Пять поэм. Пять женщин. Пять историй. Пять трагических судеб. На этих страницах Вам не будет уютно. Зачем? Зачем писать эти строки, если они не будут шокировать, не будут бить по разуму…
Когда степь ворожит закатами,
Когда ветер шепчет шарадами
Я смотрю на пустыню застывшую,
Что глаза мне слегка приоткрывшая
Говорит о твоей, об истории,
О, Великий Эмир Тарагая сын!
Приклоняю колено с молчанием,
Прикасаясь к земле с замиранием,
Опускаю главу перед памятью,
Пред твоею бессмертной туманностью…
Великий ветер весть разносит
По всей Земле и в каждый край,
Последний час дитя мать носит-
О, дивный миг, предначертай!
Ты, как паук плетёшь зарницей
Судьбу великую ему,
И притаился же лисицей,
Да, знаешь, видишь всё в дыму.
Лишь мир в неведенье, наивный,
Не догадался ни о чём…
Барласов род не стал унывней,
Омылся утренним дождём.
Он встретил грозного потомка,
Что руки кровью здесь омыл,
Чьё имя зазвучит так громко-
Никто в веках, чтоб не забыл!
Рожденье. Чудо и загадка,
Оно секрет в себе таит,
А дальше с жизнью будет схватка,
Но, он пред ней не задрожит.
О, смелый воин возрастает,
В руке своей сжимает меч,
Ретивый конь в седле качает,
Тимур готов любого сечь.
Любого, кто к нему не дружен,
Любого, кто готов предать,
Но кто сегодня безоружен,
Тот для Тимура не под стать.
И как бы кровь ни закипала,
Куда б отвага ни вела,
Всё ж совесть трезвый ум держала,
Величием переплела!
Но, равных нет младому волку,
В военном деле он мастак,
С ним атабеки, да подолгу,
Побед не ведали никак.
Он тетиву держал за ухом,
Копьё точнее всех метал,
И телом крепок он, и духом,
Часами в шахматы играл.
Таким возрос, таким и будет,
Единственный на всей Земле!
Никто не сможет, не осудит,
А только лишь предаст хвале!
Ведь нарекли его железом,
Таким и будет он в летах,
Застынут перед ним черкесы,
Аланы, Нахи — весь Кавказ!
Взбурлит и вспенит Терек гордый
От крови южного врага
И в пепел будет он истёртый,
Сбегут стыдливые войска!
Коган Великий, это видишь?
Твоей сильнейшею рукой,
Которой слабых не обидишь,
Накрыл ворога смертной мглой!
И нет сравненья твоей мощи,
Слова сминаются в пути,
Они теряются в той роще,
Где рядом вьются ковыли.
Отважный, сдержанный и грузный,
Он ясным днём гулял в степи,
Пред ней он не Эмир, а узник,
Лишь перед ней он уступил.
Монгольский взгляд томил и резал,
Гордыня, несгибаемый стан…
Предателя в сей миг зарезал
По кровной мести Хаттулян.
Ведь говорит Тимур Великий
Всем, кто намерен обмануть,
Предупреждал ведь светлоликий-
Кому придётся смерть вдохнуть…
Но, не услышал суетливый,
Неугомонный друг Хусейн,
Всю жизнь он противоречивый,
Как будто хмелем вдохновлен.
Закончил путь свой близко к Балху,
Не видел прах двух сыновей,
Предательство свело всё к праху,
Что затерялся средь камней.
А на руинах вражьей дружбы
Тимура нарекли «Гурган»,
Он с чингизидами по службе
Роднился в клятве на Коран.
Жена, почти что ренегата
Поверженного в этот день,
Навеки стала как услада,
Как главный козырь: свет и тень.
И воспевали «Катта Ханы́м»,
Склоняли головы пред ней,
Она же взглядом волевым
Давила тех, кто был мощней.
Безоговорочно ей верил,
Любил всю жизнь одну её,
Тимур лишь с ней свой пыл умерил-
Не подвело его чутьё.
Она встречала с поля боя,
И принимала в дом гостей,
Да, при дворе держала слово,
Что было всех клинков острей.
А если праздник затевала,
То напивались все сполна,
Что пьяная толпа стонала
У ног её да дотемна.
Лишь для него шёлк собирала
И в золоте купала стан,
Да жемчугами орошала
Вокруг себя густой туман.
Величественно, безмятежно
Подле Тимура восседав,
Она была чиста, прилежна,
А он не помнил, что кровав.
Тебя, мудрейшая, забыли,
Когда стенали на Руси,
Ум верой снова подменили,
Но правду стоит воскресить.
Не богородицей единой
Чудесной, чистой, как слеза,
А просто женщиной любимой
Была задержана рука.
Рука, что в несколько мгновений
Могла бы превратить всё в прах
И если б не было сомнений,
На Русь пришли бы боль и страх.
О, покровительница неба,
Науки, музыки, искусств,
Весь мир к тебе одной хвалебен,
И муж, что переполнен чувств.
И жизнь такая, как сложилась,
Но только есть в ней соль, да грусть,
Что извивалась и крутилась,
Проклятье, вторя наизусть.
Не знала ты ни слёз, ни смеха
Родного, милого дитя,
Больнее нет в жизни огреха
Одной остаться, уходя…
Чужое дитятко лобзаешь
И учишь жизни день за днём,
Они его — ты понимаешь,
И знаешь, что вы не вдвоём.
Но, голову свою склоняешь
Пред мужем и перед судьбой,
От преданности ты сияешь,
Сверкаешь жертвенной слезой.
Десятки лет, хранивши верность,
Ты шла по млечному пути,
Забыв, про бренность и про тленность,
Ты возвела любви мосты.
И каждый раз в бою Эмира
На поле брани — не добра,
Его охватывала сила,
Что ты с собою принесла.
И чёрный мир, омытый кровью,
Что знаменем горел в огне,
Менялся светлым, будто новью,
И вопли гасли в тишине…
Великий воин — громовержец,
Чья поступь царственно тверда,
Эмир — застывший самодержец
Перед тобой не скрыл стыда.
Перед тобой склонил колено,
Во имя клятвенной любви,
И эта ценность неизменна,
Как душу, ты не надорви…
Путешественник великий,
может странник для души,
иль загадка для религий,
как меня не назови
я останусь, словно дикий,
потерявшийся в ночи
удручённый многоликий
пеший, чьи мечты мертвы.
