Советская Карелия, официально именуемая Карель­ской Автономной Советской Социалистической Респуб­ликой, является частью Российской Советской Федера­тивной Социалистической Республики. Площадь ее составляет 172 400 квадратных километров.

Население Карелии росло довольно быстро: в 1917 году здесь насчитывалось 193 000 жителей; 1926 — 261 000; 1939 — 469 000 (но к послевоенному 1946 году численность упала до 274 000); 1959 — 651 000; 1965 — 704 000; 1970 по точным данным — 713 451 человек, а в 1980 году уже 740 000. Непрерывно возрастала доля го­родского населения: в 1917 г. она составляла 14% или 27 000; 1926 — 21% или 54 000; 1939 — 32% или 150 000; 1959 — 63% или 409 000; 1970 — 69% или 490 000 и в 1980 году 78% или 581 000.

В переписях 1897 и 1926 годов белорусы и украинцы прошли в графе «прочие». Доля украинцев стала за­метной уже в 1933 году (2,6% или 9600 человек) и еще более в 1939 году — 4,5% или 21 000. Доля белорусов резко возросла в послевоенные годы в результате их массового переселения в Карелию в начале 1950-х го­дов, так что в 1959 году они составили 11% или 71 900 человек.

Удельный вес карел, включая и говорящих на людиковском диалекте[2], сильно убавился после второй ми­ровой войны, сокращается также их численность: в 1897 году карел насчитывалось около 78 900, 1926 — 99 700,. 1933 — 109 000, 1939 — 108 800, 1959 — 85 300, 1970 — 84 200, 1979 — 81 700 человек.

Вепсское население на территории Карелии, так на­зываемые прионежские или шелтозерские вепсы, всегда было невелико и в послевоенный период оно тоже убы­вает: в 1897 году было 7300, 1926 — 8600, 1933 — 8300, 1939 — 9400, 1959 — 7200, 1970 — 6400, 1979 — 5800.

В 1926 году в Советской Карелии проживало около 2600 финнов, в основном приезжих. Но уже в 1933 году их насчитывалось 12 100 человек — благодаря пересе­лившимся сюда американским финнам; в 1939 — 8500, однако в 1959 году число финнов увеличилось до 28 000, преимущественно за счет переселения ингерманландцев. Но это число тоже имеет тенденцию уменьшаться: в 1970 году финнами себя признали 22 200 человек, в 1979 — 19 900.

Каждая моя поездка по карельским деревням начи­налась и завершалась в Петрозаводске. И вот уже бо­лее четверти века я наблюдаю, как растет столица Ка­релии. Правда, весь город мне не знаком, а главным образом лишь центральная его часть, ограниченная железнодорожным вокзалом и Онежским озером, реч­ками Неглинкой и Лососинкой. На этой небольшой территории расположено большинство учреждений, где я обычно бываю: Карельский филиал Академии наук СССР[3], Университет, гостиница «Северная», Финский театр[4], Музей изобразительных искусств; здесь же про­живают многие из моих знакомых.

Среди карельского населения ближних районов из­давна было принято называть Петрозаводск просто «линна», то есть «город». В 1855 году А. Алквист в сво­их записях карельских говоров Олонецкой губернии на­зывал Петрозаводск, в котором тогда проживало без малого восемь тысяч человек, заводским городом и рас­сказывал о своем пребывании «на заводах». По мате­риалам Алквиста трудно судить, насколько широко бы­товало в народе такое название, по, во всяком случае, оно соответствовало истине: Петрозаводск действитель­но был «городом заводов» — «заводоен линна». Первый его завод был заложен в устье реки Лососинки в 1703 году и предназначался для производства военной про­дукции, поскольку Россия тогда нуждалась в оружии и боеприпасах для ведения Северной войны. Ранее на этом месте стояли лишь водяная мельница, принадле­жавшая крестьянину деревни Ужесельга (Новая сельга) Шуйского погоста, да несколько рыбацких построек. Этот железоделательный и оружейный завод, который получил название Петровского, пользовался озерной рудой, добываемой в Укшезере и Кончезере. Выжигание необходимого заводу древесного угля было вменено в обязанность местных крестьян.

Завод быстро встал на ноги и начал выпускать пуш­ки, ружья, холодное оружие, ядра и другие боеприпа­сы. После того как Северная война закончилась в 1721 году, здесь стали изготовлять также якоря, железную проволоку, гвозди и жесть.

После окончания Северной войны прекратился рост Петровского завода и слободы. Работных людей нача­ли отправлять на новые заводы, большей частью на строительство Сестрорецкого оружейного завода. Пет­ровский завод закрылся в 1730-х годах, а производство чугуна было сосредоточено на Кончезерском заводе (основан в 1707, а закрыт только в 1905 году). Строе­ния Петровского завода постепенно разрушились. Те­перь на их месте стоит гостиница «Карелия».

Новый подъем в жизни Петровской слободы произо­шел во второй половине XVIII века, когда снова на бе­регу Лососинки, немного выше того места, где находил­ся бывший Петровский завод, приступили к строитель­ству чугуноплавильного и пушечного завода. Пушки понадобились для начавшейся в 1768 году русско-ту­рецкой войны. По имени внука Екатерины II завод на­звали Александровским. (Сейчас на его месте — Онеж­ский тракторный завод.) В 1777 году по указу Екате­рины Петровская слобода получила статус города и на­звание Петрозаводск. Когда семь лет спустя Олонецкая губерния была отделена от Новгородской, Петроза­водск стал губернским центром. Первым губернатором (наместником) был назначен известный поэт Гаврила Романович Державин (1743-1816).

Через весь город протекает бурная речка Лососинка. Ее загадочное очарование издавна вдохновляло худож­ников. Стефан Сергеевич Хуотаринен (Годарев), уро­женец лесной деревни Галлезеро (Халъярви), расска­зал мне удивительную легенду о реке Лососинке, услы­шанную им от своего деда по материнской линии Мийтрияйнена.

«У моста через Лососинку была устроена плотина пе­ред трубой, что отводила воду на завод. Стерег плотину один смотритель. Заодно он держал у себя дома винную лавку. Эта лавка была всегда открыта до поздней но­чи. И вот однажды в самую полночь вошел в лавку ка­кой-то здоровый мужик с черными длинными волоса­ми. Смотритель никогда раньше этого человека не ви­дел. Мужик попросил четверть вина, выпил одним ду­хом, бросил на стол горсть серебра и ушел. Но перед тем как уйти, сказал: «Завтра я приду снова в это же время, не запирай дверь. И никому не рассказывай о том, что я приходил!» На следующую ночь таинствен­ный мужик пришел в то же самое время. Опять велел налить четверть вина, выпил залпом и высыпал, не считая, горсть денег на прилавок. Только, уходя, ска­зал: «Завтра ночью я снова приду в это же время, пусть дверь будет незаперта!» Смотритель удивляется: что за чудак так щедро сыплет серебром, не считая. На третью ночь гость опять пришел, заказал четверть вина, выпил, достал из кармана горсть серебра, положил на прилавок и сказал смотрителю: «Завтра ночью ровно в половине первого открой плотину. Моя дочь выходит замуж за сына онежского водяного. Ежели не откроешь, всю плотину снесу в Онего». Смотритель обещал открыть. И когда снова наступила ночь, он уже с часа­ми в руке стоял на плотине и поглядывал вверх по реке. Подошло назначенное время, вода забурлила, подня­лась. Смотритель открыл плотину — и ночной гость со своей дочерью и со всем свадебным поездом промчался вниз к озеру. Если бы смотритель не открыл, то плоти­ну смыло бы в озеро!»

Развитие Петрозаводска отражено в показателях численности его населения: 1777 год — 3250 человек, 1901 — 4765, 1905 — 13800, 1917 — 15000, 1926 — 27000, 1939 — 70 000, 1959 — 135 000, 1970 — 184 000 и 1979 — 234 000 человек.

Быстрый рост города виден во всем. Заметно расши­рилась его территория. Многоэтажными зданиями за­страиваются не только окраины, но и центральная часть города. Я с сожалением замечаю, что все меньше оста­ется старинных деревянных домов с резными налични­ками и декоративно обшитыми углами, их стремительно вытесняет современная архитектура. А именно обилие таких домов в сочетании с ампирными зданиями пло­щади Ленина и раскинувшимися по берегам Лососинки и Онего бульварами и парками придавало Петрозавод­ску особую привлекательность.

Примерно в 10 километрах севернее Петрозаводска располагается поселок Соломенное — бывшая деревня большого Шуйского погоста. Название «Соломенное» происходит от финско-карельского слова «салми» — пролив, что вполне соответствует положению селения на берегах пролива между Логмозером и Онежским озером. Поселок, по всей вероятности, скоро сольется с быстро разрастающимся Петрозаводском.

В истории Карелии Соломенное занимает довольно видное место. Здесь в XVI веке был основан мужской монастырь, в конце XVIII века здешние камнетесы об­рабатывали камень для украшения общественных зда­ний Петербурга, в частности Исаакиевского собора. Позднее здесь возникли лесопильные заводы, и первым из них был завод Громова, основанный в 1885 году. На­селение поселка русское, но есть здесь и финны.

Разнообразные виды Соломенного с гармонично впи­санными в ландшафт домами давно служат излюблен­ными сюжетами для карельских пейзажистов.

В более отдаленных окрестностях Петрозаводска имеется немало достопримечательностей. Самыми из­вестными из них являются остров-музей «Кижи», сана­торий «Марциальные воды» и водопад Кивач на реке Суне.

Грандиозное зрелище представляют собой Кижи. Каждый, кто окажется гостем Петрозаводска в летнюю пору, много потеряет, если не посетит остров-музей, что­бы увидеть его церкви и часовни, крестьянские избы и другие постройки. Самая величественная из церквей — двадцатидвуглавая Преображенская церковь, высотой в 37 метров, построенная в 1714 году. Это изумительный шедевр архитектурного и плотницкого искусства. Не­обыкновенно изящна также стоящая поблизости зимняя Покровская церковь (Покрова Богородицы), построен­ная в 1764 году. Между ними возвышается колокольня (1862). Весь этот ансамбль обнесен бревенчатой огра­дой.

Древнейшее строение музея-заповедника — малень­кая церковь Лазаря (Воскрешения), датируемая XIV веком. Церковь вывезена в 1960 году с восточного берега Онежского озера из Муромского монастыря, ос­нователем которого был инок Лазарь. Кроме того, на остров перевезено еще восемь — а теперь, может быть, и больше — старых часовен.

Из жилых построек первой была в 1951 году пере­везена в Кижи крестьянская изба, построенная в 1876 году и принадлежавшая большой семье Ошевневых из деревни Ошевнево, что находилась на материке неподалеку от музея. Домашняя утварь и убранство из­бы воссоздают местную традицию народной культуры. С тех пор на остров были перевезены и тщательно от­реставрированы множество жилых домов и других по­строек, разных по величине и назначению: амбары, ба­ни, ветряная и водяная мельницы, рига. Большинство строений вывезены из русских деревень материковой части Заонежья, но ость кое-что от карел-людиков. На­пример, часовня Трех Святителей из деревни Кавгора, построенная в 1908-1910 годах, дом Сергеевых из де­ревни Логморучей, что недалеко от Петрозаводска, ам­бар из деревни Пелдожи, что расположена между Пря­жей и Святозером, а также двухэтажный амбар из де­ревни Коккойла бывшей Святозерской волости.

Территория музея-заповедника за последние годы расширена, в нее включена и северо-восточная часть острова вместе с небольшой деревней Ямка. Деревня восстановлена в прежнем виде, кроме того, сюда переве­зен дом Бичурина, интересный своеобразием конструк­тивного решения. На развилке дорог, ведущих в Ямку и в расположенную на северо-западной части острова деревню Васильево, установлен привезенный из деревни Чуйнаволок (Чууниеми), что на берегу Сямозера, и от­реставрированный поклонный крест, покрытый навесом.

Кижские церкви, разумеется, привлекали к себе внимание исследователей деревянного зодчества. Весь­ма подробное описание их содержится в работе финско­го профессора Ларса Петтерсона «Деревянная церков­ная архитектура Заонежского полуострова», опублико­ванной в 1950 году. Острову-музею посвящено большое количество альбомов и брошюр.

Недалеко от Кижей находится ценный для исследо­вателей древней истории Карелии остров Олений, на котором в 1936-1938 годах археолог В. И. Равдоникас открыл богатый неолитический могильник.

Дорога, ведущая из Петрозаводска на север, за ши­рокой рекой Шуей раздваивается: правая — уходит на Кондопогу и Медвежьегорск, левая — на Кончезеро, Спасскую Губу и Юстозеро, где она сходится с шоссей­ной дорогой Медвежьегорск — Суоярви. По правой до­роге, начиная от железнодорожной станции Шуйская, вытянулся возникший после войны поселок финнов-ингерманландцев — около сотни домов с хорошо ухожен­ными подворьями. Левая дорога выводит вскоре на пе­решеек между Укшезером и Кончезером. Здесь справа, на живописном берегу Кончезера, в 200 — 300 метрах от дороги лежит деревня Шуйская Чупа, ныне русская, но еще недавно она была заселена карелами-людиками; в 1905 году в семи ее домах проживали 52 человека. Через несколько километров на берегу Укшезера, слева от дороги, появляется деревня Царевичи. Название де­ревни, говорят, связано с Петром I, который по пути к целебному источнику, на Марциальные воды, пришел в такое восхищение от здешних видов, что решил пода­рить деревню царевичу Алексею. Несколько иную вер­сию предания приводит Яакко Ругоев: «Петр Великий со свитой ехал на Марциальные воды и по пути остано­вился на красивом скалистом перешейке для походной трапезы. Здесь и нагнал его отправленный из Санкт-Пе­тербурга курьер с радостной вестью: у царя родился сын. Получив известие, Петр Великий, конечно, очень обрадовался и отдал распоряжение: построить на этом месте церковь. Церковь исчезла, но на ее месте стоит маленькая часовенка». Теперь часовня отреставрирована. Через пару километров от Царевичей, на красивей­шем месте узкого перешейка, по обе стороны пролива, по которому быстрым потоком льется вода из Кончезера в Укшезеро, стоит Косалма («Коскисалми», то есть «Порог-пролив»), Население деревни уже давно русское, но раньше и здесь жители, несомненно, говорили на тех же говорах, что и в окружающих селениях, то есть по-людиковски. В Косалме проживали также люди, чьи имена широко известны, например, художник В. Н. По­пов и академик Ф. Ф. Фортунатов.

Детские и юношеские годы Филиппа Федоровича Фортунатова прошли в Карелии, в Петрозаводске. Там его отец, Федор Николаевич, служил ректором Олонец­кой гимназии вплоть до 1863 года, после чего семья переехала в Москву. Молодой Филипп Федорович быст­ро продвигался вперед на научном поприще — в изуче­нии славянских и балтских языков. Уже в 1876 году он стал профессором Московского университета. В 1898 го­ду его избрали действительным членом Российской Ака­демии наук, и с тех пор Филипп Федорович жил в Пе­тербурге. Но лето он всегда проводил в Косалме, где выстроил дачу.

Ф. Ф. Фортунатов поддерживал связь с финляндски­ми учеными, в частности с нашим известным славистом Я. Я. Миккола. В 1894 году молодой доктор Миккола всю весну занимался исследовательской работой в Москве, где и познакомился со знаменитым русским ученым. Вместе со своей супругой Майлой Талвио он бывал на «четвергах», которые Фортунатов устраивал у себя дома. Обо всем этом Я. Я. Миккола рассказыва­ет довольно живо в своей зарисовке, которая вошла в книгу мемуаров Майлы Талвио «Рукавички и цве­точки»:

«...Первой моей задачей было добиться беседы с ве­ликим языковедом Филиппом Федоровичем Фортунато­вым. Прием оказался самым сердечным. И жена моя тоже вскоре была принята в круг близких друзей Фор­тунатова и его супруги. Юлия Ивановна Фортунатова, дородная, добросердечная, лишенная предрассудков женщина, литовка по происхождению. Ее единственной слабостью можно считать, пожалуй, лишь то, что она курила хорошие папиросы. Все интересы Юлии Иванов­ны, вся ее страсть к самопожертвованию были подчи­нены служению своему ученому мужу...

По четвергам у Фортунатовых собиралась многолюд­ная компания русских и зарубежных ученых. Это, в ос­новном, были языковеды-слависты, но приходили и другие исследователи. Так однажды именно у Фортуна­товых я познакомился со старым историком В.И.Герье, а несколько раз там побывал даже знаменитый историк и признанный лектор Ключевский. На эти званые вече­ра гости являлись довольно поздно и расходились по домам уже под пение петухов. Собственно, приглашать никого и не приглашали: просто всем было известно, что Фортунатовы принимают по четвергам и что вместе со знакомыми могут приходить к ним и незнакомые лю­ди. Жил великий ученый в скромном старом деревянном доме. Гостеприимная хозяйка хлопотала у самовара и заставленного обильным угощением стола. Требовались двое мужчин, чтобы принести этот огромный самовар на стол, а за ночь его ставили снова, по крайней мере, еще один раз. Обычно каждый гость сам подходил к Юлии Ивановне со своим опустевшим стаканом, и она наполняла его снова. Под утро чайный стол убира­ли и подавался еще ужин или, вернее, завтрак с доста­точным количеством по-русски основательных мясных кушаний, а также солений, варений, пирогов и даже тортов. Беседа не прерывалась ни на минуту, разгово­ры текли волнами в табачном дыму из комнаты в ком­нату, голоса особенно повышались в тех углах, где ока­зывались в этот момент пылкие турки и персы. Сам Фортунатов, немногословный, длиннобородый, добрый хозяин дома всегда притягивал к себе тех, кто жаждал знаний и хотел найти для себя новые импульсы в его высказываниях и гипотезах. Не слишком лестные отзы­вы слышались в этом кругу и в адрес правящих господ России, если разговор касался деятельности кого-ни­будь из них. Ведь в то время в России наступил мрач­ный период реакции, и министры народного образова­ния отнюдь не относились к сторонникам свободной на­учной мысли...»

Когда в начале августа 1914 года в Косалму при­шла весть о вспыхнувшей мировой войне, она совершен­но сломила Фортунатова. 20 сентября 1914 года широко известный и почитаемый исследователь, гуманист и кос­мополит умер. Можно сказать, что Фортунатов стал одной из жертв первой мировой войны. Согласно его собственной воле, место последнего приюта ему отвели в Косалме. Там же была похоронена его жена Юлия Ивановна, умершая в 1921 году.

При жизни Фортунатовы поддерживали самые теп­лые и добрые отношения с населением Косалмы. В од­ном из своих писем академик пишет: «Вечером мы при­были в Косалму, и, как обычно, все население от мала до велика явилось приветствовать нас».

В Косалме и окрестных деревнях Фортунатов позна­комился с местными карельскими говорами. Об этом мы узнаем, например, из его предисловия к составлен­ному святозерским учителем М. Д. Георгиевским ка­рельскому словарю (1908), где отмечено, что рукопись упомянутого словаря он, Фортунатов, сверял преимуще­ственно в деревне Карельское (на местном людиковском говоре — Карьяйне).

Я много раз бывал в Косалме. 16 сентября 1972 го­да мы — моя жена и я вместе с нашим сопровождаю­щим Владимиром Рягоевым — на предоставленной в на­ше распоряжение автомашине филиала Академии наук возвращались из Падан в Петрозаводск. И в Косалме решили остановиться на несколько минут. Там мы уви­дели пожилую женщину, которая прибирала могилу Фортунатова и ставила цветы. Сначала мы просто по­наблюдали за ее усердной работой. Вскоре у нас про­снулось любопытство, и мы заговорили с нею. Выясни­лось, что женщину зовут Ольга Павловна Редина, что живет она в Ленинграде и является приемной дочерью Фортунатовых, которую эти бездетные супруги воспи­тывали с трехлетнего возраста. Ольга Павловна (по де­вичьей фамилии — Болтунова) родом из людиковской деревни Гомсельга, что недалеко отсюда, но, насколько мы поняли, родным языком она уже не владеет. Ольга Павловна проводила нас на то место, где стояла двух­этажная дача Фортунатовых. Здания больше не сущест­вует, а руины его заросли высокой травой.

Старая деревня Косалма была невелика — в 1905 го­ду в ней было всего 6домов и в них 40 жителей. Дерев­ня занимала на перешейке столь малую площадь, что большинство ее полей было разбросано по островам Кончезера. Рассказывают, что лошадей для полевых ра­бот приходилось часто переправлять по воде, и они на­учились смирно стоять в лодке. Об этом поведал косалмскому дачнику Яакко Ругоеву местный уроженец Сер­гей Михайлович Башов, который умер в 1978 году в возрасте 90 лет. Старик Башов поделился с любозна­тельным писателем и многими другими сведениями. На­пример, почему напротив Косалмы по самому берегу Кончезера торчат сотни свай? Объясняется дело так: на этом месте находилась большая пристань, с которой загружали в баржи добытую крестьянами озерную и болотную железную руду, чтобы доставить ее на Кончезерский медеплавильный и железоделательный завод. Или откуда в Косалме взялись липы (их даже занесло на ближние острова)? Причина же в том, что Косалма в прошлом была ямской и почтовой станцией, а в ста­рые времена на Руси было принято рассаживать липы по обеим сторонам трактов. Когда же Я. Ругоев пока­зал Башову помещенную в первом томе моих «Людиковских текстов» фотографию Косалмской ямской стан­ции, сделанную в 1916 году финским геологом Пентти Эсколой, старик на ней опознал свой прежний дом.

Фортунатовы свою дачу подарили сестре Сергея Ми­хайловича Башова Анастасии Михайловне, которая •была их второй приемной дочерью. Но после первой мировой войны, когда сгорела вся Косалма, огонь уни­чтожил и фортунатовский дом. Об Анастасии Михай­ловне известно, что после второй мировой войны она работала главным агрономом в Сортавальском районе, там в 1946 году купила себе маленький домик, который позднее перевезла в Косалму и с помощью брата по­ставила в центре деревни, на кончезерской стороне ули­цы. Умерла Анастасия Михайловна в 1962 году.

Сотню лет тому назад деревня Косалма оказалась под угрозой, что ее смоет в Укшезеро. Стефан Хуотаринен из Галлезера рассказал, что когда-то, еще маль­чишкой, слышал об этом событии. Тогда прорвало пло­тину, и воды Пертозера хлынули в Кончезеро, уровень которого начал угрожающе подниматься, потому что вода не успевала по узкому проливу стекать в Укшезе­ро. Жителям Косалмы грозила беда. Они принялись подпирать свои дома, привязывать постройки толсты­ми веревками. Словом, каким-то чудом эта маленькая деревенька, расположившаяся на скале, уцелела. Даже мельница сохранилась, только весь овес, который при­везли, чтобы смолоть, свалился в воду и испортился. Последним хозяином мельницы был Олексей Михайло­вич Башов.

По другим сведениям, косалмские дома все же смы­ло в Укшезеро при том наводнении.

Когда Кончезеро с его сотней островов осталось позади, дорога повела нас мимо маленького Габозера к санаторию «Марциальные воды». Вода здешних целеб­ных источников исключительно богата железом, по кон­центрации железа она, говорят, превосходит все прочие железистые минеральные воды Советского Союза, а их более шести тысяч. Известно, что лечебные свойства родника открыл в 1714 году крестьянин деревни Вида­ны, что на реке Шуе, карел-людик Иван Ребоев, рабо­тавший в то время на Кончезерском заводе. Серьезно болея, он, по совету какой-то старушки, начал пить во­ду из этого родника и вскоре выздоровел. О существо­вании такого чудодейственного источника Ребоев доло­жил начальнику завода, через которого известие дошло до самого Петра Великого. Царь приказал личному лекарю Блюментросту провести исследование воды. Бы­ли выполнены опыты по лечению больных внутренними болезнями солдат, и, поскольку результаты оказались явно положительными, царь сам отправился в 1719 году принимать воды, хотя Северная война еще была в раз­гаре. Убедившись в полезности источника, он решил по­строить тут же, в Железной долине (Раудорго),. собст­венный курорт. Как известно, Петр еще трижды приез­жал сюда лечиться — в 1720, 1722 и 1724 годах. За от­крытие источника царь наградил Ребоева обельной грамотой, освободив его от податей и от завод­ских повинностей, а также наделил земельным участком. Вокруг родника выросла небольшая деревня Дворцы.

После смерти Петра I .курортные строения обветша­ли и развалились. Сохранились лишь скромная деревян­ная церковь, построенная неподалеку от родника, а так­же деревянный домик, построенный в 1830 году; в нем сейчас располагается музей, рассказывающий об исто­рии курорта. Но память о целебных свойствах воды про­должала жить.

Новый этап в истории курорта наступил после вто­рой мировой войны. В 1964 году открылся санаторий «Марциальные воды», и рост его с той поры не прекра­щался.

В нескольких километрах от санатория, у самой до­роги, можно увидеть целую рощу свилеватой (карель­ской) березы — здесь, разумеется, устроен заказник.

Через Косалму ездили раньше любоваться знамени­тым водопадом Кивач. Стефан Сергеевич Хуотаринен, уже упоминавшийся выше, рассказывал, что в царское время знатные господа на пароходах добирались до Петрозаводска, затем на привезенных с собой четырех­колесных крытых экипажах доезжали до Косалмы, от­куда оставалось 12 верст до Кончезерского завода и еще 17 до Кивача. Отец Стефана Сергеевича, который часто подряжался возить господ дальше, к водопаду, вспоминал, как приезжала на Кивач царская семья и как, чтобы потешить высоких гостей, в водопад сверху пустили лодку с двумя большими соломенными кукла­ми, причем обе они были одеты по-настоящему — на одной, изображавшей кормчего, был мужской костюм, на второй, как бы сидевшей на веслах, — женский на­ряд. Издалека эти куклы выглядели совсем как живые люди. Когда же лодка опрокинулась и куклы исчезли в бурунах, царь и его свита засмеялись и поаплодиро­вали представлению.

Однажды в сентябрьское воскресенье 1972 года мне с женой удалось совершить поездку на Кивач. И мы видели, как зажатые в узкую скальную теснину мощ­ные массы сунской воды обрушиваются вниз пенистым водопадом. Природную красоту нарушает лишь лоток лесоспуска, но мы слышали, что скоро его уберут, и тогда водопаду будет возвращен первозданный вид.

Водопад Кивач и его окрестности по обе стороны ре­ки Суны объявлены заповедником. Его территория площадью 104 квадратных километра простирается на северо-восток до озера Сандал, на запад — до Мунозера, на юг — до Пертозера. Поскольку заповедник окру­жен еще защитным поясом двухкилометровой ширины, общая площадь охраняемой территории составляет 170 квадратных километров, или 17 тысяч гектаров. Растительный и животный мир заповедника богат и многообразен. Его природа представляет собой благо­датный объект для исследователей и вообще для всех друзей природы.

В Карелии есть немало городов; о некоторых из них хочется упомянуть.

На берегу Онего, в конце узкого и длинного залива, стоит город Кондопога. Он молод — только в 1938 ему был присвоен ранг города. Крупнейшее предприятие Кондопоги — целлюлозно-бумажный комбинат. Рядом с городом сохранилась старинная деревня Кондопога.

Обособленно от деревни, на скалистом мысочке, вдаю­щемся далеко в озеро, стоит построенная в 1774 году Успенская церковь, замечательный памятник древнерус­ской архитектуры, который нам удалось осмотреть в 1972 году.

В северо-западном конце Онежского озера, в устье реки Кумсы находится город Медвежьегорск, начало которому дало строительство Мурманской железной до­роги. Эта местность называлась Медвежьей Горой, а станция с вокзалом необычной архитектуры (1916 год) называется так и сейчас. Медвежьегорск получил ста­тус города в 1938 году.

В конце 1930-х годов в устье реки Сегежи, текущей из Сегозера в Выгозеро, началось строительство круп­ного целлюлозно-бумажного комбината. Так родился по­селок Сегежа, получивший права города в 1943 году.

В устье реки Выг, при впадении ее в Белое море, стоит старинная Сорока, первое упоминание о которой относится к 1419 году. Эти места привлекали людей с древнейших времен, о чем свидетельствуют наскаль­ные рисунки (петроглифы) на берегах Выга. Сорока стала городом Беломорском в 1938 году.

Самый северный город Карелии — Кемь. Кемь полу­чила звание города в 1785 году. Но история ее уходит го­раздо глубже, в средние века. Из сохранившихся ста­рых построек наиболее примечателен Успенский собор (церковь Успения Девы Марии), сооруженный в 1711-1717 годах.

Самый молодой город Карелии — Костомукша, воз­двигнутый руками финских строителей на северо-вос­точном берегу озера Контокки. Жители города, среди которых немало карел из Калевальского и Муезерского районов, работают на горно-обогатительном комбинате, одном из крупнейших в стране. Удивительно, но в не­давно родившемся городе уже имеется краеведческий музей, создателем которого является приехавший из далекой Украины Василий Твердохлеб, который мечта­ет создать также музей под открытым небом на месте бывшей деревни Контокки.

В Южной Карелин, на месте слияния рек Олонки и Мегреги, в 1649 году был основан город Олонец, когда здесь завершилось строительство крупной по тому вре­мени деревянной крепости. Наиболее интересной досто­примечательностью Олонца является местный краевед­ческий музей, основанный страстным краеведом Нико­лаем Григорьевичем Прилукиным, с которым я познако­мился в 1957 году.

Бывая в столице Советской Карелии, я обычно всег­да проживал в гостинице «Похьела» — «Северная». Лишь в мае 1979 года я остановился в новой гостини­це «Карелия».

В гостинице мне доводилось встречаться со многи­ми моими соотечественниками. Эти встречи бывали ко­роткими, потому что вечно мне было некогда, им, на­верно, тоже. Исключением явилась — и потому запала в память — та группа финских участников съемок советско-финляндского фильма «Сампо», которая в ав­густе 1958 года жила в гостинице «Похьела». Особенно запомнился мне Урхо Сомерсалми, исполнитель роли «старого, верного Вяйнямёйнена».

Между прочим, приезжему человеку следует обра­тить внимание на интерьеры гостиницы. Прекрасны, на­пример, колонны и некоторые двери из волнистой бере­зы, а также старинная мебель из карельской березы — все это было изготовлено в Великогубской мастерской знаменитого столяра-краснодеревщика Степана Синяви­на. Работы этого умельца из деревни Дорохове Шуньгской волости демонстрировались даже на Всемирной вы­ставке в Париже в 1900 году. В 1932 году на Сельско­хозяйственной выставке в Москве большим успехом пользовались изделия, изготовленные им из заонежской свилеватой (карельской) березы. Еще и в послевоенные годы Синявин обучал молодых краснодеревцев и ху­дожников в мастерской в деревне Космозеро.

Среди обслуживающего персонала гостиницы немало финнов и карел. Много лет директором гостиницы ра­ботал финн-ингерманландец Лео Петтинен, который к тому же приходится племянником моей информаторши ингерманландки Катри Переляйнен, последние годы проживавшей в городе Турку. Отец Лео Ээмели погиб в 1941 году в Олонце. С особой теплотой вспоминаю я также доброжелательного, душевного швейцара Михаи­ла Алексеевича Созонова, работника Интуриста Васи­лия Фофанова, некоторых дежурных по этажу.

С Михаилом Созоновым, родившимся в 1909 году, я познакомился при первой поездке в 1957 году. Я попы­тался заговорить со швейцаром и с трудом произнес не­сколько, как мне казалось, русских слов. Он же, поняв, что я — финн, ответил мне на языке, в котором я узнал людиковское наречие. Его родная деревня Пелдуойне (Пелдожа) находится примерно в пяти километрах от Святозера в сторону Пряжи. Летом 1966 года мы с Со­зоновым уже были старыми знакомыми, и я побывал в его маленьком домике, стоявшем возле автобусной станции. Жена Михаила Ирина Ефимовна (девичья фа­милия Герасимова, год рождения 1904) тоже была до­ма. И мне захотелось записать речь обоих, потому что Ирина Ефимовна родом из деревни Сидниеми (Сигнаволок), что на южном берегу Святозера, и ее сигнаволокский говор значительно отличался как от святозерского, так и от пелдожского говора ее мужа.

Главный гид Интуриста Василий Фофанов был ро­дом из деревни Лехты Шуезерской волости. До строи­тельства Мурманской железной дороги этот край пред­ставлял собой малообжитую таежную глушь. Все, что было известно о шуезерском говоре, основывалось на записях, которые Арвид Генетц сделал там в сентябре 1871 года. Фофанов постоянно был занят и ему было не до меня, однако летом 1968 года, когда я заглянул к нему в кабинет, он меня не прогнал. Он и сам с удо­вольствием наблюдал, как я записываю, чтобы навеки сохранить его родную речь, которой угрожает скорое и окончательное исчезновение.

Из работников гостиницы, знакомство с которыми имело для меня особенно важное значение, должен на­звать прежде всего дежурную первого этажа Ульяну Никитичну Пивоеву.

Родилась Ульяна Пивоева 12 июля 1916 года в по­морском селе Кереть. Когда-то в один из неурожайных годов, спасаясь от неминуемого голода, родители Улья­ны ушли из своей родной деревни Рёхё (Регозеро) Ух­тинской волости в Кереть и уже не захотели возвра­щаться обратно в дебри. В Керети, как и в Регозере, тоже можно было держать оленей. Зато рыболовство здесь давало гораздо больше рыбы, чем на мелких озерах. Вообще в неурожайные годы в Кереть сходи­лось много карел, и не только из Рёхё, но и других мест, например из Коккосалмы, или с Валасреки. Кроме того, в Керети жили карелы, переселившиеся сюда и в более давние времена. Муж Ульяны тоже был карел, выходец из кестеньгской деревни Кунтикюля (Кундозеро). В июне 1966 и в июле 1967 годов я записал от Ульяны Пнвоевой много материала. Записывать при­шлось от руки, потому что Ульяна, беседуя со мной, одновременно выполняла свои обязанности дежурной и пользоваться магнитофоном было неудобно.

Наш гостиничный номер нередко превращался в сту­дию звукозаписи, и результаты получались совсем не­плохие, несмотря на то, что в записях иногда прослуши­вается шум уличного движения. Из всех, кого мне до­водилось записывать у себя в номере, наиболее запом­нилась вепсянка Раиса Васильевна Патрокеева, родив­шаяся в 1906 году в деревне со странным названием Другая Река Рыборецкой волости, а замуж вышедшая в деревню Ропручей. В июле 1957 года мы вместе с на­шим гидом Ю. С. Елисеевым, закончив экспедицию к тверским карелам, заехали еще на недельку в Петро­заводск, где для нас была организована хорошая рабо­чая программа: выезды в Олонец, в людиковскую де­ревню Юркостров и Спасскую Губу, а в перерывах — работа с информаторами, в том числе с тремя вепса­ми, в Петрозаводске.

Вначале попробовали делать магнитофонные записи в филиале Академии наук, но в большом помещении сильно мешало эхо, поэтому я предложил пойти в гости­ницу. Туда мы и перебрались вместе с лучшей из моих рассказчиц вышеупомянутой Раисой Васильевной. Она прекрасно поняла суть дела и стала рассказывать сказ­ки, былички, поверья, просто разные житейские исто­рии — да так степенно, основательно и в то же время раскованно, без всяких запинок. И в последний день нашего пребывания в Петрозаводске мы пригласили Раису Васильевну к себе в номер, а поскольку связан­ных с отъездом хлопот и забот было немало, то не­сколько раз пришлось оставлять ее одну с магнитофо­ном. Но когда возвращались в номер, то видели, что Раиса знай себе диктует в микрофон. Эту замечатель­ную, умную рассказчицу мы записывали еще раз в ав­густе 1958 года, когда третьим интервьюером с нами был Лаури Хонко.

В том же 1958 году мы записывали на магнитофон рассказы уроженцев Кууярви (Лояниц) Михайловского сельсовета Олонецкого района Ондрия Федоровича Он­тонова и Обраман Федю, то есть Федора Абрамовича Пахомова. Эти записи ценны хотя бы уже потому, что в этот сельсовет мы не ездили. Тогда же мы записыва­ли еще двух людиков: Марию Сергеевну Степанову, ко­торая, к моему изумлению, оказалась сестрой моего многолетнего информатора Стефана Сергеевича Хуотаринена из деревни Галлезеро, и Анастасию Климову, уроженку деревни Сопоха, образцы ясной, четкой речи которой мы записывали в предыдущем году в Спасской Губе.

В апреле 1966 года я снова работал с информатора­ми в «Похьеле», в частности, с хорошей сказочницей олончанкой Ольгой Петровной Ефимовой, которая роди­лась 7 августа 1906 года в деревне Наннулицы Неккульской волости, а замуж вышла в Сармягу, а затем, вторично, в Судалицу. Кроме того, я познакомился с от­личным знатоком народной поэзии Маланиел Ефимов­ной Песковой, которую привел Виктор Яковлевич Евсе­ев. Я договорился с Маланией Ефимовной о встрече у нее дома, и на следующий день пришел к пей с Мат­ти Есканеном, вызвавшимся помочь мне. Малания Ефи­мовна и ее младшая сестра Евдокия Ефимовна напе­ли на магнитофон длинную песню-руну «Дева Ирой», кумулятивную песню «Пошел Тийтту рыбу ловить», де­сятка два частушек, да еще рассказали несколько ска­зок. Родилась Малания Ефимовна в деревне Кишкойла Сямозерской волости 12 июля 1887 года. Она была ве­ликолепной хранительницей поэтических преданий сво­его родного края. Но когда в следующий мой приезд, в июле 1968 года, я пришел к ней домой, ее дочь сооб­щила горькую весть, что Малания Ефимовна умерла.

Интересы у гостей Петрозаводска, разумеется, раз­ные. Одни хотят увидеть, как изменился город со вре­мен войны, другие приезжают полюбоваться знамени­тыми Кижами, третьих интересует национальная куль­тура, например Финский театр. В «моем» Петрозавод­ске первое место занимает Академия наук. Там, на Пушкинской улице, идущей вдоль берега Онежского озера, трудятся мои петрозаводские коллеги. И там же разрабатывались подробные планы моих экспедиций.

Карельский филиал Академии наук СССР, образован­ный в октябре 1945 года, является крупнейшим науч­ным центром Северо-Запада СССР. Общее количество работников филиала в настоящее время составляет око­ло 1500 человек. Особое внимание сотрудников направ­лено на изучение недр — от рудных месторождений, ко­торыми Карелия богата, до болот — и проблемы их хо­зяйственного использования. Видимо, не случайно фи­лиалом долгое время руководил известный болотовед, член-корреспондент АН СССР Н. И. Пьявченко, затем геолог, профессор В. А. Соколов, которого в 1985 году сменил опять болотовед, доктор наук И. М. Нестеренко.

Наиболее знакомым мне подразделением филиала является Институт языка, литературы и истории или Институт ЯЛИ. Его предшественником был Карель­ский комплексный научно-исследовательский институт (основан 24 сентября 1930 года), первым директором которого являлся председатель Совета Народных Ко­миссаров КАССР Эдвард Гюллинг. Этот маленький рос­ток превратился в учреждение с солидным научным по­тенциалом: в настоящее время из 100 работающих в ин­ституте — 56 научных сотрудников, 32 человека — научно-технический персонал; 44 — люди финского, карельского и вепсского происхождения.[5]

В то время, когда я впервые приехал в Карелию в 1957 году, директором Института ЯЛИ работал Вик­тор Иванович Машезерский. Родился он 21 января 1902 года в Ругозере, однако юные годы провел боль­шей частью в Видлице Олонецкого уезда, откуда в 1923 году отправился в Петроград учиться в педаго­гическом институте имени Герцена. По окончании уче­бы Машезерский приехал в Петрозаводск, где сначала работал преподавателем в педагогическом институте, затем ученым секретарем, а в дальнейшем директором Карельского научно-исследовательского института куль­туры. После войны он неустанно трудился в Карельском филиале Академии наук — первое время в должности ученого секретаря, потом целых пятнадцать лет — ди­ректором Института языка, литературы и истории. В 1965 году Машезерский передал руководство Институтом M. Н. Власовой, но еще долгое время заведовал сектором истории.

Научные интересы Виктора Ивановича Машезерского сосредоточивались главным образом на истории Каре­лии в период 1917-1918 годов. В 1932 году увидел свет подготовленный им сборник воспоминаний участников гражданской войны, позднее появилось несколько работ о первых годах Советской власти в Карелии.

В 1957 году Виктор Иванович показал себя внима­тельным хозяином, когда после нашей рассчитанной на месяц экспедиции к тверским карелам помог нам еще неделю поработать в Петрозаводске, Олонце и людиковских деревнях Юркострове и Спасской Губе.

В 1979 году, когда я поинтересовался в Институте ЯЛИ, как поживает В. И. Машезерский, услышал в от­вет: умер в 1977 году.

С 1965 по 1988 год институтом руководила карелка Мария Николаевна Власова, тоже историк. Ее отец Николай Власов был родом из деревни Колатсельга, что на Тулмозере. Сама Мария Николаевна родилась в селе Ведлозере 1 октября 1925 года. Окончив в 1948 го­ду Московский университет, Мария Власова вернулась в Петрозаводск и стала работать в Институте язы­ка, литературы и истории, а вскоре поступила в аспи­рантуру при Ленинградском отделении Института исто­рии Академии наук СССР. Здесь она занялась изучени­ем влияния первой русской революции на развитие революционного движения в Финляндии и в 1952 году успешно защитила кандидатскую диссертацию по этой теме, после чего работала ученым секретарем Карель­ского филиала АН СССР, ученым секретарем Институ­та Я Л И, заведующей сектором истории, а в 1965 году стала директором института.

Мария Николаевна, несмотря на нелегкую админи­стративную работу, общественную деятельность и обя­занности хозяйки дома, умела выкраивать время и для научных занятий. Владея финским языком, она могла пользоваться выходящей в Финляндии литературой и другими финскими источниками. Из многочисленных ра­бот M. Н. Власовой наиболее значительная — моногра­фия «Пролетариат Финляндии в годы первой русской революции (1905-1907)», изданная в 1961 году в Пет­розаводске.

Как директор Института ЯЛИ М. И. Власова при­ложила много сил и энергии для развития сотрудниче­ства между учеными Финляндии и Советской Карелии. В частности, Власова организовала в Петрозаводске два финляндско-советских симпозиума, один из которых был посвящен проблемам финно-угорского языкознания (26-27 марта 1974 года), второй — изучению языка, ли­тературы п фольклора прибалтийско-финских народов (22-24 мая 1979 года). Благодаря своему высокому ав­торитету, Мария Николаевна смогла добиться осущест­вления всех моих экспедиционных программ.

С годами здоровье Марии Николаевны Власовой стало ухудшаться, и она ушла с поста директора. 15 сентября 1988 года на эту должность был избран доктор исторических наук Юрий Александрович Савватеев. Как археолог, особенно продуктивно занимавший­ся изучением наскальных рисунков Карелии, он хоро­шо известен и у нас в Финляндии.

Сектором языкознания Института ЯЛИ с 1986 года руководит Владимир Дмитриевич Рягоев. До него, на­чиная с 1961 года, сектором заведовал Георгий Марты­нович Керт. Сотрудники сектора изучают карельский язык во всей его полноте, людиковские говоры, вепс­ский язык, ингерманландские (финские) говоры, фин­ский литературный язык, говоры саамов Кольского полуострова, а также местные диалекты русского языка.

Из числа сотрудников сектора языкознания я ближе всего был знаком с Григорием Николаевичем Макаро­вым, глубоким знатоком и исследователем языка и культуры карельского народа. Он родился 23 января 1918 года в деревне Пийпиля, входящей в группу дере­вень под общим названием Самбатукса, на самом юж­ном краю Советской Карелии. Его отец Мийккул, или Николай Кононович Макаров, был сыном Конона Мака­ровича Прокопьева и Агриппины Ильиничны, тоже ро­дившихся в Пийпиле. Мийккул прожил долгий век и, как рассказывала его дочь Анни, до конца оставался крепким стариком, хотя был инвалидом: во время пер­вой мировой войны он потерял левую руку, а на пра­вой у него уцелел лишь один указательный палец. Не­смотря на увечье, Мийккул с помощью протеза умуд­рялся косить и даже пахать. До ранения он считался хорошим бондарем. Мать Григория Макарова Анна Ан­дреевна Ермолаева пошла замуж в Самбатуксу из ближней деревни Куйтежи. Умерла она в 1965 году в возрасте 82 лет.

У Мийккулы и Анны было 7 детей: Степан, Алексей, Анни, Михаил, Палата, Григорий и Александр. Все сы­новья, за исключением Григория, а также оба зятя по­гибли на фронте, причем Алексей и муж Анни Иван Куршиев были убиты еще во время «зимней войны» 1939-1940 годов. Александр погиб в чине капитана за шесть дней до капитуляции Германии. Трагическая участь близких родственников оставила неизгладимую боль в душе Григория Николаевича.

Свое ученье Григорий Макаров начал в Самбатукской школе. Его первой учительницей была Зоя Ива­новна Качалова, приходившаяся родной сестрой В. И. Машезерскому. Окончив в Самбатуксе четвертый класс, Макаров пошел учиться в школу крестьянской молодежи в Олонце. Закончив семилетку, Григорий при­ехал в Петрозаводск и поступил во вторую среднюю школу, в которой преподавание шло на финском языке. В 1936 году он окончил десятый класс, однако еще целый год ходил на рабфак: днем учился, а по вечерам работал корректором в редакции газеты «Пунайнен Карьяла». Потом началась учеба в Петрозаводском пе­дагогическом институте, который в 1940 году был пре­образован в университет. В 1939 году студент третьего курса Григорий Макаров женился на студентке первого курса Дарье Ивановне Проккичевой, тверской карелке.

Когда началась война, Макаров был призван в ар­мию. Университет он окончил только в 1946 году. Свою дипломную работу Григорий Николаевич писал по лек­сике. плачей известной причитальщицы Анны Михайлов­ны Пашковой на основе изданного в 1940 году в Петро­заводске сборника «Причитания». Насколько известно, из самбатукских жителей Григорий Николаевич Мака­ров был первым, кто получил университетское образо­вание.

По окончании учебы Макаров меньше года прора­ботал в Министерстве иностранных дел Карело-Фин­ской ССР, а в начале 1947 года вместе с женой уехал на родину Дарьи Ивановны в Калининскую область. Там Григорий Николаевич поступил работать инспекто­ром Козловского районо, однако через год пошел учи­телем в Козловскую среднюю школу, преподавать в восьмом — десятом классах русский язык и литературу. Поселились Макаровы в доме родителей Дарьи Иванов­ны в селе Пасынки. В Козловской средней школе учи­лись ребята из окрестных сел и деревень, население ко­торых было сплошь карельским.

Научный путь Григория Николаевича начался в 1952 году. Он рассказывал, как однажды прочитал в газете, что его школьный товарищ Алексей Степано­вич Жсрбин закончил учебу в аспирантуре. Это навело на мысль самому попытаться поступить в аспирантуру. И Макаров в тот же день написал заявление. Его допу­стили к экзаменам и приняли в целевую аспирантуру при Институте языкознания Академии наук СССР в Москве. Научным руководителем у него стала про­фессор Клара Майтинская. Семья оставалась по-преж­нему в деревне Пасынки.

В декабре 1955 года Г. Н. Макаров стал ученым сек­ретарем Института языка, литературы и истории в Пет­розаводске. В следующем году он успешно защитил кан­дидатскую диссертацию по теме «Именные (субстантив­ные) определительные словосочетания в финском языке».

В 1958 году Макаров перешел с поста ученого сек­ретаря на должность младшего научного сотрудника, а шесть лет спустя стал старшим научным сотрудником. На протяжении многих лет Г. Н. Макаров поддерживал связь с Петрозаводским университетом. На кафедре финского языка и литературы он вел курсы карельско­го языка и руководил студенческими работами.

Возраст Григория Николаевича приближался к сред­нему, когда он, пройдя основательную языковедческую подготовку, занялся научно-исследовательской деятель­ностью. Макаров избрал своей специальностью карель­ский язык, на широком поле которого взялся возделы­вать две нивы: первая — «ливвиковский язык», или, вер­нее, южные говоры ливвиковского диалекта карельско­го языка, из которых родным для него и с детства усво­енным был самбатукский говор; вторая — язык тверских карел пли, правильнее, тверские говоры карельского языка.

Тверским говорам Г. Н. Макаров посвятил одну из крупнейших своих работ — сборник текстов «Образцы карельской речи (издан в 1963 году, объем 194 стра­ницы). Сборник содержит 89 текстов с подстрочными переводами на русский язык и введение. Примерно две трети текстов записывались по устным рассказам, ос­тальные расшифрованы с магнитофонной ленты. В сбор­ник вошел также ряд текстов, записанных другими соби­рателями. В целом отбор текстов очень удачен с точки зрения и языковеда, и фольклориста. По своей тема­тике они всесторонне освещают жизнь и быт тверских карел, их будни и праздники. Сборник дополняет не­большая подборка пословиц и поговорок, записанных в деревне Пасынки, на родине Дарьи Ивановны. В 1971 году, незадолго до смерти, Григорий Николае­вич Макаров опубликовал в журнале «Прибалтийско-финское языкознание» найденную им еще в 1959 году в архиве в Ленинграде рукопись «Евангелия от Марка» в переводе на язык тверских карел. Эта датируемая 1817 годом рукопись представляет собой очень ценный источник по истории тверских говоров и вообще карель­ского языка. Весьма ценны и выполненные Макаровым комментарии к переводу. Если сравнить язык переводчика с современным козловским говором, который те­перь, благодаря сделанным нами записям, достаточно известен, можно отметить интересный факт: различия оказываются совершенно незначительными и ограничи­ваются лишь лексикой; следовательно, козловский говор карельского языка за полтораста лет почти не изме­нился.

С 1961 года Г. Н. Макаров смог взяться за более серьезное изучение «ливвиковского языка». Он поставил перед собой задачу подготовить к печати словарный материал, что успел собрать по коткозерскому говору местный учитель Н. А. Анисимов, и дополнить его ма­териалами по другим говорам ливвиковского диалекта. Работа оказалась увлекательной, но трудной. Выясни­лось, что многие помощники Анисимова, а это были в основном тоже школьные учителя, слишком дилетант­ски заполняли его вопросники. Они зачастую ограничи­вались лишь тем, что переписывали коткозерские об­разцы на местный лад, в соответствии с фонетической и морфологической системой своего говора. Чтобы вне­сти поправки и освежить материал, Макарову при­шлось искать новых помощников и самому заняться сбором.

Одной из лучших помощниц Григория Николаевича на протяжении многих лет была пенсионерка Клавдия Александровна Гуляшова, бывшая учительница Мегрегской школы. Когда 31 августа 1972 года, в день мегрегского праздника Флора и Лавра, мы гостили у Клавдии Гуляшовой, она добрыми словами вспомина­ла своего покойного друга и наставника Григория Ни­колаевича Макарова.

Макаров не прекращал работать даже во время от­пусков, которые проводил в Самбатуксе или Печной Сельге. Разгуливая по деревне, общаясь с односельча­нами, он всегда имел при себе принадлежности для записывания. Он, конечно, и сам был прекрасным зна­током карельского языка, сохранившим изумительно тонкое чувство родного ливвиковского говора. И руко­пись словаря росла, дозревала, хотя, впрочем, не так быстро, как предполагалось по его собственным и ин­ститутским планам.

Вообще, словарь «языка ливвиков» доставлял Гри­горию Николаевичу и радости и горести. Радость при­носили ему сельские друзья и активные помощники, по­добные Клавдии Гуляшовой, и те коллеги, что с пони­манием относились к неудержимому увеличению объ­ема рукописи. Особенно благодарен был Макаров от­ветственному редактору словаря Юрию Сергеевичу Ели­сееву. Из неприятностей самой большой была техниче­ская сторона дела: составление и изготовление таблиц склонения и спряжения, а также подбор русских экви­валентов карельским примерам.

Осенью 1967 года, когда Макаров приехал навестить родную Самбатуксу, с ним случился острый сердечный приступ. С тех пор редактирование словаря еще силь­нее стало отставать от плановых сроков. Тем не менее 27 марта 1971 года он поделился радостью в письме: «И вот теперь словарь в виде рукописи готов, всего око­ло 4000 машинописных листов. Мне самому кажется, что это был титанический труд, и вообще я пришел к вы­воду, что составление словаря — непосильная задача для одного человека, особенно в такой короткий срок. У меня сейчас такое чувство, как будто скинул с плеч огромнейшую тяжесть».

Григорию Николаевичу не суждено было увидеть изданным свой словарь ливвиков[6].

И еще один свой словарь не довелось Макарову уви­деть изданным. Этот небольшой, на 10 000 слов, русско-карельский словарь, рассчитанный для практических надобностей, он успел лишь подготовить к печати.

У Григория Макарова и Владимира Рягоева в 1969 году вышел в свет объемистый, почти в 300 стра­ниц, сборник образцов ливвиковской речи. Макаров на­писал к нему введение, где в краткой, но содержатель­ной форме охарактеризовал «олонецкие говоры», то есть ливвиковский диалект. Тексты дают новые ценные сведения о старой культуре карел-ливвиков (в том чис­ле о свадебных обрядах), велико также их языковедче­ское значение — потому хотя бы, что среди текстов есть и такие, которые представляют говоры, слабо осве­щенные в литературе.

Нет смысла давать здесь библиографию Григория Макарова — вместе со статьями в ней наберется пол­сотни названий, однако хочется отметить его страст­ное увлечение пословицами, поговорками и загадками. Для него пословицы были не просто объектом сбора и изучения, они составляли частицу его самого. В тех компаниях, где оказывался и Григорий Макаров, раз­говор рано или поздно неизбежно переходил к карель­ским пословицам, а знал он их несчетное количество.

