревню воротиться и людей исцелить. Да упрашивать ли?

– Чего с девкой этой церемониться? Ишь, барышня выискалась! Припугнуть как следует, чтоб и Хожему пикнуть не смела! Старуху-то избаловали, так она вон как нас гоняла. А этой надо смолоду показать, кто хозяин на деревне!

Нахмурилась Глаша, горько на сердце стало. Да на горечь эту слова бабкины из памяти так и льются: «Ведьму на деревне уважать должны!» А тут про уважение и слыхом не слыхивали. Неужто и людей, точно зверей диких, силой брать нужно? Неужто словом не объяснить?

Обернулась Глаша птицею и в колхоз полетела, уселась там на лавочку у ворот бабкиных, сидит, обережки березовые плетет, кто мимо проходит – велит на ворота вешать. Кланяются колхозные ведьме молодой, на небо поглядывают с опаскою, домой поторапливаются. А на небе тучи собираются, ворчат, ворочаются по полю, всхрапывают раскатами далекими. Сидит Глаша, веточки гибкие заплетает, а сама все думает, как гостей встречать. Уж больно не понравились ей слова парней деревенских, видать, ничему Хожий-то их не научил, только озлобил больше. Знать, и правда самой придется разговор вести. Хмурится ведьма молодая, тучи скликает. Доплела последний обережек, на ворота бабкины повесила, глядит – бежит Аксютка, козу поторапливает. Зовет Глашу в дом, кричит, что гроза большая надвигается, да не идет сестра, все на дорогу смотрит. Махнула Аксюта рукой, забежала да двери заперла.

С первым дождем показались деревенские возле ворот. Вышла Глаша навстречу им, поздоровалась ласково, спросила, зачем пожаловали. Остановились, озадачились, кто потупился, кто взгляд отвел – не ждали слов добрых. И Глаша говорить не торопится, стоит, руки исцарапанные из кофты выпустила, бусы алые поверх следов синих повесила: глядите да думайте, с тем ли пришли. А сама ожоги и раны их разглядывает. И правда, не на шутку Хожий разошелся… Коли добром попросят, поможет она, больно глядеть.

Так бы и стояли невесть сколько, да дождь торопит мелкой дробью, в спину ветер подталкивает.

– Ну, чего держишь-то на пороге? – буркнул Иван и вперед шагнул. – В дом запусти, там и потолкуем.

– Не мой это дом, не мне и гостей зазывать, – откликнулась Глаша. – А бабка незваных не больно-то жалует.

Хмурятся парни, воротники на куртках поднимают да к воротам подвигаются.

– Да чего ж ты нас, как собак, под дождем держишь?! – рассердился Иван.

– Ты, это, ну, дождь того, отзывай! – крикнул Витек, пряча под куртку обожженную культю.

Подняла Глаша голову, волосы откинула, дождю лицо подставила.

– А чем вам дождь не угодил? Неделю сушь стояла, пора поля напоить.

– О полях печешься, а людей израненных в деревне побросала, – откликнулся Антип, рябой кряжистый мужик лет тридцати. – Собирай пожитки да вертайся, довольно у бабки сидеть. Коли добром пойдешь да покладиста будешь, никто не тронет, наше слово крепкое. А станешь Хожему жаловаться, не взыщи: вечно он при тебе не будет, дела позовут – одну оставит.

Глянула Глаша на него сердито, руки в бока уперла:

– Я не собака, чтоб меня били, а я все ласкалась да дом стерегла! Захочу – вернусь, а грозиться будете, так и вовсе здесь останусь. Колхозный народ поумнее да поприветливей вашего.

Усмехнулся Антип, парням кивнул, рукава мокрые засучил.

– Ну, раз сама не идешь, так мы поможем. Хватай ее, ребята!

Кинулись парни, да только ведьму не так легко схватить. Взмахнула Глаша руками, брызнула дождем в лица, соколихой белой обернулась и в рощу улетела. Засвистел ветер по улице, захлестал дождь по головам бестолковым. Бросились парни по дворам, чтобы от дождя укрыться, – никто им не отпирает. Зашвырнули со злобы камнем в окно Агафьи – отскочил камень да в голову Антипу ударил, а стекло целое, дождем омытое. Пуще ветер лютует, уж не дождь, а град по головам стучит, молнии бьют. До самой деревни гнала их буря, в спину толкала, дух перевести не давала, насилу до дому добрались.

А гроза по деревне прокатилась да к роще вернулась. Вышла Глаша с корзиной ягод, улыбнулась – выглянуло солнышко, на ее улыбку ответило, тучи разогнало, травы да цветы согрело.

– Зачем деревенские приходили? – Глеб достал из костра картошку и протянул Глаше. – Не обидели?

Фыркнула та, словно кошка, картошку горячую поймала:

– Теперь уж не обидят! Есть чем заслониться да ответ дать.

Покачал Глеб головой, подкинул в костер веток сухих.

– Не дразнила бы ты людей, Глаша, им злобы не занимать. А станут сильно донимать, скажи, я их быстро от тебя отважу.

Смеется Глаша, сажу по лицу размазывает:

– А я их и сама отважу, коли сильно доймут. У меня на это и звери, и птицы, и буря.

Усмехнулся Хожий, облик человеческий скинул да к ней повернулся:

– По душе тебе царицей лесной быть? Хорошо в небе вольной птицей летать?

Улыбается Глаша, точно кошка к милому ласкается:

– Хорошо, а всего лучше – с тобой рядом, и неважно, человеком ли, птицей.

Обнял ее Хожий, целует руки нежные, гладит косы черные.

– А коли хорошо, так уйдем со мной! Зачем тебе люди эти сдались? Границу заново начертим, кикимор да мавок назад загоним и будем вместе с тобой за миром моим следить. А люди пусть живут своим умом, коли сила лесная им не по душе!

– А с Ведьминой рощей что же будет? – спрашивает Глаша, а сама руки у Хожего забирает, за спину прячет.

– Народ, кто посноровистей, в Огневку переберется, а деревня быльем порастет через год-другой, – пожимает Хожий плечами. – Ну да что за беда? Деревень таких заброшенных у каждой границы – что травы в поле.

– А с колхозом что?

Смотрит на нее Хожий, наглядеться не может. Так бы и схватил да унес с собой за тридевять земель, от людей неблагодарных прочь. Век бы на руках носил, обнимал да целовал. Только глаза синие без ласки глядят, ответа ждут. Вздохнул Хозяин Лесной, прядь вороную с глаз Глашиных убрал.

– А колхоз, Глаша, мы с собой заберем. Давно уж они просятся, тяжело им здесь.

Призадумалась Глаша, голову опустила. Знать, недаром в колхозе одни старики, да только все странно ей, как люди сами на тот свет проситься могут. Неужто солнышку не радуются да лесу зеленому?

– Полно о людях, Глашенька! – в самое ухо шепчет ей Хожий, плечи нежные поглаживает, к себе крепче прижимает. – Надоели за день с жалобами своими. Не хочу теперь думать ни о ком, только о нас с тобой.

А Глаше все слова его покоя не дают. Любит она Хожего, да только как с ним уйти? И отец с матерью здесь, и Аксютка. Как их оставить? Да и народ деревенский не век обиженный сидеть будет, помается да придет добром просить. А коли добром, отчего ж не помочь? А там и урожай собирать будут, горлица говорила, обряды какие-то творить положено, поди разберись.

– Не могу я уйти сейчас, – вздыхает Глаша, а глаз на Хожего не поднимает. – Хорошо с тобой, да не могу.

А тот и не в обиде будто, косы черные с плеч ее откинул, лицо к себе поднял, смотрит да улыбается:

– Ну и не беда, здесь жить будем. Главное, чтобы ты моей была да весела ходила.

И снова хорошо так на сердце стало, тепло да хмельно. Не станет обижаться да силой уводить, любит. Зажмурилась Глаша, сама к Хожему потянулась.

Жарко Хожий целовал свою любимую, пил слова заветные из губ алых, точно жажду утолить хотел. А Глаша обо всем мире забыла в рука крепких да нежных: и страшно, и сладко так, что утро прочь гонит, ночь продлить мечтает.

– Зачем до Купалы ждать? – шепчет Глаша. – Ведь сказала я уже, что твоей буду.

Рассмеялся Хожий:

– А хочу, чтобы ты каждый день мне это повторяла.

Фыркнула Глаша, отпихнула его, села, косами махнула.

– А не боишься, что передумаю, коли до Купалы томить будешь?

Не пускает Хожий далеко, к себе притянул снова:

– Боюсь, Глаша. Передумаешь, да поздно будет. Оттого и дал тебе сроку до Купалы, чтоб ты силу лесную попробовала, на меня посмотрела да выбрала, как жить. Со мною не ночь коротать – век рука об руку идти. Коли моей будешь, так уж никогда не отпущу.

Глаша и не отстраняется, и крепче прижать не дает:

– А как же мне выбирать, коли не знаю я, что ждет меня? Тебя да силу лесную знаю – все хмельное, пьянящее. Да только что еще есть? Какой жизнь моя будет с Хозяином Лесным рядом?

– Жизнь твоя будет какой пожелаешь. Ты, главное, о муже не забывай, в остальном неволить не стану.