Поникшие лица
И злые дома.
Сутулые улицы крючит.
Дым серый клубится,
Висит бахрома
С крыш чёрных и страшно ползучих.
Невидимой тенью,
Сквозь толпы зевак
Я к ней приближаюсь устало.
Замрёт без движенья
Таинственный стяг,
Что ознаменует начало.
Какое юное дитя
Предстало старику седому
В день первый злого ноября,
Что раньше был едва знакомым.
Теперь он вросший тёмным сном
Бьёт по пятам. Стенает. Плачет.
Продрогшим, сиплым холодком
Сперва обнимет. Озадачит.
Потом припустит, ослабив
Вожжи, изъезженные вдоволь,
И голову свою склонив,
Свершит с прекрасным новый сговор
Среди цветов. Под щебет птиц,
Как будто благостный оазис,
Среди обмана, небылиц
Предстал пред ним. Был безотказен.
Шепча на сотне языков,
Ползком тащилась на коленях-
Ему привиделась любовь
И здесь осталась в этих стенах.
Он верил, что в закате дня,
В закате жизни резкой, нервной
Обрёл наивность. Тишина
Стала родной и совершенной.
Ты мудрецом напрасно слыл,
Храня ту пафосную верность.
Философ вечен! Ты забыл.
Поэтому погубит ревность.
Ревность не к женщине. Отнюдь.
Ревность к рассудку. Он изранен.
Придётся ревности хлебнуть,
Когда любовью одурманен.
Уйдя под руку то ль с женой,
То ли с проклятием. На грани.
За ними шлейф стыл затяжной
Листа осеннего в тумане.
Как светел день! И как приятен!
Такое чувство, необъятен
Весь мир! Он так красив,
Так необычен и учтив,
Что плакать хочется от счастья,
Когда настолько жизнь прекрасна,
Когда не ведает границ
И манит сотнями частиц!
Открыты двери. Забеги!
Мечты свои в миг воплоти.
Живи, пожалуйста, живи,
И если нужно позови
С собою в лёгкую дорогу
Тех, кто шагает бодро в ногу,
Тех, с кем разделишь ты мечты,
От чьей душевной теплоты
Рассыпятся в труху невзгоды!
Не выйдут никогда из моды
Милейшие в свету черты,
Ведь в них есть ты!
В этих глазах. Во всех изгибах.
И в звуках, может даже в скрипах,
В маленьких гладеньких руках,
В которых исчезает страх,
Когда поверх сжимает матерь,
Тогда вселенной жест понятен.
Но этой мало глубины…
Когда намеренья темны,
Когда в чёрной воде разлуки
Подло таятся в бездне муки,
Что с визгом тащат мать ко дну
И к сожаленью не одну…
Губой обветренной целуя,
Рукой шершавой обнимай,
Еле живая, негодуя
Дитя своё оберегай.
Природой истина шептала,
Людским пороком прикрывав:
Есть только ты, что пострадала,
Но эта боль всего лишь страх.
Неси свой крест. Иди шатаясь,
Не смей о помощи просить.
Дыши свободой. Задыхаясь,
Не смей супруга тяготить.
Теряешь ум свой — нет виновных.
Есть лишь бракованная жизнь,
Что делит грубо на условных
И с этим лучше примирись.
И в этот час пред мною матерь,
Что хуже мачехи стократ.
И вижу, что с тебя уж хватит,
Ведь путь без помощи чреват…
Однажды, утренним звоном
Открылся базар у селян,
Пронзительным, важным тоном
Созывали они горожан.
«Ярмарка! Люди, ярмарка!
Что может быть веселее?!
Сюда подходи, дамочка,
Корзину набей пополнее!»
Не забудутся никому
Широченные прилавки
И колбасы на булавке,
Сладости, что на подставке
Разложились.
Только чавкай.
И глазами загребу
Две корзины! Не одну!
Солнце расцелует щёки
После настоящей склоки!
Грусть в вине, да утоплю
Всю печаль! А не одну!
Для чего ж ещё гулянье,
Сладострастьем испытанье?
Всё в угоду животу,
Даже похоть одному
Человеческому чреву
Я на праздник подарю!
Среди этого шума,
Среди голосистых торговцев,
Внезапно настиг сумрак,
Да выпала горсть червонцев,
Ох, бились они о брусчатку,
Катились под ноги прохожим,
Казалось, внутри без остатка
Он душу ей в миг изничтожил.
Стоял и глядел так медленно,
Тягучим волнением мучая
И был он весьма болезненным,
А сердце его дремучее.
Сомкнув свои губы, он произнёс:
«Спаси меня, дева блаженная».
И тело его сильно затряслось,
Исчезла улыбка надменная.
Она подбежала, и вся дрожа
Кричала, просила о помощи,
Но в недоумении шла толпа
И поодаль, между проёмами.
В мгновенье потупив печальный взор,
Привстала с колен порадница,
Окинула разом пустеющий двор
И ринулась вон неудачница.
Спустя пару дней, окрепнув слегка
По улице темной домой она шла,
Когда вновь его повстречала,
Того незнакомца, что исподтишка
Её опозорил среди городка
За то, что ему жизнь спасала.
Столько раз слово «прости»
Ей никто не говорил,
Но она молчала.
Он смеялся.
Убедил.
Искренне ей дорожил.
А она дышала.
С этой встречи жизнь плыла.
Друг всему замена.
Мужу каждый день лгала,
Избегая плена.
Дочь ей горечь и упрёк,
Послевкусие тлена,
Слишком тяжкий ждёт урок-
Ангелов измена.
Сколько пройдено троп
Ногами.
Сколько сказано было слов
Ртами.
За горами, садами,
Местами им казалось,
Что за небесами
Кто-то смело шутил
Их сердцами,
Нарезая тончайшими
Лоскутами.
Томными, долгожданными
Вечерами
Вы это знали?!
Скажите, знали
Любовь, умываясь слезами?
Любя лишь рывками?
Клочками живя,
Ворами.
Для мира призреньем,
Мышами,
С выбитыми из рук
Щитами.
Годами. Годами. Годами…
О, мудрейший.
Твой голос святейший,
Взгляд добрейший,
Скажи мне сейчас,
Поскорей же,
Но, без прикрас.
Почему согласясь,
Обручаясь,
Обрекла себя мать на разлуку,
Поддалась она адскому стуку,
Что звенел, словно дикий
В ушах.
Впопыхах.