Макаров издал четыре сборника пословиц. Кроме того, в образцах речи калининских карел и ливвиков тоже опубликовано множество пословиц. Первый сбор­ник отобранных им «Карельских пословиц, поговорок и загадок» вышел в 1959 году; пословицы приведены на говорах мест записи (напечатаны на русском алфавите и сопровождаются переводами на русский язык). Всего в сборнике более 1000 пословиц и около 200 загадок. Материал записывался среди карельского населения разных местностей, большей частью в тверских дерев­нях Пасынки и Толмачи, а также в родной деревне Гри­гория Макарова — Самбатуксе. Второй сборник «Ка­рельские пословицы и поговорки», вдвое крупнее пре­дыдущего, содержащий около 2000 пословиц, был издан в 1969 году в красивом оформлении. Последнюю публи­кацию пословиц Г. Н. Макаров подготовил на материа­ле, собранном при его руководстве Анной Тимофеевной Самсоновой, уроженкой Пряжи. В сборник вошли 864 образца, существенно дополнивших фонд пословиц Карелии, так как людиковский материал до сих пор очень мало публиковался. Сборник «Пословицы Пря­жи» издало финляндское Финно-угорское общество в 1971 году.

После случившегося в сентябре 1967 года первого сердечного приступа здоровье Григория Николаевича так больше до конца и не восстановилось, несмотря на хороший медицинский уход. И психическое состояние тоже не выправилось.

В связи с тем, что материалы словаря и необходи­мые для работы над ним подсобные средства невозмож­но было перенести из института на дом, Макаров, еще только начавший выздоравливать, написал грамматику коткозерского говора для введения к «Словарю». Тогда же он подготовил новый сборник «Карельских пословиц и прибауток». Со временем все же здоровье как буд­то восстановилось настолько, что он и сам поверил в свое исцеление. В письме от 21 февраля 1968 года уже прозвучала почти надежда: «Прошу извинить, что с опозданием отвечаю на твое письмо, но причина та же, какую я приводил в моем предыдущем письме, — а именно, нехватка сил. Они, конечно, прибывают с каждым днем, но ведь сам знаешь поговорку: «Бо­лезнь приходит пудами, а уходит фунтами». Так и у ме­ня получается. Но работу я все-таки не прекращаю».

Но силы так и не вернулись. Разрыв между плана­ми и возможностями их осуществления все увеличи­вался.

В конце 1971 года Макарову впервые представилась возможность приехать в Финляндию на месяц в качест­ве гостя обществ «Калевалы» и «Словаря карельского языка». Он с интересом просматривал наши каталоги и библиотеки, встречался со старыми друзьями и заводил новых. Выглядел Макаров бодрым, энергичным, и эта активность, увлеченность ввела нас, его друзей, в за­блуждение: мы уверовали, что состояние здоровья у него лучше, чем было на самом деле. Но 21 апреля следующего года сердце Григория Николаевича Мака­рова успокоилось навеки.

Творческий путь карельского ученого Григория Ни­колаевича Макарова был недолгим, но продуктивным. Его словари, сборники текстов и многочисленные прочие публикации представляют собой совершенно незамени­мую ценность для исследователей карельского языка и всей карельской культуры. И со временем их ценность будет только возрастать.

С женой Г. Н. Макарова Дарьей Ивановной я по­знакомился в Петрозаводске. Там же у Макаровых мне представили ее тетю Марию Федоровну Белякову, ко­торую по-карельски называли Белякан Маша. Тетя ро­дилась в 1886 году в деревне Пасынки, неподалеку от Козлова; совсем молодой она пошла в монахини в Весьегонский монастырь, где получила новое имя Маргарита. Монахине?! она была 18 лет, а когда монас­тырь закрыли, вернулась в Пасынки и поселилась в семье своей сестры Прасковьи Проккичевой, затем приехала жить в Петрозаводск, к племяннице Дарье. В 1966 году я стал записывать Марию Федоровну на магнитофон, и тут мне большую помощь оказала Дарья Ивановна. Она хорошо знала круг интересов тети Маши: воспоминания о жизни в Весьегонском монасты­ре, пчеловодство, пивоварение, приготовление кваса и т. д. Мария Федоровна умерла в 1968 году.

Дарья Ивановна Макарова, 1921 года рождения, бы­ла удивительно душевная, мудрая женщина. Она часто сообщала нам о здоровье мужа, о том, как идет у него работа, а потом, когда Григория Николаевича уже не стало, Дарья Ивановна внесла свой большой вклад в со­бираемый Григорием Николаевичем материал по твер­ским говорам карельского языка, помогала в подготов­ке их к печати. Ее память хранила много сведений о местной традиционной культуре, и рассказчица она была превосходная — с четкой, выразительной речью, с тонким чувством юмора. От Дарьи я записывал в ос­новном сказки, остальной запас ее знаний зафиксиро­ван, к сожалению, в гораздо меньшей мере. Дарья Ива­новна Макарова умерла после тяжелой и долгой болез­ни 27 октября 1973 года.

Во многих поездках по карельским деревням моими компаньонами и гидами были В. Д. Рягоев и Л. П. Ба­ранцев. Оба они научные сотрудники сектора языко­знания Института ЯЛИ. Оба уроженцы Пряжинского района, но Рягоев — ливвик, а Баранцев — людик, и на­правления их исследовательской деятельности тоже разные.

Владимир Дмитриевич Рягоев родился 8 января 1935 года в северном конце деревни Колатсельга. Его отец, Дмитрий Михайлович, родился в 1906 году, погиб на фронте в 1941 году. Дед, девяностолетний Мийхкали, летом 1944 года, сразу после боя, был найден у себя дома зверски убитым. В свое время это был крепкий мужик, вспоминал его внук Володя, кулаки что молоты. Мать, Марфа Богдановна Петрова, родилась в 1908 го­ду в деревне Нехпойле, а ее мать была родом из дерев­ни Аги.

Путь Владимира Рягоева в науку тоже был изви­лист.

В начале войны семья эвакуировалась в Архан­гельскую область. В деревне Александровка Влади­мир успел два года поучиться в местной школе. Вернув­шись из эвакуации, он учился в Колатсельгской семи­летней школе, а 8-10 классы закончил в Ведлозере, где в то время были параллельные классы с обучением на финском языке. Директором Ведлозерской школы работал тогда освободившийся из заключения Урхо Руханен, он вел и уроки истории. Из ведлозерских учите­лей Рягоев особенно тепло вспоминает преподавателя математики Нийло Сихвала, американского финна, и преподавателя физики Вилле Воланепа, родители ко­торого в поисках более легкого хлеба еще в прошлом веке перебрались из волости Мянтухарыо, что в Фин­ляндии, на земли Ингерманландии, под Петербург.

После школы, в 1953-1954 годах, Владимир ходил с геологами по Карелии. Осенью 1954 года он посту­пил учиться на возглавляемое Виенон Елисеевной Зло­биной финно-угорское отделение Карело-Финского уни­верситета, выпускником которого стал в 1959 году. Вла­димир получил направление в Вешкельский школьный детский дом на должность завуча и одновременно учи­теля русского языка. В 1962 году его перевели инспек­тором в Суоярвский РОНО. В 1964 году, по приглаше­нию заведующего сектором языкознания Г. М. Керта, Рягоев стал научным сотрудником в Институте ЯЛИ по специальности «карельский язык». Объектом изучения он избрал так называемые «тихвинские» говоры карел Бокситогорского района Ленинградской об­ласти.

После Столбовского мира (1617 год) между Росси­ей и Швецией и особенно в 1656-1658 годах на земли Тихвинского монастыря по среднему течению Чагоды пришли и поселились карелы. Впрочем, возможно, в этих местах, вдоль большого торгового пути, уже и раньше существовали какие-то карельские поселения. Территория, на которой проживают тихвинские карелы, невелика: примерно десяток километров из конца в ко­нец. Еще недавно здесь, на окраине Бокситогорского района в 80 километрах от Тихвина, в 15 маленьких де­ревнях проживали, по прикидкам В. Д. Рягоева, около 2000 карел, но в настоящее время осталось их всего 550 человек.

Численность тихвинских карел почти не изменялась на протяжении, по крайней мере, 60-70 лет, судя по данным финляндского языковеда Юхо Куёла, который в 1911 году почти два месяца собирал в этих деревнях языковой материал и определил общее количество ка­рел числом в 1912 душ. То обстоятельство, что потомки карел, переселившихся на тихвинские земли, так долго сохраняют свой родной язык, отчасти объясняется един­ством и цельностью всей этой группы карельских дере­вень, а также ее довольно значительной изолирован­ностью от окрестного русского населения. С другими группами карел они контактов, в сущности, не имели, только с вепсами были слабые связи. Дело в том, что тихвинские карелы и ближайшие их соседи — вепсы бы­вали в одних и тех же местах на лесозаготовках. Этих вепсов тихвинские карелы называли «чухарями», о се­бе же говорили «карьялайзет», а местность, которую занимают 15 карельских деревень, называли «Карьяла», то есть «Карелия».

Материалы по тихвинским карелам В. Д. Рягоев со­бирал с 1965 года. Расшифровки с магнитофонных лент и полевые заметки составили основу его 287-страничного исследования «Тихвинский говор карельского языка», изданного в 1977 году; эту работу он успешно защитил в качестве диссертации в Тартуском университете 22 мая 1979 года.

В 1980 году в издательстве «Наука» вышел в свет объемный и разносторонний сборник собранных Рягоевым образцов речи тихвинских карел. В него вошли рас­сказы одного информатора, подобно тому как в моих людиковских текстах, во всех трех томах, рассказчиком выступает один бывший галлезерский житель С.С.Хуотаринен. Кстати, по такой же линии шел А. П. Баран­цев, работая над своим сборником людиковских текс­тов.

Информатором В. Д. Рягоева явилась Хукка-Паро или, но паспорту, Прасковья Ивановна Маничева (1897-1981). Приезжая год за годом в эти места, Рягосв всегда останавливался в доме Паро и ее мужа в де­ревне Селище. Прасковья Ивановна обладала замеча­тельной памятью, незаурядным даром устного рассказа. От нее Рягоев записал около 20 часов текста на самые разные темы. Так, очень интересны рассказы о тради­ционных верованиях, поскольку население делилось на старообрядцев — «виеролайзет» (буквально «верую­щих») и «новообрядцев» — мирян. Устная народная поэзия на карельском языке представлена многими жанрами, однако отсутствуют самобытные причита­ния.

В. Д. Рягоев собирал материал и изучал также свой родной — ливвиковский диалект карельского язы­ка. В изданном совместно с Г. Н. Макаровым сборни­ке «Образцы карельской речи» (1969) опубликованы мно­гочисленные тексты, им записанные и расшифрованные. В фундаментальном сборнике «Карельских причитаний» (1976) немало плачей, подготовленных Владимиром Рягоевым, в частности 15 причитаний, которые он за­писал в 1969 году от жительницы людиковской деревни Святозеро, блестящей исполнительницы причитаний Анны Васильевны Чесноковой.

Уже много лет назад Институт ЯЛИ и Университет Йоэнсу договорились о совместной подготовке фунда­ментального сборника образцов речи, охватывающего все диалекты карельского языка и основывающегося на современных магнитофонных записях. С петрозаводской стороны работой руководил Владимир Рягоев, который уже подготовил к печати тексты ливвиковского диалек­та. В числе других исполнителей: П. М. Зайков (самые северные говоры), В. П. Федотова (часть северных гово­ров и говоры так называемой промежуточной, переход­ной зоны), Л. Ф. Маркианова (коткозерский говор лив­виковского диалекта), А. П. Баранцев (говоры людиковского диалекта) и А. В. Пунжина (говоры калинин­ских карел, включая обособленный «дёржинский» го­вор). Группа Рягоева свою часть работы выполнила, те­перь надо дождаться текстов по говорам приладожских карел.

Владимир Рягоев был проводником и помощником в нескольких моих экспедициях. Первый раз он сопро­вождал меня в июне 1966 года в поездке по деревням Олонии, затем в 1968 году — по северно-карельским де­ревням. В 1971 году мы с ним неделю работали в рай­оне Тресны в Калининской области, а в 1972 — в селе Падаиы и его окрестностях. В наших карельских запи­сях то и дело можно услышать голос Владимира Рягое­ва, в тех случаях, когда мы, моя жена или я сам, про­сили его, превосходного знатока народной жизни, раз­говорить кого-нибудь из наших информаторов на инте­ресующую нас тему — то о рыболовстве, то об охоте, то о многоступенчатом свадебном ритуале — весь этот круг тем ему досконально известен.

Александр Павлович Баранцев родился 21 апреля 1931 года в деревне Пелдожи Святозерского сельсове­та. Деревня была большая, многолюдная. В 1905 году в ней насчитывалось 55 домов и 325 жителей, но дерев­ня и после еще продолжала расти, так как женатые сы­новья выделялись из родительской семьи «на свои хле­ба», строили собственные дома и обзаводились своим хозяйством. Теперь деревни Пелдожи больше не су­ществует.

Родители Александра Павловича были родом из Пелдожи. У отца, Павла Ивановича, родовая фамилия Никитин оказалась замененной на Баранцев. Мать, Ан­на Игнатьевна Баранцева, по девичьей фамилии Секкоева, или по-карельски Секон-Анни, родилась 21 декаб­ря 1895 года. У Анны и Павла Баранцевых было семь детей, вырастить удалось шестерых. Александр родился предпоследним. В детстве и юности ему много раз при­ходилось переезжать с места на место, жить все в но­вых и новых, непривычных условиях. И может быть, именно из-за этой необходимости постоянного привыка­ния к новой среде, к чужим людям у Александра Ба­ранцева развился такой глубокий интерес к родной де­ревне и ее жителям, что его самые лучшие научные до­стижения связаны с Пелдожами.

В 1938 году Баранцевы переехали в Пряжу; там Александр начал ходить в школу. Летом 1941 года Ба­ранцевы — отец, мать да шестеро детей — эвакуирова­лись сначала в Архангельскую область, где поселились в старинной поморской деревне Брежниво Няндомского района. Деревня располагалась на острове озера Мошар, в ней было всего домов двадцать. Из озера вытекала речка Мошар, впадающая в Северную Двину, в речке было много раков, вспоминает Александр Баранцев. В де­ревне имелась школа, учительницей стала работать стар­шая сестра Александра Анна Павловна Сазонова. В этой школе Александр закончил третий класс и еще проучился пол года в четвертом. В 1943 году вся семья уехала в Просницкий район Кировской области, где после ране­ния работал директором школы муж Анны Павловны, карел-людик из деревни Койкары. Там Александр за­вершил учебу в четвертом классе. Затем последовало короткое ученье в школе ФЗО, и вот уже он стал учени­ком токаря на авиазаводе в городе Кирове. Отца взяли в армию. В конце 1944 года семья вернулась в Петро­заводск и отсюда далее — в Пелдожи, где уцелел род­ной дом. Александр продолжал свою учебу в Святозере; жить пришлось в школьном интернате. Однако отца перевели работать в Петрозаводск, и семья опять была вынуждена переехать на новое место.

Лишь в 25-летнем возрасте Александр поступил на финно-угорское отделение Петрозаводского университе­та. Баранцев кроме того самостоятельно занимался английским языком, и знание английского в дальнейшем помогло ему при овладении специальностью языковеда. Сдав последний выпускной экзамен, Баранцев начал изучать в аспирантуре свой родной язык, родной в под­линном смысле слова, — то есть пелдожский говор людиковского диалекта. Постепенно накопился материал, на его основе в 1968 году была написана кандидатская диссертация «Фонологические средства людиковской речи» (издана в 1975 году), в которой автор успешно пользуется собственным методом — дает максимально детальное описание речи одного носителя говора, речи реальной, со всеми ее нюансами и оговорками, какими бы случайными они ни казались.

В 1978 году вышел в свет сборник образцов речи, имеющий большую ценность не только для языковедов, но и для тех, кто интересуется культурным наследием карельского народа. В книге опубликованы рассказы Анны Игнатьевны Баранцевой о родной деревне и ок­рестных селениях, сведения об их жителях. Отдельно подобран цикл воспоминаний о военных годах. Алек­сандр Павлович тщательно расшифровал тексты, учтя при этом даже ударения, снабдил оригиналы русским переводом. Книга иллюстрирована хорошими картами и фотографиями.

Анна Игнатьевна действительно была прекрасным информатором. В этом я смог убедиться в мае 1979 го­да, когда Александр Баранцев привел меня к своей старенькой матери. Анна Игнатьевна жила тогда вме­сте с дочерью Лидой на улице Мурманской. Когда мы записывали ее, я обратил внимание, насколько все это было для нее привычным делом.

В 1963 году А. П. Баранцев был принят в Институт ЯЛИ на должность младшего научного сотрудника, в 1976 году он стал старшим научным сотрудником.

В мае 1979 года я смог более обстоятельно погово­рить с Баранцевым в Петрозаводске. Он рассказал, что занимается весьма интересным исследованием рукописи с заговорами на русском и «каком-то другом» языках. Эту рукопись более ста лет назад нашел Л. Малинов­ский в Заонежье. Позднее, в 1913 году, В. И. Срезнев­ский установил, что рукопись относится ко второй чет­верти XVII столетия. Изучая этот документ, Баранцев, в свою очередь, сумел показать, что нерусские заговоры написаны на людиковском диалекте в центральных де­ревнях Шуйского погоста, а именно в районе от Шуй­ского Низовья до Ялгубы. Заговоров всего 10 и среди них заговоры от сглаза, от укуса гадюки, от огня и об удачной охоте. И русские, и людиковские тексты заго­воров принадлежали двум колдунам, жителям деревни Андреевской Ялгубской волости Шуйского погоста Гри­горию Меркульеву и его племяннику Кузьме Федорову. Эти знаменитые народные врачеватели лечили самого царя Бориса Годунова, за что тот освободил их от пода­тей.

Виено Петровна Федотова, уроженка самого север­ного района Карелии, родилась 28 июня 1934 года в де­ревне Корелакше, что на берегу великого Топозера. Оба родителя у нее были кестеньгские карелы. Отец, Пекка Лехто, родился в 1906 году в деревне Рёхё (Регозеро), мать, Федосья Ларионовна Власова, родилась в 1912 го­ду в Лохивааре. В 1930-х годах семья поселилась в Ух­те (ныне поселок Калевала), откуда в 1941 году отправилась в эвакуацию в Архангельскую область, где остановилась в селе Ильинском Вычегодского района. Здесь Виено закончила три класса русской школы. До того как пойти в школу, она умела говорить только на родном карельском языке. К счастью, в школе был мудрый педагог: он позволил девочке просто сидеть в классе и наблюдать за уроком. Через полгода, благо­даря такому «слуховому методу», Виено настолько хо­рошо овладела русским языком, что вполне могла об­щаться на нем и в школе, и за ее стенами.

В мае 1945 года пришла долгожданная победа. Все эвакуированные из ухтинских деревень сразу засобира­лись домой, хотя в Ильинском к ним относились совсем не плохо. Местное начальство отговаривало их: не спе­шите, мол, уезжать, как вы там будете жить, ведь у вас там и дома-то разрушены! Однако карелы так истоско­вались по родной стороне, что ничто не могло их удер­жать. Уже на второй день после победы они двинулись в путь. Семья Лехто тоже отправилась вместе со всеми, хотя отца очень просили остаться работать монтером по телефонным и электролиниям.

Несмотря на то, что финские войска не дошли до Ухты, село сильно пострадало во время войны. Много домов сгорело, в том числе и дом Лехто. Отец вместе со старшим братом, который взялся помогать ему, на­чал строить новый дом в Ликопяя: оттуда недалеко бы­ло до столярной мастерской, где он стал работать. Вие­но снова пошла в школу, в класс с преподаванием на русском языке. Таково было желание отца, думавшего о будущем своей дочери. В 7-10 классах русский язык и литературу преподавала Унелма Конкка.

В 1952 году Виено Лехто начала учиться на отделе­нии русского языка и литературы Карело-Финского университета, студенткой вышла замуж. Окончив уни­верситет, она работала с 1957 по 1965 год учительницей в поселке Вяртсиля. В 1965 году Виено Федотова стала лаборанткой в Институте ЯЛИ, а в 1972 году поступи­ла в аспирантуру; ее научным руководителем стал мос­ковский языковед Ю. С. Елисеев. 19 октября 1977 года Виено Федотова защитила в Тартуском университете кандидатскую диссертацию по теме «Фразеологические единицы в карельском языке»; работа была издана в 1985 году. Фразеологический материал диссертации в основном собран самой исследовательницей, отчасти отобран из литературных источников и местных (петро­заводских) архивов. Приложение к монографии содер­жит 416 фразеологизмов, которые взяты, как подчерки­вает Федотова, в Вокнаволоке в 1967-1972 годах из живой речи. Все фразеологические примеры сопровож­даются русскими переводами или объяснениями, поэто­му во многих случаях легко обнаружить русское проис­хождение фразеологизмов. В то же время среди вокнаволокских фразеологизмов встречаются и такие, что, без всякого сомнения, занесены из Финляндии. К сожале­нию, примеры русского или финского влияния исследо­вательница не анализирует.

Заместителем директора Института языка, литерату­ры и истории в настоящее время работает Людмила Фе­доровна Маркианова. Она родилась в 1941 году в ма­ленькой деревне Сарипорог, ныне уже не существую­щей, примерно в 20 километрах от Коткозера. Людмила Федоровна — настоящая карелка-ливвик. Она рано ос­талась сиротой и до 14 лет росла у своей тети.

Закончив школу, Людмила Маркианова пошла учиться на отделение русского языка и литературы пет­розаводского педагогического института. После учебы она проработала три года учительницей в Куйтежской школе, затем трудилась в научной библиотеке Карель­ского филиала АН СССР, откуда в 1976 году перешла в Институт ЯЛИ. Здесь Л. Ф. Маркианова занималась вместе с Ирмой Сало доработкой большого «Словаря коткозерского говора», составленного Григорием Мака­ровым.

За четыре года аспирантуры Людмила Федоровна подготовила кандидатскую диссертацию, которая в 1985 году была издана под названием «Глагольное словообразование в карельском языке». Основу исследо­вания составляют записи Л. Ф. Маркиановой по ее род­ному ливвиковскому диалекту, кроме того, использова­ны сравнительные материалы по собственно карельско­му и людиковскому диалектам. Особое внимание иссле­довательница уделяет специфике соединения суффиксов с производящими основами. Структура монографии не совсем четко определена, однако хорошим ключом к ма­териалу служит сводный перечень глаголов, рассматри­ваемых в ходе исследования, а их насчитывается более полутора тысяч.

Изучение ингерманландских говоров финского языка после войны возобновилось и в Советском Союзе. Нель­зя не назвать в первую очередь профессора кафедры финно-угорских языков Ленинградского университета Зинаиду Михайловну Дубровину, уроженку Олонии: она занималась, в частности, ингерманландской топоними­кой. Следует упомянуть и преподавателя этой же ка­федры Лидию Галахову, кандидатская диссертация ко­торой (1974) была посвящена исторической фонетике ингерманландских говоров.

Под научным руководством 3. М. Дубровиной изу­чением языка финнов-ингерманландцев занималась в Петрозаводске сотрудница Института ЯЛИ Ю. Э. Сюрьялайнен. Свою диссертацию она написала по названиям растений; это первое, по до сих пор, к со­жалению, не опубликованное географо-лингвистическое исследование в области лексики. Материал для него большей частью собран самой Ю. Э. Сюрьялайнен. Ярким примером научной корректности и полного вла­дения материалом явился для меня доклад молодой ис­следовательницы, с которым она выступила на финско-советском филологическом симпозиуме 1982 года в Ювяскюля (Финляндия) и в котором рассматривает во всем многообразии ингерманландские названия кар­тофеля. Ю. Э. Сюрьялайнен успешно защитила канди­датскую диссертацию в 1983 году.

Надо сказать, что ингерманландская тематика иссле­дований подходит Юлии Сюрьялайнен, пожалуй, лучше, чем кому бы то ни было. Хотя она и родилась в Петро­заводске, но все корни ее идут от финнов Ингерман­ландии. Ее отец, Эйно Сюрьялайнен, родился в 1923 го­ду в деревне Пунтала Колтушского сельсовета, мать, Хильма Варонен, родилась в том же году в деревне Пораскюля Хаапакангасского сельсовета. В 1970-1975 годах Юлия училась в Петрозаводском универси­тете, изучала финский и русский языки, потом пару лет проработала в издательстве «Прогресс», оттуда пере­шла на работу в Институт ЯЛИ и стала аспиранткой. Уже несколько лет она участвует вместе с М. Э. Кууси­неном в составлении большого русско-финского слова­ря. В настоящее время она носит двойную фамилию Сюрьялайнен-Коппалева; ее муж Михаил родом из Ведлозера, скульптор.

Среди языковедов Института ЯЛИ трудится всего лишь одна тверская карелка, Александра Васильевна Пунжина. Родилась она в городе Калинине 20 мая 1934 года. Ее родители были родом из окрестностей Тол­мачей. Отец, Василий Иванович, родившийся 15 авгу­ста 1906 года в Курганах, вынужден был в 1932 году покинуть родное село и вместе с семьей переехал в Ка­линин. Детей у него тогда было двое — дочь Александ­ра и сын Вениамин, на два года старше сестры.

В сентябре 1977 года вместе с Александрой Василь­евной мы побывали в Курганах, походили по селу, по­фотографировали его старые дома, бани на берегу пруда, сельскую улицу. Время от времени мы заходили в дома, записывали на магнитофон, пили чай. Привет­ливость и гостеприимство хозяев невозможно описать. У меня осталось такое впечатление, как будто все кур­ганские жители приходятся Александре Васильевне род­ней. Пунжины относятся к старейшим курганским ро­дам, а родственники большей частью строились побли­зости друг от друга. Одна часть села еще и теперь но­сит название «Пунжалисто», хотя в ней уже не одни только Пунжины проживают; другие части Курган на­зываются «Балкова» (здесь когда-то жил «боярин» с такой фамилией) и «Штуаппа». В 1873 году в Курга­нах проживали, согласно опубликованному Д. Рихте­ром списку, 228 человек, все поголовно карелы.

Мать Александры Пунжиной, Евдокия Феоктистов­на Лисицына, или, как се называли односельчане, «Феклин Оуди», родилась 14 февраля 1908 года в дерев­не Спорной. Эта небольшая, в полтора десятка домов, деревенька выросла из былого однодомного хутора между двумя довольно крупными карельскими деревня­ми Воскресенском и Прудовом.

В 1937 году отец, Василий Иванович Пунжин, был арестован и увезен в лагерь возле Дубно, на строитель­ство двух железнодорожных мостов. Осенью 1938 года отец освободился и приехал в Калинин. Вскоре Василий Иванович был призван в армию. Когда началась война, он около Вязьмы попал в плен к немцам. Через полтора года ему удалось бежать, спрятавшись на ржаном поле, и он сумел выйти к своим. Домой Василия Ивановича все же не отпустили, а отправили на строительство в Волоколамск. Что же касается его семьи, то она в сентябре 1941 года, когда немцы рвались на восток, успела перебраться из Калинина в Спорное, на родину Евдокии Феоктистовны. Там перед войной тоже были арестованы ее отец и три брата, причем младшему из них исполнилось только 17 лет. Весной 1942 года Пунжины переехали в Толмачи, где Дмитрий Лисицын, дядя по матери, начал строить дом. Но в самый разгар работы дядю Митрея арестовали, и он исчез бесследно. Недостроенный дом достался Пунжиным; в избе сложи­ли печь и стали жить. В августе 1946 года отец вернул­ся к своей семье в Толмачи. Василий Иванович был ис­кусным столяром и плотником, у него были золотые ру­ки. Он достроил дом, срубил на краю приусадебного участка баню, привел в порядок сад. Умер Василий Ива­нович Пунжин в 1973 году. Евдокия Феоктистовна пере­жила его на три года.

14 сентября 1977 года, в годовщину со дня смерти Евдокии Феоктистовны, мы с женой были приглашены на поминки. В доме собралось немного народу: дочь Александра Васильевна, сын Виктор Васильевич, рабо­тающий инженером в Новгороде, сестра Мария Феокти­стовна Яковлева из деревни Долганово, Марфа Дмит­риевна Бусурова, овдовевшая невестка Анна Васильев­на, нынешняя хозяйка дома, живущий по соседству председатель сельсовета Михаил Васильевич Петухов да мы, двое финнов. Перед началом поминального обе­да сестра покойницы вместе с Марфой Дмитриевной красиво спели на русском языке две духовные песни.

Александра Пунжина окончила 10 классов средней школы в Толмачах. В 1953 году она поехала в Петроза­водск продолжать учебу. Здесь еще с 1930-х годов жила двоюродная сестра ее матери, Александра Михайловна Воробьева, у которой она и поселилась.

Александра Васильевна познакомила меня с семьей Воробьевых в 1966 году, когда я привозил группу моих ассистентов и студентов на учебную практику в Петро­заводск. Заведующему сектором языкознания Георгию Керту я тогда высказал пожелание, чтобы студентам была предоставлена возможность послушать живую ка­рельскую речь и самим проинтервьюировать, так как именно это и есть лучший вид практики. Г. М. Керт тут же, в гостинице, организовал нам встречу с нескольки­ми информаторами, да еще пригласил в помощники Г. Н. Макарова, В. Я. Евсеева и А. В. Пунжину. В числе информаторов оказался также тверской карел Петр Михайлович Воробьев (родился 13 января 1888 го­да). Через пару дней я пришел к нему домой на Пере­валку, где познакомился также с его супругой Алек­сандрой Михайловной.

Спустя два месяца я снова приехал в Карелию и те­перь уже на правах старого знакомого пришел к Во­робьевым. И работа сразу пошла как по маслу. Дело в том, что, путешествуя по тверскому краю, мы с женой побывали в деревне Павлово, откуда Воробьевы были родом, и кое-какие представления о жизни этой деревни у нас остались, нашлись даже общие знакомые. Поэто­му, сидя с Петром Михайловичем и Александрой Ми­хайловной в их уютном домике на ул. Перевалочной, 36, мы все вместе мысленно вернулись в Павлово. Не­смотря на то, что Воробьевы уже тридцать лет прожили вдали от родной сторонки, они хорошо сохранили свой язык: «Дома мы всегда говорим на своем языке».

Тогда, в 1966 году, Воробьевы были оба еще в доб­ром здравии. Но теперь они уже давно лежат в земле сырой: Петя-диядё умер в 1975, Саша-тёта — в 1977 году.

Вернемся, однако, к Александре Васильевне Пунжиной. В 1953 году она начала учиться в Петрозаводском университете на отделении русского языка и литерату­ры. Закончив учебу, Александра Васильевна восемь лет преподавала в школе, в том числе с 1958 по 1961 год работала на Валааме. В то время на Валааме жило много инвалидов войны и престарелых. Но и детей школьного возраста насчитывалось около 300.

В 1966 году Александра Васильевна стала научным сотрудником сектора языкознания Института ЯЛИ. Тема ее диссертации была связана с родными тверски­ми говорами карельского языка. Материал для иссле­дования она собирала среди трех групп карел: весьегонской, толмачевской и обособленной дёржинской (зубцовской). Хотя диссертация была завершена еще в 1973 году, защита состоялась только 19 декабря 1977 года в Тартуском университете. В 1975 году А. В. Пунжина приступила к новой большой работе — составлению словаря тверских говоров карельского язы­ка. В словаре будут представлены две группы говоров — северная (весьегонская) и толмачевская. Материал со­бран самой А. В. Пунжиной, причем около половины его выбрано из магнитофонных записей. Правда, в 1978 году работа надолго прервалась: А. В. Пунжину назначили сначала ученым секретарем Института ЯЛИ, а с февраля 1983 года ученым секретарем всего Карель­ского филиала АН СССР. Освободившись в 1986 году от этой высокой должности, она энергично продолжила ра­боту над словарем, и рукопись его будет закончена в ближайшее время.

Александра Васильевна была нашей помощницей в 1977 году, когда мы с женой совершили месячную экспедицию по Тверской Карелии. Мы тогда прошли по двум районам — Спировскому и Лихославльскому, пора­ботали во многих деревнях, в которых Александра Ва­сильевна уже раньше делала записи и где у нее было немало знакомых и даже родственников.

Предшественником А. В. Пунжиной в Институте ЯЛИ был Александр Антонович Беляков. Он родился в 1907 году в деревне Юаблокка (русское название — Яблонька), что немного западнее Толмачей. Сначала А. А. Беляков преподавал карельский язык в Лихославльском педучилище и принимал участие в создании литературного языка на основе тверских говоров. Вме­сте с Д. В. Бубрихом он написал грамматику карель­ского языка, изданную в 1934 году. В том же году вы­шла и «Хрестоматия для карельских школ», первую часть которой Беляков составил совместно с Е. И. Дуд­киной, вторую — сам. Воевать Александру Антоновичу не привелось — в годы войны он учительствовал на Алтае. Своему родному толмачевскому говору Беляков посвятил в послевоенные годы ряд публикаций, содер­жащих обильный языковой материал. Много походил он и по деревням Карелии, собирая материал для на­чатого Д. В. Бубрихом в 1937 году «Диалектологиче­ского атласа карельского языка». Во время нашей пер­вой экспедиции 1957 года, когда после поездки к твер­ским карелам мы вернулись еще на неделю в Петро­заводск, Беляков прослушал вместе с нами наши твер­ские записи и дал мне много полезных советов.

В Советской Карелии учительствовал еще один вы­ходец из тверских карел — Иван Степанович Беляев. Он родился в 1907 году в деревне Воробьеве, неподалеку от села Толмачи. Беляев в 1930 году закончил педаго­гический институт в городе Твери и получил направле­ние в Петрозаводск. Здесь он работал преподавателем русского языка и литературы в педагогическом техни­куме и в педучилище. И. С. Беляев занимался также разработкой учебников по русскому языку для нацио­нальных, то есть финских и карельских школ. Эту же проблему — преподавание русского языка в националь­ных школах — он рассматривал и в диссертации, кото­рую защитил в 1949 году. В 1956 году Беляев стал пред­седателем Совета Министров Карельской АССР. Умер он 22 марта 1968.

Вепсский язык, на котором в Карельской АССР го­ворят так называемые прионежские или шелтозерские вепсы, а в Ленинградской и Вологодской областях, юж­нее Свири и Онежского озера, — средние и южные веп­сы, тоже изучается в Институте ЯЛИ. Есть уже и опре­деленные результаты: словарь, сборник образцов речи, научные исследования.

На протяжении многих лет изучением вепсского язы­ка занимались Мария Ивановна Зайцева и Мария Ива­новна Муллонен. Первым заметным результатом их со­вместных трудов явились «Образцы вепсской речи», из­данные в 1969 году. Большую часть материалов объеми­стого, почти в 300 страниц, сборника составляют тек­сты, записанные Зайцевой и Муллонен в 1962-1966 го­дах во время их совместных поездок к средним вепсам (особенно по восточным деревням) и отчасти к южным. Особым достоинством сборника является многоплано­вость текстов как в языковом, так и в этнографическом отношениях. Ко всем текстам прилагаются русские пе­реводы, выполнение которых потребовало от составите­лей серьезного труда.

М. И. Зайцева и М. И. Муллонен составили также «Словарь вепсского языка», вышедший в свет в 1972 го­ду, который явился подлинным вкладом в науку. В сло­варе на 745 крупноформатных страницах содержится материал к 8500 заглавным словам; представлены главным образом средневепсские, особенно восточные говоры, причем восточновепсская форма приводится в словарных статьях на первом месте. Наименее пред­ставлены говоры прионежских вепсов. Словарь завер­шает обстоятельный очерк вепсской грамматики.

Мария Зайцева родилась 14 апреля 1927 года в при­онежской деревне Шокше. Родители ее были из мест­ных, шокшинских вепсов. Отец, Иван Егорович Зайцев, родившийся в 1893 году, был инвалидом первой миро­вой войны, но прожил долго и умер в 1969 году. Еще дольше суждено было прожить матери, Евдокии Мои­сеевне Никоновой, родившейся в 1896 году.

Семья Зайцевых переехала из Шокши в Петроза­водск, когда Марии было четыре года. В Петрозаводске она начала ходить в финноязычную школу и ходила в финскую школу даже в годы войны, во время оккупа­ции. Финским языком она овладела прекрасно. В 1951 году Мария начала учиться в Петрозаводском университете, на финно-угорском отделении. Закончив университет, поступила лаборанткой в Институт ЯЛИ и через два года стала аспиранткой в Тартуском универ­ситете при кафедре финно-угорских языков, которой ру­ководил академик Пауль Аристэ. Затем она вновь вер­нулась в Петрозаводск. Здесь, в Институте ЯЛИ, Зай­цева работала научным сотрудником по вепсскому язы­ку вплоть до 1986 года, когда вышла на пенсию.

Мария Ивановна Зайцева вела сбор полевого мате­риала в разных краях территории, на которой прожи­вают вепсы. Она побывала в таких деревнях, куда не добирались другие, в частности финские, исследователи. Первая ее поездка состоялась в 1954 году, когда про­фессор Аристэ приезжал со своими студентами в сред­невепсские деревни Вилгала и Вингла. В состав этого отряда входила и студентка Петрозаводского универси­тета, вепсянка Мария Зайцева. Летом 1957 года она работала в восточных деревнях средних вепсов; ее ком­паньоном и руководителем был сотрудник Института ЯЛИ Николай Иванович Богданов, вепс из Шимозера. В 1959 юду спутницей Марии Зайцевой стала Мария Муллонен, тогда только еще приступившая к изучению вепсского языка. Первую совместную экспедицию они совершили на родину М. И. Зайцевой в Шокшу. Следу­ющие экспедиционные пути их прошли повсюду, где звучит вепсская речь.

Свою кандидатскую диссертацию на тему «Суффик­сальное глагольное словообразование в вепсском язы­ке» М. И. Зайцева представила в 1966 году, и 20 июня того же года состоялась ее защита в Тартуском уни­верситете; отдельной монографией диссертация вышла в свет только в 1978 году.

Задолго до выхода монографии Мария Ивановна начала писать на основе материалов средневепсского диалекта (преимущественно его шимозерских говоров) грамматику вепсского языка; в 1981 году она вышла в свет книгой в 360 страниц. Следующей темой она выбрала синтаксис вепсской речи, но теперь в основу исследования были взяты материалы северно-вепсского (прионежского) диалекта. М. И. Зайцева успела завер­шить работу над рукописью, прежде чем ушла из Ин­ститута ЯЛИ.

Путь в науку был у Марии Ивановны Муллонен бо­лее сложным. Даже исходная точка у нее была другая: родным языком был не вепсский, а финский. Мария, по девичьей фамилии Мехиляйнен, родилась 20 марта 1930 года в деревне Орава бывшего Колтушского сель­совета, что под Ленинградом. Деревня была не такая уж маленькая — около пятидесяти домов. Но школы в ней не было, так что Марии пришлось начинать свою учебу в соседней деревне Сакрове. До войны она успела два года поучиться в финноязычной начальной школе, где ее учительницей была Катри Лаатикайнен.

Деревня Орава стояла на довольно высоком холме, как и многие другие северно-ингерманландские деревни. В низине в двух километрах от деревни лежало озеро Ораванъярви. Деревня состояла из двух частей — Юлякюля и Алакюля (соответственно: Верхняя и Нижняя деревни). Большинство Мехиляйненов жило в Верхней деревне.

Отец Марии, Юхана, родившийся в 1894 году, был сыном Матти Мехиляйнена, отец которого был тоже Юхана. Предки рода Мехиляйненов, возможно, посели­лись в Ораве уже после Северной войны, — такое преда­ние вспоминала Катри Кукконен, сестра Юхана.

Поля давали хорошие урожаи, дополнительные за­работки легко было найти в гигантском городе, до ко­торого было рукой подать. Там, в Ленинграде, боль­шим спросом пользовались продукты земледелия и жи­вотноводства. Так жили до начала 1930-х годов. Затем пошли трудные времена. Начались аресты. Отец был арестован в 1934 году как «финский националист». Его осудили на 10 лет тюремного заключения, однако осво­бодили только в 1947 году. Здоровье отца было тогда уже настолько подорвано, что он умер в пути, так и не доехав до своей семьи. В 1938 году арестовали дедушку Матти.

Мать Марии Муллонен, Мария Петровна Мюлляри, родилась в 1896 году в деревне Хирвости в нескольких километрах от Колтушей. Родители матери умерли в 1918 году от холеры.

В сентябре 1941 года фронт подошел близко к Кол­тушам. Весной 1942 года Мария Петровна с детьми была эвакуирована из блокадного Ленинграда. Путь оказал­ся долгим и тяжелым. Поездом доехали до Омска, отту­да, когда вскрылись реки, на речном судне доплыли до села Ларьяк, районного центра на одном из притоков большой реки Вах.

Ларьяк расположен на территории расселения хан­тов (остяков). Мария Муллонен рассказывала о них: «Мы не знали, что ханты наши дальние родственники по языку. Нас только удивляло, что в их языке встреча­ются слова, напоминающие финские. Это, например, числительные от одного до шести, слова: «рыба» (фин­ское «кала» — по-хантыйски «кул»), «старик» (соответст­венно «укко» — «икки»). В школе я училась вместе с хантами, которые говорили на своем языке, и мы, при­езжие, быстро научились их понимать».

Из Ларьяка семья в 1946 году вернулась в Колтуши, но им не разрешили там жить, и в 1949 году они, как и многие другие ингерманландцы, поселились в Каре­лии. В 1949 году Мария Мехиляйнен подала документы для поступления в Петрозаводский университет, на от­деление русского языка и литературы. Но в приемной комиссии ей сказали, что в университете есть также финно-угорское отделение, и посоветовали поступить на пего, тем более что она владеет финским языком. Одним из советчиков оказался тогдашний декан историко-фи­лологического факультета И. И. Кяйвяряйнен. Студен­тов в группе было немного: на последнем курсе остава­лось вместе с Марией всего шесть человек. В 1954 году, сразу после сдачи выпускных экзаменов, М. И. Мехи­ляйнен пошла в аспирантуру. Ее научным руководите­лем первое время была В. Е. Злобина, которую вскоре сменила профессор К. Е. Майтинская из Москвы. Кан­дидатскую диссертацию на тему «Глагольные односо­ставные предложения в финском языке» Мария Иванов­на закончила в срок, но защита состоялась в Тартуском университете лишь в 1966 году.

Закончив учебу в аспирантуре, Мария Ивановна, ко­торая уже с 1954 года носила фамилию Муллонен, по­работала один год преподавателем на финно-угорском отделении Петрозаводского университета, затем, в свя­зи с закрытием кафедры, перешла в Институт ЯЛИ. В 1958 году молодую сотрудницу отправили в Тверскую Карелию собирать языковой материал. Г. И. Макаров перед поездкой проинструктировал се и даже нарисовал карту маршрута. Весь сентябрь Муллонен работала там одна. Теперь, спустя много лет, Мария Ивановна нс очень-то высоко оценивает научные результаты той поездки, однако признает, что кое-какой опыт полевой работы приобрела. В частности, она пришла к выводу, что вместо частых переездов из деревни в деревню целе­сообразнее делать более длительные остановки для ра­боты на местах. Так, свою полевую работу Мария Ива­новна начала с большого села Максатихи, где прямо на рынке приступила к опросу карел и от них же кстати выяснила, куда ей лучше двигаться дальше. Потом с тя­желым магнитофоном в руках она поехала на автобусе сначала в деревню под названием Селище, где даже дети говорили по-карельски, а оттуда дальше — в Лес­ное. Третьим пунктом стал Весьегонск, куда Мария Ива­новна приехала поездом. В Весьегонске предполагалась встреча с учителем К. В. Манжиным (по-карельски Мандьжойн Костя), известным краеведом, от которого Институт ЯЛИ получил немало сведений об этом крае и, в первую очередь, о культурных традициях деревни Моисеевской (Мойсова), родины Манжина. Однако встретиться с ним не удалось, и Марии Ивановне при­шлось продолжать свое путешествие в одиночестве. К тому же магнитофон то и дело ломался, и его почин­ка требовала много времени, что еще больше затруд­няло работу. Вернувшись в Петрозаводск, Мария Ива­новна расшифровала свои магнитофонные записи. Часть этих текстов Г. Н. Макаров включил в -сборник образцов речи тверских карел.

На следующий год М. И. Муллонен пришлось пе­рейти с карельского языка на вепсский. Институт при­ступил к составлению вепсского словаря, но не хватало исполнителей. Главный специалист по вепсскому языку Николай Иванович Богданов, заведовавший сектором языкознания, в 1959 году скоропостижно скончался; вто­рой знаток вепсского, М. И. Зайцева, училась в аспи­рантуре при Тартуском университете. Готового материа­ла для словаря было крайне мало, поэтому требова­лась большая полевая работа. К ней и начала гото­виться М. И. Муллонен. Используя различные источни­ки, в частности небольшой, в 3000 слов, вепсско-русский словарь (1936), составленный M. М. Хямяляйненом и Ф. А. Андреевой, Мария Ивановна разработала в каче­стве пособия для сбора лексики специальный словник и летом 1959 года вместе с М. И. Зайцевой впервые приехала в вепсский край, в деревню Шокшу. Внима­тельно вслушиваясь в вепсскую речь, она училась пони­мать ее. И даже делала кое-какие словарные записи. Следующее лето Мария Ивановна провела дома, ухажи­вая за своей второй дочерью, родившейся весной. Но уже в сентябре 1961 года она снова отправилась в экс­педицию, на сей раз к оятьским вепсам, вместе с этно­графом В. В. Пименовым. Муллонен работала в трех деревнях: Озерах, Ладве и Подовинниках. Пригодился опыт поездки к тверским карелам: нет смысла скакать по деревням, разумнее подольше работать на одном ме­сте, лучше узнать жизнь деревни, познакомиться с людьми, отобрать информаторов с хорошей памятью.

Особенно теплые воспоминания остались у Марин Ивановны о жителях деревни Озера Александре Семеновиче Матвееве и Серафиме Никитичне Самаковой. Матвеев рассказывал ей об охоте и рыболовстве, кото­рыми он сам очень любил заниматься. Самакова же пре­красно рассказывала сказки. У нее Муллонен и жила. Днем, пока Серафима Никитична была на работе, Ма­рия беседовала с ее матерью, на вепсском языке разу­меется. Когда дочь вечером приходила с работы, кипя­тили самовар и за самоваром беседовали. От Самако­вой удалось записать более двадцати сказок, из кото­рых восемь вошли затем в сборник «Образцы вепсской речи».

В Ладве и Подовинниках М. Муллонен записывала также причитания, но эти записи очень трудно подда­ются расшифровке. Деревня Подовинники, или Рихалуйне, куда Мария ходила пешком, расположена на бе­регу удивительно красивого озера. Сама деревня была совсем маленькая, умирающая — многие дома уже опу­стели, но все же кое-какие информаторы еще на­шлись.

Летом 1962 года Мария Зайцева и Мария Мулло­нен целый месяц собирали словарный материал на вос­точной границе вепсского края в деревнях Пондале и Куе, говоры которых почти не записывались до этого.

В Пондале они встретились с поразительным знатоком народных традиций — шестидесятидвухлетней Алексан­дрой Леонтьевной Калининой. М. И. Зайцева уже запи­сывала ее раньше — в 1957 году, когда приезжала сюда вместе с Н. И. Богдановым, и в 1958 году. Зайцева и Муллонен заполнили с помощью А. Л. Калининой большое количество словарных карточек, а также за­писали много текстов. В следующем году они продол­жили работу с Калининой, и опять весьма успешно. Не случайно, в «Образцах вепсской речи» тексты, записан­ные от Александры Леонтьевны Калининой, наиболее многочисленны и занимают около 60 страниц; в основ­ном это тексты на этнографические темы.

Летом 1963 года Зайцева и Муллонен снова приеха­ли к восточным вепсам, теперь они посетили и деревню Войлахту на самой границе вепсского края. На данном этапе работы еще предполагалось, что в словаре будут отражены лишь наименее известные восточно-вепсские говоры. Однако при обработке словарного материала выяснилось, что в восточных говорах многие вепсские слова уже вытеснены русскими заимствованиями. По­этому было решено включить в словарь также осталь­ные говоры средневепсского диалекта и еще прибавить к нему южно-вепсский и северно-вепсский (прионеж­ский) диалекты. А это требовало новых экспедиций.

По деревням южных вепсов в 1916 году ходили фин­ские исследователи E. Н. Сетяля и В. О. Вяйсянен, после них прошел Лаури Кеттунен в 1917-1918 годах, а летом 1934 года вместе с ним здесь побывали также Лаури Пости и Пааво Сиро. Оказалось, что Лаури Кеттунена здесь еще помнили. Мария Муллонен расска­зала:

«Беседовали мы как-то с одним стариком, которому было за восемьдесят лет. Когда старик узнал, по каким делам мы приехали, его сразу осенило: «Ну да, по этим же самым делам и Лаури сюда приходил!» Он сказал о Лаури так, словно Кеттунен только недавно был здесь. Фамилию, правда, старик не помнил, да, наверно, и не знал ее, потому что и другие упоминали Кеттунена только как Лаури.

Южные вепсы оказались исключительно гостеприим­ным народом. Несмотря на то, что мы для них были совершенно чужими, сразу ставился самовар и все, чем богаты были, подавалось на стол. Тотчас по всей дерев­не расходилась весть, что приехали незнакомые люди, и в дом, где мы квартировали, собирался народ, чтобы узнать новости и завязать знакомство. Уже тут можно было определить людей, которых нам стоило опросить. Да, в таких деревнях приятно работать! Люди там жи­ли очень доброжелательные, радушные — ведь не слишком часто туда забредали гости. Мы прошли через все южно-вепсские деревни: Сидорово, Прокущево, Боброзеро, Белое Озеро, Кортлахта, Чайгино, Радогоща. Вот уж где настоящий рай для нас — настоящая сокровищница! В некоторых деревнях вообще только по-вепсски разговаривали».

В 1970 году работа над вепсским словарем подходи­ла к концу. Доля северного (прионежского) диалекта оставалась значительно меньшей по сравнению с дру­гими диалектами. Так получилось по той причине, что записи прионежских говоров велись уже раньше и ма­териала накопилось довольно много. Однако составите­ли словаря обнаружили, что в северном диалекте встречаются и такие слова, которые неизвестны в дру­гих диалектах. Тогда они решили дополнить материал еще и северно-вепсскими добавками. Мария Муллонен отправилась для этого в экспедицию, на сей раз вме­сте с новой сотрудницей сектора языкознания Ниной Григорьевной Зайцевой. Они производили записи в вепсских деревнях, расположенных вдоль дороги, иду­щей по берегу Онежского озера, в частности в Рыбреке и Каскесручье, затем продолжили путь за Свирь в большое село Ошту, куда переселилось много вепсов, особенно шимозерцев.

Рукопись «Словаря вепсского языка» М. Зайцева и М. Муллонен подготовили в 1970 году. После этого М. И. Муллонен перешла работать в Петрозаводский университет, где вскоре стала заведовать кафедрой финского языка и литературы. Еще до ухода из Инсти­тута ЯЛИ она успела основательно углубиться в иссле­дование влияния русского языка на вепсский. Однако работу, уже близкую к завершению, пришлось отложить, потому что преподавание, руководство кафедрой да еще составление учебников отнимали все время.

Не покидали Марию Муллонен и мысли о необходи­мости фиксирования и изучения родного языка. Ее мать последний десяток лет своей жизни прожила в семье дочери, так что Мария имела возможность сколько угодно слушать ее разговоры на богатом и выразитель­ном «колтушском языке». Мария даже успела записать на магнитофон кое-что из рассказов матери, прежде чем она умерла в 1969 году. Колтушский говор записы­вала в те годы также сотрудница Института ЯЛ И Бер­та Абрамовна Порро. М. Муллонен и Б. Порро вместе подготовили целый сборник образцов ингерманландских говоров финского языка. К сожалению, этот сборник и поныне существует только в виде рукописи.

Следует отметить, что супруг Марии Муллонен Юхо, то есть Иван, тоже ингерманландец; он закончил исто­рическое отделение университета, длительное время яв­лялся одним из ведущих профсоюзных деятелей Совет­ской Карелии, в последнее время работал секретарем Карельского областного совета профсоюзов. В 1987 го­ду он вышел на пенсию.

Выше мы уже упомянули Нину Григорьевну Зайце­ву, работающую в Институте ЯЛИ с 1970 года. Она вепсянка, родом из деревни Войлахта, с самой восточ­ной окраины вепсской земли. Это было почти чистой случайностью, что она пришла работать в Карельский филиал Академии наук. Вот как об этом рассказала Мария Муллонен: «Только что вышел из печати сбор­ник «Образцов вепсской речи» (1969), и работа над словарем уже приближалась к концу, когда вдруг из Москвы приехал корреспондент, чтобы взять у нас, у Марии Зайцевой и у меня, интервью. Он написал про наши дела в газете «Неделя». А Нина Зайцева в это время училась в Вологодском педагогическом институте. Она уже написала маленькую научную статью о влия­нии русского языка на ее родной говор, а также вы­ступила с сообщением на заседании лингвистического кружка. Научно-исследовательская работа у нее хоро­шо получалась, и ее преподаватель хотел, чтобы она учи­лась дальше. Однажды преподаватель прочитал в «Неде­ле» о том, что в Петрозаводске ученые занимаются изу­чением вепсского языка, и тогда он отправил в наш ад­рес письмо, в котором спрашивал, можно ли послать к нам студентку Нину Зайцеву, чтобы мы познакоми­лись. с нею и решили, есть ли у нее задатки для науч­ной работы. Нина, учившаяся уже на третьем курсе, приехала, и мы договорились с нею, что после оконча­ния института она придет работать в сектор языкозна­ния. Вскоре Нина Зайцева стала нашей лаборанткой, и в первый же год я взяла ее с собой в поле, чтобы по­делиться с нею опытом собирательской работы. Экспе­диция прошла очень удачно. Мы и теперь еще часто с удовольствием вспоминаем об этой первой для Нины и последней для меня экспедиции!»

Нина Григорьевна Зайцева стала весьма компетент­ным специалистом по вепсскому языку. Говором Войлахты она владеет в совершенстве, потому что для нее он родной, но кроме того ей пришлось основательно познакомиться также с прочими говорами и диалекта­ми вепсского языка. В 1975 году Нина Зайцева успеш­но защитила кандидатскую диссертацию на тему «Именные словоизменения в вепсском языке» (опуб­ликована в 1984 году). Вместе с Марией Ивановной Зайцевой она подготовила материалы по вепсским диа­лектам для «Лингвистического атласа Европы».