Снова до зари у костра на полянке заветной пробыли. Рассказывал ей Хожий про ведьм лесных, что границы стерегут, про дворец свой высокий, что за той гранью стоит, кою ни одному смертному не перейти, да про то, что и она, коли станет женою его, с ним бессмертие разделит, вечно будет по лесам да лугам с ним гулять, травы в косы заплетать, тучи с места на место перегонять.

Слушала Глаша, зажмурясь да к плечу Хожего прижавшись, город вспоминала, школу, квартиру на седьмом этаже… И все боялась глаза открыть да проснуться в своей постели. Уж так быстро все закрутилось, сама не знает, когда сказка с жизнью смешалась. Месяц назад в деревню с неохотой ехала, о загубленном лете жалела, а отец все утешал, говорил, что в деревне каждый дом сказкой полон, а уж роща да колхоз за рекой так и вовсе в сказке стоят. Смеялась Глаша, словам отцовым не верила, а он все про сказку твердил – знал, куда дочь отправляет. И вот сидит она в роще, которую все местные стороной обходят, обнимает ее сам Хозяин иного мира, слова ласковые говорит, невестой своей называет. Разве бывает так?

Да только свет колдовской и под веки сомкнутые забирается, распахнуть их старается: «Смотри, знахарка Глафира Елисевна, здесь граница между сказкой и былью проходит, и тебе теперь ее сторожить».

– Убежала! – Аксютка хлопнула ладонями по воде и бросилась к тому месту, где была привязана коза. – Белянка! Белянка! Ты куда ушла, бестолковая?!

Глаша вытерла забрызганные глаза и нехотя направилась к берегу. Аксюта голышом металась по лугу и звала козу, но та не откликалась. Глаша отжимала косу и смотрела на сестру. На козьем молоке худенькая Аксюта подросла и окрепла, а на деревенском солнце загорела чуть не до пяток. Даже волосы будто потемнели, уже не такой лен. Или это оттого, что мокрые?

– Беда одна с этой козой! – Аксюта схватилась за голову, совсем как бабка Агафья, и заплакала.

Глаша бросила мокрую косу и подошла к сестре:

– Не плачь, одуванчик, ничего с козой не будет.

Аксютка всхлипнула, размазывая по щекам траву и землю:

– Она ж бестолковая! Еще в болото уйдет, потонет там.

Глаша подняла голову да свистнула, из камышей тут же встрепенулась маленькая птичка:

– Звала, хозяюшка?

Улыбнулась Глаша, руку птичке подставила:

– Здравствуй, птичка-невеличка. Ты козу нашу не видела?

Аксютка, раскрыв рот, глядела на серую пичужку на сестриной руке. А та перышки отряхнула от воды и зачирикала:

– Как же не видеть! Домой она ушла, жарко больно.

Глаша повернулась к сестре:

– Домой коза ушла, надоело ей на солнце жариться. Это нам в воде хорошо, а ей тут каково?

Птичка еще что-то прочирикала и улетела обратно в камыши. Аксютка несколько секунд смотрела ей вслед, потом заливисто рассмеялась:

– Смешная ты, Глаша! Обижалась, что ведьмой зовут, а сама у птицы про козу спрашиваешь! Она, глупая, думала, ты ей крошек хлебных дашь, вот и прилетела.

– Каких крошек? – Глаша с удивлением поглядела на сестру. Неужели не слышала она слов пичужкиных? Или не разобрала ничего?

– Вот чудная! – Аксюта схватила шорты и футболку, стряхнула с них песок и принялась одеваться. – Уже сама, что ли, поверила, что ведьма?

Стоит Глаша, смотрит на сестру да понять не может, чего та смеется. Как тут не поверить, коли сила медовая пьяная прям по пальцам течет, а по коже бледной узоры тянутся? Уж и забыла, как в начале месяца сама над сказкой про ведьму с Хожим смеялась.

– Ты чего стоишь голая? – Аксютка наконец натянула на мокрые плечи футболку и развернулась к сестре. – Хотя лучше позагорай, а то белая, как коза бабушкина. А я пойду ее поищу, может, и правда домой ушла.

Подхватила с земли панаму, на волосы мокрые набросила и побежала к колхозу. Подошла Глаша к воде, разглядывает себя. И правда, белая вся, даже к лицу загар не пристал, хоть целый день на солнце. Отчего так? Помнит Глаша, что всегда бледной целое лето ходила, и мать, в деревню ее отправляя, надеялась, что уж там-то на солнышке загорит непременно. Да вот не красит ее солнце. Может, в том узоры виноваты?

Зашуршала в камышах птичка, зачирикала беспокойно:

– Оденься, Глаша. Не одна на берегу.

Вздрогнула Глаша, в сарафан юркнула. Глядит – у самых камышей стоит по колено в воде парень молодой да смотрит на нее глазами зелеными. А сам точь-в-точь Глеб, только ниже немного и как-то изящнее, да волос черный, кудрявый. Не слышала она, чтобы подходил кто, да и не должно никого здесь быть: деревенские на озеро это не ходят, а колхозные знают, что они купаться ушли, побоялись бы за ведьмой подсматривать. Да и незнакомый парень, неместный. Откуда взялся?

Отступила Глаша от воды, колечко на пальце нащупала и глядит на гостя незваного с подозрением. Был бы кто другой – уже бы улетела, а этот… Отчего он так на Глеба похож?

– Постой, не беги, красавица, – улыбнулся парень, руку к ней протянул. А голос вовсе не Глебов: у Хожего голос сильный да глубокий, а у этого звонкий, переливчатый, точно ручей весенний. – Напугал я тебя?

Осмелела Глаша, косы мокрые на спину откинула.

– Отчего мне тебя бояться? Да только разве дело это – за девушками подглядывать?

Рассмеялся парень, ближе подходит:

– Да как же на красоту такую не глядеть, коли она сама ко мне пришла?!

Рассердилась Глаша, ногою топнула:

– Бессовестный какой! Вышел бы да сказал подобру, что рыбачишь здесь, мы бы и ушли! А ты подсматривать решил!

Зашумел ветер в камышах, побежали по небу белые барашки, а парень стоит, улыбается да щурится хитро:

– Чего же ты сердишься, Глашенька? Благодарить меня должна, что живая ходишь, отпустил я тебя из реки. Знаешь, как жалко было красоту такую брату отдавать!

Нахмурилась Глаша сильнее, попятилась, кольцо на пальце крепче сжала:

– Это Хожий тебе брат?

– Конечно, – кивает парень, совсем близко к берегу подходит, а все воду не покидает. – Он старший, а я младший. Он по лесам да полям рыскает, а я водное царство сторожу да красавиц вот спасаю.

Смотрит Глаша с недоверием, голову набок наклонила, а сама все колечко не выпускает.

– Так ты, выходит, водяной?

Усмехается тот да все смотрит глазами зеленющими.

– Зови водяным, коли нравится. Из твоих уст любое имя приму.

«Ишь, – думает Глаша. – И говорит точь-в-точь как Глеб».

– А отчего мне Хожий про тебя не рассказывал?

Недобро сверкнули глаза зеленые, забегала испуганная рябь по воде, принялась волной на берег бросаться.

– Не любит он меня, оттого и не рассказывал. Не такой он добрый да ласковый, каким тебе казаться хочет, Глаша. Недаром говорят, что сердце у Хожего – камень. Холодный да твердый, ничто его биться да гореть не заставит.

Не понравились Глаше слова водяного, а больше не понравились волны, что едва до ног босых не дотягиваются, точно щупальца какие. Этак схватят да под воду утащат, и крикнуть не успеешь.

– Ты на других-то наговаривать горазд, да только как же тебе верить, коли ты вместо того, чтобы выйти честью да поздороваться, за нами подглядывал?

Отступила Глаша на траву, сандалии ногой нащупать старается да с водяного глаз не сводит.

– Ай, сердитая какая! – снова рассмеялся парень, унялась рябь, притихла волна у берега. – Сделал бы тебя царицей морской, так все рыбы строем бы ходили, как на параде! Так нет же, не любо тебе реками да озерами владеть, хочешь навек у Хожего в услужении ходить, границу для него сторожить. А он сегодня приласкает, а завтра прочь уйдет – и останешься здесь одна, и людям и нелюдям одинаково чужая, будешь над рекою ходить да меня вспоминать.

Обулась Глаша, а все не уходит, водяного разглядывает. Видный парень, красивый. У Глеба-то черты погрубее, а этот изящный, точеный весь, на коже бронзовой капельки воды бриллиантами сверкают, и глаза точно омуты – так и затягивают. Хожему в глаза иной раз страшно смотреть – темно больно, а этот мягко глядит, по-кошачьи.

Точно нашептал кто на ухо слова песни старой. Тряхнула Глаша головой, чары сбросила, повернула колечко на пальце, крыльями взмахнула да в небо поднялась. Долго виднелась у самой кромки воды темная фигура водяного, далеко разносился над лугом его звонкий, ручьистый смех.

Не полетела Глаша в деревню, к бабке вернулась. Коза и в самом деле домой пришла, у ворот ее Аксютка догнала. Долго бабка ругалась и в наказание после обеда отправила Аксюту грядки полоть. Глашу бабка не наказывала, но сидеть без дела, пока сестра работает, та не могла, взялась посуду мыть. Глядит в таз с водой, да чудится, что глаза зеленые за ней и оттуда подсматривают. Выплеснула воду поскорее, принялась полотенцем тарелки натирать и будто невзначай у бабки спрашивает:

– Почему про Хожего каждая курица кудахчет, а про водяного я до сих пор ничего не слышала?

