Я пишу эти строки в состоянии крайнего нервного напряжения, потому что уже нынешней ночью меня не станет. У меня нет ни пенни, и запас наркотиков, дававших мне силы жить, подошел к концу. Я не могу более выносить эту муку и собираюсь выброситься из окна моей мансарды на грязную улицу внизу. Не считайте меня безвольным дегенератом, попавшим в рабство к морфию. Когда прочтете эти наскоро написанные страницы, вы, возможно, догадаетесь – хотя и не сможете понять до конца, – почему мне приходится искать забвение в смерти.

Инцидент, сгубивший мою жизнь, произошел в одном из самых пустынных и редко посещаемых районов необъятного Тихого океана. Пакетбот, на котором я служил вторым помощником, был атакован немецким рейдером. Война только начиналась, и морские силы немцев еще не достигли последующей степени деградации; поэтому наше судно было взято в плен по всем правилам, а его команде предоставили все права, положенные пленным морякам. Дисциплина у наших тюремщиков была столь плоха, что через пять дней после пленения я сумел бежать в маленькой шлюпке с достаточным запасом воды и провизии.

Очутившись наконец на воле посреди океана, я не имел никакого понятия о своем местонахождении. Не будучи сколько-нибудь опытным навигатором, я мог лишь весьма приблизительно определить по солнцу и звездам, что нахожусь где-то к югу от экватора. О долготе я ничего не знал, и на горизонте не виднелось никакого берега или острова. Погода стояла тихая, и бессчетное число дней я бесцельно дрейфовал под лучами обжигающего солнца, ожидая увидеть либо проходящий мимо корабль, либо полоску обитаемой земли на горизонте. Но ни корабль, ни земля не появлялись, и я начал впадать в отчаяние от своего одиночества среди громадной синей бездны.

Изменения произошли, пока я спал. Как это случилось, я уже никогда не узнаю, поскольку мое забытье, беспокойное и полное странных сновидений, длилось долгое время. Когда я наконец пробудился, то обнаружил, что почти наполовину погружен в какую-то дьявольскую черную жижу, которая ровным слоем покрывала все пространство вокруг, насколько хватало глаз. Моя лодка лежала на некотором расстоянии от меня.

Можно предположить, что первым моим чувством было удивление, рожденное таким полным и внезапным изменением пейзажа, однако в тот момент я был больше напуган, чем удивлен. В воздухе и гнилой почве было что-то зловещее, вызывавшее дрожь. Местность была усеяна костями дохлых рыб и какими-то непонятными предметами, погруженными в жидкую грязь этой необъятной равнины. Пожалуй, не стоит пытаться описать обычными словами предельный ужас, таившийся в полной тишине и беспредельной пустоте. Не было никаких звуков, и я не видел ничего, кроме черной грязи; эта унылая картина в сочетании с безмолвием породила во мне тошнотворный страх.

Солнце сияло с неба, казавшегося мне почти черным в своей безоблачной жестокости; в небе словно отражалась чернильная топь под моими ногами. Пробираясь ползком к своей лодке, я понял, что мое положение может объяснить лишь одна теория. Возможно, после некоего грандиозного извержения вулкана часть океанского дна поднялась на поверхность, обнажив местность, в течение миллионов лет скрытую под бездонной толщей воды. Протяженность этой новой земли вокруг меня была столь огромна, что я, даже напрягая слух, не мог различить самого отдаленного шума океана. Не было и морских птиц, которые должны были слететься на падаль.

Несколько долгих часов я размышлял и строил планы, сидя в тени лодки, которая лежала на боку, давая хоть какое-то укрытие от медленно ползущего по небу солнца. В течение дня почва утратила вязкость и некоторое время спустя должна была подсохнуть вполне достаточно для пешей прогулки. Ночью я почти не спал, а на следующий день собрал немного еды и воды, готовясь к путешествию на поиски пропавшего моря и возможного спасения.

На третье утро я обнаружил, что почва достаточно подсохла, чтобы шагать по ней без особых трудностей. Зловоние рыбы сводило с ума, но я был слишком погружен в мысли о более серьезных вещах, чтобы обращать внимание на такие мелочи, и отважно шагал вперед к неведомой цели. Весь день я неуклонно двигался на запад в направлении отдаленного холма, который отчетливо выделялся на фоне окружавшей пустыни. Потом я остановился на ночлег, а наутро продолжил путь к холму, хотя он казался ненамного ближе, чем в тот миг, когда я начал свое путешествие. К вечеру четвертого дня я достиг подножия холма, который оказался намного выше, чем представлялось издали; с другой стороны подножия лежала глубокая расселина. Слишком уставший для восхождения, я лег отдыхать в тени холма.

Не знаю, почему в эту ночь мои сны были особенно дикими, но, когда ущербная горбатая луна поднялась над равниной на востоке, я пробудился в холодном поту и решил больше не спать. Сновидения, пережитые мною, были слишком ужасны, чтобы я рискнул увидеть их еще раз. В мерцании луны я понял, что зря путешествовал днем. Без иссушающего солнечного жара путь отнимал бы куда меньше сил; теперь я чувствовал, что вполне могу совершить восхождение, непосильное при солнечном свете. Подхватив свою ношу, я начал карабкаться на возвышение. Я уже говорил, что однообразие окружавшей равнины вселяло в меня смутный ужас; но этот ужас еще более усилился, когда я поднялся на холм и заглянул на другую его сторону, в бездонную впадину или каньон, чьи темные уступы еще не могла осветить луна, не достигшая своего апогея. Я ощутил себя на краю света, склонившимся над бездонным хаосом вековечной ночи. Увиденное навевало воспоминания о «Потерянном рае» Мильтона – об ужасающем падении сатаны сквозь неописуемые темные миры.

Когда луна поднялась выше, я разглядел, что склоны расселины не так отвесны, как показалось сначала. Выступы и отдельные камни образовывали достаточно легкий спуск, а через несколько сот футов местность становилась более пологой. Охваченный внезапным порывом, который не мог толком объяснить, я с трудом спустился по камням и очутился на пологом склоне внизу, вглядываясь в стигийскую бездну, куда не проникал ни единый луч света.

Внезапно мое внимание привлек громадный предмет на противоположном склоне, возвышавшийся над моей головой примерно на сотню ярдов; в лучах восходившей луны он отливал белизной. Я уверял себя, что это просто гигантский камень, но не мог отделаться от мысли, что его форма и положение не были делом рук одной лишь природы. Ближайшее рассмотрение наполнило меня нескрываемым возбуждением; невзирая на величину странного предмета и его пребывание в океанской бездне со времен юности мира, у меня не было сомнений, что этот монолит являлся объектом труда и, возможно, поклонения живых и мыслящих существ.

Изумленный, напуганный, испытывая трепет, свойственный первооткрывателям и ученым, я внимательнее огляделся вокруг. Луна, почти достигшая зенита, озарила своим таинственным сиянием скалистые уступы, окружавшие бездну, и оказалось, что в расселине плещется вода, уходившая вдаль в обоих направлениях и почти доходившая до моих ног. На другой стороне волны омывали подножие циклопического монолита, на поверхности которого я теперь мог разглядеть надписи и грубые резные изображения. Письмо было неизвестной мне системой иероглифов, не похожих на виденные мной в книгах и состоявших в основном из морских символов: рыб, угрей, осьминогов, крабов, моллюсков, китов и тому подобного. Некоторые рисунки явно изображали морских существ, неизвестных в наше время, но я вспомнил, что видел их разложившиеся останки во время странствия по поднявшейся из волн равнине.

Однако прежде всего меня ужаснули резные барельефы. Легко различимые за покровом прибывающей воды благодаря своим размерам, они вполне могли вызвать зависть Гюстава Доре. Мне показалось, что они изображают человекоподобных существ; те резвились, как рыбы, в подводных гротах или совершали обряд в монолитном храме, который, судя по всему, тоже находился на дне океана. Их лица и очертания я не решаюсь описать детально, поскольку от одного лишь воспоминания об этом начинаю терять сознание. Превосходившие воображение По или Бульвера, они дьявольски напоминали людей, хотя обладали перепончатыми руками и ногами, очень широкими и толстыми губами, выпученными глазами и другими особенностями, еще более отвратительными. Странно, что они были изображены с явным нарушением пропорций: одно из созданий на барельефе убивало кита, который лишь немного превосходил его размером. Оценив гротескные черты и необычные размеры изображенных существ, я счел их выдуманными божествами, которым поклонялось какое-то примитивное племя рыбаков или моряков; племя, последние представители которого исчезли задолго до появления пращуров неандертальцев. Охваченный страхом при взгляде на столь отдаленное прошлое, куда не простирались теории самых смелых антропологов, я глядел на луну, бросавшую странные блики на сонную поверхность канала передо мной.

И тут я увидел его. Лишь слегка вспенив поверхность, из черневших вод показалось нечто. Оно было громадным, ростом с Полифема[18], и омерзительным – как две капли воды походившим на кошмарное существо с каменного монолита, к которому тянуло свои мощные чешуйчатые руки. Крепко обхватив монолит, оно склонило свою ужасающую голову – и, надо думать, заговорило мерными утробными звуками. Думаю, в этот момент я и лишился рассудка.

Я мало что помню о своем паническом подъеме по склону, как и о безумном странствии обратно к оставшейся на берегу лодке. Мне кажется, что бо́льшую часть времени я пел, а когда уже не мог петь – дико хохотал. Смутно припоминаю: когда я достиг лодки, начался страшный шторм; во всяком случае, я слышал раскаты грома и другие звуки, говорившие о предельном буйстве природы.

Я пришел в себя в госпитале в Сан-Франциско, куда был доставлен капитаном американского судна, подобравшего мою лодку в открытом океане. В бреду я много говорил, но на мои речи почти не обращали внимания. Мои спасители ничего не слышали ни о каком поднятии земли в Тихом океане, и я не стал настаивать на том, во что все равно никто бы не поверил. Однажды я встретился со знаменитым этнологом и удивил его настойчивыми расспросами, касавшимися легенд филистимлян о Дагоне, или Боге-Рыбе; обнаружив, что этот ученый безнадежно ограничен, я оставил его в покое.

По ночам, особенно когда луна ущербна и горбата, я вновь и вновь вижу его. Я попробовал морфий, но наркотик давал только временное успокоение и к тому же заключил меня в оковы безнадежного рабства. Поэтому я твердо намерен покончить со всем этим, оставив напоследок полный отчет для информирования или, быть может, развлечения моих современников. Часто я спрашивал себя, не было ли все это чистой фантазией, следствием солнечного удара, поразившего меня в лодке после бегства с немецкого рейдера, – но ответом мне неизменно было ужасающе живое видение. Я гнал от себя мысли о безымянных тварях, которые, быть может, в этот самый миг ходили или ползали по скользкому морскому дну, молились их древним каменным идолам и вырезали собственные омерзительные подобия на обелисках из пропитанного водой гранита. Мне видится день, когда они восстанут из пучины и протянут свои склизкие когти к горлу запуганного, истощенного войной человечества, – день, когда земля уйдет на дно, и темные океанские валы сомкнутся над вселенским хаосом.

Конец близок. Я слышу шум у двери, словно в нее протискивается чье-то гигантское скользкое тело. Им не найти меня… О боже, эта рука! В окно! В окно!

16 июля 1923 года, как только последний рабочий закончил свои труды, я переехал в Экзем-Прайори. Реставрация была грандиозным проектом, поскольку от давно заброшенного здания осталась только стенная кладка. Однако этот замок был колыбелью моих предков, и я не считался с расходами. Здание было необитаемым со времен Якова I, когда ужасная и почти необъяснимая трагедия унесла жизни хозяина замка, его пятерых детей и нескольких слуг. Эта же трагедия погнала прочь от страха и подозрений третьего сына барона – моего прямого предка и единственного выжившего представителя проклятого семейства.

Когда наследник барона был объявлен убийцей, поместье перешло к короне. Наследник не пытался оправдаться или вернуть свою собственность. Охваченный бо́льшим страхом, чем могут пробудить угрызения совести и закон, он горел одним паническим желанием: никогда не видеть древнего замка и целиком стереть его из памяти. Так Уолтер де ла Поэр, одиннадцатый барон Экземский, бежал в Вирджинию и стал родоначальником семейства, которое к началу следующего столетия было известно под фамилией Деллапор.

Экзем-Прайори оставался необитаемым, хотя позже был присоединен к владениям семьи Норрисов и вызвал большой интерес ученых, изучавших его сложную архитектуру: готические башни на саксонском или романском основании, с еще более древней кладкой фундамента – римских и даже друидических или кельтских времен, если верить домыслам. Фундамент был очень своеобразным и с одной стороны вплотную примыкал к высокой известняковой скале, с края которой бывший монастырь смотрел в пустынную долину, в трех милях к западу от селения Энчестер.

Архитекторы и археологи обожали исследовать этот необычный памятник ушедших столетий, но местные жители ненавидели его. Ненависть эта зародилась сотни лет назад, еще когда здесь жили мои предки, и не остыла до сих пор, хотя зданием давно завладели мох и плесень. Я и дня не успел пробыть в Энчестере, как услышал, что происхожу из проклятого рода. А на этой неделе рабочие взорвали Экзем-Прайори и сейчас сравнивают развалины с землей. Я всегда неплохо знал генеалогическое древо нашей семьи, как и тот факт, что мой первый американский предок уехал в колонии при странных обстоятельствах. Однако с деталями я не был знаком, поскольку Деллапоры всегда умалчивали об этом. В отличие от других плантаторов по соседству, мы не хвастались предками-крестоносцами, героями Средних веков или эпохи Возрождения. Не уцелело никаких документов, кроме запечатанного конверта, который до Гражданской войны передавался отцом старшему сыну с наказом вскрыть после его смерти. Основания для гордости были добыты нами уже после иммиграции, и наше семейство уважали в Вирджинии, хотя и считали немного замкнутым и необщительным.

Во время войны удача изменила нам, и вся наша жизнь переменилась после сожжения Карфакса[19], нашего дома на берегу реки Джеймс. Во время того безумного погрома погиб мой престарелый дед, а вместе с ним пропал и конверт, содержавший все наше прошлое. Мне тогда было семь лет, но я хорошо помню тот пожар – крики солдат-федералистов, визг женщин, стенания и молитвы негров. Мой отец в это время был в армии, оборонявшей Ричмонд, и после многочисленных формальностей нас с матерью пропустили к нему через линию фронта.

После войны мы все переехали на Север, откуда была родом моя мать; там я вырос, достиг средних лет, разбогател и стал настоящим янки. Ни я, ни мой отец не знали о содержимом семейного конверта; я втянулся в обыденность массачусетского бизнеса и потерял всякий интерес к тайнам, несомненно таившимся в глубине нашей семейной истории. Если бы я только подозревал, с чем они связаны, с какой радостью я оставил бы Экзем-Прайори его плесени, летучим мышам и паукам!

В 1904 году умер мой отец, не оставив никакого послания ни мне, ни моему единственному сыну, десятилетнему Альфреду, которого я воспитывал сам, без матери. Именно этот мальчик изменил порядок передачи семейных традиций. Я мог поведать ему лишь несерьезные догадки о прошлом, но во время последней войны, когда он стал офицером авиации и служил в Англии, он написал мне о некоторых интересных легендах, касающихся нашей семьи. По всей вероятности, у Деллапоров было яркое и несколько зловещее прошлое, о котором мой сын узнал из рассказов своего друга Эдуарда Норриса, капитана авиационного полка Его Величества; владения семьи Норриса находились возле нашего фамильного замка, в деревне Энчестер. Он знал местные крестьянские поверья, дикость и неправдоподобие которых превосходили воображение любого романиста. Конечно, сам Норрис не воспринимал их всерьез, но они заинтересовали моего сына и дали богатую пищу для его писем мне. Именно эти легенды пробудили во мне интерес к нашим заокеанским корням, и я решил приобрести и отреставрировать наш семейный замок, который Норрис показал Альфреду во всей его живописной заброшенности и предложил выкупить у его дяди, тогдашнего владельца, за удивительно скромную сумму.

Я купил Экзем-Прайори в 1918 году, но планы по его реставрации мне пришлось отложить, так как мой сын вернулся с войны инвалидом. Те два года, которые он прожил, я был настолько поглощен заботами о его здоровье, что даже передал партнерам ведение своих дел.

В 1921 году я остался один, без семьи и без жизненной цели, на пороге старости и решил посвятить остаток лет своим новоприобретенным владениям. В декабре съездив в Энчестер, я свел знакомство с капитаном Норрисом – дружелюбным молодым человеком корпулентного телосложения, хранившим добрую память о моем сыне. Он-то и предложил мне помощь в сборе сведений и преданий, необходимых для восстановительных работ. Сам Экзем-Прайори – теснившееся на краю пропасти скопище древних развалин, лишенных полов и какой-либо отделки, кроме голого камня стен, и увитых лишайниками и птичьими гнездами – не произвел на меня особого впечатления.

Но постепенно передо мной стал вырисовываться образ величественного здания, которое мои предки покинули триста лет назад. Я начал нанимать рабочих для реставрации. Каждый раз приходилось искать их за пределами селения, так как жители Энчестера относились к постройке с невообразимым страхом и ненавистью. Это их отношение распространялось и на старинных обитателей замка; оно каким-то образом передавалось даже рабочим, нанятым на стороне, периодически вызывая их дезертирство.

Сын рассказывал мне, что, когда он был в Энчестере, его избегали только за то, что он – де ла Поэр. Нечто подобное я ощущал на себе, пока не смог убедить крестьян, что почти ничего не знаю о своих предках. Даже после этого они продолжали недолюбливать меня, и собирать их предания я мог только через Норриса. Похоже, люди не могли простить того, что я собираюсь восстановить ненавистный им замок, который они – обоснованно или нет – считали не чем иным, как логовом злых духов и оборотней.

Анализируя собранные Норрисом легенды и дополнив их свидетельствами изучавших развалины специалистов, я пришел к выводу, что Экзем-Прайори стоял на месте очень древнего храма друидической или додруидической эпохи. Мало кто сомневался, что здесь совершались неописуемые обряды; сохранились малоприятные истории о слиянии этих обрядов с культом Кибелы, занесенным римлянами.

На подвальной кладке сохранились надписи, безошибочно читавшиеся как “DIV… OPS… MAGNA MAT…” – следы деятельности культа Великой Матери, темное поклонение которой тщетно запрещалось римским гражданам. Как доказали раскопки, Энчестер был лагерем Третьего легиона Августа, и именно там процветал храм Кибелы, где толпы верующих исполняли безумные ритуалы под руководством фригийского жреца. Легенда гласит, что падение старой религии не прекратило оргии в замке, а жрецы перешли в новую веру, не изменив своего образа жизни. Тайные церемонии не прекратились и после падения римского владычества; некоторые из саксов восстановили разрушенный храм и придали ему сохранившийся доселе облик, основав там центр загадочного культа, которого боялись во всех семи англосакских королевствах. Около 1000 года нашей эры Экзем-Прайори упоминается в летописи как мощный каменный монастырь, принадлежавший странному и могущественному монашескому ордену и окруженный обширными садами, которые не нуждались в изгороди, ибо окрестное население панически боялось к ним приближаться. Монастырь не был разрушен викингами, но после норманнского завоевания он, должно быть, пришел в упадок, поскольку в 1261 году Генрих III беспрепятственно передал замок в дар моему предку Гилберту де ла Поэру, первому барону Экземскому.

До той поры репутация нашего рода была чиста, но потом случилось нечто странное. В одной из хроник некий де ла Поэр упоминается как «проклятый Господом в 1307 году», а в народных преданиях замок, построенный на месте древнего храма и монастыря, прослыл зловещим и страшным местом. Эти предания были способны напугать кого угодно, и страх еще более усиливался множеством недомолвок и мрачных намеков. Они представляли моих предков демоническими отродьями, рядом с коими Жиль де Ре и маркиз де Сад показались бы робкими юнцами, и возлагали на них вину за случавшиеся на протяжении нескольких поколений исчезновения людей.

Самыми отрицательными персонажами легенд были сами бароны и их прямые наследники, о которых ходило больше всего зловещих слухов. Если кто-либо из них и склонялся к добру, то он неизменно умирал быстро и таинственно, уступая место очередному злодею. Казалось, у баронов Экземов был свой собственный тайный культ, открытый лишь некоторым членам семьи и руководимый главой рода. Строился он, по всей видимости, не столько на кровном родстве, сколько на общих наклонностях, ибо к нему принадлежали и люди, вошедшие в семью извне. Например, леди Маргарет Тревор из Корнуолла – жена Годфри, второго сына пятого барона Экзема – стала пугалом для детей по всей округе, и у границ Уэльса до сих пор распевают зловещие баллады о женщине-демоне. В них упоминается, хотя и по другому поводу, ужасная история леди Мэри де ла Поэр, вышедшей замуж за герцога Шрусфилда и вскоре после свадьбы убитой им и его матерью. Священник, которому убийцы признались в том, чего не рассказали более никому, благословил их и отпустил им грехи.

Все эти мифы и баллады, типичные плоды грубых суеверий, всерьез задевали меня. Особенно досадным было стойкое недоверие к моему роду, уходившее далеко в глубь веков. Однако я не мог не сопоставить эти темные предания о моих предках с известным мне скандалом, касавшимся моего ближайшего родственника – юного кузена Рэндольфа Деллапора из Карфакса, который после войны в Мексике[20] сблизился на религиозной почве с неграми и стал жрецом вуду.

Значительно меньше меня волновали туманные истории о воплях и стонах в пустой, продуваемой ветрами долине под известняковой скалой, о кладбищенском зловонии, поднимавшемся оттуда после весенних дождей, о визжавшей белой твари, которая кинулась однажды под ноги лошади сэра Джона Клейва, когда он ехал ночью по пустынному полю, и о слуге, который сошел с ума, заглянув однажды в замок средь бела дня. Это были обычные сказки о привидениях, а я в то время еще оставался убежденным скептиком. Сложнее было отбросить рассказы о пропавших крестьянах, хотя в Средние века такое не было редкостью. Смерть могла быть расплатой за чрезмерное любопытство, и не одна отрубленная голова красовалась на срытых теперь бастионах Экзем-Прайори.

Некоторые легенды были настолько живописны, что я пожалел, что в молодости не изучал сравнительную мифологию. Например, одно поверье объясняло обилие разводимых в садах замка кормовых овощей тем, что они служили пищей оборотням с крыльями летучих мышей; эти оборотни якобы каждую субботу слетались туда на шабаш. Но самым диким было предание о крысах – о полчищах гнусных паразитов, которые лавиной вырвались из замка три месяца спустя после трагедии, обрекшей его на запустение. Эта грязная и ненасытная орда смела все на своем пути и сожрала в округе всех кур, кошек, собак, поросят, овец и даже двух несчастных людей, прежде чем ее ярость утихла. Достопамятное нашествие грызунов, опустошившее деревню и посеявшее страх в сердцах ее жителей, породило свой собственный цикл мифов.

Все это было мне известно, когда я со старческим упрямством взялся восстанавливать обитель предков. Не следует воображать, что эти сказки хоть сколько-нибудь повлияли на мое нынешнее психическое состояние. К тому же меня постоянно поддерживали капитан Норрис и помогавшие мне ученые. Через два года задача была выполнена, и я осматривал просторные комнаты, обитые дубовыми панелями стены, сводчатые потолки, стрельчатые окна и широкие лестничные пролеты с гордостью, компенсировавшей громадные расходы на реставрацию. Все черты Средневековья здесь были тщательно сохранены, и современные детали превосходно подошли к старинным стенам и фундаментам. Дом моих предков был восстановлен, и теперь я мечтал оправдать в глазах округи репутацию древнего рода, последним представителем которого был. Я намеревался поселиться здесь и доказать всем, что де ла Поэру – я восстановил первоначальное написание нашей фамилии – совсем не обязательно быть злодеем. Жизнь обещала стать приятной еще и потому, что, несмотря на стилизацию под Средневековье, все интерьеры Экзем-Прайори были совершенно новыми, свободными и от древних паразитов, и от призраков прошлого.

Как уже говорилось, я переехал в замок 16 июня 1923 года, взяв с собой семерых слуг и девять кошек – последних существ, к которым испытывал привязанность. Самого старого кота, семилетнего Негра, я привез с собой из Болтона, что в штате Массачусетс, а остальными обзавелся, пока жил в семье капитана Норриса во время реставрации замка.

Пять дней наша жизнь протекала в полном спокойствии, и я занимался в основном систематизацией сведений о нашей семье. Я сумел получить довольно подробный отчет о последней здешней трагедии и бегстве Уолтера де ла Поэра; сдается мне, этот отчет и был содержанием конверта, пропавшего во время пожара в Карфаксе. Выходило, что моего предка не без оснований обвиняли в убийстве всех обитателей замка, кроме четверых доверенных слуг. За две недели до случившегося он сделал некое шокирующее открытие, изменившее весь его образ мыслей, но оставшееся не известным никому, кроме, может быть, слуг, которые помогли ему в осуществлении кровавого замысла и впоследствии бежали неведомо куда.

Эту преднамеренную резню, жертвами которой стали отец, три брата и две сестры, местные крестьяне охотно простили, а служители закона отнеслись к ней так спокойно, что виновнику удалось ускользнуть в Вирджинию безо всякого вреда для жизни и даже для чести. По общему мнению, он очистил землю от некоего древнего проклятия. Я с трудом мог предположить, какое открытие толкнуло его на столь ужасный поступок. Зловещие предания о своей семье были, без сомнения, известны Уолтеру де ла Поэру с самого детства и вряд ли могли так сильно повлиять на него. Быть может, он стал свидетелем какого-то жуткого древнего обряда или отыскал в самом замке либо в его окрестностях некий пугающий символ? В Англии его помнили тихим, скромным юношей, в Вирджинии же он оставил впечатление человека пугливого и осторожного, но никак не жестокого. В дневнике одного знатного путешественника, Франциска Харли из Бельвью, он описан как образец чести, достоинства и такта.

22 июля произошел первый странный случай, оставленный тогда почти без внимания, но приобретший важное значение в свете последующих событий. Происшествие было довольно незначительным, и странно, что его вообще заметили в тех обстоятельствах: я уже упоминал, что поселился в окружении разумных и здравомыслящих слуг в замке, где было новым все, кроме каменных стен, – и всякая мнительность казалась мне абсурдной.

В тот раз я обратил внимание, что мой старый черный кот, чьи повадки я хорошо знал, казался неестественно встревоженным и беспокойным. Он нервно бегал из комнаты в комнату и постоянно обнюхивал стены, оставшиеся от старинного здания. Я понимаю, как банально это звучит – как архетипический пес в готическом романе, который всегда рычит перед тем, как хозяин видит привидение, – но не могу подавить в себе этих воспоминаний.

На следующий день слуга пожаловался, что все кошки в замке ведут себя беспокойно. Он явился в мой кабинет, обширную комнату на втором этаже, с арочными сводами, панелями из темного дуба и трехстворчатым готическим окном, глядевшим в пустынную долину под известковой скалой. Я тут же припомнил, как Негр крался вдоль западной стены и скреб когтями новые панели, покрывавшие старую каменную кладку.

Я ответил слуге, что, должно быть, камни под панелями испускают запахи или испарения, неуловимые для людей, но воздействующие на чуткое обоняние кошек даже через деревянную преграду. Я действительно так думал и, когда слуга заговорил о наличии мышей или крыс, возразил, что их не было здесь триста лет и что даже полевые мыши не могли бы сюда забраться. В тот же день я заехал к капитану Норрису, и он заверил меня, что полевые мыши ни в коем случае не стали бы проникать в каменный замок столь странным образом.

Тем вечером, отдав обычные распоряжения камердинеру, я удалился в спальню западной башни, которую выбрал для себя. Из кабинета в нее вела старинная каменная лестница и короткая галерея, отделанная заново. Сама спальня была круглой, с высоким потолком; ее стены были украшены не деревянными панелями, а гобеленами, которые я лично выбрал в Лондоне.

Впустив в комнату Негра, я закрыл тяжелую готическую дверь, разделся при свете электрической лампы, искусно имитировавшей канделябр, потом выключил свет и улегся на резном ложе под балдахином, а кот занял свое законное место у меня в ногах. Полог я не задернул и лежал, глядя в узкое окошко. В небе догорала заря, и ажурные створки окна образовывали причудливый узор.

Должно быть, некоторое время спустя я заснул, поскольку помню, что очнулся от довольно странных снов, когда кот резко вскочил со своего уютного места. В тусклом свете зари я видел его силуэт: голова вытянута вперед, передние лапы опираются на мои лодыжки, задние напряжены. Он не отрываясь смотрел в какую-то точку на стене; я не заметил там ничего особенного, но тем не менее стал всматриваться туда.

Приглядевшись, я понял: кот волновался не напрасно. Не могу сказать, действительно ли драпировки на стенах двигались, но в ту минуту мне казалось, что это так. В чем я могу поклясться, так это в том, что за ними я слышал тихую отдаленную возню крыс или мышей. Через мгновение кот прыгнул на один из гобеленов и своим весом обрушил его на пол, обнажив древний камень стены, там и сям подлатанной реставраторами, но не открыв никаких следов надоедливых грызунов.

Негр начал бегать вдоль стены, царапая когтями упавший гобелен и пытаясь время от времени просунуть лапу между стеной и дубовым полом. Он ничего не нашел и нехотя вернулся на кровать. Я так и не двинулся с места, но заснуть уже не мог.

Утром я опросил всех слуг, но никто не заметил ничего странного; только кухарка вспомнила, что кот, спавший у нее в комнате на подоконнике, среди ночи вдруг завопил, разбудив ее, а потом выскочил в открытую дверь и побежал вниз по лестнице. Я проспал до обеда, а потом поехал к капитану Норрису, который чрезвычайно заинтересовался моим рассказом. Эти происшествия – столь же незначительные, сколь и необычные, – будили его воображение, и он тут же припомнил некоторые местные легенды. Мы оба были озадачены присутствием крыс, и Норрис дал мне крысиный яд и несколько мышеловок, которые я по возвращении велел слугам расставить по всему замку.

Заснул я очень рано, чувствуя сильную усталость, но меня мучили страшные сны. С большой высоты я смотрел в полутемный грот, где, по колено в грязи, белобородый демон-пастух погонял неких разжиревших, отечных зверей, чей вид пробудил во мне неописуемое отвращение. Затем он остановился, кивнул кому-то – и тут же огромная стая крыс хлынула в смрадную пропасть, чтобы пожрать и страшный скот, и его погонщика.

От кошмара меня пробудила возня Негра, который, как обычно, спал у меня в ногах. В этот раз мне были понятны и его шипение, и страх, заставивший кота запустить когти в мою щиколотку: со всех сторон доносились отвратительные звуки копошившихся за стенами огромных голодных крыс. Зари в небе не было, и я не мог разглядеть, шевелятся ли повешенные вновь драпировки, а потому поспешил включить свет.

При свете лампы я увидел, что все гобелены сверху донизу ходят ходуном в зловещем танце, напоминавшем пляску смерти. Почти сразу же это движение прекратилось вместе со звуками. Вскочив с кровати, я схватил металлическую грелку с углями и ее длинной ручкой приподнял угол гобелена, чтобы поглядеть, что за ним скрывается. Там не было ничего, кроме оштукатуренной каменной стены, и даже кот перестал нервничать. Осмотрев поставленную в спальне мышеловку, я увидел, что она захлопнулась, но никаких следов пленников не было.

О том, чтобы снова лечь спать, не могло быть и речи, и поэтому я, взяв свечу, открыл дверь и вместе с Негром пошел по галерее к лестнице, ведущей в мой кабинет. Не успели мы приблизиться к каменным ступеням, как Негр рванулся вперед и исчез. Спускаясь по ступенькам, я сразу же услышал внизу звуки, в природе которых не могло быть никаких сомнений.

Дубовые панели кишели крысами, и Негр метался возле них с яростью охотника, упустившего добычу. Спустившись вниз, я зажег свет, но на этот раз шум не прекратился. Крысы продолжали свое шуршание, топая с такой силой и настойчивостью, что я сумел определить направление их движения. Эти твари в невообразимом количестве совершали колоссальную миграцию откуда-то сверху вниз, в вообразимую или невообразимую глубь.

Я услышал шаги в коридоре, и в следующий миг тяжелую дверь отворили двое слуг. Оказалось, что все остальные кошки по неизвестной причине пришли в дикое возбуждение, а потом рванулись вниз по лестнице и сейчас мяукали и скреблись у двери в подвал. Я спросил, не слышали ли слуги крыс, но они ответили отрицательно. Я уже собирался обратить их внимание на звуки за панелями, как вдруг всё стихло.

В сопровождении слуг я спустился к двери в подвал, но кошки уже разбежались. Я решил обследовать подземелье позже, а пока ограничился осмотром мышеловок. Все они сработали, но все оказались пустыми. До утра я просидел в раздумьях в кабинете, отмечая, что звуки слышали только кошки и я, и припоминая все известные мне легенды о замке, в котором поселился. До полудня я дремал в библиотеке в уютном кресле, которое не стал изгонять в угоду средневековым интерьерам. После этого я позвонил капитану Норрису с тем, чтобы он приехал и помог обследовать подвал.

Мы не нашли ничего примечательного, хотя не могли унять дрожь при мысли, что этот подземный склеп был возведен руками римлян. Низкие арки и массивные столбы были подлинно римскими: отнюдь не убогими подражаниями грубых саксов, но гармоничными и стройными постройками эпохи цезарей. На стенах виднелось множество уже хорошо известных археологам надписей, например “P. GETAE. PROP… TEMP… DONA…” или “L. PRAEG… VS… PONTIFI… ATYS”.

При упоминании Атиса я вздрогнул, вспомнив, что читал у Катулла о бесчеловечных обрядах в честь этого восточного бога, чей культ соединился с почитанием Кибелы. При свете фонарей мы с Норрисом без особого успеха попытались разобрать полустершиеся рисунки на прямоугольных каменных блоках, служивших алтарями. Мы вспомнили, что один из рисунков, похожий на солнце с лучами, ученые датировали доримским периодом, предположив, что алтари были взяты римскими жрецами из более древнего храма коренных жителей, стоявшего на этом месте. Мое внимание привлекли бурые пятна на одном из алтарей. Судя по поверхности самого большого алтаря, установленного в центре помещения, на нем разводили огонь – вероятно, для сожжения жертв.

Так выглядел склеп, у дверей которого скреблись кошки и где мы с Норрисом теперь решили провести ночь. Слуги снесли вниз диваны, и им было приказано не обращать внимания на ночную беготню кошек. Негра мы взяли с собой – как из-за его чутья, так и просто за компанию. Мы закрыли тяжелую дубовую дверь, сработанную на манер средневековой, но с отверстиями для вентиляции, после чего зажгли фонари и стали ждать.

Подземелье в основании замка было очень глубоким – его фундамент, похоже, уходил вглубь известняковой скалы, нависавшей над долиной. Я не сомневался, что невесть откуда взявшиеся крысы стремились именно туда, хотя и не мог объяснить, с какой целью. Пока мы лежали в ожидании, я временами погружался в сон, от которого меня пробуждали нервные движения кота.

Мои сны весьма напоминали тот кошмар, что привиделся предыдущей ночью. Я снова видел полутемный грот и пастуха с его копошившимися в грязи раздутыми зверями, но в этот раз все детали сна словно приблизились, были видны отчетливее. Я разглядел расплывшиеся черты одного из животных – и пробудился с таким криком, что Негр прыгнул в сторону, а бодрствовавший капитан Норрис громко рассмеялся. Он смеялся бы еще больше – или, может быть, меньше, – узнай он причину моего крика. Но я мало что помню из дальнейшего – предельный ужас иногда поражает память весьма кстати.

Норрис вывел меня из кошмара, слегка похлопав по плечу и предложив прислушаться к кошкам. Из-за закрытой двери доносились душераздирающее мяуканье и скрежет когтей, в то время как Негр, не обращая внимания на сородичей снаружи, метался вдоль голых каменных стен, за которыми слышалось то же столпотворение кишевших крыс, которое разбудило меня предыдущей ночью.

Я почувствовал нараставший ужас, поскольку эта аномалия не поддавалась никакому разумному объяснению. Крысы, если только они не были плодом безумия, охватившего меня заодно с кошками, шуршали и скреблись внутри римских стен, которые я считал сделанными из монолитных известняковых блоков. Но если там действительно были живые существа, то почему Норрис не слышал их отвратительной возни? Почему он обращал внимание на Негра и кошек снаружи и не догадывался, чем вызвано их поведение?

Когда я, со всей возможной рациональностью, смог поведать Норрису о звуках, которые, как мне кажется, слышал, шум постепенно утих. Он удалялся куда-то вниз, вглубь, ниже всех возможных подвалов, пока мне не показалось, что вся скала под нами заполнилась копошившимися крысами. Норрис вовсе не проявил скептицизм, как я опасался, а, напротив, выслушал меня внимательно. Он жестом показал мне, что и кошки за дверью стихли, как будто потеряли след крыс; однако Негр вновь пришел в возбуждение и теперь бешено царапал основание алтаря, размещенного в центре склепа.

Мой страх перед непостижимым в тот миг достиг пика. Творилось нечто невероятное, и я видел, что капитан Норрис, куда более молодой и реалистичный, чем я, тоже был не на шутку встревожен – возможно потому, что всю жизнь выслушивал местные легенды. Какое-то время мы бездеятельно наблюдали за старым черным котом, который с настойчивостью царапал основание алтаря, время от времени взывая ко мне настойчивым мяуканьем, с помощью которого обычно добивался внимания.

Норрис перенес фонарь поближе к алтарю, изучая место, которое царапал Негр; потом молча опустился на колени и стал соскребать старые лишайники, за столетия наросшие на стыке массивной доримской плиты с мозаичным полом. Он ничего не нашел и уже хотел оставить свои усилия, когда я заметил то, что заставило меня задрожать и лишь подтвердило мои подозрения.

Я указал на это Норрису, и некоторое время мы с изумлением, сменившимся восторгом открытия, наблюдали неоспоримый феномен: пламя фонаря, поставленного около алтаря, слабо, но заметно отклонялось в сторону, как бывает при сквозняке. Струя воздуха, несомненно, исходила из щели между полом и алтарем, от которой Норрис отскреб лишайники.

Остаток ночи мы провели в ярко освещенном кабинете, в возбуждении планируя дальнейшие действия. Одного только открытия, что под древней римской кладкой есть еще одно глубочайшее подземелье, не обнаруженное никем из работавших здесь за триста лет археологов, было бы достаточно, чтобы взволновать человека, – даже оставляя в стороне зловещие легенды. Возбужденное сознание подсказывало два выхода, и мы терзались сомнениями, что делать: свернуть поиски и навсегда оставить замок во власти старинных суеверий или дать волю нашей страсти к приключениям и смело устремиться навстречу ужасам, которые могли поджидать нас в неведомых безднах.

К утру мы нашли компромисс: поехать в Лондон, набрать группу профессиональных археологов и ученых и с их помощью раскрыть тайну. Следует отметить: прежде чем покинуть подземелье, мы безуспешно пытались сдвинуть с места алтарь, за которым разглядели дверь в пугающую неизвестность. Увидеть, какие тайны скрываются за этой дверью, предстояло людям более сведущим, чем мы.

Мы с капитаном Норрисом долгое время провели в Лондоне, излагая наши факты, соображения и легенды пяти авторитетным ученым, на которых можно было положиться в том случае, если в ходе дальнейших исследований всплывут какие-либо неприглядные семейные тайны. Мы увидели, что они не расположены высмеивать нас, но, напротив, выражают крайний интерес и искреннее сочувствие. Нет необходимости упоминать все имена, но могу назвать, например, сэра Уильяма Бринтона, чьи раскопки в Троаде[21] в те времена стали известны по всему миру. Когда мы все вместе ехали на поезде в Энчестер, я вдруг почувствовал, что стою на пороге ужасных открытий. Возможно, это чувство было усилено охватившей многих американцев скорбью из-за безвременной кончины президента[22] по ту сторону океана.

Вечером 7 августа мы прибыли в Экзем-Прайори и узнали, что в наше отсутствие ничего необычного не произошло. Кошки, включая старого Негра, были на диво спокойны, и ни одна мышеловка не сработала. К исследованиям мы собирались приступить уже на следующий день, и я разместил гостей по комнатам.

Потом, держа под мышкой Негра, я удалился в свою спальню в башне. Уснул быстро, но тут же меня одолели кошмары. Мне снилось римское празднество, наподобие описанного Петронием тримальхионова пира[23], где на большом закрытом блюде покоилось нечто страшное. Потом опять появился проклятый пастух с грязным стадом в полутемном гроте. Пробудился я поздно: уже наступил день, дом был полон мирных звуков. Крысы, настоящие или мнимые, меня не потревожили, и Негр еще крепко спал. Спустившись вниз, я увидел, что в доме царит спокойствие. Один из исследователей, психолог Торнтон, довольно нелепо попытался объяснить установившийся покой тем, что определенные силы уже показали мне то, что я должен был увидеть.

Все было готово к работе. В одиннадцать часов утра наша группа из семи человек, вооруженная мощными электрическими фонарями и всем необходимым археологическим снаряжением, спустилась в подвал и закрыла за собой дверь. Ученые решили взять с собой Негра, полагаясь на его чутье в случае встречи с крысами. Мы бегло осмотрели римские надписи и украшения алтаря, так как трое из ученых их уже видели, а прочие читали их описание. Все внимание было обращено на центральный алтарь, и уже через час сэр Уильям Бринтон смог сдвинуть его в сторону, приведя в действие какой-то непонятный противовес.

Если бы мы не были подготовлены, то открывшееся жуткое зрелище привело бы нас в ужас. Через квадратный люк в мозаичном полу мы увидели лестницу с такими истертыми ступенями, что они почти сливались в ровную пологую поверхность. Вся лестница была усыпана человеческими костями. Позы сохранившихся скелетов выражали панический ужас, многие были обглоданы грызунами, а черепа указывали на явный идиотизм или обезьяноподобие их обладателей. Вниз от кошмарных ступеней уходил тоннель, прорезанный в твердой скале, – скорее всего, он обеспечивал приток воздуха, потому что вместо затхлых миазмов отверстого склепа мы ощутили прохладный ветерок, отдающий свежестью полей. Чуть помедлив, мы с содроганием принялись расчищать проход. Сэр Уильям, осмотрев иссеченные стены, сделал странное заключение, что тоннель, судя по направлению стесов, был пробит снизу.

Теперь я должен быть осторожным и тщательно подбирать слова… Пройдя несколько ступенек по обглоданным костям, мы увидели впереди свет – отнюдь не мистическое фосфорное свечение, а нормальный дневной свет, который не мог проникнуть ниоткуда, кроме неизвестных расщелин в известняковой скале, на которой стоял замок. В том, что эти отверстия не были найдены нами ранее, нет ничего удивительного: долина совершенно необитаема, а скала, нависающая над ней под углом, столь высока, что целиком осмотреть ее по плечу только альпинисту. Еще через несколько шагов у нас буквально перехватило дыхание от нового кошмара, и Торнтон упал в обморок на руки застывшего без движения соседа, Норрис, пухлые щеки которого вдруг побелели и обвисли, дико закричал, а я издал что-то вроде хрипа или шипения и закрыл глаза.

Ученый, стоявший за мной – мой единственный ровесник в нашей компании, – сухим, безжизненным голосом пробормотал: «О боже». Из семерых мужчин только сэр Уильям Бринтон сохранил самообладание, хотя шел во главе группы и увидел это зрелище первым.

Перед нами раскинулся наполовину погруженный во мрак грот гигантских размеров, простиравшийся дальше, чем достигал взгляд; целый подземный мир беспредельных тайн и ужасающих догадок. Здесь высились здания и другие сооружения разных эпох – одним пораженным взглядом я мог охватить примитивный каменный могильник, варварский круг монолитов, римское строение с низким куполом, грубую саксонскую хижину, древнюю английскую деревянную постройку. Но все это меркло на фоне жуткого зрелища: от основания лестницы начинались безумные нагромождения костей, человеческих или столь же похожих на человеческие, как те, что мы видели на ступенях. Эти белесые груды напоминали морские волны; некоторые кости валялись отдельно, другие еще держались в скелетах, чьи позы указывали на демоническую ярость их обладателей: перед смертью они или отбивались от нападения, или с кровожадными намерениями хватали других.

Доктор Траск, антрополог, взявшись обследовать черепа, вскоре признал, что имеет дело с неизвестным ему деградировавшим типом человеческого этноса. Черты некоторых черепов говорили о более высокой, нежели неандертальская, стадии развития, другие же черепа принадлежали представителям вполне высокоразвитого, современного типа. Все кости были обглоданы – большей частью крысами, хотя на некоторых виднелись отпечатки человеческих зубов. Вперемешку с ними валялись тонкие косточки крыс – павших бойцов армии, завершившей древнюю битву.

Удивительно, но после всех ужасающих открытий этого дня мы были живы и даже сохранили рассудок. Ни Гофман, ни Гюисманс не смогли бы измыслить сцены более невероятной, более отталкивающей или более пугающей, чем этот полутемный грот, через который мы пробирались всемером. На каждом шагу делая новые страшные открытия, мы старались не думать о том, что творилось в этой преисподней триста, или тысячу, или две тысячи, или десять тысяч лет назад. Несчастный Торнтон снова упал в обморок, когда Траск сказал, что, судя по состоянию их коленных чашечек, многие из тех, чьи останки мы обнаружили, при жизни передвигались на четвереньках – как и их предки на протяжении двадцати или более поколений.

Ужас громоздился на ужас, когда мы начали исследовать строения. Четвероногих людей, среди которых порой попадались и двуногие, содержали в каменных загонах, откуда они потом вырвались, гонимые голодом или страхом перед крысами. Их были целые стада, питавшиеся, очевидно, кормовыми овощами, остатки которых еще гнили в силосных ямах на дне каменных закромов, более древних, чем Рим. Теперь я понял, зачем моим предкам были нужны такие огромные сады… о господи, если бы я мог забыть это! Не нужно было спрашивать и о том, для чего предназначались людские стада.

Сэр Уильям, стоя с фонарем в руке в римской постройке, вслух переводил надписи, говорившие о самом немыслимом ритуале, о котором я когда-либо слышал, и рассказывал об особой диете жрецов доисторического культа, который после слился с культом Кибелы. Норрис, проведший годы в окопах, не смог устоять на ногах, когда вышел из английского дома. Это была одновременно бойня и кухня, как он предполагал, – но видеть в таком месте привычную английскую утварь и читать английские надписи, последняя из которых относилась к 1610 году!.. Я так и не смог войти в этот дом, где прежде кипела дьявольская работа, пресеченная лишь кинжалом моего предка Уолтера де ла Поэра.

Я отважился войти в низкое саксонское строение с отвалившейся дубовой дверью, где нашел ужасный ряд из десяти каменных клеток с проржавевшими решетками. В трех из них были узники – скелеты высокой степени эволюции. На пальце у одного из них я обнаружил перстень с печатью, на которой красовался герб нашего семейства. Сэр Уильям нашел более древний каземат под римским зданием, но там камеры были пусты. Под ними виднелась узкая каменная крипта с аккуратно разложенными костями; на некоторых были вырезаны богохульные надписи на латинском, греческом и фригийском языках.

Тем временем доктор Траск вскрыл один из доисторических могильников и извлек черепа, напоминавшие человеческие ненамного больше, чем череп гориллы, а также несколько табличек с вырезанными на них иероглифами. Среди всего этого кошмара спокойствие сохранял только кот. Увидев, как он невозмутимо уселся на куче костей, я подумал о том, какие тайны могут хранить его желтые глаза.

Осмыслив до некоторой степени пугающие открытия, сделанные в этом сумеречном гроте, о котором меня предупредил вещий сон, мы направились к тем бескрайним глубинам пещеры, куда не пробивался ни один луч света из отверстий в скале. Мы никогда уже не узнаем, какие темные стигийские миры скрываются там, ибо было решено, что эти тайны опасны для слабых душой. Удивительных открытий хватало и вблизи; первые же несколько шагов явили нам ряды бездонных ям, в которых обычно пировали крысы. Когда ямы вдруг перестали пополняться, армия грызунов сначала взялась за живых узников подземелья, а после вырвалась из замка и отправилась в миссию опустошения, какую никогда не забудут местные крестьяне.

Великий Боже… все эти черные провалы, полные расщепленных, объеденных костей и вскрытых черепов! Эти кошмарные рвы, за бессчетные столетия ужаса переполнившиеся костями питекантропов, кельтов, римлян и англичан! Одни оказались забиты доверху, и определить их глубину было невозможно; другие зияли пропастью, чью тьму не пробивал свет наших фонарей – и в тьме той было тесно от неведомых страхов! Я подумал о бедных крысах, угодивших в эти разверстые ловушки в своих скитаниях по мрачному Тартару[24]. Я и сам чуть не сорвался в пропасть – нога соскользнула в одном месте, зависнув над черной пустотой, и спазм животного испуга сдавил сердце. Я, должно быть, простоял там долгое время, потому что рядом уже не было никого, кроме капитана Норриса. Вдруг откуда-то из этих бассейнов бескрайней черноты и глубины донесся звук, показавшийся мне знакомым. Мой кот рванулся туда, в неведомую бездну, будто бесстрашный солдат армии Бастет[25]. Не отставал и я; через секунду мне уже слышны были жуткие звуки, с которыми дьявольские крысы пробивали путь к новым ужасам, готовясь увести меня к пещерам в самом центре Земли, где безликий и безумный бог Ньярлатхотеп[26] завывает в темноте под несмолкающую музыку двух оплывших идиотов-флейтистов.

Мой фонарь разбился, но я продолжал бежать. Я слышал голоса, крики и эхо, но все заглушали эти гнусные, предательские звуки. Они поднимались и поднимались, как окоченевший раздутый труп поднимается по маслянистой глади реки, что течет под бесконечными ониксовыми мостами к черному отравленному морю.

Что-то наскочило на меня – мягкое, пухлое. Должно быть, это крысы; вязкая, плотная, алчная масса, пожирающая мертвых и живых… Почему бы крысам не сожрать де ла Поэра, раз де ла Поэры ели запретную пищу?.. Война сожрала моего мальчика, черт бы их всех побрал… янки сожрали Карфакс вместе с моим дедом и его секретами… Нет, нет, я не тот дьявольский пастух в полутемном гроте! И лицо одного из раздутых животных не было пухлым лицом Эдуарда Норриса! Кто вообще сказал, что я – де ла Поэр? Норрис жив, а вот моего мальчика нет… Почему Норрису принадлежат земли де ла Поэров?.. Это всё вуду, вот что я вам скажу… коварный аспид в высокой траве… Проклятый Торнтон, ох и отучу я тебя падать в обморок при виде того, что делает наша семья! Это же кровь, ты, смерд, да будет ведом тебе ее вкус… Кто смеет посягать на наши права?.. О Великая Матерь, Великая Матерь!.. Атис…Dia ad aghaidh’s ad aodann… agus bas dunach ort! Dhonas dholas ort, agus leat-sa![27].. Ungl… ungl… rrrlh… shshsh…

Говорят, что я кричал эти слова в темноту, когда через три часа меня нашли вцепившимся в полусъеденное тело капитана Норриса, рядом с моим котом, пытавшимся впиться мне в горло. Теперь они взорвали Экзем-Прайори, забрали моего Негра и заперли меня в этой комнате с решетками, где все боязливо шепчутся о моей наследственности и подсознании. Торнтон находится в соседней комнате, но мне не дают говорить с ним. От меня скрывают большинство фактов о случившемся в замке. Когда я говорю о бедняге Норрисе, меня обвиняют в немыслимом преступлении, но люди должны знать, что это сделал не я. Они должны знать, что это крысы, шныряющие, шмыгающие крысы, чей топот вечно не дает мне спать, дьявольские крысы, которые бегают за обшивкой этой комнаты и зовут меня к ужасам еще страшнее тех, что я пережил, крысы, которых никто из них не слышит, крысы, крысы в стенах.

Когда путешественник в северо-центральном Массачусетсе ошибается развилкой на перепутье к Эйлсбери-Пайк, сразу за Динс-Корнерс, то попадает в любопытный пустынный край. Земля взбирается ввысь, а каменные стены, окаймленные порослью шиповника, все теснее и теснее жмутся к колеям пыльной извилистой дороги. Деревья там кажутся слишком большими, а дикие сорняки, ежевика и мятлик растут пышно, что нечасто встречается в населенных районах. В то же время засеянные поля выглядят необычайно редкими и бесплодными, а разобщенно стоящие тут и там дома все как один ветхие, убогие, допотопные. Трудно объяснить, почему боится путешественник спросить дорогу у одиноких согбенных фигур, выходящих на порог своих грустных жилищ или же бредущих по каменистым прогалинам. Фигуры эти до того молчаливы и скрытны, что кажется, будто на них лежит печать неприкасаемых – с такими лучше и вовсе дел не иметь.

Когда подъем дороги открывает вид на горы, вздымающиеся над густым лесом, чувство странной тревоги усиливается. Вершины у тех гор чересчур скругленные и симметричные, будто бы и не природой образованные, а как подумаешь чем или кем – так проберет холодок. Свет с неба порой с особенной ясностью вырисовывает причудливые круги высоких каменных столбов, которыми увенчаны те горные гряды. Путь иссекают ущелья и овраги непонятной глубины, а на грубые деревянные мосты не ступишь без опаски. Когда дорога снова устремляется в низину, справа и слева от нее встречаются вызывающие дрожь болота, особенно страшные в сумерки, когда поют невидимые полчища козодоев и бесчисленные светлячки танцуют под хриплое кваканье жаб. Тонкая сияющая линия верхнего течения Мискатоника странным образом напоминает змею, извиваясь меж подножий гор-куполов, – у тех куда более приметны лесистые склоны, нежели коронованные камнем верхушки. Эти стены из камня столь мрачны и круты, что невольно хочется держаться от них подальше, но нет, увы, дороги, которая увела бы в сторону.