Изучением вепсского языка до М. И. Зайцевой. М. И. Муллонен и Н. Г. Зайцевой занимались главным образом M. М. Хямяляйнен и Н. И. Богданов.

Матти (Матвей Михайлович) Хямяляйнен, ингер­манландский финн, родился в 1903 году в деревне Лу­каши (Лууккаси) бывшего прихода Венйоки. В 1920 го­ду он поступил в финский педагогический техникум в Гатчине, стал учителем и три года учительствовал в деревне Нижнее Пурсково. В 1927-1931 годах Хямя­ляйнен опять учился — на отделении нацменьшинств в институте имени Герцена. По окончании учебы он полу­чил направление в Петрозаводск, где стал работать в группе по изучению карельского языка в Карельском научно-исследовательском институте. Однако вскоре он вернулся в Ленинград и в течение шести лет вел в Ле­нинградском университете курс прибалтийско-финских языков. В то же время Матвей Михайлович углубил свои занятия вепсским языком. В частности, исходя из практических потребностей обучения школьников вепс­скому языку, он в соавторстве с учительницей Ф. А. Ан­дреевой, уроженкой средневепсской деревни Пяжозеро, составил вепсско-русский словарь (1936) и учебник по грамматике вепсского языка для 3-4-х классов (1935). После войны Хямяляйнен продолжал препода­вать в Ленинградском университете, но в 1947 году сно­ва приехал в Карелию. В Петрозаводске он вплоть до 1964 года, до ухода на пенсию, трудился в секторе язы­кознания Института языка, литературы и истории. Здесь им было написано более десятка статей, в том числе очерк «Вепсский язык», опубликованный в треть­ем томе академического издания «Языки народов СССР» (1966).

Николай Иванович Богданов родился в 1904 году в деревне Шимозеро, в семье крестьянина-вепса. Он изу­чал и записывал (в последние годы жизни — даже на магнитофон) образцы шимозерского и других диалек­тов своего родного языка, но хорошо владел и карель­ским языком. Мне так и не довелось с ним встретиться лично; летом 1957 года, когда я делал записи вепсской речи в Институте ЯЛИ, Н. И. Богданов с M. М. Хямяляйненым находились в экспедиции. Умер Николай Ива­нович Богданов в 1959 году. Я слышал, что в 1940 го­ду Богданов записывал сказки и другой фольклор от замечательного селецкого сказителя Тимофея Туруева. Причем записей набралось такое большое количество, что Богданов подумывал об издании туруевских текстов отдельным сборником. Кстати, этот самый Тимо Туруев во время войны (весной 1944 года) оказался одним из лучших моих собеседников — знатоков карельского языка.

Сектором языкознания в Институте ЯЛИ с 1961 по 1986 год руководил Георгий Мартынович Керт. Он ро­дился 1 февраля 1923 года в ижорской деревне Камен­ка (Кивикко) Шерепетовского прихода. Его отец, Мар­тин Керт, эстонец (в округе жило тогда много эстон­цев), работал лесником. Мать, Анна Никитична, была русской из деревни Луги, что около Гатчины. Деревня Кивикко была невелика, домов двадцать. В ней даже школы не было, так что Георгию пришлось четыре года ходить в школу за три с лишним километра в село Мишелово. Потом он перешел в Ораниенбаумскую шко­лу, где и учился с пятого по десятый класс.

Чуть ли не со школьной скамьи Георгий оказался в армии и стал защитником Ленинграда. Мать и двух сестер с их детьми эвакуировали в Сибирь, в совхоз Петраки Новосибирской области; отец умер раньше. Сам Георгий был вывезен в феврале 1942 года из бло­кадного кольца вместе с воинским подразделением, в котором служил. Везли их ночью на грузовиках по ледовой дороге Ладоги. Потом Георгий воевал на Вол­ховском фронте, а затем в Прибалтике, где под Ригой, у городка Тукумс, был тяжело ранен. Там же ему была оказана первая помощь, но оперировали уже в городе Себеж; долечивался он в Соликамском госпитале, в Коми АССР. В апреле 1945 года Георгий Мартыно­вич, выздоровев, поехал в Сибирь к матери и сестрам. Оттуда осенью того же 1945 года они все вместе вер­нулись в Ораниенбаум (с 1948 года — город Ломоно­сов).

Прежние его ораниенбаумские учителя предложили Георгию поступать в Ленинградский университет. Вы­держав вступительные экзамены на геологический фа­культет, он начал было учебу, но через полгода, по со­вету студентки-коми Антонины Семеновны Кривощенковой (позднее она стала известным специалистом по пермским языкам), перешел на возглавляемое академи­ком Д. В. Бубрихом финно-угорское отделение этого же университета. Группа студентов на курсе была мало­численной — всего восемь человек, и преподавателей тоже было мало: сам Дмитрий Владимирович Бубрих, Матвей Михайлович Хямяляйнен и преподаватель фин­ского языка Эльза Нюстрем, которую Керт вспоминает с особой благодарностью. Университетский курс Геор­гий Мартынович закончил в 1950 году.

Затем последовали три года аспирантуры в Ленин­градском отделении Института языкознания Академии наук СССР под руководством академика И. И. Меща­нинова; большую научную помощь оказывал Георгию Керту также профессор Тартуского университета Пауль Аристэ. В 1953 году Г. М. Керт защитил диссертацию об инфинитивных формах финского языка и в начале сле­дующего 1954 года переехал в Петрозаводск, где стал научным сотрудником Института языка, литературы и истории.

Г. М. Керт специализировался по диалектам саамов Кольского полуострова. Этой темой он начал занимать­ся по рекомендации Д. В. Бубриха еще в студенческие годы. С 1954 года Керт много раз бывал среди саамов, собирал материалы не только по языку, но и по куль­туре и традиционному жизненному укладу народа. Не­мало интересных наблюдений содержится, в частности, в его статье о сегодняшней жизни Кольских саамов, опубликованной на финском языке. В 1961 году вышел в свет составленный Кертом сборник образцов речи Кольских саамов, а десять лет спустя было издано его фундаментальное исследование кильдинского диалекта, принесшее автору ученую степень доктора филологиче­ских наук.

Большой интерес проявил Г. М. Керт и к вопросам истории отечественной лингвистики. Он писал, напри­мер, об известном русском слависте, академике Ф. Ф. Фортунатове, чья научная деятельность касалась также истории научной и культурной жизни Финлян­дии. Глубокой благодарностью учителю проникнута книга Георгия Керта о видном советском финно-угрове­де, академике Д. В. Бубрихе (1890-1949). Значитель­ный вклад внес Керт и в развитие топонимических ис­следований в Карелии.

Г. М. Керт пользуется среди коллег заслуженным признанием и симпатией. Его часто можно увидеть у нас, в Финляндии, но еще чаще мы видели Георгия Керта в качестве гостеприимного хозяина в секторе язы­кознания Института ЯЛИ и дома, в квартире на улице Дзержинского, где нам посчастливилось познакомиться с раритетами превосходной домашней библиотеки и от­ведать отменных лакомств, которыми потчевала нас хо­зяйка дома Ираида Петровна, библиотекарь по профес­сии. Говоря о Г. М. Керте, нельзя не отметить и то, что он является весьма искусным игроком настольного тенниса.

В мае 1979 года у меня брал интервью для журнала «Пуналиппу» Пекка Зайков, молодой, перспективный исследователь саамского языка. В конце интервью я предложил ему поменяться со мной ролями, и он отве­тил на мои вопросы.

Петр Мефодиевич Зайков родился 16 октября 1946 го­да в селе Кестеньга. Однако детство его прошло в ма­ленькой деревушке, что расположена при верхнем, ковдозерском, конце трех-четырехкилометрового канала Княжегубской ГЭС. Там его родители живут и поныне. В деревне всего пять, домов, и все ее жители — каре­лы. Отец Пекки, Мефодий Ефимович (год рождения 1920), родом из села Ругозеро. Но родовые корни у не­го не чисто карельские, так как в них имеется, видимо, саамская примесь, поскольку прадед Мефодия Ефимо­вича, по преданию, был саамом. Мать Пекки, Ульяна Афанасьевна Юнгина (1918 года рождения), росла на самой северной окраине карельской земли в деревне Тумча Олангской волости; по предположениям сына, среди се предков тоже были саамы. Деревня Тумча больше не существует.

До школы Пекка разговаривал только по-карельски, то есть на говоре, каким пользовались у него дома и б родной деревне. Этот говор довольно близок к фин­ской речи, поэтому учиться литературному финскому языку Пекке было нетрудно.

Мефодий Ефимович в довоенные годы работал шо­фером; вернувшись с войны после ранения в боях на Кестеньгском участке фронта, он стал сначала механи­ком, а затем капитаном буксира, ходившего по Ковдозеру. Разумеется, ему пришлось досконально изучить это большое озеро — со всеми его заливами, островами, по­луостровами и плесами, каждый из которых имеет свое название. И Петр Мефодиевич записал от отца все из­вестные ему местные названия-топонимы.

Вообще, в детский мир Пекки Зайкова органично входило Ковдозеро, на берегах которого было так мало селений. Правда, там и сям попадаются следы от ло­парских очагов и могил в виде каменных груд. Самое крупное селение на Ковдозере находится примерно в полусотне километров от Княжой Губы, на противо­положном берегу озера — оно так и называется Конец-Ковдозеро или просто Конец озера (Коутаярвенпяя или Ярвенпяя). В 1905 году в нем насчитывалось всего шесть домов, теперь их около тридцати. Карелки из Конец-Ковдозера славились с давних пор как колдуньи. Здесь еще живут фольклорные традиции. Петр Мефо­диевич рассказывал, что встретил в деревне одну очень хорошую причитальщицу. «Если хочешь, я попричитываю», — сказала она Зайкову и исполнила плач по сы­ну, погибшему на войне. Пекка записал причеть, но ее расшифровка с магнитофонной ленты — дело трудное, даже если хорошо знаешь местный говор.

Неподалеку от родной деревни находится село Кня­жья Губа, куда Пекка ходил в школу с первого по де­сятый класс.

Отслужив три года в армии, Петр Зайков поступил в 1968 году на отделение финского языка и литерату­ры Петрозаводского университета. В 1973 году он за­кончил университет и стал работать лаборантом в сек­торе языкознания Института ЯЛИ. Зайков помогал Г. М. Керту в сборе материала по бабинскому диалекту и в расшифровке саамских записей. В конце следующе­го года он поступил в аспирантуру и всецело отдался изучению бабинского диалекта.

П. М. Зайков совершил много экспедиций к Коль­ским саамам, обычно вместе с Г. М. Кертом. Они со­вместно подготовили к печати сборник образцов бабин­ского и иоканьгского диалектов саамского языка (кни­га издана в 1988 году). Бабинский диалект Керт и Зайков изучали в деревне Ене, где раньше жили финны. В 1937 или 1938 году в Ене был образован колхоз, и ба­бинские саамы вступили в него. Саамское поселение Бабино расположено на неудобном для жилья месте — на краю болота у небольшого озерка, немного повыше озера Имандра. Деревня Ена все больше обрусевает. Дети здесь кое-как еще понимают саамскую речь, но сами не говорят на родном языке. Чисто саамских се­мей в Ене всего пять, но есть еще смешанные семьи — саамско-финские и саамско-русские. Сборник образцов саамской речи, составленный Г. М. Кертом и П. М. Зай­ковым, интересен разносторонностью тематики: верова­ния, предания, бытовые рассказы о жизни саамов, есть даже йойги.

В 1983 году П. М. Зайков перешел в Петрозавод­ский университет на кафедру финского языка и лите­ратуры. Там он проработал преподавателем пять лет, ведя, в частности, курс карельского языка. Наряду с преподавательской деятельностью Петр Мефодиевич написал на финском языке учебник «Диалектология ка­рельского языка» (издан в 1987 году, объем 128 стра­ниц), в котором на богатом материале раскрыл осо­бенности основных диалектов (включая людиковский) и, прежде всего, их морфологические различия. В 1988 году П. М. Зайков вернулся в Институт ЯЛИ.

Долгое время сбором и изучением топонимики Ка­релии никто в Институте ЯЛИ не занимался. Интерес к ней пробудился позднее. Начало этой работе поло­жил в 1960-х годах аспирант Войтто Лескинен, но он успел только разработать программу сбора полевого материала и опубликовать несколько статей, так как ушел в журналистику. Продолжать начатое им дело взялась Нина Николаевна Мамонтова.

Нина Мамонтова родилась в Петрозаводске, по про­исхождению она людик, ибо ее родители, Анна Петров­на и Николай Константинович Мамонтовы, оба явля­ются уроженцами людиковской деревни Виданы на ре­ке Шуе. Окончив университет, Нина Николаевна не­сколько лет работала учителем русского языка и лите­ратуры в Гирвасе, затем секретарствовала в райкоме комсомола. За эти годы она почти забыла родной язык, но стоило ей вернуться в Петрозаводск и в 1970 году поступить на работу в сектор языкознания, как интерес к нему сразу ожил.

H. Н. Мамонтова на протяжении ряда лет собирала топонимику карел-ливвиков и одновременно на мате­риалах топонимии Олонецкого района писала кандидат­скую диссертацию, которая была в 1982 году издана отдельной книгой; в том же году состоялась и защита диссертации. Еще до этого Нина Мамонтова в соавтор­стве с Георгием Мартыновичем Кертом написала не­большую научно-популярную книжку «Загадки карель­ской топонимики», вышедшую в свет в 1976 году; вто­рое, исправленное и дополненное издание книжки по­явилось в 1982 году. Авторы рассказывают в ней о про­исхождении и значении таких известных названий Ка­релии, как Олонец, Кемь, Кивач, Кондопога, Ладога, Онего, Сорока, Сулажгора, Валаам и многие другие.

На широком поприще изучения топонимики Карелии у Нины Николаевны появилась в 1978 году коллега, Ирма Ивановна Муллонен. Ирма пришла в Институт ЯЛИ после окончания университета и сразу занялась сбором топонимики вепсского края. Таким образом, она пошла, можно сказать, по стопам своей матери, Марии Муллонен. Ирма много трудилась в поле и упор­но писала, поэтому неудивительно, что уже в 1985 году у нее была подготовлена кандидатская диссертация по вепсской топонимике. При работе над диссертацией по­мимо собственных материалов Ирма Ивановна исполь­зовала также материалы прионежско-вепсского фонда из топонимического архива Финляндии.

Летом 1957 года, когда мы с женой впервые при­ехали в Петрозаводск, нашими добрыми опекунами бы­ли сотрудницы словарной группы Института ЯЛИ Анни Флинкман и Хельми Лехмус. В то время Институт еще располагался в старом здании на проспекте Урицко­го, 92. Как раз шла работа над русско-финским слова­рем. Кроме Флинкман и Лехмус в группу позднее во­шли еще Мартти Куусинен и Вера Оллыкайнен.

Анни Флинкман родилась 17 октября 1903 года в Петербурге. По окончании Гатчинского педагогическо­го училища (с преподаванием на финском языке) она семь лет учительствовала в начальной школе деревни Лепписаари Токсовского прихода, затем — год в дерев­не Румпели около Ропши. В 1931-1933 годах Анни училась (одновременно продолжая преподавать) в пед­институте имени Герцена. В 1933 году она переехала в Карелию вслед за мужем, Юхо Марттиненом, когда его перевели из Рябовского сельскохозяйственного учи­лища в Петрозаводскую высшую партийную школу в качестве преподавателя русского языка. В Петрозавод­ске Анни сначала работала учителем финского языка в финской школе, затем учительствовала в Лехте Тунгудского района. В 1940 году, когда был открыт Пет­розаводский университет, Анни Флинкман пригласили вести курс финского языка, хотя основной ее работой в то время оставалось преподавание финского языка в Петрозаводском педучилище. В 1949 году Флинкман перешла в Институт ЯЛИ для участия в составлении русско-финского словаря. Когда в 1961 году работа над рукописью словаря была завершена, Анни Флинкман вышла на пенсию. Тем не менее она долго еще продол­жала заниматься этим словарем, внося в него исправ­ления и дополнения для нового издания.

Хельми Лехмус родилась 6 октября 1906 года в Пе­тербурге, куда ее родители переехали из Финляндии. Здесь отец, Юхо Хямяляйнен, стал работать столяром-модельщиком на одном из литейных заводов. Хельми Хямяляйнен закончила Гатчинское педагогическое учи­лище, проработала год учительницей в деревне Мийккулайнены на берегу Ладоги, потом пошла учиться на финское отделение герценовского пединститута. В 1930 году она окончила институт и начала трудиться в Ленинграде: учителем финского языка в школе вто­рой ступени, преподавателем литературы на финском отделении Коммунистического университета, переводчи­ком финских передач Ленинградского радио. Эвакуиро­ванная во время войны в Иркутск, Хельми Лехмус пре­подавала там русский язык, а вернувшись в 1945 году в Петрозаводск, она выполняла разные работы: в Ин­ституте ЯЛИ занималась сначала изучением фольклора, но вскоре перешла на литературоведение, в 1949 году работала переводчицей в газете «Тотуус», год спустя по заданию республиканского Министерства просвеще­ния писала учебники на финском языке, затем опять преподавала финский язык в учительском институте. В конце концов она снова вернулась в Институт ЯЛИ, чтобы принять участие в составлении вышеупомянутого словаря. В 1963 году этот русско-финский словарь был издан. И Хельми Лехмус, пройдя весь свой длинный трудовой путь, вышла на пенсию.

Мартти Эсович Куусинен известен как опытный лек­сикограф и авторитетный университетский преподава­тель. Он родился 13 октября 1928 года в Ленинграде. Его отец, Эса Куусинен — сын Отто Вильгельмовича Куусинена. Первые пять классов Мартти окончил в Петрозаводске. Во время войны он находился в эва­куации в Башкирии, недалеко от Уфы. Вернувшись в 1945 году в Петрозаводск, Мартти за один год одолел учебную программу девятого и десятого классов. В 1946 году он был принят в Петрозаводский универси­тет на отделение русского языка и литературы, но в 1948 году перешел на финно-угорское отделение. В 1951 году Мартти Куусинен окончил университет и поступил в аспирантуру при Тартуском университете. Кандидатскую диссертацию на тему «Причастия в фин­ском языке» он защитил в Москве в 1954 году, глав­ным оппонентом на защите выступил профессор Васи­лий Лыткин. Затем начался первый академический «заход» Мартти Эсовича — работа над русско-финским словарем. Когда словарь был подготовлен к печати и в 1963 году издан, Куусинен перешел в университет преподавателем на только что созданное отделение финского языка и литературы. В 1966 году он получил звание доцента. Около пятнадцати лет проработал Мартти Эсович Куусинен в университете, заслужив ре­путацию аккуратного и требовательного, уважаемою студентами преподавателя.

Но прежнее увлечение словарной работой все же не прошло. В 1978 году М. Э. Куусинен возвратился в Институт ЯЛИ на должность старшего научного со­трудника. Первое задание, которое он получил, было со­ставление маленького, на 14 тысяч слов, финско-рус­ского словаря. Рукопись была готова уже в 1979 году» сам словарь вышел в свет в 1981 году.

В 1988 году вышел из печати «Учебный русско-фин­ский словарь глагольного управления». Мартти Кууси­нен составил этот 500-страничный словарь в соавторст­ве с Валентиной Сухановой-Тойкка, предназначая его в первую очередь для финнов, изучающих русский язык, и для русских, изучающих финский. При этом предполагается, что пользующиеся словарем уже знают азы русского языка.

Все 1980-е годы М. Э. Куусинен трудился над боль­шим русско-финским словарем, разумеется, на основе составленного им вместе с В. М. Оллыкайнен двадцать лет тому назад «Русско-финского словаря» на 61 000 заглавных слов. В новом, основательно обновленном, словаре число заглавных слов превысит 70 000. Особен­но много слов прибавится из области науки, фразеоло­гизмы тоже будут представлены значительно обильнее, чем в прежнем словаре. В этой работе вместе с Март­ти Эсовичем участвовали также его коллеги В. М. Ол­лыкайнен и Юлия Сюрьялайнен-Коппалева. Финская лексика выверялась в Финляндии, этим занимался глав­ным образом Матти Есканен в Йоэнсуу. Рукопись слова­ря подготовлена к печати и послана в издательство «Русский язык» в Москву.

Мартти Куусинен — прирожденный лексикограф. Во время нашей беседы, состоявшейся в 1987 году, я спро­сил его: «Что ты делаешь в противовес тяжелой сло­варной работе?» Мартти просто ответил: «В противовес я делаю словарь».

Вернувшись из университета в Институт ЯЛИ, Март­ти Куусинен еще много лет продолжал читать студен­там лекции по истории финского литературного языка и по исторической фонетике финского языка. И даже потом, отказавшись от преподавания, он еще рецензи­ровал тематически близкие ему как лексикографу сту­денческие дипломные работы.

Составление словарей настолько трудоемкое дело, что оно отнимает у Мартти Куусинена, в сущности, все время, и он не успевает читать финскую художествен­ную литературу в той мере, в какой хотелось бы. «Ни­чего не поделаешь, не успеваю», — смиренно констати­рует Мартти Эсович, явно довольный своей участью лексикографа.

Изданный в 1955 году финско-русский словарь свою службу сослужил. Назрела потребность в новом, более современном и полном словаре. В соответствии с заклю­ченным в 1965 году договором, финляндские лексико­графы Игорь Вахрос и Антти Щербаков в сотрудниче­стве с советскими языковедами Верой Оллыкайнен и Ирмой Сало из Института ЯЛИ в Петрозаводске и ре­дакторами издательства «Советская Энциклопедия» Елизаветой Нарбут и Нелли Семеновой в Москве, при­ступили к составлению большого «Финско-русского сло­варя». И вот в 1975 году словарь был издан объемом в 815 трехколонных страниц, на 82 000 заглавных слов. На В. Оллыкайнен и И. Сало была возложена забота о том, чтобы в словаре нашла максимально полное от­ражение лексика сложившегося в Советской Карелии финского языка. При объяснении финских слов авторы использовали встречающиеся в северно-русских говорах заимствования из прибалтийско-финских языков.

В секторе языкознания Института ЯЛИ начиная с 1964 года шла работа над словарем северно-ингер­манландских говоров. Материал для него собирали ингерманландки Вера Оллыкайнен и Берта Порро. Одна­ко в 1965 году работа прервалась: Оллыкайнен вошла в группу авторов большого финско-русского словаря, а Порро (ставшая вскоре Лайдинен — супругой истори­ка Арви Лайдинена) перешла работать корректором в финскую редакцию издательства «Прогресс». И толь­ко после того, как в 1975 году «Финско-русский словарь» вышел в свет, Вера Михайловна Оллыкайнен возобно­вила работу над ингерманландским словарем. Даже в одиночку она настолько успешно трудилась, что уже в 1980 году рукопись была готова к печати.

Этот труд является важным вкладом в изучение фин­ского языка, потому что в наших (финляндских) архи­вах северно-ингерманландские говоры представлены крайне скудно. Общий объем двухтомного словаря со­ставляет 880 машинописных страниц. Объяснения слов и примеры даются с переводами на русский язык, что доставило автору и редактору немалые трудности. Раз­деление словаря на два тома связано с тем, что один том отведен для лексики колтушского говора (в основ­ном это материалы записей и расшифровок, сделанных Б. А. Порро), другой — для лексики говора Вуоле или Волоярви, записанной В. М. Оллыкайнен. Каждый том содержит около 25 000 словарных карточек.

Вера Михайловна Оллыкайнен родилась 22 декабря 1919 года в деревне Вуолеярви (Волоярви) прихода Вуоле. У себя в деревне она закончила четыре класса финской школы. Деревня в то время была довольно большая, пятьдесят семь домов. Родители Веры были уроженцами Волоярви. Отец, Микко Оллыкайиен (год рождения 1884) всего полтора года ходил в школу, но, по мнению односельчан, вполне мог бы в силу своей одаренности выучиться на кого угодно; умер он в 1942 году. Мать Веры, Мари (девичья фамилия Раутанен, год рождения 1889), не умела ни читать, ни писать, но в совершенстве владела искусством слова. Вся ее речь была пересыпана пословицами, поговорка­ми, образными сравнениями. Мари могла, когда это бы­ло необходимо, например в эвакуации, изъясняться да­же по-русски, правда, с горем пополам. «Русская речь у мамы звучала так комично, что ее невозможно было слушать без смеха», — вспоминала Вера Михайловна. Зато мать оказалась прекрасной наставницей дочери, когда та принялась записывать слова родного говора. И позднее Вера Михайловна не раз жалела, что из-за своей занятости всякими словарными работами так ма­ло успела записать от матери. Мари Оллыкайиен умер­ла в 1961 году.

Больше всего Вера Михайловна сделала записей по говору Вуоле от Евы Тюни, жены дяди по матери. Ева была прямо-таки идеальным информатором для языко­веда. Она плохо владела русским языком и поэтому в свою речь редко добавляла русские слова. Несмотря на то, что родители Евы когда-то пришли в Волоярви из Финляндии, их дочь, родившаяся здесь в 1900 году, разговаривала, как считает Вера Оллыкайиен, на чис­том, совершенно незасоренном волоярвском говоре. После смерти Евы Тюни в 1977 году ее дочь Хильма, тоже превосходно владеющая местным говором, помо­гала своей двоюродной сестре Вере в доработке слова­ря. Весьма полезным обстоятельством явилось и то, что вычитку перепечатанного текста выполняла Лиля Кири­ну, мать которой родом из Колтуш. Но особенно раду­ет Веру Оллыкайиен, что ответственным редактором словаря стала ее давняя хорошая подруга Мария Муллонен.

Вера Оллыкайнен приехала в Петрозаводск из Хи­бин, где училась с пятого по десятый класс. В 1938 го­ду она начала изучать русский язык в Петрозаводском педагогическом институте, а в марте 1941 года пере­шла на финно-угорское отделение университета, но ус­пела поучиться всего несколько месяцев; когда нача­лась война, Вера пошла работать на Онежский трак­торный завод. Вместе с заводом эвакуировалась в Красноярск. Там она проработала до весны 1944 го­да. Узнав, что университет из Петрозаводска эвакуиро­вался в Сыктывкар, Вера Оллыкайнен поехала туда — и по пути даже встретилась со своей матерью. В Сык­тывкаре Вера закончила университет, вернулась в Пет­розаводск и получила направление на работу в редак­цию газеты «Тотуус». Затем поступила в аспирантуру и под руководством московского профессора Клары Майтинской подготовила исследование по финскому языку.

В других секторах Института ЯЛИ у меня тоже появилось немало знакомых. Так, во время моей первой поездки к тверским карелам в 1957 году мой спутник IO. С. Елисеев взял с собой в дорогу незадолго до это­го изданную в Петрозаводске книжку А. С. Жербина «Переселение карел в Россию в XVII веке», и мы с большим интересом читали ее. Позднее я познакомил­ся и с самим Алексеем Степановичем, уроженцем оло­нецкой деревни Нурмойла (Нурмолица). Здесь, в Нурмолице, родились и его отец, Степан Николаевич (год рождения 1902), и мать, Татьяна Никитична (1900). У Татьяны Никитичны было еще три сестры, и все они вышли замуж в свою деревню, за своих односельчан. У Степана и Татьяны было четыре сына, из которых живы трое.

Алексей Степанович Жербин родился 19 марта 1923 года. Первые четыре класса он закончил в Нурмолице, затем год ходил в «школу молодежи» в Олон­це, а когда в 1936 году семья переехала в Кемь, учился там с шестого по десятый класс. В 1937 году умер отец, и матери пришлось одной растить сыновей.

Началась вторая мировая война. Алексея из-за инва­лидности в армию не взяли, и, по совету известного ис­торика E. С. Гардина, он поступил в Петрозаводский университет, который вскоре был эвакуирован в Сык­тывкар. В августе 1944 года университет вернулся в Пет­розаводск. Преподавателями истории в то время рабо­тали И. И. Кяйвяряйнен и Я. А Балагуров (1904-1977). Яков Алексеевич Балагуров стал добрым настав­ником для многих историков Карелии, в том числе и для Алексея Степановича Жербина.

В 1946 году А. С. Жербин закончил университет и его приняли на должность младшего научного сотруд­ника в Институт языка, литературы и истории. Осенью 1948 года Алексей Степанович поступил в аспирантуру. Его научными руководителями стали ленинградские спе­циалисты по средневековью и истории прибалтийских стран историки И. И. Смирнов и И. П. Шаскольский. В январе 1952 года А. С. Жербин защитил кандидат­скую диссертацию по теме: «Переселение карел на рус­ские земли в первой половине и середине XVII века». Это исследование в 1956 году вышло в свет в сжатом виде отдельной книжкой под названием «Переселение карел в Россию в XVII в.».

В своих дальнейших исследованиях Алексей Степа­нович касался более поздних периодов и других тем. Например, в 1963 году в издательстве «Наука» вышла его монография о становлении рабочего класса Финлян­дии во второй половине XIX века, а в 1971 году в Пет­розаводске — монография о промышленных рабочих Ка­релии 1946-1958 годов. Заметен вклад А. С. Жербина и в коллективный труд «Карелы Карельской АССР», изданный в 1983 году; им написана, в частности, глава об истории карельской народности в XV — XIX веках.

Однако тема переселения карел в XVII веке про­должает интересовать А. С. Жербина, доказательством чего служит его доклад на Таллиннском симпозиуме скандинавистов в 1982 году, в котором проанализиро­ваны работы современных финляндских историков, ка­сающиеся проблемы исхода карел.

В 1962 году А. С. Жербин стал старшим научным сотрудником Института ЯЛ И, а в 1972 году сменил В. И. Машезерского на посту заведующего сектором ис­тории. В настоящее время в этом секторе работают око­ло десятка научных сотрудников, кандидатов историче­ских наук, и шесть лаборантов. Сотрудники сектора ве­дут работы по нескольким направлениям. Для финлянд­ских историков наибольший интерес представляет вы­полняемая в сотрудничестве с университетом Йоэнсуу подготовка к изданию документов по истории Карелии XVI — XVIII веков и, в первую очередь, писцовых книг («поземельных книг»). С финской стороны работой ру­ководит профессор университета Йоэнсуу историк Хейкки Киркинен.

Алексей Степанович Жербин известен в Финляндии как весьма основательный, строгий исследователь, и финские коллеги признают высокую научную ценность его трудов. Одно из доказательств признания заслуг А. С. Жербина — присвоение ему в 1979 году звания по­четного доктора университета Йоэнсуу.

Институтские и общественные дела на протяжении десятилетий настолько плотно заполняли жизнь Алек­сея Степановича, что совсем мало оставалось времени на занятия любимым делом — живописью. Сам Жербин считает, что, если бы не война, он, пожалуй, мог бы стать художником. Еще школьником Алексей два года заочно учился во Всесоюзной художественной школе имени Н. К. Крупской, но война прервала ученье. Одна­ко увлечение осталось. Алексей Степанович продолжа­ет заниматься живописью, особенно когда бывает на своей даче на берегу Шапшезера или в родной деревне Нурмолице , где обычно проводит часть отпуска.

В 1988 году А. С. Жербин вышел на пенсию, однако продолжает участвовать в научной и общественной жиз­ни института.

Научным сотрудником сектора истории многие годы был Юхо (Иван Иванович) Миеттинен, который хорошо известен у нас в Финляндии, особенно по 1964-1972 годам, когда он был заместителем министра куль­туры Карельской АССР.

Родился Юхо Миеттинен 20 февраля 1924 года в деревне Кимасозеро. Его отец, Юхо Соломонович, 1889 года рождения, был финном-саво из деревни Туусниеми. Совсем еще мальчишкой Юхо-отец оказался в Канаде, оттуда перебрался в США и поселился неда­леко от Лос-Анжелеса. Там он женился на девушке-финке Санни. Но в 1921 году жена утонула, и Юхо с двумя дочками вместе со многими финскими семьями переехал в 1922 году в Советскую Россию. Одна из до­чек, Айли, вскоре умерла, но вторая, Хейди, родившая­ся в 1907 году, прожила более шестидесяти лет и умерла в 1968 году. Выучившись на бухгалтера, она ра­ботала в Петрозаводске.

В Советской Карелии в 1920-х годах остро не хвата­ло учителей, и Юхо Миеттинена направили преподава­телем в Кимасозеро. Там он познакомился с Оуди (Ев­докией) Васильевной Валдаевой, и она стала его вто­рой женой. Оуди Валдаева родилась в 1903 году в де­ревне Лувозеро. Ее мать была уроженкой Костомукш­ской деревни Суоярви и приходится родственницей пи­сателю Яакко Ругоеву. В Кимасозере у супругов Миеттиненов родился сын, которому дали имя по отцу — Юхо (Иван). Второй из оставшихся в живых сыновей, Микко, родился в 1933 году в Петрозаводске, он стал инженером-электриком, живет в Кеми и работает на­чальником участка «Ондагэсстроя».

Юхо-отец из Кимасозера переехал в Петрозаводск и трудился на Соломенском лесозаводе. Но время от вре­мени его отправляли на партийную работу в разные районы Карелии и, в частности, в Кестеньгу и Тунгуду. Однажды зимой он в дороге сильно простудился, забо­лел и летом 1936 года умер.

Юхо-сын начал свое ученье в Тунгуде, однако уже со второго класса по восьмой учился в Соломенном. Во время войны мать вместе с двумя сыновьями была эва­куирована в Шангальский район Архангельской обла­сти. После войны Юхо работал в Сортавале электромон­тером и занимался в вечерней школе. В 1949-1951 го­дах И. И. Миеттинен учился в Петрозаводске в парт­школе, после чего был направлен на работу в Кале­вальский райком партии. Осенью 1952 года он посту­пил на организованные при партшколе курсы финно­язычных переводчиков и редакторов. По окончании кур­сов Миеттинен стал работать заведующим отделом про­паганды в редакции газеты «Тотуус». В 1957 году Миеттинена выбрали секретарем Кемского райкома партии. С 1961 по 1964 год он снова учился — теперь уже в Академии общественных наук при ЦК КПСС. Там И. И. Миеттинен подготовил кандидатскую диссертацию о взаимоотношениях Финляндии и Советского Союза в послевоенный период.

После учебы Юхо Миеттинен был назначен замести­телем министра культуры КАССР, и эту должность он исполнял много лет. В 1972 году Юхо Иванович стал старшим научным сотрудником Института ЯЛИ и про­должил исследовательскую работу, которую начал в своей кандидатской диссертации.

Хочется добавить к биографии Юхо Миеттинена еще два важных, на мой взгляд, факта. Весной 1968 года он привез в Финляндию, по приглашению общества «Калевала», Шелтозерский вепсский народный хор. В этом хоре, насчитывавшем около двадцати исполни­телей, среди певиц оказалось несколько таких, которые при первой же встрече проявили себя бойкими собесед­ницами с четкой, ясной речью. Я высказал Юхо Миеттинену мысль, что рассказы этих женщин непременно надо записать для нашей фонотеки, и он согласился с моим предложением. Женщины тоже охотно согласи­лись побеседовать. И во время перерывов между вы­ступлениями мы, при участии наших языковедов — зна­токов вепсского языка, записали разных рассказов о традиционной вепсской культуре на целых 23 часа.

В 1972 году, когда мы с женой приехали в Каре­лию, нашим сопровождающим в поездке по деревням ругозерского края (Погост, Ондозеро и Тикша) был Юхо Миеттинен[7].

Немало потрудился на своем веку в филиале Академии наук и в Петрозаводском университете, а также и на высоких общественных постах Иосиф Иванович Сюкияйнен. Он родился 10 апреля 1900 года в деревне Суомен Вуйссакка прихода Хиетамяки. Иосифу, одному из двенадцати детей крестьянина-савакко, удалось в 1914 году поступить в Петербургское педагогическое училище. Закончив училище, он стал учителем, а когда ему исполнилось 19 лет, был избран заведующим шко­лой в Аннанмойсио, затем работал директором школы крестьянской молодежи в Стрельне, инспектором ленин­градского Пригородного районо.

Иосиф Сюкияйнен приехал в Карелию в 1933 году, через год после окончания вечернего отделения педаго­гического института имени Герцена. Здесь его трудовой путь был сплошным восхождением. Сначала он работал заместителем наркома по народному образованию, за­тем секретарем обкома партии, заместителем председа­теля Совнаркома и министром иностранных дел. И. И. Сюкияйнен руководил также открытым в 1949 го­ду в Петрозаводске Институтом Маркса — Энгельса — Ленина, который положил начало изданию на финском языке сочинений В. И. Ленина.

Научная деятельность И. И. Сюкияйнена была в зна­чительной степени посвящена таким важным этапам ис­тории Финляндии, как 1905-1907 и 1917-1920 годы. Свою кандидатскую диссертацию он написал по теме «Карельский вопрос во взаимоотношениях между Со­ветским Союзом и Финляндией в 1918-1920 гг.», его докторская диссертация «Революционные события 1917-1918 годов в Финляндии» была издана отдель­ной книгой в 1962 году. Защитив докторскую диссертацию Сюкияйнен перешел на преподавательскую рабо­ту в Петрозаводский университет.

Несмотря на то, что на большинстве постов Иосифу Ивановичу приходилось пользоваться русским языком, он никогда не забывал финского языка и родной ингер­манландской речи. Я убедился в этом И апреля 1966 го­да на вечере, устроенном в Петрозаводском университе­те в честь хельсинкских студентов, которые приехали со мной на полевую практику. Иосиф Сюкияйнен вместе со своей женой-эуремейкой, уроженкой деревни Тюрон Савотта, помогли мне в тот вечер уточнить некоторые ингерманландские слова и обороты.

Умер Иосиф Иванович Сюкияйнен в 1977 году.

Сын И. И. Сюкияйнена Рудольф — известный жур­налист. Часть года он живет в Москве, часть — в Пет­розаводске. В 1979 году Рудольф Иосифович опублико­вал в газете «Неувосто-Карьяла» цикл статей на тему «Горький и Суоми», которые в Финляндии были встре­чены с интересом. В сентябре 1979 года он с увлечени­ем рассказал нам с Хельми о том, что недавно обнару­жил в архиве Архангельского музея до сих пор неиз­вестные материалы о путешествиях Лённрота и Кастрена.

Одновременно с И. И. Сюкияйненым несколько де­сятилетий трудился в Карелии еще один историк ингер­манландского происхождения Иван Иванович Кяйвяряйнен. Юхо (Иван) Кяйвяряйнен родился 30 июня 1912 года в деревне Кяйвяря прихода Хиетамяки. Пер­вый раз он приехал в Карелию шестнадцатилетним в 1928 году — учителем в Селецкую школу Сегозерского района. В 1930-1934 годах Иван Кяйвяряйнен учил­ся в герценовском институте, затем два года препода­вал историю в Петрозаводском пединституте. В 1937 го­ду он продолжил учебу в аспирантуре Ленинградского университета при кафедре истории нового времени за­падных стран. В кандидатской работе он рассматривал движение финляндских активистов (так называемое «егерское движение») в годы первой мировой войны. Диссертация писалась долго, и только в 1943 году со­стоялась ее защита в Саратове, куда был эвакуирован Ленинградский университет. Ивану Ивановичу Кяйвяряйнену пришлось со своей семьей пережить начало блокады, а весной 1942 года их эвакуировали по ледо­вой дороге.

Из Саратова И. И. Кяйвяряйнена направили в Сык­тывкар, где находился в эвакуации Петрозаводский университет. Вскоре его избрали заведующим кафед­рой всеобщей истории. На этой должности он прорабо­тал 37 лет, вплоть до 1982 года, но и после того про­должал читать в университете лекции и руководить дип­ломными работами студентов. С 1947 по 1958 год он был еще и деканом историко-филологического факуль­тета. Немалый организаторский талант проявил Юхо Кяйвяряйнен, чтобы в Петрозаводском университете снова возобновилось преподавание финского языка.

В 1965 году И. И. Кяйвяряйнен защитил докторскую диссертацию «Международные отношения в Северной Европе в начале XIX столетия и присоединение Финлян­дии к России в 1809 году». На следующий год ему было присвоено звание профессора. Юхо Кяйвяряйнен лично познакомился со многими финляндскими учеными, так как принимал участие в финско-советских встречах ис­ториков, а также читал лекции в наших университетах.

В Петрозаводске работают и другие историки-ингерманландцы. Один из них — Арви Павлович Лайдинен (Лайтинен), родившийся 8 июля 1935 года. Окончив университет, он работал учителем в Ребольской школе. В 1964 году Арви Лайдинен поступил в аспирантуру, кандидатскую диссертацию на тему «Положение Фин­ляндии в составе шведского государства (вторая поло­вина XVIII века)» защитил в 1969 году. В 1972 году он выпустил книгу под названием «Очерки истории Фин­ляндии второй половины XVIII века». Ему принадле­жит также ряд статей и монографий: «Развитие капи­тализма в промышленности Финляндии (первая полови­на XIX в.)», «Социально-экономические реформы в Финляндии 1850-1870 годов» (1982) и «История аг­рарных взаимоотношений в Финляндии» (1986). Арви Лайдинен работает в секторе истории Института ЯЛИ и читает лекции в университете.

Профессор Петрозаводского университета, заведую­щий кафедрой всеобщей истории Лео Суни является сыном финна-ингерманландца, известного театрального деятеля Вальтера Суни. В университет Лео Вальтеро­вич пришел в 1981 году — после многолетней и продук­тивной работы в Институте ЯЛИ. Наиболее крупное его исследование, вышедшее в 1979 году, посвящено анализу общественно-политического развития Финлян­дии в 1850-1870 годах. Насколько мне известно, в Финляндии эта изданная на русском языке моногра­фия до сих пор даже не представлена читателям. Л. В. Суни рассматривает в ней, опираясь в значитель­ной мере на новые источники, многократно обсуждав­шийся вопрос: почему Финляндии была предоставлена возможность в течение длительного времени оставаться на особом положении — по сравнению с другими наро­дами России. По мнению Л. Суни, делалось это из стра­тегических соображений, поскольку Финляндия прикры­вала Россию от Швеции.

Из всех петрозаводских ученых у нас в Финляндии наибольшей известностью пользуется, несомненно, ли­тературовед, доктор Эйно Карху. Финн-ингерманландец по происхождению, он родился 27 ноября 1923 года в деревне Суомен Вуйссакка (Финско-Высоцкое) быв­шего прихода Хиетамяки. Деревня была небольшая — 27 домов. До Ленинграда — больше тридцати километ­ров. В деревне жили одни финны. Среди жителей были и пришлые люди — бывшие пастухи и плотники, кото­рые когда-то появились здесь в поисках заработка.

Отца звали Хенно (Генрих) Карху. Здесь же, в де­ревне, жили братья отца — Антти, Юнни и Осси. Стар­ший брат Адам, по-ингерманландски Аату, проживал в соседней деревне Райккосет, сестра отца вышла за­муж в деревню Рюёми.

Мать, Мари, была родом из Алакюля, что в 3-4 ки­лометрах от Суомен Вуйссакка, вернее из той ее части, в которую входили всего два дома и которая называ­лась деревней Руйла. В Алакюля жили три мамины сестры — вдовы со времен первой мировой войны, на которой погибли их мужья. В этой среде, где родствен­ные отношения еще сохраняли свою связующую силу и односельчане еще оставались добрыми, общительны­ми, в семье Мари и Хенно Карху выросли дети — сы­новья Аапо, Юхо, Алэ, Эйно и дочери — Катри и Лююти; теперь из них живы только Эйно, младший из братьев, и Лююти, родившаяся в 1929 году.

Дома говорили по-фински, тем более что мать и не умела говорить по-русски. Но отец вполне прилично владел русской речью, умел даже писать по-русски, так что, когда Эйно отправляли в магазин, находившийся в соседней деревне Венняйн Вуйссакка (Русско-Высоцкое), отец давал ему с собой листок с перечнем поку­пок, который следовало вручить продавцу. Русскому языку Хенно Карху выучился во время своих разъез­дов. Дело в том, что он не только занимался, как обык­новенные крестьяне, земледелием и держал нескольких коров, овец, кур и пару лошадей, но подрабатывал еще и тем, что был так называемым «телятником», то есть закупал скот, а мясо отвозил на продажу в Питер.

В те годы, когда Эйно Карху был еще совсем ма­леньким, жизнь в Ингерманландии стремительно воз­рождалась из состояния разрухи, которую причинили войны. Люди верили в успех НЭПа, и эта вера вдох­новляла их на труд, а также на активное участие в раз­нообразных культурных начинаниях и движениях. Но в конце 1920-х годов период НЭПа кончился, великие планы и надежды постепенно угасли. Начались труд­ные времена. Самым крупным переворотом в жизни крестьянства явились насильственная коллективизация, аресты и выселения.

Ближайшая школа, где обучение велось на финском языке, находилась в деревне Кяйвяря. Там же стояла построенная в середине XVIII века деревянная церковь прихода Хиетамяки. В Кяйвярскую школу Эйно ходил только один год.

В 1929 году по Финско-Высоцкому прокатилась пер­вая волна репрессий. Ее жертвами оказалась в числе прочих семья дяди по отцу. Следующая волна задела уже родной дом Эйно Карху. После того как в 1931 го­ду в деревне был образован колхоз, Хенно Карху был объявлен кулаком, и его вместе со всей семьей высла­ли на Кольский полуостров в Хибины. Там им пришлось жить в палатке.

Мать, жалея младшего сына, отправила его из Хи­бин обратно в родные места, в деревню Алакюля, на попечение старой бабушки и Мар-тети, вдовы маминого брата Пааво. В Алакюля Эйно стал учиться дальше, но, прожив здесь два года, затосковал по родителям и вер­нулся в Хибины. К тому времени семья Карху уже пе­ребралась в поселок Юкспор и жила в большой тесноте в кишащем клопами бараке.

В городе Хибины для сосланных ингерманландцев была открыта школа с преподаванием на финском язы­ке. Здесь Эйно учился полтора года, однако ходить в школу за семь километров, особенно зимой, оказалось для мальчика очень тяжело, и родители перевели сына в поселковую русскую школу, хотя Эйно почти совсем не умел говорить по-русски. «Первое время я был со­всем как немой, — вспоминал Эйно Карху. — Прошло три года, прежде чем я научился разговаривать и писать по-русски не хуже одноклассников; труднее всего мне да­вались шипящие звуки и орфография».

После «зимней войны» 1939-1940 годов была обра­зована Карело-Финская ССР, и проживавших на тер­ритории Кольского полуострова карел и финнов, в том числе ингерманландцев, переселили на земли новой рес­публики. Семья Карху была отправлена в Пудожский район, сначала в деревню Семеновскую, затем в Рим­ское. «Это была красивая деревня на берегу Онежско­го озера», — вспоминал Эйно Карху.

1940/41 учебный год Эйно провел в Повенецкой средней школе, где и закончил десятый класс. Жил он в школьном интернате, поскольку от Римского до Повенца путь неблизкий — более ста километров.

Закончив учебу, семнадцатилетний Эйно Карху по­ехал на родину: для получения паспорта ему понадо­билось свидетельство о рождении. Свое имя и дату рождения он нашел в церковных книгах прихода Хиетамяки, хранящихся в Ленинградском областном архиве.

Когда началась война, Эйно гостил у своей тети, ко­торая жила неподалеку от станции Тайцы. На малень­ком грузовом пароходе, битком набитом пассажирами, он добрался по Ладоге, Свири и далее по Онего до Римского. В середине августа всех финнов из Римского переселили на остров Заячий около Пиндушей, где их разместили в бараках.

Когда фронт стал подходить к Медвежьегорску, ро­дители Эйно Карху и жившие с ними сестры Катри и Лююти, так же, как и жена брата Аапо, взятого в «трудовую армию», были эвакуированы в Киргизию. Там их поселили в 35 километрах от столицы респуб­лики, в совхозном поселке. Впереди была зима; они су­мели пережить ее, меняя на хлеб свою одежду. В 1943 году умер отец, здоровье которого было подо­рвано еще в Хибинах. В следующем году умерла мать, которая была на десять лет моложе отца.

6 сентября 1941 года Эйно Карху явился в Мед­вежьегорский военкомат. Его тут же зачислили в ар­мию. Он прошел ускоренные курсы санинструкторов и был направлен на Свирский участок фронта. Там ему пришлось испытать немало страшных минут, так как в его обязанности входило оказание помощи раненым. Но к финнам и карелам на фронте относились с недо­верием, их отправляли в «трудовую армию». Так Эйно попал в Вологодско-Костромской край, где и прослужил на аэродромных работах почти до конца войны.

Из армии Эйно Карху демобилизовался в конце 1945 года и поехал в Киргизию, так как еще весной 1944 года получил известие о том, что его родные жи­вут там. Но родители уже умерли. И он приехал в Сор­тавалу. Осенью 1946 года Эйно Карху поступил на рус­ское филологическое отделение Петрозаводского уни­верситета. Послевоенные студенты были очень разно­шерстны и разновозрастны. Из школьного запаса зна­ний многое уже подзабылось за годы войны, и с право­писанием у многих было неладно. Поэтому к вступи­тельным экзаменам прибавился еще диктант. Эйно Генрихович рассказал со смехом, что лучшими знато­ками русского правописания оказались два финских парня, одним из которых был он.

1946/47 учебный год был для Эйно Карху нелегким. Студентам полагалась по хлебным карточкам норма третьей категории, и они, в сущности, жили впроголодь. Когда Эйно приезжал в Сортавалу к сестре, Катри пла­кала, увидев исхудавшего брата. В 1947 году положение немного улучшилось, потому что ему удалось, одновре­менно с учебой, устроиться преподавателем в ремеслен­ное училище, и он стал получать продуктовые карточки более высокой категории. Весной этого же года для Эйно Карху нашлась еще работа — он взялся перево­дить на русский язык военную повесть Антти Тимонена «От Карелии до Карпат». Редактировал перевод извест­ный писатель Михаил Зощенко. И повесть была опуб­ликована в журнале «На рубеже», а затем вышла от­дельной книгой.

В 1947 году в университете открылось финно-угор­ское отделение, и Эйно Карху перевелся на это отделе­ние. На курсе было всего три студента. Кафедрой ру­ководил приезжавший из Ленинграда видный языко­вед профессор Д. В. Бубрих. Уже тогда Эйно Карху начал интересоваться литературой Финляндии, но и лек­ции Бубриха он тоже слушал с большим удовольстви­ем, так как профессор был хорошим лектором. Особен­но заполнился ему цикл лекций об истории финно­угроведения.

Весна 1950 года для Эйно Карху оказалась исклю­чительно продуктивной. Декан факультета Иваи Ивано­вич Кяйвяряйнен пришел к мысли, что его земляк Эйно Карху в текущем году, то есть на год раньше срока, может завершить свою учебу. И Эйно за два месяца сдал десяток экзаменов и зачетов, а также написал дипломную работу о творчестве Алексиса Киви, кото­рую, кстати, опубликовал затем в качестве послесловия к своему же переводу романа «Семеро братьев».

Осенью того же 1950 года Эйно Генрихович Карху поступил в аспирантуру и начал работать над канди­датской диссертацией по финляндской литературе 1840-х годов и по карело-фиискому эпосу «Калевала». Защита диссертации на тему «Из истории финляндской литературы и журналистики 40-х годов XIX в.» состо­ялась в 1956 году. В 1965 году Э. Г. Карху стал докто­ром филологических наук. Почти тридцать лет, с 1960 по 1988 год, он бессменно руководил сектором литера­туры в Институте ЯЛИ, а затем ушел с должности за­ведующего, чтобы более сосредоточенно продолжать свои исследования.

Число опубликованных научных работ Эйно Генри­ховича весьма велико: десяток монографий и около двухсот статей. Его первая крупная монография «Фин­ляндская литература и Россия. 1800-1850» была подго­товлена к печати в 1958 году, но вышла в свет только в 1962. За нею последовала «Финляндская литература и Россия. 1850-1900», изданная в 1964 году. Эти иссле­дования подготовили почву для появления книги «Фин­ская литература о рунопевцах XIX века», которая бы­ла издана в 1979 году на финском языке в Финляндии. В 1972 году вышли на русском, а в следующем году на финском языке «Очерки финской литературы начала XX века». Все эти работы, составившие — в финском варианте — три тома общим объемом 1275 страниц, по­казывают, насколько глубоко автор изучил и прочувст­вовал финско- и шведскоязычную литературу Финлян­дии, и не только литературу, но и всю культу­ру в целом, и понял, какое значение она имеет в об­ществе.

«Очерки финской литературы начала XX в.» вызвали самый живой отклик в Финляндии. Сам автор, ознако­мившись с критикой, которой удостоились «Очерки», выразил свое удовлетворение тем, что его работа была принята в Финляндии как серьезное научное исследова­ние, а не как пропаганда. Например, Кай Лайтинен в своей рецензии писал: «Труд Эйно Карху представля­ет собой один из самых фундаментальных обзоров на­шей древнейшей литературы, какие только существуют на всех великих языках мира. Его значение как источ­ника и как справочника трудно переоценить. Эта серь­езная, насыщенная обширной информацией монография вполне заслуживает того, чтобы ее основательно про­читали и проштудировали также у нас, в Финляндии, несмотря на некоторые, отличающиеся от наших взгля­дов, воззрения и подчеркнутые высказывания, хотя, с другой стороны, даже именно ради них. Слишком редко мы имеем возможность увидеть нашу литературу в зеркале компетентного и понимающего зарубежного исследователя».

Наряду с вышеупомянутым фундаментальным тру­дом Э. Г. Карху выпустил в 1976 году монографию «Достоевский и финская литература», которая через год вышла также в переводе на финский. Но приходится сожалеть, что до сих пор не существует финского изда­ния труда Э. Г. Карху о лирической поэзии Финляндии XX века, изданного в 1984 году на русском языке.

В 1980-е годы Эйно Карху работал над книгой по истории финской литературы с начала XX века до на­стоящего времени. Поскольку исследование предназна­чено для русского читателя, который имеет весьма смут­ное понятие о стране Суоми, авторское введение дает читателю основные сведения по истории Финляндии, разъясняет, каким было финское общество в начале века, какие огромные перемены произошли в нем (в том числе и в международном плане), как развива­лось национальное самосознание финского народа. Ос­новная часть книги состоит из трех разделов: первый посвящен литературе до 1918 года, второй — литерату­ре периода между мировыми войнами, третий — после­военной литературе.