Агафья у печки остановилась, полотенце чуть не выронила, обернулась да прищурилась:

– А где ж ты о нем нынче услышала?

– Видела его, – отвечает Глаша, а сама все на умывальник нет-нет да и глянет.

Нахмурилась Агафья, выглянула в огород, велела Аксютке со двора не ходить, потом закрыла дверь на засов, занавески задернула на окнах и присела поближе к Глаше на лавку.

– Где видела?

Покраснела Глаша, потупилась:

– Подглядывал за нами на озере. А как Аксюта ушла, вышел мне зубы заговаривать.

Бабка губы пожевала задумчиво, головой покачала:

– Вернулся, значит, окаянный. Лет полсотни о нем не слышали. Он как Ефросю, земля ей пухом, сбил с пути, Хожий долго гонял его по рекам да болотам, мы уж думали, насмерть загнал, а потом и вовсе забыли про него. А Хожий его, значит, пожалел.

Вспомнились Глаше слова, что водяной о милом ее говорил, мол, камень у него вместо сердца. Да какой же камень, раз пожалел он брата? Нет, наговаривает он все на Глеба, заронить в ее сердце сомнение хочет, с пути, как Ефросинью-покойницу, сбить, в топь уволочь. Да только напрасно он речами звонкими разливается. Хожий ее на руках носит, каждую пылинку сдувает – никогда не поверит Глаша, что оставить ее может да уйти прочь.

– Как не пожалеть, коли брат родной.

– Не родной он, от другой матери, – отозвалась Агафья, а сама все глядит задумчиво в стену да головой качает. – Много он тут дурного натворил, сколько девушек молодых в реку заманил, скольких рыбаков потопил, а уж коров да гусей и вовсе без счету в болоте сгинуло. Поди ж ты, в канун Купалы воротился!

Повернулась к Глаше, оглядела всю с головы до пят.

– Помнишь песню, что о нем поется?

Глаша плечами повела – то ли поежилась от воспоминаний, то ли не помнит. Вздохнула бабка, словно на память девичью посетовала, да запела тихонько:

Как узнала Агафья про водяного, заперла ворота на засов, Аксюте выходить запретила, а сама пошла до соседей весть недобрую донести. Не все верили, да только дед Евграф подтверждение скоро принес: одна сеть изорвана вся, точно собака подрала, а в другой лихой улов – утопленник с Огневки, что накануне с моста бросился.

И потянулись колхозные к Глаше за советом да оберегами, а та и не знает, что сказать. Наплела из березы что умела, над водой заговорила как придумала да обещала вечером у Хожего лучше узнать, как от водяного защититься.

Вернулся Глеб затемно, Глашу за руку молча взял да в рощу увел. Там поляну всю обошел, узорами в три ряда оплел, камней да травы в ручей побросал, шептал что-то и хмурился. Дождалась Глаша, пока закончит он да к костру вернется, подсела рядышком, обняла его ласково, сидит тихонько. И спросить хочет, и видит, что невесел Хожий, тяжкую думу думает. Долго так сидели, треск костра и сверчков слушали, потом тряхнул Хожий головой, прижал к себе Глашу, шепчет в самое ухо:

– Никому тебя не отдам, любимая, и не оставлю никогда! Что бы кто тебе ни говорил – не верь, все ложь одна! Сердце свое слушай.

Молчит Глаша, вопросами не перебивает, только жмется к милому сильнее, а тот в волосы ее лицом зарылся, дышит тяжело.

– Жалею, что раньше не рассказал тебе, не предостерег, ну да хоть сейчас послушай. Было нас три сына у отца, да все от разных жен. Со вторым братом дружба крепкая у нас была, только младшему в мире с нами не жилось. Был он и силою нас меньше, и душою чернее, в мать свою, царевну морскую, пошел. Слова доброго от него я не слышал, вечно он второго брата против меня настраивал да науськивал. Пришло отцу время царство свое между нами делить, долго думал, как не обидеть никого, придумал наконец, да прогадал.

– А что придумал? – шепчет Глаша.

Вздохнул Хожий, поцеловал ее нежно да головой покачал:

– Долгая это сказка и невеселая, в другой раз расскажу. Сейчас одно тебе знать надо, что прогадал отец: не все сыновья смиренно волю его приняли, младшему всей власти захотелось. Удумал он извести братьев, да не осилил, только поссорить и сумел. Увидел отец, что сыновья его бестолковые передрались за власть, да волею своей поставил одного сына за горами высокими смотреть, другого – за реками да озерами, а старшего – за всей землею да за братьями приглядывать. Так и живем с тех пор что волки.

Слушала Глаша и дивилась: это как же возможно родным братьям язык общий не найти? Вот они с Аксюткой хоть и ссорятся, а любят друг друга, горой друг за друга стоят. Да видать, и такое бывает в мире, не ей судить.

– Бабка Агафья говорит, брат твой Ефросинью Ильиничну с пути сбил.

Не сразу откликнулся Хожий, долго в огонь смотрел да хмурился, а как заговорил, хриплый стал голос, чужой:

– Сбил. Обещал власть мою с ней разделить, коли меня извести поможет.

Вздрогнула Глаша, глаза на него подняла:

– Да как же она согласилась-то?

Снова тьма в глазах Хожего заплескалась, засветились ярче узоры на руках да на шее, изогнулись губы в усмешке презрительной, выглянули из-под них клыки острые.

– Да вот так. Говорил я ей, что нельзя ему верить, но брат, видать, поречистей меня оказался. Стала Ефросинья у реки подолгу просиживать да с водяным беседовать. Сперва он ей про травы разные рассказывал, что на дне речном растут, а потом, слово за слово, стал невестою своей звать да обещать царство мое, коли поможет ему. И как нужда меня заставила Ведьмину рощу оставить, сговорились они с водяным против меня. Да обманул он ее, силу чуть не всю забрал и бросил умирать, я вовремя подоспел, вылечил, но бессмертие водяной у нее так и забрал. А теперь, видать, прослышал, что померла ведьма старая, пришел тебя речами погаными смущать. Но тебя я ему ни за что не отдам, любимая, нет у меня никого дороже тебя!

Призадумалась Глаша, притихла в руках сильных. Неспроста, значит, он про Хожего говорил обиняками. Зависть его гложет, власти да силы хочет, решил через невесту добраться. Только не так проста Глаша, чует, что сердце у водяного черное, недоброе, что слова его ядом пропитаны. Только как же ей совладать с ним, коли сам Хожий управу на него найти не смог?

Обнимает ее Хожий, целует да в глаза заглянуть пытается:

– Напугал я тебя, Глашенька? Прости, милая. Донесли до меня птицы да звери, что прознал он о смерти Ефросиньи, не сегодня-завтра объявится.

– Уже объявился, видела я его сегодня, – откликнулась Глаша. – Купались с Аксютой в озере, а как она ушла козу искать, так он и вышел ко мне.

Напряглись руки крепкие, сильнее прижали к себе любимую.

– Что ж ты сразу мне не сказала, милая? Уж не сделал он дурного ли чего?

Смутилась Глаша, опустила глаза.

– Ничего не сделал, только о тебе худое говорил да в царицы речные звал.

Посадил ее Хожий на колени к себе, в лицо вглядывается:

– А коли не сделал, отчего глаза прячешь да краской заливаешься? Али говорил что срамное?

Тряхнула Глаша головой, нахмурилась:

– Подглядывал за нами, бессовестный! Я его стыдила, а он смеялся только да красавицей звал.

Грозен стал голос Хожего, зашумела роща колдовская, засветились узоры вокруг поляны. Притянул к себе Глашу, прижал так, что дышать трудно стало.

– Что красавица, то правда, да не ему смотреть на красоту твою!

– Пусти, дышать не могу, – прошептала Глаша, отстраниться пытаясь. Вздрогнул Хожий, сморгнул тьму из глаз, разжал хватку стальную, снова нежен да ласков стал, заструилось по рукам колдовство теплое.

– Прости, милая. Не задавил? Цветок ты мой нежный, и в руках не сожмешь, и выпустить страшно.

Стыдно стало Глаше, отвернулась, нахмурилась:

– Не цветок я, не неженка! Сам царицей лесной величал, силу колдовскую пробуждал. Не страшны мне ни люди, ни брат твой! Он хоть и речист да собой пригож, а сердце у него недоброе.

– Совсем недоброе, Глашенька. – Осторожно, невесомо коснулся Хожий волос ее, а глядит так жадно, что у Глаши сердце заходится. – Камень речной в груди у него. Не встретил еще ту, что камень этот гореть заставит, и неведомо никому, встретит ли. Оттого на чужих невест и заглядывается. Да видит, что люблю тебя больше всего на свете, и нет ему ничего слаще, чем тебя погубить. Не ходи одна к реке, пока не прогоню его.

И снова обнял да целовать принялся жарко:

– Моя ты, Глаша! Никому не отдам!

И сладко так, и томно. Закрыть бы глаза, на руки сильные откинуться да забыться в поцелуях дурманящих. Только водяной проклятый покоя не дает.

– Я не пойду, так другие пойдут, – отвечает Глаша и руки Хожего оттолкнуть пытается. – Колхоз не на шутку волнуется, да и до деревни новость дойдет к утру. Как мне их от водяного защитить?

Усмехнулся Хожий, ладони Глашины схватил и к груди прижал. Сильно колотится сердце, в руки ей стучится.