За крытым мостом можно увидеть маленький поселок, приютившийся между ручьем и почти вертикальным склоном Круглой горы, и подивиться на плеяду гнилых двускатных крыш – пережитков самой старой в регионе архитектурной эпохи. Печально видеть, что большинство домов заброшены, разваливаются, а местная церковь со сбитым крестом стала приютом единственному на весь поселок неопрятному бакалейному магазину. По улицам гуляет такой смрад, будто помои и нечистоты копились веками. Словом, когда кишка крытого моста принимает путника в себя, исторгает она его уже напрочь лишенным душевного покоя, если не напуганным. А поделать-то и нечего – иного пути нет. Всегда приятно покинуть это гиблое место и пройти по узкой дороге вокруг подножия холмов и через равнину за ними, до самого Эйлсбери-Пайк. Там-то кто-нибудь и расскажет, что позади остался Данвич.

Посторонние в поселок лишний раз не захаживают, не сообщают о нем и дорожные указатели – все поснимали после одной истории из жуткого данвичского прошлого. Пейзажи в Данвиче, по привычным эстетическим канонам, более чем живописные, но притока художников или летних туристов нет. Два столетия назад, когда разговоры о ведьминской крови, поклонении сатане и странных обитателях леса не вызывали смеха, причины, по которым советовали этого места избегать, можно было счесть вескими. В наш век торжества разума – с тех пор как данвичский ужас 1928 года успешно замяли те, кто заботился о благополучии края, – люди сторонятся поселка без особого на то повода, сами не зная почему. Возможно, одна из причин (не распространяющаяся, впрочем, на неосведомленных приезжих) заключается в том, что нравы местных на редкость упадочны и низки, слишком далеко зашли они на пути регресса, столь свойственного многим захолустьям Новой Англии. Фактически жители того края – отдельная раса, в которой легко усмотреть умственное и физическое клеймо вырождения и кровосмешения. Средний уровень интеллекта местных досадно низок, в их анналах – сплошь пороки, замолчанные убийства, инцест и деяния почти неописуемой степени зверства и убожия. Старое дворянство в лице двух или трех семей, приехавших из Салема в 1692 году, смогло удержаться несколько выше общего уровня, но многие их отпрыски с позорной охотой влились в дурной котел, и от былого аристократизма остались лишь звучные фамилии наследников, мало отличных по внешнему виду и манерам от соседей-деревенщин. Кое-кто из семейств Уэйтли и Бишоп и поныне отсылает старших сыновей учиться в Гарвард и Мискатоник – лишь для того, чтобы больше никогда не увидеть; кому захочется добровольно вернуться к прогнившим двускатным крышам, пусть даже под ними и уродились многие поколения предков?

Никто, даже те, у кого на руках есть факты, касающиеся тех ужасных событий, не может наверняка сказать, что же такого случилось с Данвичем, хотя у старожилов свежа еще память о богопротивных обрядах и ритуальных индейских сборищах, когда из-за высей округлых гор являлись жуткие формы и тени и по всей округе звучали дикие, исступленные молитвы, а будто в ответ на них из-под земли неслись рокот и гул. В 1747 году отче Абия Ходли, почтивший визитом конгрегационалистскую церковь в Данвиче, произнес памятную проповедь о близком присутствии сатаны и его свиты. Вот что тогда отче изрек:

– Признаем же, что святотатства, творимые адской свитой демонов, известны слишком хорошо, чтобы отрицать их существование! Проклятые голоса Азазеля и Базраэля, Велиала и Вельзевула слышались из недр земных целой дюжине ныне здравствующих и заслуживающих доверия свидетелей. И не более полумесяца тому назад и сам я слыхал, явно и точно, разговор, каковой ведет нечисть в недрах холма за моим домом. Неслись из каверн шум и грохот, стоны, вой и шипенья – такие звуки тварям земным издать не под силу, а идут они, вестимо, оттуда, куда путь отворяет лишь черная ворожба: из врат, кои один диавол способен отворить!

Вскоре после этой пылкой проповеди мистер Ходли куда-то пропал. Но с текстом, отпечатанным в Спрингфилде, все еще можно ознакомиться. Год за годом из Данвича продолжали идти вести о шуме в горах – оный, к слову, до сих пор представляет собой загадку для геологов и прочих естествоиспытателей.

Другие предания повествуют о неприятных запахах, какие можно почувствовать вблизи венчающих холмы колец из каменных колонн, и о стремительных воздушных потоках, чей посвист слабо слышен в определенные часы из отдельных мест на дне больших ущелий… Третьи непременно рассудят о Хмельнике Дьявола – унылом, обдуваемом ветрами склоне холма, где нет ни деревца, ни кустика, ни травинки. Местный люд также до смерти боится несметных стай козодоев, громко кричащих теплыми ночами. Клянутся люди, что это не просто птицы, а психопомпы – духи, поджидающие души умирающих, чьи крики раздаются в унисон с тяжелым дыханием страдальцев. Если духам удается поймать на лету покидающую тело душу, они тотчас же мчат прочь, чирикая демоническим смехом, но если терпят неудачу, то мало-помалу затихают в разочарованном молчании.

Конечно же, все эти россказни – нелепые пережитки старых времен. Да и сам Данвич невероятно стар – куда как старше любого другого поселения в радиусе пятидесяти километров. К югу от поселка еще можно найти стены погреба и печную трубу древнего дома Бишопов, построенного до 1700 года, в то время как руины возведенной в 1806 году мельницы у водопада – самый «молодой» образец зодчества в тех краях. Промышленного расцвета тут будто и не случалось, не охватила Данвич и «фабричная лихорадка» девятнадцатого века. Старее прочих сооружений большие кольца грубо отесанных каменных колонн на вершинах холмов, но их чаще приписывают индейцам, нежели поселенцам. Залежи черепов и костей, найденные внутри этих кругов и вокруг большого камня, схожего формой со столом, что на Дозорном Холме, поддерживают распространенное мнение, что в таких местах некогда хоронили усопших индейцы-покамтаки. Впрочем, многие этнологи, не принимая во внимание абсурдную неправдоподобность своей версии, упорно настаивают, что покоятся там останки белых людей.

Именно в Данвиче, в большом полупустом фермерском доме, стоявшем у самой горы, в шести километрах от поселка и в двух с небольшим – от ближайшей усадьбы, в воскресенье, 2 февраля 1913 года, в 5 часов утра пришел в этот мир Вильбур Уэйтли. Дату запомнили так хорошо, потому что роды выпали на Сретение – праздник, традиционно отмечаемый в Данвиче под совсем другим названием, – и еще потому, что в ночь перед родами все собаки в округе захлебывались лаем, а с холмов доносился странный гул.

Меньшего внимания заслуживал тот факт, что мать младенца происходила из вырождающейся линии рода Уэйтли. Эта уродливая тридцатипятилетняя альбиноска всю жизнь прожила с полоумным отцом, который в молодые годы среди соседей прослыл колдуном. Лавиния Уэйтли никогда не была замужем, но положения своего нисколько не стыдилась – впрочем, к таким вещам в Данвиче относились без предосудительства. Она игнорировала сельские сплетни о личности предполагаемого отца – а о нем в Данвиче гадали так вольно, насколько хватало фантазии – и искренне гордилась сыном, чья смуглая физиономия с козлиным профилем разительно контрастировала с белой кожей и красноватыми глазами матери. Не раз и не два поминала Лавиния, что-де младенца ждет большое будущее и что подвластны ему будут совершенно «особые силы».

Ворожба Лавинии не удивляла окружающих: еще в детстве она бесстрашно бродила по окрестным холмам в одиночку, а дома зачитывалась ветхими отцовскими фолиантами, что составляли наследство двухсотлетнего рода Уэйтли. Она никогда не ходила в школу, но запросто держала в голове тысячи отрывков из произведений античных авторов, которыми пичкал ее отец. Уединенный дом на отшибе издавна внушал страх, и причиной тому была репутация старшего Уэйтли как колдуна, чья супруга странно и скоропостижно скончалась в пору двенадцатилетия Лавинии, – само собой, никто не хотел иметь с такими людьми дела. Росшая в одиночестве в столь необычной среде, Лавиния вволю предавалась диким, грандиозным мечтаниям и странным занятиям; у девочки было полно свободного времени еще и потому, что работы по дому, где давно отказались от порядка и чистоты, оставалось совсем немного. В ночь, когда родился Вильбур, были слышны ужасные крики женщины; их эхо заглушало даже звуки, доносившиеся из глубин холмов, и лай собак.

На рождение Вильбура повитуху звать не стали, и о его приходе в мир соседи узнали лишь через несколько дней, когда старый Уэйтли спустился по свежему снегу в деревню и повел с сидевшими в бакалейном магазине Осборна странные речи. Облик старика заметно переменился: еще недавно казавшийся провозвестником темных сил, внушающим страх, сейчас Уэйтли будто сам опасался чего-то и слегка витал в облаках. Но ведь старший Уэйтли был не из той породы людей, каких могло бы смутить или даже напугать рождение чада… Много лет спустя люди вспоминали слова старика, сказанные им тогда:

– Меня не касается, о чем будут судачить кругом, но ежели сынишка Лавинушки моей хоть каплю будет на своего зачинателя похож, вы и представить не можете, какая заварится тут каша. Не только ведь людей земля эта носит, а и еще кой-кто на нее захаживает. Дочка много читала, много такого знает, о чем вы, простачье, и гадать не смеете. Как мне видно, так супруг ее так же хорош, как и любой муж, которого можно найти по эту сторону от Эйлсбери, и если бы вы знали о холмах так же много, как я, то перестали бы лясы точить о венчании в церкви. И вот что я вам еще скажу: придет время – и тисы на Дозорном Холме услышат, как чадо Лавинии огласит имя отца своего с самой вершины!..

Единственными людьми, повидавшими Вильбура в первый месяц жизни, были дальний родич Захария Уэйтли – из числа тех наследников фамилии, что еще вели более-менее цивилизованный быт, – и гражданская жена Эрла Сойера, некая Мэйми Бишоп. Первый раз эта особа пришла в дом Лавинии из чистого любопытства и, судя по еще нескольким последующим визитам, а также по рассказам об увиденном, унять его так и не смогла. Захария же привел к Уэйтли пару коров породы «олдерни» – старик их купил у его сына Кертиса. Вплоть до самого рокового 1928-го семейство Уэйтли еще не раз пополняло поголовье скота, но сырой хлев при доме как стоял полупустым, так полупустым и оставался. Однажды селян настолько разобрало любопытство, что они взялись украдкой подсчитывать скотину, пасшуюся на опасно крутом склоне холма, начинавшегося сразу за старым домом. Взялись – да так и не насчитали больше десяти или двенадцати анемичных животных, казавшихся обескровленными. Очевидно, какая-то хворь – от негодного подножного корма или буйной плесени на бревенчатых стенах в хлеву – привела к падежу скота. На телах еще живых коров выделялись странные не то волдыри, не то свищи, смахивавшие немного на порезы; кое-кто из проявлявших к жизни Уэйтли интерес божился, что такие же есть и на шее у старого хозяина подворья, а также на снежно-бледном теле его неряхи-дочери.

В первую же весну после рождения малыша Лавиния вернулась к прогулкам в холмах, только теперь уже не одна, а со смуглым ребенком в несоразмерно длинных руках. В ту пору почти все селяне повидали Вильбура, в самом буквальном смысле росшего не по дням, а по часам. Скороспелость ребенка иначе как феноменальной назвать язык не поворачивался, ибо через каких-то три месяца жизни Вильбур походил на вполне развитого годовалого, никогда не плакал и был сдержан в проявлениях эмоций. Впрочем, даже при таких вводных народ в Данвиче изумился, когда к семи месяцам Вильбур сделал первые неуверенные шаги. Через месяц от неуверенности и следа не осталось.

Примерно в ту же пору, в канун Дня Всех Святых, в полночный час огромный костер заметили сложенным и запаленным на вершине Дозорного Холма – там, где среди могильных костей стоял древний камень, похожий на стол. Волна пересудов прокатилась по Данвичу, стоило Сайласу Бишопу – одному из относительно благополучных представителей фамилии – помянуть, что где-то за час до появления зарева он увидел, как Вильбур мчал вверх по склону холма впереди матери. Сайлас загонял отбившуюся от стада телку, но чуть не позабыл о ней, когда в тусклом свете пастушьей лампы быстро мелькнули два силуэта. Они почти бесшумно пересекли подлесок, и изумленному Сайласу померещилось, что оба бегуна были совершенно нагие.

– Хотя Вильбур, – позже добавил он, – Вильбур-то точно был в каком-то исподнем, ноги-то у него не от волос же такие черные были! Да и пояс там был чудной какой-то – по ветру бахрома так и развевалась…

После Дня Всех Святых Вильбур повадился ходить в люди в плотно подогнанной и наглухо застегнутой одежке. Малейший беспорядок в наряде вызывал у него раздражение, если не откровенную тревогу. Этот контраст между ним и его вечно неухоженными матерью и дедом был, по всеобщему мнению, необъясним – до тех пор, пока ужасный случай 1928 года не расставил все по местам.

В январе сельские кумушки разнесли новый слух о том, что «негритенок Лавинии» заговорил, а ведь ему исполнилось всего одиннадцать месяцев. Заговорил по-настоящему – не младенческим лепетом и, что еще страннее, без привычного местным акцента. Странное чадо не отличалось болтливостью, но если и молвило слово, то в его речи проявлялось нечто неуловимое, напрочь отсутствовавшее в разговорах селян. Голос звучал со странными интонациями, словно связки имели некий необычный изъян. Лицо Вильбура тоже с первого взгляда привлекало внимание. У него был слабый подбородок, совсем как у матери и деда, зато крупный и мясистый, преждевременно оформившийся нос придавал Вильбуру вид взрослого человека; выражение темных, практически черных глаз несло недетскую печать сверхъестественного ума. Красавцем отпрыска Лавинии никто не считал, ибо в грубых чертах лица, в смуглой коже с широкими порами, в чуть заостренных ушах просматривалось нечто звериное, не от мира людей. Ясное дело, селяне сторонились мальчишки и все свои догадки о странностях его роста строили вокруг колдовских штучек старшего Уэйтли, который в свое время, сидючи в кольце камней с огромным раскрытым талмудом в руках, воззвал: «Йог-Сотот!» – и холмы в округе заходили ходуном.

Собаки также страшно невзлюбили Вильбура и при всякой оказии норовили кинуться на него с остервенелым лаем.

Между тем старший Уэйтли продолжал закупать скот, хотя стадо его по-прежнему не прирастало. Кроме того, он повадился валить деревья и распиливать их на доски. Как позже выяснилось, глава семейства взялся за починку заброшенных помещений своей усадьбы. Задняя часть дома с типичной для здешних мест островерхой крышей вдавалась в скалистый склон холма; трех наименее развалившихся комнат первого этажа вполне хватало самому Уэйтли и его дочери. Сил старику, похоже, было не занимать, раз он в одиночку взялся за столь тяжелую работу, и, хотя он частенько бормотал себе что-то под нос, точно безумный, за трудами его явно стоял трезвый расчет. Старший Уэйтли начал плотничать сразу после рождения Вильбура, приведя в порядок одну из приусадебных сараюх, ошкурив все бревна и навесив на дверь новый прочный замок, и теперь, восстанавливая запущенный верхний этаж своего дома, демонстрировал мастерство и усердие. Странность поведения проявилась только тогда, когда глава семейства плотно забил досками все окна той части дома, которую решил вернуть к жизни, – хотя многие заявляли, что уже тот факт, что старший Уэйтли вообще занялся восстановлением дома, есть признак безумия. Менее неожиданным было то, что внизу старик оборудовал для своего внука комнату, которую иные посетители дома видели, хотя на заколоченный второй этаж никого не пустили. Покои для внука дед снабдил крепкими стеллажами до самого потолка; на них он потихоньку и в строгом порядке стал раскладывать все подпорченные древние книги и их части, прежде беспорядочно валявшиеся по углам.

– Мне они в свое время славно служили, – говорил старик, пытаясь склеить разорванную, покрытую старинным готическим шрифтом страницу при помощи клейстера, сваренного на ржавой кухонной плите, – но парнишке они явно понадобятся поболе, чем мне. Надобно, чтобы все они были в полном порядке, потому как учиться он будет только по ним.

Когда в сентябре 1914 года Вильбуру исполнился год и семь месяцев, он был ростом с четырехлетнего, в совершенстве владел речью и слыл невероятно умным собеседником. Он свободно ходил по полям и холмам, сопровождал Лавинию во всех ее вылазках. Дома Вильбур прилежно и увлеченно изучал странные гравюры и схемы в книгах деда, а долгими, тихими вечерами старик Уэйтли лично занимался образованием внука, задавая вопросы и поучая. К тому времени реставрация дома окончилась, и наблюдавшие за ней недоумевали, зачем одно из верхних окон превратили в сплошную дощатую дверцу. Это было окно в задней части восточного фронтона, близко к холму; никто не мог взять в толк, почему к нему пристроили что-то вроде мостика или сходней до самой земли. И еще одно событие заставило окружающих недоуменно пожимать плечами: первая подвергшаяся реновации постройка Уэйтли – ошкуренная сараюха, всегда до той поры запертая на замок, – теперь стояла открытой настежь. Дверь висела на разболтанных петлях, и, когда Эрл Сойер, приведший очередного бычка на продажу, сунулся в сарай, бедолагу едва не свалил с ног отвратный, чуждый смрад, напомнивший смутно о вони в кругах из каменных колонн на вершинах холмов. Ничто нормальное или привычное, по разумению Эрла, не могло и не должно было так вонять. Но, по правде говоря, дома и хозяйственные постройки жителей Данвича не благоухали никогда.

Последующие месяцы не были богаты на события, если не считать таковыми постепенное, но неуклонное усиление таинственных шумов где-то под землей, в недрах холмов. Накануне мая 1915 года случились подземные толчки, которые ощутили даже жители Эйлсбери, а на следующий День Всех Святых из-под земли неслись раскаты, подозрительно хорошо согласованные с полыханием костров – «кознями ихних Уэйтлиевых ведьм» – на вершине Дозорного Холма.

На четвертом году жизни Вильбур уже выглядел как десятилетний. Читал он жадно и самостоятельно, но говорил куда реже, чем раньше. Людям случалось слышать от него слова на незнакомом языке, да в таком поразительном ритме, что в жилах стыла кровь. В народе широко обсуждалось неприятие, которое питали к мальчишке собаки; против них у Вильбура было припасено оружие, и он им частенько пользовался, что не прибавляло ему любви среди селян, державших у себя верных косматых сторожей.

Редкие посетители дома Уэйтли все чаще заставали Лавинию на первом этаже одну. С перекрытого второго неслись непонятные крики и топот. Лавиния никогда не рассказывала, что делают там ее отец и сын, хотя однажды, когда торговец рыбой шутки ради дернул закрытую на замок дверь, ведущую к лестнице, женщина от страха побелела пуще естественной бледноты, став похожей на призрак. Торговец этот рассказал отиравшимся у магазина бездельникам, что, как ему помни́лось, по половицам сверху лупила копытом лошадь. Селяне вспомнили о дверце-окне со сходнями, о пропавшем незнамо куда скоте, о варварских ритуалах, проводившихся старшим Уэйтли в молодости, и о том, что собаки стали ненавидеть и бояться всего дома Уэйтли так же яростно, как ненавидели и боялись юного Вильбура лично.

В 1917 году грянула война, и сквайру Ксавьеру Уэйтли, председателю местной рекрутской комиссии, пришлось немало потрудиться, дабы покрыть квоту призывников из Данвича, пригодных хотя бы к отправке в тренировочный лагерь. Правительство, крайне обеспокоенное подобными признаками массового упадка в регионе, отправило нескольких офицеров и медэкспертов для расследования – дело, возможно, еще живо в цепкой памяти подписчиков новоанглийских газет. Именно шумиха вокруг расследования навела репортеров на след Уэйтли и толкнула Boston Globe и Arkham Advertiser на публикацию ярких воскресных историй о не по годам развитом юном Вильбуре, черной магии старого Уэйтли, полках со странными книгами, перекрытом втором этаже фермерской усадьбы, странностях округа в целом и «говорящих холмах». Вильбуру тогда было четыре с половиной года, но выглядел он на добрые пятнадцать – при грубой темной щетине, с ломким голосом.

Эрл Сойер сопроводил в дом Уэйтли две группы репортеров и обратил их внимание на странный смрад, который теперь, казалось, просачивался из заколоченных верхних комнат. Эрл отметил, что это был точно такой же запах, какой мужчина учуял в сарае, брошенном на произвол судьбы по окончании ремонта дома; такой же запах он вроде бы улавливал возле каменных кругов в горах.

Жители Данвича читали эти статьи по мере выхода и потешались над очевидными ляпами. Люди недоумевали также, почему писаки так много внимания уделили тому факту, что старший Уэйтли всегда уплачивал за свой скот золотыми монетами чрезвычайно старой чеканки. Странное семейство встречало непрошеных гостей с плохо скрываемой неприязнью, хотя спровадить их никто из Уэйтли не отваживался – страшились дальнейшей огласки, которую непременно бы вызвало яростное сопротивление или молчание.

В последующее десятилетие летопись семьи Уэйтли вполне вписалась в ход жизни нездорового в целом данвичского общества, спокойно относившегося к странностям и осуждавшего лишь свальный грех в канун мая и День Всех Святых. Два раза в год Уэйтли жгли костры на вершине Дозорного Холма, и в это время горы «говорили» с большей силой и охотой. Странные же и зловещие вещи происходили в уединенном доме круглый год; со временем гости Уэйтли стали утверждать, что слышали странные звуки, доносившиеся с заколоченного верхнего этажа даже тогда, когда вся семья сидела внизу, и часто при этом задавались вопросом, быстро и безболезненно или, наоборот, долго и мучительно приносится в жертву корова или бычок. Ходили разговоры о жалобе в окружной комитет на живодерство, но дальше слов дело не пошло, ведь жители Данвича не стремились привлечь к своей вотчине внимание внешнего мира.

В 1923 году, когда Вильбуру исполнилось десять лет и его ум, голос, телосложение и бородатое лицо указывали на наступившую зрелость, на ферме возобновились строительные работы. По содержимому мусора соседи поняли, что Уэйтли разом снесли внутренние перегородки и пол чердака, и теперь между нижним этажом и крышей – одно сплошное помещение. Разобрали и большую центральную трубу – теперь от ржавой печи наружу шел ненадежный дымоотвод из хрупкой листовой жести.

На следующую весну старший Уэйтли заметил, как большие стаи козодоев слетаются под окна их усадьбы из лощины Холодных Ключей, чтобы голосить по ночам. Старик явственно усматривал в том некий знак и твердил посетителям магазина Осборна, что его час почти пробил.

– Теперь они орут в лад моему дыханью, – говорил он. – Похоже, душу собираются сцапать: видят же, что моя вот-вот подастся наружу, и упущать не хотят. Вы, друзья, все поймете, как меня не станет, – сграбастали аль нет. Ежели да – петь и хохотать будут аж до самой зорьки. А ежели прохлопают клювами – так молчком и уйдут. Ибо не всякая душа легко дается…

В ночь Ламмаса[30] 1924 года доктора Хоутона из Эйлсбери поспешно выкликал сам Вильбур Уэйтли – нещадно пришпоривая свою единственную лошадь, он проскакал сквозь темень ночи от дома до магазина Осборна, где имелся телефон. Старика доктор застал в крайне тяжелом состоянии, с сердечной недостаточностью и хрипящим дыханием, возвещавшим скорую кончину. Оплывшая дочь-альбинос и бородатый внук стояли у изголовья одра, в то время как под сводами дома носились странные беспокойные звуки, похожие на ритмичный шум набегавших на ровный берег волн. Доктора, однако, сильнее обеспокоила болтовня ночных птиц снаружи. Кажущийся несметным легион козодоев выкрикивал без конца и края свои невразумительные призывы, дьявольски ладно подогнанные под натужные вдохи умирающего. Явление показалось Хоутону столь же жутким и неестественным, как и всё в этих краях, куда доктор так неохотно поехал по срочному вызову.

К часу ночи старик Уэйтли пришел в сознание и через сдавленное рукой смерти горло выдавил несколько слов, напутствуя внука:

– Больше места, Вилли, больше места, да поскорее! Ты растешь быстро, а тот – второй – еще быстрее! Скоро, скоро ужо сослужит он тебе… Открой проход к Йог-Сототу длинным наговором со страницы семьсотпесятодин… а потом уж жги, жги стены, что сдерживают его! Огнь, что рожден от воздуха, ему ужо не навредит…

Не подлежало сомнению, что старик окончательно обезумел. Помолчав немного, козодои опять подстроили свой грай под переменившийся ритм дыхания, пока отголоски с гор все звенели вдали. Глава семейства добавил:

– Корми его регулярно, Вилли, и следи за количеством; но шибко расти в этом месте не давай, потому что, ежели он разнесет комнатушки или сбежит до того, как ты откроешься для Йог-Сотота, все кончено будет, все прахом пойдет… Только те, кто извне, могут заставить, чтобы он дело делал да всходы давал… только Древние, что вернуться сюда хотят…

Он опять захрипел, закряхтел, и Лавиния ахнула, услыхав, какой дикий гомон подняли козодои. Прошел час, прежде чем старик затих навсегда, глотнув воздуха в последний раз. Доктор Хоутон закрыл старшему Уэйтли глаза, и ночные птицы понемногу умолкли. Лавиния рыдала, а ее сын лишь посмеивался в усы да прислушивался к голосу гор – он-то стихать совсем не собирался.

– Не достали они его, – пробасил Вильбур.

К тому времени он уже сделался специалистом поистине потрясающей эрудиции – правда, в весьма конкретной области. В поселке знали, что Вильбур ведет переписку со многими держателями полузабытых сельских библиотек, где еще сохранились экземпляры редких и запрещенных книг старинных времен. Его все сильнее и сильнее ненавидели и боялись в Данвиче, подозревая, что именно он в ответе за исчезновение нескольких молодых людей в округе. Но Вильбур всегда мог припугнуть чересчур дотошных или купить их молчание за старинные монеты из семейных запасов – такие же, как те, которыми дед, а теперь и он сам, расплачивался за купленный скот. На вид Вильбур уже был зрелым, пожившим мужчиной, солидно вымахавшим, но, кажется, продолжавшим расти. В 1925 году из Мискатоникского университета к Вильбуру приехал один из научных корреспондентов. Гость покинул Данвич бледным и озадаченным; рост Вильбура достиг тогда двух с небольшим метров.

К своей матери, ступившей на грань безумия, этот странный отпрыск рода Уэйтли относился с нараставшим презрением и в конце концов запретил ей ходить с ним в горы в канун мая и День Всех Святых. В 1926-м бедная женщина призналась Мэйми Бишоп, что боится своего чада.

– Я много знаю о нем такого, чего не могу тебе выдать, Мэйми, – сказала она. – Но и мне известно не всё. Присягаю как перед Богом: уж теперь-то я не ведаю ни мыслей его, ни планов…

В 1926 году голоса гор звучали громче, сноп огня на вершине Дозорного Холма взвивался выше, а крики козодоев в одну из полуночей слились в издевательский хохот такой силы, что его слышали по всей округе. Только на рассвете, угомонившись, птицы стаей двинулись к югу, хотя по сезону должны были отбыть в ту сторону еще с месяц назад. Причина этой задержки и адской ночной какофонии выяснилась позже, когда заметили, что бедная Лавиния Уэйтли, уродливая женщина-альбиноска, больше не появляется на людях.

Летом 1927 года Вильбур починил два сарая во дворе фермы и начал переносить в них свои книги и вещи. Вскоре после этого Эрл Сойер доложил бездельникам у магазинчика Осборна, что на ферме Уэйтли продолжаются строительные работы. Вильбур зашпаклевал все двери и окна на первом этаже и, похоже, взялся за снос тех оставшихся перекрытий в доме, с какими дед не успел разделаться четырьмя годами ранее. Жил Вильбур теперь в одном из сараев, и Сойеру показалось, что выглядит новый глава семьи необычно удрученным и даже как будто испуганным. Данвичцы подозревали, что ему-то хорошо известно, куда пропала матушка, и теперь редко кто осмеливался подойти близко к дому Уэйтли. Ростом верзила давно побил отметку в двести десять сантиметров и все равно день ото дня лишь прибавлял.

Следующей зимой произошел случай не менее странный: первый выезд Вильбура за пределы Данвича. Обращения в библиотеку Уайденера, парижскую «Насьональ», музей Британии, Университет Буэнос-Айреса и репозиторий Мискатоникского университета в Аркхеме не помогли ему найти нужное издание, и тогда мужчина отправился за ним сам – в поношенной одежке, неопрятный, заросший бородой, со странным сельским выговором – в Мискатоник как наиболее близкий географический пункт. Этот темный дремучий сатир (его рост к тому времени почти достигал двух с половиной метров), с новым дешевым чемоданом из магазинчика Осборна, однажды заявился в Аркхем в поисках старого тома, хранившегося в сейфе в университетском книгохранилище. Вильбур искал «Некрономикон» – труд безумного араба Абдуллы Аль-Хазреда в переводе Оле Ворма на латынь, изданный в Испании в семнадцатом веке. В чемодане у него лежал свой, безумно ценный, но не в полной сохранности экземпляр англоязычной версии доктора Ди[31].

Пока у ворот университетского городка, не унимаясь, дико метались лающие собаки, Вильбур, положив перед собой две книги, тщательно сличал тексты. Он искал недостающие фрагменты – определенные отрывки, которые могли бы возместить страницу семьсот пятьдесят один из неполноценного тома, унаследованного от деда. По крайней мере, так Вильбур объяснил хранителю Генри Армитиджу – кандидату философских наук Принстона и доктору от университета Джона Хопкинса. Это и был тот самый научный корреспондент, однажды посетивший ферму. В данной ситуации доктор Армитидж счел нужным задать Вильбуру кое-какие уточняющие вопросы.

И Вильбур ответил – в довольно бесхитростной, стоит заметить, манере. Дескать, нужна ему формула или заклинание, где был бы упомянут некий Йог-Сотот; мужчину удивляло количество разночтений, повторов и сомнительных слов, затруднявших работу. Наконец гость принялся переписывать найденную формулу, и доктор Армитидж, заглянув в открытую страницу через его плечо, прочел в книге слева, что была на латыни, следующее.

Неразумно полагать, – сообщал текст, который Армитидж мысленно переводил на английский, – будто человек суть первый и последний хозяин на Земле или что обычное представление о жизни и ее физическом воплощении окончательно утверждает что-либо. Древние были, Древние есть, и Древние будут. Не в тех пространствах, которые мы знаем, но меж ними невозмутимо выступают Они в своей первозданности, многомерны, безмерны и смертному глазу невидимы. Йог-Сотот знает врата, Йог-Сотот сам и есть врата. Йог-Сотот – Он и страж врат, Он и ключ к ним. Прошлое, настоящее и будущее слились воедино в Нем. Он знает, где Древние совершили прорыв в прошлом и где Они сделают это вновь. Он знает, где Они ступали по Земле, и где Они все еще ступают, и почему никто не может увидеть Их там. По Их запаху может иногда человек узнать, что Они рядом, но как Они выглядят, человек знать не может, кроме как по облику тех, кого Они произвели на свет среди человечества, а таких великое множество, и они отличаются от истинного чада человеческого в сторону тех форм, не имеющих ни наружности, ни сути, коими являются Они. Они бродят, незримые и отвратные, в пустынных местах, где произнесены были Слова и исполнены Обряды в урочное для Них время. Ветер невнятно доносит Их голоса, а земля бормочет то, что идет из Их умов. Они пригибают лесные деревья и сокрушают города, но ни лес, ни город не видят разящую их длань. За холодным запустением – Кадат, познавший Их, но много ли людей сыщут дорогу на Кадат? Во льдах Юга и на затопленных островах океана есть камни, несущие Их печать, но кто видел там замерзший град или древний неприступный оплот, одетый водорослью, инкрустированный ракушками? Великий Ктулху – собрат Им, но и Он может лишь неясно зреть Их! Как само отвращение познаваемы Они, и Длань Их у вашего горла, но все равно вы не видите Их, и обиталище Их там же, где хранимый вами порог дома вашего. Йог-Сотот – ключ от врат, у коих смыкаются сферы. Человек правит сегодня там, где когда-то правили Они, но скоро будут править Они там, где ныне правит человек. За летом приходит зима, за зимою – лето. Они ждут, терпеливые и могучие, ибо скоро будут царствовать, как встарь.

Осмысливая прочитанное, в том числе и в свете того, что говорили в округе о враждебной людям атмосфере Данвича и о персоне Вильбура, чье рождение – тайна и на чьих руках, может статься, кровь родной матери, доктор Армитидж терзался недобрым предчувствием. Ему живо казалось, что склонившийся над книгами сатирообразный косматый великан принадлежит иной планете, другому миру; что он – человек лишь отчасти, а все остальное в нем извлечено откуда-то с черной изнанки бытия и существа, простирающегося, подобно исполинскому идолу, вне всех сфер силы и материи, времени и пространства. Подняв голову, Вильбур заговорил своим необычным, идущим будто не из человеческого горла голосом:

– Мистер Армитидж, я так думаю, мне надо взять эту книгу домой. В ней говорится о вещах, которые надобно попытаться исполнить в определенных условиях, которых здесь я не имею, и было бы смертным грехом, если б ваши бюрократические правила меня удержали. Дайте мне ее с собой, сэр, и я клянусь, что никто не заметит подмены. Нет нужды говорить, что у меня она будет в полной сохранности. Это не я довел до такого состояния экземпляр с переводом Ди…

Он осекся, узрев в выражении лица куратора явственный отказ, и в глазах Вильбура тут же вспыхнули лукавые огоньки. Армитидж, почти уже готовый позволить Вильбуру скопировать все необходимые фрагменты от руки, внезапно задумался о возможных последствиях – и умолк. Доктор просто не мог взять на себя ответственность за то, чтобы дать такому существу, как этот Уэйтли, ключ от столь проблемного материала. Уловив, куда дует ветер, Вильбур, стараясь хранить непринужденный тон, заявил:

– Жаль, раз так, то и смысла настаивать нет… Ну, может, в Гарварде помягче вашего будут…

И, не промолвив больше ни слова, он встал и вышел из здания, склоняясь перед каждым дверным проемом.

Доктор Армитидж услыхал со двора бешеный лай собаки и понял, что кошмарный гость покинул университет. Армитидж припомнил в подробностях страшный фольклор, который пересказывали местные жители, и статьи о семье Уэйтли в воскресных номерах Arkham Advertiser. Да, что-то в здешнем королевстве определенно прогнило, раз неведомые бесы наводняют узкие долы Новой Англии и красуются у поднебесья, на пиках местных гор! Впрочем, он в это верил уже давно, а теперь и сам ощутил близость чего-то неведомого и ужасного, словно полыхнуло зловонной серой от ворот преисподней. Скривившись от отвращения, Армитидж спрятал и запер «Некрономикон», а потом открыл окно, чтобы выветрить неприятную мускусную вонь, исходившую от тела Вильбура.

– Узнаются Они по запаху, значит, – пробурчал он. Да, это была та же самая вонь, какую он, объезжая графство, впервые почувствовал три года назад у фермы семьи Уэйтли. – Кровосмешение – то цветочки, – продолжил он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Мейченовский «Великий бог Пан» по меркам Данвича – рядовое происшествие!

Какое же проклятое существо из другого мира стало отцом злополучного отпрыска? Что же за тварь встретилась Лавинии в холмах в ночь зачатия? И что за неведомая доселе мерзость скрывается за сползающей маской человечности Вильбура Уэйтли?..

Следующие недели доктор Армитидж посвятил сбору информации. Встретился он и с доктором Хоутоном, пролившим свет на последние слова умиравшего Уэйтли. После нескольких встреч с маститыми фольклористами в Бостоне и многократного прочтения тех мест «Некрономикона», что интересовали Вильбура более всего, ученый стал куда яснее видеть природу и намерения существ, подспудно угрожавших покою людского мира.

А уже к окончанию лета Армитидж окончательно утвердился в мысли, что невидимые кошмары в верховьях Мискатоника и чудовище, известное округе как Вильбур Уэйтли, нельзя оставлять на произвол – если, конечно, доктор хочет спокойно спать по ночам.

Ужасные события пришли в Данвич в период между Ламмасом и равноденствием в 1928 году, и доктор Армитидж был среди тех, кто стал свидетелем их чудовищной прелюдии. Тем временем он прознал о нелепой поездке Уэйтли в Кембридж и о его отчаянных попытках позаимствовать или скопировать «Некрономикон» в библиотеке Уайденера. Эти усилия были напрасны, поскольку Армитидж разослал всем библиотекарям, ответственным за страшный том, самые строгие предупреждения. Вильбур ужасно нервничал в Кембридже; беспокоился о книге, но почти в той же степени сильно стремился снова попасть домой, как будто боялся последствий долгого отсутствия.

В начале августа случилось то, чего Армитидж, в общем-то, уже ожидал. В ранние часы третьего числа доктора вдруг разбудил дикий яростный лай злого сторожевого пса, охранявшего университетский городок. Глухой, наводящий страх остервенелый лай не стихал, сменяясь рычанием и воем, делаясь громче и громче и иногда сходя на грозное нутряное клокотание. Последовавший вой, исторгнутый совершенно другой гортанью, враз разбудил половину спавших жителей Аркхема и еще долго преследовал их потом во снах. Звук подобный не мог исходить от существа, рожденного на Земле.

Армитидж поспешно накинул одежду и бросился через улицу к зданиям университета. Он увидел, что другие его уже опередили. Пронзительно выла библиотечная сигнализация, открытое окно зияло в лучах лунного света. Что бы ни вторглось в библиотеку, оно уже было внутри, ибо совершенно ясно, что лай и крики, перешедшие в рычание и стоны, неслись оттуда. Некий инстинкт предупредил Армитиджа, что происходящее там наверняка ужасно и не подходит для неподготовленных глаз. Прежде чем отпереть дверь вестибюля, доктор приказал столпившимся сдать назад. Среди прочих он приметил профессора Уоррена Райса и доктора Фрэнсиса Моргана, которым до этого поведал некоторые из своих догадок и опасений. Именно их Армитидж жестом пригласил с собой.

К тому времени раздававшиеся в библиотеке звуки практически сошли на нет, но вот Армитидж вдруг вздрогнул, уловив, что громкий хор козодоев среди кустов заиграл чертовски ритмично, будто бы в унисон с последними вздохами умирающего.

Здание полнилось ужасным зловонием, которое было знакомо доктору Армитиджу слишком хорошо. Трое смельчаков бросились через зал к небольшой читальной, где находились книги по генеалогии, откуда и раздавался негромкий жалобный вой. Секунду никто не решался зажечь свет, но Армитидж набрался храбрости и сделал это. Один из мужчин издал испуганный возглас, увидев то, что лежало перед ним, распростертое среди сдвинутых столов и перевернутых стульев.

Скрюченное, завалившееся набок нечто в зловонной луже зелено-желтой сукровицы и дегтеобразной клейкой жидкости насчитывало почти три метра в длину. Пес сорвал с существа всю одежду и часть кожи. В существе еще теплилась жизнь, так как оно молчаливо и судорожно дергалось, а грудь вздымалась в чудовищный унисон с безумным пением собравшихся снаружи козодоев. По комнате были разбросаны кусочки кожи от башмаков и клочья одежды, а на подоконнике лежал пустой холщовый мешок. Рядом со столом валялся револьвер, а возле него – покореженная, но не заряженная обойма; впрочем, всё внимание мужчин было приковано к лежавшему на полу существу.

Было бы банально и не совсем точно сказать, что ни одно человеческое перо не смогло бы описать существо, однако можно было полноправно заявить, что его не смог бы живо вообразить тот, чьи представления о форме и облике слишком тесно связаны с обычными формами жизни этой планеты и тремя известными измерениями. Без сомнения, оно отчасти являлось человеком – как минимум его руки и голова очень походили на человеческие. Лицо с козлиными чертами и практически отсутствующим подбородком несло на себе печать рода Уэйтли. Но тулово и нижняя часть тела с тератологической точки зрения являли собой нечто поистине впечатляющее – настолько, что лишь многочисленные одежды позволили бы такому образцу спокойно ходить по земле, не вызывая у окружающих испуг и враждебность.

Выше пояса существо это было полуантропоморфно, хотя грудь его, на которую всё еще опирался своими огромными лапами пес, была покрыта жесткой сетчатой кожей, как у ящера или аллигатора. Кожа на спине была пестрой, желто-черной, чем-то смутно походя на чешуйчатый покров иных змей. Но самое страшное располагалось у твари ниже пояса – там остатки сходства с человеком растворялись в чистом биогротеске: из кожи плотно рос грубый черный мех, из зарослей меха внизу живота вяло свисал десяток продолговатых серо-зеленых придатков, расположенных в странном порядке, в такой симметрии, что порождениям земного мира явно незнакома. На каждом из бедер располагались подобия глаз-рудиментов, утопленных в розоватые реснитчатые орбиты. Вместо хвоста выдавался щуп или хоботок, сегментированный пурпурными кольцеобразными стяжками, с недоразвитым ротовым отверстием на конце. Если бы не мех, конечности напоминали бы в общих чертах задние лапы гигантских ящеров, населявших Землю в доисторическую эпоху; оканчивались они мощными ребристыми утолщениями, в равной степени не похожими ни на когти, ни на копыта. Когда существо дышало, его хвост и щупальца ритмично меняли цвет, как будто в них циркулировало некое вещество зеленоватого оттенка. В хвосте же кровеподобный субстрат имел желтоватый оттенок, чередовавшийся в промежутках между багровыми кольцами с отвратительным серо-белым цветом. Настоящей крови не было и в помине: только зловонная болотистая сукровица струйками растекалась по полу, странным образом обесцвечивая краску на паркете и образуя липкую лужу.

Присутствие трех людей заставило умирающее существо приподняться, оно начало что-то бормотать, не поворачивая и не поднимая головы. Доктор Армитидж не записывал звуки, издаваемые тварью, но с уверенностью утверждал позднее, что на английском языке не было произнесено ни слова. Поначалу звуки ничем не напоминали ни один земной язык, но в конце послышались бессвязные фрагменты, очевидно взятые из «Некрономикона» – того темного писания, поиски которого и привели существо к смерти. Фрагменты эти, как их запомнил Армитидж, звучали примерно следующим образом: «Н’гаи, н’гаа, багг шогг, их-агг, Йог-Сотот, Йог-Сотот…» Звуки уходили куда-то вдаль, и козодои пронзительно кричали в ритмичном крещендо дьявольского предвкушения.

Затем хрипы прекратились, и пес, подняв голову, протяжно и скорбно завыл. Желтое козловидное лицо распростертого на полу существа изменило свое выражение, а огромные черные глаза закатились. Пронзительные крики козодоев за окном неожиданно смолкли, и панический гомон с хлопаньем крыльев на время заглушили ропот собирающейся толпы. Огромные облака пернатых часовых заслонили луну и исчезли из виду, поспешно пытаясь догнать то, что по праву считали своей добычей.

Вдруг пес резко вскочил, испуганно тявкнул и нервно выпрыгнул из окна. В толпе закричали, и доктор Армитидж велел стоявшим снаружи никого не впускать до прибытия полиции и медицинского эксперта. Доктор был рад тому, что окна высоко – снаружи заглянуть в них не получилось бы при всем желании, – но на всякий случай тщательно задернул темные занавески. К этому времени прибыло двое полицейских, и встретивший их в вестибюле доктор Морган упрашивал не заходить в пропитанную смрадом читальную залу, пока не приедет коронер и не осмотрит лежащее там тело.

В это время на полу творились ужасные перемены. Ни к чему подробно описывать, каким образом и сколь быстро опадало чудовищное нечто, разлагаясь на глазах у доктора Армитиджа и профессора Райса. Но стоит заметить, что в бывшем «Вильбуре Уэйтли» было крайне мало от человека, если не считать лица и рук. Когда медицинский эксперт прибыл, его глазам предстала лишь липкая беловатая масса, а скверный запах почти совсем рассеялся.

По всей видимости, у Вильбура не было ни черепа, ни костного скелета – по крайней мере в том виде, в каком мы привыкли их понимать. Во многом он, скорее всего, походил на своего неизвестного отца.

VII

Но даже это – лишь пролог к самому данвичскому ужасу. Озадаченные официальные лица соблюли все формальности, от прессы и общественности должным образом скрыли экстравагантные детали, а в Данвич и Эйлсбери послали людей, чтобы осмотреть собственность и уведомить возможных наследников покойного Вильбура Уэйтли. Там посланные узнали, что местные жители в последнее время потеряли покой – как из-за все усиливающегося под округлыми горами рокота, так и из-за странного запаха и похожих на плеск и лакание звуков, которые все чаще слышались из той пустой скорлупы, которую ныне представлял собой заколоченный досками дом Уэйтли. У Эрла Сойера, ухаживавшего в отсутствие Вильбура за лошадьми и скотиной, всерьез расшалились нервы. Официальные лица изобретали предлоги, чтобы не входить в отвратно пахнувший заколоченный дом, и охотно ограничили осмотр одним-единственным визитом в жилые помещения покойного – недавно отремонтированные сараи. Говорят, тяжбы о наследстве до сих пор длятся меж многочисленными Уэйтли, нормальными и деградировавшими, живущими в долине вдоль верхнего течения реки Мискатоник.

В старинном бюро, служившем владельцу письменным столом, нашли абсурдной длины текст, вписанный странными буквами в огромную книгу. Нашедшие рукопись люди пришли к выводу, что в их руках – нечто вроде дневника. В пользу этой версии говорило расположение текста, а также отличие в цвете чернил разных записей и характер почерка. Находка сбила всех с толку, и после недели споров порешили отправить ее вместе с принадлежавшей покойнику коллекцией странных книг в Мискатоникский университет для изучения и, по возможности, перевода. Но даже лучшие лингвисты скоро осознали: рукопись вряд ли удастся расшифровать. К слову, следов старинного золота, которым Вильбур и старик Уэйтли расплачивались по счетам, так и не нашли.

Ужас вырвался на свободу темной ночью девятого сентября. Весь вечер были слышны громкие звуки, раздававшиеся из глубин холмов, и всю ночь яростно лаяли собаки. Те, кто десятого числа встал рано, заметили: по округе разлился необычный неприятный запах.

Примерно в семь часов утра Лютер Браун, работавший по найму у Джорджа Кори пастухом на Десятиакровом лугу, между лощиной Холодных Ключей и деревней, как угорелый примчался с выпаса. Когда Лютер, спотыкаясь, ввалился в хозяйскую кухню, его трясло от страха. Во дворе жалобно мычали и били копытами не менее испуганные животные – охваченные той же паникой, что и мальчик, они приплелись домой. Запинаясь и хватая ртом воздух, Лютер попытался рассказать миссис Кори о том, что с ним приключилось.

– На той дороге за долиной, миссис Кори, там что-то есть! От него пахнет грозой, а все кусты и деревья вдоль дороги умяты, как будто по ней прокатился поезд! И это еще что… На дороге – следы, миссис Кори, огромные, круглые, их словно днищем бочки припечатывали! Глубокие, как от слона, но не на четыре ноги – на поболе! Я, прежде чем убежать, посмотрел – очень, очень там все странно, миссис Кори, как от листа кленового оттиск, нет пальцев, только жилы расходятся… прямо вдавлены в дорогу! А какой тошный запах – ну прямо как вокруг того старого дома, где жил колдун Уэйтли!

Здесь он замолчал и снова затрясся от страха. Не будучи в состоянии получить больше сведений, миссис Кори начала звонить соседям по телефону. Так начался первый приступ паники, предшествовавший основным ужасам. Когда миссис Кори дозвонилась до Салли Сойер, домоправительницы у Сета Бишопа, жившего ближе всех к дому Уэйтли, настал черед слушать, а не рассказывать, поскольку сын Салли, Ченси, в ту ночь спал плохо и утром пошел на холм, что по пути к ферме Уэйтли. Лишь взглянув на старый дом и пастбище, где коровы мистера Бишопа оставались всю ночь, Ченси примчался домой, охваченный ужасом.

– Да, миссус Кори, – рассказывала дрожащим голосом Салли по телефонной линии, – Шэнси примчался домой, как бумеранг, от страха двух слов сложить не мог. Позже сказал: мол, дом семейки Уэйтли весь как разорвало – кругом обломки, как будто сызнутри шахтерский запал рванул. Только нижний этаж цел, да и тот как гуталином залило, ну, только что никакой гуталин так вонять не может. А уж какой кавардак во дворе учинили! Там какие-то лунки в земле, каждая больше башки хряка, и в них тоже эта липкая гуталиновая дрянь плавает, как и у дома. Шэнси сказал, след шел к лугам – там настоящая просека осталась, ширше бороны, и даром что почва каменистая – продавил ее тот, кто там шагал, изрядно продавил. Хоть Шэнси и перепугался знатно, миссус Кори, а решил все же посмотреть, как там коровки Сета. Нашел их на верхнем пастбище, неподалеку от Хмельника Дьявола… Что с бедной скотиной той сталось! Половина канула с концами – ни рожек, ни ножек. Остальные – страх Божий! Из туш будто кровь посливали, все бока, все шеи изжеваны, истрепаны, прямо как у коров старого Уэйтли повелось с тех пор, как черный баштард Лавинии народился…Теперь на них сам мистер Бишоп ушел посмотреть, хотя я-то точно знаю, что навряд ли он осмелится приблизиться к дому проклятого Богом Уэйтли! Шэнси, конечно, не стал смотреть, куда та полоса уходила с пастбища, но понял так, что уводит она через дол да за деревню. Вот что я вам скажу, миссус Кори: что-то тут рядом этакое, чего в помине быть не должно. И я думаю, что вырастил это не кто иной, как этот черномаз Вильбур Уэйтли – вот уж кто заслужил конец, каковой ему выпал. Он ведь даже человеком нормальным не был, я всегда всем про то говорила! Вокруг Данвича ужо исстари незримки шастали, хоть и живые, а глазом не различаемые, и не люди совсем, хоть и разумеющие, и людям с ними встречаться – одна беда. Прошлой ночью земля опять говором говаривала, а под утро Шэнси козодоев заслышал. Так громко вопили в лощине Холодных Ключей, окаянные, что он глаз не сомкнул. А потом услыхал звук со стороны дома Уэйтли – как если б где-то огромный скворечник ломали, ну, я ужо вам говорила, что он увидел, когда туда прибег. Такая жуть, такая жуть! Надобно всем нашим мужчинам как-то сойтись да покончить с этой окаянщиной раз и навсегда. Я ужо за себя боюсь, если честно, и мне порой кажется, что скоро настанет мой час, хотя все в длани Господней. Ваш Лютер, часом, не глянул, куда вели те следы великановы? Нет? Тогда, миссус Кори, ежели они шли вдоль дороги да к лощине, а у вашего дома до сих пор не появились – значит, в лощину тот холиаф и убрел. Отож всегда говорю: гиблое место – лощина Холодных Ключей! Козодои и светляки ведут себя там так, будто под дудку самого диявола пляшут. А ежели встать аккурат меж каменями поваленными и Мишуковой Падью – заслушать можешь, как твари воздушные с тобой говаривают да шуршмя шуршат…

К полудню того дня три четверти мужчин Данвича обходили дороги и луга между превращенным в руины домом Уэйтли и лощиной Холодных Ключей, в ужасе взирая на огромные, чудовищные следы, на трупы изуродованных животных Бишопа, на вытоптанные травы в полях и подле тракта. Чем бы ни было то, что неожиданно очутилось в этом мире, оно явно спустилось потом в овраг, ибо все деревья, росшие на его склонах, были погнуты и сломаны, а в подлеске протоптали огромную плешь. Казалось, по зарослям, укрывающим отвесный склон, сполз подхваченный лавиной локомотив. Снизу – ни звука, зато доносился слабый мускусный запах. Немудрено, что мужчины предпочли стоять и спорить на краю оврага, вместо того чтобы спуститься туда и помериться силами с несказанным ужасом прямо у него в логове. Сначала три сопровождавших отряд пса заливались яростным лаем, но, оказавшись у лощины, вдруг испуганно сдали назад.

Кто-то отзвонился с последними новостями в редакцию эйлсберийской газеты Transcript, но редакторы, пообвыкшиеся с дикими происшествиями в Данвиче, выдали на сей счет лишь короткую заметку в откровенно юмористическом ключе, перепечатанную позже в Associated Press.

Вечер не принес новостей, и все разбрелись восвояси. Но каждый дом и хлев тогда был забаррикадирован настолько основательно, насколько это было возможно. Нет нужды говорить, что ни один хозяин не оставил скотину пастись на воле.