Теперь Эйно Карху приступил к новой большой ра­боте. Сектор литературы Института ЯЛИ сейчас тру­дится над фундаментальной трехтомной историей ли­тературы Советской Карелии. Первый том — о народ­ном устно-поэтическом творчестве — пишет Эйно Карху. Второй том — о финноязычной литературе Карелии — готовит Элли Аалто. В третьем томе рассматривается литература на русском языке. Этой коллективной рабо­той руководит Юрий Дюжев.

По карело-финскому фольклору существует обшир­ная литература. Одних только публикаций рун имеется огромное количество. Исследователю приходится осу­ществлять строгий отбор произведений, ограничиваться творчеством лишь нескольких исполнителей, таких, на­пример, как Архиппа Перттунен и Ларин Параске, и таким собирателем, как Лённрот, личность которого давно, кстати, привлекает Карху. В отношении иссле­дователей тоже необходим отбор.

Э. Г. Карху особенно интересует теоретический ас­пект фольклористики. Он прочитал множество исследо­ваний, написанных на разных языках: не говоря уже о финско- и русскоязычных изданиях, Карху без труда читает также работы на шведском, немецком и англий­ском языках.

Э. Г. Карху всегда поддерживал финноязычную ли­тературу, развивающуюся в Советской Карелии. Такое отношение проявляется в книгах «Очерки истории со­ветской литературы Карелии» (Петрозаводск, 1969) и «В краю Калевалы» (Москва, 1974). Последняя входит в серию «Литературная карта РСФСР», выпускаемую издательством «Современник». Эйно Карху является и автором предисловий к книгам многих писателей Каре­лии, а также многочисленных статей, эссе и рецен­зий.

Эйно Карху по праву считается лучшим в Советском Союзе знатоком финляндской литературы. Этот автори­тет доставляет ему много дополнительной работы. Так, он участвовал в редактировании 10-томного издания «Библиотека финской литературы», первый том которой («Красная линия» Кианто и три рассказа М. Лассила) вышел в свет в 1979 году.

Много лет назад Карху внес предложение издать в оригиналах, то есть на финском языке, антологию поэ­зии Финляндии.[8] Но лишь недавно издательство «Каре­лия» вспомнило об этой идее и предложило Карху осу­ществить ее

Рассказ о литературной деятельности Эйно Карху не будет полным, если не сказать о его переводческой ра­боте. Он перевел на русский язык, например, кроме упоминавшейся книги «Семеро братьев» Алексиса Киви, произведения Хельви Хямяляйнен, Вяйне Катая и Майю Лассила, а также произведения некоторых финноязыч­ных писателей Карелии. Особенно трудным оказался перевод «Семерых братьев». Но сила воли помогла ему довести работу до конца еще в студенческие годы. Пе­ревод вышел в свет в 1951 году, а через десять лет в Ленинграде появилось его повторное, исправленное издание.

Мысли о переводческом труде до сих пор не покида­ют Эйно Карху. Он признался мне, что очень хочет пе­ревести роман Линнанкоски «Беженцы». Значение это­го романа Карху всесторонне раскрыл в своей «Исто­рии финской литературы». По его словам, «Беженцы» были читаны и перечитаны им много раз во время ра­боты над «Историей». «У меня часто бывает так, — го­ворил Эйно Карху, — что книга, которую я прочитал в молодости и которую потом снова беру в руки, силь­но разочаровывает меня. Но в «Беженцах» Линнанкос­ки я не разочаровался. Это хороший роман, он написан крепкой рукой».

Беседы с Эйно Карху показывают, насколько осно­вательно знает он финскую литературу. Вообще-то он разборчивый читатель, но ведь и времени не хватит про­читать все, что есть. Из наших современных писателей Карху особенно высоко ценит Вяйнё Линна. И как ли­тературовед он прямо заявляет: «Эпический повество­ватель, творец широких полотен общественной жизни Линна в значительной мере развил финский роман; су­дя по всему, в истории финской литературы Линна прочно занял свое место, интерес к его творчеству бу­дет расти, причем не только в Финляндии, но и в дру­гих странах».

Начиная с 1974 года Эйно Карху много раз бывал в Финляндии. Он с утра до вечера прилежно сидиг в библиотеках, чаще всего в библиотеке Общества Фин­ской Литературы. Однако несмотря на стремление как можно продуктивнее использовать время, он, разумеет­ся, встречается со своими коллегами и друзьями, даже журналистам дает интервью.

Спокойный, умный, эрудированный, Эйно Генрихо­вич Карху достойно олицетворяет ту научную работу, которая выполняется в Советской Карелии — деловито, корректно, надежно.

Олег Мишин (Армас Хийри) известен как литерату­ровед, переводчик и поэт. Родился он 15 февраля 1935 года в деревне Пиени Аутио в южном Приладожье. Его мать, Мария Павловна Пенттинен, родилась в деревне Хювиля Маркковского прихода. Армас рано остался без отца, а мать поныне живет у сына в Пет­розаводске. Здесь в августе 1987 года я записывал на магнитофон рассказ этой добросердечной, много в жиз­ни повидавшей старой женщины.

В августе 1941 года шестилетний Армас поднялся вместе с матерью и другими эвакуируемыми в поезд на станции Мга. Дорога была тяжелая, поезд бомбили, по­гибло много людей. Только в начале зимы добрались до места назначения — деревни Усть-Заостровск на берегу Иртыша. Местные дети подружились с детьми эвакуи­рованных, и Армас вместе со всеми ходил в школу. В 1945 году Мишины переехали в город Омск, где Ма­рия пошла работать в литейный цех. Армас продолжал ходить в школу, разумеется русскую. В этих условиях мальчик стал забывать родной язык, потому что кругом разговаривали только по-русски, а матери не хватало времени подолгу общаться с сыном.

В 1949 году Мишины смогли наконец выехать из Омска, но только не на родину, под Ленинград, а в Ка­релию. В Петрозаводске Мария не нашла себе работы, и они поехали на восточный берег Онежского озера, в Шалу. Здесь мать устроилась на лесозавод. Армас по­ступил учиться в Пудожское педучилище. Он вспоми­нал, что в педучилище работали несколько хороших преподавателей, которых война привела туда из раз­ных концов страны. Пудожский район весь населен рус­скими, поэтому память о финском языке у Армаса поч­ти совсем угасла.

В педучилище Армас познакомился с будущей своей спутницей жизни, Ольгой Леонтьевой, вешкельской ка­релкой.

Из Пудожа Армас Мишин вместе с семьей переехал в Петрозаводск. Здесь он пять лет учился в педагогиче­ском институте, изучал литературу и историю. В 1959 го­ду, закончив институт, стал работать в вечерней школе рабочей молодежи. С 1965 года Мишин, продолжая ра­ботать в школе, начал всерьез изучать финский язык в университете. Здесь он встретился в 1967 году с Эйно Карху, который тогда уже был признанным литературо­ведом. Карху, конечно, были известны книжки стихов Мишина, вышедшие на русском языке: «В дорогу» (1961), «Голубая улица» (1962), «Бессонница» (1966). Приметил Карху и страстное желание Армаса восстано­вить язык своего детства — родной финский язык, что­бы через него познакомиться с литературой Финляндии. Армас может быть благодарен Эйно Карху за то, что стал научным сотрудником и аспирантом Института ЯЛИ. В 1971 году кандидатская диссертация Мишина «Поэты левой группы «Клин» («Киила») и их роль в развитии прогрессивной финской поэзии» была гото­ва. Для этого исследования необходимо было знать не только финскую поэзию, но и творчество шведскоязычных поэтов Финляндии, и Армас с присущим ему упор­ством выучил шведский язык, чтобы прочитать стихи в подлинниках. Шведскоязычная литература Финлян­дии заинтересовала его еще и потому, что аналогичная проблема сохранения языка национального меньшинст­ва существует и в Карелии.

Органичную часть деятельности Армаса Мишина составляет устная народная поэзия как объект изуче­ния, популяризации и перевода. В середине 1980-х го­дов в связи с юбилеем «Калевалы» он в течение двух лет каждый месяц выступал по Петрозаводскому теле­видению с беседами «Читаем «Калевалу»», при разра­ботке которых опирался главным образом на исследо­вания Вяйне Кауконена. Этот цикл бесед, посвященный истории возникновения эпоса, Мишин переработал в книжку «Путь в «Калевалу»» (1988); кроме того на эту же тему он написал статью для многотиражного из­дания «Альманах библиофила» (1985, № 19). В 1986 го­ду Финский драматический театр поставил рассчитан­ный на юных зрителей спектакль по пьесе А. Мишина «Стрела Похьетар» по мотивам «Калевалы». На этой же основе он составил для юных читателей книгу «Сампо» (1987).

Внимание Мишина давно привлекала Ларин Параске. Он писал о ней в своих статьях, опубликованных, в частности, в газете «Литературная Россия». В 1986 го­ду Мишин составил книгу «Тростниковая свирель», в ко­торую вошли избранные руны этой замечательной ин­германландской народной поэтессы с переводами на русский язык. В августе 1987 года, беседуя со мной, Армас заговорил о работе над книгой и рассказал, с ка­ким огромным увлечением он переводил стихи, но теперь, когда он перечитывает свои переводы, далеко не все они его удовлетворяют. Ему хотелось бы кое-что в них выправить, да и не мешало бы еще добавить мно­го других рун. Предисловие к книге написано с боль­шим знанием дела и теплым сочувствием к трудной судьбе Ларин Параске.

Много полезного сделал Мишин в области перевода финской поэзии на русский язык — как собственными переводами, так и критическим анализом работ дру­гих переводчиков. В этой связи нельзя не упомянуть о его участии в издании рун, записанных от рунопевцев рода Перттуненов, отдельной книгой «Рода нашего напевы» (1985), а также о переводах большого коли­чества стихов своего друга Тайсто Сумманена (см., на­пример, сборник «Зарубки», 1986).

Вполне естественно, что Армаса Мишина, литерату­роведа и переводчика, волнует теория перевода. На ос­нове собственного многолетнего опыта он написал ра­боту о проблемах перевода с финского на русский язык, в первой части которой рассматривает поэзию, а во вто­рой — прозу.

Ни научная, ни переводческая деятельность Армаса Мишина не смогла загасить его поэтический дар. Он выпустил более десятка сборников стихов. Большинст­во изданы на русском языке, но уже в 1970-х годах ста­ли появляться стихи и на финском. В 1976 году увидел свет первый сборник стихов Армаса Хийри (Мишина) на финском языке «Мое окно смотрит в мир», в заклю­чительной части которого представлены и его русско­язычные стихи, переведенные на финский В. Левянен, Я. Ругоевым и Т. Сумманеном. Спустя четыре года вы­шла следующая книжка — «Корни в космосе», а в 1986 году — «Ласточки моей деревни».

Поэтический мир Армаса Мишина-Хийри очень ши­рок даже в географическом смысле. Он простирается от Карелии и Ингерманландии до сибирских степей и Кав­казских гор. Поэта вдохновляли и природа, и общество, однако, как он сам заявил мне, его «больше всего ин­тересуют вопросы человеческого бытия с точки зрения экзистенциализма, смерть и для чего человек живет». А затем продолжил: «Если тебе хочется узнать, кто из русских поэтов мне наиболее дорог и сильнее других вдохновляет меня, то это мастер трагической лирики Евгений Баратынский и глубокий философ-поэт Федор Тютчев».

Армас Мишин принимает активное участие в работе Союза писателей Карелии, в который он был принят в 1964 году. В 1985-1988 годах он работал заместите­лем председателя правления СП Карелии, в настоящее время является председателем.

Майя Пахомова работала в Институте ЯЛИ с 1956 по 1983 год, однако до сих пор в меру сил и здоровья занимается литературоведением. Училась она сначала в Петрозаводском университете, затем в Институте ми­ровой литературы в Москве.

Родовые корни Майи Пахомовой тянутся из самого южного уголка территории людиков Кууярви Михайлов­ского сельсовета Олонецкого района. Там, в деревне Йоэнсуу (Устье), она родилась 31 июля 1926 года.

Основным объектом своих исследований Майя Пахо­мова избрала прозаическое творчество писателей. Каре­лии, пишущих как на русском, так и на финском язы­ках. Раскрытию карельской тематики в советской лите­ратуре посвящены ее монографии «Пришвин и Каре­лия» (1960), «M. М. Пришвин» (1970), «Карелия в творчестве советских писателей» (1974). Обстоятель­но и разносторонне анализирует М. Пахомова так на­зываемые «молодые литературы» целого ряда финно­язычных народов СССР (мордовскую, марийскую, уд­муртскую и коми) в работе «Эпос молодых литератур» (1977). Особо следует отметить актуальные теоретиче­ские изыскания исследовательницы в монографии «По­иски жанра и стиля в современной прозе Карелии» (1981).

Во время нашей встречи в 1979 году мне как-то и в голову не пришло, а Майя Пахомова сочла неудобным напомнить, что именно ее отец, Федор Абрамович Па­хомов (родился 3 февраля 1899 года), оказался очень знающим информатором, рассказы которого моя жена записывала в августе 1958 года в Петрозаводске. Луч­шие записанные от него тексты опубликованы мной в 1967 году в «Хрестоматии по близкородственным язы­кам», где они занимают более десятка страниц.

В Институте ЯЛИ Карельского филиала АН СССР изучают помимо языка, литературы и истории также традиционную культуру карельского, вепсского и рус­ского населения республики.

Виктора Яковлевича Евсеева можно по праву на­звать Нестором фольклористики в Советской Карелии. С этим темпераментным, оригинально мыслящим уче­ным я встречался почти каждый раз, когда приезжал в Карелию, но наши встречи происходили только в Пет­розаводске, потому что совместных поездок по карель­ским деревням мы не совершали.

Виктор Евсеев родился 13 июля 1910 года в деревне Ехкиля Суоярвской волости Финляндии. Его мать, Дарья Кокко, была родом из этой деревни. Отец, Яакко, ушел в Петрозаводск на строительство железной доро­ги, и тогда семья переселилась в его родную деревню Вохтозеро, по другую сторону границы. Бабушка, у ко­торой они стали жить, была хорошей сказочницей и певуньей. Она умерла, когда мальчик учился в пятом классе одной из петрозаводских школ, но бабушкины рассказы и песни пробудили в душе Виктора живой ин­терес к устной народной поэзии.

В 1917 году семья переехала в Петрозаводск — в то время он был маленьким провинциальным городком, население которого было почти сплошь русским. Викто­ру пришлось пойти в русскую школу, где учиться ему, не говорившему по-русски, было вначале нелегко. Меж­ду прочим, в квартире Евсеевых, в детской комнате, приехав в Карелию, жил некоторое время Эдвард Гюллинг. И затем, когда Гюллинги получили свою собствен­ную квартиру, в которой жил до революции олонецкий губернатор, они часто навещали семью Евсеевых.

Виктор уже в детстве прислушивался к горячим спо­рам, которые велись у них дома о том, каким должен быть письменный язык в Карелии. Отец признавал та­ковым финский язык, которым хорошо владел. Дядя же отстаивал карельский язык, при этом ссылался на опыт других народов Советской России, которые либо уже имели свои письменные языки, либо только создавали их. «Свои письменные языки есть у мордвы и других народов, почему же нам не иметь?» — горячился он. Вто­рым языком в Карелии, по мнению дяди, должен быть русский. Страстным защитником карельского языка ока­зался также известный собиратель карельского фольк­лора Ристо Богданов. Учитель Куджиев энергично от­стаивал идею перехода на русский язык. Эдвард Гюллинг, в свою очередь, полагал, что в Карелии вполне можно использовать финский литературный язык, но наряду с ним могут существовать местные говоры и ди­алекты карельского языка.

Виктор Евсеев — сторонник компромисса: финский ли­тературный язык следует немного «облегчить», прибли­зив к карельскому языку. Вообще, вопрос о литератур­ном языке весьма актуален в Советской Карелии до сих пор.

В 1927 году Виктор Евсеев поступил в Ленинград­ский университет. Летом 1930 года он принимал участие в работе экспедиции Д. В. Бубриха, и ему посчастливи­лось тогда же «найти» в Видлице Екатерину Гаврилову: кстати, я тоже записывал эту известную исполнительни­цу народных песен и знатока культурного наследия во время моих поездок в 1957 и 1968 годах.

В 1930 году, когда в Петрозаводске был образован Карельский комплексный научно-исследовательский ин­ститут, руководителем которого стал Э. Гюллинг, Вик­тор Яковлевич Евсеев был принят на работу в отдел эт­нографии и языкознания. В 1934 году он организовал экспедицию в Ухту и Вокнаволок с группой студентов. Одна из студенток, Палата Куйкка, стала впоследствии его женой. Они вместе опрашивали известную скази­тельницу Мари Ремшу, родившуюся в 1861 году в де­ревне Кивиярви, в семье Онтро Марттинена. После это­го Мари Ремшу много раз приезжала в Петрозаводск, где Евсеевы имели возможность более спокойно рабо­тать с нею, записывать сказки и руны. В 1945 году Палага Куйкка-Евсеева выпустила в свет небольшой сбор­ник избранных сказок Мари Ремшу, все тексты записа­ны на чистом вокнаволокском диалекте. Палата Куйкка записала также немало рун, особенно от ухтинских рунопевцев.

Виктор Яковлевич Евсеев занимался собирательской работой на протяжении четырех десятилетий. Его рабо­чее поле охватывало почти всю Карелию — от Кестеньги до Видлицы, от тулмозерских деревень до сямозерских. Он нашел много новых замечательных рунопевцев и сказителей, чье творчество ранее не было извест­но науке. Евсеев постоянно подчеркивал значение по­левой работы для настоящего исследователя: «Молодые слишком торопятся стать учеными, им необходима еще и полевая практика».

В 1950 году В. Я. Евсеев издал сборник «Карельские эпические песни». В нем представлены эпические руны, записанные, в основном, составителем в 1930-1940-х годах от разных исполнителей из разных районов Каре­лии. Особую ценность этому сборнику придают тексты рун, бытующих среди карел-ливвиков.

Самая крупная работа Виктора Яковлевича Евсее­ва — «Исторические основы карело-финского эпоса» опубликована в двух книгах: 1-я книга вышла в свет в 1957 году, 2-я — в 1960. В этом исследовании карель­ские эпические песни сравниваются, в частности, с поэ­зией вепсского, ижорского, эстонского, саамского, мор­довского и коми народов. Позднее (например, в работе «Карельский фольклор в историческом освещении», 1968) Виктор Евсеев рассматривает особенности взаи­мовлияния между карело-финским и русским фолькло­ром.

Деятельность Евсеева простиралась и далеко за пре­делы Карелии — до Мордовской и Марийской респуб­лик. Карельский ученый руководил аспирантами по уст­ному поэтическому творчеству, читал лекции.

Много труда затратил Евсеев на подготовку изда­ния «Руны карельского народа». Для него он отбирал лучшее из накопившегося за период с 1927 по 1973 год в петрозаводских и отчасти в эстонских архивах и фоно­теках материала. Первый том этой серии вышел в 1976 году в Тарту под названием «Эпические руны Калевальской тематики» объемом в 360 страниц. В 1980 году вышел там же, в Тарту, второй том «Про­чие эпические руны. Исторические песни». В следующих томах предполагалось издать свадебные песни, загово­ры и заклинания, детские песни и лирическую поэзию, однако теперь, после смерти составителя, уже нет уве­ренности, что этот план будет полностью осуществлен.

Виктор Яковлевич Евсеев был неутомимым труже­ником. Работал он обычно у себя дома. Его маленький кабинет выглядел весьма внушительно: всюду книги, рукописи, разные бумаги. Все это располагалось, на­верное, в каком-то порядке, хотя постороннему челове­ку непросто было понять его смысл. Евсеев охотно рас­сказывал о своих работах, как завершенных, так и не­законченных, о замыслах на будущее. О некоторых же событиях «трудного времени» он предпочитал молчать.

Последняя моя встреча с Виктором Евсеевым про­изошла во время конференции, организованной в Пет­розаводске в связи со 150-летием «Калевалы» в начале 1985 года. Как всегда, он был полон задора и энергии, но в конце следующего года я получил из Петрозавод­ска весть, что Виктор Яковлевич Евсеев скончался 12 декабря 1986 года.

Из петрозаводских фольклористов устной поэзией ингерманландцев наиболее продуктивно занимался Эйно Киуру. Он хорошо известен у нас в Финляндии, лично знаком со многими исследователями ингерман­ландского и карельского фольклора.

Киуру был моим сопровождающим, когда я путеше­ствовал по карельским деревням, и благодаря его за­ботам моя полевая работа шла в соответствии с пла­ном. Эйно Киуру — человек скромный, не желает рас­хваливать себя и рекламировать свои работы, но, наде­юсь, он не обидится, если я немного расскажу о его корнях и о том, как он стал ученым.

Родился Эйно Семенович Киуру 18 января 1929 го­да в деревне Ала-Пукеро (Нижнее Пугарево), что вхо­дила в ингерманландский приход Ряяпювя (Рябове). Его отец, Симо (Семен) Киуру, родился в 1892 году в соседней деревне Юля-Кяссюля (Кясселево). Посколь­ку деда звали Антти, его внука Эйно называли «сыном Киурун-Антин-Симо». Мать, Сусанна Хямяляйнен, ро­дившаяся в 1898 году в той же деревне Кясселево, пер­вый раз вышла замуж в деревню Пукеро, но первого ее мужа, который тоже носил фамилию Киуру, взяли на «германскую войну» и там он погиб.

Родители Эйно Киуру были крестьянами, они дер­жали лошадь и две-три коровы. В 1930 году в деревне был образован колхоз, но отец не захотел вступать в него. Скот заставили сдать, и отец, чтобы прокормить семью, пошел работать разнорабочим в город. Осенью 1937 года отца арестовали. Еще в 1931 году были со­сланы в Хибины семьи раскулаченных, но теперь аре­стовали и остальных мужчин деревни. Сначала отца держали в ленинградских тюрьмах, а затем вынесли приговор — 10 лет заключения.

В тот год, когда арестовали отца, Эйно начал хо­дить в школу в село Румпали (Румболово) в трех ки­лометрах от дома. В то время в Румпали действовали две церкви — лютеранская и православная (русская). Из школьных учителей Эйно запомнились Ханна Хусу и директор школы Юхо Хусу. Последний был арестован во время празднования двадцатой годовщины Октябрь­ской революции. Тогда вообще многих арестовывали.

Учебники в начале учебного года оставались еще финноязычными, но потом их изъяли якобы на провер­ку, так как в них будто бы обнаружились опечатки. Из всех учебных пособий осталась только разрезная азбу­ка.

В начале 1938 года обучение на финском языке бы­ло прекращено несмотря на то, что ученики вообще не умели говорить по-русски.

Потом возникла необходимость ликвидации дере­вень Пукеро и Кяссюля в связи с расширением здесь артиллерийского полигона. Сусанне Кнуру со своими детьми пришлось переселиться в поселок Бернгардов­ну, неподалеку от города Всеволожска. Там в русской школе Эйно окончил 3 и 4 классы. В первую военную зиму 1941/42 года школа не работала, а в марте семья Кнуру была вывезена в Сибирь. Там Эйно окончил 5 — 7 классы. Сам путь в эвакуацию оказался очень длинным, более 4000 километров, и долгим — времени на дорогу ушло более месяца.

«Из дому отправились 26 марта 1942 года, — вспоми­нает Кнуру. — Ледовая дорога выходила на Ладогу от Ириновки — на этом месте теперь поставлен памятный знак — и заканчивалась поблизости от станции Кабона. Из Кабоны нас повезли в «теплушках» через Тихвин, Пермь и Уфу. Затем мы пересекли Урал и доехали до города Ачинска на берегу Чулыма, одного из прито­ков Оби. Однако в Ачинске нас не оставили, а на теле­гах повезли за тридцать километров к северу от города, в старинную русскую деревню Симоновку, расположен­ную на берегу того же Чулыма. Оттуда мы перебрались еще за десяток километров в сравнительно молодое село Новая Еловка. По русскому обычаю, все дома в этой деревне, а их было около двухсот, стояли рядами вдоль двух пересекающихся улиц. Одна из улиц называлась Гродненской, потому что первые ее новоселы приехали из Гродненской губернии.

Нас поселили в пустом доме, принадлежавшем МТС. Нас было не так уж много: моя мама с тремя детьми, мамин брат дядя Семен с двумя детьми, да еще одна семья из Токсова — муж с женой, двумя детьми и ста­рой бабушкой. Все три ингерманландские семьи вер­нулись из Сибири, когда война кончилась. Но немало ингерманландских семей осталось в Сибири, в том чис­ле семья моей тети.

Главным занятием жителей Новой Еловки было зем­леделие. Рядом с деревней протекала маленькая реч­ка, но в ней почти не было рыбы, разве что изредка по­падалась какая-нибудь щучка. Не то что в Симоновке, где многие увлекались рыбалкой: река Чулым большая, рыбы в ней много.

Вообще, много чего запомнилось мне об этой сибир­ской деревне. Особенно странным казалось, что там не строили хлева для коров — только какой-нибудь навес, под который коровы прятались во время обильных сне­гопадов и метелей. Даже в сильные морозы (а морозы там суровые — градусов 40-50) коровы ходили по де­ревне, бегали за возами, норовя ущипнуть клок сена. Первый снег выпадает там в середине октября, но он тает, и наступает гололед. Настоящий снежный покров ложится в начале ноября, и много снега выпадает за зиму, а оттепелей не бывает совсем. Зато в середине апреля сразу резко теплеет, и сугробы начинают стре­мительно таять. Вот это весна!

Там, в русской деревне, финский язык почти забылся.

Когда война кончилась, мы послали письмо Отто­ Вилле Куусинену, который в то время был председате­лем Верховного Совета Карело-Финской ССР. В письме мы просили разрешить нам приехать в Карелию. Спус­тя некоторое время пришел ответ с разрешением. Пись­мо было подписано председателем Совета Министров Карело-Финской ССР. С нами поехал и дядя со своей семьей. Приехали мы в Бернгардовку, но поскольку за­держиваться там, под Ленинградом, нам было запреще­но, мы продали наш дом и направились в Карелию, в окрестности Сортавалы: здесь мама пошла работать скотницей в совхоз. Однако в 1950 году вышел указ, определяющий, что, поскольку Сортавала входит в по­граничную зону, финны должны покинуть район. Новым местом проживания определили поселок Летнереченский Тунгудского района. Ехать туда надо было через Петро­заводск. Я в то время уже работал в Петрозаводске и пришел на станцию повидаться с матерью, сестрой и братом. Тогда я предложил им остаться в Петрозавод­ске, и они остались.

В конце 1947 года, после десятилетнего заключения, вернулся из лагеря отец, но ему не разрешили прожи­вать вместе с семьей в погранзоне. В 1949 году его сно­ва арестовали и увезли в Сибирь. Оттуда отец возвра­тился только в 1954 году, после смерти Сталина, и стал жить с нами в Петрозаводске. Работал отец дворником и дровоколом, насколько позволяло его ослабленное здоровье. В 1956 году он был реабилитирован. Умер отец в 1969 году».

В 1946-1949 годах Эйно Киуру учился в Сортаваль­ском финансовом техникуме, затем был направлен в Спасскую Губу главным бухгалтером Петровского райфо. В начале 1950 года его перевели на работу в Мини­стерство финансов КФССР в Петрозаводск, где он про­работал почти три года.

Осенью 1953 года Эйно поступил учиться на финно­угорское отделение Петрозаводского университета. Группа на курсе была небольшая, 12-13 человек. На этом же курсе учились, в частности, Ирма Сало и Сантра Степанова.

В 1957 году Киуру закончил университет и был на­правлен на работу в редакцию газеты «Неувосто-Карьяла». Вскоре, правда, пришлось уйти из редакции, по­скольку должность, как ему объяснили, попала под со­кращение. На самом деле причиной увольнения оказа­лись дошедшие до редакции сведения о том, что его отец подвергался репрессиям, а также доносы, что еще во время учебы он, Эйно Киуру, критически отзывался о культе Сталина. По этой же причине его сочли небла­гонадежным для работы в армейской газете «Патриот родины». На том и прекратилась журналистская дея­тельность Эйно. Он стал заведующим Выставочным за­лом Союза художников Карелии.

В 1961 году в жизни Эйно Киуру произошла корен­ная перемена. На глаза ему попалось объявление о том, что Институт языка, литературы и истории принимает в аспирантуру. Участников конкурса было двое — Эйно Киуру и Эйнари Лампинен. Последний оставил свою диссертацию незавершенной и стал учителем. Киуру же довел свою кандидатскую работу до конца. В этом ис­следовании он рассматривает влияние народной поэзии на литературу Карелии. При этом особое внимание ис­следователь уделил творчеству финских писателей-эмигрантов (Ялмари Виртанен, Сантери Мякеля, Эмиль Виртанен, Лаури Летонмяки и др.), их адаптации к новой среде, к новой жизни. Оппонентами на защите, состоявшейся в 1966 году, выступили литературовед Лаура Виролайнен, известная также как переводчица финской литературы, и профессор Виллем Алттоа из Тарту.

Эйно Киуру, однако, не стал продолжать литерату­роведческую работу, а в стенах того же Института ЯЛИ занялся фольклористикой, поставив себе ближай­шей целью сбор ингерманландской народной поэзии. Первые свои записи от ингерманландских сказителей он сделал в Петрозаводске. Особенно много песен за­писал Киуру от Евы Талинен, уроженки Токсова, вы­шедшей замуж в деревню Румболово. Ева Талинен зна­ла необычайно много хороводных песен.

Эйно Киуру объездил всю Ингерманландию — рябовские деревни, Токсово, Келтто (Колтуши), но особенно много он поработал в сойкольских (сойкинских) дерев­нях и в устье реки Луги — среди проживающих там ижоров. Ижоры представляют собой наиболее древнее население ингерманландской земли, они по языку и по культурным традициям (в частности, по принадлежно­сти к православию) сильно отличались от савакко и эвремейсов, которые пришли туда позднее, в XVII сто­летии. Численность ижорского народа существенно со­кратилась в бурях второй мировой войны и после нее, так что теперь ижор осталось, по мнению академика Пауля Аристэ, высказанному им в августе 1980 года на V финно-угорском конгрессе, около трехсот чело­век.

В деревне Лока (Логи), что на Сойкинском полу­острове, Киуру нашел свою лучшую причитальщицу, Оккули (Акулину) Кириллову, 1902 года рождения. Ее плачи он записывал и в Сойколе, и в Петрозавод­ске.

В 1968 году Эйно Киуру приступил на основе соб­ранного материала к составлению сборника народных песен Ингерманландии, в чем ему помогала ингерманландка из Келтто Элина Кюльмясуу, позднее ставшая Кемппинен. В 1971 году рукопись сборника была гото­ва, и в 1974 году издательство «Наука» выпустило в свет книгу «Народные песни Ингерманландии». Осо­бую ценность книге придают нотные записи песен, вы­полненные Тертту Коски. Эти записи были использова­ны эстонским композитором Вельо Тормисом в его пре­красной хоровой музыке.

В 1974 году Эйно Киуру опубликовал в ежегоднике Общества финского языка «Сананъялка» (Турку) весь­ма содержательное исследование «Песни хороводные, качельные и «рёнтушка» в песенной традиции Ингер­манландии». «Röntyskä» — это бытовавший в северном краю Ингерманландии танец, похожий на кадриль, ак­компанементом которому служили песни-рёнтушки. Впервые Киуру услышал о рёнтушке от Евы Талинен, и песни-рёнтушки ему очень поправились своим юмо­ром, метким словом, живостью ритма. Эйно записывал рёнтушки от многих ингерманландцев, проживающих в Карелии. В последнее время эти песни стали известны очень широко, за что следует сказать спасибо специали­сту по народным танцам Виоле Мальми. По ее инициа­тиве в токсовской деревне Рапполово с 1976 года суще­ствует фольклорная группа «Рёнтушки», выступавшая даже по телевидению Финляндии. Сама Виола Мальми вообще-то полагает, что рёнтушка пришла к финнам северной Ингерманландии от кадрили, которую танце­вала русская аристократия. А название «röntyskä» вполне может быть, как считает Матти Кууси, мест­ным искаженным произношением русского названия «французская кадриль».

Сусанна, мать Эйно Киуру, тоже была хорошим знатоком поэтического наследия своего народа, но, как это часто бывает, сын мало что успел записать от нее. Когда он пытался расспрашивать ее, чтобы записать рассказы на магнитофон, мать отнекивалась: «Чего ты спрашиваешь, ведь ты сам все это знаешь». Только Ка­ри Лаукканену удалось записать от Сусанны Киуру не­большой образец ее рассказа, когда в апреле 1966 года наши финские студенты, приехавшие на учебную прак­тику в Карелию, смогли встретиться с несколькими зна­токами карельской и ингерманландской народной поэ­зии. Трудный, полный суровых испытаний и невзгод жизненный путь Сусанны Киуру оборвался в 1983 году в Петрозаводске.

Карельское народное творчество тоже в-ходило в круг научных интересов Эйно Киуру. Он с удовольст­вием вспоминает, например, экспедицию, которую со­вершил вместе с Александрой Степановой летом 1963 года по северно-карельским деревням.

Собирая ингерманландский фольклор, Эйно Киуру особенно интересовался свадебными песнями и другими поэтическими жанрами, имеющими отношение к риту­алу свадьбы. Однако почти законченное исследование по свадебной поэзии ингерманландских финнов так и осталось незавершенным, так как он принял заманчи­вое предложение поработать ученым секретарем Ка­рельского филиала Академии наук СССР. На этой должности Э. С. Киуру работал с 1973 по 1980 год.

В 1980 году Киуру вернулся в Институт ЯЛИ и вновь углубился в изучение ингерманландских рун. Не­давно он подготовил к печати антологию ижорских эпи­ческих песен, в которую включил 70 различных рун. Песни снабжены переводами на русский язык (в пере­водах участвовал Армас Мишин) и научными коммен­тариями; в предисловии дается краткий очерк истории Ингерманландии. Антология «Ингерманландская эпиче­ская поэзия» вышла в свет в 1990 году.

В последние годы основным объектом исследователь­ской работы Эйно Киуру была тема «Сватовство в Похьеле». Рукопись уже, в сущности, готова. Так же, как в предисловии и комментариях вышеупомянутой антологии эпических песен, автор пытается здесь отве­тить на вопрос, чем отличаются между собой ингерман­ландская и карельская устно-поэтические традиции.

Не следует забывать еще об одной стороне деятель­ности Эйно Киуру: он активно участвует в культурно-просветительской работе союза ингерманландцев Каре­лии.

Многие годы посвятила Унелма Конкка изучению духовного наследия карельского народа и добилась на этом поприще очень хороших результатов. Но не забы­вала она также свою родину — Ингерманландию.

Родилась Унелма Конкка 21 августа 1921 года в не­большой, всего лишь с десяток домов, деревне Конккала, бывшего Токсовского прихода. Основателем дерев­ни был, насколько известно, крестьянин по фамилии Конкка. Отец Унелмы Симо Конкка, 1870 года рожде­ния, был земледельцем и сельским старостой. Мать, Катри Ванханен, родилась в соседней деревне Сувенмяки, в доме Корвела. У Симо и Катри было десять детей.

В беспокойное послереволюционное время, осенью 1919 года, семья перебралась в Финляндию, в деревню Оръянсаари, близ Рауту, но спустя год вернулась об­ратно. На финляндской стороне остался, правда, стар­ший сын Юхани, 1904 года рождения. Юхани Конкка стал известным в Финляндии незаурядным писателем и переводчиком русской художественной литературы. Из его произведений назову хотя бы только автобио­графический роман «На границе двух миров» (1939).

Как и многим другим ингерманландским семьям, семье Конкка тоже пришлось покинуть родной дом. Зи­мой 1931 года их привезли в Сибирь, на большую реку Ангару. Местом ссылки определено было село Рыбное. И там действительно хватало рыбы, вспоминала Унелма Конкка, особенно стерляди.

Через два года семье разрешили вернуться в Ингер­манландию. Но отца не отпустили, так как его призна­ли «контрреволюционным элементом». В 1933 году при­шло извещение о том, что отец умер в Тайшете. Можно сказать, что Симо Конкка умер от голода и горя. Никто из близких не бывал на его могиле. «Да и бесполезно туда ехать, — полагает Унелма, — наверняка тело отца тоже бросили в общую могилу».

Когда семья вернулась в Конккалу, их дома на мес­те не оказалось — его перевезли в Токсово и устроили в нем типографию, в которой печаталась районная газета.

Семья продолжала рассыпаться. Старший брат Ээро, который работал в то время директором школы, взял к себе младшего брата Урхо. Унелму с матерью приня­ла в свою семью сестра Хилма, которая жила в Каре­лии с 1929 года, сначала в Кестеньге, затем в Ругозере. В Ругозерской школе Унелма училась в 5 и 6 клас­сах. В 1935 году Хилму перевели работать в Реболы в связи с образованием Ребольского района. Унелма по­ехала вместе с Хилмой и там закончила седьмой класс. Кстати, в Ребольской школе работали еще два ингерманландца: историки Юхо Пярттюляйнен и учитель мате­матики и физики Юхо Таску, последний был родом из соседней деревни Таскумяки.

В 1936 году Унелма Конкка приехала в Петроза­водск и два года училась на рабфаке, после чего по­ступила в педагогический институт на отделение русско­го языка и литературы. Ученье прервала «зимняя вой­на». В институте устроили военный госпиталь. В шко­лах не хватало учителей, поскольку педагоги-мужчины были мобилизованы в армию. Студентам пединститута предложили пойти учительствовать. Унелма согласилась поехать в Заонежье. Сначала она работала учительни­цей в Толвуе, затем, с февраля 1940 года, в Падмозере. Осенью 1940 года Унелма возобновила учебу, но уже в университете.

Летом 1941 года, когда началась большая война» университет эвакуировался в Сыктывкар, но Унелма Конкка не поехала с ним. Вместе со своей однокурсни­цей и подругой Анной Трофимовной Демидовой она от­правилась в вепсскую деревню Матвеева Сельга учить детей. Девушки проработали в школе дней двадцать» как в деревню неожиданно нахлынули беженцы из Ле­нинградской области. Спасаясь от немецкого наступле­ния, люди бежали с детьми на руках, кто с какой-то поклажей, кто полуодетый. Сообщили в Шелтозеро, что в Матвееву Сельгу пришло много беженцев, но в рай­онном центре не поверили. Однако из Петрозаводска вскоре пришло распоряжение: в течение суток эвакуи­ровать Матвееву Сельгу! Утром все отправились в Шелтозеро. Большинство шло пешком, так как подвод, не хватало — много лошадей было взято в армию. Из Шелтозера должны были переправиться через Онего на баржах, но последние баржи уже ушли. «Вот крику-то было! Спустя годы, вспоминая об этих переживаниях, смешно становится, но тогда нам было не до смеха», — вспоминала Унелма Конкка.

На берегу остались, вместе с другими, семь деву­шек-учительниц, в том числе Унелма Конкка. Девушки решили эвакуироваться по суше. У деревни паслось не­сколько выбракованных лошадей, и одну из них девуш­ки поймали. Но где взять сбрую? Анна Демидова пред­ложила: поскольку в банях обычно прячут всякое доб­ро, надо проверить бани. И она оказалась права: сна­чала нашли упряжь, потом и двуколку. Девушки тро­нулись в путь и по прибрежной дороге добрались до* Вознесенья.

Село было безлюдно, только недоенные коровы хо­дили по улицам и, мыча, искали своих хозяек. Девушки: вошли в один дом: люди явно очень спешили покинуть его, оставив посуду, перины, полбочонка засоленного мяса и много другого добра.

По дороге вдоль берега Онежского озера девушки приехали в Вытегру. Там пришлось оставить лошадь, верную помощницу, в надежде, что найдется для нее какой-нибудь хозяин. Из Вытегры эвакуированных по­везли на баржах по Мариинскому каналу и дальше по Волге. Огромная баржа, в которой в мирное время во­зили соль, двигалась очень медленно. Расстояние меж­ду эвакопунктами преодолевалось примерно за двое су­ток, на эвакопункте каждый получал по 400 граммов хлеба, хотя такой паек полагалось выдавать ежедневно. Наконец 7 ноября баржа остановилась в Сарапуле: ре­ка замерзла, дальше плыть было невозможно. Эвакуи­рованным из Карелии предложили работу на лесозаго­товках и поселили в огромных бараках без всяких пе­регородок. «Квартира» отдельной семьи состояла из топчана или двух, в зависимости от числа «жильцов».

«У нас не было подходящей рабочей одежды, да и сил не было для такого труда, — рассказывала Унелма. — Мы пошли к секретарю райкома партии просить какой-нибудь иной работы. Он оказался очень добрым человеком, вошел в наше положение, но заявил, что ничем не может помочь, поскольку кругом полно эва­куированных из Москвы, Ленинграда, Киева, Харькова. Совет он все же дал: в районе есть большие колхозы, возможно, там требуются, например, бухгалтеры. Он даже попросил одного председателя колхоза взять нас на подводу. Но в первом колхозе устроиться нам не удалось, пришлось идти дальше пешком. Стояли холо­да, дороги замело. Хорошо хоть телефонные столбы показывали дорогу, иначе можно было бы заблудиться и замерзнуть.

Уже поздно вечером мы вошли в какую-то деревню. В некоторых окнах мерцали огоньки. Мы постучали в ворота, потом в окно одного из домов и нам на чистом русском языке сказали: «Мы ночлежников не пускаем, ступайте в конец деревни, там живут удмурты, они пус­тят». Действительно, там нас пустили ночевать, даже проситься не пришлось. Нам сказали: «Заходите, захо­дите!» Хозяева умели говорить по-русски, так что друг друга мы понимали. Но зато избушка была совсем дряхлая и очень холодная. Мы дрожали от стужи. Ста­рик хозяин, с длинной седой бородой, посоветовал нам: «Залезайте на печь, там согреетесь». Мы попили горя­чей воды и забрались на печь греться. А утром мы уже снова были в пути.

Пришли мы в один колхоз. Председатель на наш во­прос о работе ответил: «У нас сейчас других работ нету, только молотьба». Там молотили зимой на откры­тых токах, молотилки устанавливались прямо на поле. Но у нас не было ни теплой одежды, ни обуви, чтобы работать под открытым небом.

Сил дальше брести по снегу неизвестно куда уже не оставалось, чем мы питались, не помню, ведь продо­вольственных карточек у нас не было. Но тут нам улыб­нулось счастье: как раз в это время в деревню приехал какой-то старик, который рассказал, что примерно в 40 километрах находится город Ижевск, а там большой военный завод, который имеет свое подсобное хозяйст­во, где можно хотя бы перебирать картошку. «Идите туда, там сможете работать в тепле».

Мы пошли, и опять, разумеется, пешком. В лесочке, километров за пять от Ижевска, находилось подсобное хозяйство. Слава Богу, попали в затишек от ветра и метели.

Приняли нас очень доброжелательно. Нам не при­шлось даже идти перебирать картошку — для двух сту­денток нашлась «чистая» работа и место в общежитии.

Там, в Удмуртии, на одном месте мы и прожили всю войну. За это время познакомились и подружились с удмуртами. Дома у себя они разговаривали на родном языке. Некоторые, постарше, плохо говорили по-русски, однако молодежь уже хорошо владела русским языком.

Кроме удмуртов и русских там были и татары — все местные жители. Со всеми мы жили дружно, и никто на меня не смотрел косо из-за того, что я финка, только удивлялись, как я попала в Россию. Приходилось не раз объяснять, что не только я, но и мои предки всегда жили в России, под самым Питером.

Нам пришлось ходить в лаптях — очень удобная обувь. Рабочие и зимой и летом носили лапти с белыми онучами из домотканого полотна. Удивительно, как это женщины успевали постоянно стирать эти онучи, ведь в семьях с детьми и хозяйством у них и без того рабо­ты по горло?

В то время меня еще не интересовали ни народная поэзия, ни народное искусство, хотя свои наблюдения о сельской жизни я, разумеется, делала, и многое из увиденного оставило неизгладимый след в моей-памяти. Тогда меня интересовала лишь литература, особенно — поэзия, которая была для меня превыше всего на свете».

Но у подруг душа рвалась домой, в Карелию. Они отправили в Беломорск, где находилось в те годы ка­рельское правительство, заявление с просьбой вызвать их для работы в школе. Ответ пришел положительный. Но пока девушки оформляли свои выездные документы, финны уже оставили Петрозаводск. Унелма с Анной в июле 1944 года приехали прямо в столицу Карелии на поезде через Волховстрой — это был второй поезд, пришедший в Петрозаводск с юга.

В городе было еще мало жителей, правительство по­ка оставалось в Беломорске. Кое-кто из университет­ской администрации уже появился, и девушек оформи­ли на работу в университетскую библиотеку. А библио­тека представляла собой огромную груду обгоревших книг в разрушенном здании университета. Эти залежи, находившиеся здесь под открытым небом с 1942 года, когда сгорел университет, надо было разобрать, и кни­ги, пригодные для пользования или для реставрации, перенести в здание педагогического института.

Ближе к осени 1944 года университет возвратился из Сыктывкара обратно в Петрозаводск. По этому по­воду в Русском драмтеатре (на его месте сейчас рабо­тает национальный театр) был устроен торжественный праздник для немногочисленных преподавателей и сту­дентов, которых в то время было не более двухсот. На торжестве присутствовало правительство республики во главе с Геннадием Николаевичем Купряновым (он же был первым секретарем республиканской партийной ор­ганизации). Столы ломились от яств — лосось, икра, шо­колад — и букетов цветов! Студенты еще ни разу не сидели за такими столами и чувствовали себя не­ловко.

Дружба Унелмы с Анной Трофимовной Демидовой продолжалась и в стенах университета, где они снова стали учиться вместе на одном курсе. И эта выдержав­шая многие испытания дружба продолжается поныне. Анна долго работала учительницей в Сегеже. Родом она была здешняя — из деревни Койкиницы, что на восточ­ном берегу Выгозера. Деревня когда-то была, вероятно, карельской, судя по тому хотя бы, что дед Анны но­сил фамилию Койкка и называли его карелом.

Унелма Конкка закончила учебу в университете в декабре 1946 года и получила должность ассистента при кафедре русской литературы. Но сначала ей, как полагается выпускникам, предоставили месячный от­пуск. И опять на пути Унелмы возник неожиданный поворот.

«Когда я пришла после отпуска на работу, — расска­зывала она, — место уже было занято дочерью коман­дующего военным округом. Мне сказали: «Поищи рабо­ту в городе, что-нибудь найдешь, а потом, как только появится возможность, мы возьмем тебя на кафедру». Я ходила туда-сюда, но подходящей работы нигде не было. Я рассердилась и поехала в Таллинн, поскольку слышала, что в Эстонии требуются преподаватели рус­ского языка. Из Министерства просвещения меня на­правили в Тарту, где в 4-й русской школе требовался учитель истории. В этой школе учились в основном дети русских староверов с побережья Чудского озера. Ди­ректором школы работал эстонец, приехавший из Рос­сии. Прошло немного времени, и я заглянула в Тарту­ский университет, потому что почувствовала в себе ис­следовательский интерес. Один старый профессор-сла­вист сказал, что скоро в университете учредят профес­суру по русскому языку и литературе, и тогда откроют­ся новые вакансии. В школе тоже обещали на будущий год дать мне преподавание литературы в 9 и 10 клас­сах. Так что положение с работой у меня в Тарту нала­живалось. У ингерманландской семьи я снимала угол, и все вместе мы жили в одной комнате».

И все же в Тарту Конкка не задержалась. В июне 1947 года фольклорист E. М. Мелетинский прислал ей из Петрозаводска телеграмму о том, что выделено мес­то в аспирантуру по фольклору. Мелетинский, ныне ученый с мировым именем, приезжал в Карело-Финский университет в 1946 году и читал студентам младших курсов лекции по фольклору. И вот Унелма Конкка принята в аспирантуру. Ее научным руководителем был назначен профессор Ленинградского университета В. Я. Пропп (1895-1970), всемирно известный ученый, исследователь сказок и былин. Но именно в это время разворачивалось наступление на филологические науки, в том числе на фольклористику. Выдающееся исследо­вание В. Я. Проппа «Исторические корни волшебной сказки» (1946) подверглось сокрушительной критике. Появилась, в частности, статья Н. Леонтьева «Затылком к будущему», в которой автор обвинял Базанова и дру­гих исследователей традиционного фольклора в том, что они стоят спиной к современности и к будущему, тогда как необходимо изучать советский фольклор, который понимался как совокупность псеводнародных песен и сказок о Ленине, Сталине, партии и т. д. Положение в фольклористике казалось безнадежным. Да и помощь со стороны научного руководителя мало ощущалась, по­скольку встречи были редкими и носили в основном формальный характер. В Петрозаводске же специали­стов этого профиля не было, и аспирантке, по ее сло­вам, «приходилось вариться в собственном соку». Доведенная всем этим почти до отчаяния, Конкка по­просила освободить ее из аспирантуры и поехала в Ухту (Калевалу) работать учителем русского языка и лите­ратуры.

В Ухте она чувствовала себя как дома, люди были доброжелательны, отношения с учителями и учениками в школе складывались хорошие. Выбор района для ра­боты был не случаен. Дело в том, что летом 1948 года она, будучи еще аспиранткой, ездила сюда в фольклор­ную экспедицию и познакомилась со многими храните­лями фольклора, а таковыми здесь были почти все, особенно люди постарше. Свою роль сыграло и то об­стоятельство, что Унелма свободно владела местным диалектом.

Трехнедельная экспедиция прошла успешно. О ней рассказывает, например, вышедший в 1949 году сбор­ник «В краю песен «Калевалы»», содержащий статьи Н. Яккола, Я. Ругоева, А. Тимонена и П. Пертту на темы культурного наследия. В памяти Унелмы особенно сохранились воспоминания о Хекле (Фекле Алексеевне Архиповой, которая родилась в 1892 году в олангской деревне Соукело. От этой хранительницы традиционно­го наследия Конкка сделала вручную (в те годы еще не было магнитофонов) описание северно-карельской свадьбы с причитаниями. Слова Унелмы о Хекле особо запомнились мне потому, что в июне 1968 года я тоже имел возможность записать в Ухте немало воспомина­ний Хеклы Архиповой, в том числе рассказ о старой олангской свадьбе.

«Учительская работа в Ухтинской школе показалась сначала даже увлекательной, но постепенно, особенно на третьем году, она начала приедаться: не в моем ха­рактере повторять одно и то же десять или двадцать лет. В начале весны 1953 года в Ухту приехал с про­веркой идеологической работы Иосиф Сюкияйнен. Посе­тил он и уроки в школе. Мой урок ему понравился: те­ма была посвящена поэзии военного времени. И. И. Сюкияйнен в ту пору работал председателем Карело-Фин­ского филиала Академии наук СССР, и он предложил мне пойти в аспирантуру по фольклористике. Я, прав­да, предпочла бы по литературе, но после долгих раз­думий решилась. Учительская работа не сулила боль­ших перспектив и возможностей роста. Формализм на­чинал душить живую мысль и в школе».

Так Унелма Конкка окончательно решила стать ис­следовательницей карельского народного творчества. В том же 1953 году ее командировали на учебу в ас­пирантуру при Институте мировой литературы. Руково­дителем диссертационной работы У. Конкка был назна­чен профессор Виктор Михайлович Сидельников. Прав­да, он почти не занимался сказками, которые являлись объектом исследования Конкка, так что ей пришлось работать в основном самостоятельно. В конце 1956 года Унелма, окончив аспирантуру, вернулась в Петроза­водск и с 1 января 1957 года стала сотрудником Инсти­тута языка, литературы и истории. В то время фолькло­ристика и литературоведение были объединены в один сектор, руководил сектором Кирилл Васильевич Чистов, ученый, чье имя хорошо известно также у нас, в Суоми.

Исследовательские интересы Унелмы Конкка охва­тывали в основном два жанра устного народного твор­чества: сказку и причитания. Ее исследование о карель­ской сатирической сказке вышло в свет в 1965 году. Исключительную ценность имеет также подготовленное У. Конкка научное издание карельских сказок на осно­ве накопленных в архиве полевых записей: первый том этого издания, вышедший в 1963 году, содержит записи сказок, сделанных в северной и средней Карелии; во второй том, в редактировании которого участвовала вместе с Конкка А. С. Степанова, вошли южнокарель­ские тексты, то есть сказки ливвиков («олонецкие») и людиков. Общий объем фундаментального издания со­ставляет более тысячи страниц; всего в обоих томах опубликована 171 сказка вместе с русским переводом, каждый том сопровождается основательными введения­ми, в которых рассматриваются характерные особенно­сти карельских сказок, рассказывается об истории соби­рательской работы и приводятся сведения о рассказчи­ках. Научную значимость издания существенно повыша­ет то обстоятельство, что подлинники сказок опублико­ваны на местных говорах и потому могут служить важ­ным источником для изучающих карельский язык.

О причитаниях Унелма Конкка начала думать, еще когда впервые услышала их в северно-карельских де­ревнях. Но к изучению их смогла приступить только во> второй половине 1960-х годов. Уже на финско-совет­ском симпозиуме, что проходил в 1967 году в Йоэнсуу, Конкка определила первоочередные задачи исследова­ния: дополнительный сбор текстов, наблюдение и фик­сация особенностей поведения исполнительниц во время причитывания, изучение стилевых особенностей причетей, кроме того следует, если возможно, привлечь к это­му делу также музыковедов. И еще Унелма высказала ценную мысль, которая уже давно не давала покоя и мне: необходим словарь карельских причитаний.

В своей научной деятельности Унелма Конкка осу­ществила многое из этой программы: записывала при­читания, изучала особенности их исполнения в разных местах Карелии.

В 1976 году У. Конкка оставила Институт ЯЛИ и на­чала работать дома. Она заново взялась за свою напи­санную на русском языке и оставшуюся неизданной мо­нографию о причитаниях. Унелма написала по-фински новый вариант книги, и Общество Финской Литературы издало ее в 1985 году под названием «Вечная печаль. Карельские обрядовые причитания». В этой книге Конк­ка анализирует причины, почему плачи играли столь важную роль в свадебных и похоронных ритуалах ка­рел. Она открывает широкую панораму в мир языка и стиля причитаний и многие традиционные для карель­ской причети метафоры объясняет в их истинном смыс­ле и в органичном единстве с фоном реальной жизни. «Я писала это кровью сердца, так захватила меня тема».