– Слышишь, как бьется?! О тебе одной волнуется, а ты все про водяного. Уж и в мысли тебе брат мой пробрался! Я тебя целую, а ты о нем думаешь.

Рассердилась Глаша, руки отобрала, по траве ладонями хлопнула:

– Да не о нем я думаю, а о людях! Боятся они водяного, защиты моей просят, а я и не знаю, как быть.

Хожий не отпускает, вновь к себе притягивает:

– Не о людях колхозных, о сестре сердце твое болит. Сплети ей из сетей рваных украшение, какое носить будет, заговори на ручье, что вокруг поляны вьется. И близко не подойдет к ней водяной.

– А остальные как же? – спрашивает Глаша, не вырываясь больше, рук Хожего не убирая.

– А что тебе до остальных? – засмеялся Хожий, сарафан тонкий с плеча Глашиного спуская. – Коли хочешь, сплети и им обереги из старых сетей или веток березовых – главное, на воде заговори от водяного да русалок. А сейчас довольно о нем, в рощу он не пройдет.

– Да куда же ты полез?! – Глаша подхватила барахтающегося мальчишку на руки и вытащила из реки.

Тот закашлялся громко, уцепился ручонками за ее плечи, заплакал с перепугу. Вынесла Глаша его на берег, усадила на траву, гладит по голове, успокаивает, колдовством медовым поливает:

– Ты зачем в самый омут полез? Головешкой-то кудрявой думать нужно! Хорошо, я увидела да вытащить успела, а так бы долго искали тебя папка с мамкой и слезы лили.

Молчит мальчишка, всхлипывает, к Глаше жмется. Обняла она его, покачивает, баюкает, а сама вспомнить пытается, с какого он двора. Здесь все русые да рыжие, а этот чернявый, кудрявый, точно цыганенок. Может, из Огневки или в гости к кому приехал?

– Ты где живешь? Пойдем, до дома тебя провожу, согреться да переодеться тебе надо. Нынче хоть и жарко, а вода больно студеная.

Притих мальчишка, замер, потом вдруг лицо к ней поднял – сверкнули на солнце глаза зеленые. И опомниться не успела Глаша, как оказалась в объятьях водяного.

– А и правда, проводи меня до дому, Глашенька, а лучше со мною останься! Много сокровищ в подводном царстве, а такой красоты не отыскать!

Очнулась Глаша, оттолкнуть водяного пытается, бьет руками по плечам могучим:

– Ах ты бессовестный! Отпусти меня сейчас же, а то громко кричать стану! Прибегут деревенские да покажут тебе, бесстыжему, как надобно с девушкой разговаривать!

Смеется водяной, не пускает:

– Кричи, коли охота, да только кто ж ведьме на помощь придет? Деревенские на тебя силки понаставили на лугу да у моста, изловить, точно зайца, хотят. Я потому и заманил тебя на берег, предупредить хотел. А ты кричишь, ругаешься. Я добра тебе желаю, Глашенька.

Не унимается Глаша, вырваться силится, до колечка заветного дотянуться. Холодно в руках водяного, силы точно утекают куда-то, голова кругом идет, дыхание перехватывает.

– Как я тебе поверить могу, ежели ты обманом меня заманил да теперь силою держишь? – едва дыхание переводя, шепчет Глаша. – Отпусти, коли правду говоришь!

Глаза зеленые так и смотрят, так и тянут мысли в омут глубокий, да только не мил ведьме молодой холодный и темный омут, лесу да солнцу сердце предано. Вздохнул водяной, руки разжал.

– Заманил, чтобы от беды удержать. Рассердились люди, что ты своей волею воротиться отказалась, решили поймать и силою здесь оставить.

Отдышалась Глаша, кулончик с листом смородинным сжала в кулаке, силу из рощи зовет, а сама с водяного взгляд не сводит, каждое движение примечает. Непрост водяной, скор да коварен: глазом моргнуть не успеешь – околдует, в реку утащит.

– А ты и опередить их решил, значит? Сам меня изловить! – Вскинула голову, гордо сказать хотела, да голос после ласк его совсем не слушается, дрожит да хрипит. Видит Глаша: не справиться одной, коли силой в воду потащит, надо птиц скли-кать.

– Да что же ты меня за врага держишь, Глашенька? – улыбается водяной, а сам ближе подходит, к реке ее теснит. – Неужто я плохое тебе что сделал? Из реки позволил вернуться, сейчас сам предостеречь пришел. А брат-то одну на деревню отправил, хоть и знает, что люди худое замышляют. Прошлый раз насилу тебя у смерти вырвал, как же мог он тебя снова к людям пустить? Это так он тебя любит?

Горькие слова говорит водяной, по сердцу точно нож катает, да знает Глаша – нельзя верить голосу переливчатому, недоброе замышляет.

– А ты на брата не кивай, за себя ответ держи, – совладала она с голосом.

– Слова мои что ручей горный: прозрачные да чистые, дно разглядеть несложно, – прошептал водяной, а сам крадется, точно кошка. – А у брата на языке одно, а на душе темной и не вызнаешь никогда, что сокрыто. Не пара он тебе, красавица.

Отступает Глаша, чувствует – трава под ногами проседает да чавкает, вода холодная стопы обхватывает, в сторону ступить не дает, в реку тянет. Подняла глаза к небу – кружат коршуны, но высоко больно, а ей шаг один до реки, и водяной замер, точно к прыжку приготовился. Некогда помощь звать – самой спасаться надо. Повернула кольцо на пальце, рысью оборотилась да на водяного как бросится. Отшатнулся тот от неожиданности, руки вскинул, рассыпался росой по берегу, точно и не было его.

А Глаша до домов крайних добежала, огляделась, что нет погони да не видит никто, обернулась обратно собою. Стучит сердечко испуганно, голова кругом идет со страху, да только не время сейчас отдыхать, коли правда люди поймать ее надумали. До тетки с дядькой добраться надо, уж они не выдадут. Шагу ступить не успела, глядь – Сашка крадется вдоль забора. Увидел ее, так и застыл – только что улица пустая была, а тут сестра точно из-под земли выросла. Обрадовалась Глаша брату, бросилась к нему, да вдруг остановилась: не водяной ли братом прики-нулся?

– Ты чего смотришь так? – шикнул Сашка, а сам по сторонам глазами шныряет. – Ладно, гляди как хошь, только тихо. Давай быстро огородами до нас, на улице Ванька с Антипом стерегут.

– Может, берегом лучше? – спросила Глаша, а сама всматривается в глаза братовы да ждет, что ответит. Водяной всегда на берег манить будет.

– Не лучше, силки там стоят. Пойдем скорей или улетай прочь, пока не заметил никто, нельзя тут стоять.

«Сашка, не водяной», – выдохнула Глаша и руку брату протянула.

Тише кошки через огороды пробирались, вороны, их завидев, шуму не поднимали, коршуны с неба следили, чтоб не шел никто чужой. Только перелезли через забор – дядька Трофим в ворота заходит, веревок моток несет. Увидел, нахмурился, на веревку головой кивнул:

– Узнаю, кто силки поставил, руки поотрываю!

А сам дверь приоткрыл да машет Глаше, мол, входи скорей.

Рады Глаше Яхонтовы, да неспокойно у них. Вчера Сашке опять досталось за сестру-ведьму, приходил Антип, уговаривал его привести сестру из колхоза, а как Сашка отказался, бросился с кулаками – хорошо, Кондрат мимо шел, прогнал его. Кондрат хоть и ослеп, да силы-то словно больше стало: целыми днями работает, усталости не знает, а вечерами Яхонтовым забор да сарай чинить помогает. И слышит чутко так, точно сова. Пытался Антип с ним совладать – не сумел, Кондрат все изворачивался да кулаком дотянуться старался, Антип со второго кулака быстро охоту драться-то и потерял.

Дядька Трофим со спиной мается, надорвал, пока доски ворочал, Егор вчера руку обжег так, что температура поднялась. А Глеба нет нигде, обычно только рассвело, он и ходит по деревне, а тут уж десятый час, а он не идет.

Знает Глаша, отчего Глеб не идет, сама уговаривала утром. Они как с рассветом к бабке вернулись, там мужики из Огневки дожидаются, увидели Глеба, в ноги ему повалились, спаси, говорят, добрый человек. Их врач, Сергей Ефимыч, давеча с бреднем ходил да ногу пропорол. Вроде и обработал, а загноилась, к ночи и вовсе жар сильный сделался. Его спрашивают, какой укол поставить, а он и не понимает уж, чего от него хотят, гонит всех, спать, говорит, не мешайте. Как есть помрет, ежели не сделать что надобно, да знать бы, что делать-то! Собрались в город везти, но боятся, не доедет. Вспомнил кто-то, что в Ведьминой роще врач на практике да ведьма молодая, сильная, собрались среди ночи, приехали, а деревенские говорят, в колхозе они ночуют. Так огневские прямо через мост туда и бросились.

– И не побоялись через мост-то идти? Деревенские ведь не ходят, – удивился Глеб.

– А нам куды деваться? – развел руками рябой Степан. – Без врача все одно помрем, так хоть попытаемся, думаем, ведьма молодая, говорят, незлобливая. Мы разулися, как обычай велит, откуп под пер-вой доской оставили да, перекрестяся, пошли потихоньку.