Примерно в два часа ночи терпкое зловоние и дикий лай собак разбудили домочадцев Элмера Фрая, который жил у восточного края лощины Холодных Ключей. Все жители дома пришли к общему мнению, что слышат идущий снаружи приглушенный звук – не то свистящий, не то сосущий. Миссис Фрай предложила позвонить соседям, и Элмер был готов с ней согласиться, но в этот миг их прервал треск дерева. Было очевидно, что шум доносится со стороны хлева. Сразу же после этого раздался ужасающий визг, а потом – топот животных. Собаки трусливо прижались к ногам онемевших от ужаса людей. Фрай зажег фонарь, зная, что выйти в темноту двора равносильно смерти. Дети и женщины тихо плакали, но какой-то смутный, рудиментарный инстинкт самосохранения удерживал их от того, чтобы кричать; он внушал, что от молчания зависит их жизнь. Наконец издаваемый скотиной шум почти затих, превратившись в жалобные стоны, за которыми последовали щелканье, треск и хруст. Сбившиеся в гостиной в одну кучу Фраи не решались пошевелиться до тех пор, пока в лощине Холодных Ключей не затихло последнее эхо. Затем, среди сдавленных стонов из хлева и демонических криков еще не успевших вернуться в лощину козодоев, Селина Фрай неверной походкой подошла к телефону и сообщила своим соседям о случившемся.

На следующий день деревню и ее окрестности охватила паника. Группки испуганных, молчаливых людей то и дело приходили к тому месту, где произошли жуткие события. Две гигантские просеки протянулись от лощины к ферме Фраев – голые участки земли истоптал неведомый титан, а одна сторона старого красного хлева была полностью вдавлена внутрь. Из скота в хлеву нашлась лишь четверть. От иных остались одни куски, а всех уцелевших пришлось пристрелить.

Эрл Сойер предложил послать за помощью в Эйлсбери или Аркхем, но остальные решили, что пользы от этого не будет. Старый Завулон Уэйтли – представитель той ветви семейства, что колебалась где-то между нормой и деградацией, – выступил с туманными и дикими предложениями об обрядах, которые стоило бы совершить на вершинах холмов. В его семье еще жили древние традиции, и воспоминания о протяжном пении у огромных каменных столбов не были связаны лишь с Вильбуром и его дедом.

Наконец на запуганную (и оттого слишком пассивную, чтобы защитить себя от зла) общину пала тьма. Семьи, что были связаны родством, собирались вместе и под одной крышей, во мраке, ждали развития событий. Снова, как прошлой ночью, возвели баррикады, зарядили мушкеты и приготовили вилы – мера совершенно бесполезная. Однако ничего той ночью не произошло, за исключением небольшого шума в районе холмов. С приходом нового дня у многих затеплилась надежда, что ужас миновал так же быстро, как и нагрянул. Нашлись даже смельчаки, предлагавшие снарядить экспедицию вниз, в лощину, хотя сами и не решались подать пример большинству.

Когда наступила следующая ночь, баррикады возвели вновь, хотя вместе собрались уже не так много семей.

Наутро домочадцы Фрая и Сета Бишопа сообщили о волнении среди собак, далеких и неясных звуках и запахах. Первые вышедшие из домов с ужасом обнаружили свежие ямы на дороге, огибавшей Дозорный Холм. Как и раньше, по сторонам дороги были ясно видны разрушения, причиненные огромным монстром, а расположение следов говорило о том, что они, похоже, вели в двух направлениях, как будто титан прибыл из лощины Холодных Ключей и тем же путем вернулся назад. От подножия холма наверх вела тропа, даже скорее просека, шириной в девять метров, усеянная обломанными сучьями молодого кустарника, и рыщущий люд ахнул, увидев, что, несмотря на крутизну подъема, просека та неумолимо вела вверх, не обходя даже самые отвесные участки. Стало ясно, что взобраться наверх ужасному существу не помешал даже голый, почти вертикальный утес; когда следопыты достигли вершины холма другой, менее опасной тропой, то увидели, что следы там обрываются или, скорее, поворачивают обратно.

Именно на этом месте в первую майскую ночь и День Всех Святых семейство Уэйтли разводило когда-то адские костры и, распевая песни, совершало у столовидного камня свои адские ритуалы. Теперь этот самый камень был в центре обширного пространства, вытоптанного ужасным гигантом, а слегка вогнутую поверхность покрывал толстый слой все той же зловонной, похожей на смолу липкой субстанции, какую обнаружили на полу разрушенного дома Уэйтли после того, как оттуда ушел его ужасный обитатель. Люди переглядывались и что-то бормотали, затем устремили взгляды вниз, к подножию холма. Очевидно, существо спустилось тем же путем, каким поднялось наверх.

Рассуждать на эту тему было бессмысленно. Разум, логика и нормальные разъяснения в данном случае не годились. Разве что старый Завулон, которого не было в составе отряда, мог бы оценить ситуацию или предложить правдоподобную версию.

Ночь со среды на четверг началась почти так же, как обычные ночи, но кончилась она значительно хуже. Козодои кричали в долине с такой необычайной настойчивостью, что многие не могли заснуть, и в три часа ночи все телефоны почти одновременно лихорадочно зазвонили. Те, кто снял трубку, услышали пронзительный, полный страха и отчаяния голос: «О Боже, помогите!» За призывом последовал грохот – и на этом все кончилось; что-либо предпринять никто не решился. До самого утра люди не знали, откуда поступил вызов, пока не обзвонили всех на линии и не обнаружили, что не отвечают только Фраи. Правда вскрылась часом позже, когда поспешно собранный отряд вооруженных мужчин отправился к дому Фрая, находившемуся на краю долины.

То, что они увидели, как и ожидалось, было ужасно. Растительность вокруг дома была примята, земля изрыта ямами-следами. Дома больше не было – его вдавило внутрь, точно яичную скорлупу; среди руин не обнаружили никого – ни живого, ни мертвого, только зловоние и похожее на смолу липкое вещество. Семью Элмера Фрая вычеркнули из дальнейшей истории Данвича.

VIII

В это же самое время в Аркхеме за закрытой дверью комнаты, уставленной книгами, разворачивалась иная фаза ужасных событий – внешне спокойная, но в сути своей тревожная и чрезвычайно напряженная.

Принадлежавшие Вильбуру Уэйтли рукописные материалы, напоминающие дневник и доставленные в Мискатоникский университет для перевода, вызвали немалое волнение и недоумение среди специалистов как по древним, так и по современным языкам. Алфавит рукописи отчасти напоминал почти исчезнувшую разновидность арабского языка, имевшую хождение в Месопотамии, однако был неизвестен никому из экспертов. В конце концов лингвисты пришли к заключению, что в тексте пользовались алфавитом искусственным, похожим по своей сути на шифр; впрочем, ни один из обычных криптографических методов не смог предоставить ключа, пусть и были испробованы все мыслимые языки, на которых мог писать автор. Старинные книги, спасенные из жилища Уэйтли, оказались невероятно интересными, а некоторые из них обещали открыть новые, порой ужасающие перспективы для философов и ученых, однако в данном вопросе они оказались бесполезными.

Одна из этих книг, представляющая собой тяжелый фолиант с железной застежкой, была написана буквами еще одного неизвестного алфавита, который на этот раз походил на санскрит. Найденную в доме Уэйтли старинную рукопись в конце концов передали в полное владение доктора Армитиджа, так как он ко всей этой истории питал особый интерес и к тому же обладал широкими лингвистическими познаниями и навыками расшифровки мистических формул Античности и Средневековья.

Армитидж допускал, что вышеуказанным алфавитом могли тайно пользоваться некие запретные культы, корнями уходившие в глубокую древность и унаследовавшие многие формы и традиции колдунов сарацинского мира. Вопрос этот, однако, не имел первостепенной важности: если символами, как подозревал ученый, в каком-то современном языке пользовались для шифра, знать их происхождение было необязательно. Армитидж считал, что, учитывая огромный объем текста, его автор почти наверняка пользовался родным языком – разве что за исключением некоторых формул и заклинаний. В связи с этим доктор взялся за рукопись, исходя из предположения, что бо́льшая часть текста была написана по-английски.

Зная о множестве неудачных попыток коллег, доктор Армитидж понимал, что стоящая перед ним загадка достаточно серьезна и на простое решение рассчитывать не приходится. В течение всех последних дней августа ученый изучал криптографические труды, пользуясь обширнейшим фондом университетской библиотеки, тратя долгие вечерние часы на постижение «Полиграфии» Тритемия, «О скрытом значении букв» Джамбаттисты делла Порта, «Трактата о шифрах» Блеза де Виженера, Cryptomenysis Раtefacta Фальконера; а после – на трактаты восемнадцатого столетия, написанные Дейвисом и Тикнесом, и труды таких относительно новых светил, как Блэйр, фон Мартен и Клюбер, автор Kryptographik. Со временем Армитидж пришел к убеждению, что имеет дело с одной из самых сложных и оригинальных криптограмм, в которой многочисленные отдельные листы соответствовали буквам и были расположены в виде таблицы умножения, а смысл зашифрован при помощи произвольно выбранных ключевых слов, известных лишь посвященным. Авторитеты веков минувших были здесь полезнее современных ученых, и Армитидж сделал заключение, что код манускрипта разработали в глубокой древности и что, без сомнения, дошел он до наших дней благодаря длинной череде экспериментаторов-мистиков. Несколько раз доктору казалось, что он близок к цели, но его всегда отбрасывало назад непредвиденное препятствие. Затем, с приближением сентября, туман начал рассеиваться. Получилось безошибочно и точно определить отдельные буквы, встречавшиеся в той или иной части манускрипта, и сделалось очевидным, что текст был действительно на английском.

В четверг, 2 сентября, «орешек» шифра раскололся-таки, и впервые доктор Армитидж смог прочесть крупный фрагмент из записей Вильбура Уэйтли. Как все и думали, это был дневник, изложенный стилем, который указывал на глубокую осведомленность автора в оккультных дисциплинах, но демонстрировал его вящую безграмотность. Почти первый же большой отрывок, расшифрованный Армитиджем, от 26 ноября 1916 года, оказался в высшей степени ошеломляющим и вызвал самые дурные предчувствия. Армитидж с дрожью вспоминал, что запись эту сделал, по сути, еще ребенок трех с половиной лет от роду, хоть и выглядевший как подросток лет двенадцати-тринадцати.

Вот что говорилось в тексте.

Сиводня узнал Акло[32] для Саваофа. Не панравилось – отвичают на него с холма, а не из воздуха. Этот верхний абходит меня быстрее, чем я думал, и, похоже, в нем очень много земного интиллекта. Выстрелил в колли Элама Хатчинса, когда та хотела меня укусит, и Элам сказал, что убьет меня, если его шавка умрет. Думаю, что не убьет. Вчера вечером дед заставлял меня произносить формулу Дхо, и, кажецца, я увидел на двух могнитных полюсах внутренний город. Я отправлюсь к этим полюсам, когда земля будет ачищена. Может, формула Дхо-Хна поможет мне там прорвацца. Те, кто в воздухе, сказали мне на Шаббат, что пройдут годы, прежде чем я смогу ачистить землю. Думаю, дед к тому времени умрет, так-что мне придецца выучить всю геаметрию и все формулы от Ир до Ноонг’р. Те‚ снаружи, мне помогут, но они не могут взять тело без человечьей крови. Верхний, пахоже, подходит па всем параметрам. Я могу кое-что видеть, когда показываю знак Вуров или сдуваю на него порошок Ибн-Гази, и он похож на тех, кто появляецца в канун мая на холме. Его лицо, наверное, еще изменицца. Хотел бы знать, как буду выглядеть, когда земля очистицца и на ней не будет земной твари. Тот, кто откликнулся на Акло для Саваофа, мне сказал, что я буду преображацца и что во внешних сферах йесть многа работы.

Утро доктор Армитидж встретил в холодном поту. Всю ночь он сосредоточенно корпел над рукописью, сидя у стола и переворачивая дрожащими руками страницы в свете электрической лампы, пытаясь как можно скорее расшифровать таинственный текст.

Нервничая, Армитидж позвонил жене, чтобы предупредить, что сегодня не вернется домой; когда та принесла из дома завтрак, он почти к нему не притронулся – продолжал читать дневник, местами спотыкаясь, когда возникала необходимость применить ключ сложнее прежнего. Подали обед и ужин, но Армитидж сподобился проглотить лишь крохотную порцию. К середине следующей ночи он задремал в кресле, но вскоре проснулся от сумбурного кошмара, столь же ужасного, как и обнаруженная правда.

Утром 4 сентября профессор Райс и доктор Морган настояли на том, чтобы повидаться с коллегой. Ушли они от него дрожащими и бледными.

В ту ночь доктор Армитидж лег в постель, но спал лишь урывками. В среду, на следующий день, он снова сел за рукопись и начал делать большие выписки по ходу чтения текста, а также из той его части, которую уже расшифровал. В предрассветные часы доктор немного поспал в кресле, но, не дождавшись рассвета, снова сел за рукопись. Где-то перед полуднем к Армитиджу зашел врач, доктор Хартвелл: он настоял, чтобы тот прекратил работать. Доктор Армитидж отказался, заметив, что для него крайне важно дочитать дневник до конца, и пообещал все объяснить в надлежащее время.

Когда стали сгущаться сумерки, Армитидж закончил свое леденящее душу чтение и в изнеможении откинулся в кресле. Принесшая обед жена обнаружила мужа в полуобморочном состоянии, но он нашел в себе силы резким криком остановить ее, когда та попыталась прочесть записи. Еле-еле поднявшись, доктор Армитидж собрал исписанные торопливым почерком бумаги и запечатал их в большой конверт, тотчас же убранный с глаз. У мужчины хватило сил добраться до дома, но он так явно нуждался в медицинской помощи, что снова вызвали доктора Хартвелла. Когда врач укладывал Армитиджа в постель, тот повторял раз за разом:

– Но что, Боже, что же мы можем поделать?

В конце концов доктор Армитидж уснул, но на следующий день был как в бреду. Хартвеллу Армитидж ничего не объяснил, но в более-менее спокойные минуты все время говорил о настоятельной необходимости провести долгое совещание с Райсом и Морганом. Его бред внушал всё бо́льшую тревогу: Армитидж отчаянно призывал уничтожить что-то в забитом досками доме и твердил о каком-то фантастическом плане уничтожения всего рода человеческого, а также всей животной и растительной жизни на планете неким более древним родом существ из другого измерения. Мужчина кричал, что мир в опасности, ибо «Великие Древние» намерены обнажить его и извлечь из Солнечной системы и материального космоса в какую-то другую плоскость или фазу бытия, из которой он низвергся дециллиарды[33] эпох назад; раз за разом просил принести страшный «Некрономикон» и Remigii Daemonolatreia[34], в которых надеялся найти некую формулу, способную остановить воображаемую угрозу.

– Остановите, остановите Их! – кричал он. – Эти Уэйтли хотели Их впустить, и самое худшее еще впереди. Скажите Райсу и Моргану: надо что-то предпринять! Его не кормили со 2 августа, когда Вильбур нашел здесь смерть, и при таких темпах…

Несмотря на свои семьдесят три года, Армитидж обладал хорошим здоровьем и смог заснуть в ту ночь, не впадая в жар. Поздно в пятницу он проснулся с чистой головой, хотя и терзаемый страхом и чувством ответственности. Во второй половине дня в субботу доктор отправился-таки в библиотеку и начал разговор с Морганом и Райсом; остаток дня и вечер трое ученых выдвигали невероятные предположения, которые потом горячо обсуждались. С книжных стеллажей и из укромных хранилищ извлекались странные увесистые книги. Из них с лихорадочной торопливостью выписывался невероятный объем диаграмм и формул. При этом скептицизм был отброшен напрочь – ведь все трое видели тело Вильбура Уэйтли, лежавшее на полу этого самого здания; после подобного никто из них не мог воспринимать дневник как бред сумасшедшего. Мнения разошлись по поводу того, стоит ли вызывать полицию штата Массачусетс, но в конце концов решили этого не делать: речь шла о вещах, в которые трудно было поверить не повидавшим того, что видели ученые; последующие расследования подтвердили правильность этого решения.

Поздно ночью совет был закончен. Его участники не выработали конкретного плана, но все воскресенье Армитидж занимался тем, что с помощью собранных формул готовил химикаты, позаимствованные в университетской лаборатории. Чем больше он размышлял о дьявольском дневнике, тем сильнее сомневался, что хоть одно оружие материальной природы способно уничтожить существо, которое оставил после себя Вильбур Уэйтли.

А существо это вскоре должно было выбраться на волю и стать центром незабываемых и ужасных данвичских событий.

Понедельник для доктора Армитиджа стал повторением воскресенья, ибо стоявшая перед ним задача требовала бесконечных исследований и экспериментов. Дальнейшие обращения к кошмарному дневнику внесли в план различные изменения, и ученый знал, что полной ясности не будет даже в самом конце. Ко вторнику Армитидж выработал определенную линию действия; он планировал съездить в Данвич в течение недели. Но в среду доктора ждало большое потрясение: в Arkham Advertiser он прочел мелкую комическую заметку о том, как изготовленный в поселке самогон породил побивающее все рекорды чудовище. Ошеломленный Армитидж только и смог, что позвонить Райсу и Моргану. Их дискуссия продолжалась до глубокой ночи, а следующий день все трое посвятили лихорадочным приготовлениям. Армитидж знал, что ему предстоит столкнуться с ужасными силами, но понимал, что иного способа извести непомерное зло нет.

IX

В пятницу утром Армитидж, Райс и Морган выехали на машине в Данвич. Прибыли они в поселок около часа пополудни. Стоял приятный день, но даже яркий солнечный свет не мог рассеять ощущение затаившегося ужаса и предчувствия беды, которое, казалось, зависло над странными куполообразными холмами и глубокими тенистыми ущельями.

Время от времени на горных вершинах можно было заметить мрачные каменные круги, выделявшиеся на фоне неба. По атмосфере молчаливого страха, царившей в магазинчике Осборна, ученые смогли понять, что случилось нечто ужасное.

Вскоре они узнали о произошедшем с семьей и домом Элмера Фрая. Весь остаток дня ученые разъезжали по Данвичу, расспрашивая местных жителей о случившемся. Затем с растущим чувством страха увидели мрачные развалины жилища Фраев с еще заметными остатками смолистого липкого вещества, невероятные следы во дворе разрушенной фермы, изуродованный скот Сета Бишопа и гигантские отпечатки на земле. След, уводивший на вершину Дозорного Холма и обратно, наполнил душу Армитиджа предчувствием катастрофы, и он долго смотрел на маячивший на вершине зловещий каменный алтарь.

Узнав, что в поселок в ответ на первые телефонные сообщения о доме Фраев этим утром из Эйлсбери прибыл отряд полиции, ученые решили найти полицейских и обменяться впечатлениями. Решить, впрочем, легко, а вот претворить в жизнь оказалось внезапно куда сложнее, ибо никаких полицейских нигде не было видно. Они приехали впятером на машине, но та сейчас стояла пустая у развалин во дворе Фраев. Местные жители, общавшиеся со стражами порядка, вначале тоже ничего не поняли, а потом старый Сэм Хатчинс задумался и побледнел. Он толкнул локтем Фреда Фарра и показал на сырую глубокую падь неподалеку.

– Бохтымой, – пробухтел он изумленно. – Ховорил же я им: не спущайтесь тудыть, и ужо решил, нихто и не пойдет – после следов всех энтих, да козодоева ора, да и темноты, что даже днем стоит…

Местные жители и приезжие ощутили холодную дрожь. Казалось, все они напряженно и инстинктивно вслушивались в звуки, доносившиеся из зиявших под ногами глубин. Увидев чудовищные следы, Армитидж затрепетал, осознав всю полноту ответственности, которая на нем лежала. Приближалась ночь, а именно ночью ужасный титан выходил на свой жуткий промысел, яко страх нощный[35]. Старый библиотекарь твердил про себя заученные формулы и сжимал в руках бумагу с записанной на ней инвокацией, которую он не сумел запомнить. Он убедился, что электрический фонарь действует исправно. Стоявший рядом Райс достал из саквояжа металлический фумигатор, подобный тем, которыми пользуются при борьбе с насекомыми. Морган достал из футляра крупнокалиберную винтовку: он всё же полагался на нее, несмотря на предупреждение коллеги, что ни одно материальное оружие не поможет.

Прочитав ужасный дневник, Армитидж мучительно и ясно представлял, чьего явления им стоило ожидать. Но усиливать страх обитателей Данвича доктор не хотел. Когда стали сгущаться сумерки, местные жители начали расходиться по домам, стремясь как можно скорее оказаться в четырех стенах, – хотя любые изобретенные человеком замки и засовы были не в состоянии остановить существо, которое могло легко корчевать деревья и разрушать дома. В ответ на предложение приезжих из Аркхема сесть засадой у руин дома Фраев, близ лощины, селяне отрицательно покачали головами и ушли, мало надеясь вновь увидеть ночных наблюдателей.

В ту ночь под холмами раздавался рокот, а козодои угрожающе распевали свои песни. Иногда ветер приносил из лощины неописуемо отвратительный запах, который уже чувствовали трое ученых, когда стояли над умирающим существом, прожившим как человек пятнадцать с половиной лет. Армитидж предупредил коллег, что атаковать тварь в темноте равносильно суициду.

Стало медленно рассветать, и ночные звуки стихли. День был серым и тусклым, время от времени начинал накрапывать дождь, а за холмами к северо-западу от Данвича набухли тяжелые тучи. Аркхемские ученые пришли в замешательство; укрывшись от непогоды в одной из немногих уцелевших построек фермы Фраев, они затеяли спор о том, будет ли верно ждать дальше – или же стоит предпринять активные действия и спуститься в дол в поисках чудовища. Дождь усиливался, и далеко у горизонта рокотал гром. Небо рассекали отблески молний, и вскоре ветвистый разряд блеснул где-то совсем рядом, в проклятой лощине. Небо почернело, и троим наблюдателям оставалось лишь надеяться, что гроза будет сильной, но короткой и что за ней наступит ясная погода.

Немногим более часа спустя – было еще темно – от дороги донесся нестройный шум людских голосов. Через мгновение показалась группа из двенадцати человек; каждый из них был очень напуган. Идущий впереди, задыхаясь, стал что-то выкрикивать; разобрав его слова, аркхемцы невольно содрогнулись от ужаса.

– О Боже, Боже ты мой, – кричал человек на дороге. – Снова идет, да средь бела дня! Вышло, идет на нас! Боже, что сейчас будет!

Позже все узнали, что произошло. Где-то час назад Завулон Уэйтли услышал телефонный звонок. Это была миссис Кори, жена Джорджа, жившего у перекрестка. Она сказала, что наемный пастушок загонял коров от грозы после удара большой молнии и вдруг увидел, как у спуска в лощину – с противоположной стороны – гнутся деревья, и почувствовал тот же самый ужасный запах. Пастушок сказал, что слышал шуршащий, похожий на плеск шум. Вдруг деревья по одной стороне дороги стали гнуться; раздался ужасный топот и чавканье по грязи. Лютер не увидел ничего, кроме гнувшихся деревьев, но потом далеко впереди, где под дорогой течет ручей Бишоп-Брук, услыхал ужасный скрип и грохот на мосту, будто звук ломающегося дерева. Когда шуршащий звук значительно отдалился, переместившись к дому Колдуна Уэйтли и Дозорному Холму, у Лютера хватило духу направиться туда, откуда шли все эти шумы, и осмотреть землю. Вокруг была одна грязь и вода, небо хранило насыщенно-темный цвет, дождь смывал все следы очень быстро. Но у входа в лощину, там, где шевелились деревья, всё еще виднелись отпечатки размером с днище бочки – такие же, какие Лютер видел в понедельник.

Пежде чем Завулон стал обзванивать остальных, к нему пробился звонок от Сета Бишопа. Его домоправительница Салли билась в страшной истерике.

– Все, кто был у старика Завулона, услыхали, – сказал один из местных, – как Салли кричит, что деревья ломаются и шум такой, будто слон идет. Ну а потом как завизжит, что сарай повалился и частокол весь размело, а ветра нет.

– И что в дом к ним что-то влетело! – добавил другой испуганный селянин.

– Молния? Возможно, шаровая? – предположил бледный профессор Райс.

– Нет, но что-то такое, чего глазом было не видать… прямо с парадной ворвалось, и сразу вонь пошла такая, какую мальчишка у руин Уэйтли унюхивал! Тут уж они все вместе закричали – и Шонси, и Салли. И старого Сета Бишопа было слышно, и то, как будто дом их трясется, а потом… потом… Салли крикнула: «Крыша падает!» – и опять вопли, а потом уже ничего…

Испуганный рассказчик замолчал, и заговорил кто-то еще из толпы:

– Неча больше говорить – после этого линию как оборвало, вот… Все, кто это слышал, собрали народец покрепше, погрузились да поехали вас встречать. Вот теперича скажите, что ж нам поделать? Хотя все это, вестимо, кара Божья, и никто от нее не уйдет!

Армитидж понял, что настало время действовать, и решительно обратился к группе испуганных сельских жителей.

– Мы должны его нагнать, друзья, – сказал он как можно более бодрым голосом. – Я думаю, еще есть шанс оставить эту нечисть не у дел. Вы ведь знаете, что эти Уэйтли были колдунами; так вот, их тварь произведена на свет магией, и убивать ее надо ровно таким же способом. Я видел дневник Вильбура Уэйтли и читал некоторые из его странных книг. Думаю, что знаю способ повергнуть зверя. Конечно, полностью уверенным быть нельзя, но всегда можно попробовать. Глазом его не увидать, я это знал, но у профессора Райса в окуривателе есть порошок, который сделает врага видимым на миг. Это, конечно, ужасное создание, но сейчас оно не так опасно, как было бы, если бы Вильбур остался жив. Вы никогда не узнаете, чего избежал мир. Сейчас нам нужно сразиться лишь с одним таким существом – размножаться оно не в состоянии, но может, однако, принести много вреда, так что мы должны избавить от него Данвич. Нам нужно его преследовать, и начать мы должны с того места, что было разрушено. Пусть кто-нибудь нас ведет – я не очень хорошо знаю местные дороги… думаю, что во многих местах можно будет срезать путь. Ну так как?

Мужчины поколебались некоторое время, и Эрл Сойер, тыча грязным пальцем куда-то за завесу утихающего дождя, тихо пробормотал:

– Шустрей всего до дома Бишопа – это пересечь нижний луг, перейти ручей, где мелко, а затем подняться через покос Кэрриэра и через лесок. Так выйдем на верхнюю дорогу совсем рядом с домом Сета – правда, чутка с другой стороны.

Армитидж, Райс и Морган отправились в указанном направлении. За ними неспешно последовало большинство местных. Небо начало светлеть – кажется, гроза сходила на нет. Когда Армитидж случайно повернул не в том направлении, Джоуи Осборн предупредил его об этом и прошел вперед, чтобы показать верный путь. Уверенность и смелость отряда росли, хотя почти отвесный лесистый склон и темень среди чудны́х старых деревьев, между которыми пришлось пробираться, будто бы по крутой лестнице, не сулили ничего хорошего.

Когда люди наконец вышли на грязную дорогу, в небе уже ярко сияло солнце. Теперь они находились позади дома Сета Бишопа. Погнутые стволы и ужасные следы говорили о том, кто здесь побывал. Все было точно так же, как с фермой Фраев: среди руин дома и хлева ни живых, ни мертвых не обнаружилось.

Никто не хотел оставаться здесь, среди зловония и луж напоминавшего смолу липкого вещества, и люди инстинктивно повернулись к цепочке страшных следов, ведущих к разрушенной ферме Уэйтли и Дозорному Холму. Когда отряд миновал то место, где когда-то стояло жилище Вильбура Уэйтли, мужчины дрогнули; похоже, их желание поймать нечисть вновь пошатнулось. Шутка ли – они преследовали нечто огромное, как дом, нечто невидимое и обладавшее демонической злобой.

У подножия Дозорного Холма следы с дороги исчезли. Вдоль широкой просеки, которую чудовище протоптало на вершину и обратно, виднелись свежесломанные кусты и деревья. Армитидж достал мощную карманную оптическую трубу, стал оглядывать крутой склон холма. Затем передал инструмент Моргану, более остроглазому.

Морган вскрикнул и сунул оптический прибор Эрлу Сойеру, указывая пальцем на какое-то место на склоне. Сойер минуту возился с трубой; он был неловок, как и все люди, никогда не пользовавшиеся оптическими приспособлениями, но в конце концов по указке Армитиджа навел резкость – и закричал, пожалуй, еще громче Моргана:

– Боже праведный! Трава и кусты шевелятся! Ползет… ползет прямиком к вершине, и небу только известно зачем!

Меж людей блеснула и разошлась первая искра паники. Одно дело – искать безымянное существо, и совсем другое – найти его. Возможно, магия и поможет, а вдруг нет? Армитиджа стали расспрашивать о том, что ему известно о загадочной твари, но его ответы, похоже, никого не удовлетворяли. Казалось, каждый ощущал близость к темным сферам природы, недоступным и запретным любому здравомыслящему человеку.

X

В конце концов трое аркхемских ученых – старый, седобородый доктор Армитидж, коренастый пепельноволосый профессор Райс и худощавый моложавый доктор Морган – одни поднялись по склону холма. После долгих и терпеливых объяснений по поводу наведения и фокусировки трубы они вручили инструмент оставшимся на дороге селянам; те стали наблюдать за подъемом, передавая трубу друг другу. Путь наверх был тяжел, старому Армитиджу не раз пришлось оказывать помощь.

Далеко впереди группы, взбиравшейся к вершине, шевелилась растительность – это с упрямством гигантской улитки продвигалось исчадие ада. Затем расстояние между монстром и учеными стало заметно сокращаться.

Труба находилась в руках Кертиса Уэйтли (из сохранившей цивилизованность ветви семьи), когда аркхемцы вдруг резко отклонились с пути. Кертис сообщил толпе, что ученые, похоже, хотят добраться до одной из вершин поменьше, значительно дальше того места, где шевелились кусты. Догадка оказалась правдивой. Маленький отряд взобрался на эту возвышенность вскоре после того, как ее миновало невидимое чудовище.

Затем Кори Уэсли, взявший трубу, крикнул, что Армитидж налаживает окуриватель, который держит Райс, и что-то вот-вот случится. Толпа тревожно зашевелилась, вспомнив, что именно это приспособление должно было на мгновение сделать существо видимым. Двое или трое людей закрыли глаза, но Кертис Уэйтли снова выхватил трубу и до предела напряг зрение. Он увидел, что у Райса была прекрасная возможность раскурить порошок с максимальным эффектом, ибо ученый и его спутники находились на выгодной для того позиции.

Те, у кого не было трубы, лишь на секунду увидели проявившееся у вершины холма серое облако, размером со средней величины дом. Кертис, державший инструмент, уронил его в дорожную грязь с пронзительным криком. Селянин закачался, чуть было не рухнул на землю, но двое или трое мужчин подхватили его. Бедняга мог лишь еле слышно стонать:

– О Боже, великий Боже… Это… Это…

Посыпались расспросы, и один лишь Генри Уиллер догадался поднять упавшую трубу и очистить ее от грязи. Говорить связно Кертис был не способен и мог только отпускать короткие реплики.

– Больше, чем хлев… Весь из извивающихся канатов… Тело вроде куриного яйца, но такое большое… с дюжиной ног, величиной со свиную голову каждая, и они складываются пополам, когда он бредет… ничего твердого – весь как студень, и сам из отдельных извивающихся штук, близко друг к другу прилаженных… глаза, большие выпученные очи… Десять или двадцать ртов, или хоботов, торчат со всех сторон, широкие, как печные трубы, движутся, открываются-закрываются… Все оно серое, но с синими и лиловыми кольцами… И, Боже ты мой! Эта половина лица наверху…

Последнее почему-то особенно сильно поразило Кертиса, и он лишился чувств, ничего больше не сказав. Сэм Хатчинс и Фред Фарр перенесли земляка к краю дороги на мокрую траву. Дрожащий Генри Уиллер направил подзорную трубу на холм, пытаясь хоть что-то разглядеть. Он увидел три крошечные фигурки, бежавшие что было мочи на вершину – так быстро, как позволяла крутизна склона. Только это – и ничего сверх. Затем всеобщее внимание приковал резкий шум, который доносился со дна расстилавшейся внизу лощины и из подлеска на Дозорном Холме. Это были крики бесчисленных козодоев. Казалось, в их безумном хоре звучала нота напряженного и зловещего ожидания.

В этот момент подзорную трубу взял Эрл Сойер. Он сообщил, что три фигуры стоят на самом высоком хребте, практически на одном уровне с алтарем, но на значительном от него расстоянии. По его словам, одна из фигур поднимала руки над головой с ритмичными интервалами. Когда он упомянул это обстоятельство, людям показалось, что они услышали слабый мелодичный звук, идущий издалека, словно жесты человека сопровождало громкое монотонное пение.

Странный силуэт на далекой вершине являл собой бесконечно гротескную и вместе с тем впечатляющую картину, но ни один из наблюдавших ее людей не был в настроении заниматься эстетическими оценками.

– Похоже, заклинание произносит, – сказал Уиллер, снова взявшись за трубу. Дико орали козодои, и в высшей степени странный ритм их жалобных криков не совпадал с тем, что происходило на глазах данвичцев.

Неожиданно потемнело, хотя ни туч, ни облаков видно не было, – крайне необычный феномен, на который все обратили внимание. Где-то в глубинах холмов раздавался грохот. В небесной выси засверкала молния, но толпа напрасно искала другие признаки надвигавшейся грозы. Несомненно, оттуда, где стояли ученые, слышалось пение, и сквозь подзорную трубу Уиллер видел, что все они яростно воздевают руки в ритм заклинанию. С какой-то отдаленной фермы раздавался остервенелый лай собак.

Дневной свет мерк на глазах, и толпа с изумлением созерцала горизонт. На рокочущие холмы спускалась лиловая мгла, сгущавшаяся из небесной синевы. Затем снова сверкнула молния – на этот раз еще ярче – и словно вычертила вокруг стоявшего на далекой вершине алтаря некий расплывчатый контур. В это мгновение, однако, никто в подзорную трубу не смотрел. Пульсация дисгармоничной птичьей песни не стихала, и мужчины собрали все свои силы, замерев в ожидании невидимой угрозы, которой, казалось, пропитался воздух по всей округе.

И тогда совершенно нежданно на них посыпались мощные трескучие звуки, которые пораженные люди будут помнить потом всю оставшуюся жизнь. Человеческая глотка не могла их породить, ибо связки людские не в состоянии выдавать столь невероятные звуки. Казалось, они скорее вылетали из самой впадины, – однако их очевидным источником был стоящий на вершине камень-алтарь. Их почти невозможно было назвать просто звуками, ведь они явно напоминали слова – правда, не вполне отчетливые. Звуки эти были громки, столь же громки, как подземный рокот и гром, но их источника не было видно; и поскольку воображение подсказывало, что находился он в мире невидимых существ, толпа у подножия холма напряженно застыла, словно ожидая удара.

– Игна’айих… игна’айих… зфл, зх… нга’а… Йог-Сотот!.. – звучал из пространства ужасающий хрип. – Йа ббатханк… хихьех’н, грд, клд…

На этом месте речь изменила существу, словно оно переживало тяжелое психическое давление. Генри Уиллер вцепился в трубу, однако видел лишь три нелепые человеческие фигурки, торопливо махавшие руками, продолжая свое заклинание и уже почти доведя его до конца. Из каких смоляных колодцев Ахеронова страха, из какой незапечатанной каверны внеземной жизни – или жизни, все-таки порожденной непонятной, долго ждавшей своего часа наследственностью – доносились эти безумные хрипы и выкрики? Вот они набрали новую силу, и теперь казались еще страшнее, четче и неистовее:

– Э-я-я-я-яздееесь, е’яаяаяаяааааз-з-здееес… нг’аааааа… нг’ааа… де тыы… де тыы… помоги! ПОМОГИ!.. от-от-от-ОТЕЦ! ОТЕЦ! ЙОГ-СОТОТ!..

Но большего не прозвучало. Группа стоявших у дороги мертвенно-бледных селян была ошеломлена тем, что из безумной пустоты, образовавшейся рядом с чудовищным алтарем, доносились, подобно мощному грому, несомненно, английские слова.

Звуки резко оборвались, и грянуло нечто вроде страшного взрыва, сотрясшего холмы. Никто из слышавших этот оглушительный раскат не смог определить его источник – с неба ли он исходил или из земных недр? Из лилового зенита прямо в каменный алтарь ударила одинокая молния, и по всей местности пронеслась с холма огромная волна безликой силы и невыразимого зловония. Деревья, кустарники и трава были яростно смяты, а панически напуганную толпу у подножия, почти потерявшую сознание от тлетворного запаха, чуть не снесло с ног. Вовсю заливались лаем псы вдалеке, зеленые трава и листва стали невиданного, нездорового желто-серого цвета, на поле и лес с неба градом посыпались тушки мертвых козодоев.

Вонь вскоре выветрилась, однако овощи в тех местах и сейчас растут плохо. Есть по сей день что-то странное и нечестивое на холме и подле него. Кертис Уэйтли вновь пришел в себя лишь тогда, когда ученые из Аркхема неспешно спустились с горы в лучах снова яркого и чистого солнечного света. Они были серьезны и молчаливы, все еще находясь под властью увиденного. В ответ на град вопросов аркхемцы только головами покачали и подтвердили всего один наиважнейший факт:

– Оно исчезло навсегда, – сказал Армитидж, – расщепилось на элементы, из которых когда-то было создано. Оно уже не вернется к жизни – в нашей обыденной реальности ему попросту не бывать. Лишь малейшая его частица в общепринятом смысле была материей. Оно было похоже на своего отца, и бо́льшая его часть вернулась к родителю в некую иносферу, в измерение за пределами нашей материальной Вселенной. Только самые проклятые из обрядов человеческого богохульства могли вызвать существо на мгновение из чуждых бездн на эти земные холмы.

На секунду все смолкли. Ошеломленный Кертис Уэйтли стал приходить в себя – но тут же со стоном схватился за голову: похоже, снова вспомнил зрелище, из-за которого потерял сознание.

– О Боже ты мой, эти пол-лица, эти пол-лица наверху… Эта рожа с красными глазами, бледная и бледноволосая, альбиносская, и подбородка, почитай, нет, как у этих Уэйтли… тварь этакая, будто спрут, или паук, или гад какой ползучий, но спереди у ней – половина лица человечьего, в точности как у колдуна Уэйтли, разве что огроменная, во много метров…

Он умолк, обессиленный; вся группа селян смотрела на него в недоумении. Лишь старый Завулон Уэйтли, отрывками помнивший события старины, но до сих пор скромно молчавший, пробормотал:

– Лет пятнадцать назад слыхал я, как старший Уэйтли смолвил: «Придет время, и тисы на Дозорном Холме услышат, как чадо Лавинии огласит имя отца своего с самой вершины!»

Но его бормоток заглушил зычный Джоуи Осборн, вновь обратившийся к аркхемцам с вопросом:

– Так что же это было? Младший Уэйтли выкликал эту тварь из эфира, да? Надо же ей откуда-то было взяться!

Армитидж ответил, тщательно подбирая слова:

– Это было… В первую очередь это была, скажем так, сила, которой не место в той части пространства, где находимся мы; сила, действующая, растущая и принимающая форму согласно законам, отличным от тех, что управляют нашей природой. Мы не имеем права вызывать подобное извне, и лишь самые злые люди и самые зловещие культы пытаются такое провернуть. В самом Вильбуре Уэйтли было нечто подобное… и этого «нечто» вполне хватило для того, чтобы превратить в дьявола, монстра – и сделать из его смерти ужасное зрелище. Я собираюсь сжечь проклятый дневник, и если у вас есть хоть капля благоразумия, то вы, люди, должны взорвать тот алтарь и снести все каменные кольца – и на других холмах тоже. Подобные вещи привлекают в наш мир существ, которыми так гордились Уэйтли… тех самых существ, что в любой момент могут сломить волю людского рода и увлечь Землю в неизвестные космические дали для неизвестных целей. А насчет того, кого мы только что отправили обратно… Уэйтли вскормили это существо для исполнения ужасной роли в грядущих событиях. Оно быстро росло по той же причине, по которой так быстро стал большим и развитым Вильбур, – даже быстрее Вильбура, ведь чуждой материи, инаковости в нем было значительно больше. Не спрашивайте, как Вильбур вызвал тварь из эфира. Он не вызывал – это был его брат-близнец, просто сильнее походивший на отца.

Перевод Григория Шокина

Примечание

Рассказ (по объему скорее небольшая повесть; иногда определяется исследователями творчества как short novel, «малый роман») был написан в 1928 году и впервые опубликован в апрельском выпуске журнала “Weird Tales”. Описываемый в самом начале пустынный ландшафт основан на вполне реальной местности – пригороде Уилбрахама, что в штате Массачусетс, и окрестностях округа Хэмпдон. Лавкрафт бывал в тех местах в начале лета 1928 года, непосредственно перед написанием «Ужаса Данвича».

Вы просите меня объяснить, почему я боюсь сквозняков, почему дрожу больше других, входя в выстуженную комнату, и чувствую тошноту и отвращение, когда вечерний холод проползает сквозь марево мягкого осеннего дня. Некоторые говорят, что я реагирую на холод так же, как другие – на неприятный запах, и я готов подписаться под каждым их словом. Что я сделаю сейчас, так это поведаю о самых мерзких обстоятельствах, с которыми когда-либо сталкивался, и дам вам судить, годятся ли они на объяснение моей причуды – или нет.

Ошибочно полагать, что ужас неразрывно связан с мраком, тишиной и одиночеством. Я был застигнут им в ярком свете полудня, когда за окном шумел город, а я сидел в своей захудалой съемной комнате, по соседству с еще двумя мужчинами и хозяйкой. Весной 1923 года я устроился на скучную и невыгодную журнальную работу в Нью-Йорке; даже весьма умеренная арендная плата оказалась мне не по карману, и я начал переходить из одного дешевого пансиона в другой в поисках уголка, совмещающего сносную санитарию, низкую цену и наличие мебели. Варианты отбраковывались один за другим, но какое-то время спустя я нашел этот дом на Западной Четырнадцатой улице – он хотя бы вызывал меньшее отвращение в сравнении с другими.

Это был четырехэтажный особняк из коричневого камня, построенный, по-видимому, в конце сороковых годов, отделанный деревом и мрамором, чье увядшее великолепие вкупе с остатками роскоши свидетельствовало о достаточно знатном прошлом. Комнаты в нем оказались просторные, с высокими потолками – загляденье, не будь этих ужасных обоев, насквозь пропахших грибком и дурной стряпней, и до безобразия безвкусной лепнины. С другой стороны, полы отличались сравнительной чистотой, постельное белье перестилали по графику, а горячая вода была не такой уж холодной и не особенно часто пропадала из крана. В общем, я счел это жилье вполне подходящим местом для ожидания лучших времен.

Домовладелица, не особо следившая за собой и потому едва ли не бороду отрастившая испанка по имени Эрреро, не досаждала мне сплетнями или упреками насчет того, что я у себя слишком поздно выключаю свет, – и я в спокойствии жил в маленькой комнате на третьем этаже, с дверью в холл. Соседи оказались людьми предельно необщительными и тихими – о подобном я прежде мог лишь мечтать; почти все они были испанцами – более-менее воспитанными, с приемлемыми манерами. Единственное, что вызывало раздражение, – шум транспорта на проезжей части под окном.

Я жил в доме Эрреро уже третью неделю, когда произошел первый чудной инцидент. Однажды вечером, около восьми, я услышал шлепанье по полу, доносившееся от соседей сверху, и внезапно осознал, что уже некоторое время ощущаю резкий запах аммиака. Подняв глаза, я увидел, что с потолка в одном из углов капает: сырое пятно расплылось на штукатурке, изрядно покоробив ее. Решив, что чем быстрее сообщу о проблеме, тем скорее ее исправят, я пошел в подвал, чтобы известить хозяйку. Та заверила меня, что с неудобством вот-вот разберутся.

– До-октар Муньез! – кричала она, спешно поднимаясь впереди меня по лестнице. – Всегда разл’ьивает свои пузырьки – ищет, ищет все время что-то, да только нич’ьего ему не помогает. Такая дикая у него хворь – каждый д’ьень принимает пахучие ванны, и никак не поправится до конца. Все хлопоч’ьет с пузырьками, бутылками, механ’ьизмами, но пациентов давно не прин’ьимает. Когда-то был важный человек, мой папа в Барселоне слышал о нем, недавно вот вправил руку сант’ьехнику – раз, и готово. Но на улицу больше не выход’ьит – только на крышу, и мой чико Эстебан приносит ему еду, питье, лекарства и всякие пузырьки. Трат’ьить нашатырь, чтобы всегда держать себя в холоде – так странно!

Миссис Эрреро взошла по лестнице на четвертый этаж, а я вернулся в свою комнату. Нашатырный спирт перестал капать, и когда я затер пролитое и открыл окно для проветривания, то услыхал тяжелые шаги хозяйки над собой. От доктора Муньеза я никогда ничего не слышал, за исключением механических звуков, будто идущих от бензомотора или устройства на его основе. Ступал он, надо думать, еле-еле – или весил очень мало.

На мгновение я задумался, в чем может заключаться странное недомогание этого человека. Не является ли его упорный отказ от посторонней помощи какой-то причудой? Вообще, как только человек с недюжинным умом приходит в этот мир, причуды волочатся за ним сворой назойливых поклонниц.

Я, возможно, никогда бы не узнал доктора Муньеза поближе, если бы не сердечный приступ, случившийся со мной однажды утром, когда я сидел за бумагами в своей комнате. Врачи уже предупреждали меня о крайней опасности подобных состояний, и я знал, что нельзя терять ни минуты. Вспомнив слова хозяйки о помощи, оказанной сантехнику, я не без труда поднялся наверх и слабо постучал в дверь квартиры, располагавшейся прямо надо мной. На стук отозвался странно звучавший голос, говоривший на практически безупречном английском; меня спросили, кто я и что мне здесь нужно. Когда формальности были улажены, дверь распахнулась – но не та, у которой я выжидательно стоял, а вторая, что была подальше.

Меня сразу же окутал хлынувший наружу холод, хотя день выдался одним из самых знойных за весь июнь, и я вздрогнул, переступая порог большой квартиры, выглядевшей чересчур богато на фоне общей заурядности пансиона. Раскладная кушетка, днем служившая диваном, мебель красного дерева, роскошные драпировки, старые картины и книжные полки – все это скорее напоминало кабинет джентльмена, чем спальню в пансионе. Теперь я увидел, что комната надо мной – «маленькая», как охарактеризовала ее миссис Эрреро, «и забитая машинами и пробирками» – служила доктору всего-навсего лабораторией; основным же жилым помещением выступали просторные смежные покои с личной ванной. Доктор Муньез безусловно обладал вкусом и достатком, не исключена была и какая-то благородная кровь; словом, он оказался гораздо интереснее, чем я предполагал.

Этот невысокий, но изящно сложенный человек был одет так тщательно, словно готовился выйти в свет. Его благородный, с властным, но нисколько не высокомерным выражением лик украшала седая борода – пышная, но коротко подстриженная. За старомодным пенсне доктора я увидел большие темные глаза; его крупный нос придавал некий мавританский оттенок в общем-то типично кельтиберской[36] внешности. Густые подстриженные волосы, над которыми явно потрудился парикмахер, были изящно разделены пробором. Да, все в его облике говорило о высоком уме, знатном происхождении и безупречном воспитании.

Тем не менее, увидев доктора Муньеза, представшего передо мной в потоке холодного воздуха, я почувствовал необъяснимое отвращение. Возможно, причиной послужили ярко-красный цвет лица доктора и холодность его прикосновения? Но эти вещи были простительны, учитывая его нездоровье. Скорее всего, меня напрягал сам сквозняк: откуда взяться столь сильному морозу в такой жаркий день? В этом было что-то ненормальное, а отклонения от нормы нередко вызывают отвращение, недоверие и страх.

Впрочем, скоро я сменил гнев на милость, ибо чрезвычайное мастерство странного врача сразу же проявилось, несмотря на ледяной холод и дрожь его бледных рук. С первого взгляда поняв, что нужно делать, Муньез справился со всем со сноровкой гуру, попутно заверяя меня своим великолепно поставленным, пускай и глухим, обесцвеченным до странности голосом, что он, доктор медицинских наук Муньез, – злейший из всех врагов смерти. Он рассказал, что истратил все состояние и растерял старые связи из-за продолжающегося всю его жизнь небывалого медицинского опыта, ставящего целью остановить процессы умирания. Что-то от доброжелательного фанатика, казалось, было в нем. Прослушивая ритм моего сердца и смешивая лекарства, принесенные из маленькой лабораторной комнаты, он продолжал говорить: очевидно, доктор был рад встретить образованного человека в унылой обстановке нашего пансиона и был тронут моей непривычной манерой изъясняться; воспоминания о лучших днях нахлынули на него.

Он говорил и говорил, и постепенно я совершенно успокоился; смущало только, что доктор будто бы совсем не прерывался на вдохи и выдохи: в плавно текущих фразах не было никаких пауз. Муньез всяко старался отвлечь меня от безрадостных мыслей о приступе и от боли в груди подробным рассказом о личных взглядах на медицину, о поставленных им в разное время экспериментах и выдвинутых им теориях. Он уверял, что сердечная слабость не столь страшна, как принято считать, ибо разум и воля главенствуют над органической функцией тела, и что при определенных условиях человеческий организм способен сохранять жизнеспособность вопреки тяжелым повреждениям – и даже вопреки отсутствию отдельных жизненно важных органов.

– Я мог бы, – сказал Муньез, вероятно в шутку, – научить вас жить – или хотя бы поддерживать в стабильном состоянии определенного рода сознательное бытие – и вовсе без сердца.

Сам доктор страдал от болезней, требовавших от него постоянно находиться при низких температурах. Продолжительное перегревание вполне могло стать для него роковым, и низкая температура в его жилище – порядка восьми – десяти градусов Цельсия – поддерживалась при помощи аммиачной холодильной установки. Постукивание бензинового компрессора этого холодильника я и слышал иногда из своей комнаты.

Оправившись от последствий приступа в удивительно короткий срок, я покинул ту стылую, овеянную сквозняками комнату преданным поклонником одаренного отшельника. После этого я часто навещал его – завернувшись в пальто, чтобы не замерзнуть, – и слушал, как он рассказывает о секретных экспериментах и их пугающих результатах. Меня всегда интересовали необычные и удивительно древние тома на его полках. Могу добавить, что в конце концов я почти навсегда излечился от своей болезни благодаря его умелой помощи. Похоже, Муньез не презирал заклинания Средневековья, ибо считал, что в этих загадочных формулах заключены мощные психологические стимулы, которые, может статься, оказывают особое воздействие на нервную систему так называемых «магов». Я был тронут его рассказом о пожилом докторе Торресе из Валенсии, который поделился с ним своими ранними наработками во время тяжелой болезни, перенесенной моим соседом восемнадцать лет назад (от нее и брало начало его нынешнее нездоровье). Не успел тот почтенный практик спасти Муньеза, как сам пал жертвой зловещего врага, с которым бился, – сильнейший стресс в конце концов сокрушил его. Доктор Муньез намекнул, не вдаваясь в подробности, что методы Торреса были весьма нестандартны и подразумевали такие вмешательства, которые не приветствовались пожилыми консервативными приверженцами Панацеи.

Шли недели, и я с сожалением заметил, что мой новый друг действительно медленно, но верно сдает физически, как и предполагала миссис Эрреро. Бледность проступала на его лице все сильнее, голос становился глухим и невнятным, движения – рассогласованными. Ум и воля доктора Муньеза порой утрачивали пластичность и напор, и об этой печальной перемене он, казалось, ни в коей мере не подозревал. Мало-помалу выражение его лица и темы его бесед настолько изменились, что ко мне вернулась толика того беспричинного отвращения, которое я испытал при первом взгляде на доктора.

За ним стали заметны новые причуды: он пристрастился к экзотическим специям и египетским благовониям, отчего апартаменты доктора пропахли совсем как погребальные залы какого-нибудь фараона в Долине Царей. Вместе с тем потребность Муньеза в холоде все росла. Я помог ему установить новый компрессор, а доктор усовершенствовал привод холодильной машины, что позволило остужать жилье сперва до четырех градусов Цельсия, а впоследствии и до отметок ниже нуля. (Естественно, ни ванную, ни лабораторию мы не простужали до такого уровня, чтобы не превратилась в лед вода и не испортились реагенты.) В итоге сосед доктора Муньеза стал жаловаться, что от смежной двери идет слишком уж сильный холод, и пришлось задрапировать проход тяжелой шерстяной шторой.

Я замечал, что моего нового друга терзает острый, болезненный, растущий с каждым днем страх. Он часто заводил разговоры о смерти, но любые упоминания о похоронах и прочих подобных ритуалах вызывали у него глухой смех. Его общество все сильнее тяготило меня, и все же, благодарный за лечение, я не мог бросить Муньеза одного, оставить его на попечение людей абсолютно равнодушных. Почти каждый день я прибирался в квартире доктора и заботился о его нуждах; специально для этой цели я приобрел теплую зимнюю куртку. Покупки за него тоже делал я; названия многих химических веществ, заказываемых им, приводили провизоров в замешательство.