В 1980 году появилась книга «Духовная культура сегозерских карел конца XIX — начала XX вв.». Книга в основном была подготовлена Унелмой Конкка: она написала главы о семейных обрядах, связанных с рож­дением ребенка и воспитанием, о половой магии, свадь­бе и похоронах, а также о народной поэзии (сказки» эпические и лирические руны, похоронные плачи, посло­вицы и загадки). Одну из глав книги — о сельских праздниках — написал Алексей Конкка, сын Унелмы Конкка и Пекки Пертту. В основу книги положены глав­ным образом полевые записи, сделанные в 1972-1976 годах. Оказалось, что еще в наше время имеются возможности собрать столь обильный материал по тра­диционной народной культуре, если за дело берутся та­кие опытные исследователи-полевики, умеющие на­ходить контакт с простыми людьми, как Унелма Конкка. Я как исследователь карельского языка особую цен­ность книги вижу в том, что расшифрованные с магни­тофонных записей тексты опубликованы в ней без лите­ратурной или языковой обработки. Поэтому книга мо­жет служить существенным источником при изучении сегозерских говоров.

Следует отметить, что в 1985 году, когда в республи­ке начали проводить опрос населения, чтобы выявить его отношение к преподаванию в школах финского язы­ка, Конкка занималась этим делом в знакомом ей Сегозерье, а именно в Шалговааре и Ахвенламби. Она получила такой результат: карелам сравнительно легко овладеть финским языком, и многие такое пожелание высказали. В сегозерских деревнях Унелма сделала на­блюдение, что по сравнению с впечатлениями десяти­летней давности карельская культура переживает упа­док. Одной из причин происшедшего Конкка считает то обстоятельство, что в 1950-х годах Сегозерский район был присоединен к Медвежьегорскому. Тогда карель­ские деревни Сегозерья оказались как бы на задворках этого обширного района, оторванными как в географи­ческом, так и в языковом смысле.

1985-й — юбилейный год «Калевалы» доставил Унелме Конкка много работы. Она подобрала из опуб­ликованных на финском языке дневников и писем Э. Леннрота наиболее интересные части для перевода и публикации на русском языке, а также написала вве­дение к этому изданию (книга вышла в 1985 году). Кроме того, Унелма отобрала руны для издания в Москве сборника «Кантелетар» на русском языке и написала к нему предисловие.

Уже на основе рассказанного можно сказать, что Унелма Конкка немало сделала для популяризации культуры Финляндии в Советском Союзе. Эту оценку подтверждает и тот факт, что у нее скоро должны вый­ти в русском переводе два сборника финских сказок. Один — избранные сказки Эро Салмелайнена, выходит в издательстве «Современник» (Москва); второй сбор­ник — на русском и финском языках — готовится в Пет­розаводске. В него войдут отобранные Унелмой Конк­ка сказки из широко известных в Финляндии сборников.

В планах Унелмы Конкка есть еще одна публика­ция. Она хотела бы издать на русском языке сборник путевых записок М. А. Кастрена.

Унелма Конкка — человек науки. Но есть у нее и та­лант художника. После выхода на пенсию она смогла отдаться своему поэтическому влечению. В 1977 году появилась книжка стихов Катри Корвела «Слушаю го­лоса времени» на финском языке. Катри Корвела — это литературный псевдоним Унелмы Конкка, который со­стоит из имени матери — Катри и названия ее родного дома — Корвела. В 1983 году вышла следующая книж­ка стихов «Дремлющие сопки». Фоном стихотворения, давшего название всему сборнику, послужили сопки Талвиайсваарат, что синеют там, за Марьесельгой, на родине Пекки Пертту.

В основном Унелма Конкка пишет свободным сти­хом, что делает ее произведения трудными для перево­да на русский язык. В стихах последнего времени она все чаще обращается к родной Ингерманландии и Каре­лии. В качестве примера можно привести проникнутое ностальгией стихотворение «Земля отцов».

Разносторонне одаренная Унелма Конкка начала в последние годы обращаться также к прозе. В «Пуналиппу» в 1988 году была напечатана ее повесть «По ту сторону потока». Материалом для повести послужили ее школьные годы в карельской деревне накануне исто­рического водораздела — начала массовых репрессий 1937 года.

Еще несколько слов о культурной ингерманландской семье Конкка. О судьбе отца говорилось ранее. Мать умерла в 1955 году. Из детей самой младшей осталась Унелма. Осталные — Хилма (год рождения 1903), Юха­ни (1904), Ээро (1909), Сайма (1911) и Урхо (1917). Хилма после первой мировой войны была батрачкой в Юлистаро, в Западной Финляндии, где условия жизни и обычаи были совершенно другие, чем дома, в Ингер­манландии, и она с братом Юхани договорилась, что через год они вернутся домой. Она вернулась, а Юха­ни — нет. Хилма вышла замуж за Матти Никитина, уроженца Оуланки (Оланги). Еще подростком Матти уехал в Америку, но в 1930 году возвратился оттуда в Карелию вместе с финнами, которые ехали в Россию строить социализм. В Америке он сменил фамилию, стал Андерсоном. Его тоже арестовали в 1937 году, и он кое-как выдержал десятилетнее заключение, но вы­шел из лагеря очень больным и в 1952 году скончался. Хилма живет у дочери в Молдавии.

Жизненный путь брата Ээро, проживающего в Кан­далакше, кажется просто невероятным, особенно с 1937 года, когда он, чтобы избежать ареста, уехал с Кольского полуострова и кочевал по всей стране от Ташкента до Владивостока и Хабаровска. В конце кон­цов Ээро все-таки вернулся в Карелию. Он описал свои мытарства и отдал толстую пачку листов рукопи­си сестре Унелме. Сестра позаботилась о том, чтобы эта рукопись была опубликована. В 1989 году воспоми­нания Ээро Конкка появились в «Пуналиппу».

Сестра Сайма была замужем за Лео Алто, финном из Пори. Его старший брат писатель Вяйне Алто был аре­стован в 1937 году и пропал бесследно, так же исчез и брат-близнец Лео — Леви. Лео Алто умер в 1989 году, Сайма — в 1984-м. Их дочь литературовед Элли Алто работает в секторе литературы Института ЯЛИ.

Как и Унелма Конкка, собирает и изучает причита­ния Александра Степанова. Присущие Степановой по­разительное знание своего дела и глубокое проникнове­ние в суть одного из наиболее загадочных явлений ка­рельского духовного наследия имеют под собой проч­ную основу, которая складывалась в ее душе уже в дет­ские годы, прошедшие в деревне Шомбе, среди глухих лесов северной Карелии. Ее мать Оути, дочь Яакко Коталы, знала старинные руны, а бабушка хорошо умела причитывать.

Карельской фольклористике очень повезло, что Сантра Степанова, окончив в 1957 году финно-угорское от­деление Петрозаводского университета и проработав не­сколько лет учителем в школе, пришла в Институт ЯЛИ. Она неутомимо трудилась в поле, объездила и исходила всю Карелию, от северных деревень до юж­ных. Первое время вручную, а с 1963 года с помощью магнитофона записывала она самые разные жанры на­родной поэзии; плачи, эпические и лирические песни, частушки, заговоры, ёйги, сказки, мифы, приемы враче­вания.

Особенно значительных успехов достигла Степанова в области изучения карельских причитаний. В 1976 году вышел в свет составленный и отредактированный ею сборник «Карельские причитания». В нем опубликова­ны вместе с русскими переводами 233 причитания, соб­ранные по всей Карелии. В работу над сборником свой вклад внесла также музыковед Тертту Коски, кото­рая выполнила нотные расшифровки напевов 44-х пла­чей и оформление нотного приложения.

Летом 1967 года на финско-советском симпозиуме в Йоэнсуу, когда зашел разговор об актуальных иссле­довательских задачах, Унелма Конкка высказала мысль о необходимости составления специального словаря ка­рельских плачей. Пожелание Унелмы осуществила в 1985 году ее коллега Александра Степанова своей моно­графией «Метафорический мир карельских причитаний». Появление этого труда оказалось возможным только благодаря глубокому вживанию исследовательницы в удивительный мир причитаний. В первой половине работы анализируются язык плачей и его характерные признаки: аллитерация, параллелизмы, уменьшительно­-ласкательные суффиксы, глаголы многократного дейст­вия и метафоричность. Вторая часть исследования представляет собой тот самый словарь, в котором пере­числяются все метафоры, применявшиеся в карельских причитаниях вместо термина родства в тех случаях, когда должен был упоминаться тот или иной родствен­ник. Огромный перечень терминов родства с соответст­вующими им метафорическими заменами представляет­ся достаточно полным. На мой взгляд, монографию сле­дует перевести на финский язык.

Нельзя не отметить и другие работы Сантры Степа­новой. Она, в частности, редактировала сборник карель­ских сказок «Были-небылицы» о киндасовцах; эта изящ­ная сувенирная книжка была издана в 1973 году. Серь­езную статью о северно-карельских ёйгах Сантра на­писала в соавторстве с Т. Коски. Эта статья была опуб­ликована в «Пуналиппу» в 1983 году. В олонецких де­ревнях она записывала в 1980-х годах частушки, к ко­торым прежние собиратели относились пренебрежитель­но и совсем не записывали. Сантра рассказывала, как однажды две тулокские женщины, «не сходя с места», пропели ей подряд 84 таких «коротких песенки».

Сантра Степанова рассказывает о народном поэти­ческом творчестве и о своей работе в периодической пе­чати и по радио, что заслуживает всяческого одобрения. В Петрозаводском университете она читает лекции на отделении финского языка и литературы и руководит курсовыми и дипломными работами студентов. В по­следнее время в Советской Карелии заметно возрос ин­терес к культурному наследию карельского народа, и в этом, несомненно, большую роль играет деятельность Александры Степановой.

Летом 1968 года я познакомился с Ниной Лавонен. Вместе с Тертту Коски она тогда снимала для фоноте­ки своего института копии магнитофонных записей, ко­торые мы с Вяйне Кауконеном сделали во время нашей поездки по Карелии. Работа у них спорилась, тем не менее мы все же пытались помочь им, особенно Кауконен, который за работой мог бодрствовать хоть до утра. Нина Лавонен в то время была лаборанткой.

Родилась Нина Лавонен 6 декабря 1937 года в ин­германландской деревне Волоссола (Волосово). Там же, в Волоссоле, родился в 1888 году и ее отец, Александр Лавонен, которого в деревне звали Анттильским Саш­кой, потому что их дом называли по-старому Антти­лой. Мать Нины, Мари Ряхмёнен, родилась в 1897 году в деревне Ряхмези. Александр Лавонен воевал в первую мировую войну на «мадьярской земле», был ранен и попал в плен. За время его долгого отсутствия его ро­дители взяли в дом работницу, Мари Ряхмёнен. И ког­да Александр возвратился домой из плена, он женился на Мари.

В 1920-х годах жизнь в Ингерманландии стала на­лаживаться, но потом к власти пришел Сталин и на­чалась коллективизация. Наступили трудные времена и для Волоссолы. Людей арестовывали одного за другим, семьи выселялись. Сестру отца вместе с мужем и деть­ми сослали в Казахстан. Удивительно, что Александра так и не арестовали.

Потом началась война, и Лавоненов эвакуировали в ингерманландскую деревню Койрово Дудергофского прихода, где их поселили в школьном здании. Немцы захватили Койрово, и семья Лавонен отправилась об­ратно в Волоссолу. Нине тогда еще не было и четырех лет, и сестра Катри, которая была на 13 лет старше, несла ее на руках. Их дом уцелел, но в нем размести­лись немцы, так что хозяевам пришлось жить в курной бане.

«Потом нас повезли в Финляндию, поселили в де­ревне Мянтюхарью, в доме крестьянина Рюёня, — рас­сказывала Нина. — Только родителям там почему-то не жилось. В конце 1944 года мы поехали обратно в Со­ветский Союз. Правда, мы полагали, что возвращаемся на родину, в наш собственный дом, который незадолго до войны построил отец. Однако, вопреки данному нам обещанию, нас не пустили домой и вообще в Ингерман­ландию, а привезли на Валдай. Там мои сестра и браг остались работать в городе, остальных отвезли в ма­ленькую колхозную деревеньку Терехово.

В школу я начала ходить еще в Мянтюхарью, но ус­пела проучиться всего лишь три месяца. В Терехове че­рез год школу закрыли, и я стала посещать школу в соседней деревне. Первое время я совсем не умела говорить по-русски и на уроках сидела как немая. Осенью 1945 года я снова начала учиться в первом классе и довольно быстро научилась разговаривать на русском языке.

Жить в деревне было очень трудно. За работу в кол­хозе моим родителям не платили ничего. Корова, кото­рую мы привезли с собой из Финляндии, сдохла. И отец с матерью решили уехать в Эстонию, хотя для пере­езда надо было иметь разрешение. Обосновались мы в южной Эстонии, на берегу красивого озера Пюхяярви. Там, в одном из домов отдыха, нам выделили квар­тиру. И осенью 1946 года я начала ходить в школу в Отепяя; преподавание велось, разумеется, на эстон­ском языке».

Лавонены охотно продолжали бы жить в Эстонии, но в марте 1948 года они, как и многие другие финны, были изгнаны из республики. Только сестре Нины, Ан­не, разрешили остаться, потому что она состояла в бра­ке с эстонцем. На этот раз семья нашла себе приют в одном из совхозов неподалеку от Пскова.

Весной 1949 года в Псковской области проходила вербовка желающих переселиться в Карелию, причем особенно приглашались финны. Лавонены с радостью поехали в Петрозаводск. Здесь их отправили в поселок Сулажгорского кирпичного завода. Сначала семья жи­ла в бараке, там же вместе с ними ютились и многие другие ингерманландские семьи. Свою учебу Нина завер­шила в поселковой средней школе, где занятия велись на русском языке.

После десятого класса Нина Лавонен хотела было поступить на отделение русского языка и литературы Петрозаводского университета. Но тогдашний декан ис­торико-филологического факультета Юхо Кяйвяряйнен посоветовал ей поступить на отделение финского языка. Но через год, в 1958 году, это отделение закрыли. «Та­кая уж я невезучая», — посетовала Нина. Вся группа перешла на отделение русского языка. В 1962 году Нина Лавонен успешно окончила это отделение и полу­чила направление в школу Сулажгорского кирпичного завода, в которой сама училась еще недавно.

Летом 1967 года Нина Лавонен ушла из школы. По­работав три месяца в Государственном архиве, она в декабре того же года поступила в Институт ЯЛИ, где трудится по сей день.

Сначала Нина заведовала кабинетом звукозаписи и «фонотекой», то есть архивом магнитофонных записей. Она уже тогда охотно участвовала в полевых работах. Первые свои поездки, начиная с весны 1968 года, Нина совершала с экспедицией Александры Павловны Разу­мовой в русские деревни Поморья — Нюхчу и Сумпосад, а также в Беломорск.

В аспирантуру Нина Лавонен поступила в 1970 го­ду, научным руководителем ее стал замечательный спе­циалист по славянскому фольклору профессор Борис Николаевич Путилов. Темой диссертации выбрали ка­рельские загадки. Защита состоялась в начале 1975 го­да в Петрозаводском университете, оппонентами высту­пили фольклористы эстонец Юло Тэдре и киевлянин Иван Павлович Березовский.

В 19.77 году исследование Нины Лавонен «Карель­ская народная загадка» вышло в свет в издательстве «Наука». В первой главе монографии рассматриваются функции загадок, время их исполнения, причины их по­степенного отживания. Вторая глава посвящена анали­зу тематики загадок и тенденций их эволюции. Третья глава посвящена конструктивным и стилевым особенно­стям загадок. В 1982 году Нина Лавонен издала сбор­ник «Карельские народные загадки», который содержит 1600 произведений этого жанра, сгруппированных по темам.

Нина Лавонен побывала в экспедициях во всех кон­цах Карелии. Спутницами у нее чаще всего были Сантра Степанова и Тертту Коски.

Сантра Степанова и Нина Лавонен, зная, что в Мур­манской области, за Кандалакшей, есть карельская де­ревня Колвица, решили обследовать ее. Летом 1971 го­да они отправились туда. Деревня расположена на бе­регу реки Колвицы, вокруг возвышаются величественные сопки-тунтури. Нет ничего удивительного в том, что Колвицу облюбовали многие художники, даже московские. От колвицких карел подруги-фольклористки записали сведения о свадьбе, свадебные песни, заговоры и причи­тания.

Эта поездка навела Лавонен на мысль обследовать карельские деревни в районе Кестеньги, так как в Колвицу карелы пришли, как оказалось, из Кестеньги в кон­це XIX века. Уж если колвицкие карелы сохранили столько фольклорных традиций, то на их родине это на­следие тем более еще живет, рассудила Нина, и, завер­шив свое исследование загадок, приступила к изучению фольклора кестеньгских карел. Сбор полевого материа­ла Нина Лавонен вела прежде всего в самой Кестеньге, большом селе на северном берегу Топозера, и в таких деревнях Лоухского района, как Кананайсет, Софпорог, Зашеек и Коккосалми. Результаты ее работы пока­зали, что в северно-карельских деревнях, которые при­нято было считать крайне бедными традиционным фольклором, можно встретить пожилых людей, чаще всего женщин, память которых сохранила, например, знания о свадебных обрядах, заговоры, ёйги и даже та­кие эпические руны, как «Состязание в пении», «Рож­дение кантеле», «Морские женихи» и другие.

В кестеньгском краю Нина Лавонен обнаружила и кое-что новое для себя. Так, свадебные причитания, оказывается, могли исполнять одновременно две причи­тальщицы. Кроме того, причитывание считалось жен­ским делом, однако бывали исключения. В деревне За­шеек, например, Лавонен встретила причиталыцика-мужчину Михкали Исакова, родившегося в 1902 году в Коставааре, который знал заговоры и умел исполнять похоронные плачи, усвоенные им от матери.

В кестеньгских деревнях Нина Лавонен записывала и прозу — сказки, обычаи, а также много воспоминаний о староверах — приверженцах «островной веры» и «тухканенцах».

Лучшее из собранного в экспедициях материала Ни­на Лавонен использовала в сборнике «Песенный фоль­клор кестеньгских карел», который вышел в свет в 1989 году.

Не оставила без внимания Нина Лавонен и устные поэтические традиции своего «племени». От матери она записывала столь характерный для ингерманландской речи (по сравнению с другими финноязычными народа­ми) жанр пословиц и поговорок. В Кестеньге Лавонен познакомилась с Мари Виркки, уроженкой деревни Вирккиля, Копринского прихода. От нее Нина записала несколько десятков «качельных» песен. Мари живет в маленькой избушке, построенной покойным мужем. Окружающая домик усадьба — с березами, цветами и прочей зеленью — по своей красоте выделяется во всей Кестеньге: ведь карелы, в отличие от ингерманландцев, не увлекались разведением цветов на своих усадьбах. По соседству с Мари Виркки живет другая ингерманландка, Анна-Мари, тоже знаток народной мудрости. Эта старая, уже за восемьдесят, женщина заглянула к Мари Виркки как раз в тот момент, когда Нина Лаво­нен впервые пришла к Виркки. Анна-Мари сразу заме­тила, что Нина не из здешних кестеньгских краев. «А откуда это тебе известно?» — «Видно птицу по перу, лешего по шапке», — ответила Анна-Мари поговоркой.

Недавно Нина Лавонен получила задание составить хрестоматию по карельскому народному творчеству для студентов и других изучающих традиционную культуру Карелии. Тексты для хрестоматии — руны, предания, сказки, поверья и заговоры — уже подобраны. Все об­разцы снабжены русскими переводами. А переводить карельскую народную поэзию на русский язык — очень трудоемкое и нелегкое дело.

Значительный вклад в изучение устной поэзии на­родов Карелии внесла музыковед Тертту Коски. Роди­лась она в Хельсинки, но в 1932 году вместе с родите­лями приехала в Петрозаводск. Здесь в послевоенные годы Тертту окончила музыкальное училище и с 1947 по 1955 год работала в ансамбле «Кантеле», затем около десяти лет — в Республиканском доме народного твор­чества. И только после этого Тертту Коски пришла в Институт ЯЛИ, чтобы изучать народную музыку. Явля­ясь единственным специалистом в этой области, она за­нималась музыкальной расшифровкой огромного коли­чества полевых магнитофонных записей, сделанных фольклористами института. Особенно большого труда стоило, например, переложение на ноты напевов карель­ских плачей, выполненное для упомянутого уже-сборни­ка «Карельские причитания». Активное участие прини­мала Т. Коски также в сборе и обработке русских на­родных песен, в частности для сборника «Русские пес­ни Карельского Поморья», подготовленного, главным образом, старейшей сотрудницей института Александ­рой Павловной Разумовой (родилась в 1911 году в Ярославской губернии, в настоящее время пенсионер­ка). Со своей стороны, Тертту Коски снабдила их нот­ными расшифровками. В 1980 году А. П. Разумова и Т. А. Коски выпустили продолжающую предыдущий сборник книгу «Русская свадьба Карельского Поморья», в подготовке которой каждая выполнила соответствую­щую часть работы: Разумова написала фольклорно-эт­нографический очерк о поморской свадьбе, Коски под­готовила ноты свадебных песен.

Подлинно исследовательский интерес проявляла Терт­ту Коски к карельским частушкам — люхютпаё (бувк. «короткая песня»): она их записывала, расшифровыва­ла напевы и наконец составила сборник, который, воз­можно, скоро выйдет в свет.

С Розой Федоровной Никольской (Тароевой) я зна­ком лучше, чем с другими этнографами Карелии; Роза родилась в 1927 году в людиковской деревне Мунозере, а именно в той ее части, которая называлась Погостом. Ее отец, Федор Константинович Тароев, был родом от­сюда же, с Погоста; мать, Мария Павловна Вилаева или, как ее называли в деревне, Ларюкан Маша; роди­лась в 1907 году в Пуйкниеми (Пуйгубе), в семи вер­стах от Мунозера. В апреле 1966 года, когда по при­глашению Розы Федоровны я пришел к ней домой, мне была предоставлена возможность побеседовать с ее удивительно душевной матерью и со старшей сестрой Марии Павловны, Федосьей Ситовой (1896-1978). Те­мы нашего разговора были обычные: рыбная ловля, подсечное (огневое) земледелие, сенокос, приготовление пищи, в том числе пирогов. Время от времени Мария Павловна еще и запевала какую-нибудь песню на сво­ем «людиковском языке». Кое-что я даже записал на магнитофон.

Школьная учеба Розы Тароевой началась не в Каре­лии, а в Москве. Ее отец быстро поднимался по слу­жебной лестнице и вскоре стал видным общественным деятелем. Выехав из Мунозера, он первое время рабо­тал в Петрозаводске, затем был направлен в Лоухи на пост председателя райсовета, потом его послали учить­ся в сельскохозяйственную академию в Москву. Вместе с ним поехала семья, и таким образом в Москве Роза начала ходить в школу. Спустя три года Федор Кон­стантинович закончил сельскохозяйственную академию, и Тароевы вернулись в Петрозаводск. Здесь Роза ходи­ла в школу еще три года. Но началась война. Отец вы­полнял какое-то ответственное задание в Беломорске, когда семью эвакуировали сначала через Онежское озеро в Пудож, а оттуда через пару месяцев увезли за Урал, в Курганскую область. Там Роза вместе с ма­терью и братом прожили около года, затем вернулись обратно в Пудож. В Пудоже Роза окончила девятый класс.

Война закончилась, и вся семья соединилась в Пет­розаводске. Федор Константинович стал министром в правительстве республики, руководил совхозами. В 1956 году он умер, хотя было ему всего пятьдесят лет.

После войны Роза Тароева училась на историческом отделении Петрозаводского университета, где кафедрой истории заведовал Я. А. Балагуров. В 1950 году по окончании университета ей предложили поступить в аспирантуру, но Роза Федоровна предпочла сначала поработать в пединституте преподавателем истории, этнографии и литературы.

Через год Тароева все же стала аспиранткой Инсти­тута этнографии в Москве, научным руководителем ей назначили известного антрополога H. Н. Чебоксарова. Свою кандидатскую диссертацию по материальной культуре северных карел она написала в значительной мере на основе полевых изысканий.

В 1954 году Роза Федоровна окончила аспирантуру и, вернувшись в Петрозаводск, начала трудиться в Ин­ституте языка, литературы и истории, где вскоре стала старшим научным сотрудником, а затем ряд лет заведо­вала сектором фольклора и этнографии. И еще шесть лет, начиная с 1967 года, Роза Федоровна работала уче­ным секретарем Карельского филиала АН СССР. Лишь в 1973 году она смогла вернуться к своим исследовани­ям. В 1984 году Р. Ф. Никольская-Тароева вышла по состоянию здоровья на пенсию.

Роза Федоровна досконально знает Карелию. Трудно найти карельскую деревню, где бы она не побывала, за­писывая свои наблюдения и сообщения жителей, фото­графируя постройки, орудия труда, одежду, утварь и т. д. В 1965 году вышла в свет ее монография «Матери­альная культура карел», основу которой составила ее кандидатская диссертация, дополненная новыми сведе­ниями и новыми взглядами. В 1981 году вышел в свет сборник «Материальная культура и декоративно-при­кладное искусство сегозерских карел». Это вторая кни­га уже упоминавшегося двухтомного издания по тради­ционной культуре сегозерских карел. Из шести очерков книги четыре написаны Розой Никольской: о домашнем хозяйстве и занятиях (особое внимание уделено рыбо­ловству) , о постройках, пище и средствах передвиже­ния. Остальные два — об одежде и декоративно-при­кладном искусстве — написала Анна Павловна Косменко (Хокконен).

В июле 1988 года вместе с финско-советской кино­группой мы ездили из Петрозаводска в Паданы и по до­роге туда и обратно оба раза останавливались в краси­вой карельской деревне Мяндусельге, чтобы заснять на кинопленку беседу с местной знахаркой Парасковьей Степановной Савельевой. Роза Федоровна, оказывается, около недели жила у нее в доме летом 1975 года. Как уверяла меня Парасковья Степановна, они тогда непло­хо поработали. Об успешности этого сотрудничества можно судить по обилию опубликованных в сегозерском сборнике сведений, источником которых названа П. С. Савельева.

На протяжении всей своей научной деятельности Роза Никольская проявляла глубокий интерес к тради­ционной карельской пище. Она установила, что у раз­ных территориальных групп карел состав пищи имел более или менее значительные различия. Кроме того, ей удалось собрать богатый материал о том, чем питались в будничные дни, что полагалось подавать на стол в праздники, какие обрядовые блюда готовились на свадьбу, похороны, в поминальные дни, что ели во вре­мя постов и т. д. и т. п. На основе всего этого материа­ла Роза Федоровна подготовила прекрасную книгу «Ка­рельская кухня», первое издание которой вышло в 1987 году, второе, обновленное, — в 1988 году. Эта книга имеет не только научную ценность, но и практи­ческую, поскольку в ней даны точные рецепты приготов­ления кушаний и напитков, приведены также их мест­ные названия. Книга пользуется огромным спросом не только в Карелии, но и во всем Советском Союзе: она широко пропагандирует подлинно научные и практиче­ские знания об одной из важнейших областей карель­ской культуры, столетиями развивающейся под силь­ным влиянием соседних народов и тем не менее сохра­нившей свою самобытность.

Следует заметить, что Роза Федоровна является ав­тором целого ряда этнографических очерков о карелах, опубликованных в разных справочниках и научно-попу­лярных изданиях. Она является, например, автором очерка «Карелы» в книге «Народы европейской части СССР» (т. 2, М., Наука, 1964), а также очерка «Тра­диционно-бытовая культура» в книге «Карелы Карель­ской АССР» (Петрозаводск, 1983).

Деревни, откуда были родом отец и мать Розы Ни­кольской, давно заброшены. Даже в Мунозерском По­госте больше нет жителей. В Пуйгубе во времена пер­вой мировой войны насчитывалось 45 домов, а в 1966 го­ду, когда состоялась моя встреча с матерью и теткой Розы Федоровны, они рассказали мне, что в деревне еще жили две семьи. Но теперь и там нет ни души.

Роза Федоровна поддерживала дружеские связи со многими финскими этнографами, но в Финляндии у. нее круг друзей гораздо шире, так как в него входим, в чис­ле прочих, и мы с женой. Наше общение несколько своеобразно, потому что мы разговариваем друг с дру­гом по-людиковски: Роза Никольская пользуется язы­ком своей матери, то есть пуйгубским говором, а мы, Хельми и я, — галлезерским говором, которому научи­лись от Стефана Хуотаринена.

К сожалению, в последние годы тяжелая болезнь не позволила Розе Федоровне осуществить многие творче­ские планы.

По карельской свадьбе существует обширная лите­ратура, но еще более многочисленные сведения о ней накоплены в архивах, особенно в фольклорном архиве Общества Финской Литературы. Имеется множество описаний этого столь важного для жизни карельской деревни события и отдельных его обрядов, однако обоб­щающее описание свадьбы, которое охватывало бы все разнообразие локальных вариантов, появилось только в 1977 году, когда издательство «Наука» издало работу Йоуко (Юго) Сурхаско «Карельская свадебная обряд­ность». В этой монографии анализируется весь комплекс обрядов и обычаев, связанных с заключением брака. Рассматривая традиционную обрядность различных тер­риториальных групп карел, исследователь отмечает в ней довольно существенные региональные особеннос­ти, в то же время он показывает основные направления развития карельской свадьбы в период XIX — начала XX веков. Сравнение со свадебными обрядами других народов позволяет, по мнению автора, утверждать, что особенно большое сходство между карельской свадьбой и сезерно-русской объясняется все возраставшим влия­нием последней.

В 1985 году вышла вторая монография Ю. Сурхаско «Семейные обряды и верования карел. Конец XIX — начало XX вв.», в которой рассматриваются обычаи и обряды, посвященные таким событиям в жизни кресть­янской семьи, как рождение ребенка и смерть члена семьи. Основу исследования составили многочисленные литературные источники и собственные полевые мате­риалы автора.

Родился Йоуко Сурхаско в 1929 году в Ленинграде, в семье финского политэмигранта. Его отец, Юлиус Александрович Сурхаско, родился в 1896 году на Ка­рельском перешейке в Койвисто (ныне Приморск); в 1918 году он был вынужден как «пуникки» («крас­ный», «красногвардеец») бежать в Россию. Мать, Айно Матвеевна Латтунен, родилась в 1895 году в деревне Ахъярви, волости Кивеннапа (ныне Первомайское) на Карельском перешейке. Была домработницей — до 1917 года в Терийоки, затем в Питере. В Петрограде Айно встретила своего будущего мужа. В 1929 году семья переехала в Кондопогу, где в 1938 году был аре­стован отец. В декабре 1940 года Айно с сыном пере­ехали из Кондопоги в Яски (Лесогорский) к дочери Пауле (1922-1983), которая в то время работала там в библиотеке. Когда началась война, все трое эвакуи­ровались в Кировскую область, а оттуда весной 1944 го­да приехали по Ленинград, в Тосно. Но в 1947 году им пришлось выехать за пределы Ленинградской области. На какое-то время Айно с сыном обосновались в посел­ке Дно Псковской области, где Йоуко закончил в 1948 году десятый класс. В том же году он поступил в медицинский институт им. И. П. Павлова в Ленингра­де. Но проучившись только три дня, вынужден был уехать из Ленинграда, так как ему отказали в пропис­ке. По той же причине оказалась неудачной попытка перейти на биологический факультет Карело-Финского университета в Петрозаводске. Только в 1949 году, ког­да состоялось массовое переселение ингерманландских финнов в Карелию, Йоуко поступил в Петрозаводский университет. Однако на этот раз он пошел не на биоло­гический факультет, как собирался, а, по совету сту­дента-второкурсника Ивана Галкина, ставшего позднее известным исследователем своего родного марийского языка, поступил на финно-угорское отделение. В 1955 го­ду Йоуко Сурхаско окончил университет.

Первоначально интересы Сурхаско сосредоточились в основном на финской литературе: даже дипломную работу он посвятил творчеству Пентти Хаанпяя. Его ли­тературные увлечения проявлялись также в занятиях переводами с финского на русский язык. Со студенче­ских лет Сурхаско переводил произведения таких писа­телей Советской Карелии, как Николай Яккола, Яакко Ругоев и другие. В начале 1960-х годов он работал в Ка­рельском историко-краеведческом музее, затем, в 1964 году, поступил в аспирантуру при Институте этно­графии АН СССР, а с декабря 1966 года стал работать в Институте ЯЛИ.

Петрозаводский государственный университет остал­ся для меня менее близким, чем филиал Академии наук, хотя и не совсем чужим. Вступить в контакт с Петро­заводским университетом мне пришлось в связи с тем, что в качестве председателя так называемого комитета преподавателей за рубежом я вел переговоры об учреж­дении при университете должности для направляемых из Финляндии сменных преподавателей финского языка.

Петрозаводский государственный университет начал свою деятельность в сентябре 1940 года на базе Карель­ского педагогического института. В то время в нем училось всего лишь 417 студентов. Когда началась вой­на, деятельность университета на некоторое время пре­рвалась. Но уже в 1942 году университет возобновил работу в Сыктывкаре, столице Коми АССР. Из этой столицы коми-зырян, наших далеких родственников по языку, университет возвратился в сильно разрушенный войной Петрозаводск в конце 1944 года. Студентов было тогда совсем немного. В настоящее же время в Петро­заводском университете насчитывается около 6500 сту­дентов, из них примерно 1700 человек обучается на ве­черних отделениях и заочно.

Ректором университета долгое время был профессор В. В. Стефанихин, геолог по специальности. С ним я впервые познакомился в апреле 1966 года, когда с груп­пой преподавателей Хельсинкского университета при­езжал в Петрозаводск.

После В. В. Стефанихина в' 1973 году ректором уни­верситета стал историк Михаил Ильич Шумилов, 1925 года рождения, уроженец деревни Железниковская Каргопольского района Архангельской области. Статьи Шумилова, между прочим, напечатаны даже в Большой Советской Энциклопедии. Его исследования в основном посвящены деятельности большевистских организаций в Карелии во время революции и сразу после нее, но интересовали его и другие темы, например Кижское восстание государственных крестьян 1769-1771 годов. Широко известны увлечение и любовь Шумилова к изо­бразительному искусству. Еще будучи студентом исто­рического факультета Петрозаводского университета, он ходил также на занятия в изостудию Дома народного творчества и сам преподавал рисование в одной из петрозаводских школ.

В 1947 году в Петрозаводском университете было открыто финно-угорское отделение. Вначале оно имело лишь два первых курса, да и те были очень малочис­ленны. Например, на втором курсе оказалось всего три студента: Эйно Карху, Мартти Куусинен и Аделе Мантере, учившиеся до этого на отделении русского языка и литературы и владевшие финским языком.

Заведовал кафедрой профессор Д. В. Бубрих, кото­рый одновременно оставался заведующим кафедрой финно-угроведения в Ленинградском университете. На­учный интерес к Карелии появился у Бубриха еще в 1930-е годы, когда он взялся за составление большо­го атласа диалектов карельского языка. По его инициа­тиве в 1937 году была разработана программа сбора языкового материала для этого атласа, содержащая поч­ти 2000 вопросов и охватывающая говоры 150 деревень в разных районах карельского и людиковского языко­вого ареала. Бубрих сумел вдохновить на эту огромную диалектологическую работу научных сотрудников Ка­рельского научно-исследовательского института культу­ры, преподавателей и студентов педагогического инсти­тута и других учебных заведений Карелии. К сожале­нию, после смерти Бубриха (умер он 30 ноября 1949 го­да) работа над атласом осталась незавершенной.

После Бубриха кафедрой непродолжительное время руководил Василий Алатырев, удмурт по национально­сти. Затем вплоть до 1958 года, когда финно-угорское отделение университета было закрыто, кафедрой заведо­вала финка Виено Злобина. Студентам кафедры финно­угроведения читались курсы не только по финскому языку и литературе, но также по языку и культуре дру­гих финноязычных народов — карел, вепсов, эстонцев и даже коми-зырян. Преподаватель языка коми Валенти­на Суханова, жена преподавателя химии профессора Матти Тойкка, ингерманландского финна, приехала в Петрозаводск из родного Сыктывкара в 1944 году вме­сте с вернувшимся из эвакуации университетом.

В 1963 году в университете вновь открыли отделение финского языка и литературы. Заведовать кафедрой стала Ауне Морозова-Хюннинен. Родилась она в 1918 го­ду в Нью-Йорке, в 1930 году вместе с родителями, «американскими» финнами, приехала в Советскую Ка­релию. В последние годы Ауне Морозова преподавала немецкий язык на кафедре иностранных языков. Отде­ление финского языка ей пришлось создавать заново. Отдавая много сил преподавательской работе, она на­писала учебник финского языка для русских. В 1974 го­ду Ауне Морозова передала заведование кафедрой Марии Муллонен, а сама еще в течение многих лет ос­тавалась преподавателем, читая, в частности, курс по диалектологии финского языка. Умерла Ауне Морозова 20 апреля 1989 года.

В 1963 году на первый курс отделения финского язы­ка и литературы было принято 25 студентов. Осенью 1987 года число первокурсников увеличилось вдвое, так как появилась острая нужда в учителях финского язы­ка и переводчиках. Можно подсчитать, что на пяти кур­сах отделения финского языка и литературы в настоя­щее время учится уже около 250 студентов. Кроме то­го, финский язык изучают на других отделениях исто­рико-филологического факультета и даже на других фа­культетах — особенно на лесоинженерном и сельскохо­зяйственном. Таким образом, общее число студентов, обучающихся в Петрозаводском университете финскому языку, достигает 400 человек.

В настоящее время на кафедре финского языка и ли­тературы работают 10 преподавателей и два лаборанта.

Много лет кафедрой руководила Мария Муллонен. В 1988 году ее сменила Тамара Старшова, дочь извест­ного журналиста и переводчика Юкки Петрова, уро­женца деревни Контокки. Свою кандидатскую диссер­тацию она посвятила творчеству писателя Николая Яккола.

Лейла Энсиовна Александрова, родившаяся в фин­ской семье, преподает грамматику, ведет занятия по ме­тодике. Ингерманландка Райя Писная (Барндык) пре­подает перевод. Райя работала раньше переводчицей в газете «Неувосто-Карьяла» и, кроме того, два года пре­подавала русский язык в Институте языка в Коуволе (Финляндия). Ингерманландка Ирина Никкари (Пеккинен) занимается финским языком с будущими исто­риками и с небольшими, в 10-12 человек, группами студентов сельскохозяйственного факультета.

Ингерманландец Юкка Кнуру, окончивший универси­тет в 1978 году и поработавший учителем в Видлице, пришел на кафедру в 1981 году. Он преподает грамма­тику финского языка, одновременно пишет сравнитель­ное исследование о формах будущего времени в фин­ском и русском языках. С 1986 года работает на кафед­ре финка Рената Федотова. Она читает курс литерату­ры и готовит кандидатскую диссертацию о творчестве Вяйнё Линна.

В 1983 году пришла на кафедру ухтинская карелка Ольга Горшкова (Леттиева). Ее увлечение — устное на­родное творчество. В 1988 году она поступила в аспи­рантуру и теперь готовит диссертацию о взаимовлиянии между карельской и русской сказкой. После аспиранту­ры О. Горшкова вернется на кафедру и будет читать курс народной поэзии.

Преподавателями при кафедре финского языка и литературы работают также ингерманландка Лемтти Кокконен и карелы Тойво Вяйзянен (обучает разговор­ной речи) и Наталия Щешейко (Попова).

Преподавательской работой в университете заняты и некоторые сотрудники Института ЯЛИ. Людмила Маркианова ведет занятия по ливвиковскому диалекту, Пек­ка (Петр) Зайков — по собственно карельскому. По ини­циативе Зайкова и под его руководством многие сту­денты совершают экспедиции в районы с карельским населением. Первая экспедиция (1987) побывала в Кестеньгском краю, следующая (1988) прошла по рай­ону Ругозера и Ребол, третья (1989) работала в дерев­нях Паданского и Селецкого сельсоветов. Петр Зайков руководил также практикой студентов по карельскому языку. Сотрудницы Института ЯЛИ Нина Лавонен и Александра Степанова взяли на себя чтение курса лекций по устной народной поэзии и «Калевале» и ру­ководство практическими работами студентов по фоль­клору.

Направленный из Финляндии преподаватель («лехтори») в первое время должен был читать свои лекции в двух университетах — Петрозаводском и Ленинград­ском. Однако такое чередование мест работы оказалось неудобным, и с 1972 года в Петрозаводске работает собственный «лехтори». Финляндскими преподавателя­ми финского языка в Петрозаводске работали Матти Есканен (1970, 1972-1973), Тапани Лехтинен (1973-1975), Тауно Хирвонен (1975-1977), Хейкки Энквист (1977-1978), Хели Тикканен (1978-1980), Маркку Райнио (1980-1982), Пиркко Вапаавалта (1982-1983), Ристо Койвисто (1983-1984), Рийтта Койвисто (1984-1986), Марья-Лийса Саастамойнен (1986-1988) и вы­пускница университета Йоэнсуу Тарья Лехикойнен (с 1989 года). Финляндский «лехтори» читает курсы лекций по финскому языку (грамматика, стилистика, лексика), а также — в случае необходимости — по дру­гим темам, например традиционной культуре финно­угорских народов.

Из разнообразных студенческих увлечений особо хочется отметить их участие в ансамбле песни и танца, который в 1982 году создал Генрих Туровский, доцент Петрозаводского филиала Ленинградской консервато­рии. Программа ансамбля включает карельские, фин­ские и вепсские песни и танцы. Ансамбль выступал в разных краях Советского Союза, в том числе и в Москве, и побывал также в Финляндии.

В марте 1974 года я посетил Петрозаводский уни­верситет по весьма торжественному поводу: там состоя­лось присвоение — впервые гражданину Финляндии — звания «Почетный доктор Петрозаводского университе­та» моему спутнику по двум карельским экспедициям, исследователю «Калевалы» Вяйне Кауконену. В связи с этим торжеством в одной из аудиторий была устроена выставка практических работ, выполненных студентами отделения финского языка и литературы. Здесь мое внимание привлекла рукопись, предполагающая нали­чие собственных полевых записей. Это была работа о новой финской народной песне, вошедшей в северно­карельскую песенную традицию, работа, опирающаяся на обширный полевой материал. Автором работы ока­залась студентка Рая Ремшуева, уроженка деревни Толлоеки, внучка Мари Кююрёнен (1883-1979), моей замечательной рассказчицы.

В моем знакомстве с литературной жизнью респуб­лики было много случайного. Ведь я приезжал в Каре­лию как языковед, и цели у меня были соответствую­щие. Однако мне удалось познакомиться со многими наиболее известными здешними писателями и даже по­дружиться с некоторыми из них, главным образом, с пишущими на финском языке. Вполне естественно, что большинство этих писателей оказались выходцами из северной Карелии, поскольку северно-карельские гово­ры очень близки к финскому литературному языку. Более того, почти все они принадлежат к тому поколе­нию, которое получило школьное образование на фин­ском языке.

Литераторов республики объединяет Союз писате­лей. Приблизительно треть членов Союза, насчитываю­щего около пятидесяти человек, пишут по-фински. Союз издает два журнала: «Север» на русском и «Пуналиппу» (с 1990 года — «Карелия») на финском язы­ках. Правда, в «Севере» печатаются, кроме произведений русских писателей, также переводы произведений фин­ских писателей Карелии и даже Финляндии. Вообще, журнал «Север» следит за финляндской, а отчасти и за скандинавской литературой.

История ежемесячника «Пуналиппу» довольно слож­ная. Журнал живет давними традициями. Не углубля­ясь в истоки этих традиций, отметим лишь, что его предшественником был журнал «Ринтама» («Фронт»), который начал выходить с 1932 года как продолжатель журнала «Пунакантеле» («Красное кантеле»). Редак­тором «Рингама» был Урхо Руханен. С середины 1930-х годов положение журнала резко ухудшилось, п в октябре 1937 года он вообще был закрыт. Вместо него был основан в 1938 году журнал «Карелия», ко­торый печатался не на финском, а на карельском язы­ке, составленном в начале 1930-х годов в основном на базе тверских диалектов и латинского алфавита; впро­чем, в 1937 году карельская письменность была переве­дена на русский алфавит, то есть на кириллицу. Жизнь «Карелии» оказалась короткой: в 1940 году вы­шли четыре последних номера журнала. В конце 1940 года появился журнал «Пуналиппу», причем опять вернулись к финскому языку. С тех пор «Пуналиппу» («Красное знамя») выходит системати­чески.

Наряду с художественной прозой и поэзией в «Пу­налиппу» печатаются также актуальные публицистиче­ские очерки и репортажи, а в последнее время журнал все чаще радует читателей и научно-популярными статьями на самые разные темы, касающиеся, напри­мер, литературоведения, фольклористики, краеведения, языковых проблем и т. д. Многие научные работники Советской Карелии публикуют в «Пуналиппу» статьи, которые с интересом читаются не только в Карелии, но и в других краях света, в том числе в Финляндии. В числе авторов особенно хочу отметить Эйно Карху, Майю Пахомову, Эйно Киуру, Унелму Конкка, Нину Лавонен и Сантру Степанову.

Особенно сильно изменился «Пуналиппу» в послед­ние годы — соответственно духу и требованиям време­ни. Один из номеров журнала за 1987 год был посвя­щен, например, проблемам ингерманландских финнов; он заметно поднял профессиональный уровень издания и его популярность. Большая часть тиража поступает к нам, в Суоми, в Советском Союзе журнал читают главным образом в Карелии, однако немало читателей живет также в Ленинградской области и в Эстонии. В 1990 году журнал был переименован и стал назы­ваться «Карелия».

Главным редактором «Пуналиппу» с 1982 по 1988 год работал Калле Ранта, который до этого около десяти лет был заместителем редактора, а членом ред­коллегии он являлся с 1967 года.

Вообще Калле Ранта — личность колоритная. В 1932 году он вместе со своим дядей и двумя старши­ми братьями приехал в Карелию из Канады. Дядю старшего брата в 1935 году арестовали, и судьба их неизвестна. В 1939 году, когда Калле было уже 20 лет, его призвали на военную службу. Во время «зимней войны» он находился в армии Куусинена, затем служил в 71-й дивизии, состоявшей главным образом из финнов и карел. В 1941 году Калле Ранта участвовал в боях и прошел путь отступления от Вяртсиля до Повенца. Осенью 1944 года его перевели на Балтийский флот, где он служил переводчиком, а затем, вплоть до 1949 года, офицером для связи в Турку и Хельсинки.

Ранта хотел остаться на военной службе, даже по­просился в военную академию, но из этой затеи ничего не получилось: в то время финнов и карел вместе с дру­гими «неблагонадежными элементами» увольняли из Советской Армии.

Калле Ранта пошел работать в редакцию газеты «Тотуус», но уже в 1951 году, по распоряжению Моск­вы, из редакции были уволены все финны, в том числе и Калле Ранта. Через некоторое время положение нор­мализовалось, и он снова вернулся в газету, получив­шую новое название — «Неувосто-Карьяла». До своего прихода в «Пуналиппу» Ранта поработал еще на Ка­рельском телевидении и корреспондентом ТАСС в Фин­ляндии.

В начале 1989 года главным редактором «Пуналип­пу» стала Галина Пронина, которая долгое время вхо­дила в состав редколлегии. Родилась Галина Пронина в 1949 году в Финляндии.

Несколько лет назад в журнале появился молодеж­ный отдел «Тандем». Ведет его Сантери Пакканен. Финн-ингерманландец по происхождению, он в 1977 го­ду окончил отделение финского языка и литературы Петрозаводского университета, сразу после учебы пора­ботал преподавателем на этом же отделении, а в 1979 году пришел в редакцию «Пуналиппу». Сначала Пакканен работал в отделе прозы, возглавляемом Ортьё Степановым, затем заведовал отделом перево­дов, отделом прозы и наконец взял на себя «Тандем».

Образцы литературного творчества Сантери Пакканена публиковались в «Пуналиппу». В 1988 году в Ка­релии было образовано республиканское отделение

Ингерманландского союза и Пакканена[9] избрали его председателем

В журнале «Пуналиппу» много лет существовал дет­ский отдел. Однако публиковавшиеся в нем произведе­ния не очень доходили до юных читателей. И тогда бы­ло решено, что республике необходим специальный дет­ский журнал на финском языке. Особенно энергично эту идею поддержали Я. Ругоев и другие деятели из Союза писателей Карелии. В Москву, в ЦК КПСС, по­шло ходатайство об издании нового журнала для детей. И разрешение было получено. Журнал назвали «Кипиня» («Искорка»). На должность главного редактора был переведен из состава редакции «Пуналиппу» Вик­тор Хусу[10].

Первый номер «Кипиня» появился в августе 1986 го­да. С тех пор журнал регулярно, раз в месяц, выходит на 24 многоцветных страницах; значительная часть ти­ража направляется к нам, в Суоми, а также в Эстонию и Ленинградскую область, где журнал выписывают мно­гие ингерманландские семьи.

В литературной жизни Карелии на протяжении мно­гих десятилетий ведущую роль играл Антти Николаевич Тимонен. Родился он 1 мая 1915 года в деревне Луусалми, что располагалась на удивительно красивом мес­те — у пролива между озерами Среднее и Нижнее Куйтто. Во времена детства Антти Тимонена в деревне было 22 дома, большинство хозяев этих домов вели свое на­чало из рода Тимоненов. Старой Луусалми больше не существует — деревня сгорела во время войны. На про­тивоположном берегу пролива позднее был построен поселок леспромхоза, унаследовавший название дерев­ни. В этом поселке проживает около 5000 жителей раз­ных национальностей: русские, украинцы, карелы и другие.

Отца Антти Тимонена звали Кондратан Микки, или Кондратов Николай, по-карельски его фамилия была Тимони, по-русски — Тимофеев. Когда началась первая мировая война, он ушел на финляндскую сторону ко­робейничать, надеясь, что поскольку финнов не берут в армию, то и его не тронут. Но русские жандармы схватили царского подданного Микки Тимонена в Вилппуле, где он занимался, по примеру своего отца Кон­драта, разносной торговлей. Николаю Кондратьевичу пришлось отправиться на фронт, где он погиб в 1916 году.

Сам Кондрат происходил из рода Ойттиненов. Ант­ти Тимонен полагал, что первым жителем деревни Луу­салми был родоначальник рода Ойттиненов. Рассказы­вают, что свой дом он поставил у подножия скалы, ко­торую так и называют скалой Ойттинена. Мать Антти Тимонена, Олка, или Олиска, как по линии своей ма­тери, так и по линии отца приходилась родственницей ухтинским Хауриненам. Ее дед и бабка были родом из Ухты. Поженившись, они поселились в 20 верстах от Ухты и в 13 от Луусалми на берегу залива Каклалакша. Бабушка Тоарие, «каклалакшинская бабка», знала много сказок, умела причитывать и заговаривать; она могла, совершая свои колдовские дела, доводить себя до исступления, даже до транса, и «прыгать как беше­ная». К ней обращались за помощью в случаях тяжелой болезни.

Ранние детские годы Антти Тимонена проходили очень трудно. Когда весть о гибели отца пришла в «Контратту», то есть в дом деда Кондрата, где жила и семья Микки, дед выгнал из дома невестку вместе с ребенком. Чтобы как-то прокормиться, Олка пошла на строительство Мурманской железной дороги пилить лес. А маленького Антти взяла к себе повивальная баб­ка Онттиха, то есть жена Онтто, которая принимала роды у его матери в хлеву Контратты. Ведь в Карелии «бабка» считалась как бы второй матерью, она должна была всю жизнь заботиться о своих подопечных, кото­рым помогла появиться на белый свет. Так поступила и Онттиха, одна из беднейших жительниц Луусалми, которая жила вдвоем с мужем в своем домишке: их собственные дети уже покинули родительский дом. Онттихе то и дело приходилось попрошайничать. С этим занятием было связано одно из наиболее ран­них воспоминаний Антти Тимонена, Как-то Онттиха пришла домой ликующая и объявила мальчику, что теперь-то они попируют. Поводом для радости оказался целый каравай хлеба, который дал ей какой-то добрый человек. Бабка раскрошила хлеб в чугунок с водой, и ведь день они лакомились тюрей.

От Онттихи мальчика взяли к себе в Каклалакшу родители матери, туда и сама Олка вернулась с Мурманки весной 1918 года. В январе 1922 года Олка с сы­ном, как и многие другие карелы, ушли в Финляндию. Там, в Пялькяне, Олка стала батрачкой в крестьянском хозяйстве Лемола. Антти вскоре пошел учиться в на­родную школу. У Антти остались очень теплые воспо­минания о семье Лемола и о своем первом учителе. Позднее во время поездок в Финляндию он всегда с удовольствием встречался с этими людьми.

В Пялькяне Олка с сыном прожила до конца 1925 года. Вернувшись в Карелию, Антти полгода хо­дил в Ухте в начальную школу, где преподавание ве­лось на финском языке. В 1926 году Антти перебрался в родную Луусалму и пошел работать возчиком. Одно­временно он продолжал учиться и в 1929 году поступил в Петрозаводский педагогический техникум.

Из давних воспоминаний, связанных с деревней Луусалмой, писатель Антти Тимонен черпал материал для своих произведений. Особенностью деревни явля­лась ее изолированность от внешнего мира: из Луусалми не было никакой дороги в Ухту — центр всей окру­ги. Только тропа соединяла луусалмцев с деревней Хайколой. В основном путешествовали по озерам: в летнюю пору по открытой воде шли на лодке, зимой — по льду на лошади. Если надо было попасть в Ухту, ехали по Среднему Куйтто, Верхнему Куйтто и попада­ли в Вокнаволок, а по реке Кеми ходили даже в Кемь, к Белому морю. Главной же достопримечательностью в Луусалми был пролив, расположенный чуть ниже де­ревни. Этот пролив не замерзал круглый год, и ранней весной на нем отдыхали стаи лебедей. Тогда весь про­лив делался белым от лебедей и воздух оглашали их клики. Птиц нельзя было пугать ни шутки ради, ни всерьез. Если кто-нибудь пришлый нарушал этот за­прет, в деревне ему уже бесполезно было просить ноч­лега.