Говорит, а сам на Глашу щерится да кланяется:

– Спасибо, Глафира, что пройти дала. Знать, и правда, сердце у тебя доброе.

Жалко Глаше врача огневского, видела его прошлый год у Яхонтовых, Егору занозу глубокую гнойную из ноги вытаскивал. Веселый мужичок, глаза в морщинках-лучиках, смеялся, шутил, никто и не понял, как он достал ее. Смотрят, а он занозу эту уже пинцетом держит – нате, пожалуйста, занозу вашу, можете назад к забору приколачивать. Никогда никому не отказывал, зимой в Ведьмину рощу по сугробам бегал на лыжах чуть не каждый день. Теперь вот самому нужда пришла, и помочь никто не может. А Глеб уперся, точно баран в ворота: сперва со своими делами управлюсь, говорит, потом и до вас дойду, бог даст, доживет. Глаша аж рассердилась, знает, о каких делах Хожий говорит: собирался он чуть свет брата из реки вытаскивать да прочь гнать от невесты своей.

– Подождут дела твои, никуда не уплывут отсюда! А коли ты не пойдешь, я сама в Огневку пойду!

Долго спорили, туч нагнали полное небо, ветер такой подняли, что у деда Евграфа едва крышу с дома не сорвало. Уговорила Глаша милого, да обещала к реке одна не ходить и сестру не пускать. Ударился оземь Хожий, соколом оборотился да в Огневку полетел, а Глаша в деревню к дядьке отправилась о водяном предупредить.

Как рассказала Глаша Яхонтовым о водяном да о том, что врач огневский слег, совсем те приуныли. Сашка и вовсе ложку со злости о стол сломал да на двор выскочил дрова рубить. Хотела Глаша за ним бежать, но дядька удержал:

– Оставь его, Глашута, пускай остынет за работой. Дрова в хозяйстве лишними не будут. Ты, коли силы есть, Егорку бы посмотрела.

Когда через час Глаша, от лечения дядьки и брата уставшая больше обычного, вышла на крыльцо, мимо нее пролетела крупная щепка.

– Смотри, куда идешь! Зашибет поленом, а я виноватый опять буду! – рыкнул Сашка, но топор все же опустил. – К бабке собралась?

Глаша кивнула и стала пробираться к брату, босою ногой отбрасывая колючие щепки.

– Ну чего ты ко мне лезешь?! – Сашка оттолкнул ее руку и отшатнулся. – Не трожь, уходи лучше! Раз назад приходить не хочешь, так и сиди в своем колхозе до осени, а сюда не летай, не дразни народ попусту! А лучше вообще в город возвращайся или где там Хожий твой обитает.

Глаша замерла, на брата глядит, не верит сло-вам его.

Сплюнул Сашка злобно, топор с размаху в колоду так вогнал, что Глаша аж вздрогнула.

– Чего вылупилась?! Уходи, говорю! Одни проблемы от тебя! Сколько народу померло да покалечилось, как ты приехала! А на нас теперь и вовсе косо все глядят да ведьмиными прислужниками кличут, иные даже плюют вослед. Я, как девка, без бати по улице пройти боюсь, кто-нибудь да поколотит. Так и он, и мамка немолоды уже, разозлятся ребята посильнее – и на них управу найдут. Улетай прочь да не показывайся на этом берегу, не доводи народ до греха еще большего!

Выскочила на крыльцо тетка Варвара, закричала на Сашку, Глашу увещевать принялась, только поздно, слов назад не выскажешь, боль назад не отведешь. Ничего не ответила Глаша, крыльями взмахнула и в рощу улетела. Долго плакала над злобою людской да над словами братовыми. Правда, что беды вслед за ней по деревне ходят, да только разве ж она виновата в этом, ведь и ехать-то сюда не хотела, и ведьмой не сама нареклась. Знает Сашка, зачем отец ее привез, все знают на деревне, что Хожему в жены обещана еще до рождения. Только на Хожего-то пенять больно страшно, вот ведьму по привычке во всем и винят. Знать, и правда злоба глубоко людям сердца здесь выела, старой страшной сказкой живут, от новой светлой глаза воротят. Да только ведь и ей в вечном страхе да упреках жить не хочется. Али и правда уйти с Хожим в царство его? Будет и почет, и уважение, и силы такие, что не снились никогда. Глядит Глаша в ручей, видит в нем палаты белокаменные, мозаики цветные на стенах, а вокруг – лес без конца и края. И так сердцу радостно становится, так хочется с милым вместе под пологом лесным укрыться…

«С женихом гуляешь ночи напролет, а что сестра у тебя есть, забыла совсем», – вспомнились Глаше слова Аксюткины да как плакала сестра, когда Хожий невесту свою едва живую из лесу вынес, как обнимала Глашу ручонками тонкими. Нет, нельзя ей уходить, не все люди злые и неблагодарные, есть у нее сестра младшая, ласковая да любимая, за которую она ответ несет. Как Аксютке лето здесь коротать, коли уйдет Глаша с Хозяином Лесным? Да и дальше как же одуванчик ее одна будет? Нет, люди людьми, а сестру бросать сердце не велит.

Смыла Глаша слезы, вдохнула запах лесной пряный да в колхоз полетела.

– А ты через мост в деревню ходишь? – Аксютка перевернулась на живот и принялась щекотать сестру травинкой.

Глаша отмахнулась и перекатилась подальше.

– Нет, напрямую.

Аксютка подтянулась на локтях, целясь травинкой сестре в нос.

– Как это – напрямую?

– Как птицы летают!

Глаша ухватила травинку зубами, вскочила и бросилась наутек. Аксютка со смехом побежала следом, догнала сестру у самой рощи и принялась скакать козочкой, стараясь ухватить травинку, которую Глаша подняла высоко над головой. Какое-то время они боролись, потом с визгом повалились на душистый луг, покатились под горку и наконец снова растянулись среди цветов и былинок, подставляя лица ласковому солнцу.

– Так как напрямик-то? – Аксюта сорвала новую травинку и принялась усиленно ее жевать.

– Говорю ж, как птицы летают. – Глаша зажмурилась и глубоко вдохнула, ощущая, как струится по пальцам медовое колдовство, сливается с цветочным ароматом и растекается по телу теплыми вол-нами.

– Да как? – не унималась сестра. – По воздуху, что ли?

Глаша улыбнулась:

– По воздуху.

В высокой траве слышалось жужжание и стрекотание, чуть дальше – в роще – пели соловьи, а у самого Глашиного уха пыхтела и чавкала травинкой Аксюта.

– А, поняла! – перестав чавкать, радостно вскрикнула она, потом наклонилась к сестре и, смеясь, прошептала: – Тебя Глеб на руках туда носит?

Глаша пожала плечами и перевернулась на живот, пряча лицо в траве. При Аксюте бабка колдовать не разрешала, и сестра была единственной, кто не верил, что Глаша – ведьма. Давно уж хотела Глаша показать ей, как колдовство душистое медовое по пальцам течет, да все останавливало что-то. То вспоминала, как сама чуть со страху не упала, когда увидала у Глеба узоры по телу, то сон про мост и мертвеца на ум шел. А ну как испугается Аксюта? Нет, нельзя ей так прямо показывать, маленькая она еще совсем, пусть лучше постепенно сама догадается да сживется с этой мыслью.

Над головой резко прокаркало. Глаша вздрогнула и села, задрав голову. Над лугом кружил большой ворон. Раскинул крылья, тень по травам пускает да каркает недобро.

– Деревенские идут! – прокричал ворон и сделал еще круг. – Несут веревку, хотят тебя вязать, царица.

Глаша махнула птице рукой и поднялась:

– Пойдем, одуванчик, обед скоро, бабушка, поди, уж заждалась.

– Не пойду! – капризно мотнула головой Аксютка и растянулась на траве. – Я есть не хочу, лучше здесь поваляюсь.

Глаша спорить с сестрой не стала, пошла одна. Коли к ней с веревками идут, лучше и правда сестре подальше быть. Да и колдовать хошь не хошь придется, как бы одуванчика не напугать. Хотела Глаша сперва лететь смотреть, далеко ли деревенские, да передумала. Мимо не пройдут, а она пока обережки новые сплетет, те-то гроза порастрепала. Села снова у бабкиных ворот на лавочке, веточки березовые тонкие взяла да в колечки их принялась связывать. Увидала ее старуха Евдокия, корзинку с ягодой бросила, юбку подобрала да скорее по соседям припустила: опять, мол, Глаша колечки березовые плетет, никак гроза али что пострашнее будет. Насторожился колхоз, из окон и дверей высунулся, на ведьму молодую глядит украдкой. А Глаша колечки березовые вяжет, нашептывает да на лавку кладет – подходите, берите.

– Что, синеглазочка, опять гостей незваных поджидаешь? – спросил дед Евграф, отворяя калитку.

– Поджидаю, Евграф Пантелеевич, – отозвалась Глаша и обережек ему протянула.

Усмехнулся дед по-доброму, принял колечко березовое, к груди прижал:

– Благодарствую, что не забываешь нас. Снова грозой их гнать будешь али чем покрепче?

Задумалась Глаша, глаза подняла на деда, морщинки его разглядывает, а в них пушок белый светится, точно лучик солнечный заполз да задремал.

– С чем придут, так и встречу, как говорить будут, так и провожать стану.

– И то верно, – закивал дед и обратно к своему двору поплелся.