Ты сбегал впопыхах.
Расскажи мудрый муж
На досуге.
Не теряйся
В испуге.
Заслуги
Я готова услышать.
Шепчи.
Если хочешь кричи!
Не молчи.
Заклокочи
Упрёком.
Пролепечи.
Ведь рана кровоточит
У дочери твоей,
Что у реки
Страдает от болезненной руки,
Что гибель ей несчастной
Напророчит.
А ты главу смущённо опустил.
И разве станешь отрицать,
Что знал недуг, мудрейший?
Иль будем вместе вспоминать
Её путь тяжелейший?
Ты видел милую жену
В беседе со стенами
И слышал лишь её одну.
А хоры с голосами
Принадлежали ей в бреду.
Смешалась явь со снами
И породила череду
Тревог и бед кругами.
И вот проклятый чёрный день
Под сатаны крылами.
Она пришла под ту сирень
За вашими церквами.
И топит дитятко в реке
От вражьих рук спасая.
А друг стоит всё вдалеке
И смотрит. Не мешает.
Но, был ли он? И я скажу,
Пока в слезах скорбящий.
Он пустота и наряду
С тобой лишь зло сулящий.
Для них и я в веках бреду,
Для них. И талый вдох
Несёт к багровому стыду,
Заставший их врасплох.
На сейбу из окна смотрю:
Старается. Растёт.
Я дух земли. Жертв не корю.
Иш Таб народ зовёт.
Её я тоже не кляну,
Хоть страшен крест и грех.
Новорождённую жену
И мать казнят из тех,
Кто знает нравственность и жизнь,
Кто ведает уклад,
Чьи идеалы улеглись
В статичный, скучный такт.
Виднее им её судьба.
Мудрейший, поднимись,
Ими услышится мольба,
Спадёт вина. Гордись.
Отдай мне душу. Обернись.
Тебе она к чему
Её душа? Освободись
И тело брось в тюрьму.
Но, кажется, что долгим был
Наш томный разговор,
Уж на луну и пёс завыл.
Ночь. Поздно жать затвор.
Уже качается петля,
Уже исполнен долг,
Но будет глупая молва
Везде искать подлог…
Шестая осень шелестя листом
Шептала нам о тихом счастье,
Перебирая бисер на запястье,
Подаренный тобой тайком.
Мне не мечталось с рыжей пеленой,
Всё в ней сливалось, гибло без остатка,
Наш мир лишь становился шатким,
Но у людей ведь это не впервой?
Осень шестая. Она ведь не твоя.
Чужая. Этим и злосчастна,
Ну, почему твоя любовь опасна?
Она, как проклятая колея
Снесла всю жизнь мою, плюя
На дряхлые, скрипящие устои,
Но сердце беззащитное, смешное
Кровоточит, коснувшись острия.
И сколько же играть мне эти роли,
Где я верна бесчувственной толпе?
Повесят на позорном на столбе,
Лишь оттого, что ты самодоволен.
Да, больно. И прощения прошу
За унижение, предательство и волю,
Которые себе не зря позволю,
С которыми немного подышу…
Щелчок. Так загорается искра,
Она не вспыхнула слегка,
Я долго мучала простой моторчик,
Который был неряшливо узорчат,
Но, не помог мне прикурить,
Нет, невозможно больше позабыть
Её глаза, возникшие напротив
И вредным жестом всё вокруг облагородив,
Она сумела голову вскружить!
И как мне дальше жить?!
Когда намёк отчётлив,
Как поворот заносчив
На жизненном пути,
С него мне не сойти,
Но разве же нужна дорога
Иная и без эпилога?
Как не поверить мне ему
После того, как с ней иду
Рука в руке и год от года-
Такая у меня свобода
И я другую не хочу!
Мечтаю. Громко хохочу,
Ведь я люблю! Я так люблю!
От всей души благословлю –
Мне не нужна чужая злоба,
Мы от неё устали обе,
В толпе лишь молча растворюсь.
Я за любовь не извинюсь.
Она не ведает подлога.
Она даётся нам от Бога.
Есть продолженье у меня,
Я им жива.
Её глаза,
Из них наивная слеза,
Когда нарушена игра.
Когда все правила учла,
Но на другое поле
Вновь фортуна перешла,
Да, милая, обида обняла.
И кто бы знал,
Что так предельно ясно
Мне резонирует недоуменье
Страстно,
Как и тебе в забытой, крошечной игре,
Вот только я, словно в огне
И из него гляжу испуганно и томно,
Молю отца. Довольно.
Прошу. Опомнись.
Ведь ссора наша
Больше, чем никчёмна.
Ну, хочешь, я весь мир переберу,
Сотру.
Историю всю вновь перепишу.
Умру.
А, хочешь, я во сне молча уйду?
Какой мне смысл
Быть. И жить забытой
Без маленьких, клубничным мылом мытых,
Нежнейших и святейших рук.
Мой друг,
Какой бы ни был мой недуг,
Ты не услышишь от меня отказа,
Ты хуже, чем любая метастаза,
Если так хочешь всю любовь убить,
Если дитя и мать топить
В страданиях и муках
Каждодневно…
А может похороним ревность,
Которая сжирает так напевно
Всё твоё сердце.
Разум глохнет вслух.
Прогоним этих чёртовых старух,
Что вьются, будто вороны над телом,
Тяну к тебе я руки, пусть несмело,
Ведь сгорело.
Наше счастье догорело,
Очаг давно уже потух,
Остался едким воздух,
Ну и пусть,
Что на свободу рвусь,
Я не смирюсь,
Если по разным побредём перронам,
Если примкнём к чёрным воронам,
Поклонимся чужим иконам.
Я не за это бьюсь.
С тяжёлым сердцем расстаюсь,
Если врагами,
Если на года…
Полотно в раз рукой прикрыв,
Ты считаешь на этом всё.
Счёт закрыт. И на нём гриф.
Переписывай лист, Руссо.
Всё равно это был миф.
Всё равно, что судьбу грызём.
Это каторга. Не жизнь.
Сгинем, коли не пропадём.
Посмотри, раз нетерпелив.
Издали. По проспекту втроём.
И сполна яда вкусив,
Мимо счастья без слов пройдёшь.
Люто. Не щадишь.
Не шутка
Холодная твоя улыбка.
К чему она?
К чему молчишь?
Ты весь дрожишь,
Как никогда.
Так никогда
Ты не держался.
Сорвался.