Нарастающая и необъяснимая атмосфера паники воцарилась около его покоев. Весь дом, как я уже сказал, пропитался затхлым запахом, но дух в его комнате был еще хуже – и это несмотря на все специи и благовония, а также едкие химикаты от непрекращавшихся теперь ванн, которые доктор Муньез принимал без сторонней помощи. Я чувствовал, что все это каким-то образом связано с его недугом, и невольно содрогался при одной лишь мысли о том, в чем этот недуг может заключаться. При упоминании имени Муньеза миссис Эрреро всегда осеняла себя крестным знамением. Теперь она полностью переложила на меня бремя ухода за ним, запретив своему сыну Эстебану бегать по поручениям доктора. В то же время, стоило мне раз заикнуться о том, чтобы пригласить какого-нибудь врача со стороны, как несчастный страдалец впал в такую ярость, какую его чахлый организм только мог позволить. Хоть он и явно опасался физических последствий сильных эмоций, его воля к жизни, казалось, не только не ослабла, но даже усилилась, и он категорически отказывался проводить много времени в постели. Утомленность от недомогания сменилась вспышкой пламенной целеустремленности, так что доктор, казалось, не желал сдаваться на милость демону смерти даже сейчас, когда этот древний враг крепко взял его в полон. И прежде Муньез относился к процедуре приема пищи как к досадной, хотя и любопытной формальности, но теперь фактически совсем перестал есть; казалось, только воля к жизни удерживала его от полного краха.

Вскоре у доктора вошло в привычку писать ужасно длинные письма, которые он затем тщательно запечатывал и сопровождал предписаниями относительно того, кому мне следовало отправить их после его смерти. В большинстве своем эти люди проживали где-то в Ост-Индии, но среди них странным образом оказался также один некогда известный французский врач, которого окружал целый сонм диких домыслов и подозрений – разве не считался он теперь мертвым? Так получилось, что я оставил все эти послания недоставленными и, не вскрыв ни одно из них, позже предал огню.

Внешность и голос доктора Муньеза с каждым днем все более тревожили меня, а его поведение становилось все более эксцентричным и даже невыносимым. Как-то в сентябре он довел электрика, вызванного починить настенный светильник, до эпилептического приступа. Доктор, правда, сам же и предоставил несчастному необходимое и, надо признать, весьма эффективное лекарство, а позже постарался сделать так, чтобы все выглядело случайностью, – но пострадавший потом сам рассказал мне, как все было. По сути, он даже и не понял, как именно все произошло: увидев, что Муньез сверлит его долгим взглядом, он вдруг испытал сокрушительный ужас, помутивший рассудок напрочь. Такого с ним не случалось даже на фронтах Первой мировой, которую этот человек прошел.

Чудовищная развязка грянула в середине октября. Ближе к ночи, где-то в одиннадцать вечера, насос аммиачной холодильной установки вышел из строя на целых три часа. Доктор Муньез вызвал меня, остервенело стуча древком швабры по полу, и я, применив весь свой небогатый багаж знаний о механике, попытался устранить поломку. Хозяин квартиры на все лады проклинал свет, причем настолько безжизненным и ломающимся голосом, что я даже не берусь его описать. Однако мои неумелые потуги оказались бесполезны; когда я привел механика из соседнего круглосуточного гаража, мы узнали: придется ждать утра, когда откроются магазины и можно будет купить новый поршень на замену. Ярость и ужас умирающего отшельника, выросшие до гротескных размеров, казалось, могли разрушить то, что осталось от его слабеющего тела; сильный спазм заставил его с болезненным криком закрыть лицо руками и броситься в ванную. Наружу он выбрел вслепую, в тугой полумаске из бинтов, и с тех пор я никогда больше не видел его глаз.

В квартире доктора стало заметно теплее, и где-то в пять утра он снова отправился в ванную, попросив меня принести весь лед, который только удастся добыть в окрестных круглосуточных аптеках и кафетериях. Вернувшись из своего суматошного путешествия и свалив кульки и пакеты у закрытой двери ванной, я услышал доносившиеся оттуда всплески воды и произносимые низким голосом полумольбы-полуприказы:

– Больше! Нужно больше!..

Наконец настал очередной знойный день. Один за другим открывались магазины. Я попросил Эстебана либо помочь мне в поисках новых партий льда, либо раздобыть где-нибудь требовавшийся поршень, однако, проинструктированный мамашей, мальчишка наотрез отказался помогать. В итоге я подрядил молодую чумазую нищенку с угла Восьмой авеню носить в квартиру лед из одной известной мне мелкооптовой лавки, с чьим хозяином был немного знаком, а сам отправился на поиски требуемого поршня для помпы и мастеров, способных его установить. Поиски безмерно затянулись, и я разъярился не меньше моего врача-затворника, глядя, как утекают бесплодно часы. Я обзвонил, похоже, добрую сотню номеров из телефонного справочника; вслепую бросался то по одному, то по другому адресу, ныряя в метро и садясь на попутки, не утруждаясь даже перекусить. Где-то к полудню на запрос о детали откликнулся склад снабжения далеко в центре города, и примерно в полвторого я вернулся в дом на Западной Четырнадцатой со всем необходимым оборудованием и в сопровождении двух механиков. Я предпринял все от меня зависящее – и искренне надеялся, что не опоздал.

Кромешный ужас, однако, опередил меня. В доме царило смятение, в гомоне взбудораженных жильцов различался сиплый бас молившегося мужчины. Дух дьявольщины витал в воздухе, жильцы нервно перебирали бусины четок, а из-под дверей доктора расползался смрад. Неожиданно из покоев Муньеза с пронзительным криком выбежала та нанятая мной бродяжка. Она бросила дверь открытой; кто-то аккуратно притянул ее изнутри и запер. Ни звука из апартаментов, впрочем, не доносилось – если не считать шлепков о пол срывавшихся неизвестно с чего тяжелых капель какой-то жидкости.

Кратко посовещавшись с миссис Эрреро и механиками, я поборол глодавший душу страх и предложил взломать дверь, но хозяйка нашла способ повернуть ключ снаружи с помощью какого-то проволочного устройства. Мы же заблаговременно распахнули двери всех квартир на лестничной площадке и открыли все окна. Прикрыв носы платками, мы с трепетом вторглись в роковые покои на южной стороне, залитые сиянием теплого послеполуденного солнца.

Что-то вроде темного, скользкого следа вело от открытой двери ванной к двери в холл, а оттуда – к письменному столу, где натекла смердящая лужица. Там же, на столе, лежал сплошь измазанный чем-то осклизлым лист бумаги, где нетвердой рукой слепца выведены были при помощи карандаша несколько корявых строк. От стола след шел к кушетке, где обрывался окончательно. То, что лежало – точнее, некогда лежало – на ней, я описывать не возьмусь… но вот что я с дрожью разобрал на липнувшей к пальцам прощальной записке, прежде чем сжечь ее в пепельнице; вот что я прочел, пока хозяйка и пара механиков сбегали по лестнице вниз (их бессвязные показания остались в полицейских протоколах). Да, это болезненное откровение легко было принять за небыль – при свете солнца, в шуме машин с оживленной улицы, – но тогда я поверил каждому слову. Верю ли сейчас? Не знаю. Есть вещи, о которых лучше не думать подолгу, вот только с тех пор и запах аммиака, и сквозняки вгоняют меня в паническую дурноту.

Конец, гласило зловещее послание, уже здесь. Лед закончился – она посмотрела на меня, заглянув в ванную, и тут же, крича, убежала. Теплее с каждой минутой, и ткани не выдерживают. Вы помните, что я рассказывал о воле, нервах и сохранении тела после того, как органы перестали работать… это была хорошая теория, но до определенного предела. Наблюдалось постепенное ухудшение, которого я не предвидел. Доктор Торрес знал, но шок убил его. Он не мог вынести того, что ему пришлось сделать – хранить меня в странном темном месте, где он, следуя моим письменным указаниям, выхаживал меня, возвращая к жизни. Но ни один орган не заработал. Стоило все же пойти моим путем – путем искусственной консервации, – ибо, как видите, тогда, восемнадцать лет назад, я по-настоящему умер…

Перевод Григория Шокина

Примечание

Рассказ был написан Лавкрафтом в марте 1926 года (опубликован в 1928-м в журнале “Tales of Magic and Mystery”) во время пребывания в Нью-Йорке. В ту «крайне несчастливую» для себя пору он создал три рассказа, чье действие происходит в этом городе («Он», «Сквозняк» и «Кошмар в Ред-Хуке»; см. том «Зов Ктулху» из серии «Хроники Некрономикона»). В монографии «Лавкрафт, нью-йоркский отщепенец» критик и литературовед Дэвид Э. Шульц отмечает, что разительный контраст, который писатель ощущал между своим родным домом, полным реликвий любимой Новой Англии, и съемной квартирой в иммигрантском районе Ред-Хук, хоть и угнетал Лавкрафта психологически, но все же служил и своего рода источником вдохновения. Здание, являющееся основным местом действия рассказа, «списано» с таунхауса на Западной 14-й улице, 317, где Джордж Кирк, один из немногих нью-йоркских друзей Лавкрафта, недолгое время жил в 1925 году. Сердечный приступ главного героя напоминает факт из биографии другого нью-йоркского друга Лавкрафта: писателя Фрэнка Белнэпа Лонга, оставившего учебу в Нью-Йоркском университете из-за болезни сердца. Анемофобия героя – черта, свойственная уже самому Лавкрафту, которого друзья часто описывали как избыточно чувствительного к сквознякам. Шульц указывает также, что литературным прообразом «Сквозняка» является рассказ Эдгара По «Правда о том, что случилось с мсье Вальдемаром», в доказательство приводя тот факт, что во время написания рассказа Лавкрафт параллельно писал обзор творчества По для своего эссе «Сверхъестественный ужас в литературе».

Примечание редакции: Алонсо Хэзбраук Тайпер, проживавший в г. Кингстон, штат Нью-Йорк, последний раз был замечен и опознан 17 апреля 1908 года, в полдень, в отеле «Ричмонд», Батавия[37]. Он был последним представителем старинного рода из округа Ольстер; ко дню исчезновения ему исполнилось пятьдесят три года.

По окончании закрытой частной школы мистер Тайпер прослушал курс лекций в Колумбийском и Гейдельбергском университетах. Всю сознательную жизнь он посвятил науке, и его интересы распространялись на немалый перечень таинственных, малоизученных дисциплин, обычно не привлекающих внимания серьезных ученых. Труды господина Тайпера о вампиризме, печально известных культах трупоедов и случаях полтергейста были отвергнуты влиятельными издателями и печатались за его личные средства. Он также выбыл из Общества парапсихических исследований в 1902 году после целой череды разладов с одноклубниками.

Мистер Тайпер неоднократно отправлялся в различные путешествия, в коих нередко задерживался подолгу. Известно, что он побывал в малодоступных местах Непала, Индии, Тибета и Индокитая, а почти весь 1899 год прожил на островах Пасхи. Активные поиски мистера Тайпера, проведенные по факту его пропажи, оказались безрезультатными, и все его состояние было разделено между дальними родственниками, резидентами Нью-Йорка.

Представленный ниже дневник был обнаружен среди развалин большого загородного дома в окрестностях города Аттика, штат Нью-Йорк; дом этот пользовался необычайно дурной славой задолго до того, как сделался заброшенным. Здание было очень старым – значительно старее всех прочих в округе – и являлось родовым поместьем странного и нелюдимого семейства ван дер Хайлей, переселившегося в 1746 году из Олбани при таинственных обстоятельствах, связанных с подозрениями в ворожбе. Время его постройки – вероятно, около 1760-х годов.

О происхождении ван дер Хайлей почти ничего не известно. С соседями они не общались, прислугу не приглашали (у них работали привезенные из Африки негры, едва говорившие по-английски); образование дети ван дер Хайлей получали либо на дому, либо в европейских учебных заведениях. Те из членов этой семьи, кто, покинув родовое гнездо, переселялся в другие места, вскоре пропадали из виду, успев до того снискать себе дурную славу оккультного или еще более порицаемого толка.

Поблизости от старой усадьбы постепенно возникла и разрослась деревня Хоразин, населенная поначалу индейцами, а затем скваттерами из окрестностей. Об этом месте этнографы написали несколько научных работ – их неизменно привлекало странное смешение расовых типов среди населения деревни. Сразу за деревней высится крутой холм – его видно из дома ван дер Хайлей; на вершине холма кольцом стоят загадочные древние камни, которые всегда внушали индейцам чероки страх и отвращение. Происхождение и назначение камней до сих пор не уточнены, однако археологические и климатологические данные свидетельствуют об их невероятной древности. Начиная примерно с 1795 года из рассказов первопроходцев и следовавших за ними поселенцев удавалось узнать о странных криках и песнопениях, доносившихся в разное время года то из деревни, то из усадьбы, то от холма с вертикально стоявшими глыбами. Вполне можно предположить, что эта активность прекратилась около 1872 года, когда семейство ван дер Хайлей вместе со слугами внезапно исчезло – единовременно и в полном составе.

С той поры дом стоял в запустении; когда же последующие владельцы и любопытные приезжие пытались поселиться или остановиться в нем, с ними случались всевозможные несчастья: три необъяснимые смерти, пять исчезновений и четыре случая внезапного помешательства. Дом, деревня и окружавшие их угодья перешли во владение штата и ушли с молотка ввиду отсутствия разыскиваемых наследников рода ван дер Хайль. С 1890 года новые владельцы – Чарльз Шилдс, ныне покойный, и его сын Оскар Шилдс, из Буффало, – забросили имение, предупредив, впрочем, население о том, что место лучше не посещать без их ведома.

Насколько известно, за последние сорок лет к дому приближались главным образом исследователи оккультных явлений, офицеры полиции, репортеры и иностранцы, в числе которых был таинственный азиат, происходивший, возможно, из Кохинхины[38]; позднее, в 1903 году, он появился здесь вновь, начисто лишенный памяти и страшно обезображенный, – это событие наделало много шума в газетах.

Дневник мистера Тайпера имеет размеры 6 × 3½ дюйма, листы из плотной бумаги, необычайно прочный переплет изготовлен из тонкого металлического листа. Он был найден у одного из нищих жителей Хоразина шестнадцатого ноября 1935 года полицейским, посланным для расследования слухов о саморазрушении заброшенного имения ван дер Хайлей. Дом в самом деле рухнул по причине почтенного возраста и полной ветхости в сильную грозу в ночь на двенадцатое ноября. Не уцелело ни фрагмента стены или фундамента, и несколько недель к руинам было невозможно приблизиться. Селянин, человек очевидно индейских кровей, указал, что обнаружил книгу в развалинах дома, на месте бывшей гостиной второго этажа.

Из уцелевших обломков здания весьма малая часть поддается идентификации, хотя практически полностью сохранился огромный сводчатый подвал, сложенный из кирпича; в нем были найдены несколько загадочных предметов. Старинная железная дверь, ведущая вниз, была вырвана вместе с петлями и причудливо переплетенным, необычайно крепким замком, продолжавшим удерживать створки. Стены подвального помещения были покрыты грубо вырезанными на кирпиче иероглифами, которые до сих пор не удалось расшифровать. Другой странной находкой была большая круглая брешь в одной из стен, наглухо заблокированная обломком, сместившимся в результате проседания фундамента. Однако самой необычной из всех находок была зловонная, вязкая масса угольного оттенка, покрывавшая каменные плиты основания подвала; волнистая полоса субстанции, приблизительно в ярд шириной, обрывалась у загадочного круглого отверстия. Рабочие, раскапывавшие подвал, сообщали, что в нем стоял запах «как в неубранном питомнике змей в зоопарке».

Дневник, который, по-видимому, писался исключительно для освещения изысканий касательно тайн поместья ван дер Хайлей, проводившихся пропавшим мистером Тайпером, графологическая экспертиза признала подлинным. Ближе к концу записи демонстрируют симптомы возраставшего нервного напряжения автора и местами становятся практически неразборчивыми. Жители селения Хоразин, чья неразвитость и молчаливость ставят в тупик всех изучающих регион и его секреты, не признают, что помнят мистера Тайпера, в отличие от других опрометчивых посетителей загадочного дома.

Текст дневника приведен здесь дословно и без комментариев. Читателю предлагается самому сделать вывод о том, как толковать данные записи – и о чем, кроме вероятного умопомешательства автора, они могут свидетельствовать. Следует заметить, однако, что генеалогические свидетельства подтверждают предположение покойного мистера Тайпера относительно имени Эдриан Слейт.

ДНЕВНИК

17 апреля 1908 года

Прибыл на место около шести вечера, едва успев до начала грозы. Весь путь от Аттики пришлось проделать пешком, поскольку никто не согласился одолжить мне лошадь или упряжку, а машину водить я не умею. Здесь, на месте, все гораздо ужаснее, чем я ожидал, и грядущее страшит меня, хотя разгадать эту тайну хочется нестерпимо. Вскоре наступит ночь – я имею в виду Вальпургиеву ночь, шабаш ведьм, – а после того случая в Уэльсе я знаю, чего мне ждать. Что бы ни произошло, я не дрогну. Мои действия всегда направляло одно смутное, не до конца осознаваемое стремление: всю жизнь я посвятил разгадыванию жутких мистических тайн. Сюда я явился именно за этим и теперь готов к любым, даже самым роковым поворотам судьбы.

Когда я добрался до места, уже совсем стемнело, но до полного захода солнца было еще далеко. Впервые в жизни видел столь плотные и тяжелые грозовые тучи; не полыхай время от времени молния, я бы непременно сбился с дороги. Ближайшая деревушка оставила тяжелое впечатление – тамошние жители по умственному развитию близки к идиотам: один из них ни с того ни с сего поприветствовал меня, будто старого знакомого. Ландшафт практически неразличим в густых сумерках; буроватая растительность обильно покрывает небольшую болотистую долину, окруженную чахлыми деревцами со зловеще изогнутыми голыми ветками. За деревней виден мрачный холм, на его вершине кольцом установлены огромные валуны; в центре кольца возвышается осколок скалы. Несомненно, это и есть то самое чудовищное доисторическое сооружение, о котором упоминал В., когда я беседовал с ним в Н. во время эсбата[39].

Дом огромен, окружен со всех сторон парком, заросшим странного вида шиповником, – мне с трудом удалось продраться сквозь его заросли. Моему взору открылось невероятно старое и ветхое строение – в первое мгновение я даже хотел было повернуть обратно и не входить в него вовсе. Архитектура фасада вызывает болезненное отвращение; удивительно, как до сих пор эта громада не распалась на части. Дом деревянный; хотя первоначальные очертания погребены под более поздними наслоениями флигелей, пристроенных в разные годы, думаю, что основу сооружения составляет старинный колониальный особняк в чисто английском стиле. Возможно, предпочтение дерева камню объясняется стесненностью в средствах, хотя, если мне не изменяет память, жена Дирка ван дер Хайля происходила из зажиточного Салема – отец ее, Аваддон Кори, пользовался в тех краях дурной славой. У дома я заметил небольшое крыльцо с навесом и поспешил укрыться там до того, как разразилась буря. Ураган был жутчайший: кругом не видать ни зги, ливень как из ведра, гром и молнии такие, словно настал конец света, а ветер трепал мой плащ так, словно отрастил когти.

Так как входная дверь оказалась незаперта, я включил электрический фонарик и вошел внутрь. Пыль толстым слоем укрывала пол и мебель, запах – как в заплесневелой гробнице. Сразу за дверью начинается просторная прихожая; справа, закругляясь, уходит вверх лестница. Я пробрался наверх и расположился в комнате, выходившей окнами на фасад здания. Она полностью меблирована, хотя почти все убранство изъедено жучком. Я делаю эти записи в восемь вечера, после холодного ужина, приготовленного на скорую руку из моих походных запасов. Впредь провизию мне будут доставлять жители деревни, но пока они отказываются подходить ближе полуразрушенных парковых ворот. Возникает ощущение, что я здесь уже был, – довольно неприятное, поскорее бы от него отделаться…

Позже

Чувствую, что в доме присутствует нечто, и не в единственном числе. Одно из этих существ явно относится ко мне враждебно – это какая-то злая воля, которая стремится во что бы то ни стало взять надо мною верх. Но я ни на миг не должен уступать – надо собрать все силы и сопротивляться. Тварь отвратительна и исполнена зла, и она, безусловно, имеет нечеловеческую природу. Вероятно, ее направляют темные силы, замкнутые вне Земли, в пространствах вне времени и вселенной. Она довлеет надо мной как башня, как могучий колосс, подтверждая все сказанное в текстах Акло. Явственно ощущая непомерность ее размеров, я не могу понять, каким образом столь гигантское тело вмещается в комнаты обычного дома… впрочем, видимой глазом массы как таковой не существует. О настоящем возрасте этой твари боюсь даже строить догадки.

18 апреля

Ночью почти не спал. В три часа пополуночи по всей округе поднялся странный ветер – сперва тихий и как бы вкрадчивый, он усиливался до тех пор, пока дом не стал сотрясаться, словно во время тайфуна. Я спустился проверить дверь, и тут темнота стала в буквальном смысле осязаемой. Не успел я встать на первую ступень, как меня что-то сильно толкнуло сзади, – ветер, скажет скептик, однако могу поклясться: обернувшись, я увидел смутные очертания гигантской черной лапы. Я устоял на ногах, благополучно спустился вниз и запер на тяжелый засов опасно разболтавшуюся дверь.

Собирался отложить осмотр дома до рассвета, но теперь уж не мог заснуть и, гонимый одновременно страхом и любопытством, решил не тянуть. Вооружившись ярким фонарем, пробрался в большую гостиную на южной стороне дома, где, как я полагал, расположена фамильная галерея. Так оно и оказалось – об этом говорил В.; об этом же, похоже, я узнал еще раньше из какого-то другого незапамятного источника. Некоторые портреты до того почернели, покрылись плесенью и запылились, что на них ничего или почти ничего нельзя разобрать; но на портретах, сохранившихся в чуть лучшем состоянии, я отчетливо увидел лица членов отвратительного семейного клана ван дер Хайлей; некоторые из них кажутся смутно знакомыми, но кому именно они принадлежат, я так и не вспомнил.

Яснее прочих проступала жуткая физиономия Йориса – дьявольского отродья, которое в 1773 году произвела на свет младшая дочь самого Дирка. Вполне узнавались зеленые глаза и полузмеиные черты. Каждый раз, когда я выключал фонарик, лицо будто светилось в темноте, и мне даже показалось, что оно испускает слабую зеленоватую ауру само по себе. Чем дольше я смотрел, тем более зловещий эффект оно производило, и вскоре я предпочел отвернуться – а ну как привидится, что портрет подмигивает мне или что-то еще похуже!

Но тот, к кому я оборотился, оказался еще хуже. Длинное, суровое лицо, маленькие, близко посаженные глаза и свиноподобные черты сразу определили его, пускай художник и стремился придать ему как можно более пристойный вид. Вот кого В. поминал не иначе как полушепотом! Когда я в ужасе уставился на него, мне показалось, что в глазах этого беса засверкали красноватые огоньки, а фон портрета на миг сменился странным, инаковым пейзажем, где под грязно-желтым небом раскинулась торфянистая пустошь, лишенная какой бы то ни было растительности, кроме чахлого терновника. Опасаясь за свой рассудок, я опрометью кинулся из проклятой галереи наверх, в очищенный от пыли угол, где обустроил свою временную резиденцию.

Позже

Решил обследовать при свете дня некоторые пристройки. Заблудиться я не боялся, ибо мои следы были четко видны в глубокой, по щиколотку, пыли, а при необходимости можно было найти и другие ориентиры. Странно, но я легко и быстро запомнил все хитросплетения флигелей и коридоров. Прошел до конца длинного вытянутого северного крыла дома и уткнулся в запертую дверь; поднатужившись, открыл ее. За ней оказалась крохотная комнатка, забитая мебелью; обшивка стен там сильно изъедена червями. За гнилым деревянным покрытием внешней стены я узрел черное пространство и узкий потайной ход, ведущий вниз, в черные подполы. Это крутой наклонный тоннель или спуск, без перил и ступеней, – спуск абсолютно неизвестного назначения. Над камином я увидел потемневшую от времени и сырости картину; при ближайшем рассмотрении выяснилось, что это портрет девушки в платье конца восемнадцатого века. Лицо отличается классической красотой, но выражение до того коварное и исступленное… второго такого не доводилось мне видеть! Не просто алчность или жестокость отразились в нем – из изящных влекущих черт, как из-под маски, проглядывает нечто глубинно отталкивающее, выходящее за рамки людского понимания. Я всматривался в портрет, и мне казалось, будто художник – или же медленный процесс плесневения и порчи – придал кипенно-белому лику гнусно-зеленый оттенок и прорисовал на коже едва уловимые следы ихтиоза[40].

Позже я поднялся на чердак, где нашел несколько сундуков со странными книгами – многие из них выглядят совершенно чужеродно (это касается и букв, и самих книг как таковых).

19 апреля

Теперь я уверен, что здесь незримо присутствует кто-то еще, хотя в пыли остаются только мои собственные следы. Вчера вырубил проем в зарослях шиповника, чтобы быстрее добираться до ворот парка, где жители деревни оставляют мне провиант, – а сегодня утром все заросло опять. Это очень странно, тем более что в шиповнике только начинают бродить весенние соки. Вновь тревожит ощущение, что рядом находится нечто гигантское, едва умещающееся в доме, причем оно здесь явно не одно. Теперь я знаю, что третье заклинание Акло – его я вычитал вчера в книге с чердака – делает этих существ видимыми и осязаемыми. Будущее покажет, решусь ли я на подобную материализацию. Риск слишком велик.

Ночью в темных углах комнат и коридоров стал замечать тенеобразные лики, фигуры – они настолько отвратительны и отталкивающи, что не решаюсь их даже описать. Здесь, безусловно, есть какая-то связь с той огромной рукой, которая пыталась столкнуть меня с лестницы позапрошлой ночью. Или всё это – проделки разыгравшегося воображения? То, что я ищу, будет иметь совсем иной вид… Я вновь видел руку – то одну, то вместе с другой ей подобной – и твердо решил не обращать внимания на эти и прочие фантомы.

Сегодня сразу после полудня впервые обследовал подвал. Спускаться пришлось по стремянке, найденной в кладовой: деревянная лестница, ведущая вниз, вся сгнила. Подвал сплошь покрыт азотистыми отложениями, а от всего, что хранилось там, остались только пригоршни праха. В дальнем конце есть узкий ход – он, видимо, расположен под северным крылом, там, где я набрел на запертую комнатку; ход заканчивается массивной кирпичной стеной с железной дверью. И стена, и дверь свидетельствуют о наличии дополнительных подземных помещений и, судя по некоторым признакам, относятся к восемнадцатому веку; они – ровесники самых последних по времени пристроек, сделанных, безусловно, еще до Революции[41]. Замо́к, думаю, старше всех прочих металлических деталей; на нем оттиснуты некие символы, расшифровать которые я не могу.

В. ничего не говорил об этом погребе, а между тем он внушает большее беспокойство, чем всё увиденное прежде, ибо всякий раз, когда я приближаюсь к нему, чья-то неодолимая воля заставляет меня прислушиваться. За все время моего пребывания в этом зловещем доме здесь ни разу еще не раздавалось никаких посторонних звуков. Покидая подвал, я сильно пожалел об отсутствии нормальной лестницы – подъем по приставной казался мучительно медленным. Спускаться в этот погреб больше не хочется, но меня так и подмывает сходить туда ночью – если, конечно, я намерен узнать то, ради чего, собственно, и приехал в эти места.

20 апреля

Я испытал глубочайший ужас – и понял, что это еще не предел. Ночью мною вновь овладело искушение, и в самый глухой час я вновь спустился, захватив с собой фонарик, в этот адский погреб и осторожно пробрался между грудами трухи к страшной кирпичной стене и запертой двери. Стараясь ступать как можно тише и воздерживаясь от спасительных заклинаний, я с безумным напряжением вслушивался в окружавшую темноту.

Наконец моего слуха достигли звуки, исходившие из-за железной двери: глухие удары и бормотание, словно гигантская ночная тварь ворочалась внутри. Затем – жуткий шорох, как если бы огромная змея волочила тело по каменному полу. Парализованный страхом, я глядел на массивный ржавый замок и на загадочные чуждые иероглифы, выгравированные на нем. Расшифровать эти знаки я не мог; нечто смутно монгольское в характере их начертания намекало на кощунственную и неописуемую древность. Порой мне начинало казаться, что они разгораются зеленоватым сиянием.

Я повернулся, собираясь бежать, и тут увидел перед собой титанические черные лапы – их огромные когти словно вытягивались на глазах; чем дольше я на них смотрел, тем более материальными они казались. Они тянулись ко мне из зловещей темноты погреба, а за ними смутно виднелись чешуйчатые запястья, и растущая злобная воля направляла их ужасные нашаривающие движения. Затем я услышал позади новую очередь приглушенных ударов, которые, казалось, эхом отскакивали от невидимых стен – будто гром вдалеке. Движимый этим еще бо́льшим страхом, я направился к темным лапам со своим фонариком – и увидел, как они растворились, отступив перед полной силой электрического луча. Я помчался вверх по лестнице, зажав фонарик в зубах; только в своем «штабе» на верхних этажах я почувствовал себя в относительной безопасности.

Стараюсь не думать об участи, ожидающей меня в конце. Я пришел сюда как следопыт, но теперь знаю: здесь выслеживают меня. Однако уйти отсюда я не смогу при всем желании. Нынче утром пытался сходить к воротам за провизией и обнаружил, что кустарник крепко-накрепко переплелся на моем пути. И так было везде – позади дома и со всех его сторон. Местами коричневые колючие побеги разрослись поразительно высоко и образовали прочную, как сталь, ограду, не давая мне выйти. Жители деревни явно связаны со всей этой дьявольщиной. Вернувшись в дом, обнаружил в передней свой провиант, но как продукты попали сюда – ума не приложу. Жаль, что перед тем подмел здесь пол. Надо вновь набросать пыли и посмотреть, какие следы останутся.

Днем рассматривал книги в просторной темной библиотеке в дальнем конце первого этажа, и у меня появились определенные подозрения, о которых страшусь даже обмолвиться. Я никогда прежде не видел ни «Пнакотикских манускриптов», ни «Элтдаунских черепков[42]» и никогда не пришел бы сюда, если бы знал, что представляют собой эти свидетельства истории. Теперь уже, наверное, поздно – до шабаша осталось всего десять дней. Именно для этой жуткой ночи меня и приберегают.

21 апреля

Снова осматривал портреты. Под некоторыми есть подписи; подпись под изображением женщины со злым лицом, написанным около двух столетий назад, сильно озадачила меня: Трейнтье ван дер Хайль-Слейт. Почти уверен, что встречал фамилию Слейт раньше, в связи с чем-то крайне важным. Тогда она не нагоняла на меня такого ужаса, как сейчас. Придется поломать голову, чтобы вспомнить…

Глаза на портретах преследуют меня. Кажется, что они выразительнее фона и сверкают из-под слоя пыли и плесени… Чешуйчатые и оплывшие лица ведьм и колдунов, заключенные в темных рамках, сверлят меня вгоняющими в дрожь взглядами, а на серых подложках портретов проявляются десятки других лукавых физиономий. У всех заметны общие семейные черты, и то, что в них является человеческим, более пугает, чем звериное. Хотел бы я, чтоб они меньше напоминали мне другие лица – лица, которые я знал в прошлом! Они были проклятым родом, и Корнелий Лейденский был худшим из них. Именно он сломал печать после того, как его отец разыскал другой ключ… Уверен, В. знает только часть ужасной правды, так что я неподготовлен и беззащитен. Интересно, кем были предки старого Клэса: то, что он учинил в 1591 году, никогда бы не случилось без злого наследия поколений… Или тут было постороннее вмешательство? Задумался я и о сонме потомков этого чудовищного рода: должно быть, они, рассеянные по миру, ожидают получения общего для всех страшного наследства… Непременно нужно вспомнить, где мне попадалась на глаза эта фамилия – Слейт.

Очень хочется знать наверняка, что эти портреты никогда не покинут своих рам. Вот уже несколько часов кряду передо мной мелькают и исчезают призраки наподобие тех лап, смутных фигур и лиц, однако эти новые призраки – точные двойники некоторых старинных портретов. Почему-то ни разу не удалось видеть портрет и дублирующий его призрак одновременно; всякий раз или оказывается, что один из них недостаточно освещен, или же призрак и портрет находятся в разных помещениях.

Возможно, как я и надеялся, эти видения – всего лишь игра ума; но теперь у меня есть сомнения на сей счет. Иные из фантомов – женщины, причем той же дьявольской красы, что и девушка, чей портрет я нашел над камином в запертой комнатке. Другие призраки не похожи ни на одно из виденных мною здесь лиц, однако я чувствую, что именно их обличья скрыты под слоем плесени и копоти на тех картинах, разглядеть которые мне не удалось. Я отчаянно боюсь, что кто-то из них уже близок к материализации в плотной или наполовину плотной материи, и эта их ничем не подкрепленная для моей памяти узнаваемость только больше донимает меня.

Есть одна женщина, которая своими чарами превосходит всех остальных. Она красива, как яркий медоцвет, растущий на краю адской бездны. Когда смотрю прямо на нее, она исчезает – чтобы проявиться позже. У ее лица зеленоватый оттенок, и время от времени кажется, что на гладкой текстуре ее кожи проступают очаги сквамозности[43]. Кто же она? Дух незнакомки, что жила в запертой комнате более века назад?

В передней для меня опять оставили снедь – видимо, так будет и впредь. Я вымел туда много пыли со всего дома, надеясь позже обнаружить следы, но к утру прихожая оказалась тщательно убрана неведомо чьими стараниями.

22 апреля

Сегодня сделал ужасное открытие. Еще раз обследовал чердак и обнаружил резной ларь – очевидно, сработанный в Голландии, – полный колдовских книг и манускриптов. Все они необычайно древние, такие мне здесь еще не попадались. Среди них греческий перевод «Некрономикона», нормандско-французская «Книга Эйбона» и первоиздание “De Vermis Mysteriis” Людвига Принна. Хуже их всех оказалась старинная книга в кожаном переплете, писанная на вульгарной латыни странным, неразборчивым почерком Клэса ван дер Хайля – похоже, дневник, который он вел с 1560-го по 1580 год. Я расстегнул почерневшую серебряную застежку и раскрыл пожелтевшие листы – изнутри выпорхнул цветной рисунок монструозного существа вроде цефалопода, клюворотого и многорукого, с желтыми очами и некими отвратно-человекообразными чертами в облике.

Я никогда прежде не видел столь отвратительной и кошмарной формы. На передних и задних лапах, а также на головных придатках зверя располагались причудливо загнутые когти, живо напомнившие мне об огромных темных призраках, тянувших ко мне лапы по всему дому. Демон находился на огромном троноподобном пьедестале, покрытом неизвестными иероглифами, несколько напоминавшими китайские. Образ вверг меня в такой глубокий и пронзительный испуг, что я попросту не поверил, будто подобное творение может принадлежать какой-то одной цивилизации и эпохе, напротив: эта тварь как будто вобрала в себя злую энергию, скопленную на протяжении множества прошлых и будущих тысячелетий. Казалось, что темные идеограммы на ее пьедестале переполнены соками собственной болезненной жизни и готовы сползти со страниц манускрипта и обрушиться со всей яростью на читающего его. Ключ к их разгадке лежал за пределами моих знаний, однако я понимал, что отнюдь неспроста демон и постамент запечатлены с такой дьявольской точностью. Изучая хитросплетения символов, я все отчетливее замечал безусловное сходство со знаками на том проклятом замке в подвале. Рисунок я оставил на чердаке, ибо не сомкнул бы глаз, имея подле себя такое.

Весь день и вечер читал рукопись старца Клэса ван дер Хайля. То, что я узнал, очернит и наполнит ужасом все последующие дни моей жизни, сколько бы их ни осталось. Передо мной проходили картины сотворения нашего мира и многих других, куда более древних миров. Я узнал о городе Шамбала, построенном лемурийцами пятьдесят миллионов лет назад; огражденный барьерами психической силы, он и поныне стоит нетронутый посреди восточной пустыни. Я узнал о «Книге Дзиан», первые шесть глав которой были созданы до появления Земли, – она была древней уже тогда, когда лорды Венеры пересекли космос на своих кораблях, чтобы принести цивилизацию на нашу планету. И еще я впервые увидел на бумаге то слово, которое произносили только шепотом и которое сам я знал более близким и жутким образом: избегаемую и внушающую страх лексему Йан-Хо.

Иногда приходилось прерываться: некоторые места не поддавались пониманию без пояснений. Постепенно по ряду намеков я догадался, что старик Клэс не решился поместить все свои знания в одной книге и распределил их по двум. Но одну такую книгу не понять без другой, а посему я намерен найти вторую, если только она лежит где-то здесь, в этом проклятом доме. Пусть я нахожусь в нем на положении пленника – меня еще не покинула извечная тяга к неведомому, и я намерен как можно глубже проникнуть в суть мироздания, пока не встречу конец.

23 апреля

Все утро искал вторую часть дневника и около полудня нашел-таки в столе в запертой комнате. Как и первая часть, она была написана Клэсом ван дер Хайлем на вульгарной латыни; похоже, она представляет собой разрозненные заметки, относящиеся к тем или иным местам первой части. Пролистав находку, я сразу же обнаружил упоминания Йан-Хо – этого скрытого от людских глаз города[44], хранящего тайны, коим многие миллионы лет. Наряду с многажды повторяющимся названием города текст пестрел грубо воспроизведенными иероглифами, сходными с теми, что я видел на зарисованном постаменте демона. Держа находку в руках, я поднялся по скрипучим ступеням на чердак, полный паутины и страхов.

Когда я попытался открыть дверь на чердак, ее заклинило – да так, как никогда не бывало раньше. Упрямо сопротивлялась она всем попыткам открыть ее; когда дверь наконец поддалась, у меня возникло отчетливое ощущение, что некая колоссальная незримая форма вдруг перестала держать ее с обратной стороны – и упорхнула на нематериальных, но слышимо хлопающих крыльях. Жуткий рисунок находился не на том месте, где я его оставил. Использовав шифр из другой книги, я очень скоро понял, что он вовсе не служит прямым путем к разгадке; это всего лишь зацепка – ключ к тайне, слишком черной, чтобы ее держать на свету. И нужны часы – или даже дни – чтобы дешифровать ужасное послание.

Есть ли у меня это время? Все чаще перед глазами мелькают те черные руки-миражи, и теперь они будто бы даже больше, чем в самые первые свои появления. Никогда, похоже, не отпустят меня эти смутные, нечеловеческие присутствия, слишком быстрые и объемные, чтобы зрение могло их объять. Время от времени гротескные, мимолетные лица и формы, а также материализующиеся портретные двойники возникают передо мной, то и дело смущая и запутывая.

Поистине, есть дикие первобытные тайны земли – их лучше бросить неизведанными и нераскрытыми; ужасные тайны, не имеющие ничего общего с человеком, черные истины, доступные его познанию только ценой потери мира и здравомыслия. Эти истины навсегда делают знающего их чужаком среди себе подобных и заставляют его скитаться в одиночестве по миру.

Точно так же сущи ужасные пережитки вещей, более древних и могущественных, чем человек; вещей, которые кощунственно протянулись из древности в настоящее время, для них всяко не предназначенное; глубоко спящие и еще глубже спрятанные по забытым далям и подземным криптам реликты вне законов разума и причинно-следственных связей, готовые быть разбуженными богохульниками, которые узнают их темные запретные знаки и выведают забытые пароли.

24 апреля

Весь день изучал на чердаке рисунок и шифр к нему. На закате слышал странные звуки – таких прежде не было, идут они, похоже, откуда-то издалека. Прислушавшись, понял, что исходят они со стороны подозрительного крутого холма с кругом вертикально стоящих камней на вершине; он расположен за деревней, на некотором расстоянии к северу от дома. Говорят, от дома к холму и древнему кромлеху[45] на вершине некогда вела тропинка, и я предполагал, что в свое время у ван дер Хайлей было немало поводов пользоваться ею; однако до сих пор я об этом особо не задумывался. Новые звуки похожи на пронзительный дудочный свист с весьма неприятной шипящей нотой – если это и музыка, то точно не для земных ушей. Звуки доносились очень слабо и вскоре стихли, но сам факт их появления заставил меня задуматься – именно в сторону холма уходило длинное северное крыло дома с потайным тоннелем и запертым кирпичным погребом под ним, нет ли здесь какой-то взаимосвязи, которая пока что мне не очевидна?

25 апреля

Обнаружил новую интересную деталь, касающуюся моего заключения в этом доме. Из любопытства прошел к холму – оказалось, что шиповник расступается передо мной, но только в этом направлении. Там есть еще одни полуразрушенные ворота, а среди кустов можно заметить следы старой тропинки. Шиповник растет всюду вокруг холма и частично на склоне, однако на самой вершине, возле вертикальных камней, – только мхи и чахлая трава. Взобрался на холм и провел на нем несколько часов, отметив странный ветер, который, видимо, всегда овевает эти уродливые монолиты и порой будто шепчет что-то таинственное и непонятное, хотя и довольно отчетливо.

Те камни ни по цвету, ни на ощупь совершенно не похожи на что-либо виденное мной раньше. Они не коричневые и не серые – скорее, грязно-желтые с переходом в зеленый; еще они способны отчасти менять свой цвет, подобно кожному покрову хамелеона. Странно, но внешне они похожи на чешуйчатое змеиное тело, а на ощупь неописуемо омерзительны – холодные и влажные, точно жаба или какая-либо рептилия. Возле центрального каменного столба есть окруженное камнями углубление – его назначение мне пока непонятно; возможно, это вход в какой-то давно заваленный колодец или тоннель. Когда я пытался спуститься с холма, направляясь не в сторону дома, то шиповник, как и прежде, преграждал мне путь, однако дорога к дому неизменно оставалась доступной.

26 апреля

Снова сходил на холм. Сегодня вечером шепот ветра слышался гораздо отчетливее; сердитое шипение почти переходило в настоящую речь – глуховато звучавшую, гортанную, с отзвуками дудки, которую я слышал позавчера. После захода солнца на горизонте блеснула вспышка весенней грозы, сопровождаемая почти тотчас же рокочущим гулом в поблекшем небе. Это совпадение сильно встревожило меня: я не мог избавиться от ощущения, что сквозь раскаты грома мне слышатся гортанная дьявольская речь, стенания и злобный хохот. Неужто я начинаю терять рассудок? Или же мое недозволенное любопытство разбудило неведомых чудовищ, дремавших в этом помраченном краю? Совсем скоро наступит Вальпургиева ночь, и что же меня тогда ждет?

27 апреля

Наконец-то мои чаяния осуществятся! Независимо от того, будут ли востребованы моя жизнь, дух или тело, я пройду врата! Прогресс в расшифровке важнейших иероглифов на картине продвигался медленно, но сегодня днем я наткнулся на последнюю подсказку. К вечеру я постиг их значение – и оно применимо лишь одним путем к вещам, с коими я столкнулся.

Под этим домом, погребенный в неуточненном месте, находится позабытый Великий Древний, который укажет мне врата для прохода и снабдит меня утраченными знаками и словами, необходимыми для обряда. Как долго Он пролежал тут погребенным – не забытый разве что теми, кто возводил монолиты на холме, и теми, кто позже отыскал это место и построил этот дом, – не смею и предположить. Несомненно, именно ради Него Хендрик ван дер Хайль прибыл сюда, в Новую Голландию[46], в 1638 году. Миру людей Он неведом, о нем испуганным шепотом говорили лишь те немногие, кто смог обнаружить разгадку, и те, к кому она перешла по наследству. Никто из смертных еще не видел Его – разве что канувшие в небытие колдуны, ранее населявшие этот дом, смогли копнуть глубже?..

Поняв символы, я овладел Семью Канувшими Иконами Ужаса и, кроме того, уразумел неизъяснимые Слова Страха. Теперь, дабы замкнуть круг, мне нужно изречь Заклинание, которое претворит забытого Древнего – Стража Древних Ворот. Я не перестаю дивиться Заклинанию: оно состоит из странных гортанных звуков и сонма дисгармонично звучащих шипящих согласных, оно не похоже по звуку ни на один из известных мне языков, и даже во всей «Книге Эйбона» не сыскать подобного. На закате поднявшись на холм, испробовал прочесть Заклинание вслух; маленький вихрь поднялся у самых моих ног, крутясь-вертясь, будто какая-то живая миниатюрная тварь, полная злобы, а где-то за горизонтом прокатился смутный, зловещий рокот. Он похож на рев зверя мезозойской эры – той заветной поры, когда по миру бродили первобытные ужасы, а в Валузии[47] формировалась культура змеелюдей.

Возможно, я неправильно произношу чужеродные слоги, или же великое Претворение должно произойти только в Вальпургиеву ночь – ведь именно до этого чудовищного шабаша ведьм и держат меня здесь темные силы.

Сегодня утром вдруг показалось, будто я вспомнил, где прежде встречал проклятую фамилию Слейт, – и сердце сдавил страх узнавания.

28 апреля

Сегодня над каменным кругом на холме то и дело появлялись и зависали темные, мрачные тучи. Я и прежде не раз замечал подобное, но сейчас очертания и расположение воспринимаются по-новому. Форма туч причудливо изменилась, они стали похожи на змей и – что удивительно! – на теневые привидения, обитающие в доме. Тучи кружат над древним кромлехом – они ходят хмуро, будто и впрямь обладают злой энергией и преследуют какую-то определенную цель. Я абсолютно уверен, что это из них доносятся злобные монотонные звуки. Покружившись четверть часа, тучи медленно и беспорядочно уплывают – всякий раз на восток, – словно расстроившее ряды войско. Возможно, это и есть те самые дьявольские силы, о которых знал еще Соломон, – те гигантские черные существа, имя которым легион и от чьей поступи содрогается земля?

Разучиваю формулу Заклинания, которое пробудит Безымянное Существо; странный испуг охватывает меня каждый раз, когда я произношу незнакомые слова. Сопоставляя все найденное и прочитанное, я прихожу к выводу: единственное место, где может покоиться Существо, – за железной дверью в подвал. По всей вероятности, за ней открывается тайный ход, ведущий в Домен Древних. Самая безудержная фантазия бессильна предложить облик хранителей, неусыпно – век за веком – таящихся за запертой дверью, питаемых неизвестной пищей. Прежние обитатели дома, вызвавшие их из внутренних пределов Земли, знали их чересчур хорошо, что и подтверждают оставленные ими жуткие портреты и дневники.

Больше всего меня угнетает несовершенство Заклинания. Оно лишь вызывает, но не дает никакой власти над Древним. Разумеется, существуют общепринятые печати и пассы, но помогут ли они против такого Существа? Так или иначе, искушение слишком велико, чтобы считаться с опасностью, и даже пожелай я отступиться – неведомая сила все равно велит мне двинуться дальше. И все ж замок в подвале слишком прочен, чтобы взломать его. Несомненно, ключ хранится где-то поблизости, но до шабаша почти не остается времени. Немедленно приступаю к тщательным поискам. Надеюсь, мне хватит мужества отпереть ту дверь… кто знает, что по-настоящему ждет за ней.

Позже

Последние пару суток я избегал подвала, но сегодня ближе к вечеру снова спустился туда. Он поначалу встретил меня полной тишиной, но через пять минут за железной дверью снова послышались угрожающие шаги и бормотание. На этот раз они были громче и куда страшнее, чем ранее, а скользящий звук, сообщавший о присутствии чего-то крупного и змееподобного, перешел в скрип туго сведенных вместе, напряженных витков – как если бы тварь, собравшись гармошкой, силилась выбить дверь и добраться туда, где я стоял. Когда шумы усилились и стали звучать всё более зловеще и угрожающе, сквозь них начали пробиваться те адские и неопознаваемые отзвуки, которые я слышал во время моего второго посещения подвала, – похожие на далекое эхо грома из-под высоких сводов. Однако теперь их громкость возросла во сто крат, а тембр наполнился новыми и ужасающими обертонами – такими, что не под силу любой звериной гортани. Еще раз я спрашиваю себя: достаточно ли я смел, чтобы отомкнуть замок и встретить натиск того, что таится за дверью?

29 апреля

Ключ найден. Разыскал его днем в запертой комнате – лежал под ворохом истлевшего белья в ящике старинного письменного стола, словно его там поспешно пытались спрятать. Был завернут в ветхую газету за 31 октября 1872 года, под которой была еще одна облатка – по-моему, сушеная кожа какого-то неизвестного пресмыкающегося, – вся в надписях на вульгарной латыни, сделанных тем же неразборчивым почерком, что и в найденных мною дневниках. Как я и предполагал, замок и ключ оказались гораздо древнее самого погреба. Старый Клэс ван дер Хайль приготовил их для чего-то такого, что собирался сделать сам или поручить потомкам; а за сколько веков или тысячелетий до его рождения они созданы – подсчету не подлежит. Вот что было написано на куске кожи.

Таинства неизбывных и чуждых Древних, чьи слова несут весть о том неведомом, что было до явления человека – о том, что ведать смертному не должно, – я никогда не разоблачу. В дальнем краю без края и дали, во граде стовековом Йан-Хо, побывал я во плоти – единственный из рода людского. Там я обрел и унес с собой то, что с радостью потерял бы, понеже теперь оное невозможно. Я узнал, как связать воедино то, что лучше было бы не связывать, и как извлечь из недр земных Того, кого разумнее было бы не будить и не извлекать. То, что послано следовать за мной, не упокоится, покуда я, или кто после меня, не откроет и не претворит того, что должно быть открыто и претворено.

Не освободиться мне впредь от того, что пробудил я и увлек за собой, ибо так сказано в «Книге Сокрытого». То, что я жаждал обрясть, обвило меня всем своим гнусным существом, и, если моей жизни не хватит, чтобы исполнить наказ, будет оно поступать так с моими потомками, яко рожденными, так и не родившимися, – до той поры, покуда свое не возымеет. Странными могут быть их сделки, непотребным – содействие, которое они потребуют себе пред концом грядущим. В земли неведомые и туманные до́лжно отправиться ищущим, и для внешних Стражей надлежит построить обиталище.

Се есть ключ к замку, данному мне в неизбывном и заповедном городе Йан-Хо; этот замок либо я, либо кто из моего колена должен установить будет на преддверие Тому, Кого Надобно Обрясть. И пусть Владыки Йаддита поддержат меня – или кого еще – в час, когда надобно будет сомкнуть замком оным створки или повернуть в замке оном ключ.

Таким было послание, содержание которого показалось мне удивительно знакомым. Сейчас, когда пишу эти строки, ключ лежит на столе передо мной. Со смешанным чувством страха и непонятного восторга я пытаюсь подобрать слова, чтобы описать его. Как и замок, он отлит из того же неизвестного металла зеленоватого цвета; оттенок его вернее всего сравнить с позеленевшей от времени медью. Замысловатый, непривычный вид бородки не оставляет сомнений относительно замка, который отмыкает этот ключ. Ручка стилизована под фантастическую, нечеловеческую фигуру, точные очертания и изначальный облик которой теперь уже не определить.

Когда я беру этот ключ в руки, даже ненадолго, то чувствую, что холодный металл живет неземной, дьявольской жизнью: в нем что-то бьется и пульсирует, но слишком слабо – просто так не распознать. Под фигурой выгравирована стершаяся за многие века надпись, выполненная все теми же колдовскими, похожими на азиатские, иероглифами – мне они уже хорошо знакомы. Я прочитал только первые слова – «сокрыто мщение мое», – а затем текст становится вовсе неразборчивым. Роковое совпадение по времени: сегодня я нашел ключ, а завтра ночью наступает чертова суббота. Но вот что удивительно: среди всех этих страшных ожиданий меня все больше и больше тревожит фамилия Слейт. И почему я должен бояться того, что она окажется как-то связана с семейством ван дер Хайль?

Канун Вальпургиевой ночи – 30 апреля

Час пробил. Вчера вечером я вышел на улицу и увидел на небе зловещее зеленоватое сияние – все тот же отвратительный змеиный свет, который проступал в глазах и под кожей на портретах в галерее, на чудовищном замке и ключе, в жутких каменных кругах на пике холма и где-то в самых потаенных уголках моего сознания. Слышался резкий, свистящий шепот, похожий на завывания ветра вокруг зловещего кромлеха. Из холодного эфира что-то громко твердит мне: «Подходит время». Это дурной знак, но мне смешны собственные страхи. Разве не на моей стороне мощные чары и Семь Канувших Икон Ужаса – такие силы, что способны всяческую тварь из этого мира и миров внешних подчинить и заставить себе кланяться? Ни к чему колебаться.

Небо необычайно потемнело, словно перед ужасной бурей – еще сильнее той, которая разразилась в мой первый вечер здесь, почти две недели назад. Со стороны деревни (а до нее чуть меньше мили) доносится странный, необычный ропот. Как я и предполагал, вся местная голытьба посвящена в тайну шабаша ведьм и ждет его начала на вершине холма. В доме сгущаются тени. Ключ лежит передо мной и мерцает в темноте зеленоватым светом. В подвал я пока не спускался: лучше повременить, чтобы все эти звуки – шорохи, ропот, приглушенные раскаты далекого грома, гулкие шаги – не лишили меня присутствия духа перед тем, как я открою роковую дверь.

С чем я столкнусь и что мне предстоит сделать – об этом у меня есть только очень смутное представление. Меня ожидает что-то в самом погребе – или же придется углубиться в подземелье? Я еще не все понимаю… и не все стремлюсь понять, несмотря на растущее, необъяснимое и очень неприятное ощущение, что я некогда уже был знаком со страшным домом. Взять хотя бы тот ход, что ведет из запертой комнатки куда-то вниз. Мне кажется, я знаю, почему крыло дома, где расположен погреб, направлено в сторону холма.