Вслед за Евграфом потянулись и остальные. Обережек брали, кланялись да плату какую могли оставляли: кто лепешку свежую ароматную принес, кто молока кружку, кто ягоды с грядки. Сидит Глаша, лепешку жует, молоком парным запивает да все на дорогу поглядывает. Пора уж деревенским появиться. Может, выманить ее хотят из колхоза или подкараулить у рощи? Вдруг слышит – Аксютка плачет за углом, обиженно так, жалобно. Вскочила Глаша с лавки, смотрит – идут мужики деревенские с Антипом во главе и Аксютку, одуванчика ее смешливого, связанную впереди себя толкают. Увидали Глашу, остановились на том конце улицы, Аксюту в спину тычут – мол, иди давай. А та плачет, упирается, сестру зовет.

Не стала Глаша дожидаться, покуда ближе подойдут, слова вымолвить никому не дала, подняла голову к небу, крикнула по-соколиному. Откуда ни возьмись налетели со всех сторон птицы хищные, на мужиков бросились, принялись когтями их рвать да клювами бить. Напугались те, бросили Аксюту и кинулись прочь. Глаша к сестре подбежала, гладит ее по голове, развязать пытается, а та только визжит да брыкается, точно козочка молодая.

– Аксюша, солнышко, успокойся, милая! – зовет ее Глаша. – Ушли они, не придут больше, не тронут тебя. Дай веревку развяжу, ручки натрет.

Завизжала Аксюта так, что стекла в окнах зазвенели, ударила сестру ногой в живот:

– Не трожь меня, ведьма проклятая! Отойди!

– Аксюша, Аксюточка! – тянется к ней Глаша, а та от нее, точно ужонок, уползает да все кричит:

– Уйди! Уйди от меня, ведьма! Не трожь!

На крики бабка Агафья выскочила, принялась вместе с Глашей Аксютку успокаивать да уговаривать, насилу развязать ее сумели. Как упала веревка с рук, бросилась Аксюта на сестру, в косу ей вцепилась:

– Ведьма проклятая! Что с моей Глашей сделала?! Отдавай мою Глашу!

Испугалась Глаша, что сестра разумом помутилась, принялась заклинание плести, да руки дрожат, не слушаются, слезы глаза застилают. Насилу Аксюту угомонила, перестала та кричать и волосы ей драть, отошла, за бабку спряталась, смотрит, хмурится бровками пшеничными.

– Правда ты это, Глаша? – спрашивает.

– Я это, Аксюша, я! – едва не плачет Глаша.

Не верит сестра, майку свою в руках теребит да глазенками светлыми на Глашу смотрит:

– А ну скажи, как хомячка моего звали?

Улыбнулась Глаша, руку к сестре протянула:

– Да не было у тебя хомячка никакого, а черепаху Нюркой зовут, а кошку Кышкой, потому что ты тогда маленькая была, «киска» выговорить не могла.

Задрожали губешки у Аксюты, уткнулась она в бабкину спину, заревела горько.

– Уходи от меня, Глаша! Мне нормальная сестра нужна, а не ведьма!

Вздрогнула Глаша, руку уронила:

– Да как же, Аксюшенька? Я же сестра твоя! Ведьма я, ну так то всегда было, только мы не знали. А оттого, что узнали, разве ж можем мы любить друг друга меньше?

– Уходи! Не люблю тебя, ведьма! – взвизгнула Аксюта. – Прочь поди, проклятая! Не сестра ты мне!

У Глаши сердце так и упало, дыхание перехватило. Да как же так? Ее одуванчик, сестричка родная, ради которой одной Глаша среди людей остаться решила, такие слова говорит, прочь ее гонит…

Агафья Аксюту за косу схватила, бранит, прощения у сестры просить велит, а та только сильнее ревет да бабку кулаками молотит.

Весь колхоз повыскакивал, унять Аксюту пытаются, и ласково, и грозно просят, да все без толку.

– Не нужна мне сестра-ведьма! Пусть уходит в свою рощу! – кричит Аксюта.

Развернулась Глаша, бросила на лавку браслетик с бусинками, что для сестры плела, и пошла прочь. Ей бы крыльями взмахнуть, долететь до рощи, да крылья точно подрубили, идет, шатается, ни заплакать, ни слова вымолвить не может. Колхозные следом бросились, за руки хватают, зовут ласково, но выскальзывают тонкие ведьмины пальцы из ладоней человеческих, не откликается она на слова их, не оборачивается. Так и ушла в рощу да там без сил и упала.

Увидел Хожий, как птицы через Огневку народ гонят, почуял неладное, обернулся соколом да в колхоз полетел. А там беда нежданная: Аксюта Глашу прочь прогнала. Бросился Хожий в рощу, на полпути к полянке их заветной милую свою нашел: лежит ничком на траве-мураве, на слова его не отвечает, только следы от слез на щеках бледных. Принес он ее к костру, умывал водой ключевою, долго целовал да звал ласково, насилу дозвался, в чувство привел. Очнулась Глаша, плачет:

– Уйдем в царство твое, милый! Сейчас уйдем, нет мочи до Купалы ждать!

Хожий ее обнимает, колдовством своим успокаивает:

– Уйдем, коли согласна ты, в Купалу, а раньше никак нельзя, не пройти тебе туда.

– Отчего же не пройти? – плачет Глаша, слова Сашкины да Аксюткины все вспоминает. – Не нужна я здесь никому, все прочь гонят, сестре родной и той не мила больше. Забери меня к себе, буду век тебя любить да любую волю твою исполнять.

Схватил Хожий ладони ее нежные, поцелуями их покрывает да шепчет:

– Да что же ты говоришь такое, милая моя! Это я для тебя все исполню, что ни попросишь, любить больше царства моего буду. И рад бы я сейчас взять тебя на руки, унести прочь от людей неблагодарных, да только, пока не выпьешь ты отвара из цветка папоротника, закрыта тебе дорога в мир мой. А цветок этот один раз в году в ночь на Купалу цветет. И лишь рука девицы непорочной сорвать его может, другому же никому не дастся, прахом рассыплется. Оттого и жду я Купалы, каждую секундочку считаю, дни и ночи тороплю.

Прижимает он милую к себе, целует.

– Не плачь, Глашенька, не горюй, любимая! Так уж испокон веку повелось, что ведьм да ведунов народ не любит, хоть те им добро и творят. Не думай о них, не суди строго, боятся люди того, чего понять не могут, силе колдовской завидуют. Такая природа человеческая, вечно мы от нее страдаем, ничего уж тут не поделаешь. Недельку одну потерпи, Глашенька, а не хочешь людей видеть, так по лесу да полям гуляй, цветам и травам радуйся. Уж они, да птицы, да звери лесные, как мать родную, тебя любят. Они твоей силе не позавидуют, не испугаются ее.

И хорошо Глаше в руках любимого, а все сердечко о словах сестриных болит, все слеза нет-нет да и скатится из глаз. Долго утешал Хожий невесту свою, про красоты царства своего рассказывал, царицею звал. Перестала Глаша плакать, к ручью ушла. Умывалась водой родниковой, оттирала руки мхом да все шептала, что не вернется к людям, одним зверям да птицам помогать будет, а люди пускай своим умом живут, коли не люба она им. Наконец поднялась от воды свежая да румяная, только глаза уж не светятся изнутри, нет в них тепла да ласки, точно вместе с болью и обидою смыла с себя что-то сокровенное, да сама того и не заметила.

Унялась Аксюта к вечеру, образумилась, поняла, что натворила, до темноты на каждый шорох за ворота выбегала, сестру высматривала, да не идет Глаша ночевать.

– Не бегай зря, уж поздно, не воротится Глафира сегодня, – говорила ей бабка Агафья да в дом уводила.

– Почему же не воротится? – шептала Аксюта да все прислушивалась, не идет ли.

Бабка сперва бранилась, но сама же успокаивать ее умаялась:

– Она вторую неделю уже в роще ночует, так чего ж вдруг теперь заявится? Спи ложись, утром поглядим.

– А утром воротится? – не унималась Аксюта. – Правда ведь воротится? Она всегда поутру возвращается.

Не вернулась Глаша ни на следующее утро, ни через, и Глеб в колхозе не показывался. К обеду второго дня не вытерпела Аксюта, пошла к роще. Долго у березок бродила, сестру звала, плакала, но в лес шагнуть не решалась. А как собралась с духом, откуда ни возьмись бабка Агафья появилась да домой ее уволокла.

На другое утро пришли из деревни с дорогими подарками да поклонами ведьме почет оказывать, а как узнали, что случилось, к роще направились. Посмотрели колхозные да следом пошли. Полдня в березняке все бродили, Глашу выкликали, но все впустую. Оставили подарки под березками, поплакали, повинились друг перед другом, да делать нечего, ушли.

Только страшно Ведьминой роще без ведьмы, привыкли все, что есть она на деревне, как жить без нее, не знают и знать не хотят. Собрались в колхозе и свои, и деревенские, принялись думать да решать, как ведьму из рощи вызвать. Видать, крепко на них она обиделась, ни услышать, ни увидеть их слез уж не хочет. Дотемна промучились, так ничего толкового и не придумали. Один пастух старый, как расходиться все стали, вдруг как встанет да как скажет:

– А попробую я ведьму нашу из лесу выманить да к людям назад воротить. Только обещайте впредь ее уважать да никаких обид не чинить.