В Луусалми в соседней деревне Нурмилахте, 12 домов которой стояли на берегу Нижнего Куйтто, от­мечался общий храмовый праздник Похротша, то есть день Успения Богородицы. Этот праздник приходился на удобное время — 15 (28) августа, когда урожай уже убран с полей и было что подать на стол.

Начало творческого пути Антти Тимонена, как, впрочем, и многих других писателей Советской Каре­лии, было положено в Петрозаводском педагогическом техникуме, где преподавание велось на финском языке. В этом техникуме Антти учился в 1929-1932 годах. Осенью 1930 года преподаватель финского языка Урхо Туурала дал учащимся задание написать сочинение о каком-нибудь событии, происшедшем во время лет­них каникул. Антти написал о том, как в Луусалми при­езжал человек, чтобы провести собрание по организа­ции колхоза, и как его хотели убить. Туурала назвал сочинение Антти Тимонена лучшим, прочитал его вслух всей группе, однако автору не вернул. Напротив, подо­звав к себе Антти, Туурала начал критиковать: это предложение корявое, вот это еще хуже и т. д. Антти удивился, слушая замечания, — ведь сам учитель только что хвалил сочинение. «Да, — объяснил Туурала, — для сочинения работа неплохая, но для печати не годится».

В апреле следующего года в издании петрозаводско­го литературного кружка «Пунакантеле» был напечатан рассказ 16-летнего студента «Разоблачил своего отца». Для Антти Тимонена это было радостное событие, и с той поры он начал все свободное время посвящать писательству, причем в таком темпе, что за неделю из-под его пера вышли семь рассказов. Правда, ни один из них не был опубликован, что позднее и сам Антти Ти­монен считал вполне справедливым. А своего наставни­ка Урхо Тууралу он вспоминал добрым словом. Умер Урхо во время войны в Беломорске — так же, как и его жена, известная писательница Хильда Тихля.

Дополнительный стимул для литературных занятий Антти Тимонен получил, когда его пригласили рабо­тать вечерами, после учебных занятий, на радио — гото­вить 10-15-минутные «карельские байки», которые пе­редавались в эфир 4-5 раз в неделю. Эти «байки» бы­ли то переводами и переложениями заметок из финских газет — русским языком он тогда еще владел плохо, — а то и просто пересказами его собственных рассказов, которые он писал, в основном, по-фински, но иногда были и рассказы, написанные им на родном луусалминском говоре карельского языка. Позднее Антти Тимонен отобрал из своих «радиобаек» 14 лучших в сборник, ко­торый в 1933 году вышел в свет под названием «Аэро­план» и стал, как известно, первой книгой, написанной на северно-карельском диалекте.

Осенью 1932 года, после окончания техникума, Антти Тимонен поступил работать в редакцию финского радио, а затем перешел в газету. В 1935-1937 годах он преподавал финский язык и литературу в Кончезерской школе, затем снова стал газетчиком и много писал: ре­портажи, рассказы и даже стихи. Его произведения пе­чатались в таких ленинградских молодежных изданиях, как «Нуори Каарти» («Молодая гвардия») и «Кипиня» («Искорка»). В пионерской газете «Кипиня» Антти Тимонен в 1935 году заведовал отделом Каре­лии.

В «зимнюю войну» он воевал на Кухмоском направ­лении, выполняя обязанности переводчика. После вой­ны работал корреспондентом газеты «Тотуус» по Тунгудскому и Беломорскому районам, а начиная с лета 1941 и вплоть до декабря 1947 года снова находился в армии. Сначала Тимонен служил в полковой разведке на Ухтинском участке фронта, а в апреле 1942 года был переведен на Масельгский участок для ведения полити­ческой работы в финских войсках. Он должен был аги­тировать солдат противника, находившихся на передо­вой, пользуясь первое время рупором, а затем появи­лась и радиоустановка с динамиками. Антти Тимонен писал также тексты листовок, которые разбрасывались с самолета над расположением финских частей. Прихо­дилось ему участвовать и в допросах военнопленных» расспрашивая солдат об их политических взглядах и дея­тельности, тогда как второй участник допроса выяснял военные дела. Штаб Масельгского участка размещался в новом поселке лесопункта Айталампи.

Пережитое на войне и дневниковые записи послужи­ли основой для повестей «Песнь автоматов» и «От Ка­релии до Карпат», которые вышли в свет соответствен­но в 1944 и 1948 годах. Затем Антти Николаевич выпу­стил еще десяток книг, в том числе повесть «Освещен­ные берега» (на финском языке издана в 1950 году) и «В заливе ветров» (1953), романы «Родными тропами» (1958), «Мы — карелы» (1971), «Жители заброшенной деревни» (1977) и др. Кроме того, он написал пьесы «Примешь ли меня, земля карельская?» (премьера со­стоялась в 1969 году) и «После бури» (1977), а также публиковал в разных журналах и сборниках путевые очерки, рассказы, статьи. В 1958 году, например, от­дельной книжкой был издан его очерк о композиторе Калле Раутио.

Произведения Антти Тимонена написаны добротным финским литературным языком, сдобренным местными словами и выражениями. И в то же время в книге «Мы — карелы», диалоги которой в целом соблюдают нормы диалекта ухтинских карел, писатель умышленно приближал карельскую речь к финской, старался избе­гать чересчур непривычных финскому читателю карель­ских слов. Вообще, роман «Мы — карелы» можно по праву назвать главной книгой Антти Тимонена. Мате­риал для нее он собирал уже в 1957 году, писать начал в 1964, а закончил рукопись романа только летом 1969 года.

Действие романа «Жители заброшенной деревни» происходит тоже в северной Карелии. Как видно из самого названия книги, речь в ней идет о людях из глу­хой, затерявшейся в лесах деревни, о их судьбах и дальнейшем жизненном пути после того как они поки­нули родные места.

И последний роман Антти Тимонена «Солнце на всех одно», который он завершал уже будучи тяжело больным и который был издан в 1983 году, отразил та­кие примеры финско-советского экономического сотруд­ничества, как строительство атомной электростанции в Ловиисе, поселка Пяозерский, Туломской ГЭС, про­кладка газопровода и др. Роман заканчивается карти­ной строительства первой очереди города горняков Кос­томукши. Многие действующие лица этого произведе­ния легко узнаются: так, прототипом газетчика Тимо­феева является сам автор, а за образом Романа Леонть­евича Павлова стоит Павел Романович Леонтьев, уро­женец деревни Регозеро.

В 1980-х годах Антти Тимонен написал цикл воспо­минаний, которые вышли в 1985 отдельной книгой «Война, мир, дружба». В работе над мемуарами он опи­рался прежде всего на свой личный архив. При всей фрагментарности воспоминаний книга содержит много интересных фактов и эпизодов.

Как национальный писатель Антти Тимонен широко известен и в Советском Союзе, и за его пределами, осо­бенно в Финляндии. Наибольший успех среди совет­ских читателей выпал на долю романа «Мы — карелы», переведенного на русский язык петрозаводским поэтом Тайсто Сумманеном. Вообще все произведения Антти Тимонена, за исключением только его первой книжки «Аэроплан», издавались также на русском языке, а не­которые и на других языках, например на эстонском, латышском, мордовском, украинском.

В литературной жизни Карелии Антти Николаевич Тимонен был одним из ведущих деятелей. После демо­билизации из армии он работал секретарем Союза пи­сателей Карелии, а затем председателем правления.[11]

Во многих культурных начинаниях, в которых Антти Тимонен выступал обычно одним из наиболее энергич­ных организаторов, самое деятельное участие принима­ла также его жена Элина. Элина Тимонен родилась 18 сентября 1916 года в семье ингерманландцев Иды и Тахво Покки в деревне Мустила Лембаловского прихо­да. У себя в деревне Элина проучилась пять лет, седь­мой класс закончила в Ленинградской школе для детей железнодорожников-финнов, после чего поступила в Васильеостровское педагогическое училище. Окон­чив его, она три года учительствовала в Ингерманлан­дии, а в 1937 году приехала в Петрозаводск, чтобы учиться в педагогическом институте на отделении рус­ского языка и литературы. В 1940 году в Петрозаводске был открыт университет, и Элина перешла туда. Однако через год учебу прервала война. Были оборонительные работы, потом началась эвакуация. Но эвакуироваться не удалось, так как осенние бури в конце концов при­гнали набитую людьми баржу к шелтозерскому берегу, где ее уже встретили финские солдаты. Несмотря на до­просы и попытки заставить Элину отказаться от своих убеждений, она осталась верна им. За это ее отправили в феврале 1943 года в концлагерь, находившийся в де­ревне Колвасозеро, около Ребол, и там она пробыла до конца военных действий. Свои воспоминания Элина Ти­монен опубликовала в 1989 году в журнале «Пуналипку» под названием «Мрачные годы».

Еще в довоенное время Элина заинтересовалась ка­рельской духовной культурой. Особенно глубокое впе­чатление произвела на нее Мари Ремшу (1861-1943), дочь знаменитой сказительницы Мауры Марттини из де­ревни Каменное Озеро. В послевоенные годы Элина Тимонен неутомимо путешествовала по северным ка­рельским деревням и успела записать многих последних рунопевцев и сказителей. Часть собранного ею материа­ла хранится в архиве и фонотеке Института ЯЛИ, где она в свое время трудилась. Некоторые тексты, запи­санные Элиной Тимонен, опубликованы: например, около десяти рун вошло в сборник «Карельские эпиче­ские песни», составленный В. Я. Евсеевым, и полдесят­ка — в 1-й том составленной Евсеевым же книги «Руны карельского народа», кроме того, двенадцать ее текстов были включены в сборник северно-карельских сказок (1963), причем большинство текстов записаны от Марии Михеевой (1884-1969), уроженки деревни Алаярви. Кстати, от этой прекрасной сказительницы Э. Тимонен записала более ста сказок. Сборник избранных сказок в переводе на финский язык она издала в 1951 году под названием «Карельские народные сказки».

Собирая фольклорный материал, Элина Тимонен в то же время интересовалась личностью сказителей, их родословной, биографией, условиями жизни. Эти сведе­ния она публиковала в виде коротких статей в «Неувосто-Карьяла» и «Пуналиппу». При поддержке Тайсто Сумманена, Элина Тимонен составила на основе этих публикаций и некоторых дополнений книгу очерков «Живут среди народа руны», которая вышла в свет двумя изданиями — в 1979 и 1984 годах. Многие герои очерков являются потомками известных рунопевческих династий, уроженцами небольшого района Вокнаволок — Ухта — Кондока. Это Татьяна Перттунен из Ладвозера, Мари Ремшу и Еуки Хямяляйнен из Камен­ного Озера, Мария Михеева из Алаярви, Александра Артемьева из Тетриниеми. И только несколько извест­ных рунопевцев выросли на дальних окраинах этого пе­сенного края — например, Александра Карельская в Ногеусе и Фекла Архипова в Оланге. Элина Тимонен очень тепло рассказывает о собирателях, что приходили к сказителям, и такие сведения, подобно проблескам, озаряют жизнь этих выдающихся личностей. Несомнен­ную ценность представляют собой также образцы уст­ной поэзии (руны, ёйги, пословицы, загадки, сказки), которые органично вкраплены автором в жизнеописа­ния своих рассказчиков.

По инициативе Элины Тимонен и на основе ее сце­нария Петрозаводское телевидение сделало получасо­вой фильм на финском языке «Еще поются песни», премьера которого состоялась 29 ноября 1975 года.

Э. Тимонен занималась также переводами. Особенно много она переводила детских книг с русского на фин­ский.

При всей увлеченности карельскими делами, Элина Тимонен не забывала о своей ингерманландской родине, о красочности родного языка, о богатом культурном на­следии своего народа. Доказательством этого может служить обширный сборник пословиц и загадок, запи­санных Элиной Тимонен главным образоги от своего от­ца, Тахво Пекки. С разрешения Элины Тимонен я вклю­чил материал этого ее сборника в мою книжку «Ингер­манландские пословицы и загадки», которую издал в 1978 году. Элина Тахвовна Тимонен умерла 30 октяб­ря 1985 года.

Яакко (Яков Васильевич) Ругоев родился 15 апреля 1918 года в маленькой деревушке Суоярви, входившей в состав Костомукшского гнезда деревень. Все его твор­чество — стихи, романы, рассказы, очерки — неразрывно связано с родным краем и событиями его собственной жизни. Без знания всего этого трудно понять реальную основу произведений Я. Ругоева, как, впрочем, и дру­гих карельских писателей, правильно осмыслить их идейное содержание, увидеть органичную связь языка и стиля с карельской народной речью. Поэтому вполне уместно будет рассказать читателю о «роде-племени» Яакко Ругоева, о его родине, о его жизненном и писа­тельском пути.

У Яакко Ругоева крепкие Костомукшские корни. По линии отца он происходит из рода Ругоевых, или Руханенов (возможно Рюхяненов), по материнской линии связан с Пекшуевыми, или Пёкшунеными. Предки обо­их родов, согласно преданию, пришли из Саво (область в южной части Финляндии, западнее северного Приладожья). Оттуда же, из Саво, пришел сюда предок треть­его великого Костомукшского рода — рода Ватаненов. Носителей прочих фамилий было немного, и они, как правило, вели свою родословную от того или иного быв­шего примака. Однако первыми насельниками края, по смутным, правда, преданиям, были лопари. Следы их сохранились, в частности, и в местной топонимике. Уже само название «Костомукша» («Костамус» или «Костомус», как именуют прежнее селение его бывшие жите­ли) происходит из саамского языка.

Дед Яакко Ругоева Тимо в конце прошлого века пе­реселился со своей семьей из Костомукши на берег озе­ра Суоярви и построил дом на безымянном полуостро­ве. Потом этот полуостров стали называть Тимонниеми, по имени первого обитателя. Дед Тимо был женат на Окахвие из Бабьей Губы, вероятнее всего из Ехримянваары. «Вообще-то из Ерхимянваары вышло немало ли­тературно одаренных людей», — сказал в беседе со мной Яакко Ругоев. И действительно, оттуда был ро­дом, например, мой хороший друг и бескорыстный по­мощник в моих карельских изысканиях Вилхо Юриноя, или, по-карельски, Ехримяйнен Васселей (1901 -1956), там же родился в 1904 году Ийво Никутьев, видный журналист и писатель Советской Карелии 1930-х го­дов, из творчества которого наиболее, пожалуй, извест­ной была новелла «Марфа», написанная на карельском языке, да еще Микко Ляхдекуннас (Никутьев), который выпустил по крайней мере одну книгу стихов. «Может, через бабку Окахвие и мне тоже передалась эта ехримянваарская тяга к писательству», — размышлял Яакко Ругоев.

Сыновья Тимо Ругоева обзавелись семьями и постро­или свои дома там же, на Тимонниеми, причем сели­лись попарно. Один дом поставили для старшего из братьев Акима и младшего Николая, второй — для Васселея (отца Яакко Ругоева) с Макарием, а избу ста­рого Тимо перестроили в хоромы для братьев Ортьё и Симаны.

Акима был усердным торговцем. Он много раз хо­дил в Финляндию коробейничать, даже какое-то время держал свою лавку в Кемиё, в местечке со шведскоязычным населением. Жену себе он взял из карельской де­ревни Вуокинсалми, что у самой границы. Его жена Анни приходилась родной сестрой Домне Хуовинен, ко­торая вышла замуж на финляндскую сторону и кото­рая у нас в Финляндии прославилась как хороший зна­ток народных традиций и фольклора.

Николай, напарник Акимы по отделению от отчего дома, был одаренным, разносторонне развитым челове­ком. О перипетиях его жизненного пути надо бы напи­сать книгу, рассуждал Яакко. Николай бойко говорил по-фински и по-русски, знал довольно неплохо швед­ский, который выучил еще подростком в Кемиё, помо­гая Акиму в его торговых делах, и английский языки, хотя всего только один год учился в школе Минина в Кимасозере. У него был удивительно, красивый почерк. Вообще Николай отличался большой душевной чут­костью и умом. И к тому же внешне он был очень красив.

В родном доме Яакко тоже было двое хозяев — Васселей и Макарие. Васселей родился в 1886-м, в «старый Новый год», но в паспорте, полученном уже в советское время, записали 1887 год. Женился он на Окахвие Пекшуевой из Суоярви. Яакко у них был первым сыном. А всего детей было семеро, из них три дочери умерли в детском возрасте. Да и сам Васселей ушел из жизни, когда дети были еще малолетние.

Женой у Макарие была Окку из Кенттиярви, дочь келловаарского Хуотари, сына Омоссу. В послевоенные годы Яакко записал от Окку, или «Макариевой дяди­ны», много рассказов о старине. И о том, как жених привез ее в Суоярви.

Дом для Васселея с Макарием только что построи­ли, и мужчины приступили к строительству бани. Сам Макарие в эти дни находился на празднике в Кентти­ярви. А был такой обычай: если с праздника возвраща­лись с невестой, то уже на ближних озерах полагалось стрелять из ружья в воздух. И вот с озера Пуаппалинъярви послышалась ружейная пальба. Всякий раз, ког­да доносился звук выстрела, мужчины отвечали на него ударами больших деревянных колотушек. Они сразу догадались, что это Макарие везет молодуху. Окахвие, жена Васселея, свадебные обычаи знала: она набрала ячменя в решето и, как только Макарие и Окку подо­шли к крыльцу, осыпала их зерном.

В доме обе семьи жили общим хозяйством. Но уже с самого начала дом был построен на две половины, и каждая из них имела одинаковые жилые помещения, печи и все прочее. Ума хватило заранее приготовиться к разделу, и вот однажды раздел действительно насту­пил.

У Васселея характер был вспыльчивый. Изнуритель­ная работа на строительстве Мурманской железной до­роги и напряженный труд новосела подкосили его здо­ровье, а недомогания сделали его еще более раздражи­тельным. Будучи к тому же значительно старше Макарие, он считал себя обязанным направлять дела брата и, видимо, слишком в этом усердствовал. А Макарие, напротив, был по натуре веселым и беззаботным. Это проявлялось, например, при поездках в Кемь за това­рами. В дороге собирались целые обозы в десятки, а то и в сотни подвод. Возчики в пути нередко менялись между собой лошадьми «баш на баш». Это было чем-то вроде азартной игры. Макарие, бывало, за одну поезд­ку по нескольку раз менял лошадей. Васселею такое дело, разумеется, не нравилось, потому что чаще всего Макарие оставался отнюдь не с лучшей лошадью, а то и вообще возвращался домой на загнанной кляче.

Раздел между братьями произошел следующим об­разом. «Мы сидели за столом, обедали, — рассказывал Яакко Ругоев. — Что сказал отец, я не расслышал, но словесная перепалка вспыхнула между братьями. На столе лежал непочатый круглый ржаной каравай. Дядя Макарие встал, взял хлеб и нож со стола и разрезал ка­равай посредине. Одну половину он протянул моему от­цу, вторую отдал Окку, своей жене. И сказал, что с этого дня «переходим на свой хлеба». Так произошел раздел. Но мы, дети, никогда не признавали этого раз­дела. У наших родителей хватило ума не навязывать свою волю детям. И дети всегда садились есть на той половине, на какой им хотелось, и спать ложились там, где хотели. У Окку с Макарием было пятеро сыно­вей, а нас, детей Окахвни и Васселея, было еще боль­ше. В лучшие времена под одной крышей носилось больше десятка сорванцов. Но я не помню случая, что­бы Окку побила ребенка или хотя бы крепко поругала».

Во время войны дом сгорел дотла, только труба да печь остались торчать на его месте. Но эта печь была так прочно сложена, что еще в послевоенные годы слу­жила косарям, приходившим сюда из Вокнаволока. Они пекли в ней хлеб и лосятину: продуктов не хватало, так что приходилось подстреливать лося. На склоне Куйккаваары у Костомукши добывали камень, который на­зывался «лийттакиви», из него клали печи. Этот сланец обладал таким свойством, что стоило новую печь не­сколько раз жарко протопить, как он оплавлялся и за­тягивал зазоры между плитками, так что под и стенки печи превращались в монолит.

Братья отца, Симана и Ортьё, как уже было сказа­но, перестроили дом деда Тимо. Симана вскоре принял старую веру и ушел в «старцы», так в этой вере он и умер.

Мать Яакко Ругоева, Окахвие, родилась в «троиц­кую пятницу» 1894 года, правда, в документах указан 1897 год. Родителями Окахвие были Ортьё, сын Микиты Пекшуева из Суоярви, и Ели, дочь Симаны Иевлева из деревни Алаярви.

Летом 1941 года Окахвие с младшими детьми при­шлось отправиться в эвакуацию. О том, как они жили после войны, Яакко рассказал следующее:

«Наша семья вернулась из эвакуации в Панозеро, по­ближе к дому, еще во время войны. Мама некоторое время работала на лесозаготовках, потом была стряпу­хой и даже ночным сторожем. Кроме того, вместе с дру­гими женщинами возила грузы на лодке по реке Кемь. Когда война кончилась, надо было решать: как жить дальше? У мамы хватало забот с моим младшим бра­том Ристо; младшей сестры Ауне уже не было — она заболела и умерла еще в 1943 году. Сразу после осво­бождения Петрозаводска сестру Ольгу отозвали из Шомбы, где она заведовала почтой, и назначили рабо­тать на Петрозаводском почтамте. Брат Николай еще служил в армии. У нас с женой был в Петрозаводске, на улице Урицкого, свой закуток, маленькая комнатуш­ка с плитой, и у нас уже был ребенок. Мама пожила немного вместе с нами, но потом заявила, что всем нам здесь тесно. И мы задумались, куда определить маму и Ристо. Узнали, что под Сортавалой пустует много до­мов. Вот мы и отправились искать подходящее место. Дня два кружили мы по предместьям Сортавалы, пото­му что мама век прожила в деревне и не хотела жить в городе. К тому же она мечтала завести корову. Когда началась война, она сдала свою корову государству. Ох, и походили мы тогда по окрестностям Сортавалы. Хватало там красивых мест, и дома стояли целехонь­кие. Есть возле самого города большой остров, к нему через пролив паром ходит. Раньше на острове, судя по всему, жили рабочие фанерной фабрики, но в конце по­селка уцелело и несколько крестьянских домов.

Строение, которое мы выбрали, больше походило на дачу, чем на жилье крестьянина. Позади него стеной возвышалась скала, которая вечером и ночью излучала накопленное за день тепло. Домик был построен перед самой войной. На усадьбе был разбит молодой сад — несколько яблонь и ягодные кусты. До залива — рукой подать, там плескалась рыба, по берегам лежали лод­ки, которые финнами были при уходе продырявлены. Одну из таких лодок мы и отремонтировали. Плита в до­ме отсутствовала, но я набрал кирпича у дороги и сло­жил плиту, хотя никогда раньше не приходилось этого делать. Тут мама и осталась жить. Потом к ней при­ехал из Калевальского района учившийся там мой брат Ристо. Через некоторое время и сестра Ольга переехала в Сортавалу. А когда демобилизовался Николай, он то­же поселился в Сортавале.

Мама навела на усадьбе полный порядок, и к 1958 году около дома вырос превосходный сад. Здесь не бывало губительных заморозков, потому что от скал исходило тепло. Умели же прежние хозяева выбрать ме­сто для дома! Я много раз в году приезжал к ма­ме, даже написал там многие главы «Сказания о каре­лах».

Брат Николай сначала работал киномехаником, а после женитьбы ушел на лыжную фабрику в Хелюлю, поскольку там был выше заработок, да и квартиру дали. Ристо после окончания электротехнического отде­ления Сортавальского сельскохозяйственного техникума несколько лет ремонтировал старые электростанции, строил ЛЭП. В 1958 году он утонул. После этого маме стало невмоготу оставаться на острове, и вместе с до­черью Ольгой она перебралась в город. Там, в Сортава­ле, мама и умерла 17 июля 1978 года».

Следует сказать немного также о сестрах Окахвии Ругоевой. Анни, одну из четырех сестер, в 1944 году судьба забросила вместе с детьми из Вокнаволока в Финляндию, где она поселилась в Варпайсъярви, и там в Селькяле до сих пор стоит ее домик. В Финляндии Анни взяла себе новую фамилию — Паяете. Теперь она большую часть времени проводит в муниципальном до­ме для престарелых в Варпайсъярви либо гостит у сво­их детей в Каяни и в Хельсинки. Другие сестры матери писателя живут в Карелии: Иро — в Костомукше, Варвана — в Кепе, Елена — в Вокнаволоке. Об этих трех своих тетях Яакко написал прекрасный поэтический триптих.

Тетя Иро записала для своего племянника более де­сятка тетрадок воспоминаний и размышлений о прожи­той жизни. Тетрадки исписаны плотно: старые люди привыкли беречь бумагу. Яакко и сам записал от тети немало рассказов о старых традициях.

Читать Яакко научился еще совсем маленьким. Де­ло в том, что к ним в деревню прислали финского крас­нодеревщика Урхо Ярвисало, чтобы он обучил грамоте суоярвских парней и девушек. Школу устроили в род­ном доме Яакко Ругоева. И хотя уроки были рассчитаны на взрослых, мальчик тоже многое усвоил. Учебных пособий «школа» почти не имела, а классной доской служила дверь сарая, на которой учитель писал буквы углем.

В настоящую школу Яакко пошел в 1927 году в Костомукше. До школы было семь километров пути, и Яакко нашел приют у тети Иро, которая вышла за­муж в Костомукшу. Но в этой школе не было второго класса, поэтому Яакко вместе с другим суоярвским мальчиком Юхо Ватаненом пришлось перейти в Кондокскую школу. В Кондоке учительствовала Насто Пекшуева, дочь «Маленького Ийваны» из Костомукши. Она окончила в Петрозаводске педагогическое училище, начала работать в Кондокской школе и вышла замуж за командира-пограничника.

Через год Яакко вернулся в Костомукшскую школу. Школьное здание здесь было хорошее и тут же, на Келлониеми, в старом доме Васселея Окахванайнена, рас­полагался интернат. Из учителей Яакко Ругоев особо запомнил Алексея Евсеева, который был родом из со­седней деревни Вонкаярви, а также Юхо Фокина из Сопосальми и его жену Палату Борисову.

Яакко еще не успел окончить начальную школу, как умер отец. Семья оказалась в тяжелом положении, и Яакко теперь мог посещать школу только по субботам. Учитель Алексей Евсеев понимал ого трудности и, что­бы помочь ему, задавал домашние уроки на целую не­делю.

Осенью 1932 года группа Костомукшских школьни­ков, пожелавших продолжать свою учебу, поступила в шестой класс Ухтинской школы. Школа в Ухте была особенная. Ее называли школой крестьянской молоде­жи. Наряду с общеобразовательными дисциплинами в ней обучали также столярному и слесарному делу, на­выкам земледелия и животноводства. Кроме того, уче­ники занимались рисованием и резьбой. Эти уроки вел хороший учитель, в прошлом столяр-краснодеревщик, финский красногвардеец Аатами Росси. В Финляндии ему пришлось после гражданской войны отсидеть во­семь лет в знаменитой Таммисаарской тюрьме, и там он научился, в частности, делать скрипки. Какие толь­ко вещи не изготовляли под его руководством ребята в школьной мастерской — от скрипок до лодок, на которых можно было спускаться даже по речным поро­гам.

Каждой весной школа устраивала аукцион учениче­ских работ. На этот своеобразный праздник собиралось много народу. Товар шел нарасхват. Вырученные день­ги школа использовала в основном на приобретение одежды и обуви для самых нуждающихся учеников. Однако существовало неписаное правило, согласно ко­торому каждый школьник мог за время учебы изгото­вить одну вещь для себя, любую, какую хотел, — лодку, скрипку или самопрялку. Яакко Ругоев изготовил даже две скрипки, а его товарищ, Пекка Пертту, сделал себе мандолину. У самого Датами Росси скрипка была час­тично склеена из узеньких можжевеловых планок; она, кстати, до сего дня хранится у его сына Пентти в Пет­розаводске и все еще в полном порядке.

Ухтинская школа имела также свое подсобное хо­зяйство — сорок породистых коров, полдесятка лоша­дей, сорок свиней. Так что школьный интернат питани­ем был полностью обеспечен. Учащиеся работали на по­лях, ухаживали за скотом. Взрослых работников было всего четыре-пять человек. Всем хозяйством заведовал Германии Люютинен, тоже бывший финский красно­гвардеец. О Люютинене многие писали, в частности М. Пирхонен написал о нем в «Пуналиппу» в 1978 го­ду. По сей день в Калевале можно услышать о нем не­мало всяких забавных историй. Но хозяйственник он был замечательный.

В Ухте существовала коммуна «Похъян поят» («Парни Севера»), которую основали бывшие участни­ки так называемого «сального бунта». Коммунары об­завелись трактором, который одалживали школе на вре­мя молотьбы. Прочие работы на школьных полях и по­косах выполнялись, в основном, на лошадях — с по­мощью конных сеялок, косилок и грабель. Лошади бы­ли хорошие, сильные. С весенними работами обычно управлялись за десять дней, корма убирали за пару не­дель. Скотный двор выглядел как дворец и был даже покрашен.

В 1932 году, когда Яакко Ругоев пришел в Ухту, в школе крестьянской молодежи было семь классов, но вскоре школа стала десятилеткой. Рядом построили трехэтажное здание — в нем открыли Ухтинское педа­гогическое училище с преподаванием на финском языке. Учащиеся обоих учебных заведений сотрудничали меж­ду собой во многих делах, вместе занимались в литера­турном, театральном и музыкальном кружках. Самое глубокое влияние на Яакко Ругоева оказал учитель Матти Пирхонен, уроженец деревни Кивиярви.

В 1936 году Яакко окончил девятый класс Ухтинской школы. Его материальное положение было настолько трудным, что надо было как можно быстрее приобрести какую-нибудь профессию. Он подал документы в Петро­заводский учительский институт и, получив от Ухтин­ского райкома комсомола несколько рублей на дорогу, поехал. «Приехал я в Петрозаводск, — вспоминал Яак­ко. — В то время педагогический институт находился на 3ареке, при нем был открыт финноязычный учительский институт с двухгодичным сроком обучения. В пединсти­туте же надо было учиться четыре года. Я поступил в учительский, чтобы побыстрее получить специаль­ность. Как раз в те годы на улице Ленина строилось новое здание для педагогического и учительского инсти­тутов. Позднее в этом здании разместился университет. К моему удивлению, я выдержал экзамены, хотя по-рус­ски почти совсем не умел говорить. И вообще тогда мало кто из нас, ухтинских парней, мог похвастаться знанием русского языка. Но правила грамматики у ме­ня крепко сидели в голове. А задачи по тригонометрии я решил благодаря зрительной памяти, хотя самой сути дела не понимал. Зато по остальным предметам знания у меня были приличные.

В нашем институте преподавание полагалось вести на финском языке, однако не все преподаватели вла­дели им. Например, курс западноевропейской литера­туры читал Михайлов, каждый месяц приезжавший на неделю из Ленинграда. Михайлов читал свои прекрас­ные лекции по-русски, и я сначала ничего не понимал. Один студент-ингерманландец, Юхо Корхонен, который совсем неплохо говорил по-русски, аккуратно конспек­тировал лекции Михайлова и позволял мне пользовать­ся его конспектами. Постепенно я научился говорить по-русски настолько, что первую экзаменационную сес­сию сдавал на русском языке. И тот же Михайлов по­ставил мне оценку «хорошо». Из преподавателей учи­тельского института мне более всего запомнились Ни­колай Яккола, Урхо Руханен и Борис Тяхти».

Летом 1937 года Ругоев вместе с несколькими дру­гими студентами отправился в фольклорную экспеди­цию собирать материалы по карельской традиционной культуре. Целый месяц он работал в деревнях Тунгудского и Ухтинского районов.

Первый курс учительского института Яакко Ругоев успел окончить еще на финском языке, но уже осенью 1937 года отделение перевели на карельский язык. Ругоев не захотел повторять уже пройденный курс и по­шел стажером в редакцию республиканской газеты «Пунайнен Карьяла». Однако газета на финском языке вскоре была закрыта, а вместо нее в январе 1938 года появилась газета на карельском языке под названием «Советская Карелия». Все сотрудники финской редак­ции вошли в новую карельскую редакцию, в том числе и Яакко Ругоев.

Осенью 1938 года Яакко Ругоев вернулся в учитель­ский институт, на второй курс отделения карельского языка.

«Подготовленных преподавателей карельского языка не было, — рассказывал Яакко. — У нас преподавал Н. А. Анисимов, который как раз составлял грамматику карельского языка. Так как до этого я уже писал для газеты по-фински и немного даже по-карельски, Ани­симов попросил меня помочь ему. Я стал обучать перво­курсников карельскому языку по указаниям Анисимо­ва, а сам учился на втором курсе. И когда я окончил институт, меня оставили в нем преподавать».

Но уже осенью 1939 года Ругоеву пришлось оста­вить преподавательскую работу — он был призван в ар­мию и отправлен на Дальний Восток. Однако через ме­сяц его вместе с другими молодыми карелами и финна­ми переправили оттуда на Карельский перешеек и на­значили в особый батальон связи в составе так называ­емой народной армии. Непосредственно в боевых дейст­виях советско-финской кампании их батальон не участ­вовал, тем не менее при выполнении заданий Яакко Ругоев дважды сильно застудился. После того как «зимняя война» кончилась и батальон перевели в Нов­город, Яакко тяжело заболел. В течение двух месяцев он лечился в госпитале и в военном санатории, после чего летом 1940 года был демобилизован и снят с воен­ного учета.

Устроиться на прежнюю работу в Петрозаводске бы­ло бы нетрудно, но Ругоева тянуло в родные края. Тем более что появилось и основание для этого. После окон­чания «зимней войны» была образована Карело-Фин­ская ССР, и как следствие — в школах вновь вводилось обучение на финском языке. Ругоев пошел на прием к наркому народного образования Инкери Лехтинену и попросил направить его преподавателем финского язы­ка и литературы в Ухтинскую среднюю школу. Прось­бу его удовлетворили, и Яакко Ругоев приехал в Ухту.

В Ухтинской средней школе в то время насчитыва­лось около тысячи учеников, и параллельных классов было по три-четыре. Поскольку педагогическое учили­ще переехало в Петрозаводск, его большое здание до­сталось школе, а в прежнем школьном здании размести­лись интернат и детский дом.

Летом 1941 года, в начале войны, Яакко Ругоев, не­смотря на освобождение от воинской службы, вступил в истребительный батальон, сформированный в Ухте.

В конце 1941 года ухтинский истребительный баталь­он объединили с партизанским отрядом «Красный пар­тизан». В составе этого отряда Ругоев прослужил до января 1943 года — сначала рядовым бойцом, потом ко­мандиром отделения. Много раз ходил он вместе с от­рядом за линию фронта, на оккупированную финнами территорию. Ругоев был дважды ранен: первый раз — на Кенттиярви в марте 1942 года, а второе ранение по­лучил чуть ли не в родной деревне, при переправе груп­пы партизан через порог Марикоски, где финны устро­или засаду. В перестрелке пуля вошла Яакко в плечо и застряла. Лишь через несколько недель, уже в гос­питале, она была удалена.

В госпитале, куда привезли Ругоева после первого ранения, находились на излечении раненые финские во­еннопленные, и он познакомился с одним из них.

«Однажды в кемском госпитале мне довелось позна­комиться с начальником финского гарнизона Юволакши. Хирург нашего госпиталя узнал, что я говорю по-фински, и попросил меня побыть переводчиком. Он ска­зал, что здесь лежит финский лейтенант, который отка­зывается от лечения. Лейтенанта звали Рейно Рекола. Его группа ходила с разведывательным заданием в сто­рону Ухты и столкнулась с нашими. В этой стычке лейтенант был тяжело ранен — пуля пробила ему лег­кое. Наши взяли раненого в плен и доставили в госпи­таль. Лейтенант лежал в отдельной маленькой комна­те. Я представился ему: меня, мол, зовут Яакко Ругоев, я учитель финского языка и литературы в Ухтинской школе. И еще сказал ему: «Главный врач попросил ме­ня побеседовать с вами и спросить, по какой причине вы отказываетесь от лечения и от пищи. Ваше состоя­ние очень серьезное. И если так будете продолжать, то долго не проживете». Он ответил: «Какой смысл про­должать эту жизнь, ведь вы сначала вылечите меня, а потом начнете пытать». Я сказал ему, что это неле­пый предрассудок. Потом я спросил, кто он и какое у него образование. Лейтенант ответил, что он учился на юридическом факультете Хельсинкского университе­та, а также в Германии. Дня два или три я ходил к не­му беседовать. Наконец он согласился на операцию и на лечение. Поскольку он был офицером, ему полагал­ся так называемый офицерский паек, в который поми­мо основного питания входили сигареты, галеты и кон­сервы. Но лейтенант отказался есть наши консервы. Я поинтересовался почему. Он сказал, что они имеют какой-то странный привкус, и он не может есть. Тогда я пообещал, что консервы заменят.

Как известно, на передовой велась и другая война. Например, над позициями противника разбрасывались листовки. В них печатались письма военнопленных, ад­ресованные в их родные края. Однажды мне в руки по­пала одна из таких листовок. В ней были напечатаны портрет Рейно Реколы и фотокопия его письма к мате­ри: «Я оказался в плену, меня вылечили, теперь я здо­ров и надеюсь, что мы встретимся после окончания войны».

В 1945 году, когда меня направили в качестве кор­респондента в Хельсинки на судебный процесс над фин­скими виновниками войны, я нашел в телефонном спра­вочнике номер телефона семьи Рекола. Отец лейтенанта был учителем в народной школе, жил он в пригороде. Я задумался: звонить или не звонить? И не позвонил».

И в партизанском отряде, когда выпадала свобод­ная минута, и в госпитале Яакко Ругоев прилежно пи­сал. Чаще всего это были зарисовки боев, но выходило из-под его пера и кое-что художественное — как в про­зе, так и в стихах. Некоторые из его произведений пе­чатались в газетах. В Политуправлении Карельского фронта приметили его, и в январе 1943 года Ругоев был отозван из партизанского отряда и назначен воен­ным корреспондентом выходившей в Беломорске финно­язычной республиканской газеты «Тотуус». Новая рабо­та предполагала выезды на передовую, беседы с участ­никами боев, сбор информации о бойцах, совершивших подвиги. Из этих рассказов и очерков, с помощью То­биаса Гуттари и заместителя редактора Эса Куусинена,

Яакко Ругоев вскоре подготовил небольшой сборник, который был отпечатан в Беломорской типографии на коричневой оберточной бумаге, ибо другой бумаги не было. Эта 75-страничная книжица получила весьма вы­разительное и актуальное для своего времени назва­ние — «Косто» («Месть») с подзаголовком «Очерки и рассказы о партизанском движении карело-финского на­рода». Свою первую книжку автор в настоящее время оценивает невысоко: «Теперь, когда прошли десятки лет, я думаю, что книжка получилась не ахти ка­кая».

Летом 1944 года Советская Армия начала наступле­ние на Карельском фронте. Военный корреспондент Яакко Ругоев прошел с боевыми частями от Медвежь­егорска почти до Петрозаводска. Ему удалось добрать­ся до города почти сразу после того, как финские вой­ска ушли из него.

После окончания военных действий на Карельском фронте Ругоев, хотя он и продолжал все еще числить­ся в армии, остался в «Тотуусе». Заведуя отделом культуры, он особенно много внимания уделял литера­турной странице газеты, разыскивал литераторов и просто пишущих, которых война разбросала кого куда.

Осенью 1945 года Яакко Ругоев был зачислен в группу советских корреспондентов, которую направи­ли в Хельсинки для освещения судебного процесса над финскими виновниками войны. Ругоев пробыл в Хель­синки до февраля 1946 года и только раз, перед Новым годом, съездил домой в Петрозаводск. Он сделал много записей об этом процессе, который, по его мнению, че­ресчур затянулся. У него, наряду с записями, хранятся также рисунки, сделанные им самим во время суда; в большинстве это портретные зарисовки (в частности, портреты Рюти и Таннера) — в молодые годы Яакко также увлекался рисованием. Его сообщения в газету были весьма лаконичны, так как корреспонденции при­ходилось передавать по телеграфу. Единственный раз­вернутый материал — очерк «Беглые зарисовки о поезд­ке в Финляндию» — был напечатан во втором выпуске альманаха «Пуналиппу» за 1946 год.

В отделе культуры газеты «Тотуус» Ругоев прорабо­тал до 1951 года. «Писал для газеты сам и других за­ставлял писать», — так охарактеризовал он свою работу. В 1946-1952 годах Ругоев вместе с другими писателя­ми Карелии подготовил к печати 18 выпусков альмана­ха «Пуналиппу». Затем «Пуналиппу» снова начал вы­ходить в виде журнала, и его первым редактором стал Яакко Ругоев. С тех пор Яакко неизменно входит в со­став редколлегии журнала и является одним из наибо­лее активных его авторов. Кроме того, он трижды из­бирался на пост председателя Союза писателей Каре­лии. Благодаря его инициативе и деятельному участию издавались сборники и антологии, при его поддержке, а нередко и под его редакцией выходили книги многих молодых авторов.

Сам Яакко Ругоев начал писать стихи и рассказы, еще будучи учеником Ухтинской школы. Некоторые свои рассказы и репортажи из школьной жизни иллю­стрировал рисунками. Кое-что у него было даже опуб­ликовано в журналах «Ринтама», «Кипиня» и «Нуори каарти», а также в ухтинской районной газете. Как-то во время летних каникул Яакко даже работал разъезд­ным корреспондентом ухтинской районной газеты. В те годы в Ухте местное радио вело передачи на фин­ском языке, в которых звучали и стихи старшеклассни­ка Яакко Ругоева.

Литературные занятия продолжались и в Петроза­водске, где увлечение Яакко Ругоева встретило под­держку преподавателей финского отделения учитель­ского института — Николая Яккола и Урхо Руханена,. а также сотрудников редакции «Пунайнен Карьяла» пи­сателей Эмели Парраса и Иво Никутьева. Работая в 1937-1938 годах стажером в газете «Пунайнен Карь­яла» он, между прочим, за свое стихотворение «Летчица Марина» получил премию в проведенном этой газетой литературном конкурсе.

Очень благотворным для развития писательского да­рования Яакко Ругоева оказался год после «зимней войны», проведенный в Ухте. «Ежедневные, продолжаю­щиеся день за днем контакты с народной жизнью, нето­ропливые наблюдения за привычками, речью и харак­терами людей — все это подталкивало меня к активным литературным занятиям. В ту зиму и весну я набросал начерно немало рассказов и стихотворений».

Первым произведением, которое Яакко Ругоевым бы­ло «по-писательски» доведено до конца, явился рассказ «Весна» о гражданской войне. Этот рассказ был напе­чатан в последнем номере «Пуналиппу» за 1941 год, вышедшем, когда уже началась война. С 1940 года ре­дактором журнала работал Армас Эйкия, а одним из от­делов заведовал однокашник Ругоева по учебе в учи­тельском институте Вейкко Эрвасти, которому и послал Яакко из Ухты целую пачку стихотворений и этот свой рассказ. Как-то еще до войны Ругоев приехал в Петро­заводск и зашел в редакцию «Пуналиппу». Там ему пришлось выслушать от главного редактора журнала Армаса Эйкия суровый приговор своим стихам. «Веро­ятно, он был прав, но такая критика меня крепко оше­ломила, и после этого я не посылал свои стихи в «Пуна­липпу». Но рассказ «Весна», видно, понравился Эйкия, и он одобрил его к печати». Этот первый свой «писа­тельский» рассказ Яакко Ругоев включил, правда с не­которой, по его словам, доработкой, в сборник расска­зов «На можжевеловой земле», вышедший на финском языке в 1964 году.

В творчестве Яакко Ругоева наиболее видное место занимает поэзия — оригинальная и переводная. В 1948 го­ду он выпустил свой первый поэтический сборник «Путь поколения», в который вошли стихи военных лет, про­никнутые боевым пафосом, но вместе с тем есть в книжке и несколько лирических стихов. Затем, в 1951 году, вышел сборник «Песни мира». Еще до его выхода Ругоев приступил к работе над большой эпиче­ской поэмой о жизни своего народа. Первая часть поэ­мы под названием «Ледоход» была издана в 1956, вто­рая, «Трудные годы», — в 1959 году. Эта, по определе­нию самого Ругоева, «повесть в стихах», число строк которой составляет более десяти тысяч, в 1975 году вышла в свет единой художественно оформленной кни­гой под названием «Сказание о карелах». Она повеству­ет о судьбах бедняцкого рода Перттуненов, а также о зажиточном крестьянине и лавочнике Лева Еухкине и его семье.

В 1965 году «Сказание о карелах» вышло на рус­ском языке в переводе Татьяны Стрешневой и встрети­ло положительный отклик читателей несмотря на то, что мир северной Карелии, подробно изображенный в поэме, довольно далек, а порой, пожалуй, и непоня­тен многим русским читателям, живущим в совершенно других условиях. Тем не менее эта поэма выдержала несколько изданий на русском языке.

Другие поэтические сборники Яакко Ругоева, вы­шедшие на финском языке: «Из пережитого» (1962), «Разжигаю огонь» (1968), «На своей пашне» (1972), «Тревоги земли» (1978), «Мои карельские корни» (1982). К 70-летию писателя вышел в свет большой сборник избранных его стихотворений «Хлебное дерево карела».

Стихи Яакко Ругоева широко переводились на язы­ки народов Советского Союза, особенно на русский, ук­раинский и эстонский. Из русских переводчиков особо следует упомянуть поэта Юрия Линника, уроженца Бе­ломорска, доктора философии, преподавателя Петроза­водского педагогического института, а также известного ленинградского поэта Олега Шестинского. Шестинский многократно бывал в Карелии, Яакко Ругоев не раз сопровождал его в поездках. Например, для того чтобы глубже проникнуть в мир стихов Ругоева, Шестинский совершил однажды вместе с ним двухнедельную поезд­ку в Вокнаволок, Калевалу и Костомукшу. По мнению Яакко Ругоева, переводы Шестинского верно передают содержание и настрой оригинала. Путешествия по Ка­релии вдохновили ленинградского гостя на собственное творчество. Так, в поэме «Дума о XXI веке» Шестин­ский ведет серьезный разговор о защите природы; эту прекрасную поэму Ругоев перевел на финский язык.

В 1988 году в издательстве «Художественная лите­ратура» 50-тысячным тиражом вышел в свет двухтом­ник избранных произведений Яакко Ругоева на русском языке.

В поэтическом творчестве Яакко Ругоева весьма значительное место занимают переводы на финский язык. Одним из первых крупных результатов такого тру­да явился перевод древнерусской поэмы «Слово о пол­ку Игореве» (1953). Общее число советских поэтов, сти­хи которых переводил на финский язык Яакко Ругоев, составляет примерно четыре десятка. В это число вхо­дят и такие величины, как Владимир Маяковский, и не­которые поэты Карелии, пишущие на русском языке.

Драматургию Ругоев не считает своей областью. Но одну пьесу, «Огни Марикоски», он все же написал. И в 1947 году Финский театр в Олонце поставил по ней музыкальный спектакль в четырех действиях. Пьеса, рассказывающая о послевоенном восстановлении края, была опубликована в 1948 году в журнале «Пуналиппу» под названием «Жители Корпиярви».

Прозаическое творчество Яакко Ругоева долгое вре­мя оставалось как бы в тени его поэзии. Проза мало издавалась. «Она трудно проходит», — говорит он, имея в виду то, что рукописям его прозаических произведе­ний не всегда удавалось, по цензурным соображениям, перешагнуть через порог издательства.

Из ранних наиболее крупных прозаических сочине­ний Ругоева следует назвать эмоциональную повесть «Беженцы», повествующую о жизни карел в эвакуации (опубликована в первом номере «Пуналиппу» за 1946 год). Выше уже упоминался сборник рассказов «На можжевеловой земле», который вышел в 1964 году. Десять лет спустя в трех номерах «Пуналиппу» был опубликован в сокращенном виде роман «Руокоранта — тростниковый берег»; отдельной книгой этот роман был издан в 1980 году, правда с цензурными купюрами. Снята была, в частности, глава, в которой описывается приезд H. С. Хрущева в Карелию в 1962 году. Лишь не­давно эти куски были опубликованы в «Пуналиппу» (1988, № 7). Русский перевод романа «Руокоранта», выполненный В. Богачевым, в сокращенном варианте издан в 1978 году. На сегодня роман выдержал уже пять изданий. На русском языке наиболее полный пере­вод опубликован во втором томе избранных произведе­ний Ругоева в 1988 году. Но и в это издание не вошла глава о H. С. Хрущеве. Владимир Богачев в пятидеся­тых годах перевел эпическую поэму «Ледоход», которая была издана в 1957 году. Этот исключительно одарен­ный переводчик рассказывал мне, что он очень высоко ценит самобытность ругоевского текста; но переложе­ние его на русский было нелегким делом даже для та­кого мастера, как Богачев

Теперь, когда снова появился спрос на его прозу, Яакко Ругоев поднял с полок свои рукописи многолет­ней давности. «Вот тут у меня рукопись романа, кото­рый я только что как бы еще раз закончил. Возраст его — примерно двадцать лет. Рабочее название рома­на — «Петри Похьёйнен». В нем показаны судьбы ка­рел, ставших жителями леспромхозовских поселков. Здесь я раскрываю также молодежные проблемы — на­пример, причины пьянства — и пытаюсь объяснить кор­ни возникновения таких негативных явлений, как дегра­дация личности, отчуждение. Затронуты в романе и не­которые проблемы культурной жизни. Словом, этот ро­ман построен на истинной, грубой правде, так же, как и «Руокоранта»».

В конце 1979 года появился сборник рассказов на финском языке «Шествие поколений». Ругоев включил в него много довольно разнообразных, по его выраже­нию, «щепок» — как опубликованных, так и не опубли­кованных ранее. Некоторые «щепки», взятые прямо из писательских дневников, особенно интересны (напри­мер, «Этюды» о детстве, написанные в кемском госпи­тале, когда он лечился там в 1942 году). В главе из книги «Двенадцатый поход» описывается разведыва­тельный рейд по финским тылам, совершенный 7 ию­ня — 1 июля 1942 года. Это ценный, захватывающий документ, так как в основу главы положены дневнико­вые записи, которые партизан Ругоев в условиях похо­да делал из соображений осторожности на языке собст­венных условных знаков и которые он сразу после по­хода, находясь в госпитале, расшифровал.

В целом сборник «Шествие поколений» получился, конечно, чрезвычайно пестрым. Но мне нравятся и за­вершающие разделы, хотя они сильно выделяются из общего содержания книги. Среди них — цикл «Из книж­ки Рейно» со сказками о животных, сочиненными Яак­ко Ругоевым для своего сына Рейно, юмористические циклы «Побасенки Каалеппи Каарнанена» и «Сучки и задоринки». Эти «щепки» я тоже с удовольствием читал.

В 1964 году Ругоев выпустил книгу очерково-репор­тажного характера «На берегу Куйтто», в которой рас­сказывает о том, как после войны возвращалась жизнь в его родной край.

Основательно проработаны у Яакко Ругоева «заго­товки» произведений о двух выдающихся деятелях Со­ветской Карелии: Эдварде Гюллинге и капитане Мур­манского легиона Ийво Ахаве.

В 1976 году в Финляндии вышла написанная Арво Юли-Раккола биография председателя Карельского Совнаркома Эдварда Гюллинга. Но у Ругоева имеются такие материалы (документы, рассказы свидетелей и т. д.), которых у Юли-Раккола не было. Еще живут до­чери Гюллинга Майя и Лена, лишь недавно умер сын Вальтер, бывший инженер-дорожник, проживавший в Туле. С Вальтером Гюллингом Ругоев беседовал дваж­ды — первый раз летом 1973 года на своей даче в Косалме. Тогда он записывал много дней подряд — «так бы­стро, как только успевала рука» — воспоминания сына о своем отце.

Личность и деятельность Ийво Ахавы освещены до­вольно разносторонне в материалах, собранных Ругое­вым. Особенно продуктивной оказалась поездка в Фин­ляндию в 1970 году, когда он побывал в Салле у Веры Парвиайнен, сестры Ахавы.

Яакко Ругоев всегда одновременно работает над многими произведениями. Но и готовые вещи тоже вы­ходят из его «кузницы». Он сравнительно быстро напи­сал, например, документальный роман «Полк майора Валли», но конечному результату предшествовали два­дцать с лишним лет изучения и сбора материалов. Этот вышедший в свет в 1986 году роман рассказывает о тя­желых оборонительных боях, которые в 1941 году вел, отступая на восток от Иломантси до Медвежьегорска, 126-й стрелковый полк под командованием майора Вальтера Валли. Книга в 1988 году была издана также в Финляндии, в сокращенном, правда, виде. Русский пе­ревод романа, выполненный петрозаводским писателем Станиславом Панкратовым, появился в 1989 году.

В 1990 году в журнале «Пуналиппу» напечатана кни­га Яакко Ругоева «Мужчины Алаярви в буре времен». В ней повествуется о жизни северных карел, судьбы ко­торых вследствие превратностей экономического, эко­логического и культурного развития края складывались порой весьма трагически. Первый вариант книги напи­сан еще в 1979 году.

Рабочий кабинет Яакко Ругоева в его квартире на улице Ленина, 11 набит битком: на полках, кроме книг на финском и русском языках, стоят папки с готовыми и еще незавершенными рукописями, о которых говори­лось выше. Целый ряд составляют папки, на корешках которых сделана надпись «Костамус». В беседе мы кос­нулись вопроса о краеведческих материалах: записи на память, письма, фотографии, рисунки. Я с восхищением разглядывал сокровища, а Яакко рассказывал:

«Одним из моих недостатков является страсть к на­коплению всевозможных материалов, особенно о жизни Карелии. И у меня их набралось несметное количество вплоть до уходящих в такую глубокую древность, ка­кая только могла сохраниться в памяти народа. Я пря­мо тону в обилии материала!