6 часов вечера

Из выходящих на север окон могу видеть вершину холма, и на ней – жителей деревни. Похоже, те не замечают близящейся бури, продолжая копать возле большого центрального каменного столба. По-моему, они трудятся как раз там, где находится обрамленное камнями углубление вроде входа в давно заваленный тоннель. Что же будет дальше? В какой мере эти люди соблюдают древние ритуалы, связанные с шабашем ведьм в Вальпургиеву ночь? Ключ жутко сияет, и это уже точно не кажется мне. Решусь ли я употребить его так, как надлежит?

Еще один факт сильно встревожил меня: лихорадочно просматривая книги и короба с фамильными документами в библиотеке, я вдруг наткнулся на более полный вариант имени, столь терзавшего мою память последнее время: Тринтия, жена Эдриана Слейта.

И это имя – Эдриан – подводит меня к тому, чтобы вспомнить все.

Полночь

Ужас выпущен на волю, но я не должен поддаваться слабости. Дьявольски, неистово разразилась буря, и молния трижды ударила в холм, а эти безобразные деревенские жители по-прежнему сгрудились в пределах каменной ограды кромлеха. Могу видеть их, поскольку вспышки молний почти непрерывны.

Силуэты больших, поставленных вертикально камней зловеще вырисовываются на горизонте, источая тусклый зеленоватый свет, отчего их видно даже тогда, когда нет молний. Раскаты грома глушат, и чудится, будто что-то отвечает им невесть откуда. Пока я писал эти строки, язычники на пике холма принялись петь, завывать и что-то выкрикивать, убого репетируя древний ритуал. Дождь льет как из ведра, но они, не обращая внимания, прыгают и визжат в каком-то дьявольском исступлении: «Йа! Шаб-Ниггурат! Черная Коза и ее Легион Младых!»

Однако страшнее всего сейчас в доме. Даже находясь на втором этаже, я слышу в подвале гулкие шаги, бормотание, шуршание, приглушенные раскаты далекого грома в том самом погребе. Они мешают мне вспомнить кое-что – имя Эдриана Слейта странным эхом отдается в моем мозгу. Зять Дирка ван дер Хайля – и его дочь, внучка старого Дирка и правнучка Аваддона Кори…

Позже

Господи, вспомнил наконец, где видел это имя. Вспомнил – и дрожу. Все пропало…

Левой рукой судорожно сжимаю ключ, и он теплеет. Порой что-то непонятное бьется и пульсирует в нем до того отчетливо, что я почти чувствую, как сталь оживает и шевелится. Ключ попал сюда из Йан-Хо для чудовищных дел, а ужасный долг их свершения теперь на мне – я слишком поздно понял, что малая толика крови ван дер Хайлей, смешавшись с кровью Слейтов, досталась моим предкам и течет теперь в моих жилах. Остатки мужества покидают меня; нет уже и прежнего любопытства. Я знаю, точно знаю, какая кошмарная бездна уготована мне за этой железной дверью. А если Клэс ван дер Хайль действительно был одним из моих предков – неужели его неслыханный грех должен искупить я?

Но я не хочу – клянусь, не хочу!..

(Дальше почерк становится менее разборчивым)

Слишком поздно – уже не сбегу – спасения нет – черные лапы материализуются – вот-вот сволокут вниз, в подвал…

Перевод Григория Шокина

Примечание

Рассказ написан Лавкрафтом совместно с Уильямом Ламли в октябре 1935 г. и опубликован в феврале 1938 г. в журнале “Weird Tales”. Сохранившийся черновик Ламли свидетельствует о том, что Лавкрафт оставил лишь несколько общих положений сюжета и полностью переписал весь текст.

Так как события, о коих пойдет здесь речь, изолировали меня от общества в приюте для умалишенных, я прекрасно осознаю, что мало кто из читателей сочтет мой взгляд на вещи адекватным. К сожалению, люди по большей части обретаются в слишком тесных рамках умозрения – и потому не могут с мерилом терпения и ума подойти к определенным видам восприятия, доступным лишь немногим сверхчувствительным индивидам. Все, что лежит за гранью обыденного опыта, люди отметают. Те из них, кто обладает большей ученостью, знают: кардинального различия между реальным и ирреальным нет – все вещи кажутся такими, какими мы видим их, благодаря тончайшему психофизическому инструментарию, который у каждого свой. Но прозаический материализм масс воспринимает ясновидцев, чей ум проникает за завесу очевидного эмпиризма, как сумасшедших, требующих лечения.

Меня зовут Джервас Дадли. С ранних лет я был фантазер и мечтатель. Достаток семьи избавлял меня от необходимости заботиться о хлебе насущном, а мой темперамент не способствовал единению со сверстниками, чьи развлечения мне казались глупыми, вот я и отпускал свой разум гулять в мирах, отделенных от мира зримого. Юные годы я тратил на чтение малоизвестных книг и прогулки в окружавших родительский дом полях и рощах. Не думаю, что открывшееся мне в тех томах и увиденное в тех полях и рощах совпадает с тем, что видели там мои сверстники, но сказать нечто большее – лишь подтвердить все те жестокие наветы на мой интеллект, которые порой слышу из перешептываний обслуги вокруг меня. Мне достаточно рассказать о событиях, не анализируя причины.

Да, между собой и зримым миром я провел границу – но ни одному человеческому существу не удавалось еще отрешиться полностью от себе подобных, погрузиться в полное одиночество. Урезая общение с живыми, человек неизбежно обращается к чему-то вовсе не живому – или уже не живому.

Рядом с моим домом находилась необычная лесистая лощина, в сумеречных глубинах которой я проводил бо́льшую часть своего времени – читая, думая, мечтая. На поросших мхом склонах были сделаны мои первые детские шаги, а вокруг гротескно искривленных ветвей дубов, что росли там, были сплетены паутины моих первых незрелых фантазий. Я назначал свидания дриадам и частенько наблюдал за их исступленным танцем в боровшихся за право светить лучах убывающей луны… но об этих вещах я не должен теперь говорить. Расскажу лишь об одинокой гробнице в самых темных зарослях на склоне холма – заброшенной гробнице Хайдов, древнего и возвышенного рода, последний прямой потомок которого нашел упокоение в ее черных недрах за много десятилетий до моего рождения.

Эта гробница была сделана из гранита – заветрившегося, обесцвеченного туманами и переходящей из поколения в поколение сыростью. Ее высекли в склоне холма, и снаружи виднелся лишь вход в нее. Дверью служила тяжелая и неприступная каменная плита на ржавых петлях, зловеще приотворенная, вся в оковах тяжелых цепей и запоров, в соответствии с неприглядными обычаями полувековой давности. Приют нескольких поколений, венчавший собой когда-то похоронный склон, не так давно стал жертвой пожара, возникшего от удара молнии. О той разразившейся посреди ночи грозе, уничтожившей фамильный особняк, все старожилы округи рассказывали тихими тревожными голосами, намекая на то, что была она «проявленьем гнева Божьего». Эти слова и интонация, с которой их произносили, с годами укрепили во мне и без того сильный интерес к гробнице, укрывшейся за лесом. Как оказалось, пожар тот забрал лишь одну жертву.

Когда последнего из Хайдов хоронили в этом тихом тенистом месте, урну с прахом привезли из далекого чужеземья, куда семья перебралась, когда особняк сгорел дотла. И никого не осталось здесь ныне, кто мог бы принести цветы ко входу в погребальную камеру, и едва ли кто осмеливался задержаться в гнетущих сумерках, будто бы всегда окружавших гробницу, льнувших к ее увлажненной росой тверди.

Никогда не забыть мне тот день, когда я впервые набрел на этот неприметный чертог смерти. Стояла середина лета, и алхимические начала природы превращали пейзажи леса в одну яркую, практически однородную массу зелени; эти моря шелестевшей мокрой листвы и едва уловимые запахи почвы и трав пленили мои чувства. В такой обстановке разум теряет перспективу; время и пространство кажутся нереальными, и эхо забытого доисторического прошлого настойчиво бьется в очарованном сознании. Я весь день бродил по ложбине, в таинственной роще, думая о том, о чем не следует думать, и беседуя с вещами, коим нельзя давать имена. В свои десять лет я видел и слышал много чудес, неизвестных большинству, и в некоторых отношениях был поразительно зрел. Когда, пробираясь меж двух кустов дикого шиповника, я внезапно наткнулся на вход в гробницу, то даже не понял, что именно обнаружил. Темные гранитные глыбы, странно приоткрытая дверь и ритуальная резьба над аркой не вызвали у меня никаких ассоциаций скорбного и жуткого характера. О могилах и гробницах я знал и воображал многое, но из-за своего своеобразного темперамента был огражден от всякого контакта с церковными дворами и кладбищами. Странный каменный куб на лесистом склоне был для меня лишь источником интереса и размышлений; и его холодное, сырое нутро, в которое я тщетно заглядывал через щелочку, не намекало мне на смерть и траур. Но именно в то мгновение любопытства и оформился безумный нелогичный порыв, приведший меня к заточению в этом аду.

Понукаемый, верно, голосом какого-нибудь безымянного лешего, я решил во что бы то ни стало попасть внутрь. Пока не начало смеркаться, я изучал тяжелые ржавые цепи, искал в них уязвимости, даже пытался протиснуть свое тщедушное тело в имевшуюся щель – но все безрезультатно. Любопытство сменилось остервенением – возвращаясь в сгущавшихся сумерках домой, я поклялся сотне богов местных рощ, что любой ценой пробьюсь в черные холодные недра, казалось, взывавшие ко мне. Седобородый врач, ежедневно навещавший меня в палате, обмолвился при визитерах, что клятва та и ознаменовала начало зловещей мономании[49], но в этом я доверюсь своим читателям – пусть сперва выслушают всю историю, а уж после рассудят сами.

Месяцы, последовавшие за моим открытием, прошли в тщетных попытках взломать сложный висячий замок приотворенной гробницы и в тщательно взвешенных расспросах о природе и истории сооружения. Имея от роду восприимчивые ум и слух, я многое узнал; врожденная скрытность заставляла меня никого не посвящать в свои дела и планы. Здесь, возможно, стоит отметить, что я вовсе не был удивлен или напуган, узнав о том, что именно нашел. Мои довольно оригинальные представления о жизни и смерти заставили меня смутно ассоциировать влагу на граните с проявлением телесной жизни; и я чувствовал, что знатное семейство сгоревшего особняка неким образом все еще живо в каменном сооружении, которое я стремился исследовать.

Невнятные рассказы о странных традициях семейства и о распутствах, что его члены некогда учиняли в просторных залах особняка, пробудили во мне удвоенный интерес к гробнице, перед дверью которой я просиживал часы каждый день. Однажды я сунул руку с зажженной свечой в оставленную дверью щель, но ничего не увидел, кроме пролета мокрых каменных ступеней, ведущих вниз. Смутно улавливаемый запах, поднимавшийся оттуда, и отталкивал, и завораживал меня. Я чувствовал, что уже обонял его раньше, в былом, далеко за гранью всех воспоминаний – и даже за пределами моего пребывания в собственном теле.

Через год после того, как впервые увидел гробницу, я наткнулся на одну ветхую книгу – перевод «Жизнеописаний» Плутарха[50]. Я выудил ее из заплесневелой коробки на чердаке моего дома. Читая «Жизнь Тесея», я был очень впечатлен одним отрывком, повествующим о большом камне, под которым юного героя ждали судьбоносные артефакты – ждали того момента, когда он повзрослеет в достаточной мере и сумеет сдвинуть огромный груз. Эта легенда развеяла мое самое горячее нетерпение войти в гробницу, ибо она заставила меня почувствовать: время еще не пришло. Позже, сказал я себе, я приумножу силу и ум – и тогда одолею тяжелую дверь в цепях; а пока не зазорно и подчиниться судьбе.

Соответственно, мои бдения у промозглого склепа стали менее настойчивыми; я начал уделять время другим, хотя и столь же странным занятиям. Иногда я вставал по ночам, тихо выскальзывал из дома и прогуливался по кладбищам, от вида которых меня так берегли зачем-то родители. Что я там делал – не могу сказать, потому что уже не столь уверен в реальности некоторых вещей; но знаю, что на следующий день после такой ночной прогулки я часто удивлял окружающих своим знанием полузабытых, погребенных весом многих поколений фактов. Именно после одной такой ночи я потряс общественность странным рассказом о похоронах богатого досточтимого сквайра Брюстера, видного деятеля нашего края, погребенного в 1711 году, чей сланцевый надгробный камень с выгравированным на нем «Веселым Роджером» уже почти совсем рассыпался. Со странной горячностью я поклялся не только в том, что гробовщик Гудман Симпсон обидел усопшего, украв у того башмаки с серебряными пряжками, шелковые чулки и атласное платье перед положением во гроб, но и в том, что сам сквайр, погребенный в летаргическом сне, дважды перевернулся в гробу под могильным холмом на следующий же день после похорон.

Но желание попасть в гробницу никогда не оставляло меня и даже было подстегнуто негаданным генеалогическим открытием: мои собственные предки по материнской линии имели некоторую связь с якобы прервавшимся родом Хайдов. Крайний по линии моего отца, я также являлся последним представителем той более старой семьи с ее наследием мрачных тайн. Уверившись, что гробница принадлежит мне, я с пламенным нетерпением ждал того времени, когда смогу миновать каменную дверь и по скользким каменным ступеням сойти в темноту. Теперь у меня вошло в привычку очень внимательно вслушиваться, стоя у приоткрытого входа в склеп; этим странным бдениям я отводил свои любимые часы полуночной тиши. В честь совершеннолетия я расчистил небольшую поляну в зарослях перед облепленным лишайником навесом холма, дав окрестной растительности вымахать вокруг площадки и создать подобие стен и крыши лесной беседки. Эта беседка была моим храмом, запертая дверь – моим святилищем, и здесь я, бывало, лежал, распростершись на мшистой земле, думая о необычайном и заставая странные грезы наяву.

Ночь первого откровения была душной. Я, должно быть, устало прикорнул, так как смутно припоминаю, будто разбудили меня голоса. Об их интонациях и звучании я не решаюсь говорить – как, впрочем, и об их тембре, – но могу сказать, что прослеживались особые отличия в вокабуляре, произношении, в самой манере изъясняться. Казалось, всяк оттенок новоанглийского говора, от грубоватого слога колонистов-пуритан до хлесткой риторики пятидесятилетней давности, был представлен в той призрачной беседе, хотя все это пришло мне на ум позже. В тот момент моим вниманием завладело иное явление, столь мимолетное, что я не стану настаивать на его истинности: с моим пробуждением, как мне показалось, в гробнице кто-то спешно задул огонек.

Увиденное не изумило меня и не отпугнуло, но той ночью я переменился навсегда и безвозвратно. Вернувшись домой, я направился прямиком к неприметному ветхому ларю на чердаке – и из него извлек ключ, коим на следующий день с легкостью отпер дверь, так долго казавшуюся серьезной и едва ли преодолимой преградой.

Тусклый угасавший день благословил мое вхождение в погребальные покои склона. Делая шаг за шагом, я дрожал, и сердце мое билось с неописуемым ликованием. Затворив за собой дверь, я начал спускаться по сырым ступеням при свете единственной свечи – и вдруг подумал, что знаю этот путь; пускай свеча коптила в удушавшем зловонии этого места, я, напротив, странным образом чувствовал себя отлично в затхлой атмосфере склепа. Оглядевшись, я обнаружил множество мраморных плит с гробами или их останками; если одни с виду казались почти новыми, другие распались, оставив серебряные ручки и сцепки в насыпях серого праха. На одной табличке я прочел имя сэра Джеффри Хайда, который приехал из Сассекса в 1640 году и умер здесь несколько лет спустя. В заметной нише стоял один довольно хорошо сохранившийся незанятый гроб, отмеченный единственным именем, которое вызвало у меня и улыбку, и дрожь. Дикий импульс велел мне взобраться на широкую плиту, затушить свечу и примерить деревянный камзол.

Под серые очи рассвета я, пошатываясь, явился… Развернувшись к моей желанной двери, я учтиво поклонился на прощание и запер ее на все цепи. Юность моя закончилась, хотя всего двадцать один раз зимние холода успели проморозить мое бренное тело. Рано поднявшиеся поселяне, встречавшиеся мне по дороге домой, странно поглядывали на меня, дивясь откровенно пьяному виду парня, известного в округе отшельническими манерами и трезвостью. Попасться на глаза родителям я рискнул лишь после долгого освежающего сна.

С тех пор я каждую ночь посещал гробницу, видя, слыша и делая вещи, о которых не должен рассказывать никогда и никому. Моя речь, всегда чутко реагировавшая на окружающую языковую среду, подверглась заметным метаморфозам. Вскоре уже ни от кого не укрывался архаизм моих формулировок, а также странная наглеца и дерзость, каких никогда за мной не водилось. Став вести себя этаким бонтонным молодым человеком, я изрядно озадачивал тех, кто знал меня добровольным затворником. Моему прежде молчаливому языку вдруг стали подвластны и воздушная грация Честерфилда, и богоборческий цинизм Рочестера. Я повадился проявлять особую эрудицию, абсолютно не связанную с теми отвлеченными монашескими штудиями, коими увлекался в юности; я испещрял форзацы своих книг с ходу сочиненными остротами в рифму – в стиле эпиграмм Гея, Прайора[51] и прочих жизнерадостных остроумцев-рифмачей августинской литературы[52]. Однажды утром, за завтраком, я едва не накликал на себя беду, продекламировав явно нетрезвым голосом удалую застольную песнь восемнадцатого века – такую ни в одной книге о той эпохе не сыскать, – наполнив каждое слово и каждый жест георгианским плутовским пафосом:

Примерно в то же время я начал бояться огня и молний. Прежде я был к ним скорее безразличен, зато теперь они будили во мне ужас без очевидной причины, и всякий раз, как небеса загорались электрическим огнем, я искал спасения в укромных местах. Днем моим излюбленным укрытием служил подвал в развалинах сгоревшего поместья – там я любил воображать, как он был обставлен изначально. Однажды я случайно напугал деревенского жителя, уверенно приведя его в этот тайник, о существовании которого он, как оказалось, не знал – место было скрыто от глаз, а дорогу к нему позабыло уже не одно поколение.

В конце концов наступил тот несчастливый момент, когда родители, встревоженные переменами в поведении и внешнем виде своего единственного сына, имея притом самые добрые намерения, стали прилагать все усилия, чтобы следить за каждым моим шагом. Это грозило разразиться бедой. Я никому не говорил о своих посещениях гробницы, ревностно храня секрет с самого детства. Теперь же настала эра осторожности – я устроил хитроумный лабиринт в лесной ложбине, чтобы сбить с толку возможных преследователей. Ключ от гробницы я повесил на цепочку, надетую на шее, – и никогда не выносил из склепа ничего, что могло показаться подозрительным или привлечь к моей персоне нежелательное внимание.

Однажды утром, после очередного ночного бдения, я закреплял цепь на двери не слишком твердой рукой – и вдруг увидел в кустах неподалеку испуганное лицо соглядатая. Сомнений не было: приют мой найден, объект ночных визитов раскрыт. Человек тот не вышел ко мне, и я поспешил домой, надеясь послушать, что он сообщит моему измученному заботами отцу. Все ли временные пристанища, кроме того, что скрыто за оцепленной дверью, ведомы окружающим? Вообразите мое изумление, когда я услышал, как шпион осторожным шепотом поведал, что я провел ночь не в гробнице, а возле входа в нее, глядя на дверь полузакрытыми глазами сомнамбулы. Судя по всему, некая сверхъестественная сила, будучи на моей стороне, навела на него морок.

Осмелев от этого покровительства, я возобновил посещения гробницы – в полной уверенности, что никто не увидит, как я туда проникаю. Целую неделю я от души наслаждался частым пребыванием в веселой компании мертвецов, которых не должен и не хочу здесь описывать, как вдруг случилось то, что привело меня в сие ненавистное обиталище грусти и однообразия.

Мне не следовало уходить из дома в ту ночь, ибо в воздухе трепетало предчувствие грозы, погромыхивал гром в свинцовых тучах, дьявольское свечение поднималось от топи на дне ложбины. Зов мертвых тоже показался мне иным: не из гробницы он прозвучал, но из обугленных руин подвала на гребне холма. Оттуда могущественный демон поманил меня своим незримым перстом, когда я вышел из рощи на голый участок перед развалинами. При неясном свете луны я был одарен новым видением.

Особняк, исчезнувший с лица земли столетие назад, вновь вознесся во всем своем великолепии перед моим восторженным взором. Все его окна были ярко, почти что слепяще освещены. По длинной подъездной аллее к нему двигались экипажи бостонской знати, обгоняя толпы гостей в изысканных и напудренных париках, шедших пешком из окрестных особняков. Я слился с этой толпой, хотя и понимал, что отношусь к хозяевам, а не к гостям. В огромном зале гремела музыка, слышался смех, в бокалах с вином играли яркие блики от тысяч свечей. Иные лица были мне знакомы… мне следовало бы знать их лучше, если бы смерть не поглотила их и печать разложения не легла бы на их останки. В этой бурной, гулящей, беззаботной толпе я ощутил себя свободным от каких бы то ни было норм приличия. Веселое богохульство потоками лилось с моих губ; своими шокирующими выходками я нарушал и Божьи заповеди, и законы, писанные людьми, и правила, установленные самой Природой. Внезапно раскат грома, перекрывший даже шум гульбы, расколол пространство над нашими головами и заставил примолкнуть от страха даже самых смелых в этой озорной компании. Дом наполнили красные языки пламени и обжигавшие потоки раскаленного воздуха. Все участники этого странного шабаша, охваченные паникой от свалившегося на их головы несчастья, бегством спасались в ночи – и теперь уж точно я остался один, пригвожденный к месту унизительным страхом, равного которому прежде никогда не испытывал. И почти сразу к одному страху добавился другой: сожженный заживо дотла, развеянный четырьмя ветрами, я, может статься, так и не найду упокоения в гробнице Хайдов! А разве тот гроб не был приготовлен для меня? Разве я не имел права коротать вечность в компании потомков сэра Джеффри Хайда? Имел! Так пусть же смерть взыщет с меня эту бренную плоть, ибо дух мой так и не обрел упокоения в череде воплощений, черной цепью связавшей века! Но тогда и я взыщу со смерти, и раз судьба мне погибнуть в геенне огненной, то труп мой да упокоится там, в алькове склепа, и нигде более! Быть тому – ибо так восхотел Джервас Хайд, не пожелавший разделить тоскливую участь Палинура[53]!

Когда призрак горящего дома истаял, оказалось, что меня скрутили двое – тот подлец, что шпионил за мной из кустов, и еще кто-то незнакомый. Я яростно кричал на них и изо всех сил рвался на свободу. Дождь разил с небес плотными струями, на юге сверкали молнии, и прямо над нашими головами слышались раскаты грома. Я продолжал громко требовать, чтобы меня погребли в склепе Хайдов, а рядом стоял мой отец, ужасно постаревший в своем горе; он приказал этим псам обходиться со мной осторожнее. Черная круглая отметина на полу, кажется, осталась после угодившего сюда разряда, и на этом месте толклись селяне, ставшие очевидцами случившегося: с фонарями в руках они искали маленькую шкатулку старинной работы, которую на мгновение высветила молния.

Поняв тщетность своих попыток вырваться, я перестал изворачиваться и устремил взгляд на этих искателей сокровищ. Шкатулка, замочек которой был вскрыт ударом молнии, выкорчевавшей ее из земли, содержала много любопытных старых бумаг и ценностей. Меня заинтересовал лишь один предмет: фарфоровая миниатюра молодого человека в красиво завитом парике с косицей. Его лицо было точной копией моего – или по меньшей мере лицом моего утерянного брата-близнеца.

На другой день меня заточили в эту комнату с решетками на окнах. Но я узнавал обо всем, о чем хотел, от старого прямодушного Хирама – слуги, сопереживавшего моей юности и, подобно мне, ценившего упокоение. То, что я осмелился поведать о пережитом мною во склепе, у остальных вызывало лишь снисходительные улыбки. Отец, часто навещающий меня, уверяет, будто я никак не мог проникнуть туда, и божится, что к ржавому замку не прикасались, наверное, уже полвека. Он сам все проверил и убедился; утверждает даже, будто в поселке все знали о моих кладбищенских приключениях и следили за мной, пока я спал снаружи, с полузакрытыми глазами, устремленными на приотворенную дверь. Этим утверждениям я не могу противопоставить никаких вещественных доказательств, ибо ключ от замка пропал в ту страшную ночь, когда меня схватили. Отец не придает значения и моим необычным познаниям о прошлом, заимствованным из встреч с мертвецами: он считает их почерпнутыми из старинных книг фамильной библиотеки. Если бы не старый мой слуга Хирам, я бы и сам полностью уверился в своем безумии.

Но Хирам, верный до конца, посоветовал открыть людям мою историю – или по крайней мере ее часть. Неделю назад он отпер замок, снял с двери цепь и с факелом спустился во мрачные недра гробницы. На мраморном постаменте в алькове он увидел гроб – старый, но пустой; на потускневшей от времени табличке на нем значилось только имя: ДЖЕРВАС. Значит, тот деревянный камзол – по мне; и в том склепе мне все же обещан вечный покой.

Ньярлатхотеп – Крадущийся Хаос… Я – последний, и я изреку в чуткую пустоту…

Не помню точно, когда это началось – несколько месяцев тому назад, кажется. Всеобщая напряженность достигла ужасных высот. К череде политических и социальных потрясений добавилось странное, мрачное предчувствие ужасающей физической опасности; опасности широко распространенной и всеобъемлющей, такой, какую можно представить только в самых диких ночных фантазиях. Я помню, что люди ходили с бледными и встревоженными лицами и шептали остережения и пророчества, которые никто не осмеливался сознательно повторить или признать услышанными. Над нашим миром гнетуще довлело чувство непомерной вины, и из межзвездных бездн на него обрушивались холодные потоки, от коих люди на неосвещенных пустырях обращались в дрожь. Времена года отреклись от привычной очередности – осень дышала адской жарой, и все мы чувствовали, что мир – а может статься, и вся Вселенная – переходит из-под контроля известных богов или сил в руки богов или сил абсолютно неизведанных.

И именно тогда Ньярлатхотеп покинул Египет. Кто он такой, никто не мог сказать, но в нем текла древняя первобытная кровь, и обликом он был подобен фараону египетскому. Только завидев его фигуру, феллахи безотчетно падали ниц. Он утверждал, что восстал сквозь тьму двадцати семи веков и что слуху его открыты пульсации космоса и послания иномирных далей. В наиболее пресыщенные цивилизацией земли направил свои стопы Ньярлатхотеп, смуглый, стройный и зловещий. Он приобретал плоды наук, детища стекла и металла, дабы объединением их сотворить еще более причудливый инструментарий; он вообще много и охотно говорил о науках – об электрофизике, психологии – и устраивал показы мощи своей, заставлявшие зрителей лишаться дара речи и приумножавшие его славу безмерно. Передавая славу Ньярлатхотепа из уст в уста и советуя другим увидеть его своими глазами, люди безотчетно трепетали – ведь там, куда прибывал Ньярлатхотеп, покоя больше не было. Ранние часы оглашались перепуганными воплями вовлеченных в кошмар сновидцев; никогда дотоле истошный крик не был столь значимой общественной проблемой. Ныне же верховоды почти жалели, что не могут запретить сон в предрассветные часы, дабы вопли городов не взвивались до самой луны, бледной и жалостливой, чье сияние мерцало на зеленых водах, скользящих под мостами, и старых шпилях, рушащихся на фоне болезненного неба.

Я помню, как Ньярлатхотеп навестил и мой город – великий, древний, ужасный город бесчисленных преступлений. Мои друзья рассказывали мне о нем, о том, как увлекательны и заманчивы его откровения, и я сгорал от нетерпения познать его таинства. Говорили, будто то, на что способен был тот египтянин, впечатляло превыше самых лихорадочных моих фантазий. Проецируемое им на экраны в темных залах сулило такое будущее, о котором никто, кроме Ньярлатхотепа, не отваживался пророчествовать, и искристый ореол пророка изымал у зрителей то, что доселе никем изъято не было, что находило отражение лишь в глазах людских. И я повсюду слышал намеки, что тем, кто знаком стал с Ньярлатхотепом, открылись зрелища, недоступные для всех прочих.

Стояла жаркая осень, и я в беспокойном людском потоке шел узреть Ньярлатхотепа – сквозь духоту ночи, ввысь по бесконечной лестнице, в тесную залу. И на затененном экране увидел я фигуры в капюшонах среди руин и желтые злые лица, выглядывавшие из-за павших обелисков. Увидел я, как мир борется с тьмою; с волнами разрушения, что возникали в недрах космоса и омывали тускнеющее, остывающее солнце, разбиваясь о рифы планет. И вдруг – искры, мириады искр зловещими нимбами повисли над головами зрителей, и волосы у всех встали дыбом; и тени, неописуемо гротескные тени, простерлись над человеческой толпой.

И когда я, пытаясь доказать превосходство своего рассудка над паникой остальных, что-то нетвердо заявил насчет мошенничества и «простого статического электричества», сам Ньярлатхотеп вывел нас наружу по головокружительной лестнице на сырые, жаркие, пустые полуночные улицы. Я вскричал громко, что не боюсь и никогда не стану бояться, и другие в поисках утешения вторили мне. Мы громко, наперебой убеждали себя, что с городом нашим ничего не случилось, что он все тот же и конца ему не предвидится; даже когда погас весь электрический свет, мы лишь кляли на все лады службы электроснабжения и смеялись над своими же гримасами суеверного ужаса.

Потом дирижировать нами взялось гнилостно-зеленое светило, и человеческий поток заструился к какой-то неведомой цели, о которой все старались попросту не думать. Мы шли и замечали, что там, где раньше была мостовая, теперь росла трава, а на месте трамвайных рельсов лишь изредка попадались неровные полосы проржавевшего насквозь металла. Повстречался и сам трамвай – пустой, искореженный, без стекол, запрокинутый набок. И, сколько бы мы ни всматривались вдаль, – никак не могли понять, куда делась третья по счету высотка близ реки и когда успела лишиться верхних этажей вторая.

Затем мы разделились на три узкие колонны, и повело нас тремя разными путями. Левая колонна канула в узкой темной аллее, и вскоре лишь стенания, исполненные страданий, напоминали о ней. Правую колонну втянул в себя зев подземки, подступы к которому поросли сорной травой; на прощание из-под земли до нас донесся безумный хохот. Моя колонна, центральная, шла дальше и вскоре осталась под открытым небом. Я почувствовал озноб, не свойственный жаркой осени, ибо, шагая через сумеречную пустошь, мы всюду наблюдали вокруг себя адский лунный блеск злых снегов. Лишь в одном месте снега те протаяли – там, где открывалось пещерное жерло, гротескно-черное среди своего ослепительного окружения. Мои спутники, словно завороженные, устремились туда, и только теперь мне открылось, сколь скудной была наша шеренга. Я как мог замедлил свой ход, ибо этот безотрадный провал среди освещенных зеленоватым светом сугробов внушал мне смертный страх, ведь оттуда, где скрылись мои товарищи, понеслись тревожные крики. Но пришел и мой черед – этого никак нельзя было избежать; и, манимый шедшими впереди, я ступил под своды крипты, чьи недра никогда не знали света.

Лишь богам минувшего, с их пристрастной отстраненностью и недалекой мудростью, дано описать эту последнюю картину. Все эти ожившие тени, корчащиеся, как черви, в руках, что не были на самом деле руками, вслепую роющие ходы в жуткой полуночи распадающегося мироздания; упадочные миры, чье небо закопчено, а города подобны язвам на мертвом теле; кладбищенские ветры, что сметают бледные звезды, задувают их свет. А за пределами миров – смутные тени чудовищных фигур; еле видны колонны неосвященных храмов, стоящие издревле на безымянных скалах у основания пространства и достигающие головокружительной пустоты над сферами света и тьмы. И на этом бурлящем кладбище Вселенной – приглушенный, сводящий с ума барабанный бой и монотонный тонкий скулеж нечестивых флейт, несущийся из непостижимых, лишенных света угодий за гранью Времени. Безумное биение и песнь, под которую медленно, неуклюже и гротескно пляшут титаны, эти мрачные высшие боги – эти слепые, безгласные, безмозглые горгульи, чей провозвестный дух – Ньярлатхотеп.

Перевод Григория Шокина

Примечание

Рассказ написан в 1920-м и впервые опубликован в журнале “The United Amateur” в ноябре того же года. Основой для него послужил описанный в письме (1921) сон Лавкрафта, в котором он получил письмо от своего друга, Сэмюэла Лавмена: тот советовал ему не пропустить удивительное представление Ньярлатхотепа, который якобы приехал в родной город писателя – Провиденс. Лавкрафт охарактеризовал сон как «самый яркий ночной кошмар – прежде подобные снились мне только лет в десять». Он пишет: «Я никогда не слышал прежде имени Ньярлатхотеп, но логика сна донесла до меня, что он – своего рода странствующий маг или просветитель, который выступал в публичных залах и вызывал всеобщий страх и обсуждения. Его “шоу” состояли из двух частей. Первая – показ жуткой (быть может, пророческой) киноленты; вторая – несколько экстраординарных научных экспериментов с электричеством. Когда я получил письмо, я, кажется, вспомнил, что Ньярлатхотеп уже явился в Провиденс». По признанию самого Лавкрафта, он проснулся с чудовищной головной болью и немедленно начал писать, чтобы запечатлеть атмосферу ужаса, которую почувствовал. Стоит заметить, что Ньярлатхотеп единственный во всем Пантеоне удостоился «именного» произведения, преподносящего подробное описание (в рассказе «Азатот» сам Бог-Султан не упоминается, если, конечно, не предположить, что он и есть главный герой, живущий в комнате с единственным окном). Критик Уилл Мюррей предположил, что прообраз Ньярлатхотепа – не кто иной, как Никола Тесла, чьи хорошо посещаемые демонстрации действительно включали необычные эксперименты с электрическими приборами (его в некоторых штатах считали зловещей, апокалиптической фигурой). С. Т. Джоши, разделяя данную точку зрения, отмечает, что Ньярлатхотеп является воплощением гибели и разложения, а его «опыты» символизируют разрушительные силы науки. Писатель Уильям Ф. Тупонс в своей книге «Лорд Дансени, Г. Ф. Лавкрафт и Рэй Брэдбери: призрачные путешествия» (Scarecrow Press, 2013) предлагает марксистскую интерпретацию рассказа: Лавкрафт изображает ощущение шока, гротеска, связанного с деформацией, «очужествлением» и разрушением старого мира пред лицом мира нового, капиталистического, где Ньярлатхотеп служит «глашатаем безликих и злобных сил», управляющих мировым капиталом.

Я находился вдали от дома, во власти чар восточного моря. В сумерках моего слуха достигал шум прибоя о скалы, и я знал, что море раскинулось сразу же за холмом, где на фоне прояснявшегося неба и первых вечерних звезд корчились искривленные ивы. И поскольку прародители призвали меня в старый город по ту сторону, я спешно пробирался по засыпанной свежим снегом дороге, что пустынно взмывала к мерцавшему меж деревьев Альдебарану, – в направлении того самого древнего города, где я никогда не бывал, но который часто видел во снах.

Стоял Йоль[54], который люди именуют Рождеством, хотя в глубине души и осознают, что праздник этот старее Вифлеема и Вавилона, старее Мемфиса и самого человечества. Стоял Йоль, и я наконец-то достиг древнего приморского городка, где мой народ когда-то обитал и справлял празднество в стародавние времена его запрета – и где он заповедал своим потомкам устраивать праздник раз в столетие, дабы не стиралась память о первичных тайнах. Народ мой был старым – был старым еще даже до заселения здешних земель три века назад. И он был чужеземным, потому что объявился загадочным смуглым племенем из дурманных южных орхидейных садов и, прежде чем усвоил речь голубоглазых рыбаков, говорил на ином языке[55]. С тех пор мои сородичи рассеялись, и связывали их меж собой лишь мистерийные обряды, что не способна постичь ни одна живая душа. Я был единственным, кто возвращался той ночью в старый рыбацкий город по наказу легенды, потому как не забывают лишь неимущие да одинокие.

И вот по ту сторону гребня холма глазам моим предстал Кингспорт, холодно раскинувшийся в сумерках, – заснеженный Кингспорт с древними флюгерами и шпилями; коньками крыш и колпаками дымоходов; причалами и мостиками; ивами и кладбищами; бесконечными лабиринтами крутых, узких и извилистых улочек и увенчанной церковью головокружительной центральной вершиной, нетронутой временем. Город с непрерывной путаницей построек колониальной эпохи, нагроможденных и рассеянных по всем сторонам и высотам, словно разбросанные детские кубики; с самой старино́й, парящей на седых крыльях над выбеленными зимой щипцами[56] и двускатными крышами; с веерообразными и многосекционными окнами, одно за другим вспыхивающими в холодной полутьме, чтобы присоединиться к Ориону и архаическим звездам… А об ветхие пирсы с шумом билось море – полное тайн извечное море, из коего в незапамятные времена вышел человек.

Над дорогой на гребне нависал еще более высокий холм, голый и продуваемый всеми ветрами, и я понял, что часть его отведена под кладбище – там из снега подобно сгнившим ногтям гигантского трупа зловеще торчали черные надгробия. Дорога без единого следа навевала уныние, и порой в отдалении мне чудилось жуткое поскрипывание, словно от раскачивающейся на ветру виселицы. В 1692 году за колдовство повесили четырех моих сородичей, но точное место казни мне было неизвестно.

Дорога побежала зигзагами вниз по обращенному к морю склону, и я прислушался, не доносятся ли из городка шумы вечерних забав, однако признаков людской суеты не различил. Для праздничной поры это было странно, и тогда я решил, что рождественские обычаи местных старых пуритан наверняка мне совершенно непривычны и исполнены безмолвных молитв подле очага. Так что больше я не пытался расслышать веселье или разглядеть путников, но продолжал спуск мимо притихших ферм и темных каменных стен туда, где на морском ветру поскрипывали вывески антикварных лавок и береговых таверн да в свете занавешенных оконцев вдоль безлюдных немощеных улочек поблескивали гротескные дверные молотки на украшенных колоннами входах.

Загодя я изучил карты города и потому ведал, где искать дом сородичей. Меня уведомили, что узна́ют и радушно примут, поскольку сельские легенды живут долго, – и я поспешил по Бэк-стрит к Серкл-корт, пересек по свежему снежку единственную в городе полностью выложенную плитняком мостовую и оказался на Грин-лейн, что уводила за крытый рынок. Старые карты все еще отвечали действительности, и сложностей у меня не возникло; вот только в Аркхеме, пожалуй, все же зря пообещали здесь трамвайную линию – никаких проводов над головой было не видать, и из-под заносов не проступали рельсы. Я даже порадовался, что пришлось идти пешком, – с высоты холма белый городок выглядел очень красиво. Мне уже не терпелось постучаться к своим сородичам в седьмой дом по левой стороне Грин-лейн, постройки первой половины семнадцатого века, со старомодной островерхой крышей и выступающим вторым этажом.

Но вот и дом отыскался, и в нем горел свет. Судя по окнам с ромбовидными секциями, старинное здание практически полностью сохранилось в первозданном виде: верх нависал над узкой, поросшей сорняками улочкой, едва ли не соприкасаясь с такой же выдающейся вперед частью противоположного дома, так что я находился чуть ли не в тоннеле, и низкое каменное крылечко строения даже не укрыл снег. Тротуара попросту не было, и входные двери многих других домов располагались так высоко, что к ним вели двухпролетные лестницы с чугунными перилами. Местность выглядела довольно диковинно, и поскольку родом я был не из Новой Англии, подобного никогда прежде не встречал. Мне здесь нравилось – вот только окружение доставило бы куда больше удовольствия, имейся здесь хоть какие-то следы на снегу и люди на улицах; будь хотя бы пара окон не зашторена.

Не без робости я воспользовался допотопным дверным молотком. Возможно, жути на меня нагнали своеобразие культуры предков, вечерняя унылость да подозрительность тишины в этом старинном городке с причудливыми обычаями. Ответ же на стук и вовсе поверг меня в ужас, потому что перед тем, как дверь со скрипом отворилась, никаких шагов не донеслось. Впрочем, я быстро успокоился, ободрившись безмятежным выражением лица возникшего на пороге старика в халате и домашних туфлях. Хозяин жестом дал мне понять о своей немоте, однако написал старомодное приветствие стилусом на вощеной дощечке, которую держал в руках.

Старик поманил меня в освещенную свечами комнату с открытыми массивными стропилами под низким потолком и редко расставленной потемневшей чопорной мебелью семнадцатого века. Помещение буквально дышало прошлым – в нем были собраны все его неотъемлемые признаки. Здесь имелись огромный камин и прялка, за которой спиной ко мне сидела согбенная старуха в мешковатом платье и капоре с опущенными полями. Несмотря на праздник, она молча трудилась. В комнате ощущалась беспредельная сырость, и меня удивило, что очаг даже не теплился. Непосредственно перед зашторенными окнами слева стояла деревянная скамья, обращенная высокой спинкой к остальной комнате, и на ней как будто тоже кто-то располагался, но разглядеть наверняка было нельзя. Представшее моим глазам зрелище мне не понравилось совершенно, и меня вновь охватил страх, который лишь усиливался от того, что прежде его развеяло. Чем дольше я всматривался в безмятежный лик старика, тем более эта самая безмятежность меня пугала. Глаза хозяина дома сохраняли абсолютную неподвижность, а кожа чересчур смахивала на восковую. В конце концов я уже и не сомневался, что это и не лицо вовсе, а дьявольски искусно изготовленная маска. Тем не менее его вялые руки в неуместных перчатках радушно вывели на дощечке, что мне придется немного подождать, прежде чем меня сопроводят к месту празднества.

Указав на стул, стол и стопку книг, старик удалился. Я уселся на предложенное место и обнаружил, что книги были ветхими и заплесневелыми; среди них наличествовали сумасбродные «Чудеса науки» старого Морристера[57], ужасная “Saducismus Triumphatus”[58] Джозефа Гленвилла, 1681 года издания, “Remigii Daemonolatreia”, напечатанная в 1595 году в Лионе, и, самый зловещий из всех, недозволенный к упоминанию «Некрономикон» юродивого араба Абдуллы Аль-Хазреда, в запрещенном латинском переводе Оле Ворма – гримуар этот я видел впервые, хотя и достаточно наслушался передаваемых лишь шепотом мерзостей о нем. Никто со мной так и не заговорил, и слух мой только и различал, что доносившееся снаружи поскрипывание вывесок на ветру да жужжание колеса, покуда молчаливая старуха в капоре все пряла и пряла. Комната, книги и хозяева внушали мне отвращение и тревогу, но раз старинная традиция прародителей призвала меня к странному пированью, я твердо настроился и на дальнейшие чудеса. Я попытался занять себя чтением и весьма скоро оказался трепетно поглощен одним отрывком, попавшимся мне в проклятом «Некрономиконе», – некими идеей и легендой, чересчур ужасными для душевного здоровья и рассудка. И я даже испытал досаду, когда меня отвлек почудившийся звук закрываемого окна перед скамьей, словно бы ранее его тайком открывали. Причем шум этот вроде бы последовал за жужжанием – только отнюдь не тем, что издавала прялка. Впрочем, звуки эти я едва расслышал, поскольку старуха налегала на работу изо всех сил, да еще пробили старинные часы. После этого ощущение чуждого присутствия на скамье меня оставило, и я снова погрузился в чтение, хотя и не переставая содрогаться; именно за этим занятием меня и застал вернувшийся старик, уже обутый и облаченный в древний костюм свободного покроя. Он уселся на ту самую скамью и потому пропал из поля моего зрения. Ожидание определенно выдалось нервным, и богохульная книга в моих руках лишь усиливала неприятное чувство. Тем не менее, как только часы пробили одиннадцать, старик поднялся, скользнул к внушительному резному сундуку в углу и достал из него две накидки с капюшонами. Одну он надел сам, а другую набросил на старуху, наконец-то прекратившую монотонное прядение. Затем оба двинулись ко входной двери. Старуха еле волочила ноги, хозяин же, предварительно прихватив ту самую книгу, что я читал, жестом позвал меня, после чего натянул капюшон на свое неподвижное лицо – или личину.

Мы вышли в безлунный и коварный лабиринт этого неимоверно древнего города, вышли как раз тогда, когда один за одним гасли огни в зашторенных окнах, а Сириус злобно взирал на сборища фигур в накидках с капюшонами, что беззвучно вытекали из каждой двери и сливались в жуткие процессии на одной улице, на другой, третьей, под скрипучими вывесками и допотопными щипцами, соломенными крышами и окнами с ромбовидными секциями; собирались и шествовали по ущельевидным проходам между ветхими домами, напирающими друг на друга и всем сонмом заваливающимися; крадучись, пересекали проходные дворы и церковные кладбища, где огни покачивающихся фонарей складывались в непостижимые хмельные созвездия.

И среди этих тихих толп я следовал за своими безгласными провожатыми, задеваемый локтями – подозрительно мягкими, теснимый грудями и животами – абсурдно тестоватыми, податливыми; при этом не видя ни одного лица, не слыша ни единого слова… Все выше и выше вползали наводящие оторопь вереницы, и я осознал, что потоки сходятся вместе, стекаясь к своего рода сердцу кривых улочек на вершине крутого холма в центре города, где громоздилась величественная белая церковь. Именно ее я и видел с дороги на гребне, когда созерцал Кингспорт в опускающихся сумерках, и тогда она вогнала меня в дрожь, ибо на какой-то момент Альдебаран словно бы замер на острие ее шпиля, не сдвигаясь ни туда, ни сюда. Вокруг церкви раскинулась открытая местность – частью кладбище в окружении призрачных рощиц, частью полумощеная площадь, почти полностью очищенная ветром от снега; вдоль нее тянулись дико старые дома уже примелькавшегося архитектурного стиля. На могилах плясали блуждающие огни, являя зловещие виды, однако в их свечении странным образом ничто не отбрасывало тени. По другую сторону кладбища, где не было домов, открывалось пространство за вершиной холма, и я даже различал искорки звезд, отражающиеся в водах гавани, но вот сам город утопал в полнейшем мраке. Лишь изредка на извилистых улочках пугающе подрагивал фонарь одинокого путника, догоняющего толпу, которая к тому времени уже безмолвно вступала в церковь. Я выжидал, пока через чернеющий проем дверей не просочится все сборище, включая и отставших. Старик нетерпеливо тянул меня за рукав, но я был полон решимости войти последним. В конце концов я все же двинулся ко входу, следом за своим жутким хозяином и старой прядильщицей. Переступая порог переполненного храма, я напоследок обернулся: вымощенная площадка наверху холма блекло озарялась кладбищенской фосфоресценцией. Я зябко повел плечами. Хоть ветер и вымел практически весь снег, на подходе к дверям все-таки сохранилась пара-тройка занесенных участков; при беглом взгляде мои утомленные глаза не обнаружили на них никаких следов, даже и от собственных подошв.

Внутри церковь уже не освещалась внесенными фонарями, поскольку основная часть сборища исчезла. Явившиеся на празднество непрерывным потоком прокатились по проходу меж белыми скамьями с высокой спинкой к люку склепа, чей открытый провал омерзительно зиял перед самой кафедрой, и теперь бесшумно протискивались в отверстие. Я бездумно двинулся по истертым ступеням в промозглую и душную крипту. Хвост змеи-вереницы участников ночного похода производил гнетущее впечатление, а уж вид мерно покачивающейся процессии в недрах древней усыпальницы и вовсе вгонял в ужас. Затем в полу склепа моим глазам предстал ведущий вниз проем, в который толпа и втекала, и уже мгновение спустя мы все спускались по зловещей лестнице из грубо отесанного камня – по узкой винтовой лестнице, сырой и необычайно зловонной, бесконечно вьющейся в самое нутро холма вдоль однообразных стен из сочащихся каменных блоков и осыпающегося известкового раствора. То было молчаливое, ошеломительное нисхождение, и через долгий промежуток времени я заметил, что природа стен и ступенек изменилась – теперь они, судя по всему, были высечены в скальном массиве. Больше меня, однако, тревожило то, что мириады шагов не издавали ни единого звука и абсолютно не отдавались эхом. Спустя целую вечность спуска на глаза мне стали попадаться боковые проходы – или норы, – ведущие из неведомых глубин черноты в этот колодец беспросветной тайны. И вскоре количество ходов, этих нечестивых катакомб безымянной угрозы, уже не поддавалось исчислению, а исторгающаяся из них едкая гнилостная вонь стала совсем непереносимой. Я понимал, что мы, верно, уже прошли холм насквозь и опустились под самый Кингспорт, и содрогнулся от мысли о том, насколько древний, должно быть, этот город, ежели самые недра его источены злоточивыми паразитами.

А потом я увидел ядовитое мерцание бледного света, услыхал плеск лишенных солнца вод – и вновь меня охватил трепет. Мне были очень не по душе дары этой ночи, и я горько пожалел, что предки призвали меня к своему обряду. По мере того как ступени и проход становились шире, я стал различать и другой звук – тоненький скулеж, пародию на тихую флейту. Внезапно предо мной распростерлось необъятное пространство некоего нутряного мира – обширный губчатый берег, озаренный сполохами зелено-белесого огненного столпа и омываемый широкой маслянистой рекой, истекающей из бездн неведанных и негаданных, чтобы слиться с вековечным океаном в его чернейших глубинах.

Чувствуя дурноту и задыхаясь, я бросил взгляд на нечестивый Эреб[59] исполинских поганок, прокаженного пламени и вязких вод, и увидел, что толпа в накидках строится полукругом у пылающей колонны. То был обряд Йоля, древнее человечества и обреченный его пережить; изначальный обряд солнцестояния и обещания весны за снегами; обряд огня и вечнозеленых ветвей, света и музыки. И в этой стигийской пещере я видел, как явившиеся сюда совершают помазание и кланяются столпу нечестивого огня, из сложенных ковшиком ладоней бросают в воду клейкую растительность, в хлорозном[60] сиянии переливающуюся зеленым. Я видел все это и видел нечто еще – аморфно сидящее на корточках вдали от света и гнусно дудящее на флейте; чудилось, будто игре твари вторит приглушенное мерзкое хлопанье крыльев из зловонной тьмы, где мои глаза уже ничего не различали. Но более всего пугала пылающая колонна, вулканически брызжущая из бездонных и непостижимых глубин, не дающая и намека на тень, как это положено здоровому огню, и обволакивающая селитровый камень вверху гадкой ядовитой патиной. Клокочущее пламя не отдавало теплом – лишь вязкостью смерти и разложения.

Мой проводник уже протиснулся непосредственно к омерзительному горнилу и, стоя лицом к полукругу празднующих, совершал сдержанные церемониальные помавания. В определенные моменты ритуала толпа раболепно кланялась, особенно когда бессловесный проповедник поднимал над головой ужасающий «Некрономикон», с собою принесенный, – и я тоже поклонился, ибо на празднество меня призвали писания предков. Затем старик подал знак едва различимому в темноте флейтисту, и тогда существо сменило тоненький писк на звук чуть громче и в другом тоне, призвав тем самым ужас, немыслимый и непредсказуемый. При виде этого ужаса ноги у меня так и подкосились, и я опустился на покрытую лишайником землю, обуянный благоговейным страхом, что не принадлежал ни нашему миру, ни какому-либо другому – лишь безумным межмировым пространствам.

Из невообразимой темени за гангренозным сиянием холодного пламени, из адовых далей, через которые сверхъестественно, неслышно и негаданно катила волны маслянистая река, неслись ритмичные хлопки. Звуки исходили от выводка укрощенных и выдрессированных крылатых тварей, которых не дано полностью воспринять здравым глазом или запомнить здравой памятью. То были не совсем вороны, не совсем кроты… не сарычи, не муравьи, не летучие мыши-кровососы, не разложившиеся человеческие трупы – но нечто, что я не могу и не должен вспомнить. Они неуклюже двигались – отчасти посредством своих перепончатых лап, отчасти посредством мембранных крыльев; когда достигли толпы празднующих, фигуры в капюшонах принялись ловить их и усаживаться верхом, после чего ускакивали друг за другом вдоль плёса погруженной во мрак реки, к шахтам и штольням панического ужаса, где ядовитые источники питают страшные и необнаруживаемые водопады.

Прядильщица удалилась вместе с толпой, старик же оставался только по той причине, что я не послушался его, когда он жестом велел мне поймать одно животное и присоединиться к остальным. Нетвердо встав на ноги, я увидел, что аморфный флейтист уже уковылял из виду, зато рядом терпеливо дожидались две твари. Я попятился, и тогда старик достал стилус и дощечку и написал, что он является подлинным представителем моих прародителей, учредивших йольский культ на этом древнем месте; мое возвращение было давным-давно предначертано, самые тайные обряды только предстоит совершить (замечу, что почерк его оказался весьма старомодным). Видя мое дальнейшее колебание, в качестве доказательства своей личности он извлек из-под балахона перстень с печаткой и часы; и то и другое – с моим семейным гербом. Вот только предъявленное доказательство оказалось чудовищным, поскольку из старинных документов я знал, что часы эти положили в гроб моему прапрапрапрадеду в 1698 году.