Клялись все да божились, что и мысли обидной о ней ни у кого не будет. Как же можно плохо думать и говорить о Глашеньке, она же добрая такая, отзывчивая, слова дурного никому не сказала. Век обещали в ноги кланяться да за каждый взгляд ее благодарить. Обступили старика, вызнать пытаются, как будет он ведьму выманивать, а тот только и велел назавтра никому, кроме Аксюты, на луг не ходить да не караулить его, иначе не выйдет Глаша.

На том и порешили.

Третий день Глаша из рощи не выходит, полянку заветную не покидает, но не рад тому Хожий. Милую его точно подменили: была ласковая да веселая, стала хмурая да сердитая, ни землянике лесной, ни солнышку, ни песне птичьей не радуется, сидит целыми днями над ручьем, глядится в него, камешки на дне перебирает, отражению своему одному и улыбается. Зовет Хожий любимую по лесу погулять или крылья расправить – не хочет ничего, а как подойдет да обнять пытается, руку его с плеча смахивает, точно обижена на что. Вчера еще любила Глаша, когда он гребнем резным косы ей расчесывал, а теперь не дает к волосам и прикоснуться, шипит, точно кошка. Ягоды не едятся, солнце глаза слепит, цветы запахом раздражают – что ни сделает Хожий, все не любо Глаше, все не по сердцу.

Сперва думал, по сестре она тоскует, звал хоть пролететь над колхозом, посмотреть, пасет ли Аксюта козочку бабкину, не сняла ли обережек от водяного, да Глаша все головой качала, не желала сестру видеть. На второй день обрадовался было Хожий: Аксюта сама к роще пришла, долго ходила у березок, звала сестрицу, плакала, прощения просила. Знал Хожий: любит Глаша сестру пуще самой себя, как бы ни обижалась, не сможет прогнать, оттает сердечко. А Глаша послушала, нахмурилась, рукой махнула – зашумела роща, плотно встали стволы высокие, закрыли дорожку травы густые, не пустили Аксюту.

На другой день народ из деревни приходил и тоже ласково, жалостливо просил, каялся, дары богатые приносил. Но не подняла глаз ведьма молодая, не откликнулась, точно сердце ее камнем вдруг обернулось.

Хожему бы радоваться, что милая его о людях не тоскует больше, только неспокойно на душе: полюбил он Глашу за смех яркий, за огонек озорной в глазах, за нрав живой да за сердце доброе. Хоть и звал ее с собой уйти, а больше всего боялся, что станет она, как и все в мире его, холодной да печальной, что смолкнет смех ее, утихнут песни девичьи. Но раньше беда пришла, не успела Глаша порог царства его переступить, сковала ей сердце боль незаслуженная: родная сестра, последняя зацепочка в этом мире, отреклась, прочь прогнала. Но что взять с ребенка неразумного: не знает, какую силу на этом берегу любое слово имеет, крикнула глупость с перепугу – и отрезала сестру от мира человеческого. Трудно ниточку обратно натянуть, коли не поможет кто, Аксюте самой не управиться, а милой его без людей нельзя, уж понял это Хожий. Одна надежда теперь на седого пастуха.

А Глаша все взгляд от ручья оторвать не может. Опустит руку в воду, чудится ей – на пальцах кольца драгоценные так и переливаются, вынет руку – нет ничего. Сперва просто любопытно было, потом сердиться стала, сидит весь день, хоть одно колечко достать пытается, а они в воду соскальзывают с пальцев, стоит только руку высунуть. Раз рассердилась, хлопнула ладонью по воде, полетели на лицо да на волосы брызги свежие, звонкие, а как разошлась рябь, видит Глаша: в косе, что венком вокруг головы уложена, блестят бриллианты мелкие, в ушах серьги, точно светом луны налитые, на шее ожерелье сверкает. Рукой прикоснется – нет каменьев, по волосам ладонью проведет – вода одна. Стала примерять набор, что Хожий ей дарил, да он и в подметки не годится тем чудным драгоценностям, что в ручье прячутся. Сорвала серьги и кулончик смородинный, хотела и колечко снять, да птицы отвлекли.

И ночами не спит, все про драгоценности из ручья думает. Гладят ее руки любимые, целуют губы желанные, да все не в радость, об одном только и думает. И задремать Глаша пытается, а перед глазами все камни под водой сверкают, и шепчет голос переливчатый, что не в ручье они, а в реке, у самой стремнины. И будто идет она, тянет руку к ним, но сокол с неба прилетает, хватает ее да прочь уносит. Проснется, прижмется к милому покрепче, а сон уж не идет. Иной раз и хочет у Хожего про драгоценности эти спросить, да посмотрит, какой он хмурый ходит, так охота говорить и пропадает.

На четвертое утро собрался Хожий дело исправлять, поцеловал милую и отправился в колхоз. Ничего не ответила Глаша, холодно ласки его приняла, не обняла, глаз не подняла, а как ушел, к реке бросилась – каменья драгоценные искать.

Долго по берегу босая гуляла, косу в руке теребила да все на воду глядела. Мутно в голове, точно туманом затянуто, иной раз сердечко встрепенется испуганно, поднимет Глаша голову, на птиц посмотрит, сама себе удивится, что стоит у реки, да только голос переливчатый все шепчет, все зовет в воду. И снова Глаша глаза опускает, видятся ей под водой камни драгоценные, и чем ближе к стремнине, тем крупнее да ярче, а руку протянет – нет ничего, ил один. В топкие места забрела, лужицы глубокие от ног босых остаются, по следам этим нетрудно Хожему будет узнать, куда невеста его ушла, да как бы поздно не стало.

Манят камни со дна речного, шепчет волна, к ногам ласкается, идет Глаша по илу скользкому, глаз от воды не поднимает, уже по пояс зашла, а все от камней драгоценных взгляда оторвать мочи нет. И руки уж сами ко дну тянутся, точно во сне дурном, наклоняется Глаша, косу в воде мочит, не замечает ничего вокруг. Вдруг зазвенел над рекою воздух, разорвала шепот речной дурманящий песня рожка пастушеского. Вздрогнула Глаша, выпрямилась, глядит – стоит по грудь в реке, ноги в иле вязнут, в растениях водных путаются, а из-за поворота волна высокая катится, того и гляди с головой укроет да к водяному утащит. Испугалась, милого зовет, но не слышит он, далеко больно, только водяной смеется из омута и шепчет:

– Не уйдешь теперь от меня, красавица, не достанешься брату, век русалкой моей будешь.

Дернули водоросли за ноги, распахнулись пески речные, накатила волна, да успела Глаша колечко на пальце повернуть, вырвалась из реки, взмыла в небо соколихой белой. Забурлила река, захлестала руками-волнами, а не дотянуться уже, не схватить. Высоко поднялась Глаша, в облака спряталась. Одурманил водяной проклятый, саму в руки к нему идти заставил! И как только очнуться да крылья надеть успела! А рожок на лугу все играет мелодию знакомую, так и хочется подпевать.

Осмелела, спустилась на траву от берега подальше, а там дядька Василий, пастух старый, в тенечке под деревцем на рожке играет. Глаша за кусточком спряталась, девицей обернулась, сидит, слушает да косу мокрую расплетает. Вдруг звякнуло что-то глухо, упало в траву. Глядит Глаша: на ленту ее связка ракушек, словно бубенцы мелкие, прицеплена, они и звякнули. И как раньше не замечала? Отцепила Глаша их от ленты, и туман в голове точно ветром развеяло: сидит на лугу, сама не поймет, как забрела так далеко. Помнит Глаша, что на Аксюту обиделась и в рощу сбежала, а дальше путается все в мыслях. То ли говорила она Хожему, что с ним уйдет, то ли хотела только сказать… То ли приходили к роще деревенские со словами добрыми да ласковыми, то ли приснилось ей… И все камни какие-то в ручье разглядывала да шепот чей-то слышала. Так вот как водяной дурман на нее нагнал! Ракушки свои в косу ей вплел, через них видения насылал и нашептывал, едва к себе не заманил. Спасибо дядьке Василию, вырвал из дурмана.

А пастух тем временем рожок отложил да гусельки взял, а сам с коровами беседует:

– Видели, какая пташка к нам музыки послушать прилетела? Мы уж не чаяли увидеть ее, думали, вовсе Хожий к себе увел, да вот рожок дедов, знать, и оттудова слышно. Может, и гусельки по нраву ей придутся.

Задел струны звонкие, прокатил по ним аккорд, прислушался, подкрутил там-сям да заиграл наигрыш старинный.

И от звуков этих у Глаши мед по жилам так и хлынул, так и рвется наружу слезами горючими. Вспомнила мелодию, что на пасеке дед Яков любил насвистывать. Лежала она тогда на крылечке, нежилась под солнцем, травинку жевала да слушала, и представлялось маленькой Глаше, точно птицей она летает в небе над деревней, над рекой да за поля колхозные на запад. Прилегла и сейчас под кусточек, зажмурилась, и то ли снится, то ли дурман какой снова: будто летит она над деревней и видит, как Аксюта на лугу козу пасет, а сама все в сторону рощи глядит да слезы утирает. Бабка Агафья к небу голову подняла и вздыхает тяжко: улетела, мол, соколиха молодая, теперь уж не воротишь. А у Яхонтовых тетка Варвара в бреду мечется да все спрашивает у Сашки, не вернулась ли Глаша.