С тех цепей сорвался,
Которые так гнут.
Согласие, как кнут,
Его ты не приемлешь.
Им внемлешь,
Словно дремлешь
И неужели тоже сплю?
Не верю,
Даже не хочу
Лишать тебя
Святого чувства,
Допустим,
Я прошу.
Допустим.
Эту мысль подпустим:
Ты оскорблён,
Нет, не распутством,
Не безумством
Окружён
Любовью,
Как стрелою поражён
И потрясён,
Что не нашла тебе замены,
Иной любовью полны вены.
И будто бы под вой сирены
Признаюсь
И в головокружении клянусь,
Лишь по любви
С тобою расстаюсь,
Я без неё сквозь воздух не пробьюсь,
Под первыми лучами растворюсь,
Не встав с кровати, насмерть разобьюсь,
Я не жилец без рук её…
Позвольте
Оставить мир в покое,
Навесу,
Итак, уже три года на посту,
Изображая сироту,
В поту
Кричу, как сумасшедший
В пустоту
И пересохло всё живое в моём рту:
Ни языка, ни связок.
Важен.
Мне этот миг сомненья
Важен,
Ну, почему ты не отважен?
Каким ты был,
Каким ты стал.
Как сглажен.
Зачем наигранно вальяжен?
Не любишь.
Честно говорю,
Я чувствую
И не молчу.
Так отпусти,
Коли неважен
Давно разрушенный союз.
Боюсь.
Не за себя ночью молюсь.
Я ангелу святому отдаюсь,
Но не смирюсь,
Раз к тёмным мыслям
Тебя склоняет разум,
Не веришь моему рассказу,
А хочешь, я тебя спасу?
И к небу гордо вознесу
Сейчас же. Сразу.
Поверь, что я её люблю.
Прими и пожелай мне счастья,
Эта любовь без твоего участья
Не выживет,
Кто что б не говорил.
Остыл.
Я вижу, милый,
Что остыл.
И знаю: я любила,
Ты любил.
Простил.
Я благодарна.
Отпустил.
Так лучше,
Ведь во лжи сгорают свечи,
А без огня и света
Мы не вечны
И звёзды на пути остроконечны,
На млечном, обездоленном пути…
Это её слова,
Её печаль
И мне так жаль,
Что в этом споре бесполезна,
Что лишь сейчас
Эту историю вам говорю,
Но честно,
Она томилась безызвестно.
И как же всё же мракобесна,
Болезненна толпа,
Которой поводом нужна
Любовь одна,
Судьба одна,
Полутона.
А мы хотели просто счастья
Без вашего участья.
Одни страданья
И старанья
Весь мир переменить,
Хотя б на миг зашить
Ту рану,
Которую сочтёте странной.
И как нам дальше жить,
Когда порвётся нить
И эта рана станет гнить,
Кого винить?
Врага нам завещали,
Негоже мимо проходить,
Но если я не враг,
А так,
Пусть и нелепый,
Но прохожий,
Пусть непохожий,
Но человек ведь всё же,
Возможно, что хороший…
Вот так идём мы с ношей,
С тонюсенькой кожей.
Тревожен.
И день был тот непогожий,
Предчувствие щекотно дрожью
Мне било и било в висок.
Снова щелчок,
чужой порок,
словно поток,
обжигающий всё кипяток,
цепляется в скорости за крючок,
рвёт волосок,
на коем висела надежда,
встречает опять по одежде,
поспешно,
теперь жизни смежны,
утешьте.
Не знали друг друга,
но между судеб
погубим,
всё напрочь зарубим.
Губителю нож уже вложен
И мы шли наискосок,
На джинсах болтался брелок,
Он был ярок,
Но не сильней, чем его ярость,
Она же слабость,
Из-за неё вся странность
И неясность,
Он источал собой опасность,
Когда о нас спросил.
Этим вопросом в гордость угодил,
Поэтому она и не смолчала,
Все ожидали лишь накала,
Никто не верил,
Не просил,
Что бы остыл.
Он по заслугам получил,
Но, если бы в руках грозил
Точёный лабрис,
Тогда бы не была напрасна храбрость,
Тогда б мою любовь он не сгубил,
Не смог бы. Не осмелился убить.
Теперь одной мне быть,
Одной мне плыть
И выть,
И помнить, помнить, помнить, помнить…
Теперь затих твой голос.
Напоролась
На острые ежи
И распоролись небеси
Стальными лезвиями.
Полоз
Не ядовит, но укололась
Им. Пощад не жди.
Он вреден,
Сколько не броди
Под окнами его
И сколько не стыди,
Ты не изменишь ничего.
Любовь сидит неглубоко
В его миру,
Подобно мёртвому шнуру
Сплетает он твою хандру
И мёрзнут руки на ветру.
Остановить я не могу
Из раны кровь,
Ты змий и изверг
Её пьёшь,
Не оторвёшь.
Когда уже ты отойдёшь?!
Может меня уже убьёшь,
За то, что есть ещё любовь?
Нет. Никогда ты не поймёшь,
Ведь ты гнетёшь,
Не создаёшь.
Тебе неведомо пути иного,
Тебе приятна роль слепого,
В которой нет неба цветного,
В которой только твой уклад.
Она мертва, но ты и рад,
Не зная жизни, невпопад
Её дитя любви лишат,
Одним ударом удалят
Другую мать,
Иную.
Я в губы поцелую
Прилюдно.
В роковую
Эпоху я живу,
Где тихим счастьем
Вхолостую
Стреляю всё в толпу.
Люблю.
Отныне больше не таю́,
Отныне каждого кляну,
Кто суд вершит напропалую.
И снова осень шепчет об одном,
И снова шелестя листом сбивает,
И снова опустел уютный дом,
И древо обнажённое кивает.
Твоё дитя я за руку держу,
Твои цветы мы вместе поправляем,
Сжимает грудь и общую тоску,
И общий траур, что так невменяем.
Когда-нибудь я тоже прорасту
С тобою в эти памятные корни.
Я буду помнить. Я не подведу.
Настанет час — я прикоснусь к ладони…
Безликий
и узнавания лишивший,
победивший
особенность любую,
самым близким
мне город сей, однажды, стал вслепую.
Всё тщетно,
всё впустую,
не выбраться из паутины мне,
да и тебе.
Она стянула нас втихую
и вычистила подчистую,
так и живём в его трубе,
в глухой мольбе.