Тема Костомукши возникла у меня после того, как гы попросил помочь в подборе сведений о Костомукше для твоей книги «По деревням Беломорской Карелии». И мне пришла в голову мысль, что все эти сведения о Костомукше надо сосредоточить в каком-то одном из­дании. Я чувствовал, что многого еще не хватает, так как мне еще никогда не приходилось вести целенаправ­ленный сбор такого материала. Прежде всего я понял, что должен связаться со всеми оставшимися в живых уроженцами Костомукши, которых оказалось довольно-таки много. Сначала я написал тем, с кем был знаком, а через них нашлись и другие. Много раз обращался я к бывшим костомукшским жителям также по радио.

Тетя Про год за годом присылала мне свои записи. Несколько лет тому назад я отредактировал их и, со­ставив небольшой цикл воспоминаний, опубликовал в «Пуналиппу» на карельском языке, на каком они бы­ли написаны. В предисловии к ним я еще раз обратил­ся к костомукшанам. Это тоже принесло свои плоды. Десятки людей прислали мне свои рассказы. Записи их зачастую несовершенны, но меня не раз удивляло не­обыкновенное умение, способность старых людей выра­жать свои мысли и чувства не только устно, но и пись­менно.

Кроме того, на протяжении последних трех лет я приглашаю к себе домой моих информаторов. Дело в том, что в 1975 году я получил Государственную пре­мию Карельской АССР — тысячу рублей. Принимая премию, я заявил, что на свои личные потребности не израсходую из нее ни копейки, а вся сумма пойдет на сбор сведений о Костомукше. Из премиальных денег я возмещал приглашенным уроженцам Костомукши проездные расходы, а жили они здесь, у меня дома. Не­которые, например Ийвана Пекшуев, гостили у меня не­делями. Приезжали ко мне также Пекка Пекшуев из Ахвенъярви, мои односельчанки Окку Ругоева и Варва­ра Пекшуева, Йоукения Пекшуева из Костомукшской Куоткуо, Сантра Ефремова из Кенттиярви, Улли Тунттуева из Контокки и многие другие мои земляки. Вог тут, за этим столом, записывалась информация на маг­нитофонную ленту, а то и просто от руки — когда как придется.

Накопилось немало и другого материала по тради­циям Костомукши, а также около тысячи строк рун Калевальского размера. Выяснилось, что сочинители песен тоже водились в Костомукше. Они слагали даже иронические песенки. И конечно, они знали сказки, а по­словиц, поговорок и загадок — прямо сотнями. И еще: я получил от земляков штук 200-300 фотографий, при­чем некоторые снимки были сделаны в самом начале столетия. К сожалению, очень мало фотографий постро­ек. Летом прошлого года я трижды побывал в Косто­мукше, сделал круг по всему озеру Костамусъярви, заснял все берега. Один бывший житель Костомукши, Алекси Пекшуев, пообещал пририсовать по памяти на моих фотоснимках прежние костомукшские дома. В этой работе участвовал и талантливый художник Виталий Добрынин, потомок известного рунопевческого рода из Аконлахти.

Каждый из моих информаторов составил для меня по памяти планы своих домов. Я хочу, конечно, прежде всего, рассказать о судьбах всех родившихся в нашем столетии жителей Костомукши, но мне хочется показать и судьбы сельских построек. Надо сказать не только о жилых домах, но и о банях, сараях для хранения се­тей, ригах, о том, кто их построил и когда. Далее хочу отметить природные достопримечательности — отдель­ные приметные камни и скалы, особенные деревья, и еще — микротопонимику Костомукши. Я думаю, что в моих записях наберется около пятисот топонимов по Костомукше и ее окрестностям. Да и сами названия мест звучат как стихи!

Продолжением карельского дома и двора всегда был лес. В этом тоже проявлялись строгие закономерности — их я тоже изучаю: какие семьи или дома и на каких направлениях совместно пользовались лесными угодь­ями. И как это умудрялись жители деревень вести свои дела так, что у них никогда не возникало споров — ни о покосах, ни о рыболовных тонях, ни о чем другом?

Традиция сохранила разнообразные формы совмест­ного труда. Это и расчистка покосов, очистка канав и речных порогов, сооружение завалов для ограждения лесных пастбищ, строительство мельницы и рыбацких станов. Многие хозяйства имели по нескольку лодок, а на каком-нибудь дальнем озере всей деревней могли содержать одну общую лодку. Меня очень интересуют также лесные избушки: кто строил их, каковы правила пользования ими, как полагалось вести себя в такой охотничьей избушке...».

Несколько лет спустя Яакко с увлечением рассказы­вал мне о том, какой вклад внесла в собрание материа­лов по Костомукше его мать Окахвие:

«От матери я записал много образцов речи. Она по­стоянно пользовалась в своей речи пословицами и по­говорками, а я всякий раз, когда слышал их, записывал на чем попало — на обрывках бумаги, даже на сигарет­ной коробке (уж это-то у Яакко, заядлого курильщика, всегда при себе!). Этих листочков и лоскутков накопи­лось множество. Но когда я приступил к их разборке и систематизации, оказалось, что дело это очень трудо­емкое, и все же мне постепенно удалось выполнить эту работу. В результате получилось страниц двести мами­ного «слова и дела». Сборнику я дал рабочее название «Окахвина книга». В него вошло, в частности, много све­дений по рыболовству, так как мамин дедушка Микиття любил брать с собой на многодневную рубалку в по­мощницы и собеседницы свою смышленую внучку».

Художественные дарования Яакко Ругоева весьма разносторонни, их хватает не только на поэзию, но еще и на музыку, и на рисование. Сам он видит в этом то­же проявление наследственности.

В роду Ругоевых многие увлекались музыкой. Так, в деревне Юркиля, что стояла на берегу озера Костамусъярви, пару поколений назад жил один из Ругое­вых, который странствовал по Финляндии и собирал ста­рые музыкальные инструменты, в том числе гармони. У себя дома, в Юркиле, он зимой чинил эти инструмен­ты, а когда снова появлялся в Финляндии, продавал их либо возвращал прежним владельцам, если такая дого­воренность имелась. Этот умелец страдал еще и тягой к изобретательству. Он придумал, например, железные санки с какими-то специальными устройствами и разъ­езжал на них по льду: на голом льду санки шли до­вольно ходко. Еще он сконструировал особый парус, с помощью которого лодка могла идти чуть ли не про­тив ветра.

В Юркиле был еще один Ругоев, по имени Юрки, который был настоящим музыкантом, гармонистом-вир­туозом. Все братья отца Яакко Ругоева были музыкан­тами, да и сам Яакко умеет играть. Старший сын его окончил Ленинградскую консерваторию, поработал пре­подавателем музыки сначала в Петрозаводске, а сейчас он в городе Мирном в Якутии. Дочь Нина училась в детской музыкальной школе на отделении фортепиа­но, но профессиональной пианисткой не стала; порабо­тав в издательстве «Прогресс», она ныне заведует ре­дакцией издательства «Карелия», выпускающей литера­туру на национальных языках. Младший сын Рейно изучал финский язык и литературу в Петрозаводском университете и тоже увлекается музыкой.

А среди родственников Яакко Ругоева по материн­ской линии, в роду Пекшуевых, немало художников. Это и живущий в Каяни Нийло Пекшуев, сын тети Ан­ни, ушедшей в 1944 году в Финляндию. Из него, по мнению Яакко, мог бы получиться незаурядный пейза­жист. И другой двоюродный брат, сын тети Иро, Суло, живущий в Петрозаводске, рисует очень прилично, хотя по профессии моряк. Еще есть Алекси Пекшуев, бывший преподаватель рисования, автор оформления клуба и столовой в поселке Калевала.

В книге «По деревням Беломорья» я рассказывал о том, какой была когда-то Костомукша со всеми ее «корнями и отростками», причем много важного я узнал именно от Яакко Ругоева.

Исключительные железорудные богатства Костомук­шского края были известны гораздо раньше 1946 года, когда их официально «открыла» одна из геологических партий. Первое упоминание о месторождении я обнару­жил уже в знаменитом дневнике А. Шегрена, в записи от 16 августа 1827 года. Более того, известны места, где в старину производились разработки железной руды, например, Раутасуо и Раутаоя, Луупеянлампи и Луупеянсуо. В устье Ляппяоя сохранились кучи древнего шлака, а выше по этому ручью еще недавно стояла ма­ленькая кузница, принадлежавшая Сеппя-Матти, то есть Акимайнену Матвею. Очень богато железом озеро Поаппалинъярви, в которое воды Костомусъярви текут через озера Ахвенъярви, Курнанлампи, Верхнее и Ниж­нее Куренъярви. Осенью в Поаппалинъярви хорошо ло­вилась ряпушка, но иногда вместе с неводом со дна озера поднимали комья, которые называли «апакка». Комья были тяжелые, но рыхлые — их можно было раз­дробить обухом топора. В нашем столетии, вспоминает Яакко Ругоев, профессия кузнеца в Костомукше стала забываться. Впрочем, на Ахвенъярви еще был один куз­нец, «Большой Симон» (о нем Ругоев написал рассказ). Но косы, например, возили наваривать и править в дру­гие места.

Километрах в десяти от Костамусъярви в сторону Вокнаволока находится озеро Корпанкиярви, удиви­тельной первозданной красоты, в котором добывали се­бе рыбу жители Ваталы и Прокколы. Но оказалось, что именно под Корпанкиярви залегают самые лучшие ру­ды, так что в недалеком будущем закроется глаз этого прекрасного озера: оно будет осушено.

Разрушительные перемены, совершающиеся в ланд­шафтах родного края, болезненно ранят чуткую поэти­ческую душу Яакко Ругоева. Это убедительно доказы­вает его поэма «Озера», написанная в 1956-1976 годах.

После окончания войны на месте Костомукши лежа­ли одни руины. Многие из прежних жителей обоснова­лись неподалеку — в Ухте, Юшкозере, Вокнаволоке, а кое-кто из костомукшан остался в далекой эвакуации. Самой большой трудностью оказалось выяснение судеб детей, потерявших своих родителей. Эти сироты вырос­ли в детских домах, большинство из них полностью об­русело, и далекая родная сторонка осталась для них неизвестной. Но даже среди этих уроженцев Костомук­ши, по мере их взросления, появляется немало таких, кого начинает тянуть на родину.

Выходцев из Костомукши можно встретить не толь­ко в разных краях Советского Союза, но и в Финлян­дии, куда часть их переселилась еще до революции, часть — во время смутных лет гражданской войны и в 1944 году. Кое-кого унесло в более ранние годы да­же в Америку. А один парень из ближней деревни Койваярви угодил в Англию! Там он, по слухам, стал вра­чом и занимает видное положение, однако родной Ка­релии не забывает и переписывается со своими родст­венниками, причем письма им пишет на финском язы­ке. Уже в детские годы он был, говорят, очень бойким. Так, во время первой мировой войны быстро научился разговаривать по-немецки от немецких военнопленных, что работали в мастерских Кемского паровозного дело. Потом, когда пришли английские оккупанты, научился говорить по-английски. И английские солдаты полюбили мальчонку настолько, что, когда уходили из Карелии, взяли его с собой.

Яакко Ругоев, разумеется, знает, что Костомукша больше уже никогда не станет прежней. Но он очень хо­чет, чтобы жители новой Костомукши все же не забы­вали прежних насельников края и трудов их. «Неуже­ли и моя полоска зарастет лесом, как позарастали рос­чисти, что вскопали отец и мать на каменистых суоярвских косогорах. А ведь когда-то на этих полях колоси­лись озимая рожь и ячмень, росли густые овсы, сладкая репа, картошка. Правда, хлеба порой не хватало даже до половины зимы — питались вяленой рыбой, пареной репой да толченой картошкой, но с голоду не уми­рали...».

Для тех, у кого корни еще хоть как-то удерживают­ся в Костомукшском краю, а также для тех новоселов, кто только теперь обосновался здесь, готовит Яакко Ругоев свою краеведческую книгу о Костомукше. Не­смотря на то, что за 1980-е годы количество Костомукш­ских материалов значительно возросло, особенно за счет магнитофонных записей, расшифровка которых за­нимает много времени, Ругоев сумел написать вчерне некоторые куски этой книги.

Яакко Ругоев поднимает свой голос также в защиту родного языка. Однако нотки надежды в этом голосе едва слышны. В мае 1975 года Ругоев писал: «Почти дочиста можно вырубить лес, но надежда теплится: ведь от семян одиночных деревьев еще может взойти новый лес. Если же слово мхом зарастет и деревья песенной рощи засохнут, дети не будут знать, как на родном языке называется солнце».

В 1985 году на VI съезде писателей РСФСР Я. Руго­ев призывал решительно изменить отношение к нацио­нальным языкам. Он, в частности, подчеркивал, что не­обходимо организовать обучение родному языку в шко­лах Карелии и даже в детских садах и яслях предо­ставить детям возможность разговаривать на родном языке.

Заботится Ругоев и о судьбе духовного наследия на­родов Карелии: «Культурные традиции живут по всей Карелии. Особенно многообразно фольклорное богатст­во: руны, сказки, пословицы, танцы, музыка, приклад­ное искусство. Сейчас главное — эффективная собира­тельская работа, которая должна охватить все уголки Карелии. Наш долг — собрать и сохранить хоть что-то для¹ вступающего в жизнь молодого поколения. Ведь карельское культурное наследие является частью миро­вой культуры».

Уже во время первых поездок в Советскую Карелию мне приходилось слышать о Пекке Пертту, но встре­титься с самим писателем не удавалось. Всякий раз мне сообщали: Пекка в Салменкорве. И вот в 1968 го­ду мы с Вяйне Кауконеном приехали на неделю в Вокнаволок, где нас разместили в одном из классов сред­ней школы на втором этаже. Мы послали в Салменкорву весточку, которую взялась доставить дочь замеча­тельной вокнаволокской сказочницы, девяностолетней Оути Липкиной, или «кёукинской бабушки», Татьяна. Она как раз собралась в Чену на рыбную ловлю и обещала заглянуть к Пекке. И вот 12 июля поздно ве­чером Пекка Пертту пришел к нам с набитым рюкза­ком за спиной. Уже взошло солнце, когда мы прервали нашу беседу, чтобы поспать хоть несколько часов. Про­снувшись, я ненадолго сходил к Паро Ремшу, обладав­шей прекрасной памятью, и кое-что записал от нее. По­том в сопровождении Пекки Пертту и председателя сельского Совета Ийвана Липкина мы отправились на берег Куйтто, где нас уже ждала моторная лодка для поездки в деревню Пирттилахти.

Столь форсированно начавшееся знакомство продол­жили новые встречи — в Хельсинки, когда Пекка Перт­ту приезжал к нам в декабре 1972 года, и неоднократно в Петрозаводске.

Пекка Пертту происходит из рода ладвозерских Перттуненов. Отсюда у него и эта родовая фамилия. Отец, Олексей Перттунен, сын Хилиппы, или «салменкорвинский Олексей», родился 10 октября 1870 года в Манчонвааре, входившей в ладвозерское гнездо дере­вень. Олексею не было еще и двадцати лет, когда он нанялся в батраки к зажиточному крестьянину деревни Кеунясъярви Юрки Иутанену и женился на его работ­нице Моарие, дочери Ийвана Лесонена. Моарие роди­лась в 1871 году в деревне Венехъярви; оставшись си­ротой, она с пятнадцати лет начала батрачить в Иутале (так назывался дом Юрки). Хозяйский дом стоял на берегу маленького озерка Иуталанлампи, ниже порога Кеуняскоски. Олексей с Моарие, с разрешения хозяи­на, приступили к строительству своей избы в Салменкорве, на другой стороне озера Кеунясъярви. Но строи­тельство затянулось почти на десять лет, потому что строить они могли только в свободное время, а его-то как раз и не хватало.

На месте будущей усадьбы рос такой густой сосняк, что не видно было озера, хотя до берега было всего метров двадцать. При выборе места для дома прихо­дилось рассчитывать, чтобы строевой лес был рядом, чтобы не так трудно было подтаскивать бревна. Сама валка деревьев происходила следующим образом: сна­чала у сосен перерубались почти все корни, а когда поднимался сильный ветер, подрубали оставшиеся, и ветер аккуратно валил деревья вместе с корневищами, так что уже не надо было выкорчевывать пни. Так расчищалось поле, которое оставалось небольшим, хотя родители Пекки не переставали его расчищать и расши­рять. Но больше всех поработал мотыгой дед Хилиппя, сын Васселея, который в 1916 или 1917 году окон­чательно покинул Манчонваару и стал жить то у Олексея в Салменкорве, то у старшего своего сына Симана в Вокнаволоке, либо в тех домах, где весь свой век батрачил. Кроме сыновей, Симаны и Олексея, у Хилиппя была еще дочь Оксение, которая вышла замуж в ладвозерскую Коссинваару. В 1920 году Оксение ушла вместе со своим мужем Коссин-Ортьё в Финлян­дию и поселилась в Хюрюнсалми.

Родители у Пекки Пертту дожили до старости: Моарие умерла в 1948, Олексей — в 1950 году. Из их детей Пекка самый младший, он родился 14 октября 1917 го­да. Летом 1968 года в Вокнаволоке я встретился с сестрами Пекки: Матрё Ремшу (1895 года рождения), Татьяной Липкиной (1897) и Насто Ильиной (1909). Я даже немного записывал их речь. Наиболее разговор­чивой из них оказалась Татьяна, которая вышла замуж в Вокнаволок, а теперь жила в Петрозаводске.

В школу Пекка начал ходить в своей деревне Кеунясъярви, или в Чене, продолжил ученье в Вокнаволокской школе, а затем — в Ухте. После того как Пекка сдал все экзамены в Ухтинской финской школе, его на­значили учителем в начальную школу деревни Толлоёки. В 1938 году он окончил организованные в Петроза­водске курсы и перешел в Ухтинскую школу, где и пре­подавал до начала «зимней войны». Успевший к тому времени проявить свои литературные способности. Пек­ка Пертту был направлен ответственным секретарем в газету «Голос солдата», но осенью 1940 года он уже снова преподает в Ухтинской средней школе, где после неудачного эксперимента с карельским языком опять ввели преподавание на финском языке. Этот учебный год оказался для Пертту годом многосторонней деятель­ности. Помимо учебных занятий, он . играл на флейте в школьном оркестре, пел в хоре, участвовал в спектак­лях драмкружка. И еще находил время для любимого дела — рисования. Кроме того, еще и ходил в походы, пешие или лыжные, чаще всего вместе с другим моло­дым учителем Яакко Ругоевым.

В июне 1941 года, когда началась новая война, в Ухте был образован истребительный батальон из не­призванных в армию местных жителей, главным обра­зом юношей и девушек. Этот батальон занимался эваку­ацией населения из Ухты, вывозом наиболее ценного имущества и охранной службой. Пекка Пертту был на­значен начальником штаба, хотя никакого военного об­разования не имел.

Когда выпал снег, под руководством Пекки Пертту начались лыжные тренировки. Служивший в этом же батальоне Яакко Ругоев вспоминал такую его команду: «А теперь, юноши и девушки, все за мной по лыжне — марш, марш!»

В самом начале 1942 года большая часть истреби­тельного баталона была зачислена в отряд «Красный партизан», состоявший в основном из карел. Отряд со­вершал диверсионные рейды по тылам финнов. Пекка Пертту очень реалистично рассказал об этих рейдах в повести «Двое вспоминают войну» (напечатана в кни­ге «Вехи» в 1977 году). Здоровый, натренированный, он легко переносил тяготы походов. Осенью 1943 года его ранило в Письмогубе. «Нас поливали с самолета. Пуля попала в бедро и застряла в кости. О моей ране сказа­ли, что это легкое ранение, потому что даже кость не раздроблена». Сначала Пекка лежал в полевом лазаре­те, затем лечился в госпитале в Кеми. При транспорти­ровке раненых в Кемь случилась авария, которая мог­ла иметь самые печальные последствия. «Вообще-то я должен когда-нибудь об этом написать, — сказал Пек­ка. — Нас, неходячих раненых, был полный автобус. Около Шомбы машина вдруг опрокинулась. Я потерял сознание, а когда очнулся, увидел, что лежу на носил­ках на дороге, а колеса автобуса торчат кверху. Боже мой! Еще в полевом лазарете я был настолько беспомо­щен, что на другой бок не мог повернуться, меня по­ворачивали. На спине образовались пролежни. Да и потеря крови была слишком большая. А после аварии и в кемском госпитале три месяца пролежал не двига­ясь. И хотя в меня влили немало крови, восполнить по­терю долго не удавалось. Но я все же окреп настолько, что можно было оперировать. После этого я начал по­немногу оживать. Стуча костылями, я стал носиться как лось по коридорам госпиталя. Потом начальство узна­ло, что я увлекался рисованием и даже школьников учил рисовать, и поручило мне зарисовывать раны, пе­реломы костей и прочее тому подобное. Меня хотели оставить при госпитале, чтобы я занимался этим и впредь, но мне хотелось вернуться в отряд. Из отряда меня направили в Москву на шестимесячные курсы ми­неров. Так я стал минером в своем отряде. К сожале­нию, не всем минерам везло, ведь минер, говорят, оши­бается только один раз. Но мне повезло. Воспоминания­ми о том, как работается минеру на минном поле, я по­делился в рассказе «Сумерки», который опубликован в моем последнем сборнике. Впрочем, я не очень-то увлекаюсь описаниями войны; один из ранних расска­зов — «Долгие ночи», можно сказать, исключение. С го­раздо большим удовольствием я пишу хотя бы о коно­пляном семечке!»

В мае 1944 года минер Петр Алексеевич Пертту был отозван с фронта и направлен литературным со­трудником в редакцию газеты «Тотуус». В то время ре­дакция находилась в Беломорске, но скоро переехала в Петрозаводск. Пекка работал в газете до 1950 года. Потом его приняли в Литературный институт имени Горького в Москве. Здесь его главным учителем был из­вестный писатель Константин Паустовский, добрые со­веты которого он и поныне вспоминает с благодар­ностью.

Из Москвы Пекка вернулся в Петрозаводск в 1955 году. Теперь полем его деятельности стал Союз писателей Карелии и редакция журнала «Пуналиппу», где на него были возложены обязанности ответственно­го секретаря и заведующего отделом прозы. В качест­ве литературного консультанта он по-братски делился опытом и знаниями с начинающими писателями. На свои писания оставалось не так уж много времени, осо­бенно на первых порах. Но после того как на руинах родительского дома Пекка поставил в Салменкорве летний домик, начали появляться и результаты его лите­ратурного труда.

Результаты творчества у Пертту не слишком обиль­ны. Его первая книга «Залом» появилась в 1957 году, в нее вошли одноименная повесть и рассказ «Летние но­чи». Следующий сборник рассказов «Быль о соснах» вы­шел в 1964 году. Две повести «Клад» и «Рийко Марттинен» изданы отдельной книгой в 1970 году. Уже в этих книгах сильно звучит голос писателя в защиту природы.

В 1973 году издательство «Карелия» выпустило книгу «Глазами природы», содержащую 24 рассказа и очерка о природе. Основу книги составили очерки, ко­торые Пекка Пертту ежемесячно публиковал в газете «Неувосто-Карьяла» в 1970 году, объявленном Между­народным годом охраны природы. В целом книга напи­сана с глубоким знанием предмета, и автор твердо вы­сказывает свое мнение по многим актуальным экологи­ческим проблемам, особенно в той части, которая оза­главлена «Забота о завтрашнем дне»,

К разряду лучших краеведческих изданий можно от­нести книгу «След лодки Вяйнямёйнена», вышедшую в 1978 году. В ней видна рука художника, но в то же время это и результат исследовательской работы. Кни­га содержит много новых сведений, в частности о пред­ставителях последних поколении?! знаменитого рода Перттуненов и о том, насколько хорошо они знают ро­довые традиции. Всем, кто интересуется Карелией, кто хочет быть другом ее природы, другом карельского на­рода, следует прочитать эту прекрасную книгу Пекки Пертту. Очень отрадно, что она вышла в 1985 году также в русском переводе, выполненном сыном писате­ля Арви Пертту.

В 1981 году Пекка Пертту был награжден Государ­ственной премией КАССР за книги «След лодки Вяйнямёйнена» и «Люди на берегу» (1979). Эта награда име­ет для него особое значение еще и потому, что премия носит имя Архиппы Перттунена.

«След лодки Вяйнямёйнена» ведет читателя в мир рода Перттуненов. Сам патриарх рода, Архиппа, давно волновал воображение писателя. Пекка даже попытал­ся написать биографию Архиппы в стихах, подобных Калевальским рунам. Такой стихотворный размер, по его мнению, наилучшим образом подходит для того, чтобы воссоздать образ ладвозерского короля рунопевцев с его поэтическим мышлением и окружением. Пекка успел сложить уже довольно значительную часть этой биографической руны, но потом оставил. По его словам, он начал сомневаться, что эту руну когда-нибудь опуб­ликуют, да и у читателей едва ли хватит терпения ее прочитать.

Несколько очерков о родном крае Пертту поместил в свою следующую книгу — «Связь времен» (1984). Здесь рассказ и о том, что происходило в Ладвозере в годы, предшествовавшие коллективизации, и что из­менилось после образования колхоза (очерк «Тропа в дебрях жизни»). Большое культурно-историческое значение имеет очерк «Народные просветители», в ко­тором с увлекательной деловитостью, вообще характер­ной для Пертту, повествуется о потомках рода Олексея Яакконена из пограничной деревни Кивиярви и сливше­гося с ним рода Пирхоненов, которые вместе дали для сельских школ Карелии восемнадцать учителей. Ту же тему продолжает очерк «Наш учитель». Это своего рода сердечный поклон бывшего ученика памяти замечатель­ного преподавателя Матти Пирхонена, воспитавшего це­лый ряд писателей, и вместе с тем это знак признатель­ности всей Ухтинской финской средней школе. Очерк «Влечет таежная тропинка» представляет собой, в сущ­ности, сильный и четкий монолог автора в защиту при­роды. Древняя многогранная культура таежных жите­лей — вот неизменный фон произведений Пекки Пертту: «Человек еще не достиг в то время такого ложного убеждения, что он является неким венцом творения» центром всего сущего».

Линию экологических рассказов и эссе продолжает последний, вышедший в 1989 году, сборник «Родные берега». В нем опубликован, в частности, этнографиче­ски ценный очерк «От конопляного семени до тони». Автор обстоятельно описывает здесь весь цикл работ от посева конопли до вязания рыболовных сетей. Когда мы заговорили о подобном пристрастии к подробностям, Пекка процитировал Томаса Манна: «Рассказ интере­сен лишь тогда, когда он очень основателен». Но даже ему, глубоко знающему народную жизнь, подобные опи­сания даются нелегко.

В этот же сборник включены рассказы, в которых представлена так называемая (по К. Паустовскому) «свободная проза», то есть такие произведения, кото­рые сознательно писались без какого-либо определенно­го сюжета. Более всего это проявилось в рассказе «Я ищу золотую птицу», заметно оно также в рассказе «Желтые листья на снегу».

Помимо названных книг в творческий багаж Пекки Пертту входит большое количество рассказов и очер­ков, которые публиковались в газетах, журналах и кол­лективных сборниках, а кроме того, еще и целая серия небольших рассказов, которые он писал на родном го­воре и подписывал псевдонимом П. Весиперя. Большая часть этих «диалектных побасенок» печаталась в «Пуналиппу», некоторые были опубликованы в районной газете в Калевале. Затем Пертту решил собрать эти побасенки в книжку, которая стала бы «памятником исчезающему языку», как он сам сказал. Однако ото­бранных для книги рассказов оказалось маловато. Тогда он быстро «наклепал» еще полдюжины новых рас­сказов, и в начале 1980 года вышла из печати юмори­стическая книжка «Побасенки Весиперя» («Лукавин­ки»), написанная на вокнаволокском говоре карельско­го языка. Кстати, в других своих произведениях Пекка Пертту почти не пользуется говором, поскольку твердо убежден, что в художественной литературе его примене­ние целесообразно только в тех случаях, если диалект­ные обороты окажутся в нужных местах и если они ха­рактеризуют говорящего.

Темы для своих диалектных побасенок и быличек пи­сатель находит в родном краю. Если нужно, объединяет разные темы, но сам, из своей головы, ничего не добав­ляет к ним. «Я лишь расставляю их по порядку да на­матываю на моего Весиперя».

«Побасенки Весиперя» полны поэзии и живой игры воображения, столь характерных для жителей карель­ской глухомани. Отношение автора к своим персонажам и их приключениям остается неизменно доброжелатель­ным. Когда я спросил Пекку, от кого он больше всего услышал этих историй и быличек, ответ не заставил се­бя ждать: от отца, Олексея из Салменкорвы. Отец знал толк в юморе, сам любил пошутить и, как всякий хоро­ший рассказчик, нередко переиначивал услышанные истории так, как будто они происходили с ним. Кроме того, отец не только истории и побасенки рассказывал, он еще знал руны и новые песни. Пекка рассказывал мне, как в детстве читал вслух «Калевалу», а неграмот­ный отец в некоторых местах останавливал его и делал замечание: «Это неправильно, надо вот так», — и по­правлял текст или даже дополнял его. Любимой руной отца была «Состязание в пении», и он с удовольствием распевал ее, когда при попутном ветре лодка бежала под парусом по озеру, а сам Олексей сидел на корме и правил. Моарие, мать Пекки, почему-то не радовало, что Олексей часто пел. Сама Моарие не пела, разве только колыбельные своим детям, но зато у нее был дар причитальщицы, и она причитывала не только на свадьбах и на похоронах, но и по разным другим по­водам.

Летом 1968 года я слушал в Вокнаволоке рассказ сестры Пекки Пертту Татьяны. Она приезжала туда из Петрозаводска, где живет постоянно, но о жизни в Салменкорве ей было что вспоминать. Раньше совсем дру­гие обычаи были, не то что теперь. Современному че­ловеку они, пожалуй, смешными кажутся, но вспоми­нать о них приятно. Например, Юринпяйвя — Егорьев день. В этот день «мы, детвора, с колокольцами на шее бегали вокруг избы, вокруг хлева, вокруг сараев да ам­баров». Или в Иван-лиственник, накануне Иванова дня, «мы ходили резать березовые ветки для каждого угла избы», а до этого дня «ни одной веточки не позволя­лось срезать или качнуть». Да, у Пекки Пертту хоро­шая почва была, чтобы вырасти писателем, жизнь бы­ла насыщена содержанием, а содержание богато фор­мами.

В круг рабочих обязанностей Пекки Пертту с дав­них пор входило воспитание младших поколений финно­язычных писателей. Многие рукописи прошли через его руки, прежде чем были опубликованы. Например, со­ставленный им сборник «На берегах Куйтто» (1973) состоит из рассказов и очерков, авторами которых яви­лись члены литературного объединения Калевалы. Вто­рым примером является книга Пааво Антипина (Чин­кин Симанан Поаво) «Охотничьи тропы», изданная в 1982 году.

Как-то я поинтересовался, над какими произведения­ми Пекка в то время работал и что у него в планах. Не очень-то охотно Пертту стал говорить, хотя рукопи­си лежали тут же на письменном столе. Я заметил уже довольно близкий к завершению очерк «Виеристя, оло­вянная вода и зеркало счастья». Пекка рассказывает в нем о том, чем занимались и какие магические дейст­вия совершали в вокнаволокских деревнях в таинствен­ный и немного даже жутковатый двухнедельный период от Рождества до Крещения.

Пекка Пертту уже давно начал писать крупный ис­торический роман, посвященный тому, как христианская вера и язычество ведут между собой войну, которая кончается поражением обеих сторон. Рабочее название романа — «Лживые колокола». Действие романа будет происходить на фоне зажиточного дома Нискала, сто­явшего на берегу озера Венехъярви (Суднозеро). В этом доме еще в начале XX века жила большая семья, в которой насчитывалось более двадцати чело­век.

В войне, которую ведут между собой христианская и языческая веры, принимает участие, в числе прочих, мо­гучая женщина по имени Вирран Тоарие, хозяйка со­седнего с Нискалой дома. «Эта Тоарие приблизитель­но такая же, как жена Пуссинена у Пентти Хаанпяя, — пояснил Пертту и добавил: — Но рядом с Тоарие эта жена Пуссинена выглядит бледно. Хаанпяя собрал в ее образ все самые прекрасные черты всего финского на­рода, а в образ Тоарие не надо было собирать ничего». Другие «колдуны-злодеи», действующие в романе, тоже жили в окрестных деревнях, например, в Венехъярви — Онтиппа из Суолахти, в Ладвозере — Пекко из Соари, в Пирттилахти — Сметкю Рийко.

Однажды я заговорил с Пеккой Пертту и о том, ка­ким образом он поддерживает и даже совершенствует свое знание финского языка. Ведь круг людей, говоря­щих по-фински, в Петрозаводске совсем невелик. Разу­меется, важное значение имеет чтение финской литера­туры. Пекка рассказал, что в молодые годы он столько раз прочитал Линнанкоски, что и теперь еще помнит на­изусть многие страницы. Позднее понравились ему и многие другие финские писатели, например Силланпяя и Ахо, а в последние годы особенно близкими стали Ха­анпяя и Хуовинен («Мыслитель с Ястребиной поляны»). Важной школой для языкового развития всегда служи­ла и служит ему поныне родная Вокнаволокская сто­рона. Здесь его учителями являются земляки — самые обыкновенные, простые люди этого края. Их речь он слушает, словно музыку, их слова, изречения использу­ет в своем творчестве, соблюдая, конечно, нормы лите­ратурного языка. «Должен сказать, что это ничуть не меньше помогает развивать язык, чем чтение самого лучшего современного романа. Но сказанное отнюдь не означает, что я будто бы умаляю значение литератур­ных влияний».

Здоровье у Пекки Пертту не слишком хорошее. В своей милой сердцу Салменкорве после лета 1986 го­да Пекка мог бывать только в воспоминаниях. Непре­одолимым препятствием стали для него лестницы не оборудованного лифтом дома, и остается только по­глядывать на улицу из окон пятого этажа. Но в своей квартире Пекка двигается много, правда еще больше сидит за своим письменным столом, неутомимо трудит­ся, потому что, как он мне сказал, «Нурми-Туомас на­чал стучаться и стучит, не переставая. Так что прихо­дится торопиться».

Деревня Хайкола, где 7 апреля 1920 года родился Ортьё Степанов, находится за полсотни километров от Ухты и более чем в ста километрах от беломорской Ке­ми. Шоссейная дорога между Ухтой и Кемью была по­строена лишь в 1930-е годы, так что связи Хайколы с прочим миром были довольно слабы. По лесным тро­пам, правда, ходили в Суопасалму и Луусалму. Зимой по зимникам можно было напрямик проехать на лоша­ди, а летом по водным путям — на лодке, так что путь намного сокращался. Поскольку хороших дорог во всей округе не было, то не нужны были и телеги. Только у одного крестьянина, Петра Акимова, имелась телега.

В прошлом деревня вся умещалась на юго-западном краю небольшого — с километр в длину и полкилометра в ширину — острова Луотосаари на озере, которое так и называлось Хайкольским или Домашним. Лет сто назад дома на острове располагались в следующем по­рядке. На полуострове Еаконниеми стоял дом Ийваны, на Юссинниеми жил Юсси со своей семьей, далее по на­правлению к Кормиланниеми стояли дома Кормилы, Ильи, Микки, Акимы и Каласкина Васке. Последний приходится прапрапрадедом Ортьё Степанову.

Семьи разрастались, делились «на свои хлеба» и строили новые дома. Рядом с избой Васке поднялись избы его внуков — Пекки и Симана, отец которых, Олексей, был прадедом Ортьё. На Юссинниеми прибавился дом Петри, сына Кормилы. В 1905 году в Хайколе бы­ло уже 11 домов, в них проживало 84 человека. Вскоре деревня начала расселяться и на материк. Так, в Пойккиярви (буквально: «напрямую через озеро», то есть «заозерье») стал хозяйствовать Петри, сын Яакко; на материковом берегу пролива Сювясалми — Ортьё, сын Теро, Олексеева сына; на Лувонниеми поселились сы­новья Юсси — Рийко и Трихво. На «излучине» построи­ли свои дома сыновья Акимы — Плату, Хуотари и Пек­ка, позднее к ним прибавились Никантра, сын Потри Кормилина, и Лоасари, сын Теро, сына Олексея, отцом которого был Васке Каласкин.

У самого Ортьё Степанова полное карельское имя: Еухкон-Каласкан Васкен-Олексейн-Пекан-Мийкахалин Ортьё — отражает в сущности всю его родо­словную.

Прадед Еухко был первым новоселом деревни Хай­кола. Родом он был из Тухканнваары, что находится неподалеку от нынешнего лесопункта Кепы. В Тухканивааре было всего два дома. В одном из них жила семья с единственным сыном по имени Еухко, во вто­ром — семья, в которой были только дочери. Подрастая, дочери выходили замуж кто куда. Люди помнят, что Еухко покинул родную деревню из-за медведей, кото­рых развелось так много, что невозможно было дер­жать скотину. Однако далеко он не ушел — остановил­ся на острове Луотосаари. Со временем его потомки уже образовали маленькую деревеньку, которую по имени первонасельника называли Еухколой. По какой причине и когда это название изменилось на Хайко­лу — неизвестно.

Сын Еухко, Каласка, говорят, женился в четырна­дцать лет и у него вскоре родился сын, которому дали имя Васке. У Васке детей от брака не было, но в де­ревне Мнкколе одна женщина, муж которой был взят в солдаты на 25 лет, родила ему сына. Потом домой вернулся со службы муж с берданкой, рассердился, увидев, что у жены есть восьмилетний мальчик — дока­зательство ее неверности, и в ярости застрелил жену. Васке пришел к мужу: «Послушай, брат, свою бабу ты убил, а дите — мое, я заберу его себе». «Ну, твое, так можешь забирать», — ответил тот. И пошел Васке со своим сыном Олексеем в Хайколу.

Васке был старшим сыном в семье. На празднике в соседней деревне он взял себе жену, не спросясь у отца, и тот прогнал его из дому. Васке тут же на острове построил свою избушку.

Летом 1872 года известный собиратель фольклора А. А. Борениус записал от Васке песни и заговоры, они опубликованы в сборниках «SKVR». В то время Васке было около 70 лет. Олексей, сын Васке, имел четырех сыновей: Симана, который дожил до 90 лет, Пекка, Теро и самый младший, Поавила, который погиб на первой мировой войне. Все сыновья вместе со своими семьями жили в одном доме, всего человек двадцать. Дед Васке спал на голбце рядом с печью и оттуда по­могал Олексею-хозяину распределять каждое утро работы.

Сын Олексея Пекка был яркой личностью. Умер он в 1937 году в возрасте около 75 лет, так что внук Ортьё хорошо помнит его. Пекка пять лет прослужил в царской армии в Архангельске, из них четыре года был денщиком у одного сосланного туда офицера. Этот офицер был сыном крупного украинского помещика и каждый год ездил в отпуск домой вместе со своим ден­щиком. Но на помещичьей усадьбе имелись свои слу­ги, так что Пекка вел там прямо-таки барскую жизнь. Его хорошо кормили и поили, и он пристрастился к ви­ну. Из-за этой привычки Пекка позднее попадал в раз­ные приключения, о которых Ортьё слышал примерно такие рассказы:

«Пекка был хорошим охотником и рыбаком. Как-то раз он повез на Шунгскую ярмарку сигов, изрядное количество мехов и боровой птицы — целый воз това­ров набрал. Домой он должен был привезти соль и прочее необходимое. Пекка распродал свой товар, на­купил вина, по пути все выпил, обменял свою лошадь на другую, похуже, но зато с доплатой, купил на до­плаченные деньги еще вина и опять все выпил. Нику­дышная лошаденка пала на последнем переходе — уже между Суопасалмой и Хайколой. Пекка содрал с нее шкуру. Но поскольку только что снятую шкуру нести тяжело, он повесил ее на ветку, чтобы лесные твари не повредили, а сам налегке пришел домой. Жена спро­сила: «Пекка, Пекка, где же твоя лошадь?» Пекка от­ветил: «Я оставил ее висеть на дереве у дороги в Суопасалму». Жена поняла, что произошло, и запричитала: «Да как же мы теперь будем жить?» — «Ой, Моарие, не горюй! Пекка пропил, так Пекка свое дело знает». И он принялся строить сплавные лодки, которые де­лал мастерски. В то время лодки еще сшивались кор­нями — только в нашем столетии стали при изготовле­нии лодок пользоваться гвоздями. У Пекки давно уже были припасены корни для витья веревок. В Кеми он зашел к Суркову, хозяину лесозавода, и тот заказал ему десяток лодок. В пасхальные дни Сурков являлся за лодками в Луусалму, откуда начинался сплав. По окончании сплава он продавал лодки в Кеми».

Пекка был незаурядным сказочником. А Симана, его брат, знал руны. Ортьё вспоминал, как дедушка в морозные дни поднимал детишек на печь и расска­зывал им сказки. Ортьё полагает, что хайкольские му­жики пополняли свои запасы сказок в артелях, когда надолго уходили ловить треску в море или строить су­да, а ходили они до самой Норвегии.

Оленей в Хайколе не держали, но уже за Регозером лопари держали их тысячами. Дедушка Пекка рассказывал, что однажды лопари возвращались с Шунгской ярмарки, куда они ездили заниматься из­возом (основным грузом обычно была мука), и одна их группа больше месяца пасла своих оленей в окрест­ностях Хайколы — здесь были хорошие ягельники; дру­гая группа ушла к Шомбозеру и там пустила оленей на выпас. Один молодой лопарь даже увез оттуда де­вушку себе в жены.

Хорошим сказочником был и Мийхкали, отец Ортьё Степанова, 1896 года рождения. Он умел исполнять также и руны, которые слышал от дяди Симаны. Сима­на смолоду много поработал на лесозаготовках и, по мнению Ортьё, именно там, в артелях лесорубов, на­учился рассказывать сказки.

Сказочники в артелях лесорубов пользовались боль­шим почетом. Это проявлялось даже в обычае предо­ставлять сказочнику самое лучшее, теплое место на стане или в бараке — поближе к очагу или к железной печурке. Такое отношение, конечно, вдохновляло рас­сказчиков.

Мийхкали рассказывал в основном сказки про Тухкимус и про битвы с бесом; сказок про животных у не­го было мало, вспоминал Ортьё. Элина Тимонен запи­сывала от Мийхкали сказки, записала она и несколько рун, в частности руну о том, как Вяйнямёйнен и Еукахайнен состязались в пении. Побывал Мийхкали и ко­робейником в Финляндии. В «смутное время», зимой 1921/22 года, Мийхкали вместе с несколькими хайкольскими парнями оказался в Финляндии, в Тампере. Там нашли земляка, Куйсму Кусмина, который уже давно обосновался в Тампере и даже завел собственное де­ло — мастерскую по шитью головных уборов. Кусмин помог парням устроиться на работу — перебирать про­мокший хлопок на хлопчатобумажной фабрике. Когда эта работа кончилась, земляк сказал им: «Теперь я от­веду вас к одному ухтинскому лавочнику и поручусь, что вы, парни, ничего не украдете». Так с осени 1922 года до лета 1923 Мийхкали и его товарищи за­нимались разносной торговлей.

После возвращения из Финляндии Мийхкали с семьей несколько лет пожил у родителей, а к 1929 го­ду построил рядом с отцовским свой дом. Мийхкали ходил на заработки — весной работал сплавщиком на реках Кепа и Кемь, в остальное время — то лес рубил, то плотничал, то строил тракторные сани — это когда начали механизировать вывозку леса.

Для Ортьё Степанова его отец, Мийхкали, был на­илучшим информатором. Кстати, Николай Яккола то­же расспрашивал Мийхкали в 1957 году и получил от него немало ценных сведений для своего романа о Пирттиярви.

Мийхкали Степанов был человеком твердой воли и приверженцем старых традиций. Ортьё привел такой пример: «Отец сильно рассердился, когда запретили хо­ронить умерших на старом островном кладбище, а ве­лели хоронить у Сювясалми — Глубокого пролива. Отец ворчал: «Умрешь, так не позволят похоронить рядом с отцом, туда надо будет везти, на сювясалминское поле!»».

Ортьё пообещал отцу, что, когда тот умрет, его обя­зательно похоронят рядом с дедушкой Пеккой. И когда в апреле 1961 года Мийхкали Степанов скончался в Петрозаводске, сын отвез его тело в Хайколу, и там на островном кладбище оно было погребено рядом с могилой Пекки. «На похоронах причитывали две жен­щины, — рассказывал Ортьё, — мамина сестра Маню (Маню Охво Карпова, 1898 года рождения) и моя дво­юродная сестра Татьяна Богданова». Тетка Ортьё Сте­панова, Маню, вышедшая замуж в деревню Шомбозеро, действительно славилась своим умением причитывать. Еще в последние годы жизни Маню ходила на хайкольское кладбище оплакивать умерших, но умела она при­читывать и на свадьбах, что, впрочем, уже редко при­ходилось делать. Искусству причитальщицы Маню нау­чилась от покойной матери. Умерла Маню, дочь Охво, в 1978 году в Вокнаволоке.

В Хайколе имелось свое кладбище, но не было ча­совни. Священник приходил изредка из Панозера.

Мать Ортьё Степанова, Анни, родилась в 1896 году тут же в Хайколе. Односельчане называли се Карпан Охвон Анни, то есть Анни, дочь Охво, сына Карпова. Когда она вышла замуж за Мийхкали, сына Пекки, ее стали называть Пекан Анни (Пеккина Анни), так как она стала невесткой Пекки. Ортьё считает, что от мате­ри он получил меньше знаний, чем от отца, хотя песен­ные и сказочные традиции жили и в ее роду. В 1872 го­ду, когда Борениус побывал в Хайколе, он встречался с Моарией, дочерью Карпа, матерью Анниного отца, то есть бабушкой Анни, и записал от нее в числе прочего хорошие свадебные песни (опубликованы в «SKVR»). Моарие пришла в Хайколу из ухтинской Хиршшолы, из рода Хиршшо. Сам Хиршшо известен как прекрасный рунопевец, песенное наследие которого записывали от его внука Архиппы Хилиппяйне в 1872 году А. Бернер и А. А. Борениус. Пеккина Анни, мать писателя, умерла 30 апреля 1983 года. Ортьё позаботился о том, чтобы она тоже была похоронена на старом хайкольском кладбище.

Долгий путь прошел Ортьё Степанов, прежде чем стал писателем, и много разных поворотов было на этом пути. С восьми лет он начал ходить в школу, маленькое строение которой стояло около Веяря (Излучины). Первую зиму учителем был Пекка Паасио. По словам Ортьё, это был очень умный человек, совсем как настоя­щий ученый. Следующей зимой в Хайкольской школе учительствовал Нуути Юнтунен, уроженец суомуссалминской деревни Юнтусранта. Через год Юнтунен пере­шел в Ухтинскую среднюю школу. В 1937 году первым из учителей Ухтинской школы он был арестован и рас­стрелян. Ортьё учился у Юкки (Ивана Александрови­ча) Петрова, уроженца деревни Контокки; в послевоен­ные годы Юкка стал известен как журналист и пере­водчик.

В Хайкольской школе было всего три класса, поэ­тому дальнейшую учебу надо было продолжать в Ухте. Там Ортьё учился с четвертого по седьмой класс. Лите­ратуре и письму его учил знаменитый Матти Пирхонен. Потом Ортьё поступил в Петрозаводское педучилище. Окончив его в 1938 году, восемнадцатилетний юноша поехал в Святозеро на свое первое и последнее место школьного учителя.

В 1939 году после праздников Октябрьской револю­ции Ортьё Степанов был призван в армию. Когда нача­лась «зимняя война» и было объявлено о возникнове­нии «териёкского правительства», в Ленинград собрали военнослужащих карельской и финской национальнос­тей, надели на них мундиры польской армии, затем за­ставили промаршировать до Териёки, и там все это во­инство было объявлено «Финской народной армией». Солдаты дали присягу верности правительству Кууси­нена. Затем начали формировать подразделения.

Ортьё Степанова и других отправили на обучение в Медвежьегорск, затем на автомашинах повезли на Поросозеро и далее на Суоярви. Здесь Ортьё и находился до самого конца войны, так и не приняв никакого учас­тия в боевых действиях. Дивизией, в которой он служил, командовал полковник Томмола, а комиссаром был тверской карел полковник Александр Николаевич Дильденкин, который хорошо говорил по-фински. Кстати, позднее Дильденкин работал министром просвещения Карелии.

После «зимней войны» Ортьё Степанов служил в сформированной из карел и финнов 71-й дивизии. Первое время дивизией командовал полковник Аксели Анттила. В состав дивизии входили три пехотных полка и один артиллерийский. Ортьё был назначен помощни­ком политрука во взвод пешей разведки 52-го стрелко­вого полка. Боевое крещение Ортьё Степанов получил в 1941 году, когда ходил в разведку в район Корписельки. Во время второй вылазки произошла жаркая схват­ка на болотном острове вблизи деревни Руховаара. В перестрелке погибли два разведчика, друзья детства Ортьё. Один — Федор Кузьмин, или Ильян Ортьён Хуотари, из Хайколы, второй — Яков Кузьмин, или Тимон Юакко, из Шомбозера. Лишь несколько лет назад, пос­ле долгих поисков, были найдены их останки и захоро­нены в Кирккониеми, что в волости Тохмаярви: Ортьё ездил туда, почтил память своих товарищей.

В Корписельке летом 1941 года стоял лишь один ба­тальон советских войск. Командовал батальоном ингерманландец капитан Пааво Катая. Батальон сражался доблестно против целой финской дивизии и немецкого полка, так что, вспоминая о тех событиях, Ортьё резон­но отметил: «Бои показали, что финны как солдаты ху­же наших, а немцы — еще хуже!» Только получив при­каз отойти, батальон Катая отступил к Толвоярви, где опять были сильные бои, и далее на Суоярви. Этот на­чальный этап войны на участке своего батальона Ортьё Степанов описал в романе «Горячее лето».

В районе Суоярви, вблизи старой границы, Ортьё был ранен в ногу. Его отправили в Петрозаводск, отту­да через Ленинград в свердловский госпиталь. Из Свер­дловска он вернулся в декабре 1941 года, но уже на Калининский участок фронта, где был назначен коман­диром разведроты. На Великолукском направлении в апреле 1942 года их разведгруппу окружили в одной деревушке близ города Белово, но под прикрытием тем­ноты разведчикам удалось вырваться и вынести с собой тяжелораненого командира. В госпитале города Иваново Ортьё Степанов вскоре оправился настолько, что смог некоторое время поработать инструктором в лет­ных частях, размещенных в Иванове. Там он познако­мился с Зоей Мухиной, которая еще перед войной при­ехала из родного Курска в Иваново, чтобы учиться в текстильном институте. Осенью 1942 года они пожени­лись. Затем Ортьё Степанов получил направление на должность инструктора по военной подготовке в одно из автопредприятий Омска. Но душа тосковала по Каре­лии.

Однако, прежде чем вернуться в родные края, Ортьё попутешествовал по стране в поисках своих родственни­ков. Побывал и в Алма-Ате, и на Урале, где нашелся наконец брат отца, дядя Охто. Оказалось, что отец вою­ет на Масельгском направлении, а мать, которую Ортьё искал по дальним краям, вернулась уже в свою дерев­ню, где сын никак не додумался бы ее искать, так как считал, что в Хайколе никто не живет. Но уже в 1942 году, когда линия фронта стабилизировалась, в Хайко­ле была образована рыболовецкая бригада, и мать, превосходно знавшая рыбные водоемы всей округи, ра­ботала в этой бригаде.

Ортьё написал из Омска в Беломорск, в штаб Ка­рельского фронта, и попросился в Карелию. В феврале 1943 года пришел вызов, подписанный секретарем ЦК ЛКСМ Карело-Финской ССР Юрием Андроповым. Ортьё приехал в Беломорск и получил назначение на дол­жность секретаря Ухтинского райкома комсомола. Рай­ком, как и другие районные организации, в то время находился в Шомбе. Потом Степанова командировали в Идель замполитом ремесленного училища, оттуда пере­вели в Ругозеро заведовать отделом социального обес­печения в райисполкоме, чем он и занимался до апреля 1944 года.

Затем Ортьё с женой переехали на ее родину — в го­род Курск. Там он проработал пару лет заместителем заведующего отделом социального обеспечения Курской области. Из Курска его отправили учиться в Ленинград­скую высшую торговую школу. Через два с половиной года учебы Ортьё приехал в Петрозаводск. С осени 1948 года он работал заместителем заведующего Пет­розаводским горторгом, а в апреле 1949 года его пере­водят на должность главного инспектора в Министер­ство народного контроля. В 1953 году ЦК Компартии Карело-Финской ССР принял решение послать комму­нистов поднимать сельское хозяйство. Ортьё был на­правлен в Ухту руководить отделом снабжения. Осенью 1954 года он стал корреспондентом газеты «Тотуус» по Кемскому и Калевальскому районам. В 1955 году Ортьё стал заведовать отделом торговли в Калевальском рай­исполкоме, но спустя год эта должность была упраздне­на. Для Ортьё Степанова наступили трудные времена. Основным источником средств существования семьи была зарплата Зои, которая работала плановиком Ух­тинского леспромхоза.

В 1965 году Ортьё Степанов стал сотрудником ре­дакции «Пуналиппу» и с тех пор живет в Петрозавод­ске. Правда, в городе он скучает по сельской жизни и частенько возвращается к ней. И у него есть два места, куда он может «сбежать». Первое — на берегу малень­кого Ангозера, примерно в сорока километрах от Пет­розаводска, где в начале 1970-х годов был образован дачный кооператив творческих работников. Ортьё вмес­те с тогдашним редактором «Пуналиппу» Калле Ранта были в числе первых дачников этого кооператива. Од­нако по мере того, как росло число членов кооператива и увеличивалась плотность его застройки, Ортьё уже не находил на берегу Ангозера былого покоя. Поэтому в последние годы дачей пользуются в основном потомки Ортьё и Зои.