И ускорить бы мелодию горькую, пролететь бы над всем этим, глаза зажмурив, да дядька Василий не торопится, растягивает наигрыш. Всю душу Глаша измаяла, все слезы выплакала, а вместе с ними и дурман злой, что сердце едва камнем не сделал, смыла. И про сестру младшую вспомнила, которую беречь обещала, и про тетку с дядькой, что против всей деревни ради нее пошли, и про народ деревенский, что и в самом деле одумался да со словом добрым к роще приходил.

А пастух другую песню затянул, светлую да нежную, про двух сестер, и не сразу заметила Глаша, как стал ему голосок тоненький подпевать. Очнулась Глаша, голову подняла, глядит – сидит одуванчик ее подле пастуха, головку повесила да в руках что-то теребит, а коза к ней лезет: то косу жевать примется, то в лицо лизнуть норовит. Отмахивается Аксюта и все в руках что-то катает, разглядывает. Тихонечко подползла Глаша поближе, смотрит – а сестра в рука браслетик теребит, что Глаша ей плела, и так и сяк ниточки перекрещивает, доплести пытается, да все не выходит. Присела Глаша рядом, за пальчиками маленькими следит. Одну ниточку Аксюта верно кладет, другую поверх, а третья все путает…

– Не сюда ее, Аксюш, понизу пусти, под вторую, в петельку.

Попробовала Аксютка – получилось, завязался узелочек, новые ниточки подхватила, быстро-быстро пальчиками заработала, в три минуты браслетик доплела. Потом вдруг подскочила резко, браслетик через сестрину голову перекинула да зашептала:

Схватила Глашу ручонками, держит крепко-крепко, ноготочками маленькими так и впивается в запястья сестрины.

И совсем светло у Глаши на душе стало, и обида забылась, словно рассыпалась. Обняла Глаша сестру, прижала к себе, та носом захлюпала, захныкала:

– Глупостей я наговорила с перепугу, а ты и поверила! Ну как я тебя прогоню, Глаша? Ну куда я без тебя!

Прижимает Глаша сестру к себе, волосы льняные между пальцами заплетает. Уже и не понимает, с чего так обиделась, сама же не хотела Аксютке колдовство показывать, знала, что напугается одуванчик ее маленький. Нет, не оставит она ее одну, не уйдет прочь: обещала беречь – так сдержит слово.

Аксюта все не пускает сестру, вцепилась в нее да к колхозу тянет. Так в обнимочку к бабке домой и пошли. Остановятся, обнимутся крепче, слезы утрут друг другу, а коза за веревочку дергает, стоять не дает – так и пришли, не понять, кто кого привел.

Не сразу понял Хожий, что за напасть милой его сердце заморозила, да не туда и полетел беду избывать. Только поднялся от колхоза, налетели птицы, закричали, что брат его Глашеньку к реке заманил. Быстрее ветра помчался Хожий, вот уже река под крылом змеится, а посреди реки милая его стоит, низко так склонилась, того гляди волной захлестнет. Ринулся вниз, да не поспел: поднялась волна выше леса, вмиг не стало ничего! А как отступила вода, видит – соколиха белая уж над берегом кружит, сама, незнамо как, с водяным совладала. Проводил Хожий милую до луга, где дед Василий на рожке играл, дождался, пока Аксюта ее схватит да в колхоз поведет, а сам вернулся к реке брата к ответу призывать.

Никто не видел, как сошлись два брата у реки, как гнал старшой меньшого за дальние моря, покуда мать того под подол не упрятала. Долго гроза над океаном волну трепала, долго в гневе расшвыривал Хожий брызги соленые, сотрясал покои мачехины, да не пустила она его, не отдала пасынку кровь родную на растерзание. К вечеру остыл Хожий, подуспокоился и назад устремился, где ждала его любимая.

Рад был весь колхоз, что Глаша воротилась, обнимать ее бросились, целовать, дед Евграф с чердака гармошку достал, старушки платки цветастые из сундуков повынимали. А к ночи из Огневки да Ведьминой рощи люди пришли, в ноги Глаше кланялись, подарки приносили, прощенье вымаливали да впредь почитать ведьму обещались. И дядька Трофим с теткой Варварой здесь же, и Сашка с Егором – все живы-здоровы.

Развеселился народ, пляски, песни устроил – Глашу величать да Купалу встречать. Принялись костры жечь, хороводы водить. Улучила Глаша момент, когда жарче всего костры разгорелись, достала из кармана связку ракушек да в огонь бросила. Несся мимо цветной хоровод, за песнями веселыми не слышал никто, как закричали ракушки голосом человеческим, не видели, как поднялся дым едкий да в небо умчался. Одна Глаша это приметила да сокол золотой, что над рощей кружил без устали.

Развеялся дым черный, и сразу праздник в сердце Глашино ворвался, увидела ясно и народ пляшущий, и огни яркие на лугу, и звезды, что все небо до горизонта вызолотили. Запрокинула Глаша голову, руки вскинула, рассмеялась радостно, как ни разу здесь не смеялась. Отозвалась роща счастливым птичьим пересвистом, брызнули звезды с неба теплым летним дождиком, взметнулись искры рыжие к самым верхушкам березовым, ветер ленту голубую подхватил и туда же, к небу высокому тянет. А там, в вышине, над праздником, сокол золотой кружит да на милую свою смотрит. Протянула Глаша руки к нему, смеется заливисто, кружится по лугу. Вот она, ночь Купальская, что так ждали они, каждую минуточку поторапливали! Вот она, деревня, что ведьму молодую непросто и не сразу, а все ж приняла! Вот люди, молодые да старые, парни да девушки, родные да чужие совсем, – все радуются, солнце кострами высокими славят! Смотрит Глаша, голову задрав, на сокола золотого, и взлететь к нему хочется, и песня веселая стоять на месте не велит, ноги сами так и пританцовывают. Отчего милый к ней не спускается? Отчего танец с ней не разделит? Не помешает им больше ни ведьма старая, ни водяной, так чего же он кружит, точно ждет чего?

А деревенские ручеек затеяли, смеются парни и девушки, целуются, бегут вперед. Подскочила Аксюта, схватила сестру за руку, нырнули вместе под арочку невысокую, вынырнули, на звезды глянули да снова занырнули. Длинный ручеек, быстрый, растрепались, раскраснелись обе, пока до конца добежали. А там уж новая плясовая, новый хоровод подхватил под руки, закружил по лугу. И нет усталости гармонисту, точно всю жизнь только того и ждал, и нет конца хороводам да играм веселым. И радостно Глаше, и бежит вместе со всеми по лугу широкому, только нет-нет да глаза к небу поднимет: не улетел ли сокол ее ясный? А тот ниже спустился, да все не садится, все к танцам их не присоединяется. Не поймет Глаша, чего он выжидает.

Но вот заиграла гармонь медленнее, печальнее, обступили девушки Глашу, стали наряжать, жемчугами да яхонтами увешивать, расплетали косу длинную, в центр хоровода ставили, плач невестин затянули.

А как плакать кончили, заиграл дед Василий на гусельках, завихрился хоровод с новой силою, запел, принялся Хожего зазывать. Зашумел ветер над рощей, облака по небу погнал – ворвался в центр круга сокол золотой, оземь ударился, Глебом обернулся, подхватил любимую на руки, к груди прижимал, в губы целовал. Засвистели вокруг, заулюлюкали, закричали радостно, завихрилось все, замелькало лоскутами цветастыми. Музыка, смех, песни со всех сторон, ленты вьются, огни сверкают. До глубокой ночи гулял народ, Глаше да Глебу кланялся, песни величальные пел.

Перемешалось все в глазах, уж не знает Глаша, где небо, где земля, только одно и осталось: веселье пьяное, бесшабашное. Едва не забыла за песнями да плясками, отчего они ночи колдовской дожидались. Да только Хожий времени своего не упустит: как стало к полуночи приближаться, умыкнул любимую из хоровода да в рощу увел. Туда, где раз в году распускается цветок, о котором даже в Ведьминой роще только сказки и слышали.

– Будет еще время для песен и плясок с людьми. А теперь наш час настает, любимая.

Елисей не говорил, когда уезжает, но на рассвете вся деревня высыпала за ворота. Провожали ласково, дед Василий даже по плечу ободряюще похлопал. Елисей молча кивнул, Марина, не поднимая глаз, скрылась в машине, и только Аксюта долго стояла на крыльце, всматриваясь в дальний берег. Там, на фоне темного леса, четко вырисовывался белый силуэт, а рядом еще один, выше и темнее, – стоят в обнимочку.

Чуть правее, возле нового моста, виднелся каркас небольшого двухэтажного дома. К нему из деревни и колхоза уже стягивались люди: вон Сашка ведет слепого Кондрата (говорят, на стройке он вновь обретает зрение), вон Анисья с кувшином молока и корзиной пирожков торопится через мост, по дороге из Огневки машины спешат. Закручивается жизнь вокруг ведьмы молодой, все к ней тянутся.

– Пойдем, Аксюша. – Елисей поднялся на крыльцо и приобнял дочь. – Дорога неблизкая.

Ветерок с реки принес первый пожелтевший лист, Аксюта поймала его и спрятала в карман.

– Я все никак не могла сказку про горлицу и соколиху до конца дослушать, засыпала. – Она сжала в руке браслет с бусинками и улыбнулась отцу. – А теперь вот знаю, как она заканчивается. Хорошая сказка.