Меня шатало при ходьбе
от боли,
от безволья
в сентябре,
в том дне
на дне остались
гордость, честь и жизнь
непроизвольно.
И никогда б вы не узнали,
что безмолвье
жестокостью затмит
десятки пуль,
и прежде, чем одёрну
тюль,
оставлю здесь
болезненные строки.
Не бойся, не утонешь,
ведь они не так глубоки,
как бездна,
что гниёт.
Она внутри.
Смотри!
В меня смотри!
В мои глаза, что одиноки,
в них больше нет души,
взгляни на мои руки,
на них и нет судьбы.
Отныне с этим миром
я в разлуке…
Тот день обычен был
и склоки,
от матери моей упрёки,
что пороки
свои я ей дарю.
Позорю.
Извожу.
Вот из берлоги
вновь показались мои щёки,
с постели я встаю,
иду
и слушаю в потоке,
в злосчастном монологе
поэмы недотроге,
которую едва переношу.
Молчу.
Всегда молчу.
Сказав хоть слово,
я разоблачу,
я разобью
и к истине любого приучу,
но не хочу,
мне кажется, что наказание сурово,
когда ни с кем не говорю,
ведь моё слово
ровень апостола святого
и мученика,
коим предстаю.
Не естся ничего,
не пьётся,
а что ещё мне остаётся,
когда я на краю стою…
Стук в дверь отвлёк.
О, как он смог?
Но я пустилась наутёк,
из дома прочь,
как ни пророчь,
нигде мне места нет.
В изгнанье
и в мастерской
ждёт лишь страданье,
с его дрожащею рукой,
которой он меня сжимает,
в которой смысл погибает,
он ею жизнь мою ломает…
Он знает,
он всё знает
и никогда не отступает,
в этом бою позиций не сдаёт.
Учебный, новый год
и в этот раз не поменяет
и ничего он не учтёт,
лишь гнёт
со мной живёт,
со мною в такт шагает,
все чувства упрощает
до фразы «всё пройдёт».
Я так мечтала быть творцом.
Потом.
Когда нагрянет восемнадцать,
тогда смогу влюбляться
в свои скульптуры,
а сейчас лишь вкратце
я мир искусства постигаю
и впадаю, как в раю летаю,
иллюзиям блаженства отдаюсь,
обожествлять творцов я не боюсь,
художникам клянусь
в любви,
пока они на воле,
но доколе…
Доколе
в торжестве буду купаться,
доколе
мне в наивности скрываться?
До пропасти,
в которую сорвусь?
Он весел был всегда.
Зачем нам грусть?
Среди богинь искусств,
среди света от люстр,
среди великих строк,
что наизусть
его немолодые губы повторяли,
они так гипнотически шептали
и оттого лишали чувств.
Взрослые не замечали
юных душ,
своих детей не замечали,
вручали,
заживо толкали
в объятья к пауку,
готовому к прыжку,
к рывку.
Он начеку,
ты в его власти,
он знает все секреты страсти,
он чует все твои напасти,
он ведает, что одинок,
об этом ему песнь поёт,
тот ветерок,
что как пророк
из чаши сделав лишь глоток,
приблизив рок,
словно холодным выстрелом в висок,
всё предсказал,
в могилу тут же уволок.
Вот он крючок,
вот он силок,
вот он для мотылька сачок,
не важно, что ты за зверёк,
отныне ты не кто, а что
в руках его…
Сперва, мне льстило
обольщенье,
мне верилось,
что исключенье,
что я рождаю озаренье
и лишь поэтому влеченье
я вызываю,
как творенье,
как верх таланта воплощенье,
поэтому и в предвкушенье
я столько месяцев жила
и догола
всю свою душу обнажила…
Зеркала…
Их было много,
я входила,
стояла молча,
опустила
свой взгляд,
когда пробил разряд,
когда губу я закусила,
когда был впрыснут яд…
Так длилось долго.
Вечерами
он оставлял меня с грехами,
совсем одну пред небесами
и я стыдилась,
он не мог,
ведь он был бог.
Перед столами
снова стояла
со слезами,
следила за его шагами,
скрепя молочными зубами,
ждала очередной толчок
после которого следами
всё тело осквернить он смог.
Я не умею говорить
и эта нить
сплетала нас уже годами,
кошмарами, не снами
и матерь за стенами
переставала жить,
если не выносить
одной мне эти муки.
Не верила в испуге,
что жизнь ей разобью
в миг, тем о чём молчу.
Сжимала рот руками,
избитая стенами,
по комнате кругами
ходила, но в чём толк,
когда в позоре дочь.
В позоре, не в беде
и в чёрной клевете
мерещится ей доля,
что разум распорола,
мать без дитя в огне.
Давно бродили слухи,
никто не жаждал слушать,
не торопил распутать,
не думал наказать.
И осознав ничтожность,
забыв про осторожность
мне захотелось спать,
впервые,
сквозь тревожность,
спокойно, тихо спать,
нет, вам не описать
в чём сложность,
в чём эта невозможность
смогла вдруг перестать
часами угнетать,
но не сейчас,
насторожась,
самой себе я изумляясь,
от время отделяясь,
на подвиг соглашаясь,
за шанс мелькающий
схватясь
пойду на эту встречу,
которую так ждёт
он днями напролёт,
с тех пор как три недели я хвораю,
ему меня так сильно не хватает,
он письма нервно шлёт
и сок течёт,
и слюни изо рта стекают…
Я знаю,
я помню,
как мерзостью он истекает,
да головой качает
и просит свой цветок
ещё разок
дать вырвать лепесток.
Как умоляет,
я слышу, как вздыхает,
слышу языка щелчок
и ток по телу пробегает,
его ломает
и мысль мозг не покидает,
что б перед ним явясь
на казнь
и добровольно согласясь
в образе куклы затряслась
и подчинилась его воле,
забыв про все пароли,
в последний раз ему сдалась…
Он болен,
но оттого доволен.
Грязь
ему к лицу пришлась
и я приду,
лишь локон голубой прибрав…
Я стояла на пороге,
Слегка одёрнула рукав,
Волосы чуть с глаз убрав.
Он, напротив, он в тревоге.