Меж тем мой проводник откинул капюшон, обличая фамильное сходство в наших чертах, однако я лишь вздрогнул, не сомневаясь, что лик его был всего-навсего дьявольской восковой маской. Хлопающие крыльями животные теперь беспокойно рыхлили лишайник, и от меня не укрылось, что терпение теряет и старик. Одна из тварей потопталась на месте да и двинулась тихонько прочь, и он поспешно повернулся, чтобы остановить ее, – и от резкого движения восковая маска сместилась на том, что должно было быть его головой. И вот тогда, поскольку сей ходячий кошмар преграждал мне путь к бегству по каменной лестнице, по которой мы сюда спустились, я бросился в маслянистую подземную реку, с плеском убегающую в неведомые морские пещеры – в гнилостный сок глубинных ужасов земли, – прежде чем мои безумные вопли навлекли бы на меня все кладбищенские легионы, что могли таиться в этих чумных пучинах[61]…

…В больнице сказали, что меня обнаружили на рассвете в кингспортской гавани – в полуокоченевшем состоянии, вцепившимся в дрейфующий брус, ниспосланный случаем ради моего спасения. Найденные на снегу следы свидетельствовали, что вечером накануне я неверно свернул на развилке дороги на холме и упал с обрыва на мысу Ориндж-Пойнт. На это я ничего не мог ответить, потому что все теперь было другим. Все было совершенно другим: из широкого окна открывался вид на море крыш, из которых, пожалуй, лишь каждая пятая отличалась древностью, а с улиц внизу несся шум трамваев и автомобилей. Меня убеждали, что я нахожусь в Кингспорте; отрицать данный факт было тщетно. Когда я пришел в исступление, узнав, что больница располагается возле старого церковного кладбища на центральном городском холме Сентрал-Хилл, меня незамедлительно перевели в больницу Святой Марии в Аркхеме, где мне могли обеспечить надлежащий уход. На новом месте мне понравилось, потому что врачи там придерживались широких взглядов и даже оказали мне содействие в выдаче из библиотеки Мискатоникского университета дотошно охраняемого одиозного «Некрономикона» Аль-Хазреда. Доктора все твердили про некий «психоз», и я счел за благо согласиться, что мне следует избавиться от терзающей сознание идеи-фикс.

Так я и прочел снова ту омерзительную главу – и содрогнулся вдвойне, поскольку текст действительно не оказался для меня новым. Я видел его прежде, о чем бы там следы ни свидетельствовали, – а уж место, где я ознакомился с этими строками, лучше бы предать забвению. И никто на свете, наяву, не может напомнить мне об этой главе, но вот сны мои отныне исполнены кошмаров. Мне хватает духу процитировать лишь один абзац, насколько мне удалось перевести его с далекой от изящества вульгарной латыни.

«Нижайшие пещеры, – писал безумный араб, – не для восприятия глазами, что даны нам для зрения, ибо чудеса их непостижимы и ужасающи. Окаянен край, где мертвые мысли оживают вновь да в диковинном воплощении, и нечист разум, что не в голове содержится. Воистину, мудро молвил Ибн Шакабак[62]: блаженна та могила, в коей не покоится колдун, и мирно спит тот город в ночи, колдуны чьи обращены в пепел. Ибо издревле ходит молва, будто купленная дьяволом душа не бежит вовсе из гробового праха, но питает и наставляет того самого Червя, что гложет прах сей, покуда из разложения не возникает отвратительная жизнь, а скудоумные падальщики из недр не набираются злокозненности, дабы раздирать землю сию, и не разбухают чудовищно, дабы зачумлять ее. Гигантские норы тайно прорыты там, где должно быть порам земным, и перешли на шаг твари, коим от роду – ползать».

Джентльмены, повторяю, ваши допросы бесполезны. Можете удерживать меня здесь хоть целую вечность, если вам так хочется. Посадите в тюрьму или казните, раз уж вам необходима искупительная жертва для иллюзии, каковую именуете правосудием, но я все равно ничего не смогу добавить к сказанному. Я выложил вам с полнейшей откровенностью все, что только в состоянии вспомнить, ничего не исказил и не утаил, а если что и остается неясным, то лишь по причине нашедшего на мой рассудок морока и туманного характера навлекших его ужасов.

И снова я вам говорю: не знаю, что произошло с Харли Уорреном[63], хотя и думаю – да едва ли не уповаю, – что он пребывает в безмятежном небытии, если подобное блаженство вообще где-либо достижимо. Все верно, на протяжении пяти лет я приходился Уоррену ближайшим другом и время от времени принимал участие в его ужасающих исследованиях неведомого. При всей ненадежности и размытости воспоминаний я не стану оспаривать, что этот ваш свидетель мог видеть, как следует из его показаний, будто мы с Уорреном в половину двенадцатого той кошмарной ночи шли по Гейнсвиллской дороге к Большому Кипарисовому болоту. А то, что при себе у нас имелись электрические фонари, лопаты и интригующая катушка провода с подсоединенными аппаратами, я даже с готовностью подтвержу: все эти предметы играли роль в той единственной чудовищной сцене, что огнем выжжена у меня в памяти. Что касается ваших вопросов о дальнейших событиях и о причине, по которой наутро меня обнаружили на краю болота в одиночестве и полубессознательном состоянии, – вынужден настаивать, что знаю лишь то, что уже неоднократно вам повторял. Вы говорите, что ни на самом болоте, ни рядом с ним нет ничего похожего на описанное мною место. Отвечаю: мне известно лишь то, что я видел. Не знаю, было ли это галлюцинацией или кошмаром, но страстно надеюсь, что да. В моей памяти не осталось ничего, о чем я бы еще не рассказал. А почему не вернулся Харли Уоррен, знают только он сам и его тень – или что-то другое, чему нет имени и что нельзя описать… да, лишь они могут сказать.

Как я уже говорил, потусторонние исследования Харли Уоррена были мне хорошо известны, и в какой-то степени я даже разделял его интересы. В его обширной библиотеке странных раритетных изданий на запретные темы я прочел все книги, написанные на освоенных мною языках, однако число их весьма незначительно по сравнению с трудами, язык чей мне непонятен. Большинство, полагаю, на арабском, но вот дьяволовдохновенная книга, что и привела к ужасному концу – книга, которую Уоррен унес в кармане из нашего бренного мира, – была начертана символами, нигде мне не встречавшимися. Он так никогда и не посвятил меня в ее содержание. Что же до цели наших изысканий – нужно ли мне снова повторять, что о таковой у меня осталось лишь смутное представление? И это только к лучшему, надо полагать, ибо то были ужасные исследования, которыми я занимался скорее из невольного очарования, нежели следуя искреннему влечению. Харли Уоррен постоянно навязывал мне свою волю, и порой я страшился его. Помню, как в ночь перед кошмарными событиями меня привело в содрогание выражение его лица, когда он с таким исступлением разглагольствовал о своей теории, объяснявшей, «почему некоторые трупы абсолютно нетленны и хранят в местах погребения естественную упругость и полноту на протяжении тысячи лет». Но теперь-то я совершенно его не боюсь, потому что, насколько могу догадываться, он познал ужасы за пределами моего понимания. Теперь я боюсь за него.

Еще раз повторяю: не ждите от меня внятного описания наших намерений в ту ночь. С уверенностью могу лишь сказать, что они имели непосредственное отношение к книге, которую Уоррен взял с собой; к той самой древней книге, написанной непостижимыми символами, месяцем ранее доставленной из Индии. Но клянусь: я не имею ни малейшего понятия, что же именно мы рассчитывали найти. Ваш свидетель утверждает, что мы были в полдвенадцатого на Гейнсвиллской дороге, направлялись к Большому Кипарисовому болоту, – думаю, он прав, но память моя – ненадежный свидетель. Все так размыто, и в моей душе осталась единственная картина, что могла разыграться лишь много позднее полуночи – полумесяц изнуренной луны тогда застыл высоко в облачном небе.

Нашей целью было старое кладбище – столь древнее, что я трепетал от множества примет незапамятных лет на нем. Раскинулось оно в сырой и глубокой низине, пышно заросшей густотравьем, мхом да диковинными ползучими сорняками. Там меня изводило наваждение, будто мы с Уорреном – первые за целые века живые существа, посягнувшие на здешнюю убийственную тишину. Из-за кромки долины сквозь зловонные испарения, словно бы источающиеся из никому не ведомых катакомб, проглядывала тусклая старая луна, и в ее бледных мерцающих лучах я различил отвратительную вереницу древнейших могильных плит, погребальных урн, кенотафов и склепов – сплошь осыпающихся, мшистых, испещренных подтеками и частично скрытых нездоровой растительностью. Первое четкое осознание собственного присутствия в этом омерзительном некрополе связано с нашей с Уорреном остановкой перед некой полуразрушенной усыпальницей, когда мы положили на землю какие-то вещи, что вроде бы принесли с собой. Только тогда я и обнаружил, что снаряжен электрическим фонарем и двумя лопатами, в то время как у моего спутника имелся такой же фонарь и переносное телефонное оборудование. Не обмолвившись ни единым словом – место и задача, похоже, нам были известны, – мы тут же взялись за лопаты и стали счищать траву, бурьян и нанесенную землю с плоского архаичного могильника. Обнажив всю поверхность, составленную из трех гигантских гранитных плит, мы отошли на некоторое расстояние, дабы обозреть кладбищенский пейзаж, и при этом Уоррен вроде как что-то вычислял в уме. Затем он вернулся к усыпальнице и, используя в качестве рычага лопату, попытался поддеть плиту, ближайшую к груде камней, что осталась от некогда возвышавшегося памятника. У него ничего не получилось, и тогда он жестом подозвал меня на помощь. Совместными усилиями мы в конце концов расшатали камень, затем подняли его и запрокинули набок.

На месте удаленной плиты возник чернеющий проем, из которого хлынул поток столь тошнотворных миазматических газов, что мы сразу отпрянули. По прошествии некоторого времени, однако, мы вновь приблизились к яме и на сей раз сочли испарения терпимыми. Свет фонарей упал на верхние ступеньки каменной лестницы, сочившейся непостижимой мерзостной сукровицей земных недр и заключенной в сырые, покрытые селитровой коркой стены. Я помню, что здесь Уоррен наконец заговорил, обратившись ко мне своим обычным бархатным тенором, на котором не сказалось устрашающее окружение:

– Сожалею, что вынужден попросить тебя остаться на поверхности, – сказал он, – но было бы сущим преступлением позволить спуститься туда человеку с такими слабыми нервами, как у тебя. Ты представить себе не можешь, даже после всего прочитанного и услышанного от меня, что мне предстоит увидеть и совершить. Это дьявольская работа, Картер, и я очень сомневаюсь, что без железной воли ее можно выдержать и затем вернуться живым и в здравом уме. Ни в коем случае не хочу оскорблять тебя, и, ей-богу, я был бы только рад твоей компании, однако ответственность до некоторой степени лежит на мне, и я ни за что не потащу комок нервов вроде тебя вниз, к весьма вероятной смерти или безумию. Поверь мне, тебе даже не вообразить, с чем именно я буду иметь дело! Но я обещаю держать тебя по телефону в курсе каждого своего шага – как видишь, провода у меня хватит до центра Земли и обратно!

Эти слова, произнесенные с поразительной невозмутимостью, так и звучат у меня в ушах, и я прекрасно помню свои бурные возражения. Мне отчаянно хотелось сопровождать друга в эту могильную бездну, однако Уоррен был тверд и непреклонен. В какой-то момент он даже пригрозил отменить экспедицию, если я буду продолжать настаивать, – и угроза эта возымела действие, поскольку он единственный обладал ключом к цели. Все это запечатлелось в моей памяти, хотя теперь для меня и составляет загадку, что мы пытались там отыскать. Заручившись моим неохотным согласием, Уоррен поднял катушку провода и подготовил аппараты. По его кивку я взял один из них и уселся на старинное выцветшее надгробие поблизости от только что вскрытого проема. Уоррен пожал мне руку, взвалил на плечо катушку и исчез в этом неописуемом склепе. Какое-то время еще виднелось свечение его фонаря и слышалось шуршание провода, который он прокладывал за собой, но отсвет вскорости резко пропал – по-видимому, из-за поворота каменной лестницы, – а звук стих. Я остался в одиночестве, хотя и связанным с неведомыми недрами посредством магических жил, чья изоляционная оболочка зеленела в пробивавшихся лучах старой луны.

В уединенной тишине дряхлого и заброшенного города мертвых разум мой порождал леденящие кровь фантазии и иллюзии, и гротескные гробницы и монолиты словно бы обзаводились жуткой личностью, неким частичным сознанием. В темных краях удушаемой сорными травами низины, казалось, таились некие аморфные тени, что вдруг проносились нечестивыми ритуальными процессиями мимо порталов истлевающих склепов в склоне – тени, что никак не мог отбрасывать проглядывавший бледный лунный серп. Я все смотрел в свете электрического фонаря на часы, с лихорадочным беспокойством вслушивался в телефонную трубку, однако более четверти часа аппарат безмолвствовал. Но вот из него раздалось едва различимое пощелкивание, и я сдавленным голосом позвал своего друга. Вопреки переполнявшим меня дурным предчувствиям, я все-таки оказался не готов к словам, что пробились из этого сверхъестественного подземелья с куда более встревоженной и нетвердой интонацией, нежели мне когда-либо доводилось слышать от Харли Уоррена. Тот самый человек, что совсем недавно покинул меня с невероятным спокойствием, теперь отзывался из глубин дрожащим шепотом, пугавшим сильнее самого пронзительного крика:

– Боже! Если бы ты только видел то, что вижу я!

Меня не хватило на ответ. Разом лишившись дара речи, я только и был способен, что ждать. И исступленное шептание раздалось вновь:

– Картер, это так ужасно… Чудовищно… Невообразимо!

На этот раз я совладал со своим языком и осыпал его целым ворохом вопросов. Я продолжал испуганно повторять:

– Уоррен, где ты? Уоррен, что там?

И снова послышался тенор моего друга, по-прежнему сиплый от страха, однако теперь и явственно исполненный отчаяния:

– Картер, я не могу сказать! Тут нечто совершенно немыслимое… Я просто не смею говорить об этом… Человек не может жить с таким знанием… Боже праведный! Подобное мне и не снилось!

Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь моими уже откровенно бессвязными расспросами. Наконец Уоррен отозвался, на сей раз и вовсе в диком ужасе:

– Картер! Ради всего святого, толкни плиту на место и убирайся отсюда, если можешь! Живо! Бросай вещи и беги прочь – это твой единственный шанс! Делай как говорю, без всяких объяснений!

Я слышал его, но только и мог лихорадочно повторять вопрос за вопросом. Меня окружали гробницы, тьма и тени, а внизу таилась некая угроза за пределами людского воображения. Но мой друг находился в еще большей опасности, и сквозь ужас я негодовал: Уоррен, видать, полагает, что я могу бросить его при таких обстоятельствах! И вот опять – щелчки, пауза, за ними – жалобный вскрик:

– Тикай отсюда! Ради бога, опрокинь плиту и тикай отсюда, Картер!

Нечто в мальчишеском словечке товарища, со всей очевидностью перепуганного до смерти, придало мне сил. Моментально придя к решению, я прокричал:

– Уоррен, держись! Я спускаюсь!

Однако в ответ он и вовсе сорвался на вопли полнейшего отчаяния:

– Нет! Ты не понимаешь! Слишком поздно… и виноват только я сам! Опусти плиту и беги! Больше ты уже ничего не сможешь поделать, и никто не сможет!

Его тон снова сменился – стал гораздо спокойнее, словно от безысходного смирения. Лишь тревога за меня по-прежнему придавала его голосу звенящую напряженность:

– Торопись! Пока не стало слишком поздно!

Я пытался не обращать внимания на его слова, пытался стряхнуть с себя сковавший паралич и выполнить обещание броситься вниз на помощь. Однако следующая реплика Уоррена, изреченная шепотом, пронзила меня беспросветным ужасом:

– Картер… живее! Бесполезно… уходи… уж лучше один, чем двое… плита…

Пауза, пощелкивание – и снова его слабый голос:

– Ну вот почти и все… Ты делаешь только хуже… Закрой эту проклятую лестницу и спасайся… Не теряй времени… Ну, бывай, Картер… Больше мы с тобой не увидимся.

После шепот Уоррена переродился в крик – крик, постепенно поднявшийся до визга:

– Будьте прокляты, бесы! Их тут легионы… Боже! Прочь! Прочь! Прочь!!!

После этого – тишина. Не знаю, сколь долго я ошеломленно сидел и шептал, бормотал, звал, кричал в этот телефон. Снова и снова я шептал и бормотал, звал и кричал:

– Уоррен! Уоррен! Ответь! Ты слушаешь?

А затем я очнулся, коронованый ужасом – невероятным, невообразимым, почти что необъяснимым. Казалось, вечность минула с тех пор, как Уоррен выкрикнул свое последнее отчаянное предостережение, – лишь мой собственный голос растревоживал обволакивавшую тишину. Но вот в трубке защелкало, и я весь обратился в слух. Вновь я воззвал: «Уоррен, как слышно?» – и ответ принес помрачение разуму.

Я не пытаюсь, джентльмены, объяснить то нечто… его голос… я даже не отважусь подробно описать его, поскольку первые же слова лишили меня чувств и разверзли в моем сознании пропасть, поглотившую меня, – до того самого момента, когда я пришел в себя в больнице. Скажем так, голос был низким. Глухим. Студенистым. Далеким. Потусторонним. Нечеловеческим. Бесплотным. Что еще сказать? Так закончилось мое приключение, и так заканчивается мое повествование. Я услышал этот голос – и на этом все. Услышал, когда сидел, оцепенев, на том неизвестном кладбище в низине, среди осыпа́вшихся могильных плит и заваливавшихся гробниц, буйной растительности и миазматических испарений. Услышал его изливающимся из глубочайших недр той проклятой вскрытой усыпальницы, пока созерцал танцы аморфных трупоядных теней под треклятой старой луной. И вот что сказал этот голос:

– Дурень, УОРРЕН – МЕРТВ![64]

В предвечерний час мы сидели на полуразрушенной гробнице семнадцатого века на старом погосте в Аркхеме, рассуждая о невыразимом. Созерцая исполинскую иву в центре кладбища, в ствол которой практически вросла старинная, совершенно нечитаемая могильная плита, я высказал смелую мысль о призрачной, недозволенной к упоминанию пище, которую гигантские корни ивы, может статься, впитывают из этой древней погребальной земли. Мой друг пожурил меня за подобную чушь и заявил, что здесь не хоронили вот уже более века, а потому весьма сомнительно, что в почве содержится что-либо отличное от того, чем дерево питается естественным образом. Кроме того, добавил он, мои извечные отсылки к «невыразимым», «недозволенным к упоминанию» вещам – прием незрелый, всецело отвечающий моей низкопрофессиональной писанине. Уж слишком я люблю заканчивать рассказы тем, как нечто увиденное или услышанное ввергает моих героев в паралич и напрочь лишает мужества, дара речи и способности связно поведать о пережитом. Мы познаем, продолжал мой собеседник, исключительно посредством пяти чувств, а также религиозного восприятия, вследствие чего никак нельзя ссылаться на какой-либо объект или представление, которые не поддаются доходчивому описанию устоявшимися фактологическими определениями или же корректными теологическими догмами – предпочтительно конгрегационалистскими, с какими бы то ни было поправками, что способны предложить традиция и сэр Артур Конан Дойл.

С этим своим другом, Джоэлом Мэнтоном, я частенько сходился в полемике – отнюдь не бурной, впрочем. Он был директором Восточной средней школы, родился и вырос в Бостоне и, в полном соответствии с обычаями Новой Англии, обладал самодовольной глухотой к тонким обертонам жизни. Мэнтон исповедовал убеждение, что сколько-нибудь значимую эстетическую ценность имеет лишь наш обычный объективный опыт и что удел творца заключается не столько в разжигании сильных чувств при помощи сюжета, слога и полета фантазии, сколько в поддержании бесстрастной заинтересованности и уважения к будничным занятиям посредством их точного и подробного описания. И более прочего мой друг не одобрял мою склонность к мистическому и необъяснимому, поскольку, хотя его вера в сверхъестественное и была куда сильнее моей, ни за что бы не признал, что для литературного трактования данная тема достаточно банальна. Способность разума обретать величайшее удовлетворение в бегстве от повседневной рутины, равно как и в творческом и выразительном перестроении образов, которые в силу апатии и привычки в массе случаев низводятся до тривиальных шаблонов сиюминутного бытия, для его ясного, прагматичного и логического ума была чем-то невозможным по факту. Для Мэнтона все вещи и чувства обладали неизменными характеристиками, причинами и следствиями. Пускай он безотчетно и осознавал, что порой разум посещают видения и ощущения, не отвечающие законам геометрии, не поддающиеся классификации и весьма далекие от реалистичности, он все же считал себя вправе самоуправно подводить черту и отвергать всё находящееся за границами восприятия и понимания рядового обывателя. Кроме того, мой друг практически не сомневался, что ничто не может быть по-настоящему «невыразимым». Само это слово казалось ему абсурдным.

И хотя я всецело отдавал себе отчет в тщетности образных и метафизических доводов против самодовольства закоренелого солнцежителя[65], нечто в местности проведения нашей осенней дискуссии раззадорило меня более обыкновенного. Полуразрушенные могильные плиты из аспидного сланца, почтенные деревья и вековые мансардные двускатные крыши населенного призраками ведьм старинного городка, что раскинулся окрест, – все распаляло мой дух на защиту собственного творчества, и вскоре я уже наносил удары по вражескому стану. По правде говоря, пойти в контрнаступление было несложно, ибо я знал, что в действительности Джоэл Мэнтон вполне себе верил в сонм бабушкиных сказок, давно уж изжитых более искушенными мужами в его годы, – например, о том, что мертвецы могут вставать из могил и появляться в самых неожиданных местах, или что старые окна хранят отражения лиц покойников, смотревших в них при жизни. Доверие таким суевериям, заявил я, предполагает веру и в посмертное существование духа отдельно от материи, и в явления за рамками привычных понятий: ведь если покойник может передавать свой видимый или осязаемый образ через половину мира или сквозь века, то что абсурдного в допущении, будто заброшенные дома полны потусторонних тварей, а старинные кладбища кишат бесплотным разумом целых поколений? А раз уж призрак не подлежит ограничению законами материи (иначе как ему реализовывать все приписываемые проявления?), безумно ли воображать сверхъестественно ожившее мертвое в неких формах, – да хоть бы и в бесформенностях! – которые для наблюдающего со стороны человека как раз и должны являться решительно и ужасающе невыразимым? В свете подобных тем «здравый смысл», не без запальчивости убеждал я друга, есть лишь оправдание для бедного воображения и косного образа мыслей.

Уже опускались сумерки, однако желания сворачивать полемику ни у кого из нас не возникало. Мои доводы на Мэнтона впечатления как будто не производили, и он рвался камня на камне от них не оставить, исполненный святой убежденности в собственных суждениях – каковой, несомненно, он и был обязан успеху как учителя, – в то время как я был слишком уверен в своей позиции, чтобы опасаться поражения. Но вот стемнело по-настоящему, и в некоторых окошках в отдалении забрезжил свет, а мы по-прежнему и не думали трогаться с места. Сидеть на гробнице было вполне удобно, и я знал, что моего прозаически настроенного друга совершенно не смущает глубокий разлом в развороченной корнями древней кирпичной кладке у нас за спиной или же густая тень, которую бросало на нас обветшалое брошенное здание семнадцатого века, стоявшее между нами и ближайшей освещенной дорогой. И вот в темноте, на треснувшей гробнице, да вдобавок рядом с безлюдным домом мы и препирались обо всем «невыразимом»; когда мой собеседник в конце концов иссяк на насмешки, я поведал ему об ужасной подоплеке истории, над которой он глумился более всего.

Один мой рассказ назывался «Окно в мансарде»; он был опубликован в 1922 году в январском номере «Уисперс»[66]. Довольно во многих местах, в особенности в южных штатах и на Западном побережье, из-за жалоб кисейных барышень журнал изымали с прилавков, а Новую Англию не проняло совершенно – на мою экстравагантность там лишь пожимали плечами. Начать с того, отмечала публика, что описанное в «Окне…» существо было биологически невозможным – разумеется, это всего лишь один из чокнутых деревенских толков, что Коттон Мэзер по наивности вписал в свой сумбурный труд “Magnalia Christi Americana”[67], да к тому же столь сомнительной достоверности, что даже он не отважился назвать место, где произошло непотребство. А уж то, как я утрировал кратенький очерк старого мистика, и вовсе никуда не годилось, разве что обличало меня как полоумного и пустозвонного графомана. Да, Мэзер сообщил о факте рождения монстра, но лишь пошлый охотник за сенсациями мог додуматься, что существо выросло, заглядывало по ночам людям в окна и пряталось в мансарде, во плоти и в воплощении призрака, пока по прошествии веков некто не увидал его в окне – и впоследствии даже не смог описать, что же это было такое, из-за чего волосы у него враз поседели. В общем, историю «разнесли», о чем и не преминул мне попенять Джоэл Мэнтон. И тогда я рассказал ему, что в старинном дневнике, ведшемся с 1706-го по 1723 год, который попался мне в семейных бумагах всего лишь в километре от того самого места, где мы сидели, – прочел и об этом, и о неоспоримой подлинности описанных шрамов на груди и спине моего предка. Еще я рассказал о страхах жильцов здешней округи – как поверья шепотом передавались из поколения в поколение и как отнюдь не вымышленное безумие поразило мальчика, который в 1793-м наведался в один заброшенный дом проверить некие следы, что якобы должны были там сохраниться.

Какая же это была противоестественная жуть! Не диво, что поныне впечатлительных студентов бросает в дрожь от пуританской эпохи в Массачусетсе. Крайне мало известно, что творилось под сукном, – очень мало; но сколь же чудовищно должно быть внутреннее гниение, раз прорывается наружу такими гадкими гнойниками. Гонения чернокнижников зловеще высвечивают бурлившее месиво в перемолотом человеческом разуме, но даже это сущая малость. Не было ни красоты, ни свободы, что ясно по архитектурным и бытовым пережиткам да по пропитанным ядом проповедям умственно ограниченных богословов. Под этой проржавевшей железной смирительной рубашкой таилось тараторящее уродство, извращенность и бесноватость. Воистину, вот где обитал апофеоз невыразимого!

В демонической шестой книге своего сочинения, которую лучше не читать после захода солнца, Коттон Мэзер не стеснялся в выражениях, обрушивая свои проклятья. С суровостью ветхозаветного пророка и лаконичной невозмутимостью, в коей впоследствии с ним так никто и не сравнился, он поведал о животном, которое произвело на свет нечто большее, чем животное, но меньшее, нежели человек: существо с бельмом на глазу, – и о заходящемся воплями пропойце, вздернутом на виселице за то, что у него имелся такой же изъян на глазу. Вот и весь скудный рассказ Мэзера, без малейшего намека на дальнейшее развитие событий. Возможно, он просто ничего не знал – или знал, да не решился предать огласке. Во всяком случае, именно так повели себя другие ведающие: все публичные источники умалчивают, почему шептались о замке на двери перед мансардной лестницей в доме бездетного, опустившегося и озлобленного старика, установившего плиту из аспидного сланца без единой надписи на некой пугающей могиле, – в то время как при желании можно выявить достаточно туманных легенд, от которых стынет в жилах даже самая жидкая кровь.

Все это содержится в найденном мной семейном дневнике – все передаваемые тайком, полные недомолвок байки о существах с бельмом на глазу, замечавшихся по ночам в окнах или на глухих лугах близ лесов. Некая тварь напала на моего предка ночью на проселочной дороге и оставила следы рогов на его груди и следы когтей, подобных обезьяньим, на спине; и во время осмотра места происшествия на предмет следов в утоптанной пыли обнаружили перемежавшиеся отпечатки раздвоенных копыт и отчасти человекообразных лап. А однажды конный почтальон поведал, что видел, как на холме Медоу-Хилл[68] перед самым рассветом некий старик с криком гнался за скакавшим вприпрыжку неописуемо уродливым существом, – и многие поверили очевидцу. Естественно, самые несусветные вещи обсуждались одной ночью 1710 года, когда хоронили бездетного опустившегося старика в семейном склепе прямо позади его дома, в непосредственной близости от безымянной могильной плиты. Дверь мансардной лестницы открывать даже и не подумали – просто оставили дом, жуткий и пустой, ничего в нем не тронув. Когда же из него доносился шум, люди лишь с дрожью перешептывались да уповали на крепость дверного замка. Все их надежды обратились в прах после ужасного события в доме пастора: там не осталось ни одной живой души и ни одного целого тела. С течением лет в легендах все чаще стал упоминаться призрак; полагаю, существо, коли оно было живым, в конце концов умерло. В людской же памяти страх задержался надолго, густо замешенный на загадочности истории.

Пока я все это рассказывал, Мэнтон притих. Было очевидно, что мои слова произвели на него впечатление. Когда я прервался, он отнюдь не рассмеялся, но со всей серьезностью спросил про мальчика, сошедшего с ума в 1793-м и, надо полагать, ставшего героем моего рассказа. Я объяснил другу, зачем паренек наведался в тот заброшенный дом, которого прочие сторонились, – попутно заметив: раз уж он верит в способность окон сохранять образы сидевших перед ними и порой являть их, причина будет ему небезынтересна. Итак, мальчик как раз и хотел посмотреть на окна ужасной мансарды, наслушавшись преданий о замеченных за ними тварях, – и в результате выскочил оттуда с безумными воплями.

Выслушав меня, Мэнтон какое-то время пребывал в задумчивости, но постепенно к нему вернулся скептический настрой. Чисто теоретически допустив существование некоего противоестественного чудовища, он напомнил мне, что даже самая жуткая природная аномалия необязательно должна зваться «невыразимой» или научно неописуемой. Воздав должное логичности и упорству своего друга, я добавил еще кое-какие откровения, услышанные от местных стариков. Поздние легенды о призраке, разъяснил я, связаны с чудовищными фантомами уродливее самых омерзительных форм органической жизни: с фантомами исполинских зверообразных форм – порой видимыми, а порой лишь осязаемыми, по безлунным ночам плававшими в воздухе и появлявшимися в старом доме, в склепе позади него и на могиле, где подле основания нечитаемой плиты проросло деревце. Правдивы или же вымышлены неподтвержденные предания о том, что фантомы насмерть бодали рогами или душили людей? В любом случае в существ этих непоколебимо верили, а старейшие местные жители так и вовсе трепетали перед ними.

Впрочем, за последние два поколения призраков почти позабыли – возможно, они потому и полувымерли, что остались без людского внимания. Вдобавок возникают сомнения при рассмотрении вопроса в эстетическом плане: если человеческие душевные эманации претерпевают столь гротескные искажения, то стоит ли ждать выражения или воплощения хоть сколько-то внятного образа от такой запредельной и отвратительной вещи, как призрак злобного гибрида, сущего надругательства над природой? Беря начало в недоразвитом мозге получеловеческого уродца, не будет ли подобный призрак являться, во всей своей омерзительной истине, умопомрачительно, вопиюще невыразимым?

Меж тем час наверняка уже был весьма поздний. Мимо меня совершенно бесшумно скользнула летучая мышь, и, полагаю, тварь задела и Мэнтона: хоть в полнейшей темноте его было и не разглядеть, я все же ощутил, как он взмахнул рукой. Через мгновение мой друг заговорил:

– А этот дом с окном в мансарде сохранился и по-прежнему заброшен?

– Да, – ответил я ему. – И я туда ходил.

– И как, нашел там что-нибудь? В мансарде… ну, или еще где?

– Под скатом крыши, у самого свеса, лежала куча костей. Возможно, их-то и увидел тот мальчик – если он был излишне впечатлительным, для припадка ему не понадобилось бы и образов на оконном стекле. И если все эти кости остались от одного тела, то это было болезненно сумбурное, просто бредовое чудовище. Оставлять подобные останки на белом свете было бы сущим кощунством, так что я вернулся с мешком и отнес их к гробнице позади дома. В ней есть широкий разлом, куда я и сбросил кости. Только не думай, что на меня нашло умопомрачение, – видел бы ты тот череп! Из него торчали рога сантиметров по десять, зато черты лица и челюсть были прямо как у тебя или меня.

Наконец-то я ощутил, как Мэнтона проняло. Но любопытство в нем побеждало страх.

– А как насчет оконных стекол?

– От них ничего не осталось. Одно окно в мансарде выпало вместе с рамой, а в другом – ни единого осколочка в маленьких ромбовидных секциях. Они там все такие были, в традиционных свинцовых переплетах – такие окна вышли из употребления еще до начала восемнадцатого века. Скорее всего, стекол там нет уже лет сто, а то и подольше. Может, тот мальчик и перебил их – поверье подробностей не дает.

Мой друг вновь погрузился в размышления.

– Картер[69], мне хотелось бы увидеть этот дом. Где он? Со стеклами или без, я чувствую себя обязанным хоть немного обследовать его. И еще гробницу, куда ты опустил кости, и безымянную могилу… Все это и вправду жутковато!

– Так ты его и видел, – как бы походя бросил я, – пока не стемнело.

Состояние Мэнтона оказалось куда более взвинченным, нежели я подозревал, ибо в ответ на мою невинную ремарку он нервно отпрянул и издал хоть и сдавленный, но от этого ничуть не менее звучный крик. И мало того, что из-за неожиданности звук этот произвел пугающее впечатление, так ужаса добавил и последовавший на него отклик. Еще не стихло эхо мэнтоновского возгласа, как, пробившись сквозь смоляной мрак, до моего слуха дошел скрип – и я тотчас понял, что это открывается окно с ромбовидными секциями в том самом проклятом старом доме неподалеку от нас. А поскольку все остальные рамы в нем давным-давно выпали, мне стало ясно: это скрипит зловещая рама без стекол демонического окна в мансарде.

Затем с той же кошмарной стороны хлынул тлетворный поток зловонного холодного воздуха, после чего раздался пронзительный визг – буквально рядом со мной, на жуткой треснувшей гробнице человека и чудовища. В следующее мгновение с этой непотребной скамьи меня сбросило градом дьявольских ударов некой невидимой сущности исполинских размеров, но непостижимой природы, и я распластался на оплетенной корнями земле этого гнусного кладбища, в то время как из гробницы исторгся такой гвалт придушенных хрипов и рыков, что мое воображение тут же наполнило беспросветный мрак мильтоновскими легионами бесформенных демонов. Потом разразился вихрь губительного ледяного ветра, сменившийся грохотом обваливающихся кирпичей и штукатурки, но я милосердно обмяк в обмороке, прежде чем узнал, что же происходит.

…Мэнтон хоть и уступает мне в росте, крепостью тела все же превосходит: он получил более серьезные ранения, но глаза мы открыли практически одновременно. Койки наши стояли рядом, и всего через несколько секунд мы уже знали, что находимся в больнице Святой Марии. Вокруг нас столпились медсестры, сгоравшие от любопытства и исполненные рвения освежить нашу память сведениями о том, как мы оказались в больничной палате, – так что мы тут же услышали о фермере, обнаружившем нас в полдень на поле за Медоу-Хилл, где-то в полутора километрах от старого кладбища – на месте, где в старину якобы располагалась скотобойня. У Мэнтона были две довольно опасные раны на груди и менее серьезные порезы или рубцы на спине. Я же отделался сравнительно легко, хотя и был покрыт синяками и ушибами обескураживавшего характера – взять хоть тот отпечаток раздвоенного копыта. Мой друг, несомненно, знал более моего, однако держал озадаченных и заинтригованных слушательниц в неведении, пока не выяснил суть наших повреждений. Только тогда он заявил, будто мы стали жертвами сорвавшегося с фермерской привязи быка с на редкость недружелюбным нравом, – хоть выставлять животное в качестве виновника наших злосчастий и было весьма неубедительно.

Когда нас оставили одних, я спросил полным благоговейного страха шепотом:

– Боже мой, Мэнтон, что это было? Твои шрамы… Это было то самое существо?

И хотя я почти догадывался, каким будет ответ, он ошеломил меня настолько, что я вовсе не ощутил торжества от одержанной мною победы.

– Нет, – сказал он, – совсем не то! Оно было кругом – как желе, как туман, но все время в разных формах; тысячи форм, и за всеми не уследить. Но я точно помню: там были глаза – и то бельмо!.. Настоящий вихрь, кошмарный калейдоскоп… Боже, Картер, это было нечто невыразимое!

Идея нанести визит Ужасному Старику принадлежала Анджело Риччи, Джо Цанеку и Мануэлю Сильве. Старик живет один-одинешенек в допотопном доме на Уотер-стрит, у самого моря, слывет исключительно богатым и столь же немощным. Все перечисленные обстоятельства вместе складываются в привлекательнейшую для людей профессии господ Риччи, Цанека и Сильвы картину, поскольку почтенная профессия эта представляет собой не что иное, как грабеж.

Жители Кингспорта пересказывают и помнят уйму баек об Ужасном Старике, каковые обыкновенно как раз и ограждают его от внимания джентльменов вроде господина Риччи и иже с ним, вопреки тому почти несомненному факту, что где-то в своем заплесневелом и древнем обиталище Старик прячет громадное состояние. Очень уж он странный тип: в свое время вроде бы служил капитаном клипера Ост-Индской компании и такой старый, что молодым его никто и не помнит, да вдобавок столь молчаливый, что настоящее имя его известно очень немногим. В палисаднике ветхого и запущенного жилища Ужасного Старика меж корявых деревьев выставлено странное собрание крупных камней, скомпонованных и раскрашенных столь причудливо, что они походят на идолов из какого-нибудь загадочного восточного храма. Этакая диковина отпугивает всяческих малолетних проказников, обожающих подразнить Старика за его длинные седые космы и бороду, а то и вероломно запустить камнем в узкое окно его резиденции. Однако есть и кое-что другое, что отвращает публику постарше и полюбопытнее, порой подкрадывающуюся к дому подсмотреть через запыленные стекла. Соглядатаи эти утверждают, будто на столе в пустой комнате цокольного этажа стоит уйма бутылок необычной формы, и в каждой на манер маятника на нитке подвешен кусочек свинца. Послушать их, так Ужасный Старик болтает с этими бутылками, обращаясь к ним по именам и прозвищам вроде Валет, Резаный, Том-Каланча, Джо-Испанец, Петерс или Старина Эллис, и якобы во время беседы подвешенный грузик внутри емкости явственно вибрирует тем или иным образом, как бы в ответ. Как правило, у видевших высокого и сухопарого старца за столь эксцентричными разговорами с бутылками желания снова подглядывать за ним не возникало.

Однако Анджело Риччи, Джо Цанек и Мануэль Сильва родом были не из Кингспорта – они принадлежали к тому новому и неоднородному чуждому племени, что не вхоже в круг устоев и традиций Новой Англии, и в Ужасном Старике видели только шаркающего, почти бессильного трухаля с жалко трясущимися, худыми и слабыми руками, неспособного и шагу ступить без помощи своей сучковатой палки. По-своему им было даже жаль одинокого и отверженного дедушку, которого гнушались от мала до велика, а собаки облаивали с исключительным остервенением. Но дела тоже надо как-то делать, и для вора, всей душой отдающегося любимой профессии, очень старый и очень немощный человек, не имеющий банковского счета, но расплачивающийся в сельской лавке за простые, лишь самые необходимые вещи испанскими золотыми и серебряными монетами, чеканившимися два столетия назад, – непреодолимый соблазн и дерзкий вызов.

Свой визит господа Риччи, Цанек и Сильва назначили на ночь одиннадцатого апреля. Господам Риччи и Сильве предстояло допрашивать горемычного старого джентльмена, в то время как господин Цанек должен был дожидаться их с награбленным в крытом авто на Шип-стрит, у задней калитки в высокой стене вокруг участка. Подобные планы требуют тихого и неприметного отбытия – во избежание излишних объяснений в случае внезапного вмешательства полиции.

Как было заранее обусловлено, к месту действия все три члена банды направились на всякий случай порознь. Господа Риччи и Сильва встретились на Уотер-стрит возле главных ворот дома Старика. Им не пришелся по душе вид окрашенных камней под лунным светом, сочащимся сквозь распускающиеся ветви корявых деревьев, но их заботили вещи куда важнее каких-то там досужих суеверий. Они опасались разве что за муторность дела: разговорить Ужасного Старика насчет припрятанного золота и серебра может оказаться дюже непросто, ведь вышедшие в тираж капитаны дальнего плавания – люд упрямый и своенравный. Тем не менее дед был очень старым и очень немощным, а их как-никак двое. В искусстве развязывать языки несговорчивым субъектам господа Риччи и Сильва обладали более чем достаточным опытом, в то время как вопли слабого и на редкость ветхого старца запросто можно заглушить. Так что они подошли к единственному освещенному окну и услышали, как Ужасный Старик возится со своими маятниковыми бутылками. Тогда они надели маски и вежливо постучались в выцветшую дубовую дверь.

Господину Цанеку, нетерпеливо ерзавшему в крытом автомобиле на Шип-стрит у черного входа, ожидание в конце концов показалось излишне затянувшимся. Как человеку исключительного мягкосердия, ему не понравились отвратительные вопли, что достигли его слуха из многовекового дома сразу же после назначенного для дельца часа. Разве он не просил коллег по возможности проявить деликатность к бедному старцу-капитану? Третий соучастник нервно поглядывал на узкую дубовую калитку в высокой, украшенной плющом каменной стене. Он неоднократно сверялся с часами и ломал голову над причиной задержки. Неужто старикашка помер, так и не выдав тайника с сокровищами, вследствие чего потребовался тщательный обыск? Господину Цанеку очень не нравилось ждать столь долго, тем более в темноте да в подобном месте. Но вот он различил на дорожке за калиткой то ли мягкую поступь, то ли постукивание, услышал осторожную возню с проржавевшей задвижкой и увидел, как узкая и тяжелая дверь открывается вовнутрь. В бледном свете единственного и тусклого уличного фонаря он напряг зрение, чтобы разглядеть, что же его коллеги вынесли из этого зловещего дома… вот только глазам его предстало отнюдь не то, что ожидалось. Перед ним оказались вовсе не подельники, но лишь Ужасный Старик, преспокойно опиравшийся на сучковатую палку да странно ухмылявшийся. Прежде господин Цанек никогда не обращал внимания на цвет глаз этого человека, но теперь ясно различил: они у Старика – желтые.

…В мелких городках для ажиотажа хватит и пустяка. Вот почему жители Кингспорта всю оставшуюся весну и целое лето только и судачили что о принесенных приливом трех не поддающихся опознанию покойниках, ужасно исполосованных, как будто их усердно рубили саблями, и сплющенных, как если б по ним усердно топтались в тяжелых ботфортах. Еще поминали брошенный автомобиль на Шип-стрит и некие исключительно дикие крики – вероятно, бродячего животного или перелетной птицы, – услышанные посреди ночи страдающими бессонницей горожанами.

Но все эти пустопорожние сельские сплетни Ужасного Старика не интересовали ни капли. Он и так по природе был скрытен, а с наступлением старости и немощности такие качества в людях лишь обостряются. Да и потом, немало поживший морской волк, видать, во дни своей далекой юности наверняка побывал и в куда более суровых и драматичных переделках[70].

Перевод Дениса Попова

Примечание

Рассказ написан Лавкрафтом 28 января 1920 года и впервые опубликован в “The Tryout”, вып. 7, № 4 (июль 1921 г.), с. 10–14. Это его первое произведение, где фигурирует вымышленный город Кингспорт. Лавкрафт избегает красочных и насыщенных архитектурными деталями описаний городского ландшафта, равно как и не наводит на улицы зловещий морок, как позже поступит в рассказе «Празднество». Кингспорт рисуется вполне обычным приморским городком или даже поселком, единственной примечательностью которого, похоже, выступает Ужасный Старик. К слову, оригинальное название “The Terrible Old Man” переводится, на первый взгляд, весьма прямо: «Ужасный (страшный, невыносимый) старик» – но образ и прозвище не столь просты, как может показаться поначалу. Любопытные детали подмечает в своей статье «Ужасный старый кот» (“The Terrible Old Cat”, Crypt of Cthulhu, 1984, issue 28, pp. 18–19) критик Уилл Мюррей: некоторые детали образа персонажа (глаза желтого цвета; упомянутая нелюбовь к нему собак; тот факт, что из первых букв английского названия складывается T.O.M. – «Том», типичная англоязычная кошачья кличка) наводят на мысль, что старик – своего рода сверхъестественный кот (возможно, оборотень) в человеческом обличье, вероятно, даже названный в честь Старика – кота-долгожителя, которого Лавкрафт часто видел бродившим по улицам Провиденса между 1906-м и 1928 годами. Так что, возможно, полосовали антагонистов рассказа вовсе не саблями, а когтями и давили не сапогами, а лапами – словом, игрались, как кошка с мышкой. Передать заложенную на уровне оригинала игру с «говорящими» первыми буквами, увы, не удается, хотя Ужасный Старик – это У.С., то есть ус, а где усы – там, как известно, и кошки.

Я ненавижу луну – страшусь ее, – ибо в ее сиянье неизменные пейзажи, знакомые и сердцу дорогие, превращаются порой в чуждые и уродливые.

То было призрачным летом, когда луна озаряла старый сад, по которому я бродил, – призрачным летом дурманных цветов и влажных морей листвы, что навевают сумасбродные и пестрые сны. Проходя мимо неглубокого прозрачного ручья, я заметил необычную для него рябь, подернутую желтым светом, словно бы безмятежные воды эти неодолимыми течениями влекло к чуждым океанам за границами здешнего мира. Бесшумные и искрящиеся, блестящие и предвещающие недоброе, эти заклятые луной воды мчали невесть куда, а с укрытых зеленью берегов в опиатном ночном ветре один за другим вспархивали цветки белого лотоса и обреченно опускались в ручей, где кружили в водоворотах и пугающе исчезали под резным арочным мостом, не переставая взирать на меня с жуткой безучастностью неподвижных мертвых лиц.

И когда я побежал по берегу, давя безоглядно спящие цветки и все более безумея от страха перед неведомым и искусом мертвых лиц, мне открылось, что в лунном свете у сада нет конца, потому что на том самом месте, где днем высились стены, теперь простирались лишь новые виды с деревьями и тропами, цветами и кустами, каменными идолами и пагодами, изгибами озаренного желтыми лучами ручья в травянистых берегах и под вычурными мраморными мостами. Губы мертвых лотосовых лиц печально шептали и звали меня за собой, а я не прекращал своего бега, пока ручей не раздался в реку, которая меж зарослей колышущегося тростника и пляжей отсвечивающего песка вывела к берегу огромного безымянного моря.

И море то освещала мерзкая луна, а над его безгласными волнами нависали сверхъестественные ароматы. Когда же я увидал, как тонут в нем лотосовые лица, меня взяла досада, что нет у меня сетей, чтобы ловить цветки и потом выведывать у них тайны, которые луна привнесла в ночь. Но вот лунный лик отворотился на запад, увлекая за собой воды от угрюмого берега, и тогда в сиянии передо мной предстали древние шпили, доселе таившиеся под волнами, а с ними – белые колонны, распестренные гирляндами зеленых водорослей. Понимая, что в это затонувшее место пожаловали все до одного мертвые, я содрогнулся, и у меня пропало желание общаться с лотосовыми лицами. И все же, стоило мне приметить вдали над морем черного кондора, спускавшегося с неба для отдохновения на громадном рифе, меня вдруг охватило желание обратиться к нему и расспросить о тех, кого я знал, пока они еще были живы. Об этом я дознался бы у птицы, но была она слишком далека, а потом и вовсе пропала из виду, будто растаяв над огромной черной скалой.

Я следил за отливом под заходившей луной, и глазам представали поблескивавшие шпили, башни и крыши этого мертвого города в потоках стекавшей воды[71]. И пока я смотрел, обоняние мое отвращалось от смрада, что бесцеремонно перебивал ароматы, – смрада мертвых со всего мира, ибо в этом затерянном и забытом месте воистину собралась вся кладбищенская плоть, где ее глодали, где насыщались ею тучные морские черви.

Зловредная луна теперь нависала надо всем очень низко; но тучным морским червям для питания она и не нужна. Я созерцал всплески, выдававшие извивавшихся под водой тварей, как вдруг меня снова проняло дрожью, на этот раз – со стороны той дали, где совсем недавно пролетал кондор. Нутром я будто учуял там некий ужас – пока еще незримый.

И весь я содрогнулся не без причины, ибо стоило мне поднять глаза, как им предстало зрелище далеко отступившей воды, так что огромный риф, коего я ранее видел лишь край, обнажился значительно больше. И ко мне пришло осознание, что риф этот не что иное, как черная базальтовая макушка ошеломительного идола, чей чудовищный лоб теперь блестел в тусклом лунном свете и чьи нечестивые копыта, должно быть, рыхлили адский ил на глубине нескольких километров… и тогда я закричал – и продолжал кричать из страха, что после бегства с неба зло ухмылявшейся, вероломной желтой луны над водой поднимется пока еще скрытое лицо, и на меня обратятся пока еще скрытые идолиные глаза.

Дабы избегнуть сей безжалостной участи, я не колеблясь и даже с радостью нырнул в смрадную отмель, где средь поросших стен и затопленных улиц жирные морские черви пируют мертвыми со всего мира[72].

К юго-востоку от Хэмпдона, недалеко от извилистого ущелья реки Салмон, находится гряда крутых скалистых холмов, которые не поддаются никаким усилиям по их освоению со стороны местных хозяйственников. Каньоны слишком глубоки, а склоны чересчур круты – те места годятся лишь для сезонного выпаса скота. В последний раз, когда я посещал Хэмпдон, этот регион, известный как Адский акр, был частью лесного заповедника Синегорье. Нет тут и дорог, связывающих эту изолированную местность с внешним миром, и жители холмов скажут вам, что это, вестимо, надел, перенесенный прямиком с переднего двора самого дьявола. Существует местное поверье, будто в этих краях водятся привидения, но чьи они, какова их природа – похоже, никто не знает. Местный люд не отваживается бороздить эти овеянные мистической славой просторы, ибо верит историям, услышанным от индейцев не-персе[81], избегающих этого региона на протяжении бесчисленных поколений, – по их словам, обитают там некие потусторонние бесы-великаны. Конечно, я не мог пройти спокойно мимо подобных безмерно любопытных домыслов.

В первый – и, благодаренье Богу, последний – раз я наведался в Адский акр, будучи в гостях у Константина Тевна в Хэмпдоне летом 1938 года. Тевн занимался написанием трактата по египетской мифологии, и бо́льшую часть времени я довольствовался компанией самого себя, разглядывая из окна дома на Сигнальной улице печально известный Особняк Пирата[82], возведенный Эксиром Джоунсом более полувека назад.

Утро 23 июня началось для меня с прогулки среди окрестных холмов причудливых форм – семь часов еще не пробило, и они и впрямь выглядели фантастично. Должно быть, я был примерно в семи милях к югу от Хэмпдона, прежде чем заметил что-то необычное. Я взбирался на травянистый гребень, возвышавшийся над особо глубоким каньоном, когда наткнулся на местность, полностью лишенную обычной пучковатой травы и сорняков. Она простиралась на юг, вдаль по многочисленным холмам и долинам. Сначала я подумал, что прошлой осенью здесь бушевали лесные пожары, но, осмотрев получше дерн, понял, что не нахожу ни следа от пепелища. Близлежащие склоны и овраги выглядели ужасно изуродованными и опаленными, как будто какой-то гигантский факел закоптил их, уничтожив всю растительность. И все же – никаких признаков пожара!

Я двинулся дальше по смолистому чернозему, на котором не росла трава. Направляясь примерно к центру этой проплешины на лоне природы, я начал замечать странную тишину. Здесь не было ни жаворонков, ни зайцев, и даже насекомые, казалось, покинули это место. Я взошел на вершину высокого холма и попытался оценить, далеко ли простирается этот промежуток безмолвности, – и вот тогда и увидел то одиноко стоящее дерево.

Оно торчало на холме и привлекало внимание тем, что было очень… неуместным. На протяжении многих миль я не видел ничего подобного: кусты терновника и ежевики росли в неглубоких оврагах, но взрослых деревьев не было. Странно было обнаружить одно такое на возвышении.

Я пересек два крутых каньона, прежде чем добрался до него. Оказалось, передо мной не сосна, не пихта и не тик. За всю свою жизнь я не встречал ничего подобного – и по сию пору не встретил, чему несказанно рад.

Больше прочих пород оно напоминало дуб. У него был массивный кривой ствол, не меньше ярда в диаметре, в семи футах от земли начинавший щетиниться топорщащимися в разные стороны длинными ветвями. Округлые листья были удивительно похожи друг на друга размером и рисунком. Кора выглядела выписанной маслом на холсте, но все же, могу поклясться, была настоящей. Я уверен, то было вполне реальное дерево – пусть даже Тевн позднее убеждал меня в обратном.

Я помню, как взглянул на солнце и решил, что было около десяти часов утра, хотя с часами не сверился. День намечался знойным, и я немного посидел в раскидистой тени огромного дерева. Затем посмотрел на высокую траву, которая цвела под ним, – еще одно странное явление, если припомнить бесплодные пустоши, по которым я сюда дошел; дикий лабиринт холмов, оврагов и обрывов окружал меня со всех сторон, хотя возвышенность, на которой я сидел, была гораздо больше любой иной в радиусе нескольких миль. Я посмотрел далеко на восток – и вскочил на ноги, испуганный и изумленный. Сквозь голубую дымку вдалеке мерцали горы Биттеррут! В радиусе трехсот миль от Хэмпдона нет другой гряды заснеженных вершин; и я знал, что со своей высоты вообще не должен был ее видеть. Пару мгновений я созерцал это чудо, и вдруг меня охватила внезапная дремота. Растянувшись в высокой траве под деревом, я отстегнул фотоаппарат, снял шляпу и расслабился, глядя в небо сквозь зеленые листья. Веки сами собой начали слипаться.