У меня застыли ноги,
Сделав шаг, я затряслась,
Еле-еле удержась,
Вся подобно недотроге,
Помнив все его пороки
Шла за стены лишь держась,
В западне расположась,
Растворившись в эпилоге,
Задыхаясь в каждом слоге
Его плоть сильней рвалась,
Сквозь желание слилась
С моим телом, но в итоге
Он увидев взгляд мой строгий,
От бессилия топчась,
От него же огорчась,
Осознал, что месть в дороге…
В тот миг меня ласкала злоба,
мы знали оба,
до озноба,
она свела его до гроба.
Удар,
удар,
ещё удар!
Опасней, чем пожар
мой нож,
прошу вцепись и уничтожь,
ведь ты учтёшь,
ты всё внесёшь
в прощёный список,
который близок
вместе со смертью,
что так хватает сетью
и хоронит под твердью.
Его ты упокой,
долою изверга,
долой!
И захлебнись виной,
пусть порастёт травой
над глубиной,
твоя забудется могила,
гибнет постылая
и чернокрылая
погибель заберёт.
Смотрю, как чёрт бредёт,
мне улыбается,
зовёт
его по имени,
чёрт жаждет его выменять
и утащить на дно,
где было рождено
от сатаны отродье,
а я теперь свободна!
По тёмной подворотне,
забыв свой страх животный,
до дома томно шла,
пока не забрела
во двор чужой, безлюдный,
скрипят качели нудно,
мне стало неуютно,
но всё-таки кружусь,
то оглянусь,
то дымом наберусь
и выдохну,
сорвусь,
земли коснусь
и вновь пойду по переулку,
как на прогулке,
лишь дома диким воем разобьюсь
и в угол комнаты
со всех сил в миг забьюсь,
не шевелюсь
и в зеркала ведь больше не смотрюсь.
Её глаза, наполненные болью
себе позволю,
с ними я смирюсь,
её прощенье
принимать примусь
и в руки нежные вцеплюсь,
сольюсь
с родною матерью,
она сегодня
рану не сжигала солью,
довольно,
на помощь я приду.
И помощь мне
уже извне,
словно на жертвенной войне
спешит.
Её всё жду.
Открыв глаза,
вдруг отцвету
и остроту,
и духоту,
сквозь жилы пропущу,
учую даже за версту,
что дышит он
и я дышу…
Кляну свой сон,
проклятый сон,
подобен он плуту,
его не превзойду.
Всё ложь.
Всё миф.
Иллюзия и тлен.
Когда сместился крен,
когда ко дну иду,
не он, а я горю в аду
и нет спасителей в саду,
во льду
и сердце матери во льду.
Я пропаду.
Уже пропала, раз пишу…
Так красиво стоять на краю
И смотреть не вниз, а на небо.
Я хочу так исполнить мечту-
Побывать там, где ты ещё не был.
Сделать шаг, воспарить к небесам
И обратно забыть бы дорогу.
Гладит ветер по моим волосам
И не скромно цепляет за ногу.
Все обиды и ложь позабуду,
Прощу тех, кто желал не добра,
Возвращаться сюда? Нет, не буду.
Наконец-то свободна и я!
И древо, качая листву,
по старшинству
первым увидит полёт
и в нём прочтёт
безмерного горя тоску,
отнюдь не по пустяку.
А мать на коленях
и что ж,
пожалуй, омоет дождь,
оставит одну в стенах,
на ступенях,
в непроходящих мигренях.
Холодная молодёжь
смотрела и не удивлялась,
старалась,
но не получалось.
Сегодняшний день был хорош
и жаль, что ты с ним попрощалась,
ты тоже старалась,
но что ж,
другими путями пойдёшь.
И толпа всё тобой любовалась,
вновь сокрушалась,
она не сдавалась,
шепча, что поступок твой ложь,
его не перечеркнёшь,
поэтому не тревожь,
оставь место и для печали.
Но как же? Вы снова не знали?
О тех, что вон там щебетали?
Всего в двух шагах.
Забыв страх.
Малышка, её новый друг,
будто спрут.
И за руки вместе пойдут,
пока всё над телом кричали,
вы новую душу распяли.
Вы раньше его ведь встречали?
Не знали.
И снова не знали…
Киоск за углом,
хоть знаком?
Вон там, у соседнего дома,
меж общего дрёма.
Туда уже вёл незнакомый
исполнить знакомую роль…
2008 г
Когда летней южной прохладою
Или зимним скупым вечерком,
Толь собака щенка прячет лапою,
Толь для кошки закрыт тёплый дом
На грязи след останется маленький,
А из глаз упадет в снег звезда,
Бездыханная же на завалинке
И измученная ты душа.
Вне закона и здесь ведь рождённая,
Обретая жестокую боль,
Вся сквозь преданность ты обреченная
Проиграла щенячью роль…
Раскинулась всей мощью,
всем простором
величественно,
подарив леса-
Сибирь. О, колыбельная моя,
да небо, что сравнимо с морем,
но только нет ему конца,
вокруг громады,
что глядят сурово,
но ведь нежнее, лишь она
в сердцах
обнимет лапою махровой
и пропадает детский,
глупый страх.
Не верь!
Она наивнее,
стыдливей,
как баба деревенская дика,
шершава,
не прилизана,
счастливо
с душой истрёпанной
столетьями жила.
Здесь город мой родной,
моя обитель,
корнями в эти земли проросла,
он ангел мой,
целитель
и хранитель,
ему здесь воспевается хвала.
Забытый
и веками неприметен,
молчать о нём
должна была молва,
но та история,
что вы сейчас прочтёте
судьбу иную
всем нам предрекла…
Моим соседом
был невзрачный мальчик,
он старше на чуток,
года на два,
мы часто изучали с ним подвальчик,
где проживали чудо-божества,
которых мы подкармливали часто
и строили для них ещё дома,
мой друг был мастером рукастым
и во дворе нет лучше шалаша,
чем тот, что он построил неспеша.
Так лёжа на полянке,
глядя в небо
мы слушали волшебнейших стрекоз,
они весь дом цветастые облепят,
стрекочут так, чтобы ввести в гипноз,
чтоб в сердце счастье разом разлилось,
отозвалось,
и этот звук, застывший в детстве,
через года меня обратно нёс,
но не сбылось,
однажды, наступило лето бедствий,
до нас оно всерьёз уж добралось,
уже с другим уж треском всё волочит
по жизни белым мотыльком.
За городом и в дачном доме
случилось роковое пламя:
меня тащили в том разгроме
с трудом,
но я была ещё жива,
тогда жива,
сейчас живая,
пусть без речей и без лица,
уродом,
с тех пор незнакомым,
без матери и без отца.
Жива…
Но как возможно?
Разве можно
остаться здесь,
среди людей
без тех,
кто всех родней,
кто в памяти живых живей?
Но это так.
Я устояла.
И непонятно для чего
существованьем наполняла
в миг опустевшее гнездо.
Школьных друзей я избегала,
Их просьбам лучше не перечь.
И если честно, грех с таким сигналом
На дно тихонько не залечь.
Дети жестоки. Как избита фраза.
Но, кто их души тащит в оборот,
Когда душа родителей чумаза,
Откуда взять пример иных красот?
Моё молчанье — лучшая проказа,
Оно так многословно им кричит,
Мне хватит и секунды ампер-часа,
Среди всех тех, кто так в аду горит.
За мою боль меня вбивают в землю
И за потерю мерзость воздают,
О, как же долго мир в забвенье дремлет,
Пока жестокостью друг друга люди бьют…
Моя старушка плакала ночами
И от того молчанье стыло, лишь сильней.
Мой мир покрыло белыми снегами,
Но от того мне было лишь теплей.
А мой соседский друг
страдал не меньше,
удар сильнейший-
ведь мать его мертва.
Фортуна предала,
иль у земли здешней
обряд древнейший?
Но, чем ещё мне
оправдать
разбитую всей жизни гладь,
которая была ценнейшей.
Нет сумасшедшей,
более труднейшей,
когда без матушки на путь
вдруг нужно встать.
Не нужно лгать.
Не может быть тот путь добрейшим,
у сироты не может быть.
И не сокрыть
вам этой правды, не омыть,
не объяснить,
когда истёрты в кровь
малютки пальцы,
которыми он стены теребит,
не плоть той тёплой мамы…
А вам странно?
А ведь всё слишком уж банально,
рвано,
разорванная рана
всё струит.
От холода
и в неодушевлённой ванной
от полотенца
мамин запах не стоит,
а через год
и вовсе он забыт.
Вот, что странно.
И ни на каплю
не гуманно
всё капает с ресниц.
Не заменит,
не простит,
она рожденья не простит,
тебя как будто заново родит,
в раба,
в ничтожество
ведь превратит.
Чужая,
средь бетонных плит,
страшнее твой гранит,
им, как надгробным камнем
ты храним,
он позже пояснит,
ну, а пока болит,
болит…
Но чудеса ещё бывают,
молва твердит,
что с кем-то временами
возникают
и люди ведь кивают,
что-то знают
и пусть,
зачем и кто им запретит.
Но, в главный день
для имени любого,
когда не ждёшь
ты ничего дурного,
лишь только горстку
счастья,
пусть земного
и лёгкого,
но ждёшь,
наивно ждёшь
и ждёшь,
не сдержишь слёз,
когда позволят
побежать за другом
и голова твоя
всё кругом,
ты прибегаешь на базар,
где раньше звал
комок надежды
робко спал,
его ты взял
так трепетно
и солнце слепит ведь
глаза
и голос задрожал,
он ждал,
тебя он ждал.
Теперь вдвоём
по улочкам бредёте
и кажется,
что вместе
жизнь найдёте,
да заживёте,
и раны с прошлых лет
вдруг заживут,
назад не позовут,
вздохнут
и лёгкие твои
легко вдохнут,
забудется тот кнут,
хлеставший неустанно.
Долгожданно
и твоё чудо
здесь не безымянно,
как туманно
сегодня
и земля обетованная
под ножками ребёнка
вся земля…
Так шли деньки,
что обещали пустяки
все пережить,
когда вы рядом,
два друга,
вот глазам отрада,
награда
по сердцу легла,
но не смогла
сберечь,
обрушилась же градом
слабой
и злобной женщины
плевки,
держался мальчик вопреки,
не слушал мачехи
упрёки,
на самотёк
дела его текли,
шептал ночами,
что мы слабаки,
лоток освоить не смогли
и гадим,
она кричит,
вокруг всё содрогается,
дрожит,
на сцене бытовая драма,
о, молодая дама,
не уж то
всему виной
кошачьи следы?
У человека это полбеды,
внутри стыды
закопаны средь хлама,
а как дитю избавится от шрама?
Хлестала от души тогда,
да чем пришлось.
За что пришлось?
Всё на авось
и разума ни грамма,
так на Руси
давно уж повелось
и вот подобралось.
Погано.
От унижений
на душе погано.
Да. Правды две
на гору взобралось,
так может и жилось.
Не прижилось.
Никто не понял
ведь старинной фразы,
что в ответе мы
за тех, кого на по́руки взяли́,
да сразу.
Любовь и мерзость
шествуют бок о бок,
не нужно скобок,
каждый в жизни знал,
что мог быть
пакостным финал,
но выбирал
из тропок,
но детский мир
жесток и робок,
и друг мой
через горький шепот
до озноба,
потом,
на той полянке
говорил,
что не забыл
глаза и страх в них
вместе с болью
поселил,
его такие жалобные стоны,
и прокляты родительские стены
и нет уж сил
о чём-то говорить,
он мог лишь бить
и маленькое тельце
в руках,
нет, не садиста,
не умельца,
у мальчика.
И сломана душа,
в обиде захлебнувшись
вдруг ушла,
оставив умирать
двоих.
В оконце
светило, как обычно
утром солнце,
но жизнь обоих
на закат пошла,
котёнок, чья душа
в миг замерла,
уже не мог пищать…
Сильны удары,
он верил: дружба дар ведь…
Не для твари,
которой его люди посчитали
и всё равно
он к другу в ноги лёг,
он даже истязателя берёг
и здесь не нужно больше воли!
Раскололи!
Навеки распороли
небеса!
Убийственные полчаса.
Любовью лишь
наполнены глаза,
а мальчик жил
с заплесневелой кровью
и не прощён поступок.
Никогда.
Не смоют даже взрослые года
предательство
и малодушный почерк.
И я пишу свой
невозможный очерк,
чтобы застыл позор
людской,
вгрызся в века.
И плакал друг мой
и жалел тогда
свой срыв,
свою беду,
свою погибель,
он помнил,
как удары нанося,
он выступал,
как гордый небожитель,
на деле нет уродливей меня-
твердил мой друг
и яростный губитель,
и в небо, сквозь кристаллы
слёз глядя,
с ним рядом был
его ангел-хранитель…
Эта исповедь
испитая
и я для неё избрана.
Немыслимо.