И тогда меня посетило довольно странное видение… некая смутная греза, не имевшая сколь-нибудь уловимой связи с миром привычных вещей. Мне почудилось, будто я увидел огромный храм на илистом берегу, под светло-малиновым небом, которое целая троица циклопических солнц наполняла своим сиянием. Может, это и не храм был, а нечто вроде гробницы, но стены этого сооружения отличались экзотическим цветом – оттенком между синим и фиолетовым. Под самыми облаками я различил силуэты неких летучих бестий; их кожистые крылья производили звуки хлопающего на ветру паруса.

Я подступил поближе к каменному исполину, и передо мной замаячил жутко высокий дверной проем. Внутри этого темного портала кружились какие-то тени – существа из дыма или эфира, передвигавшиеся странными хаотическими рывками. Следя за их метаниями, – что за необычный способ менять свое местоположение в пространстве! – я все больше и больше пугался непонятно чего, холодные пальцы будто сдавливали сердце. Казалось, вот-вот одна из этих теней выпростается навстречу мне из тьмы – и я погибну, буду затянут в это чернильное нутро, насильно втащен в кошмарный мрак; и что там, во мраке, со мной произойдет – вопрос, на который совершенно не хотелось искать ответа. Не в силах отвести взгляд, я обратил внимание на три влажных проблеска там, где мрак особо плотно сгущался, – один, второй, третий… То явно были глаза чего-то огромного, безымянного, притаившегося во тьме. Эта огромная тень шелохнулась… очертания ее немного прояснились…

И мой страх нашел дорогу наружу, вылившись в дикий перепуганный вопль. Страх мой знал: передо мною был манифест окончательного распада, сущий ад, даже хуже смерти.

Крик моментально рассеял наваждение. В следующий миг глазам моим предстала округлая крона и самое обычное, земное небо. Я приподнялся на локтях, дрожа; холодная испарина выступила у меня на лбу. Хотелось вскочить – и побежать прочь, быстро, подальше от этого одинокого дерева на холме, но я подавил абсурдный порыв и сел, силясь собрать мысли воедино. Никогда мне не снилось ничего столь реалистично-ужасающего! Что же навеяло этакий дурной сон? Разве что те книги по Древнему Египту, которые я брал почитать у Тевна… Я отер пот с лица и отметил, что уже настало время обеда. Однако мне почему-то совсем не хотелось есть.

И тогда меня осенило: следует сфотографировать дерево и показать Тевну. Возможно, такое необычное открытие совсем рядом с его вотчиной поможет ему выплыть из пучины привычного академического безразличия. Может, стоит рассказать ему и о сне, увиденном мною здесь. Достав фотокамеру, я сделал шесть детальных снимков дерева и некоторых подробностей пейзажа, обозримых с высоты, на которой находился; заснял я и одну из поблескивавших снежной шапкой вершин – если вдруг захочу возвратиться на это место, она послужит мне неплохим ориентиром. Покончив со съемкой, я вернулся к своей мягкой травяной перине. Было ли это место под сенью дерева напитано некими чужеродными чарами? Я чувствовал, что совершенно не хочу его покидать.

Глянув вверх, в густую крону, я полуприкрыл глаза. Ветерок гулял в ветвях, и тихое перешептывание листвы убаюкивало, погружая в безмятежное забытье. И вдруг сызнова перед глазами моими развернулась перспектива малинового неба с тремя солнцами. Три тени падали на землю! Вновь в поле зрения попал гробничный храм, насыщенный фиолетовый нарыв – казалось, будто я лечу по воздуху к нему, как душа без тела, попутно оглядывая чудеса этого захватывающего безымянного мира. Причудливые дугообразные карнизы здания вселяли в меня безотчетный страх, намекая, что этот пейзаж не лицезрел доселе ни один смертный, пусть даже и в самых дерзких прозрениях.

Огромная арка тьмы – высокий проход в храм – снова встала передо мной, и на этот раз я был-таки протащен через нее – в черное ничто, коему ни края, ни конца не наблюдалось. Я увидел пустоту, не подлежащую описанию моими языковыми средствами, – безоглядную и бездонную пропасть, где формы без имени и существа без плоти, столь же неуловимые и призрачные, как туманы, поглотившие Шамбалу, вели свою темную игру, рожденную не то безумием, не то горячкой. Моя душа сжалась. Я был ужасно напуган – кричал и вопил, чувствуя, что скоро сойду с ума, и затем, в этом амоке, бежал и бежал, не понимая, от чего так стремлюсь спастись. Этот отвратительный храм пустоты отпустил меня – и все же я понимал, что теперь должен буду, если не случится какого-нибудь чуда, явиться опять…

Я открыл глаза. Крона дерева больше не нависала надо мной. Я растянулся ничком на каменистом склоне, весь исцарапанный и помятый, будто после прорыва через густые заросли терновника. Стоило мне встать, как все тело протестующе заныло. Место было мне знакомо – с этого гребня глазам моим впервые открылась та «опаленная» земля! Да я, видать, не одну милю одолел бегом, притом в полнейшем беспамятстве. Хорошо хотя бы, что того дерева более не было видно. Брюки мои были разодраны на коленях – стало быть, часть пути я и вовсе прополз, точно зверь.

Я взглянул на солнце. Поздний вечер! Где я был? Я выхватил свои часы – их стрелки твердо замерли на тридцать четвертой минуте одиннадцатого.

– Значит, снимки у тебя все-таки есть, – полным сомнений голосом уточнил Тевн.

Я выдержал пытливый взгляд его серо-стальных глаз. После моего бегства из Адского акра успело минуть три дня. Я, как и намеревался, пересказал ему сон, увиденный под сенью дерева на холме, но Тевн, хладнодушный и практичный историк, только посмеялся надо мной.

– Снимки есть, – ответил я. – Напечатаны вчера вечером. Я их пока не смотрел. Изучи их как следует, если вообще что-то проявилось, – тогда поймешь, что я не приукрашивал.

Улыбаясь довольным котом, Тевн попивал кофе. Я вручил ему запечатанный конверт, и он, сломав печать, вытряхнул фотокарточки на стол. При взгляде на первую же он мигом перестал улыбаться так, точно мир был обязан ему жизнью. Рука с недокуренной сигаретой потянулась к пепельнице.

– Бог мой, старина, ты только погляди на это!

Я схватил глянцевый прямоугольник. Это был первый снимок дерева, сделанный с расстояния пятидесяти футов или около того. Причина волнения Тевна ускользнула от меня. Вот оно стоит – одинокое дерево, открытое всем ветрам; под ним – травяной подол, на который я прилег там отдохнуть, а вдалеке виднеются горы со снежными шапками.

– Вот оно, – произнес я, – доказательство моей истории.

– Приглядись, – сухо обронил Тевн, – к теням. Их по три штуки на всякий камень и куст… и на дерево тоже!

Именно. Под деревом, раскинувшись веерообразно, лежали три накладывавшиеся друг на друга тени. Внезапно я понял, что само дерево выглядит довольно-таки аномально. Его крона казалась слишком пышной, будто не сложенной из листьев и ветвей, а напыленной сверху в виде какого-то темно-зеленого тумана. Узловатый ствол покрывали безобразные утолщения и наросты, похожие на грибки или паразитов очевидно животной, а не растительной природы. Тевн положил фотокарточку в центр стола.

– Здесь что-то не так, – пробормотал я. – Дерево, которое я видел своими глазами… оно не выглядело и вполовину так отвратительно, как эта вот… вещь!

– А ты уверен? – спросил Тевн. – Дело в том, что ты, возможно, увидел много таких вещей, которые на этом фото и вовсе не отобразились.

– Может, и так, но поверь мне: будь дерево таким, я бы и близко к нему не подошел!

– Тут загвоздка. Есть в этом пейзаже что-то несуразное, а что – не пойму. Это дерево… я не понимаю, в чем его особенность. Какое-то оно мутное, неясное, слишком фальшивит, чтобы быть реальным. – Он нервно забарабанил пальцами по столу, вновь схватил конверт и быстро просмотрел оставшиеся фотографии.

Я потянулся за снимком, который он отложил, и почувствовал себя странным образом неуверенно и непривычно, когда мой взгляд изучил каждую его деталь. Цветы и сорняки торчали под разными углами, некоторые травы росли самым причудливым образом. Силуэт дерева местами будто уходил в какую-то дымку, в зону тусклости, где его уже не так-то и просто было различить, зато небывалой четкостью на снимке обладали мощные корневища и полусогнутые стебли растущих поблизости цветов – те, казалось, должны были вот-вот обломиться после воздействия неведомой силы, но отчего-то все еще держались. И эти мультиплицирующиеся, перекрещивающиеся тени… Все они не давали мне покоя, будучи очень длинны или, наоборот, даже короче цветочного стебля, – подобная иррациональная дисгармония резала глаз, но я не помню, чтобы пейзаж коробил меня вживую, а не на снимке. Несомненно, он обладал неким мрачным свойством узнавания – скрыто намекал на нечто вполне реальное, но столь же далекое, как звезды в утреннем небе.

– Ты говорил, тебе приснились три солнца? – вырвал меня из раздумий голос Тевна.

Я кивнул, откровенно озадаченный. И тут меня осенило. Мои пальцы слегка дрожали, когда я снова взял фотографию. Мой сон! Ну конечно!

– Другие фото точно такие же, – заметил Тевн. – Местами абсурдно четко, местами – будто засвечено. Хотелось бы увидеть это твое дерево вживую – уверен, тот пейзаж горазд на самые странные умонастроения для наблюдателя, если на него настроиться должным образом. А здесь – так, отпечаток на бумаге… хотя, может, если смотреть долго…

Некоторое время мы просидели в тишине. Внезапно мне пришла в голову идея, вызванная странным, необъяснимым желанием снова посетить дерево:

– Почему бы не пройтись туда прямо сейчас? Уверен, до сумерек мы поспеем.

– Лучше и не пытаться, – задумчиво ответил Тевн. – Да и сомневаюсь я, что ты смог бы найти это место снова, даже если бы захотел.

– Вот уж нелепица какая, – отмахнулся я от его слов. – Да тут на одних этих снимках полно хороших ориентиров.

– С чего вдруг, скажи мне, они кажутся тебе «хорошими»? Ты узнаешь хоть что-то?

Оказалось, он сверхъестественным образом прав: внимательно отсмотрев всю серию фотокарточек, я вынужден был признать, что странный эффект, проступивший на них, до неузнаваемости исказил все ландшафтные черты. Тевн что-то пробормотал себе под нос и злобно затянулся новой сигаретой.

– Совершенно нормальная… ну, или почти нормальная фотография местности, словно явившейся из ниоткуда. Увидеть горы на такой высоте… невероятно! Постой-ка…

Он пружинисто поднялся со своего места и покинул комнату. Я слышал, как он мерял шагами отведенное под библиотеку помещение, время от времени замысловато бранясь. Но вот Тевн явился снова, с потрепанной книгой в кожаном переплете под мышкой. С большой осторожностью открыв ее ближе к середине, он принялся пробегать глазами тонкие строки, отпечатанные в старинной, с засечками на буквах, готической манере.

– Что там у тебя? – осведомился я нетерпеливо.

– Раннеанглийский перевод «Летописи Наф» от Рудольфа Ярглера, немца-мистика и алхимика, опиравшегося на трактаты Гермеса Трисмегиста, древнего языческого провидца-египтянина. Вот отрывок, который может показаться тебе интересным и поможет понять, насколько то, с чем мы столкнулись, далеко от привычной нам природы:

Я недоверчиво воззрился на умолкшего Тевна.

– И что всё это должно значить?

– Ничего особенного, – ответил он, – если не брать в расчет, что, судя по всем этим старинным преданиям, «год Черной Козы» – время, когда гости из потусторонних измерений особенно часты, ненасытны и бедоносны, – как раз настал. Мы не знаем, как эти гости себя проявят, но есть повод думать, что странные видения и галлюцинации напрямую с ними связаны. Не нравится мне то, с чем ты столкнулся, да и эти фотографии ничего хорошего не сулят. Думаю, дело плохо, и заранее предупреждаю: будь поосторожнее. Но сначала надо попытаться проделать то, что советует старый Ярглер: посмотреть, можно ли увидеть дерево таким, какое оно есть. К счастью, старинная гемма, о которой он упоминает, недавно открыта вновь, и я знаю, где ее можно позаимствовать на время. Нужно будет применить рефракционные свойства геммы к этим снимкам – то есть рассмотреть их сквозь нее. Она напоминает линзу или призму, но ее нельзя использовать для того, чтобы делать снимки. Человек, обладающий особенно острым восприятием, может заглянуть в нее и зарисовать увиденное. Это небезопасно: можно повредиться умом, так как истинный облик той твари из легенды о селении Наф не из приятных – подобному не место в миру. Но гораздо опаснее ничего с этим не делать. Тем временем, если ты ценишь свою жизнь и здравомыслие, держись подальше от того холма – и от того, что считаешь лишь деревом на нем.

Я был сбит с толку еще больше. От рационального Тевна такое редко услышишь!

– Но как среди нас могут скрываться высокоорганизованные существа, способные так странно влиять на восприятие? – воскликнул я. – Откуда мы вообще тогда узнали, что им подобные существуют?

– Ты мыслишь ничтожными категориями, – бросил Тевн. – Не думаешь же ты, что мир людей – эталон для поверки правил всей Вселенной? Есть много такого, о чем мы даже не подозреваем, а происходит оно прямо у нас под носом, и я не о мелочных темных делишках простых людей, а о том, что обычно зовется «необъяснимым», «потусторонним»… ну, ты, думаю, меня понял. Современная наука отодвигает границы неизвестного и доказывает, что древние мистики были не так уж далеки от истины, хм?

Внезапно я понял, что не хочу больше смотреть на снимок; я хотел уничтожить его и отделаться от самого факта его существования. Тевн неожиданно предположил некий запредельный сценарий происшествия на холме – и столь же запредельный липкий страх вдруг обуял меня и отвадил от отвратительного пейзажа, в котором я теперь боялся найти какую-либо знакомую черту… и понять ее истинное предназначение.

Я взглянул на своего товарища. Он весь подался к старинной книге с очень странным выражением на лице, но потом выпрямился.

– Давай отложим это дело до завтра. Гадать можно и на кофейной гуще, но проку от того не будет, верно? Я договорюсь с хранителем музея, где находится гемма, чтобы мне ее выдали для изучения – на время. А там уж сделаю все, что в моих силах.

– Как скажешь, – ответил я. – Тебе придется отъехать в Кройден?

Тевн кивнул.

– Значит, оба – по домам, – решил я.

Нет необходимости описывать события последующих двух недель, ибо они лишь ставили меня неустанно перед выбором: либо я поддаюсь безумному желанию наведаться снова к загадочному древу грез, либо доверяюсь своему страху и запрещаю себе обращаться к этому образу и всему, что с ним связано, даже в мыслях. Тому, что я туда не вернулся, я обязан воле скорее случая, чем собственной. Я знал, что Тевн активно ведет исследование, тайно выехав куда-то на автомобиле и возвратившись в условиях суровой конспирации. Намеками по телефону мне дали понять, что он позаимствовал непонятный первобытный артефакт, упомянутый в антикварной книге – гемму, – и что он занят разработкой способа применить ее свойства к фотографиям, которые я оставил у него. Тевн отрывочно говорил о «преломлении», «поляризации» и «неизвестных углах пространства и времени» и указал, что строит нечто вроде стенда или камеры-обскуры для изучения любопытных снимков с помощью геммы.

На шестнадцатый день я получил поразительное сообщение из клиники в Кройдене. Тевн был там и хотел немедленно меня видеть. Он перенес какой-то странный приступ; его нашли лежащим без сознания друзья, которые пробрались в его дом, услышав оттуда крики смертельной агонии и страха. Хотя Тевн все еще был слаб и беспомощен, теперь он пришел в себя и, похоже, отчаянно желал чем-то со мной поделиться – или попросить исполнить определенные важные обязательства за него. О том мне сообщили из клиники по телефону; через полчаса я был у постели моего друга, поражаясь тому, как беспокойство и напряжение изрядно состарили его за столь короткое время. Первым делом он заставил всех медсестер покинуть палату, сославшись на то, что желает пообщаться конфиденциально.

– Эй, Одиночка… я увидел это! – Его голос звучал надтреснуто, напряженно. – Их нужно уничтожить все, эти доказательства. Я увидел это без прикрас, и оно убралось, но снимки лучше не сохранять. Больше это дерево там не появится – надеюсь, такого не будет, – разве что в следующий год Черной Козы, а до него еще ужасно много времени. Теперь тебе ничего не грозит… никому там ничего не грозит. – Он сделал паузу, тяжело дыша, и продолжил: – Пожалуйста, извлеки гемму из устройства и положи в сейф – код же тебе известен? Я должен отнести ее туда, откуда взял… Придет время – и она понадобится, чтобы отвадить от кого-то очень глубокую беду. Мне еще не разрешают выписаться, но я места не буду себе находить, пока не узнаю, что артефакт находится в надежных и безопасных условиях. Не заглядывай в ящик… это ударит по тебе так же, как ударило по мне. И сожги эти проклятые фотографии… ту, что в стенде, и все-все другие! – Тевн явно перенервничал; медсестры снова появились в палате и указали мне на дверь выразительными жестами, когда он откинулся на койку и закрыл глаза.

Еще через полчаса я был у него дома и с любопытством разглядывал длинную черную коробку на библиотечном столе рядом с перевернутым стулом. Разбросанные в беспорядке бумаги гонял ветер, дуя в распахнутое настежь окно; рядом с устройством лежал конверт с моими снимками, и странное чувство охватило меня при взгляде на него. Чтобы разобраться с самодельным рефрактором Тевна, не потребовалось много времени; с одного его конца я открепил самое раннее фото дерева, а с другого – странный кусочек кристалла янтарного цвета, обработанный под форму замысловатого многогранника. Коснувшись его, я ощутил в пальцах приятное покалывание – будто от безболезненного электрического воздействия; с абсурдной неохотой я убирал эту безделицу в настенный сейф Тевна. Но снимок – вот что бросило реальный вызов моему самообладанию; даже спрятав его в конверт, где лежали все остальные отпечатанные карточки, я болезненно жаждал сохранить это свидетельство, дать волю глазам и разуму в его изучении, сбежать туда, на холм, где стоял запечатленный на фотобумаге объект. Смесь эмоций, поистине приводящая в замешательство… Мою память терзали мысли о странных схождениях линий, деталей и накладывающихся друг на друга образов – и о том, что скрывалось за маской обыденного ландшафта. Физика какого рода в принципе могла обусловить подобную мимикрию?..

Но вмешательство здравого смысла дало мне силу и мужество справиться с соблазном и страхами; я поспешно разжег огонь в камине и отправил конверт в пламя, проследив, чтобы он прогорел дотла. Каким-то образом я уверился, что мой мир был очищен от ужаса, заставившего меня пройти по самому краю; ужаса, не ставшего менее опасным оттого, что я и ведать не ведал, в чем его суть.

О причине сильного потрясения Тевна я не мог составить связного предположения, да и не осмеливался слишком пристрастно о таком думать. Примечательно, что у меня ни разу не возникло ни малейшего желания заглянуть в ящик, прежде чем вынуть драгоценную гемму и снимок. То, что извлекла из проявленного изображения старинная кристаллическая призма, не было чем-то таким – и в том я был странно уверен, – с чем стоило иметь дело здоровому уму. Хотя, чем бы это ни было, я и сам был к этому близок, всецело околдован его чарами в тот момент на отдаленном холме, у дерева, на фоне иррационально изменявшегося пейзажа. И я не хотел знать, чего я таким чудом избежал.

О, если бы не мое любопытство – как крепок был бы мой ночной сон! Перед тем как покинуть комнату, я задержал взгляд на листках бумаги, разбросанных на столе возле черного ящика. Все они были чисты – и лишь на одном я заметил некий грубый карандашный набросок. Вспомнив случайно о том, что Тевн упоминал возможность зарисовать тот ужас, что откроется благодаря гемме, я попытался отвернуться, но любопытство побороло голос разума. Я украдкой взглянул на рисунок, отметив поспешные, дрожащие линии и то, что он не закончен, – помешал приступ, пережитый художником. Затем, в пылу упрямой смелости, я пристально вгляделся в черный запретный образ… и мигом уразумел, как сильно сглупил.

Я никогда не смогу полностью описать то, что увидел. Через некоторое время придя в себя, я сунул рисунок в угасавший огонь и пошатываясь побрел по тихим улицам к дому. Я благодарил Бога за то, что не посмотрел на фотографию через гемму, и горячо молился о том, чтобы забыть ужасный намек рисунка на увиденное Тевном. С тех пор я уже никогда не буду прежним – ведь даже самые прекрасные пейзажи теперь, кажется, содержат некий смутный, двусмысленный намек на безымянные кошмары, которые могут лежать в их основе и формировать их маскировочную сущность. И все же набросок был таким незначительным и так мало указывал на все то, что Тевн, судя по его осторожным рассказам, должен был различить!

Он содержал лишь несколько основных элементов ландшафта, остальная его часть была заштрихована – судя по всему, чтобы передать эффект некой довлеющей над ним мглы или испарений. Все более или менее знакомые элементы пейзажа составляли здесь часть тела какого-то непонятного, смутного существа явно потусторонней природы – существа, в хтоничности своей недоступного охвату взором смертного, существа бесконечно чуждого, жуткого и чудовищного, если судить по той его составляющей, что была яснее всего различима.

Там, где я прежде узнавал в самом пейзаже причудливо изгибающийся, словно живой, ствол дерева, здесь – на рисунке – была видна только скрюченная, ужасная рука или лапа с безобразно раздутыми пальцами или щупами – очевидно, ищущими что-то на земле или в направлении зрителя. И прямо под теми изогнутыми деформированными стержнями плоти мне почудились очертания лежащего в очевидном неведении человека… Но картинка была набросана наспех, грубыми штрихами, потому я ни в чем не могу быть уверен до конца.

Волна дурных сновидений отступила резко, и я, вернувшись в мир, сразу огляделся по сторонам. Вид высоких потолочных сводов и узких закопченных окон пробудил во мне думы самого мрачного толка. Похоже, все планы Эндрюса в моем отношении претворились в жизнь. Не чувствуя в себе силы и пальцем шевельнуть, я растянулся на большой кровати, чьи колонны под балдахин, казалось, убегали ввысь – в некую непомерную перспективу. С полок большого шкафа на меня взирал взвод корешков антикварных книг. Эти покои были самыми уединенными и необжитыми в древнем особняке, где мы ютились вот уже многие лета кряду. На пристенном столике был установлен громоздкий канделябр, чьи литье и вид выдавали предмет неоспоримой старины. Светлый тюль на окнах уступил место черным завесям, которые, волею игры тени и умирающего света, наводняли комнату причудливыми трудноуловимыми фантомами.

События, предшествовавшие моему заключению в доме, напоминавшем средневековый замок, всплывали в памяти с трудом. Ничего хорошего они не сулили, и я поежился зябко, припомнив место, где находился прежде, – там я вполне мог проститься с жизнью и остаться навсегда. И вот моя память вернулась к событиям, толкнувшим меня к выбору между двумя смертями: реальной и мнимой, когда меня нужно было лишь предъявить как усопшего, а уж потом излечить при помощи лекарства, известного моему закадычному товарищу Маршаллу Эндрюсу.

Все началось год назад, когда, вернувшись с Востока, я обнаружил, что поражен проказой. Я знал, что иду на серьезные риски, ухаживая за больным братом на Филиппинах, но вплоть до самого возвращения на родину никаких опасных симптомов не проявлялось. Первые признаки болезни заметил Эндрюс; он умалчивал об этом так долго, как только мог, но трудно утаить подобные вещи от того, с кем постоянно общаешься.

Так я стал обитателем древнего «замка» на вершине холма, нависшего над сирыми кварталами Хэмпдона, рассыпанными по округе. Я добровольно заточил себя в его душных комнатах, за массивными арочными дверьми. Мне предстояло влачить весьма жалкое существование, и я чувствовал себя поистине проклятым Богом. Но Эндрюс, не желавший смириться с моей конечной участью друг, тщательно заботился обо мне, обеспечивая и строгий карантин, не допускавший распространения заразы, и некоторую долю комфорта и мелких радостей. Будучи практикующим хирургом, он пользовался в этих краях широкой и в то же время отчего-то недоброй славой, державшей местных жителей на почтительном расстоянии от особняка и заодно потворствующей сокрытию от властей опасного пациента, которого, по совести, следовало поместить в клинику, пусть даже и без его на то согласия.

На исходе первого года моего затворничества, в конце августа, Эндрюс отбыл в Вест-Индию, чтобы изучить, как он это назвал, «методы народной медицины». Теперь помогал мне во всем старик Саймс, дворецкий. До сих пор никаких внешних признаков болезни не проявлялось, и я жил вполне сносно, хотя и почти уединенно в отсутствие моего товарища. Именно в это время я прочитал многие тома, которые Эндрюс приобрел за двадцать лет работы хирургом, и понял, почему его репутация оставалась несколько сомнительной, хотя он считался одним из лучших специалистов в стране. Едва ли имели отношение к современным врачебным нормам трактаты и статьи без указания авторства о рискованных низкоморальных опытах на ниве хирургии; рассказы о странных эффектах трансплантации желез и омоложении как животных, так и людей; доклады о попытках пересадки головы и множество других фанатичных спекуляций, очевидно не одобряемых ортодоксальной медициной. Еще оказалось, что Эндрюс был авторитетным специалистом в области малоизвестных лекарств; некоторые из тех книг, что я просмотрел, указывали на то, как много времени он посвятил химии и поиску новых препаратов, которые могли бы использоваться в качестве вспомогательных средств в хирургии. Оглядываясь сейчас на эти исследования, я нахожу их связь с тем, что произошло впоследствии, – связь очевидную и в той же мере преступную.

Эндрюс отсутствовал дольше, чем я ожидал. Когда он вернулся почти через четыре месяца, в начале ноября, я хотел, чтобы он поскорее осмотрел меня, – проказа дала на моей коже первые зримые всходы. Болезнь вошла в ту стадию, когда нельзя было попадаться посторонним на глаза без опаски разоблачения. Но мои тревоги оказались незначительны в сравнении с восторгом Эндрюса насчет некоего нового плана, который он вынашивал в путешествии, – плана, осуществимого с помощью любопытного препарата, выторгованного у негра-лекаря на Гаити. Когда он объяснил, что опыт с этим препаратом будет поставлен на мне, я было встревожился – но, откровенно говоря, мое и без того плачевное положение мало что могло ухудшить всерьез. Я уже не раз подумывал о том благостном забвении, которое сулили револьвер, приставленный к виску, или прыжок с крыши особняка на холодные плиты, мостившие внутренний двор.

На следующий день после приезда, в уединении тускло освещенного кабинета, Эндрюс изложил свой дерзкий замысел целиком. Он отыскал на Гаити лекарство, формулу которого планировал разработать позже, вызывавшее состояние «мертвого» сна у любого, кто его принимал: испытуемый погружался в настолько глубокий транс, что его ошибочно принимали за покойника. Все мышечные рефлексы, включая дыхание и сердцебиение, на время полностью прекращались. Эндрюс утверждал, что много раз видел, как действует на гаитян это средство: человек погружался в сон на несколько дней и оставался таким же неподвижным, как любой усопший. Такая «приостановленная жизнь», пояснял Эндрюс, не обличается и самыми тщательными осмотрами врачей. Он сам, в полном соответствии со всеми известными процедурами, был вынужден признать людей под воздействием того лекарства мертвыми. Он также утверждал, что их тела выглядели в точности как трупы – в случае длительного анабиоза у них отмечались даже слабые признаки rigor mortis[83].

Некоторое время его цель казалась не совсем ясной, но, когда весь смысл его слов стал очевиден, я почувствовал слабость и тошноту – и вместе с тем испытал облегчение, ибо он сулил мне по крайней мере частичное избавление от проклятия, спасение от затворничества и позорной смерти от ужасной проказы. Вкратце план Эндрюса состоял в том, чтобы ввести мне сильную дозу наркотика и пригласить местного доктора засвидетельствовать меня как мертвого, а также позаботиться о том, чтобы я был похоронен в ближайший срок. Эндрюс был уверен, что при небрежном осмотре симптомы проказы не будут выявлены – с тех пор как я заболел, прошло чуть больше года, в то время как устойчивому разложению тканей зачастую требуется семь полных лет, чтобы проявиться обширно.

Позже, сказал он, наступит «воскрешение». После моего погребения на семейном кладбище – рядом с моим столетним домом и всего в четверти мили от его собственного древнего имения – им будут предприняты соответствующие шаги. Когда статус покойника будет закреплен юридически, а известия о моей кончине получат огласку, Эндрюс тайно вскопает могилу и снова перенесет меня, по-прежнему живого и невредимого, в свое жилище. План выглядел смелым и, откровенно говоря, рискованным, но мне давал единственную надежду хотя бы на долю свободы, – так что я принял его предложение, пусть и с вящей опаской. Что будет, если эффект транса ослабнет, когда я еще буду лежать в могиле? Что, если коронер выявит наш с Эндрюсом подлог и воспрепятствует моему погребению?

Таковы были лишь некоторые из вопросов, терзавших меня накануне эксперимента. Хотя смерть гарантированно освободила бы меня от мучений, я боялся, что она окажется даже хуже, чем мои страдания от болезни; боялся, несмотря на то что тень от ее косы то и дело падала на меня и стала чем-то почти привычным.

На счастье, я был избавлен от тягот созерцания собственных похорон и панихиды. Судя по всему, план Эндрюса успешно претворился – вплоть до того, что никто не захотел-таки вскрывать меня. После первой дозы яда с Гаити я, как и предрекалось, провалился в полупаралитическое состояние, а за ним – в глубокий, черный, как сама тьма, сон. Препарат был введен в моих покоях, и Эндрюс заверил меня перед этим, что при официальном осмотре тела назовет причиной смерти паралич сердечной мышцы на фоне нервного срыва и всяко постарается убедить в верности такого диагноза врачей. Само собой, он не допустил бальзамирования, и вся процедура, приведшая к моей тайной транспортировке с кладбища в его ветшающее поместье, заняла трое суток. Поскольку мое тело было похоронено поздно вечером третьего дня, Эндрюс забрал его той же ночью. Он тщательно скрыл все следы, уложив кладбищенский дерн в точности так же, как это было сделано накануне похоронной бригадой. Старый дворецкий Саймс, поклявшийся быть немым как могила, помогал ему в этом кощунственном предприятии.

Позже я больше недели пролежал в своей старой знакомой постели. Из-за какого-то неожиданного эффекта препарата все мое тело было полностью парализовано, так что я мог лишь слегка двигать головой. Однако чувства мои были донельзя при этом обострены, и еще через неделю я был в состоянии принимать пищу в достаточных количествах. Эндрюс заверил, что постепенно возвратит мне прежнюю чувствительность, хотя из-за поражения проказой процесс может занять значительное время. Он, казалось, был очень заинтересован в исследовании и ревизии моего состояния – неустанно спрашивал, отмечаю ли я какие-то необычные, новые ощущения.

Прошло много дней, прежде чем я смог контролировать какую-либо часть своего тела, и гораздо больше – прежде чем паралич сполз с моих ослабевших конечностей, вернув чувство обычных телесных реакций. Когда я лежал и смотрел на свое задубевшее тело, мне казалось, что оно находится под нескончаемым действием какого-то анестетика. Я никак иначе не мог истолковать это чувство полного отчуждения – тем страннее было, что мои голова и шея давно уже, кажется, пребывали в добром здравии.

Эндрюс объяснил всё тем, что сперва была реанимирована именно верхняя половина тела, а на полный паралич ссылался как на «нетипичный» и «анормальный». Вообще, мое состояние, казалось, мало беспокоило его, учитывая наипристальнейший интерес, который он с самого начала проявлял к моим реакциям и стимулам. Много раз во время перерывов в наших беседах я замечал странный блеск в его глазах, когда он смотрел на меня, – блеск победного ликования, которое, как ни странно, Эндрюс никогда не облекал в слова; хотя, казалось, он был очень рад тому, что я выдержал непростое испытание погребением заживо. В эти долгие дни беспомощности, тревоги и уныния я постепенно начал испытывать новый, пока еще неясный страх совершенно иного порядка. Тем не менее никуда ведь не делся тот недуг, с которым мне предстояло столкнуться вплотную в ближайшие лет шесть – ужасная проказа, – и это осознание, довлевшее надо мной, лишь усиливало чувства опустошения и меланхолии в муторные, бесконечно тянувшиеся дни ожидания возврата к моему организму нормальных человеческих свойств. Эндрюс то и дело напоминал мне, что уже очень скоро я встану на ноги и сполна вкушу радость существования, едва ли ведомую кому-либо из людей. Его слова поразили меня своим истинным – жутким – смыслом лишь много дней спустя.

Во время этого унылого бдения на одре между мной и Эндрюсом произошел своего рода разлад. Он стал относиться ко мне не столько как к другу, сколько как к орудию в своих умелых и жадных перстах. Я приметил в нем ранее неведомые мне черты – признаки хитрости и бессердечия, очевидные даже для закаленного жизнью Саймса. Поводов для волнения становилось всё больше; нередко Эндрюс проявлял явно избыточную жестокость по отношению к подопытным животным – а оные у него имелись в достатке, ибо он часто практиковал тайные эксперименты по пересадке желез и мышц на крысах, морских свинках и кроликах. Он также использовал свое недавно открытое снотворное зелье в любопытных анабиотических тестах. Об этих вещах он рассказал мне очень мало, но старый дворецкий Саймс мог порой обмолвиться словом-другим, проливая немного света на происходившее. Я не был уверен, компетентен ли этот верный слуга, но он, несомненно, многому научился, будучи как постоянным компаньоном Эндрюса, так и медбратом для немощного меня.

С течением времени медленное, но последовательное чувство начало проникать в мое дисфункциональное тело; и при появлении новых симптомов фанатичный интерес к моему случаю со стороны Эндрюса вернулся. Он все еще казался скорее холодно-расчетливым, чем сочувствующим мне, измеряя пульс и сердцебиение с бо́льшим, чем обычно, рвением. Иногда во время его дотошных осмотров я замечал, как руки Эндрюса чуть подрагивают – что довольно-таки необычно для бывалого топографоанатома, – но он сам, казалось, не ловил на себе моего пристального взгляда. Мне никогда не позволялось даже мимолетно взглянуть на собственное тело, но со слабым возвращением осязания я начал ощущать его тяжесть – и оно показалось мне непривычно громоздким и неуклюжим.

Постепенно я восстановил способность пользоваться руками. Но с исчезновением паралича пришло новое и ужасное ощущение физического отчуждения иного толка. Мои конечности с трудом подчинялись указам мозга, каждое движение выходило отрывистым, неуверенным. Руки оказались до того неуклюжи, что мне пришлось «осваивать» их заново! Должно быть, подумал я, это связано с моей болезнью, с усугублением влияния проказы на мой организм. Не зная о том, как ранние симптомы воздействуют на жертву – у моего брата был более запущенный случай, – я не имел возможности утверждать о таком наверняка, но молчание Эндрюса не могло ни приободрить меня, ни умертвить последнюю надежду: он всячески избегал такой неудобной темы.

Однажды, уже более не видя в нем друга и сочувствующую душу, я прямо спросил у него, не могу ли хотя бы попробовать привстать, сесть на кровати. Поначалу он возражал, но позже сменил гнев на милость, приказав мне обернуться одеялом по горло так, чтобы я не замерз. Требование показалось мне странным, чудаческим – в комнате поддерживалась вполне приемлемая температура; теперь, когда поздняя осень медленно переходила в зиму, дом добротно отапливался. О смене сезонов я судил только по всё более стылым ночам да по проблеску металлически-серого неба за краем зашторенного окна – на темных стенах моей кельи никогда не висел календарь. С любезной помощью Саймса мне удалось принять сидячее положение; Эндрюс напряженно наблюдал за нами из-за приотворенной двери в лабораторию. При виде моего успеха легкая усмешка исказила лукавые черты его лица, и он скрылся в темном проеме. Его умонастроение ничуть не улучшило мое состояние.

Саймс, обычно столь аккуратный и точный, теперь часто опаздывал с исполнением своих дежурств, порой оставляя меня одного в течение многих часов; грызущая исподволь неприкаянность усилилась стократ в моем новом положении. Казалось, что ноги и руки, упрятанные под одеяло, с трудом подчинялись зову разума: двигать ими долгое время было утомительно. Мои пальцы, прискорбно неуклюжие, ощущались не так, как прежде, и я смутно задавался вопросом, не буду ли проклят до конца своих дней неловкостью, вызванной отвратительной хворью.

Кошмары начались тем же вечером, после того как я наполовину пришел в себя. Меня они мучили не только ночью, но и днем. Я просыпался с клокочущим в глотке криком от какого-нибудь ужасного сна, полного омерзительных образов – ночные кладбища, ходячие трупы и потерянные души в хаосе слепящего света и чернильной тени. Ужасная реальность видений беспокоила меня больше всего: казалось, некое внутреннее влияние навлекало эти дикие образы залитых лунным светом надгробий и бесконечных катакомб неупокоенных мертвецов. Я не мог определить, откуда они берутся, и к концу недели наполовину обезумел от гнусных мыслей, непрошеными гостями заявлявшихся в мой разум.

К тому времени я уже начал всерьез обдумывать план побега из сущего ада, в который меня загнали. Эндрюс заботился о моем душевном здоровье все меньше и меньше, опекая одно лишь тело: вот прогресс выздоровления, вот стабилизация мышечного тонуса, а вот и возвращение нормы мышечной реакции. С каждым днем я все больше убеждался в том, насколько гнусные дела творятся в той лаборатории за порогом моих покоев; визг подопытной живности бил по нервам и угнетал мое и без того выдыхающееся сердце. Я все больше укоренялся в мысли, что Эндрюс спас меня от насильственного помещения в лазарет не ради моей выгоды, а по какой-то личной, не самой благонравной причине. Саймс ухаживал за мной все небрежнее, и я уверовал в то, что престарелый дворецкий тоже приложил руку к нечистому сговору против меня. Эндрюс больше не видел во мне друга, человека – лишь объект для опытов. Мне не нравилось, как он крутил в пальцах скальпель, когда стоял в узком дверном проеме и смотрел на меня с фальшивым участием. Я никогда прежде не видел, чтобы такая трансформация происходила с кем-либо: он как-то постарел и осунулся, зарос щетиной, и с некогда эстетичного лица взирали теперь лихорадочно поблескивавшие глазенки беса, чье жестокое выражение неизменно повергало меня в дрожь и укрепляло решимость как можно скорее вырваться из-под опеки столь неприятного субъекта.

Я потерял счет времени в ходе своих марафонов сна и уже не знал, как быстро летят дни. Мои покои все чаще держали наглухо зашторенными, единственным источником света служили свечи в громоздком канделябре. Жизнь казалась одним бесконечным кошмаром во сне и наяву, но при всем том я понемногу набирался сил. Я всегда осторожно отвечал на вопросы Эндрюса относительно возвращения ко мне телесного контроля, скрывая тот факт, что жизнь с каждым днем все активнее закипает во мне, – и пусть то была очень странная и совершенно чуждая мне сила, я рассчитывал, что она сослужит мне добрую службу в грядущем противостоянии.

И вот одним студеным вечером, когда свечи были задуты и бледный луч луны падал сквозь темные занавески на мою кровать, я решился осуществить побег. Вот уже несколько часов кряду мои тюремщики не производили шума, и я уверился в том, что они крепко спят в соседних покоях. Тяготясь неуклюжим телом, я принял сидячее положение и осторожно сполз с края постели, коснувшись голыми пятками пола. На миг меня охватило сильнейшее головокружение, волна дурноты захлестнула все мое существо. Но вот силы вернулись – и, ухватившись за столбик кровати, я впервые за много месяцев смог подняться на ноги; застоявшаяся кровь забегала по венам. Я облачился в темный халат, наброшенный на стоявший рядом стул; довольно длинный, он скрывал ночную рубашку. Снова накатило чувство ужасной незнакомости, испытанное в постели; пришлось приложить усилия, чтобы заставить конечности работать как положено. Но нужно было спешить, покуда прилив сил не иссяк. Осторожничая, я нашел какую-то старую обувку на полу. Хоть мне и казалось, что это была принадлежавшая мне пара туфель, на ноге эти башмаки болтались свободно, однако я успокоил себя тем, что они, по всей видимости, остались от старца Саймса. Не найдя в комнате иных тяжелых предметов, я снял со стола огромный канделябр, на который падал бледный лунный свет, и тихим шагом двинулся к двери в лабораторию.

Первые шаги дались с большим трудом, в полумраке я мог только плестись, словно черепаха. Переступив порог и оглядевшись, я увидел бывшего товарища. Эндрюс развалился в большом мягком кресле, с курительницей по правую руку и стойкой с виски и гранеными стаканами – по левую. Он полулежал в сиянии луны, лившемся через большое витражное окно, и его обветренные губы кривила хмельная усмешка. На коленях у спящего лежала раскрытая книга – что-то из личной библиотеки хирурга, документирующее какую-нибудь очередную вводящую в оторопь предосудительную практику.

Какое-то время я злорадствовал над открывшейся перспективой, а затем, выступив резко вперед, обрушил тяжелый канделябр на его склоненную набок голову. Височная кость глухо хрустнула, забила вверх кровь – и этот демон скатился на пол с раскроенной головой. Я не испытал никакого раскаяния в том, что лишил человека жизни подобным образом. Озираясь среди отвратных, едва различимых в темноте экспонатов, демонстрирующих его хирургическое кудесничество в разной степени завершенности и сохранности, я убедился в том, что душа Эндрюса погибла и без моего участия. Он зашел слишком далеко в своих деяниях, чтобы продолжать жить, и, будучи жертвой его чудовищного опыта – а теперь я даже не сомневался, что именно ею и стал, – я имел полное право разделаться с ним.

Однако с Саймсом будет не так просто, ведь лишь необычайно благосклонная фортуна помогла мне застать Эндрюса врасплох. Когда я наконец добрался до спальни дворецкого, сам не свой от патологичного утомления, было ясно как день: потребуются все оставшиеся силы, чтобы подвести под судилищем черту.

В покоях старика царила кромешная тьма – они располагались с северной стороны особняка, – но он, должно быть, распознал мой силуэт в дверном проеме. Саймс разразился хриплой бранью, и я запустил в него подсвечником прямо с порога. Отчетливый звук удара сообщил мне, что я на верном пути, и я метнулся вперед, на несмолкающий вопль. События, последовавшие за этим, смешались и затуманились в памяти; помню только, как боролся с этим человеком, как сдавил его горло и стал выжимать жизнь, как воду из тряпки. Успев не единожды страшно проклясть меня, Саймс вскоре перешел на мольбы о помиловании – и с ними на устах слуга и отошел в мир иной вослед за господином. В тот безумный момент я едва ли осознавал собственную силу.

Отступая из затемненной комнаты, я спотыкаясь добрался до двери на лестницу, протиснулся в нее и с грехом пополам достиг площадки внизу. Свет не горел, единственным его источником служили лунные лучи, проникавшие из узких окон в холле. Но я двинулся рывками по холодным, влажным каменным плитам, шатаясь от ужасной слабости, – и вот, после долгих поисков и блужданий в темноте, показалась ведущая на свободу дверь.

Смутные воспоминания, фантомы теней обуяли меня в ветхом пассаже, который я каким-то небывалым усилием преодолел: некогда дружественные и понятные, ныне же – бесконечно чуждые, незнакомые; я замедлил шаги в приступе чего-то большего, нежели просто страх. Ненадолго я застыл в тени мощного каменного особняка, окидывая взглядом освещенную диском луны тропу. Одолеть четверть мили отсюда до обители моих предков – не бог весть какая задача, но и такой путь казался непомерно долгим, не раз и не два я почти отчаялся пройти его целиком.

Наконец я приспособил корягу в качестве трости, и извилистая дорога пошла в уклон. Впереди, на расстоянии всего в несколько десятков родов[84], высился обветшалый дом, где жили и умирали мои предки. Его башенки казались миражами, вылепленными из мглы, а черная тень, отбрасываемая им на бугристый склон холма, трепетала и колыхалась, будто сотканный из материи снов креп. Этот памятник архитектуры полувековой давности, приют всех членов моего рода, старых и молодых, я оставил много лет назад ради проживания на пару с фанатиком Эндрюсом. В ту роковую ночь дом пустовал – и я надеюсь, что таким ему быть и впредь.

Каким-то чудом я достиг старого поместья, хотя совсем не помню второй половины своего пути. Семейное кладбище прилегало к нему почти вплотную – пристанище мха и рассохшихся под весом лет надгробных плит, так страшившее меня совсем недавно. Теперь же, поравнявшись с собственным могильным камнем, я ощутил себя на положенном мне месте… но нахлынули с новой силой и оставленность, и отрешенность от собственного тела, коих я сполна вкусил, будучи на одре. Мысль о том, что конец близок, одаряла абсурдной негой, и я купался в ней, не пытаясь разобраться в иных эмоциях, покуда вскорости мне не открылся весь подлинный ужас собственного положения.

Могилу свою я нашел интуитивно – и опознал по недавно уложенным пластам дерна: щели меж ними еще не укрыла трава. В лихорадочной спешке я раскидал дерн и взялся разгребать голыми руками сырую яму, оставшуюся после удаления поросли с корнями. Не берусь сказать, сколько времени я провел, царапая азотистую почву, но пальцы наткнулись-таки на крышку гроба в какой-то момент; пот лил с меня в три ручья, ногти до крови ободрались и расщепились.

Наконец я выбросил за край ямы последний ком рыхлой земли и дрожащими руками потянул на себя тяжелую крышку. Она слегка поддалась, и я был готов полностью открыть ее, когда тошнотворный запах ударил мне в ноздри. Я в ужасе выпрямился. Неужели какой-то идиот поставил мою надгробную плиту не на ту могилу, заставив меня откопать еще одно тело? Ибо, конечно, только оно и могло быть источником ужасной вони. Понемногу меня начали одолевать зловещие сомнения, я выкарабкался из ямы и еще раз пригляделся к новехонькому надгробию – с моим именем на нем. Значит, я не ошибся… вот только что за пройдоха закопал здесь еще чьи-то останки?

Само по себе в мозг ворвалось несказанное озарение. Запах, несмотря на его мерзость, казался знакомым – ужасающе знакомым… Мог ли я довериться своим ощущениям, столь дурной догадке? Шатаясь и чертыхаясь, я снова спрыгнул в черную каверну и, подсвечивая себе спичкой, полностью расчистил продолговатую крышку от земли… Огонек вдруг погас, будто схваченный злой рукой, а я бросился прочь из этой проклятой дыры, исступленно, в страхе и отвращении голося.

Вновь обретя способность соображать, я понял, что лежу пластом у дверей в особняк моих предков. Сюда я, похоже, приполз после невероятного происшествия на фамильном погосте. Брезжил рассвет; я неспешно встал, отворил старую дверь и вошел в дом, который не слышал ничьих шагов все последнее десятилетие и даже сверх него. Лихорадка глодала мои грубые кости, едва удавалось устоять на ногах, но кое-как я всё же преодолел один за другим тусклые запущенные коридоры и пролеты – и добрался до своего кабинета, много лет назад покинутого.

Когда взойдет солнце, я спущусь к пруду под старой ивой подле кладбища и утоплюсь в нем. И тогда ничьи глаза никогда не узрят того кощунства, что продлило мою жизнь на срок сверх отпущенного свыше. Не знаю, какой пойдет слух, когда мою разоренную могилу найдут, но молва не обеспокоит меня, коль скоро я сумею найти забвение – и избавление от того, что нашел там, на старом родовом кладбище.

Теперь я знаю, почему Эндрюс был таким скрытным в своих действиях; таким лютым и злорадным в своем отношении ко мне после моей искусственной смерти. Он всё время считал меня образцом – живой демонстрацией своего высокого хирургического мастерства, шедевром попрания врачебной морали… предметом извращенного искусства, которым мог любоваться только он один. Вряд ли я узнаю, где именно Эндрюс раздобыл то другое, соединенное со мной, когда я беспомощно лежал в его доме, – думаю, привез с Гаити вместе с дьявольским эликсиром-анестетиком. Как бы там ни было, эти длинные волосатые руки и непропорционально короткие ноги мне чужды – равно как и чужды всем естественным и благоразумным законам человечества. Мысль о том, что моя голова промучается еще какое-то время, пришитая к этому нечто, – отдельная боль.

Теперь я могу только желать того, что когда-то было моим; того, что каждый человек, благословленный Богом, должен иметь после смерти; того, что я увидел в тот ужасный момент на древнем кладбище, подняв крышку гроба, – моей собственной[85] сморщенной, успевшей разложиться, обезглавленной бренной оболочки.

Бен Хейден всегда слыл настойчивым малым. Стоило ему узнать о странных статуях в горах Адирондак – и вот уже ничто не способно удержать Бена от того, чтобы пойти на них взглянуть. В течение многих лет он оставался лучшим из моих друзей: я – Дамон, он – Пифей[86]. И что мне оставалось, когда решение искать статуи было окончательно принято? Только отправиться за компанию с ним, держа нос по ветру, словно чуткий колли.

– Джек, – спросил он, – ты знаешь Генри Джексона? Того типа, что живет в хижине за озером Плэйсид, – он болен тяжким недугом легких и как-то раз буквально свалился с ног от кашля с кровью. Сейчас он выглядит почти здоровым, горный воздух здорово помог ему – и ему есть что рассказать о кое-чем дьявольски странном в тех краях. Он набрел там на кое-что любопытное и до сих пор не уверен, как к этакой находке относиться.

– И что же он там нашел? – уточнил я.

– Он говорит, что однажды, расхаживая по округе, наткнулся на что-то вроде пещеры, у входа в которую сидела собака. Ну, он встал, ждал, что животинка залает, – а потом как пригляделся, так понял, что это вообще не живая тварь. Собака-то каменной оказалась – но до того на настоящую похожа, вплоть до последней шерстинки. Генри не знал, что и думать: то ли статуя ему попалась до того искусно сработанная, то ли животное окаменевшее. Он даже не сразу духа набрался, чтобы прикоснуться к ней, – но как только потрогал, то там уж сомнений не осталось, что она целиком из камня.

– Забавно. И что дальше?

– А дальше Генри наш настолько осмелел, что вошел в ту пещеру – и там его тоже кое-что ждало. Лежала там поперек прохода полноценная каменная фигура – человеческая, в смысле. То был мужчина, при полном облачении, со странной улыбкой на лице. Тут уж Генри задерживаться не стал и трогать ничего не сподобился, а побежал прямо в деревню Маунтин-Топ – ты знаешь ее. Разумеется, он стал задавать вопросы, но деревенские не слишком-то охотно отвечали ему. Что-то они утаивали – но как спросишь, так головами все качают, крестятся да какого-то Вызлуня Дэна поминают, кто бы он таков ни был. Словом, вернулся Генри, так ничего и не вызнав, на неделю раньше, чем надумывал, – и рассказал мне обо всем. Он-то знает, как я до всяких странных дел охоч. И знаешь, кое-что у меня по этому поводу всплыло! Припоминаешь Артура Уиллера – скульптора, который до такой степени в своем деле наторел, что про него писали, будто он «фотографии в камне» делает? Да, думаю, ты про него хоть раз да слышал. Так вот, Уиллер бесследно исчез как раз в этом районе Адирондакских гор – что на это скажешь? Если здесь вдруг ни с того ни с сего стали появляться страдающие избытком реализма статуи – это точно с ним как-то связано. Пусть деревенские хоть трижды молчат – я нутром чую, здесь есть что разведать.

– Генри Джексон – известный холерик, – заметил я. – Мог и лишнего надумать – по складу своему. Да и что страшного в статуях? Будь я на его месте, не ушел бы оттуда, пока всей правды не узнал.

– На самом деле, Джек, я собираюсь посмотреть на эти статуи – и приглашаю тебя составить мне компанию. Если я не найду самого Уиллера, то уж какую-то из его поделок из камня точно разыщу. В любом случае, немного горного воздуха еще никому не вредило, так ведь?..

Итак, менее чем через неделю, после долгой поездки на поезде и тряски в автобусе мимо живописнейших мест, мы прибыли в Маунтин-Топ поздним июньским вечером, осиянным золотистым светом. Деревня состояла всего из нескольких небольших домов, гостиницы и универсального магазина, у которого остановился наш автобус. Магазин как раз и привлек нас как наиболее верный центр аккумуляции сплетен; компания праздно убивавших время местных жителей собралась у его крыльца. Когда мы отрекомендовались им разыскивающими жилье туристами, приехавшими с целью поправки здоровья, местные не поскупились на советы.

Хотя мы не планировали проводить какое-либо расследование до следующего дня, Бен не смог удержаться от того, чтобы не задать несколько неопределенных и осторожных вопросов, когда подметил старческую болтливость одного из плохо одетых сельчан. Судя по опыту Генри Джексона, начинать разговор со статуй явно не стоило, но Бен решился упомянуть Уиллера как человека, которого мы знали и о судьбе которого, следовательно, имели резон справляться. Толпа заметно всколыхнулась, когда старый Сэм Пул, отложив рубанок, вступил в разговор. Босоногий дряхлеющий горец явно насупился, услышав про Уиллера. Бену стоило большого труда вытянуть из него хоть что-то вразумительное.