Но нет, всегда молчу,
секрет я сей
в могилу унесу
и унесла бы,
есть но,
что сквозь тьму
прозвучать должно.
Калечат,
да нелюбовью изувечат,
ломают юные мечты.
За что?
Зачем горят мосты?
Зачем стирают все черты?
Пусты
сердца и души,
нет, не слушай,
прочти,
молча уйди
и собери все воедино лоскуты.
Мой маленький сосед
изранен,
он не сохранен,
бесталанен,
весь разум с детства затуманен,
он так и рос,
так как пришлось.
Болезненный,
обременённый,
потерянный,
неоценённый,
чудовищный…
На сердце груз
и всё ж судить я не берусь.
Время идёт.
Держусь.
Вот иногда остановлюсь,
ему смущённо улыбнусь,
а он не хочет,
в ответ бормочет,
что никак не отвяжусь,
мне жалко,
оттого тянусь,
не злюсь,
в друзья,
видать,
я не гожусь.
И пусть.
Женился Павлик.
Всё равно подавлен.
Хоть у него и кроткая жена,
готовит,
убирает допоздна,
любви к нему
она полна,
скромна,
а мой сосед
будто в похмелье ходит,
изводит,
он её угробит,
клянусь,
он зол, как сатана.
И бьёт,
он снова бьёт,
рукой своею вновь взмахнёт
и плачет,
и ревёт она.
Какая страшная судьба.
Но, шли года.
Она ушла.
А он неугомонный бродит,
всё места будто не находит…
А я щенка нашла.
На почту
одним днём пошла,
да налетела вдруг гроза,
пыль подняла,
а тут она
в грязи
конфетку
всё грызла
и смотрит,
смотрит на меня,
глаза навыкате слегка,
смешная.
На дождь невзирая
к себе её взяла я,
зная, что честно,
смело полюблю.
Не лгу.
Мы с той поры,
как пара сапогу.
Бабуля говорит:
«Глупа».
Но, разве есть в том чья вина?
Её я Чунькой прозвала.
Она росла.
Моя бабуля померла.
Остались мы теперь вдвоём.
По вечерам грустим и ждём.
Чего не знаю.
Просто ждём.
Живём.
Не существуем.
Мы живём.
Гордые по двору идём,
каралькой хвост,
глаза с огнём,
нет преданнее друга,
чем звонкая подруга.
Бывало, в лес с ней убежишь
и смотришь вдаль,
просто стоишь,
она ускачет резво
по полю безмятежно,
изучит всю окрестность,
назад потом бежит,
сердчишко молотит,
оближет, запищит,
о, как прижмётся нежно
и счастью нет границ.
С утра мету дворы
от местной детворы,
да пыльные вихры
умело укрощаю,
в анабиоз впадаю.
Вы знали?
А я знаю,
тот час вдруг понимаю,
что ремесло души-
мести мои дворы.
Просторы для метлы?
Для мысли,
мысли книжной,
казалось, неподвижной,
никудышной,
еле слышной,
но это миражи,
жестоки падежи,
склоняющие скверно
инакомыслием,
неверно,
о, ведь вокруг всё лицемерно,
не многомерно-
эфемерно,
а мне бы ключик для души
и он зацеплен
с верной мыслью,
когда мету дворы,
ведь близко
ко мне подобралась
и я схватилась,
унеслась,
задумалась.
Задумалась.
Вот в этом бытие ведь соль,
поспорь,
даже молю тебя:
«Поспорь».
Тогда и рухнет истина,
от мысли ведь,
которая нам всё учла,
зачла
и бесконечно поплыла,
а я стояла и ждала,
потом и до Христа дошла,
но даже жаль,
что нет, не в нём
даже не истина…
Таинственно
всё этим днём,
сосед смотрел
так пристально,
он искренне
желал обидеть
столько лет
без выстрела,
как это жизненно…
Из рук его упал буклет,
он не на шутку разогрет,
а может в нём есть истина?
В его судьбе ведь есть ответ,
но нет,
прощенья нет,
в нём смысла нет,
ветхий завет
единственный,
до дыр уже зачитанный,
прольёт печальный,
тусклый свет,
о, бред,
из уст его наивный бред,
о скорой участи обед,
я посмотрю ему вослед,
потом взор опущу
и не прощу
сошедшего с ума от горя,
я в этом же потону море,
когда услышу звук в глуши,
нет, не спеши,
не вороши
те, старые зазоры.
Позоры!
Это ведь твои позоры!
Они не стоят и гроши,
не тронь
мне друга, молча отпусти.
Невыносимо
слышать вои,
пока бегу-
щенок мой стонет
и гибнет в собственной крови.
Умри!
И ты умри!
Исчадье ада,
пустоши,
спустишь же
свой дух
от моих рук,
настежь ведь
все двери издавали хруст,
мой кнут
теперь найдут,
им перережу твои вены,
я буду здесь вершить обмены
вашими жизнями
и сцены
запечатлею,
не содрогнусь
и не позволю палачу
искать иного наказанья,
замены,
довольно подпирали стены,
где был ничтожеством закон,
его не чтил он испокон,
мораль не знал,
он нёс урон,
его кляли со всех сторон
и этот стон…
Новый канон
и мне его ничуть не жалко,
мне за живую душу зябко,
которую везёт Харон.
А он?
Будь проклят он,
среди икон,
они уж ввек здесь не помогут…
Мне нечего вам более писать,
Наивных показаний строки гаснут,
Возможно, моя исповедь опасна,
Возможно, она вовсе и глупа,
Но, только она точно не смешна,
Когда в итоге погибают люди,
Я знаю. Это просто ваши будни.
Служба. И всё равно слова мои вам нужно
Прочесть и отнести в тот зал суду.
Я знаю, что под суд уже иду,
В стыде всё на виду.
Нет, в стыде себя я не приму.
Он погубил, и я из мести погублю,
Да, без защиты и на дно уйду,
Себе и миру на извечную беду…
Я слушала эти слова. Напротив
Присев, на заседании, в углу.
Мне стало жаль того, кто так юродив,
Того, кто слово знал «люблю»,
Того, кто в этой жизни стал уродлив,
Того, кто опорочен был в кругу,
Того, кто жизнь свою окончил
На тленном и пустынном берегу.
А приговор в том зале был разборчив-
Семь лет. Меня чутьё не подвело.
Семь лет смотреть на серенький заборчик.
И всё-таки семь — это счастливое число.
2012 г