– Скульптор? Да-да, тот парнишка скалы взрывал, а из отколышей фигуры ваял… Так вы его знали, а? Ну, я не так чтобы много могу сказать – а может, и то, что могу, вам выкладывать не стоит. Он побывал в хижине Вызлуня Дэна, но надолго там не задержался, да… уж больно Дэну надоел. Добрый был такой, обходительный и знай себе увивался за женушкой Дэна, – вот старый черт и пронюхал, что к чему. Ну, сама-то она тоже от скульптора нос не воротила, миленько так себя с ним держала. Да только его унесло вдруг куда-то – так, что и след простыл. Дэн, видать по всему, имел с ним крутой разговор – он такой, этот Вызлунь, крутого нрава человек! Так что, ребята, держитесь-ка подальше от тех мест: ничего хорошего там нет, а гор и без них хватает. Дэн с того случая все злее делался, а нынче вообще на люди носа не кажет. И жена его тоже не показывается. Видать, он ее под замок засадил, чтоб уж никто больше не позарился!

Сказав так, Сэм вернулся к рубанку, а мы с Беном призадумались. Кое-какая зацепка нашлась, и стоило разобраться в ситуации поосновательнее. Мы поселились в гостинице и наскоро разложили вещи; весь следующий день планировали рыскать по холмистой дикой местности.

На рассвете мы отправились в путь. Каждый нес по рюкзаку, набитому провизией и такими инструментами, которые, по нашему мнению, могли пригодиться в поисках. День подарил нам бодрящий живительный настрой, в коем, однако, находилось место смутным зловещим предчувствиям. Плохая горная дорога быстро стала крутой и извилистой, так что вскоре ноги наши порядочно устали.

Примерно через две мили мы свернули с дороги, пересекли каменную стену справа от нас возле большого вяза и забрали по диагонали к более крутому склону в соответствии с картой и указаниями, которые подготовил для нас Джексон. Путь был нелегок и тернист, но мы знали, что пещера уже близко. В конце концов мы совершенно неожиданно нашли ее жерло – черную, поросшую кустарником расщелину, где земля резко вздымалась кверху. Здесь возле неглубокого каменного пруда застыла маленькая фигурка, соперничая в неподвижности с тем ступором, в какой меня вогнал ее вид.

Это была серая собака – или, вернее, собачья статуя, – и мы не знали, что и думать по поводу подобной находки. Джексон ничего не преувеличивал, описывая ее, – и мы не могли поверить, что рука скульптора преуспела в создании такого совершенства. Каждый волосок на великолепной шерсти животного казался настоящим; шерсть на загривке по-настоящему топорщилась – даром что каменная, – как будто что-то застало животное врасплох. Бен, чуть коснувшись странной твердой опушки, удивленно воскликнул:

– Джек, разрази меня гром, – никакая это не статуя! Ты только посмотри, как волоски лежат! Это не стиль Уиллера – это настоящая собака, хотя одному богу известно, как она вообще оказалась в таком состоянии. Прямо камень, пощупай сам! Как думаешь, может, из пещеры этой время от времени вырывается какой-нибудь газ и таким образом действует на животных? Нам следовало бы получше изучить местные легенды. И если это настоящая собака – или была настоящая, – то и этот человек внутри тоже должен быть настоящим.

Мы поползли на четвереньках в зияющую пустоту пещеры – Бен впереди, а я следом, – охваченные тревожными предчувствиями. Лаз оказался узким – в диаметре меньше трех футов, – однако дальше расширялся, образуя сырую сумеречную камеру, пол которой был усыпан щебнем и детритом. Какое-то время мы могли разглядеть очень мало, но когда поднялись на ноги и напрягли зрение, то впереди начали медленно различать лежащую в темноте фигуру. Бен нащупал свой фонарик, но на мгновение заколебался, прежде чем направить на нее луч света. Мы почти уже не сомневались, что прежде этот стылый кусок камня был живым, дышащим человеком, и эта идея нервировала нас обоих.

Когда фонарик Бена наконец осветил лежащую фигуру, мы увидели, что окаменевший мужчина покоится на боку, спиной к нам. Он был явно из того же материала, что и собака снаружи, но на нем были заплесневелые остатки простого спортивного костюма, не превратившиеся в твердую породу. Ожидаемого потрясения мы поначалу не испытали и вполне спокойно прошли к предмету, чтобы осмотреть его; оно ждало нас позже, когда Бен обошел тело и направил свет фонарика в каменное лицо. Его крик был вполне простителен, и я не мог не повторить его, когда подскочил к нему и разделил зрелище – в котором не было ничего отвратительного или хотя бы пугающего. То был просто вопрос узнавания – ибо, вне всяких сомнений, холодная каменная фигура с испуганным и огорченным выражением лица когда-то была нашим старым знакомым Артуром Уиллером.

Испуг заставил нас выползти из пещеры и спуститься по запутанному склону туда, откуда мы не могли видеть зловещего каменного пса. Мы не знали, что и думать, наши умы были переполнены догадками и опасениями. Бен, который хорошо знал Уиллера, был особенно расстроен – возможно, поэтому, ища про себя намек на виноватого в случившемся, первым высказал мысль о том, что Вызлунь Дэн как-то замешан во всем этом деле. Хотя, конечно, еще раньше ее озвучил старый горец Сэм Пул.

Но оставался, конечно, вопрос объяснения самого феномена. Какого же рода влияние могло преобразить живую материю в камень за столь короткое время, мы понять не могли. Как известно, обычное окаменение – медленный процесс химического замещения, требующий долгих веков. Однако в нашем случае два куска твердой породы – как минимум один, если рассматривать лишь Уиллера, ведь о собаке мы ничего не знали – еще несколько недель назад являлись существами из плоти и крови.

Гадать попусту было ни к чему; очевидно, оставалось только уведомить власти и позволить им распутать дело в меру своих умений. И все же Бен не мог отделаться от мысли, что Вызлуня Дэна стоит расспросить в частном порядке. Когда мы пробились обратно к дороге, Бен не повернул в сторону деревни, а посмотрел вверх: туда, где, по словам старого Сэма, находилась лачуга Дэна. Это был второй дом в деревне – слева от ее главной дороги, – упрятанный в густой роще низкорослых дубов. Не успел я опомниться, как Бен потащил меня вверх по песчаному тракту мимо грязных ферм, в дебри глуши.

Я не стал протестовать, но испытывал определенное чувство нараставшей угрозы по мере того, как знакомых признаков сельского хозяйства и цивилизации становилось все меньше и меньше. Наконец слева от нас открылось начало узкой, заброшенной тропинки, а за хилой порослью полумертвых деревьев показалась остроконечная крыша примитивной, некрашеной постройки. Если это и был дом Вызлуня Дэна, то удивительно, что утонченный Уиллер выбрал столь непривлекательное место для постоя. Я боялся идти по этой заросшей сорняками, негостеприимной тропинке, но не мог и отстать, когда Бен решительно прошел вперед и энергично затарабанил в шаткую, заплесневелую дверь.

Ответа на стук не последовало, и что-то в его эхе нагоняло оторопь – во всяком случае, на меня. Бен, однако, был совершенно невозмутим. Он обошел лачугу в поисках незапертого окна, и третье по счету, в задней части мрачного жилища, оказалось возможным открыть. Уперевшись руками в подоконник, Бен оттолкнулся от земли, резво подпрыгнул – и пролез внутрь, а затем помог взобраться и мне.

Комната, где мы очутились, была полна блоков известняка и гранита. Тут же лежали сложенными инструменты для долбления и формования. Почему опустела эта мастерская Уиллера, было ясно, но до сих пор и в остальном доме не ощущалось признаков жизни и внутри витал не самый приятный, пыльно-затхлый дух. Дверь слева от нас стояла открытой – очевидно, она вела в кухню, потому что, как мы заметили еще прежде, в той стороне дома над крышей торчала труба. Бен шагнул через порог – он был решительно настроен отыскать все, что могло иметь отношение к его злосчастному товарищу. Он опережал меня на несколько шагов, и потому я не сразу увидел, отчего он вдруг встал как вкопанный и испустил приглушенный вскрик.

А еще мгновение спустя я и сам невольно вскрикнул – как тогда, в пещере. Ибо здесь, в лачуге, вдали от каких бы то ни было подземных ходов, через которые из скальных недр могли вырваться неведомые газы и вызвать противоестественные метаморфозы, взглядам нашим предстали две каменные статуи. Они, как я сразу понял, вышли не из-под резца Артура Уиллера. У очага, в грубо сколоченном кресле, восседала человеческая фигура, привязанная к спинке длинным ремнем из сыромятной кожи. На дегенеративном каменном лице немолодого мужчины застыло выражение острого ужаса, приправленного звериной злобой.

На полу неподалеку от кресла покоилась в том же бездвижном состоянии женщина – изящная, молодая и, вне сомнений, на диво красивая при жизни. В ее чертах читалось некое сардоническое удовлетворение. У откинутой в сторону правой руки окаменевшей стояло большое жестяное ведро, слегка запачканное у дна неким темноватым осадком.

Мы ни на шаг не приблизились к этим неведомо отчего ставшим камнями телам и не стали обследовать помещение в надежде выяснить причину случившегося, ограничившись лишь самыми очевидными предположениями. Две «статуи» – это, конечно же, Вызлунь Дэн и его жена; причина их участи – вопрос все такой же спорный и темный. Оглядевшись, мы отметили, что развязка трагедии, похоже, наступила внезапно: хотя плотный слой пыли и покрывал все вокруг, домашняя утварь и остальные вещи были словно бы брошены в разгар обычных домашних дел.

Единственное объяснение этому царству загадки находилось на кухонном столе. В его центре, расчищенном от посуды будто с целью привлечения внимания, лежала тонкая мятая тетрадка, придавленная большой жестяной воронкой. Бен двинулся вперед и взял ее в руки: тетрадь оказалась дневником или, скорее, сводом датированных записей, сделанных весьма неумелой рукой – криво и неразборчиво. Самые первые слова приковали мое внимание, и не прошло и десяти секунд, как я, затаив дыхание, буквально «проглотил» прерывающийся текст, заглядывая через плечо Бена. По мере того, как мы читали дальше – перейдя при этом в соседнюю комнату, где атмосфера была не такой гнетущей, – многое тайное насчет статуй становилось для нас ужасающе явным… и мы трепетали во власти сложных эмоций.

Вот что мы прочли – и что позже прочел коронер. Публике в дешевых региональных газетенках была представлена в высшей степени сенсационно закрученная версия, но в ней содержалась лишь малая часть того подлинного кошмара, действительно потрясшего нас, когда мы познали разгадку тайны лачуги посреди диких холмов, где в гробовой тишине покоились две чудовищные каменные аномалии. Когда мы закончили чтение, Бен спрятал дневник в карман полубрезгливым жестом и промолвил после долгой тишины:

– Давай-ка уберемся отсюда.

Молчаливые, нервно оглядывавшиеся, мы прошли в переднюю часть дома, отперли дверь и начали долгий путь обратно в деревню. В последующие дни нам пришлось сделать много публичных заявлений и ответить на уйму вопросов… Не думаю, что мы с Беном когда-либо сможем избавиться от последствий этого мучительного опыта. Так же, как не смогут перестать ломать голову представители местных властей и городские репортеры, что стеклись сюда, – даже несмотря на то, что они изучили некую книгу и множество бумаг, найденных в коробках на чердаке, и обнаружили большой аппарат в самой глубокой части зловещей пещеры на склоне холма, вывезенный федералами из штата и впоследствии якобы уничтоженный.

ТЕКСТ ИЗ ТЕТРАДИ

5 ноября

Меня зовут Дэниел Моррис. Здесь меня называют Вызлунь Дэн, потому что я верю в Силы, в которые в наши дни больше никто не верит. Когда я поднимаюсь на Грозовой Холм, чтобы отпраздновать Ликование Лис, они думают, что я полоумен, – все, кроме деревенских дурней, которые меня боятся. Вечно пытаются помешать мне принести жертву Черной Козе в канун Дня Всех Святых и мешают совершать Великий Обряд открытия врат. Знали бы они только, что я – ван Каурен по материнской линии! Любой по эту сторону Гудзона расскажет боязливым шепотом, что сулят ван Каурены. Наш род тянется от Николаса ван Каурена – чернокнижника, который был повешен в Витгаарте в 1587 году за то, что заключил пакт с Черным человеком.

Солдаты, посланные сжечь его дом, так и не нашли «Книгу Эйбона». Его внук, Вильям ван Каурен, возил ее с собой повсюду – и в Ренсселарвик, где обосновался поначалу, и на другой берег реки – в Эзопус, куда перебрался позднее. В Кингстоне и в Харли вам любой скажет, что потомки Вильяма ван Каурена могут сделать с теми, кто мешается на их пути. Заодно можете поинтересоваться, успел ли мой дядя Хендрик прихватить с собой «Книгу Эйбона», когда был выдворен из города и с семьей перебрался в эти края, в верховье реки.

Я взялся писать все это – и буду писать до самого конца, – потому что хочу, чтобы люди знали правду, когда меня не станет. И еще я боюсь взаправду сойти с ума, ежели не доверю все, как оно есть, бумаге. Тут все супротив меня. Если так и дальше пойдет, то мне придется воспользоваться ритуалами призыва из «Книги» и заручиться помощью нужных мне Сил.

Три месяца назад в Маунтин-Топ заявился этот скульптор, Артур Уиллер. Его сразу же направили ко мне, потому что я – единственный из всех здешних, кто умеет не только копать картошку, ставить силки да обжуливать летом туристов. Этого типа заинтересовали мои разговоры, и он согласился остановиться у меня на постой со столованием за тринадцать долларов в неделю. Я отвел ему дальнюю комнату, у кухни, разрешив складывать там же заготовки под скульптуры. Еще я договорился с Натом Уильямсом, чтоб подсобил моему постояльцу подрывать скалы и перевозить отколотые куски на повозке, запряженной парой мулов.

Все это было три месяца назад, и лишь теперь я понял, с чего этому прохиндею у меня сразу же понравилось. Не россказни мои его привлекли, а моя жена Роуз – старшенькая из дочурок Осборна Чандлера. Она на шестнадцать лет моложе меня и вовсю строит глазки городским парням, стоит ей оказаться за околицей деревни. Но у меня с ней все шелково было, покуда не появился этот грязный шакал; правда, она, бывало, артачилась – не хотела помогать мне совершать обряды Вакха на Страстную пятницу и в ночь Хеллоуина. Уиллер явно морочит ей голову и завлекает все сильнее – на меня она почти и не смотрит; рано или поздно погань, нутром чую, сподобится подбить ее на побег.

Однако успех свой он закрепляет не спеша, как все прохиндеи от природы, так что у меня вполне хватит времени придумать что-нибудь. Ни прелюбодей, ни изменница пока не подозревают, что я об их интрижке прознал; ничего, скоро они оба поймут, какова расплата за разворошенный семейный очаг ван Кауренов.

Романтики захотелось?

Ее будет с лихвой!

25 ноября

Нынче День благодарения! Нечего сказать, остроумно! Ладно, когда закончу начатое, я найду, кого и за что благодарить. Теперь уже ясно как день: Уиллер пытается увести у меня жену. Но пока что пусть живет в свое удовольствие. А я тем временем просматриваю «Книгу Эйбона» – на прошлой неделе достал ее с чердака, из сундука дяди Хендрика. Ищу подходящую формулу, где все требуемое будет мне по силам. Мне надо разделаться с этими двумя вероломными тварями, но так, чтобы самому быть как бы ни при чем. Чем драматичнее для них это будет, тем лучше. Я подумывал, не прибегнуть ли к эманации Йота, но для этого потребна детская кровь, а мне с соседями надо вести себя поосторожней. Неплохой видится формула Зеленого Распада, но тогда не только им, но и мне малость плохо будет. Я все ж не переношу некоторые запахи и зрелища!

10 декабря

Эврика! Нашел-таки! О, как сладка будет месть – повезло же тебе, ваятель! Еще бы, тебе, змееныш, предстоит изваять лучшую статую! Ее купят прежде всех твоих глыб, уже не первую неделю обтесываемых. Твое искусство придерживается реализма, ты говорил? Что ж, новому произведению реализма будет не занимать! На странице 679-й «Книги» нашел рукописный вкладыш с необходимой формулой. Судя по почерку, писал мой прадед Барух Пиктерс ван Каурен – тот самый, что в 1839 году исчез из Нью-Пэльтца. О, хвала моей славной Шаб-Ниггурат и ее темной молоди!

Итак, я нашел способ превратить их порочную плоть в каменные статуи. Простое до смешного дело, и по большей части все сводится к химии, а не к Силам Извне. Удастся достать нужное вещество – сварю зелье, которое легко выдать за домашнее вино; от одного его глотка придет конец всякому живому существу, кроме разве что слона. Зелье вызывает окаменение, быстрое и тотальное. Весь организм до отказа забивают соли кальция и бария; минеральные вещества до того скоренько заменяют живые клетки, что остановить процесс невозможно. Видимо, этот секрет – из тех, что выторговал мой прадед на Великом Шабаше в Шугар-Лоуф, что в горах Катскилл. Странные дела там творились. Помнится, я слышал, как в 1834 году в Нью-Пэльтце местный судья сквайр Хасбрук «покрылся камнем» из-за того, что дико досадил ван Кауренам. Теперь понимаю, что к чему!

Первым делом закажу в Олбани или Монреале пять основополагающих реактивов. На эксперименты у меня еще уйма времени. Когда дело будет сделано, продам останки, выдав за работы Уиллера, – вот и окуплю все, что он мне задолжал за постой! Он слыл реалистом и эгоистом: кому же, как не ему, запечатлеть себя в камне, а для другого шедевра взять мою жену в натурщицы – что он, собственно, и делает последние полмесяца! Ручаюсь, любители искусства даже не поинтересуются, из какой каменоломни прибыли диковинные камешки!

25 декабря

Рождество. Да будет мир – и все такое прочее. Двое голубков таращат глазки друг на друга, будто меня уже и вовсе нет поблизости. Или они думают, что я слеп и глух? Итак, в прошлый четверг из Олбани доставлены сульфат бария и хлористый кальций, а со дня на день из Монреаля пришлют кислоты, катализаторы и аппаратуру. Дело движется – пусть медленно, но верно. Зелье буду готовить в пещере Аллена, что в лесах на нижнем плато; а здесь, в подвале, буду тем временем не таясь настаивать вино. Надобно еще найти и повод угостить их. Хотя чего тут долго думать: влюбленных дурачков легко обдурить. Вот только как заставить Роуз пригубить вина? Она ведь прикидывается, что до него не охоча. Опыты на живых тварях буду проводить там, куда зимой сроду никто не захаживает. Ради отвода глаз нарублю в лесу дров, принесу домой вязанку-другую, чтобы сбить их с толку, – этого вполне хватит.

20 января

Все не так просто, как надеялся поначалу. Многое зависит от точности соотношений. Реактивы из Монреаля доставлены, но придется заказать еще ацетиленовую лампу и весы поточнее. Там, в деревне, уже любопытствуют. Жаль, что почтовое отделение размещается в магазине Стэнвика. Делаю разные варианты смесей и испытываю их на воробьях, которые купаются в луже талой воды перед пещерой. В одних случаях птички погибают, в других – улетают. Какой-то важный момент в приготовлении я явно упустил из виду. Роуз и Уиллер-выскочка, уж конечно, сполна пользуются моим отсутствием… ничего, пускай. Все одно – последнее слово будет за мной.

11 февраля

Получилось наконец! Налил сегодня свежую порцию в лужу – та с каждым днем становится все больше, – и первая же птица, напившись, упала, как подстреленная. Я ее тут же подобрал – окаменела насквозь, до последнего перышка и коготка. Птица как приникла к воде, так и застыла в этой позе: видать, померла, когда растворенное в воде зелье попало ей в желудок. Такого быстрого окаменения я не ожидал. Но для оценки действия на человека опытов с воробьями недостаточно. Нужен экземпляр покрупнее, чтобы не ошибиться в дозе для моих голубков. Пожалуй, сгодится Рекс, пес жены. В следующий раз возьму с собой, а потом скажу, что его загрыз волк. Роуз шибко дорожит своим Рексиком; будет славно, если до финальной расплаты я устрою ей маленький траур. А дневник этот надо подальше от нее держать. Она иногда шарит там, где и не подумаешь.

15 февраля

Уже почти то что надо! Опробовал на Рексе: чудодейственно, и это всего-навсего при двойной дозе! Подлил зелье в скальную лужу, пригласил пса попить. Похоже, Рекс почуял подвох в последний момент: ощетинился, зарычал, но не успел кинуться – закаменел вмиг. Раствор надо было сделать покрепче, а уж для человека доза должна быть и того больше. Кажется, секрет зелья в моих руках; я почти готов заняться этим щенком Уиллером. На вкус отрава, похоже, никак не ощущается, но на всякий случай подправлю ее крепленым вином – тем, что сейчас делаю в доме. Знай я точно, что вещество совершенно безвкусное, так подлил бы его в воду – и не пришлось бы уговаривать Роуз попробовать вина. Я с ними разделаюсь поодиночке: с Уиллером – здесь, у пещеры, с Роуз – там, дома. Закончу готовку крепкого раствора и уберу перед входом в пещеру все подозрительное. Когда сказал Роуз, что Рекса загрыз волк, она заскулила, словно сама собачонкой обернулась, а Уиллер весь расшаркался со своими делаными соболезнованиями.

1 марта

Будь славен, Гатанозоа! Будь могуч, Цаттогва! Наконец-то разделался с угодником чужих жен! Сказал ему, что нашел на пути домой пласт ломкого известняка; тот потрусил следом за мной, как глупый щенок. Вот уж и вправду – простак! Я прихватил с собой зелье, подправленное вином, и когда мы добрались до места, он с радостью согласился глотнуть из моей походной фляжки. Он и глазом не моргнул: залпом выпил все до дна и рухнул как подкошенный. Но он понял, что это я с ним расквитался: я на него так посмотрел, что не понять было просто невозможно. И когда он свалился, по лицу было видно: догадался. Две минуты спустя он весь стал каменный.

Я отволок его в пещеру, а Рекса опять поставил перед входом. Пусть собачья фигура отпугивает народ. Приближается время весенней охоты, а тут еще приехал этот чахоточник Джексон и поселился в хижине за перевалом. Казалось бы, больной, краше в гроб кладут, а все время рыщет по всей округе. Мне ни к чему, чтобы кто-то именно сейчас обнаружил мою лабораторию и склад химикатов! Вернувшись, сказал Роуз, что в деревне Уиллера ждала телеграмма: мол, срочно езжай домой. Не знаю, поверила ли она, но это уже неважно. Для видимости собрал пожитки Уиллера и понес в деревню, объяснив Роуз, что хочу отправить ему вдогонку, а сам выбросил поклажу в пересохший колодец близ заброшенного особняка Рипли. Что ж, пришел черед Роуз!

3 марта

Не смог убедить Роуз выпить хоть немного вина. Надеюсь, что мое зелье достаточно безвкусно, чтобы она не заметила его в воде. Я пытался подмешать его в чай или кофе, но там оно выпадает в осадок, так что этот вариант отпадает. Но если попробовать с водой, то дозу придется уменьшить и рассчитывать на более постепенное действие. Днем ко мне заглянула чета Хьюго – ну и намучился же я, уводя разговор в сторону от отъезда своего жильца. Мы с Роуз говорим, что Уиллера выкликали в Нью-Йорк, но нельзя, чтобы слух разошелся по округе, ибо все деревенские знают, что никакой телеграммы не было и никаким автобусом Уиллер никуда не отправлялся.

Роуз во всей этой истории ведет себя как-то непонятно. Придется затеять с ней ссору и запереть на чердаке. Вот бы заставить ее напиться! Тогда бы все прошло как по маслу.

7 марта

Дуреха не стала пить вино, так что я сначала всыпал ей ремня, а потом оттащил на чердак и там запер. Она никогда не спустится оттуда живой. Даю ей соленый хлеб и соленое мясо, а также кадку со слегка отравленной водой дважды в день. Соленая пища вызовет у нее сильную жажду, и вскоре начнется действие отравы. Мне не нравится то, что она кричит насчет Уиллера, когда я подхожу к двери. Все остальное время она проводит в молчании.

9 марта

Чертовски необычно, как медленно яд действует на Роуз. Мне следует сделать дозу сильнее; возможно, она и не почувствует его среди той соленой еды, которой я кормлю ее. Если даже это не поможет, есть масса других способов покончить с ней. Но мне хочется обстряпать именно этот ловкий план! Нынешним утром сходил в пещеру, там все спокойно. Порой сверху я слышу шаги Роуз; кажется, они становятся все более шаркающими. Зелье определенно действует, но слишком медленно. Оно недостаточно сильное. С этого момента я резко увеличу дозу.

11 марта

Диву даюсь – все еще жива и даже передвигается. Во вторник ночью услыхал, как она возится с окном: пришлось подняться на чердак и отхлестать ее. Стерва выглядит скорее озлобленной, нежели напуганной. Из окна ей наземь ни за что не спрыгнуть без риска шею свернуть, и спуститься не по чему. По ночам мне снятся тяжелые сны: шум ее черепашьего шага действует на нервы. Порою кажется, что она пытается открыть дверной замок.

15 марта

Еще жива, несмотря на все мои увеличенные дозы. Нет, тут дело нечисто. Она теперь редко ходит – больше ползает, и звуки, с которыми ее колени трутся об пол, ужасны. По-прежнему трясет оконные рамы и ковыряется в замке. Если так будет и дальше, придется засечь ее насмерть.

Мне почти все время хочется спать. Может, Роуз меня раскусила? Да, но зелье, судя по всему, пьет. Эта моя сонливость жутко раздражает – видимо, сказывается напряжение. Надо взять паузу от всех забот, немного отдохнуть.

[Дальше сделанная неумелой рукой запись становится неразборчивой и еле заметной, а ниже начинается другая; почерк твердый – похоже, что женский, – с сильным нажимом, что свидетельствует о большом волнении писавшей.]

16 марта, 4 часа пополудни. Добавлено Розой С. Моррис, находящейся при смерти. Пожалуйста, сообщите, что со мной стало, моему отцу, Осборну Ю. Чандлеру, по адресу: улица Рут, дом 2, Маунтин-Топ, штат Нью-Йорк. Я только что прочла все, что написал этот зверь. Так и знала, что именно он убил Артура Уиллера, но не была в этом уверена до тех пор, пока не прочла этот гнусный дневник. Та же участь грозила и мне. Я заметила, что у воды, которую он мне давал, странный вкус, и потому больше первого глотка не пила – все выливала за окно. Но даже тот один глоток наполовину парализовал меня. Могу двигаться, но с большим трудом. Сказывается ужасная жажда, но я старалась как можно меньше есть соленую еду, а потом раздобыла немного воды, поставив брошенные здесь сковородки и посуду под теми местами, где протекала крыша.

Дважды шел сильный дождь. Я думала, этот изверг хочет меня отравить, хотя даже не поняла, что это за яд. То, что он написал о себе и обо мне, – ложь от начала до конца. Мы никогда не были счастливы; я вышла за него, наверное, лишь потому, что он меня околдовал – он это умеет делать. Очевидно, он внушил что-то и моему отцу – неслучайно этого изверга все вокруг ненавидели, боялись и подозревали в дьявольщине. Отец так и сказал о нем когда-то: «Этот тип – самому черту брат». И ведь был прав! Что мне пришлось вытерпеть, будучи его женой, – никто на свете не узнает. Нет, это была не просто жестокость – хотя, видит Бог, ее в нем хватало, и он не раз бил меня ремнем. Нет, то было нечто более ужасное – настолько жуткое, что ныне живущим понять не дано. Дэн был настоящим чудовищем и устраивал всевозможные бесовские игрища, справляя мерзкие обычаи своих предков по материнской линии. Он и меня всячески использовал – не решаюсь обмолвиться об этом. Если отказывалась, он меня избивал. Грех лишения жизни за ним уже тогда водился, я ведь знаю, что однажды он принес в жертву на Грозовом Холме. Порочный насквозь человек! Четыре раза я бежала, но он все время отлавливал меня и избивал до полусмерти. Кроме того, у него была своего рода власть над моим сознанием и даже над волей моего отца.

А что до Артура Уиллера, то мне нечего стыдиться. Да, мы полюбили друг друга, но отношения наши были чисты. С тех пор, как я покинула отцовский дом, он был первым, кто отнесся ко мне по-доброму. Он хотел вырвать меня из лап этого поганца. Артур несколько раз говорил с моим отцом и собирался помочь мне уехать в западные штаты. А потом, когда я разведусь, мы хотели пожениться.

С того самого момента, как Дэн запер меня на чердаке, я решила, что непременно его убью, когда освобожусь. На ночь я всегда приберегала яд, надеясь, что сумею выбраться, подкрасться к нему, когда он спит, и свершить расправу. Поначалу он просыпался, едва я начинала дергать дверной замок и шатать рамы окон, но со временем стал больше уставать и крепче спать. Я легко узнавала по храпу, бодрствует он или нет.

Сегодня ночью он спал так крепко, что не пробудился, даже когда я выломала замок. Мне было тяжело спускаться по лестнице с моим параличом, но я все-таки смогла. Он сидел в кресле и спал. На столе лежал его дневник, рядом горела лампа. В углу висел ремень из сыромятной кожи, которым я была не раз бита; им-то я как можно крепче привязала Дэна к стулу, а шею перетянула так, что в глотку стало можно влить что угодно – не сплюнет.

Он проснулся, когда дело было почти сделано, и, по-моему, сразу понял, что пропал. Стал грозить и проклинать, пытался бубнить какие-то дикарские заклинания, но я заткнула ему рот полотенцем. Увидела дневник, за писанием которого он заснул, прочла. Дрожала от негодования и ужаса – просто в голове не укладывалось, насколько он низок. После этого я три часа подряд высказывала этому дьяволу все что о нем думала: и то, что накопилось за долгие годы моего супружеского рабства, и то, что думаю про его писанные откровения.

Когда я закончила речь, он был уже фиолетовым и, кажется, почти потерял сознание. Тогда я взяла воронку с посудной полки и, проредив кляп, вставила ее ему в рот. Он знал, что я собираюсь делать, но противиться не мог. Я взяла ведро с отравленной водой и без колебаний вылила добрую половину в воронку.

Должно быть, доза была очень большая: почти сразу этот зверь начал коченеть и превращаться в однородную серую глыбу. Через десять минут он окончательно затвердел. Ни за что на свете не прикоснулась бы к нему, но пришлось вынимать воронку изо рта. Жесть звякнула, задев его губы, – ужасный звук! Заставить бы подонка умереть более мучительной и медленной смертью. Но и такой достаточно.

Больше мне добавить нечего. Я наполовину парализована, а после убийства Артура мне и вовсе нет причины жить. Я довершу дело, выпив остаток яда, но сперва положу тетрадь Дэна туда, где ее можно будет без труда найти. Через четверть часа я превращусь в изваяние. Мое единственное желание – быть похороненной рядом со статуей, которая была Артуром, когда ее найдут в той пещере, где ее оставил мой муж. Бедный доверчивый Рекс должен лежать у наших ног. Что до каменного дьявола, привязанного к стулу, – в высшей степени безразлично, как с ним поступят.

Перевод Григория Шокина

Примечание

Рассказ написан летом 1932-го и опубликован в октябре того же года в журнале “Weird Tales” совместно с Хэйзел Хилд. Как и «Из древности», обыгрывает тему превращения живой материи в камень или минерал, но, по воспоминаниям Хилд, в данном случае большая часть текста принадлежала ей. Нет причин не верить такому заявлению – «Каменный человек» написан в более раскованной, чем обычно свойственно прозе Лавкрафта, манере, изобилует диалогической речью, в предфинальный момент фокусируется на проблемах и восприятии женского персонажа.

Лежа на вершине выветренного отвесного утеса, человек пристально всматривался в долину. Со своей позиции он мог обозревать даже самые дальние дали. Нигде, впрочем, не различалось и малейшего движения – ничто не тревожило пыль равнин и песок давным-давно иссякших русел рек, по которым когда-то мчались бурные потоки молодой Земли. К этому времени, отмеченному завершением длительного пребывания человечества на планете, зелени почти не осталось. За эоны, коим несть числа, засухи и песчаные бури опустошили земли. Деревья и кустарники уступили место скрюченной, низко стелющейся поросли, продержавшейся долго, но все равно в итоге сгинувшей под натиском грубой проволочной травы, созданной причудами свыкшейся со всем эволюции.

Неубывающая жара, по мере того как Землю притягивало все ближе и ближе к солнцу, беспощадно иссушала и губила все и вся. Запустение пришло не сразу – перед капитуляцией жизни минули века отчаянных приспособительных преображений, поначалу коснувшихся людей и медленно изменявших их в угоду неуклонно растущей температуре воздуха. И все же настал день, когда люди больше уже не могли выносить раскаленные города без вреда для себя. Тогда-то и началось последовательное отступление – неторопливое, пока еще планомерное. Города и поселки вблизи экватора, естественно, покидались первыми, однако черед дошел и до прочих. Человек, размякший и изнуренный, более не мог противостоять безжалостно усиливавшемуся зною. Неспешная естественная эволюция – плохой союзник в борьбе, и спасительные изменения попросту не успевали толком сформироваться.

Тем не менее не сразу огромные города на экваторе перешли во власть одних лишь пустынных пауков и скорпионов. Поначалу многие жители бросили все свои силы на разработку теплоотражающих экранов и костюмов, спасавших от жары. Отринув страх, они экранировали от захватнического солнца часть строений и создали миниатюрные безопасные мирки, где даже не возникало надобности в спецкостюмах. Они изобретали невероятно хитроумные устройства, благодаря чему какое-то время могли по-прежнему обитать в приходящих в упадок высотках, надеясь таким образом продержаться на обжитых землях, пока зной не спадет. Многие не верили предупреждениям астрономов и ожидали, что былая благодать умеренного климата возвратится снова. Но однажды подданные Дафа[87], из нового города Нияра, подали сигналы в Юанарио, свою столицу с незапамятных времен, но не получили ответа от горстки ее жителей. Когда разведчики пришли в тысячелетний город из соединенных мостами высоток, то застали там лишь тишину. Даже разложившихся тел не осталось: ящеры-падальщики – весьма проворный народец.

Только тогда люди окончательно признали, что эти города для них отныне потеряны и придется навсегда отказаться от них в пользу природы. Последние заступники пламенеющих земель бросили свое безрассудное бдение на форпостах, и полная тишина воцарилась меж высоких базальтовых стен тысяч опустевших городов. Канули в прошлое суетные людские потоки, людские празднества – и на лике новорожденной пустыни, чья шершавая кожа никогда не знала капель дождя, брошенные дома, фабрики и прочие оставленные постройки смотрелись уродливыми волдырями. Зной все прибывал и прибывал.

Впрочем, многие земли солнечная болезнь временно пощадила. Уже скоро беженцы – те, кто вынес тяготы переправы, – ушли с головой в обустройство на новых местах. Века нового процветания шли, и тени заброшенных городов на экваторе постепенно предавались забвению, обрастали причудливыми легендами. Лишь немногие помнили о том, что седой миф был некогда былью – и покосившиеся высотки стояли ровно, и кактусы не росли прямо на улицах.

Людская природа осталась прежней: были и преступно долгие войны, и мирные времена (к чести новых людей, куда более длительные). Солнце все росло в небе по мере не приостанавливавшегося ни на секунду продвижения Земли к породившему ее вечность назад пылкому горнилу.

Через некоторое время пустынная погибель расползлась за пределы уже центрального пояса. Южный Ярат вытлел в необитаемую пустыню – а вслед за ним и север. В Перрате и Бейлине, этих древних городах, где века застыли в раздумьях, если и возникало какое-то движение, то лишь чешуйчатых форм вроде полозов и саламандр; а вскорости и в Лотоне последним звуком сделалось эхо спорадических обрушений древних шпилей и опутанных сетью трещин куполов.

Размеренно, всеобще и неумолимо продолжалось выселение людей из краев, испокон веку бывших для них родными. Не уберегли ни один клочок земли в пораженном поясе, и человеческий род вновь стал кочевым. Массовое бегство из городов – то была эпическая, колоссальная драма, фабула которой для ее актеров так и осталась нераскрытой. Перемены растянулись не на годы и даже не на века, но на тысячелетия. Потребовались не годы и даже не столетия – миллиарды лет безжалостных изменений. Курс бедствия не изменился – все то же угрюмое, неизбежное и жестокое опустошение.

Сельское хозяйство сошло на нет: планета стала слишком засушлива для кормовых культур. Проблему разрешили посредством искусственных суррогатов, довольно скоро распространившихся повсеместно. И по мере оставления насиженных мест, что помнили великие деяния смертных, вызволяемые переселенцами ценности все мельчали и мельчали. Предметы громаднейшей значимости бросали в мертвых музеях на произвол веков, и в конечном счете наследие прошлого оказалось преданным забвению. Вместе с вероломной жарой наступило и вырождение – как физическое, так и культурное. Люди жили в комфорте и безопасности столь долго, что исход из прежнего окружения обернулся для них тяжким ударом. Происходящее отнюдь не воспринималось флегматично – повергала в ужас одна лишь медлительность событий. Всеобщая деградация и невоздержанность не заставили себя долго ждать; органы власти упразднились, и цивилизация неприкаянно снисходила к первобытному строю.

Когда же спустя сорок девять веков после начала распространения знойной погибели из экваториального пояса все Западное полушарие обезлюдело, хаос стал всеобъемлющим. В заключительных эпизодах этого колоссального, умопомрачительного переселения уже не оставалось и намека на какой-либо порядок и благопристойность. Бок о бок с кочевниками ступали безумие и неистовство, и фанатики заходились воплями о грядущем конце для всех.

Отныне человечество представляло собой жалкие остатки прежних народов и бежало не только от господствующей жары, но и от собственного упадка. Те, кто еще мог, спешили на север и в Антарктику, прочие погрязали в невообразимых вакханалиях, легкомысленно отмахиваясь от надвигавшейся катастрофы. В городе Борлиго устроили массовую казнь новоявленных пророков, так и не дождавшись исполнения их предсказаний. Неверящие считали бегство на север излишним и совершенно не страшились прогнозируемой гибели. Конец всех этих ничтожных и вздорных созданий, замысливших бросить вызов природе, наверняка был ужасен. Однако обугленные, выжженные города хранят молчание.

Все эти события, впрочем, навряд ли достойны упоминания, ибо для размышлений имеются вещи и поважнее, нежели подобное многогранное и затянувшееся крушение сгинувшей цивилизации. На протяжении долгого периода настроение немногочисленных смельчаков, обосновавшихся на чуждых арктических и антарктических берегах – где в ту пору уже царил умеренный климат, прямо как на берегах южного Ярата в давнем прошлом, – было преисполнено унынием. И все же здесь люди получили передышку. Местная почва отличалась плодородностью, позабытые сельские ремесла вновь возродились. Впервые за долгое время появилось скромное, но вполне удовлетворительное воплощение утраченных земель, пускай даже и без огромных толп и величественных строений. Лишь скудные крохи человечества пережили эоны перемен[88] и населили рассеянные деревушки новейшего мира.

Сколько тысячелетий сохранялись благоприятные условия – неизвестно. Солнце не спешило вторгаться в последнее пристанище человечества, и по прошествии многих эпох в тех краях сформировалось племя крепких и сильных людей, утративших не только память, но и миф о старых, невозвратных землях. Сей новый народ не питал к мореплаванию особой страсти и понятия не имел об устройстве летательных аппаратов. Его приспособления были просты до крайности, культура – недалека от дикарской. Тем не менее такой образ жизни их всецело устраивал, и теплый климат они воспринимали как нечто естественное, само собой разумеющееся.

Неприхотливые земледельцы даже не подозревали о тех суровых катаклизмах, что ждали их впереди. Пока поколения сменяли друг друга, воды безбрежного непостижимого океана медленно убывали – все еще увлажняя воздух и сухую почву, но с каждым веком опускаясь все ниже и ниже. Пенящийся прибой по-прежнему ярко вспыхивал на солнце, и водовороты тоже пока еще кружили, однако над водными просторами уже нависал рок осушения. Впрочем, их убыль если и можно было распознать, то только при помощи куда более чувствительных расходомеров, нежели имевшиеся в распоряжении тех племен. Даже догадайся люди об отступлении океана, вряд ли это вызвало бы у них сильную тревогу или великое волнение, ведь потери были такими незначительными, а моря – столь огромными. Лишь с десяток сантиметров за несколько веков – но века шли за веками, сантиметры – за сантиметрами…

В конечном счете океаны на выжженном солнцем земном шаре исчезли, а вода стала редкостью. Человек постепенно расселился по всем арктическим и антарктическим землям, экваториальные же города, равно как и большинство поздних обиталищ, стерлись даже из смутных легенд.

И снова покой был нарушен – из-за скудных запасов воды, отыскиваемой лишь в глубоких пещерах. Однако и там ее было мало, и люди умирали от жажды, странствуя по отдаленным районам. Тем не менее гибельные изменения происходили столь медленно, что каждому новому поколению не верилось в рассказы родителей. У людей в голове не укладывалось, что когда-то жара была слабее, а воды всем хватало; не желали они и внимать предостережениям, что впереди еще более жестокие зной и засуха. И подобных настроений придерживались даже тогда, когда под лютующим солнцем остались задыхаться всего несколько сотен человеческих созданий – жалкая скученная группка вместо всех тех несметных миллионов, что некогда попирали ногами обреченную планету.

А потом сотни незаметно разменялись на десятки – десятки страдальцев, припавших к исчезавшей на глазах пещерной влаге и понимавших, что конец все же есть и он уже близок. Столь узок был ареал обитания землян, что никто из них в жизни не видал мизерных мифических ледников, что сохранились вблизи полюсов, если таковые действительно еще существовали. Впрочем, даже если бы запасы льда и имелись и человек знал бы, где их найти, все равно никому уже было не под силу добраться до них по нетореным дорогам.

Цепная реакция, не поддающаяся должному описанию, приведшая к депопуляции целой планеты, слишком грандиозна для охвата любого, даже самого смелого воображения. Из всех обитателей Земли эпохи благоденствия лишь единицы пророков и безумцев были способны постичь грядущее, уловить видения безмолвных мертвых земель и давным-давно опустевшего океанского ложа. Остальные не верили – как не верили и в тень перемен на планете, и в тень рока на всем людском роде. Ибо человек всегда мнил себя бессмертным хозяином природы.

Когда агонии старухи пришел конец, Улл побрел в благоговейном оцепенении меж раскаленных песков. Старуха была страшна как грех, сморщенная и сухая, будто мертвая осина. Ее лицо цветом уподобилось больной желтой траве, шелестевшей на горячем ветру, и она была страшно, преступно стара.

Так не осталось у Улла собеседницы, с которой можно было пошептаться о смутных страхах, поболтать о чем-то невероятном; товарища, чтобы делиться надеждами на помощь из поселений за горами, что упорно не желали себя выдавать. Ему просто не верилось, что в других местах больше никто не живет, ведь Улл был молод и питал какие-то надежды.

Вот уже много лет он только и знал что эту старуху по имени Младдна[90]. Объявилась та на одиннадцатом году его жизни, в день, когда все промысловики отправились на поиски пищи и больше не вернулись. Улл не помнил лица своей матери, знал только, что та умерла. Женщин вообще было мало в их мизерном племени – всего-то три: две старухи и совсем еще девчонка.

Когда стало ясно, что добытчики не возвратятся, великий стон пошел над племенем, и младшенькая покончила с собой, бросившись грудью на остро заточенный сук. Старики отправились рыть для нее неглубокую могилу – единственным инструментом им служили ногти. Улл был один, когда Младдна, уже тогда безобразно древняя, пришла к ним.

Карга опиралась на сучковатую жердь – бесценную реликвию из лесов прошлого, залубеневшую и затертую до блеска за годы блужданий. Она ни словом не обмолвилась, откуда взялась, просто проковыляла в пустую лачугу, пока хоронили самоубийцу. Там она дождалась возвращения двух других женщин, и те приняли ее без вопросов.

Минуло еще какое-то время, и все старцы, включая двух оставшихся женщин, один за другим слегали с хворями. Никого из них Младдна исцелить не смогла. В сравнении с ней, ужасающе древней, старики племени казались еще крепкими, но недуги сгубили их, а не ее. Улл остался наедине с незнакомкой. Он рыдал всю ночь, покуда потерявшая терпение Младдна не сказала ему, что сама умрет, если он не уймет свои стенания. Тогда Улл, вняв ее словам, утих – уж полного-то одиночества ему точно не хотелось.

С тех пор они жили вместе, собирая коренья для пропитания. Гнилые зубы Младдны плохо справлялись с едой такого рода, и Уллу приходилось отдельно разжевывать корни для старухи. Утомительная рутина поисков и монотонная работа челюстями – вот из чего слагалось его детство.

Теперь, в свои девятнадцать лет, он был сильным и крепким, а старухи просто не стало. Причин оставаться не имелось совершенно, так что Улл тут же принял решение отыскать мифические хижины за горами и поселиться с тамошними людьми. Брать с собой в дорогу ему было нечего. Оставив покойницу в лачуге, Улл закрыл за собой дверь, толком даже не зная зачем, ведь животные исчезли в округе вот уже много лет назад. Все еще пребывая в некотором оцепенении и страшась собственной отваги, он долгие часы брел по сухой траве и в конце концов достиг подножья первых холмов. День был в самом разгаре, Улл лез вверх, пока не выбился из сил, и наконец, изможденный, растянулся на склоне и предался раздумьям. Он размышлял об уйме разных вещей, дивился превратностям судьбы, страстно мечтал об обнаружении забытого поселения за горами… так его и сморил сон.

Когда он проснулся, небо уже усеивали звезды, и Улл чувствовал себя отдохнувшим. Теперь, когда солнце на какое-то время скрылось, он продвигался гораздо бодрее. На еду юноша почти не прерывался, задумав проделать путь как можно быстрее, пока отсутствие воды не станет совсем невыносимым. С собой запасов у него не было, поскольку последние люди держались одного места и не испытывали надобности уносить куда-либо драгоценную влагу, так что сосудов попросту не изготовляли. Улл надеялся достичь своей цели в течение суток, с тем избежав жажды, вот он и спешил в свете ярких звезд теплой ночи, то срываясь на бег, то переходя на трусцу.

Улл держал такой темп до самого восхода, но его по-прежнему окружали невысокие холмы, а три массивных горных пика все еще маячили впереди. В их тени он снова немного отдохнул, потом все утро продолжал восхождение – и в середине дня одолел первый пик, где и расположился на время и принялся разглядывать местность перед следующей грядой.

…Лежа на вершине выветренного отвесного утеса, человек пристально всматривался в долину. Со своей позиции он мог обозревать даже самые дальние дали. Нигде, впрочем, не различалось и малейшего движения – ничто не тревожило пыль равнин и песок давным-давно иссякших русел рек, по которым когда-то мчались бурные потоки молодой Земли…

Наступила вторая ночь, заставшая Улла среди скалистых пиков, – долина и место его предыдущего отдыха остались далеко позади. Он уже почти перевалил через вторую гряду, но все равно торопился. В тот день его обуяла жажда, и он горько раскаялся в проявленном безрассудстве. И все же не мог Улл остаться в той хижине с мертвой старухой, в полном одиночестве среди пустынь. Убедив себя в правильности избранного пути, он продолжил идти – выбиваясь из сил, но не сдаваясь.

И вот лишь несколько шагов отделяли его от расщелины в отвесной скале, откуда открывался вид на земли за горным хребтом. Улл обессиленно ковылял по каменьям, раз за разом спотыкаясь и ушибаясь. Она была уже почти перед ним – земля, где, по слухам, еще оставались люди. Земля, о которой в детстве он слышал столько легенд. Путь был долог, но и цель того стоила. Вид Уллу заслоняла глыба огромных размеров, и он нетерпеливо вскарабкался на валун. Наконец-то в лучах заходящего светила он мог лицезреть желанную цель! Жажда и ноющие мышцы враз позабылись, стоило ему с ликованием приметить кучку строений у самого основания скалистого склона в отдалении.

Отдыхать Улл не стал. Вид впереди дал ему сил кое-как пробежать, проковылять, а под конец и проползти оставшиеся полмили. Ему даже чудилось, будто меж убогих лачуг мелькают фигуры. Солнце почти село – ненавистное смертоносное солнце, враг человека. Деталей было не разобрать, но до строений оставалось уже совсем чуть-чуть.

Они оказались очень старыми – как-никак, в безветренной сухости умирающего мира глиняные кирпичи сохранялись в целостности невообразимо долго. Менялось вообще мало что, за исключением живого – травы да последних людей.

Перед Уллом качалась на грубо вытесанных колышках открытая дверь. До смерти уставший, в меркнувшем свете он ввалился внутрь, жадно выискивая желанные лица.

Мгновение спустя он обрушился наземь, плача навзрыд. За единственным в хижине столом восседал высушенный временем человеческий скелет.

Через какое-то время Улл поднялся – на грани помешательства от жажды, вне себя от нестерпимой боли и величайшего разочарования, какое только может выпасть на долю смертного. Стало быть, он – последнее живое существо на земном шаре. Ему в наследство досталась вся планета… все ее пространства – и всё равным образом абсолютно бесполезно для него. Улл с усилием выпрямился, стараясь не смотреть на тускло белевшие в лунном свете кости, и выбрался наружу. В поисках воды он стал бродить по пустынной деревушке, изучая давно обезлюдевшее место, превращенное неподвижным воздухом в сущий призрак. Здесь было чье-то жилье, там – примитивная мастерская, где изготавливали всякую утварь. Вот только в глиняных сосудах лежала лишь пыль, и нигде не было ни капли влаги утолить мучительную жажду.

И вдруг в центре деревушки Улл увидал колодец.

Ему сразу стало понятно, что это, – о подобных вещах рассказывала Младдна. Радость шевельнулась в нем, и он нетвердо доковылял до сооружения и перегнулся через горловину. Наконец-то его поиски увенчались успехом: взору его предстала вода – илистая, застойная, буквально на самом дне, но все же вода.

Издав стон раненого зверя, Улл принялся нашаривать цепь с ведерком. Внезапно рука его сорвалась со склизкого края, и он повалился грудью на кромку горловины. Один момент тело его сохраняло равновесие, а затем – беззвучно рухнуло в черное жерло.

Мутный мелкий водоем отозвался лишь тихим всплеском, когда Улл врезался в какой-то притопленный камень, вечность назад выпавший из кладки массивной стены. А потом на потревоженном дне колодца вновь воцарилась тишина.

И вот теперь Земля окончательно умерла. Ее последний жалкий наследник погиб. Все кишевшие миллиарды, неспешные эоны, все человеческие империи и цивилизации свелись к этой злосчастной скорчившейся фигуре, и какой же колоссальной бессмыслицей все это обернулось! Теперь-то поистине настал конец и апогей всех трудов человечества, да какой чудовищный, какой невообразимый апогей – разве могли представить подобное беспечные абдеритяне[91] былых зажиточных дней?

Никогда снова планете не знавать громоподобного топота многомиллионных толп – и даже ползания ящериц и жужжания насекомых, ведь и они сгинули. Так настало царство бессочных побегов да бесконечных полей проволочной травы. Земля в безмолвии своем уподобилась хладной и невозмутимой спутнице – Луне.

Но звезды бормочут о том, что в каком-то далеком, необозримом будущем цикл возобновится. Тривиальный конец первого цикла ничего не изменил – все так же Вселенная обновляется, изменяется, порождает новые солнца и гасит безнадежно старые. Род людской – столь малый штрих, крупица краски на циклопическом полотне; он тихо и кропотливо эволюционировал, выстраивал свой быт, но вот исчез – и будто его и не было.

Но когда первые смертоносные лучи встающего солнца пролегли через долину, свет все-таки нашел свой путь к усталому лицу мертвого человека, лежавшего на дне колодца в луже мутной воды.

Перевод Дениса Попова

Примечание

Рассказ в соавторстве с Робертом Барлоу закончен в январе 1935 года, впервые опубликован в “The Californian”, вып. 3, № 1 (лето 1935-го); с. 3–7. Название рассказа – прямая цитата из песни шотландского поэта и фольклориста Роберта Бёрнса (1759–1796) «Красная, красная роза» (A Red, Red Rose, 1794), в переводе С. Я. Маршака – «Любовь»: «Сильнее красоты твоей // Моя любовь одна. // Она с тобой, пока моря // Не высохнут до дна». В начале девятнадцатого века широкую известность обрела версия песни на фольклорный мотив, и ее популярность сохранялась на протяжении довольно долгого времени, так что для англоязычных читателей рассказа – по крайней мере, в лавкрафтовскую эпоху – название отдавало некоторым цинизмом (к слову, российский читатель может быть знаком с версией песни на слова Маршака и музыку В. Я. Шаинского).

Хронология

730 г. (ориентировочно) – «Аль-Азиф» написан Абдуллой Аль-Хазредом в Дамаске;

950 г. – переведен на греческий Феодором Филитом как «Некрономикон»;

1050 г. – предан огню патриархом Михаилом (греческая версия), арабская версия уже считается утерянной;

1228 г. – Оле Ворм переводит греческую версию на латынь;

1232 г. – латинское (и греческое) издание запрещено папой Григорием IX;

XIV в. – напечатан готическим шрифтом (Германия);

XV в. – в Италии издана греческая версия;

XVI в. – в Испании переиздана латинская версия.

Денис Попов