Второе место — родная Хайкола, жители которой во время второй мировой войны хватили немало горя и бед. Всего Хайкола потеряла на войне 15 молодых своих жителей. В числе погибших оказалась и радистка Ульяна Кузьмина, чью трагическую судьбу Ортьё опи­сал в романе «Вдовы». Много старых и малых умерли в эвакуации, так что за годы войны население Хайколы сократилось наполовину. Уцелевшие во время войны, но обезлюдевшие дома быстро разрушались. Отчий дом Ортьё Степанова опустел в середине 1960-х годов. Теперь он принялся приводить дом в порядок.

В Хайколе Ортьё чувствует себя совершенно по-до­машнему, здесь, в родной стихии, ему уютно, — к такому выводу пришли мы с Хельми, когда в августе 1987 года почти неделю гостили у него. Деревня живет только от весны до поздней осени, до нереста ряпушки. На зиму люди уезжают в ближний поселок Кепу. Но и в теплое время года над деревней поднимаются дымы только из четырех труб. Летними жителями бывают обычно Хямехен Хейкки Богданов с женой Татьяной и дочерью Охво, еще Ийвана, сын Петри Кузьмина, Анни, дочь Кирилы Пёлюнена, со своими детьми и, наконец, Ортьё Степанов.

Дневная хайкольская программа у Ортьё включает следующие основные пункты: утром — похожание (подъ­ем) сетей, вечером — приготовление бани и установка сетей. В промежутки между этими делами — мелкие ре­монтные работы по дому и, главным образом, литера­турный труд за письменным столом. Вечерком часто на­ведывался сосед Хямехен Хейкки. Хейкки был родом из пистозерской деревни Хяме, с чем связано и уточняю­щее дополнение к его имени: Хямехен Хейкки — то есть Хейкки из Хяме. Обладавший хорошей памятью, Хейк­ки был для Ортьё ценным собеседником, от него Ортьё узнал много карельских выражений и вообще полезных сведений. Хозяйство у Ортьё вела его двоюродная сест­ра Лукки, или, по-русски, Лукерия Павлова, 1923 года рождения, очень разговорчивая женщина, которую ни­чуть не волновало, слушает ли ее рассказы братан Ортьё или не слушает.

В те незабываемые дни, что мы провели у Ортьё, и Хямехен Хейкки, и Лукки были бодры духом и, как нам казалось, телом. Хейкки, хотя и был инвалидом войны, все дни занимался разными делами: рыбачил, ездил за смольем на другой берег озера, варил смолу. Лукки хлопотала по дому. Мы и не предполагали, что уже тогда у них обоих совсем тонкой стала нить жизни. От Ортьё мы получили подряд две печальные вести: Хяме­хен Хейкки умер 4 марта 1989 года, и в том же марте скончалась Лукерия Павлова.

В писательство Ортьё Степанов, по его шутливому выражению, «ударился», послушавшись совета друга и школьного товарища Яакко Ругоева. Как-то вечером он сидел у Яакко в Петрозаводске и рассказывал хозяину истории из жизни родной деревни. В частности, о том, как его прадед Олексей получил однажды весной пись­мо от своего сына Теро, который был на японской вой­не. Письмо было написано по-русски. В Хайколе никто не мог прочитать его, как, впрочем, и в соседних дерев­нях. Ухтинский поп, конечно, сумел бы прочесть, но он уехал к своим родственникам куда-то далеко в Россию, да там и остался. Письмо оставалось непрочитанным, пока Олексей по зимнему первопутку не поехал в бело­морскую Кемь — а туда пути полтораста верст. Там ему и прочитали письмо. Эта история произошла на самом деле, и она очень позабавила Яакко Ругоева. Он посо­ветовал Ортьё записать ее на бумаге. Ортьё исполнил наказ друга, хотя писать на финском языке оказалось вначале очень трудно. Вскоре в газете «Тотуус» был объявлен литературный конкурс, и Яакко Ругоев выс­тавил рассказ Ортьё Степанова. Рассказ отметили пре­мией. Признание вдохновило Ортьё и, кроме рассказов, он попытался писать и более крупную прозу.

Приехав в 1954 году в Ухту, Ортьё уже всерьез за­нялся литературной работой. «Там, в Ухте, есть какая-то особая бактерия, которая заставляет писать», — гово­рил он. В 1958 году в «Пуналиппу» опубликовали по­весть «Вспугнутый журавль», через пару лет — большую повесть (по определению Ортьё) «Широкие просторы», которая вышла отдельной книгой в 1960 году. К ухтин­скому периоду относится также киносценарий «Лебедь» (1963), сборник очерков и рассказов «Борозда за бо­роздой» (1964) и документальная повесть «Поединок в таежной деревне» (1967), в которой Ортьё рассказывает о трагической гибели своей ухтинской одноклассницы Татьяны Богдановой в Аконлахти военного времени.

В конце 1960 года Ортьё Степанов приступил к осу­ществлению грандиозного замысла написать серию ро­манов о судьбах замляков, начиная с того времени, ко­торое помнит сам и даже немного поглубже: ведь в 1924 году, от которого начинают разворачиваться собы­тия повествования, Ортьё было всего четыре года, так что он вынужден был собирать недостающие сведения путем опросов; пришлось также изучать архивы.

В 1969 году вышла первая часть серии — роман «Родичи», первый вариант которого напечатан за год до этого в «Пуналиппу». В романе показан начальный этап становления и укрепления советской власти в Хайколе, которая в книге названа Хаапалахтой. Продолжением «Родичей» явился изданный отдельной книгой в 1973 году роман «Яакко Саку — человек из народа». Здесь действие происходит уже в 1930-е годы: выясняется от­ношение крестьян к только что образованному колхозу, тем временем в деревне идет обычная жизнь со всеми ее хлопотами и делами. Третья часть серии — «Жаркое лето» (1979) — показывает лето 1941 года, во многом на основе собственного боевого опыта автора. Для этой книги Степанову тоже пришлось собирать допол­нительный фактический материал как расспросами, так и личной рекогносцировкой на местности. Например, в Корписельке в 1941 году Ортьё устроил наблюдатель­ный пункт на колокольне православной церкви. Но он вынужден был почти сразу убраться оттуда, так как финны начали сильно обстреливать колокольню. Эту колокольню Ортьё специально ходил смотреть, когда работал над романом. Как позднее выяснилось, среди тех артиллеристов, что стреляли из пушки по колоколь­не, был композитор Тойво Кярки, с которым спустя мно­го лет Ортьё Степанов крепко подружился.

Четвертая часть серии — роман «Вдовы» — вышла в свет в 1983 году. Действие романа охватывает конец войны и первые послевоенные годы. В нем панорамно изображается, как возвращаются люди в родные места — кто с фронта, кто из эвакуации, а кто из лагерей. Возвращаются в свои сожженные, заросшие травой и кустарником деревни. Сначала живут в землянках, по­гребах, наскоро сколоченных лачугах, терпят нужду, голод, холод и все равно не теряют надежды, что жизнь на старых пепелищах возродится.

Продолжением «Вдов» явился роман «Прокон Мак­сима» (1987), заканчивающийся 1953 годом, годом смерти Сталина. Центральный герой романа — Прокон Максима (Максима, сын Прокко) руководит маленьким колхозом с мудростью бывалого человека, следуя тра­дициям своего народа.

Было совершенно очевидно, что роман «Прокон Максима» остался как бы незавершенным. И читателям не пришлось долго ждать: уже в том же 1987 году жур­нал «Пуналиппу» начал публиковать шестую часть се­рии — роман «Куковала кукушка на лед». В нем пока­зана жизнь Ухтинского края в 1956-1957 годах, но есть и отступления в прошлое. Есть в нем и собственные счета к культу Сталина, и острая, смелая критика.

Кто-то сказал, что «Родичи» представляют собой как бы продолжение трилогии Николая Яккола «Водораз­дел». Ортьё рассказывал, что Яккола настоятельно ре­комендовал ему писать о более позднем периоде, исхо­дя из реальной жизни своей Хайколы, и он так и по­ступил. Все персонажи «Родичей» твердо стоят на поч­ве реальной действительности, однако в судьбу каждо­го из них автор смог вплести судьбы нескольких прото­типов, жителей не только Хайколы, но и окрестных се­лений.

Из беседы с Ортьё мне запомнились его слова: чем больше свободы предоставляет писатель своему вообра­жению, тем фальшивее получается его произведение. Своему другу Пекке Мутанену он сказал: «Каждый че­ловек может служить прототипом героя художествен­ного произведения. Надо только суметь использовать его сущность. Чем больше находишься среди людей, тем легче идет писательский труд. Знание жизни — вот одно из важнейших условий творческого успеха». И при­бавил: «Всякий раз, когда у меня возникают творческие трудности, мне хочется быстрей выбраться в верховья реки Кеми — туда, где живут люди моего племени». Ли­тературное мастерство Ортьё Степанова лучше всего видно там, где он описывает духовный мир простых лю­дей, их думы и чаяния. Описания природы у него оста­ются на заднем плане. Тем не менее он, как и Пекка Пертту, тоже является другом и защитником при­роды.

Ортьё Степанова вряд ли можно назвать писателем-юмористом. Но в его произведениях проблескивает там и сям своеобразный, облегчающий душу юмор, для пол­ного понимания которого нередко требуется довольно глубокое знакомство с жизнью карельской деревни.

Романы Ортьё Степанова издавались также на рус­ском языке. Русские читатели хорошо приняли их. Пер­вые две части «Родичей» перевели Тертту Викстрем и Владимир Машин, перевод третьей части выполнен Га­линой Прониной.

Своими любимыми писателями Ортьё называл из русских Толстого и Шолохова, из финских — Киви, Ахо, Хаанпяя и Линна. Творчество А. Киви оказало сильное влияние на манеру письма Степанова — он даже не за­мечал этого сам. Например, тот факт, что начало рома­на «Родичи» очень напоминает начало «Семерых бра­тьев», он признал только долгое время спустя.

В беседе со мной Ортьё Степанов счел нужным подчеркнуть, что писатель должен все же оставаться самобытным: подражание другим не дает ничего ново­го; к тому же каждый писатель должен иметь свою собственную философию.

Старался Ортьё читать и современную финскую ли­тературу, но она не нравится ему. «До чего же все-таки ослабла финская литература. Дарования есть, но, двига­ясь по линиям моды, далеко отошли они от народа».

У каждого писателя свой режим работы. Режшм Ортьё Степанова необычен: он ложится спать, по обычаю карельских крестьян, довольно рано — не позднее девя­ти часов, чтобы в четыре-пять часов утра встать и при­няться за работу.

Как все писатели Карелии, Ортьё Степанов исколе­сил республику вдоль и поперек (а в последнее время еще и Финляндию) с «литературными вечерами», на которых рассказывал о своих произведениях. Подобные «вечера» устраиваются в сельских домах культуры (там, где они имеются) или в библиотеках, школах и т. д. И народ на эти встречи ходит, например, в Ухте собирались сотни люден.

Стихи Тайсто Сумманена были мне известны с дав­них пор, но с самим поэтом я встретился впервые в 1979 году. Мы тогда долго беседовали у него дома, на проспекте Ленина, неподалеку от берега Онежского озера. Сумманен уже много лет был очень болен и мог передвигаться только в кресле-коляске.

Тайсто Сумманен никогда не был ни ярым активи­стом, ни любителем выступать. Он считал, что его отец, Калле Сумманен, поораторствовал и за себя, и за своего сына, пока занимался общественной деятельностью.

Калле (Карл) Сумманен родился в 1887 году в го­роде Юва, где и сейчас, вероятно, можно найти его родственников. Семья Сумманенов жила бедно. «Моему отцу, — рассказывал Тайсто, — было всего два года, ког­да умер его отец. Этого моего дедушку тоже звали Кал­ле. Говорили, что он был самым высоким мужчиной во всей волости — рост у него был выше двух метров. А жена у деда была очень маленького роста. Даже поп удивился, что Сумманен не сумел подыскать себе более подходящую невесту. Но дед ответил, что маленькую мышку воз сена не раздавит».

После смерти отца прошло несколько лет, и Кал­ле, совсем еще ребенок, был отдан на содержание в чу­жую семью, потому что матери не прокормить было двух сыновей. По тогдашнему обычаю, мальчик Калле был «продан» с аукциона и попал в пастухи к одному из своих зажиточных родственников. В 13 лет Калле был послан на лесозаготовки, а в 15 лет он уже устроил забастовку. Дело в том, что хозяин заплатил за работу меньше положенного, и юноша взбунтовался.

Калле ушел от хозяина и стал лесорубом. Но он не перенял образ жизни обычного лесоруба и сплавщика, так называемого «яткя». Он совершенно не принимал спиртного, и когда однажды разгулявшиеся «ятки» ста­ли угощать Калле вином, он наотрез отказался. Тогда один рьяный «яткя» пригрозил: «Если не выпьешь, тресну вот этой бутылкой по башке!» И треснул! Позд­нее Калле Сумманен иногда позволял себе выпить ста­канчик пива, например, когда к нему заходил в гости поэт Сантери Мякеля.

В 1906 году Калле Сумманен вступил в рабочую партию. В 1917 году на профсоюзных собраниях он тре­бовал дать оружие рабочим. Об этом этапе жизни отца Тайсто рассказывал так: «Когда Красная гвардия была разоружена и Рабочий дом окружили белые, мой отец попытался убежать на лыжах к красным. По пути он заглянул к одному торппарю, который приходился ему родственником, и тут же был выдан. Белые схватили его и вынесли смертный приговор. Но в ту ночь, ког­да приговор должны были привести в исполнение, при­шло помилование. Смертный приговор заменили пожиз­ненным заключением, а после амнистии отец вышел из тюрьмы».

Сразу по выходе на свободу Калле Сумманен вклю­чился в деятельность Коммунистической партии Фин­ляндии. Сначала он работал секретарем райкома в По­ри. В 1921 году Калле организовал митинг протеста в связи с происходившими в Карелии событиями, и за это его арестовали. Он получил шесть лет заключения, ко­торые провел в тюрьме Таммисаари. В 1926 году Калле Сумманен, благодаря состоявшемуся обмену заключен­ными между СССР и Финляндией, приехал в Ленин­град. Здесь он был принят в трехгодичную высшую школу для национальных меньшинств. Во время учебы он женился на ингерманландке Катри Ихалайнен. В Ленинграде родились дочь Элма (в 1929 году) и сын Тайсто — 19 июня 1931 года.

Мать Тайсто, Катри (Екатерина Ивановна), была родом из деревни Муйккала Дудергофского прихода. Собственно, корни Ихалайненов были не в Муйккале, а в родовой вотчине, которая так и называлась «Ихалайсиен кюля», то есть деревня Ихалайненов. Именно оттуда взяла в приемные сыновья Аату Ихалайнена, будущего дедушку Екатерины Ивановны, одна пожи­лая супружеская пара, поскольку у них могла, того и гляди, «шляпа на пеньке остаться», то есть, попросту говоря, они могли остаться без наследника. Тайсто рас­сказывал мне, что несколько лет назад он получил письмо из Эстонии от какой-то родственницы, Ирмы Ихалайнен, которая работает там учительницей. Эта Ирма изучила свою генеалогию и установила, что она, Тайсто Сумманен и некая Аале Тюнни приходятся чет­вероюродными родственниками.

В 1933 году Калле Сумманена направили на работу в Карелию, и семья приехала следом за ним. Он стал преподавать историю в Петрозаводском кооперативном техникуме. Затем Карл Сумманен какое-то время ру­ководил финским театральным училищем, после чего работал преподавателем и парторгом педагогического училища. В 1937 году преподавание финского языка было прекращено. Карл Сумманен остался без работы. «Должности я лишился, но профессия-то осталась!» — так подумал находчивый Калле, взял пилу-лучковку и объявил семье: «Теперь пойду играть на скрипке!» — и пошел в лесорубы. Два года Карл Сумманен валил лес, работал раскряжевщиком и сучкорубом и даже, кажет­ся, на лесопилке.

В конце 1939 года финский язык опять получил офи­циальное признание, заменив карельский письменный язык. Карл Карлович Сумманен поступил корреспон­дентом в редакцию газеты «Тотуус». Война застала Калле в Реболах, вдали от семьи. Встреча с семьей сос­тоялась только в 1943 году в Подужемье Кемского рай­она, куда его, вынужденного по состоянию здоровья ос­тавить корреспондентскую работу, направили учителем истории в финноязычную неполную среднюю школу и куда приехала к нему из эвакуации Катри с детьми. В 1944 году Карл Сумманен умер. Его организм, выдер­жавший в Финляндии голодный лагерь 1918 года и 13­дневную голодовку в тюрьме Таммисаари, уже не смог выдержать длительного полуголодного существования.

В 1941 году, когда фронт стал приближаться к Пет­розаводску, Катри Сумманен вместе с 12-летней Элмой и 10-летним Тайсто отправилась в эвакуацию. Сначала на барже добрались по Онежскому озеру до Вытегры, затем по Мариинской системе поплыли на соляной бар­же. Дорога врезалась в память Тайсго навсегда: трехъ­ярусные нары в барже были забиты людьми; одни уми­рали, рождались новые. Последний отрезок пути прео­долели за три дня на пароходе, после чего эвакуирован­ных повезли на поезде — насколько рельсов хватило, а дальше на лошадях — покуда дорога не кончилась. Это и был конечный пункт путешествия — Солицкий лесо­пункт, в самой глубинке Архангельской области.

В эвакуации Сумманены прожили два года. Тайсто впервые увидел русскую деревню, до этого он знал толь­ко городскую жизнь. Правда, еще в раннем детстве он побывал на родине матери, в Муйккале, но там, под Ленинградом, даже деревня была другая — культурная, с электричеством и радио. А здесь, в архангельской глуши, все оказалось иначе — русские избы с огромны­ми печами, люди в лаптях. Впрочем, свои впечатления от архангельской деревни Тайсто позднее выразил в сти­хах («Пуналиппу», 1979, № 5). Жизнь на чужбине бы­ла тягостной, эвакуированные тосковали по Карелии. И сразу, как только стало известно, что Калле Сумма­нен работает в Подужемье, Катри с детьми приехала к нему.

«К тому, что я вообще стал финноязычным писате­лем, в какой-то мере причастно Подужемье. Дело в том, что в начальной школе я учился на русском языке, так как в Петрозаводске перед войной не было финской школы, естественно, не было такой школы и в Архан­гельской области. И за те два года, что мы жили в эва­куации, я основательно успел отвыкнуть от финского языка, несмотря на то что до войны у нас дома всегда разговаривали по-фински, тем более что отец почти не умел говорить по-русски. А мне и в школе и, конечно, с ребятами в деревне приходилось разговаривать по-русски. Мама целыми днями работала и, когда вечером приходила домой, мы обычно обменивались всего лишь несколькими финскими словами. И я, возможно, вскоре забыл бы родной язык, если бы в августе 1943 года мы не приехали к отцу в Подужемье. И поскольку отец по-русски не говорил, мне поневоле пришлось разговари­вать с ним по-фински. Словарный запас у меня был очень небольшой, однако я вынужден был пойти в фин­скую школу, потому что русской школы в Подужемье не было, да еще сразу в пятый класс. Так что я начал учить финский язык буквально с азов.

В Подужемье преподавателем финского языка была ингерманландка Катри Матикайнен. В библиотеке было что почитать из финской литературы: сочинения Юхани Ахо и Минны Кант, «Калевала», «Семеро братьев» Алексиса Киви. Я прочитал, в частности, «Железную дорогу» Ахо, «За спичками» Лассила, «Песнь об алом цветке» Линнанкоски — словом, лучшие произведения писателей Финляндии».

В августе 1946 года Екатерина Ивановна Сумманен вместе с детьми вернулась в Петрозаводск. Тайсто меч­тал стать физиком и попытался поступить в Московский политехникум, но туда принимали только жителей Мос­квы, так как у техникума не было якобы общежития для приезжих. Получив такой ответ, Тайсто Сумманен пошел учиться в Петрозаводский кооперативный техни­кум, в котором когда-то преподавал его отец, да и мать работала в этом же техникуме уборщицей.

Закончив трехгодичный курс техникума, Сумманен в том же 1949 году стал студентом финно-угорского от­деления Петрозаводского университета. На первом кур­се вначале числилось 12 студентов, а к завершению пя­того года учебы осталось всего шесть.

Вскоре после окончания университета Тайсто Сум­манен поступил в аспирантуру и стал изучать проле­тарскую литературу Финляндии — творчество группы «Кийла» («Клин»), Эльви Синерво, Арво Туртиайнена. Исследовательский труд не мешал ему продолжать за­нятия собственным поэтическим творчеством. Кстати, об уровне профессионализма, достигнутого им к середине 1950 годов, свидетельствует тот факт, что Сумманен до поступления в аспирантуру заведовал отделом поэзии в редакции журнала «Пуналиппу». Тяга к поэтическому творчеству оказалась настолько сильной, что спустя два года он оставил аспирантуру и стал вольным поэтом-профессионалом. Произошло это в 1956 году после вы­хода его первого поэтического сборника «Всходы».

Вот что рассказывал мне Тайсто Сумманен о том, как начинался его путь в поэзию:

«Первые стихи я сочинял по-русски. Но в декабре 1943 года к нам в Подужемье приехала сотрудница га­зеты «Тотуус» Тююнэ Кемппи, уроженка Финляндии, которая была известна и как переводчица. Она имела редакционное задание написать о нашей школе. У меня в то время не было еще никакого представления о тех­нике стихосложения, и Кемппи просветила меня насчет хореев, ямбов, дактилей и прочего. Именно тогда я и написал первое стихотворение на финском языке. Кемп­пи увезла его с собой, и в феврале следующего года оно было напечатано в «Тотуусе». А было мне тогда всего двенадцать лет. Три первые строфы стихотворения ос­тались в том виде, как я их сочинил, но четвертую стро­фу я не узнал — настолько ее обработали. Стихотворе­ние называлось «На лыжах», и содержание его было простое: когда я прихожу из школы, беру лыжи, иду кататься, потом поднимаюсь на горку и вихрем скатыва­юсь на берег реки.

Вскоре я послал в газету «Тотуус» еще пару сти­хов. Одно стихотворение начиналось так: «По карель­ским лесам партизаны идут, по лесам и болотам проле­гает их путь». И я получил ответ от Вейкко Эрвасти, который советовал писать только о том, что мне хорошо известно, то есть о школьной жизни и тому подобном. Однако в школьной жизни ничего поэтического не было и, хотя я попытался, у меня ничего не получилось. В 1946 году, когда мы вернулись в Петрозаводск, я од­нажды пошел к Эрвасти, чтобы показать ему мои новые стихи. Но как раз в этот день его увезли в больницу, откуда он уже не вернулся.

Спустя какое-то время я снова понес свою продук­цию в «Тотуус». Первым меня принял Яакко Ругоев. Просмотрев стихи, он пришел в восторг. Тут подошел Тобиас Гуттари (Леа Хело) и с удивлением стал раз­глядывать меня, явно не веря, что вот этот парнишка сам сочинил эти стихи. Мне тогда было уже 15 лет, но я был мал ростом, худой, в лохмотьях — типичный мальчишка военного времени. Несколько стихотворений опубликовали в «Тотуусе», а в «Пуналиппу» в 1947 году вышла даже целая подборка.

В следующем году в «Пуналиппу» было напечатано стихотворение «Горный ручей». На этом моя поэтичес­кая жизнь выдохлась. В этом, разумеется, я и сам был повинен, но главной причиной оказалась все же общая атмосфера. В те годы у нас царила мода на патриоти­ческие высокопарные стихи, которые должны были воз­величивать и провозглашать. А у меня такие стихи не рождались. Я по природе своей лирик. Конечно, идей­ная поэзия тоже имеет право на существование, но она не должна представлять собой голые лозунги; даже ес­ли она лозунговая, за ней должна быть своя судьба. Например, одно дело, когда поэт, прошедший войны, участвовавший в революции, пользуется языком лозун­гов, и совсем иначе это будет выглядеть, если, допустим, я стану пользоваться лозунгами. Я не изучал этот во­прос, но именно идейную поэзию можно было бы про­анализировать с психологической точки зрения, когда она превращается в «газетную поэзию» или, иначе го­воря, когда появляется разрыв между личностью поэта и его стихом. Возьмем хотя бы финскую пролетарскую поэзию: в ней идейность представляет собой подлинную поэзию, это отнюдь не словесное пустозвонство, в ней есть чувство, в ней есть жизнь.

Мое возвращение к стихотворству началось только в 1953 году. Отношение к лирике снова изменилось».

Первый сборник Тайсто Сумманена «Всходы» ока­зался сплошной лирикой. И принят он был двояко: од­ни хвалили его, другие — раскритиковали в пух и прах.

Второй сборник, вышедший в 1958 году, назван просто: «Стихи». Сам автор хотел дать название «Мыс­ли гребца», но какой-то издательский чиновник, гово­рят, начал придираться: ведь гребцу мыслить незачем, гребец должен грести! Тайсто Сумманен в то время на­ходился в Ташкенте и лично вмешаться в это дело не мог, так что название сборника изменили.

В 1961 году появился сборник «Рождение дня». О нем Сумманен сказал: «Здесь больше красок, чем во «Всходах», в котором, зато, больше чувства. Это большей частью пейзажная лирика, но в ней я стремлюсь к максимальной образности».

В сборнике 1963 года «Знаменосец» есть одноимен­ное стихотворение. В нем поэт выразил свое намерение стать продолжателем в Советской Карелии того идей­ного наследия, которое осталось от пролетарской лири­ки Финляндии. Были, правда, и другие продолжатели до него: например, Сантери Мякеля, автор ставшего знаменитым стихотворения «Немым массам», Ялмари Виртанен (известен в Финляндии под именем Юхо Йоутсен) и другие.

В сборнике «Иду» (1965) преобладают стихи-раз­мышления, часть которых написана свободным разме­ром. В то время поэту было всего 34 года, однако он уже охотно оглядывается назад, вспоминает события прошлого, например в стихотворении «История старой баржи», или друзей — писателей Николая Яккола («Предание о таежной тропе») и Пекку Пертту («Салменкорва»). Тайсто Сумманен в этой книжке, как, впро­чем, и вообще в жизни, не выступает в качестве утопис­та-реформатора, стремящегося исправить мир, но все же выражает свое отношение к каким-то отрицатель­ным, на его взгляд, отклонениям в развитии общества. Так, в уста Петри («Думы старика Петри») он вклады­вает свое огорчение по поводу того, что прежние назва­ния мест забываются и заменяются примитивными «со­временными» названиями.

Сборник «На лыжне» вышел в 1971 году. Как раз в то время состояние здоровья Тайсто Сумманена резко ухудшилось. «Кое-кто уже считал, что моя лыжня на этом кончилась, что я должен уступить лыжню другим. А я решил самим названием книги сказать, что я про­должаю идти по лыжне».

В этом сборнике опубликовано, в частности, стихо­творение, написанное в 1968 году — сразу после того, как умерла мать поэта Екатерина Ивановна Сумманен. Позднее финский композитор Тони Эдельманн сочинил музыку на текст этого очень популярного в Карелии среди финнов — как, впрочем, и в Финляндии, по моим наблюдениям, тоже — стихотворения. Во время нашей встречи в 1987 году Тайсто сказал мне, что для него это стихотворение дороже всех других. «Моя мама была настоящая ингерманландка. Она сохранила в себе все лучшие черты ингерманландских финнов: упорство, жизнерадостность, светлое миропонимание, непритяза­тельность, доброжелательность, бойкий нрав, образный, сочный язык. Лишь единственная черта у мамы отсут­ствовала: она не верила в Бога. Правда, в молодости она была верующей, но выйдя замуж за финского по­литэмигранта — «пуникки», отошла от религии».

В поэтическом сборнике «Красный мост» (1975) есть стихотворение «Вечер на Рижском взморье». В нем говорится о закате солнца, когда солнечная дорожка красным мостом ложится на воду. Этот образ подразу­мевает связь времен, соединение будущего с прошлым. Поэт недоволен оформлением обложки книги: худож­ник, по его мнению, никогда не видел, как солнечный мост перекидывается через море и исчезает. Кстати, стихи были написаны во время лечения в Юрмале.

Многие стихи сборника «Лукоморье» (1978) роди­лись летом 1975 года в доме отдыха «Таруниеми» около Сортавалы. Для больного поэта этот «Сказочный полу­остров» (так переводится название полуострова и рас­положенного на нем дома отдыха) был очень подходя­щим местом. В 1979 году он снова провел в Таруниеми полтора месяца, занимая маленький летний домик на берегу Ладоги. Он целыми днями старался находиться на свежем воздухе. Его компаньонами обычно были медсестра Сюльви Бергстрем либо знакомые петроза­водчане — финны и карелы.

В конце 1970-х годов Сумманен составил сборник своей избранной поэзии, отобрав стихи из всех девяти ранее вышедших книг (он лишь немного подправил тексты) и добавив к ним также несколько новых сти­хов. Сборник под названием «Человеческое сердце» появился в 1980 году — накануне пятидесятилетия поэта.

Следующую книгу «Зарницы» Тайсто выпустил в 1982 году. Само название сборника указывает на время рождения стихов, то есть на конец лета и начало осени. В этих стихах он размышляет о жизни, о назначении че­ловека, о судьбе.

Это были годы, когда из-за катаракты Тайсто почти совершенно ослеп. Однако поэт не перестал быть поэ­том, и стихи, оказывается, можно сочинять, ничего не видя, они даже лучше получаются, чем у зрячего, если их без конца шлифовать в уме. «Сочинение стихов ста­ло для меня сопротивлением болезни», — пояснил Тайс­то Сумманен. Правда, затруднилась переводческая ра­бота, которой он тоже любил заниматься: теперь надо было сначала выучить наизусть русское стихотворение, а потом уж, когда в уме оно примет соответствующую форму на финском языке, продиктовать кому-нибудь, кто запишет.

Приближение слепоты подгоняло поэта, заставляло торопиться. Уже много лет Сумманен вынашивал в го­лове четыре поэмы. Теперь он спешил перенести их на бумагу, пока свет совсем не померк в его глазах. «Я за­писал тексты, — рассказывал Тайсто, — но на протяже­нии нескольких лет сам не могу прочитать их, чтобы доработать». Поэмы появились в свет в 1985 году в сборнике «Кантеле декабря». Это и крупные философс­кие поэмы «Кирпичник и властелин» и «Скала двух ле­бедей». Это и многоцветная поэма «Койки» о Ленин­градской блокаде, и посвященный светлой памяти ма­тери поэта, Катри Ихалайнен, сказ о судьбе ингерман­ландской деревни Муйккала. С историей Ингерманлан­дии связана и «Баллада о Хилиппя Пелгуе и его сыне».

Хотя Тайсто Сумманен и родился в Ленинграде» своей родиной он считал все-таки деревню Муйккалу. «Для человека родина — это отнюдь не то место рожде­ния, которое записывается в паспорт и в разные доку­менты; это место, с которым связаны его самые ранние воспоминания, А мои ранние воспоминания связаны с Муйккалой. Я помню запах сырой муйккальской земли колосящуюся рожь, дожди, помню бабушкину корову, неугомонную собаку Попи, петухов и кур, расхаживав­ших по двору. Помню яблони, что росли перед домом».

Впервые в Муйккалу Тайсто привезли из Ленингра­да, когда ему было всего два года, и с тех пор до самой войны он каждое лето проводил в деревне. О Муйккале думал Тайсто и во время последней нашей встречи 20 августа 1987 года. Вообще его мысли крепко занимала Ингерманландия и особенно та активная культурная жизнь, что кипела в ингерманландских деревнях вплоть до репрессий 1930-х годов.

«В первые годы Советской власти, когда еще соблю­дались провозглашенные Лениным принципы, ингерманландцы имели возможность развивать свою культуру. Но уже в 1930-х годах, когда сталинизм завладел всей властью, все это умерло», — вспоминал Тайсто. Не­смотря на то, что сам Тайсто не был верующим, он с уважением относился к религии, поскольку она объеди­няла ингерманландцев. «Когда народ живет в окруже­нии других народов, говорящих на своих языках, ему нужен какой-нибудь стержень, чтобы было за что дер­жаться. В годы испытаний религия помогла ингерманландцам сохраниться как народу». Тайсто был рад, когда узнал, что в Царском Селе (Пушкине) — совсем рядом с Муйккалой — начала действовать финская кир­ка (церковь). «Вот открыть бы еще в Ингерманландии школы на финском языке, чтобы как можно больше ин­германландцев вернулось к своим корням».

Деревни Муйккалы, которую Тайсто считал своей родиной, давно уже нет: во время войны она оказалась на линии фронта и сгорела дотла. На ее месте построе­на новая деревня. На указателе, прибитом к столбу у моста, можно прочитать название «Муйккала», но в но­вой деревне нет финнов-ингерманландцев. Прежних жи­телей Муйккалы разбросало по белому свету. По све­дениям Тайсто Сумманена, многие из них живут в Ле­нинграде, Петрозаводске, Олонце и Эстонии. Где-то там, около Вильянди, нашлись даже родственники Тайсто. Поэт переписывался со многими выходцами из Муйккалы (ездить к ним он не мог из-за болезни) и расспрашивал их о прошлом, собирая материал для стихов о родном крае и, прежде всего, для «Сказа о Муйккале». Особенно ценными назвал Тайсто сведения, которые сообщила ему из Олонца Катри Колкконен.

Я полюбопытствовал, почему у сборника такое наз­вание — «Кантеле декабря». Тайсто объяснил: «Нес­колько лет назад по телевизору показывали выступле­ние финской музыкальной группы, и один из музыкан­тов играл на ёухикко. Это довольно простой инстру­мент, разновидность кантеле, на нем всего 3-4 струны. Мои стихи, как мне кажется, тоже довольно просты, и я дал книге такое название, чтобы подчеркнуть народные истоки моего творчества. А почему ёухикко декабрь­ский? Стихи этой книги родились в довольно мрачное время, можно сказать — в трагическую пору моей жиз­ни, в ее декабре».

Тогда, в августе 1987 года, когда состоялась наша последняя встреча, у Тайсто Сумманена уже был сдан в издательство его новый сборник с символическим на­званием «Птица Солнца». По словам поэта, в старину у финнов, карел и северных великорусов существовал обычай подвешивать под потолком выструганную из дерева белую птицу. «Она была символом света, симво­лом будущей весны. Вера в свет — это одна из тем сборника. Она возникла в ту темную для меня пору, когда я был совсем слепым. К тому же это было время, когда наша страна и наше общество как раз вступили в перестройку и появилась вера, что будет свет. Прав­да, эти стихи были написаны немного раньше, чем была провозглашена перестройка, но в них выражено ее предчувствие, ее ожидание и надежда».

«Птица Солнца» вышла в свет в дни кончины поэта. Тайсто Карлович Сумманен умер 9 февраля 1988 года. Один из его друзей, Юха Вирккунен, привез мне только что изданную книжку со следующей надписью: «Раня­щий душу привет от усыпанного снегом венков холма на могиле поэта в Сулажгоре».

Николай Лайне (Гиппиев) родился в Реболах 14 мая 1920 года. Семья Гиппиевых жила в то время на полу­острове Савиниеми, напротив Погоста, где отец как-то купил старую ригу и приспособил ее под жилье. Но че­рез несколько лет (еще до того, как Мику начал ходить в школу) отец все же построил новый дом в Погосте. Летом 1941 года, в самом начале войны, дом сгорел.

Официально отца звали Григорием Антоновичем Гиппиевым, однако во всей округе он был известен под именем Хиппи-Гриша или даже Хиппи-Гришка. Поэто­му его сына Николая называли соответственно Хиппи-Гришан Мику.

Григорий Гиппиев, 1896 года рождения, происходил из старого ребольского рода. Его отца звали Онтто.

Мать Григория, Палага Павловна, очень любила детей. Николай с удовольствием вспоминал, как она рассказывала детям сказки, пела песни — особенно, ког­да плыли на лодке. И еще запомнилось внуку, что ба­бушка была очень толстая: «Бабушка Палага ходила с нами по ягоды и грибы. Но сама она, из-за своей туч­ности, не могла собирать и только показывала нам клю­кой, где больше ягод и грибов. А когда ребятишки ку­пались, бабушка всегда была с ними — присматривала, чтобы никто не утонул. Благодаря своей полноте она плавала на воде как пробка, и мы забирались к ней на спину и прыгали с нее в воду. Если мы куда-нибудь плыли на лодке, бабушка сидела на корме и правила. Мне и моему брату Ийвану Сохвонену, как самым рос­лым, приходилось браться за весла. А грести было тру­дно, потому что весла едва касались воды: бабушка бы­ла такая толстая и тяжелая, что лодка высоко задира­ла нос».

Мать Николая, Мария Ивановна Денисова (по-ка­рельски Дуанисен Ийванан Муарие), 1898 года рожде­ния, тоже была родом из Ребол. Историю о том, как ро­дители вступили в брак, Николай рассказал мне так: «Мамина семья была довольно зажиточная. А отец был гол как сокол. И ему пришлось чуть не силком умык­нуть свою невесту, так как родители категорически за­претили ей выходить за него замуж. Они пригрозили: если пойдешь за оборванца, то домой больше не при­ходи. Но этот гнев быстро прошел. И я с малых лет помню, как по праздникам мы ходили к ним в гости, они к нам, а в горячую страдную пору помогали друг Другу».

В детские годы Мику говорил на своем ребольском говоре, заметно отличающемся от говоров, на которых говорят в северно-карельских беломорских деревнях и которые вообще ближе к финскому языку. Но в школе, куда он пошел с семи лет, преподавание велось на фин­ском языке. И надо сказать, что Николай Лайне пре­красно владел не только родным ребольским говором, но и финским языком.

Первым его учителем был финский политэмигрант из бывших красногвардейцев Антти Пало. В Ребольской школе Николай закончил четыре класса. Затем отца перевели работать в Ругозеро. Там Николай учил­ся в 5 — 8 классах, причем последний год он прожил в Ругозере один, так как семья вернулась обратно в Реболы.

Уже в школьные годы Николай Лайне начал сочи­нять стихи. Некоторые из них были напечатаны в жур­нале «Кипиня». А однажды десятилетнего Колю Гиппиева даже пригласили в Ленинград на слет корреспон­дентов журнала. Путешествие запомнилось на всю жизнь. Сначала в сопровождении пожилого односельча­нина он прошел пешком 270 километров до станции Кочкома, там сел в поезд и приехал в Ленинград. На вокзале этого огромного города мальчик из карельской глухомани, не умевший говорить по-русски, растерялся и уже готов был расплакаться, но тут к нему подошел какой-то человек и спросил по-карельски: «Это ты маль­чик из Карелии?» Так Хиппи-Гришан Мику оказался на слете корреспондентов журнала «Кипиня».

Николай Лайне о своих ранних стихах сказал, что они представляют собой всего лишь школярское рифмо­плетство и подражание.

После того как Мику закончил восьмой класс в Ру­гозере, отец посоветовал ему пойти учиться в Ленин­градское финансовое училище. И Николая вместе с его двоюродным братом зачислили в училище. Но когда юноши приехали в Ленинград, то испугались людской сутолоки и вернулись назад. Правда, в Реболы они то­же не осмелились явиться, чтобы не получить голово­мойки, и Николай Гиппиев присоединился к группе юно­шей, которые направлялись из Ругозера в Ухту для про­должения учебы. Учителю Ухтинской школы Матти Пирхонену Николай прямо заявил, что у него ничего нет, даже документов, ио он просит все-таки принять его в школу. Пирхонен понял, в чем дело, и принял Ни­колая Гиппиева в девятый класс, а документы пришли из Ленинграда позднее.

В Ухте Николай проучился всего один год. Закон­чив девятый класс, он решил, что хочешь не хочешь, а русский язык в этой великой державе тоже придется выучить, и отправился в Петрозаводск поступать на «рабфак». После «рабфака» он пошел в педагогический институт, ио уже со второго курса ему пришлось отпра­виться воевать. В армии Николай Гиппиев прослужил 11 лет, свои, как он выразился, лучшие годы.

Еще во время учебы в пединституте Николай с боль­шим увлечением читал стихи и сам занимался поэтичес­ким творчеством. Он нашел мудрого наставника — То­биаса Гуттари (Леа Хело). В 1938 году вместо финско­го в республике был введен карельский язык. Появи­лись газеты, учебники и другая литература на карельс­ком языке. Начал издаваться на карельском языке журнал «Карелия», предшественник «Пуналиппу», и мо­лодой Гиппиев был избран в состав редколлегии журна­ла. В «Карелии» увидела свет поэма «Враги», написан­ная 18-летним Гиппиевым на карельском языке. В 1939 году вышел совместный сборник стихов Николая Лайне и Федора Исакова на карельском языке под названием «Утро». Федор Исаков родился в 1918 году в деревне Койкары, с 1937 года работал ответственным секрета­рем редакции «Карелии», погиб в 1941 году под Таллин­ном.

Стихи Лайне прошли через руки Леа Хело. «Хело внимательно читал мои стихи, возвращал их мне, зас­тавляя снова и снова переделывать, — вспоминал Нико­лай. — Словом, он показывал мне, что писательский труд — это не шутка, стихи надо шлифовать».

Хотя во время службы в армии Лайне очень мало писал, в «Пуналиппу» и в «Тотуус» был опубликован цикл его фронтовых стихов «Боевое крещение». Тем не менее, как признавал сам Лайне, военные годы не про­шли впустую для его литературной деятельности. «Шко­ла, которую мы прошли во время войны, всегда так или иначе сказывается, о чем бы мы ни писали. Об этом говорят многие писатели».

В 1950 году, уволенный наконец из армии, Николай Гиппиев начал работать в редакции «Тотуус», через четыре года перешел в «Пуналиппу», где заведовал от­делом поэзии, был заместителем редактора, а с 1971 по 1982 год работал редактором.

Поэтическое наследие Николая Лайне достаточно велико. Первая послевоенная книга «Весть весны» выш­ла в 1953 году. За ней последовал целый ряд других сборников, так что в 1979 году семнадцатая его книга стихов находилась в издательстве, а восемнадцатая бы­ла уже подготовлена.

Весьма внушителен также объем выполненных Ни­колаем Лайне переводов на финский язык. Переводчес­кую деятельность он считал столь же важной, как со­чинение собственных стихов, ибо видел в ней прекрас­ную школу поэзии. О разносторонности его интересов можно судить хотя бы по далеко не полному перечисле­нию поэтов, произведения которых он переводил: Ни­колай Некрасов («Кому на Руси жить хорошо»), Алек­сандр Грибоедов («Горе от ума»), Александр Твардов­ский («Василий Теркин» и «За далью даль»), Эдуард Багрицкий, Сергей Есенин, Михаил Светлов, Владимир Луговской, Борис Ручьев, Владимир Маяковский, Тарас Шевченко и многие другие.

Основным источником своего вдохновения Николай Гиппиев называл родной ребольский край с его вели­ким озером Лиексаярви (Лексозеро), «самым поэтич­ным озером в мире». Он восхищался художественным чутьем людей, которые, обживая эти берега, умели строить свои дома и дворы так, что они органично впи­сывались в окружающий пейзаж. В отпуск Гиппиев уезжал в Реболы, там он рыбачил, собирал ягоды, хо­дил по грибы и занимался литературным трудом.

Главными своими учителями Николай Лайне считал простых тружеников, особенно некоторых земляков. «Все, что я пишу, должно иметь в реальной жизни свое основание и свою исходную точку. Такой урок пре­подал мне мой земляк Федор Поттоев, один из лучших вальщиков леса в Ругозерском леспромхозе, уроженец деревни Хауккасаари. Дело было так. Однажды группа карельских писателей приехала в Тикшу на встречу с лесозаготовителями. Там на торжественном вечере мы отбарабанили свои стихи и рассказы — у кого что было. И я тоже, войдя в раж, выдал несколько стихотворений. После того как вечер кончился, Федор Поттоев пригла­сил меня к себе домой попить чаю. По пути я взял, да и спросил у него: «Скажи-ка, Федор, как ты относишься к моим стихам?» — «Ну-у, — задумался он, а затем сам спросил: — Ты бывал, Николай, когда-нибудь в Амери­ке?» Я ответил: «Конечно, нет. Я и не думал никогда о такой поездке!» — «Так какого же черта ты берешься тогда писать стихи об Америке?» Так Поттоев открыл мне глаза на то, что писатель имеет право писать толь­ко о том, что ему знакомо и достоверно известно. В мо­их книжках «Утро» и «Весть весны» немало такого, что надергано с потолка, надуманного, нафантазированно­го, но после этого разговора моя рука больше не писала ничего, что было мне незнакомо. То был урок! Поэт Леа Хело был моим учителем поэтического мастерства. Мат­ти Пирхонен в Ухте сумел увлечь меня поэзией и нау­чил понимать важность поэтического труда. А этот про­стой лесоруб (я, впрочем, написал стихотворение о нем, которое так и назвал — «Простой лесоруб») высказал самую главную премудрость».

Пока я слушал рассказ Николая Лайне, Федор Поттоев стал казаться мне близко знакомым. И действи­тельно, осенью 1972 года мы — Хельми и я — познако­мились в Тикше с Федором Поттоевым и всей его семь­ей. Вечером 7 сентября, после успешного трудового дня, председатель Тикшинского поселкового Совета Ва­лентина Федоровна Юпилайнен позвала нашего сопро­вождающего Юхо Миеттинена вместе с нами к себе до­мой. Там оказалась в сборе вся семья: ее отец Федор Прокопович Поттоев, 1907 года рождения, мать Дарья Михайловна (девичья фамилия Трифанова, родилась в 1913 году в Ребольской деревне Сааренпяя — Конец Остров), дочь Валя и ее дети, за которыми присма­тривала «баби» (бабушка), вторая дочь Нина и сын Александр, приехавший в отпуск с воинской службы. Пока собирали на стол, мы успели кое-что записать от Федора и Дарьи Поттоевых. На следующее утро я сно­ва заглянул в их дом, чтобы уточнить особенности ребольского говора.

Такое личное, хотя и кратковременное знакомство с Поттоевыми, а через них и с ребольскими культурны­ми традициями, делает стихотворение Николая Лайне «Простой лесоруб» особенно близким для нас. Образ «простого лесоруба» реалистичен и в то же время поэ­тичен, он вполне соответствует нашим собственным на­блюдениям: Федор Поттоев очень доброжелательный, молчаливый и задумчивый человек, как информатор он точен и надежен.

Как-то у нас с Николаем Лайне зашел разговор о стихотворных размерах. И Лайне подчеркнул, что «тра­диционная форма требует большего труда, чем вольный стих, причем действительно тяжелого труда, но зато легче доходит до сердца читателя». Традиционный раз­мер характерен для большей части поэзии Николая Лайне, но есть у него немало и таких произведений, ко­торые написаны вольным стихом. Он сам, по его сло­вам, однажды на писательской дискуссии заявил, слег­ка утрируя, что «порой бывает так, что мне не хочется дорабатывать стихотворение по-настоящему до конца, и тогда я довольствуюсь вольным стихом».

Николай Лайне высоко ценил Калевальский размер и решительно возражал тем писателям, кто утверждал, что эта форма устарела: «На Калевальском размере можно слагать стихи на любую современную тему. А если писать стихи с трагическим содержанием, то луч­шей формы, чем калевальская руна, не найти. У нас когда-то высказывалась мысль, что Калевальским сти­хом можно писать только легкий текст, например, юмор. Я лично убежден, что Калевальский стих и се­годня предоставляет огромные возможности. Это стих высокой поэзии, подлинно народного искусства. Нет ни­какой необходимости рабски копировать его, надо лишь творчески использовать его в своей работе». Так и поступал Николай Лайне в своем поэтическом твор­честве.

Были у нас с Лайне и более общие разговоры о ли­тературе Карелии, о ее писателях. Лайне особенно вы­соко ценил роман Николая Якколы о Пирттиярви «Водораздел». «Это гранитная глыба в литературе Ка­релии. Яккола сумел выбрать верное направление сре­ди жизненных бурь и не плыл по волнам, куда ветер гонит».

Николай Лайне успел повстречаться и с Сантери Мякеля, родившимся в Финляндии (Вимпели) и став­шим известным поэтом Советской Карелии (умер в 1938 году). Николай был еще мальчиком, когда Мя­келя выступал в Реболах во время какого-то праздни­ка, и на всю жизнь запомнил, как поэт, готовясь к вы­ступлению, репетировал перед зеркалом. Позднее Ни­колай Лайне много раз слышал, как читались суровые стихи Сантери Мякеля. «Не бывало в Карелии, Ленин­градской области и в Мурманске такого торжества, ве­чера или собрания, на котором собиралась бы знавшая финский язык публика и которое не начиналось бы декламацией стихотворения Сантери Мякеля «Немые массы»».

Прекрасные, добрые слова признания высказал Ни­колай Лайне о Тайсто Сумманене: «Тайсто Сумманен совершил такой же трудовой подвиг, как и Николай Островский. Он годами ведет безнадежную борьбу с тяжелым недугом и все-таки находит в себе силы, стойкость и мужество для замечательного литератур­ного труда. Это непрерывный героический подвиг! Он прикован к креслу-коляске, он сидит месяцами в своей квартире, изолированный от внешнего мира. Но он на­шел такие корни, которые помогают ему не только держаться за жизнь, но еще и творить Поэзию!»

Деятельный, постоянно занятый самыми разнооб­разными делами и вечно спешивший Николай Лайне скончался в 1982 году.

Пекка Мутанен родился 6 июня 1935 года в деревне Суури Киккери, что неподалеку от Губаницы. Деревня была немалая — домов с полсотни. В километре от нее находилась деревня Пиени Киккери (Малое Киккери), которая была значительно меньше, почему так и назы­валась.

Отец Пекки, Абрахам, или Уаппо, Мутанен, родил­ся в 1898 году. Мать Амалия (девичья фамилия Сутелайнен) была родом из деревни Луумитса, что по дру­гую сторону от станции Кикерино.

Мать трудилась в колхозе, отец работал на фаян­совом заводе возле станции Кикерино. Когда кончи­лась «зимняя война», Абрахама Мутанена назначили лесником на Карельский перешеек. Весной 1941 года он вернулся домой, но однажды утром его взяли из хлебной очереди и увезли. И больше о его судьбе ниче­го не известно.

Немцы вступили в Суури Киккери 16 августа 1941 года, очистили деревню от съестного, так что при­ближавшаяся зима, а затем и весна оказались очень голодными. Но после того, как за лето вырастили и уб­рали урожай, следующая зима прошла уже легче.

Осенью 1943 года жители деревни влились в поток увозимых в Финляндию людей. С собой разрешалось взять только один пуд груза на человека. Пекка с бра­том, который был на пять лет старше его, тащили одежду и продукты, мать несла на спине швейную ма­шину. С ними не было одного из детей, девятилетнего Юнни, который ушел в соседнюю деревню выменять у солдат на ягоды какие-нибудь продукты. Амалия пла­кала, умоляла офицера, руководившего эвакуацией, по­дождать, пока вернется ребенок. Ио офицер был не­умолим — он втолкнул плачущую мать в телячий ва­гон и подал машинисту сигнал отправляться.

Дальнейшая судьба Юнни сложилась удивительно.

В деревне в составе немецкого гарнизона оказалась группа испанских добровольцев. Они подобрали сиро­ту, увезли в Испанию, где Юнни получил имя Хосе Антонио Лайсаари (по фамилии известного финского шахматиста). И только в 1958 году через финляндский журнал «Апу» Юнни «нашелся» — к невыразимой ра­дости матери и братьев.

Поезд с эвакуированными выгрузили в Клоге, на берегу Финского залива, дальнейший путь в Финлян­дию продолжался на пароходе. После карантина Ама­лия с детьми были поселены в доме Манне Лейнонена в деревне Мухниеми прихода Анъяла. Пекка стал учиться в народной школе. Учился он хорошо, а на праздновании Рождества в декабре 1944 года ему да­же поручили вести программу вечера. А в январе уже предстояло возвращение в Советский Союз. Правда, привезли их не на родину, а в русскую деревню Хворостово Псковской области, откуда до Псковского озера было семь километров. Пекка пошел в русскую школу и довольно быстро выучился говорить по-русски. Но жить было очень трудно, и зиму кое-как пережили толь­ко благодаря тому, что меняли на хлеб одежду.

Через полтора года Амалия с детьми и еще шесть ингерманландских семей решили самовольно бежать от нужды в Эстонию. Тайком перешли они по льду через Псковское озеро и осели в окрестностях Иыхви. На эс­тонской стороне Мутаненым жилось сносно, правда, жить пришлось в бане, и когда баню топили, надо бы­ло выходить из нее. Там Пекка стал учиться в ближай­шей русской школе.

В начале зимы 1947 года семья Амалии Мутанен вместе с другими финскими семьями была вынуждена уехать из Эстонии в Западную Сибирь. Сначала жили около Омска, оттуда вскоре переехали в Казахстан. Пекка продолжал ходить в школу. Что особенно за­помнилось ему там, так это сильные перепады погоды: летом — жара, зимой — суровые морозы и метели. До­мик учителя, например, однажды занесло снегом до са­мой крыши, и школьники лопатами выкопали своего учителя на белый свет.

В 1949 году Мутанены переселились в Карелию. Амалия пошла работать на Сулажгорский кирпичный завод, а Пекка стал учиться в поселковой школе, тоже русской.

Закончив учебу в школе, Пекка Мутанен поступил в автодорожный техникум и в 1955 году получил дип­лом автомеханика. Поработав по направлению на Масельгском участке строящейся автодороги Мурманск — Ленинград, он затем два года служил в армии, после чего до 1963 года трудился механиком в одном из пет­розаводских автохозяйств. Потом Пекка поступил учиться на отделение финского языка и литературы, ко­торое только что вновь открылось в Петрозаводском университете. В 1968 году он окончил университет, но уже во время учебы на двух последних курсах Пекка сотрудничал с издательством «Карелия». В 1971-1979 годах он работал в журнале «Пуналиппу» — пер­вое время литсотрудником, затем заведующим отдела критики. С 1979 года Пекка Мутанен стал заместите­лем председателя Союза писателей Карелии, а в 1987 году был избран председателем.

Очерки и рассказы Пекки Мутанена публиковались в разных изданиях, больше всего в «Пуналиппу», а также во многих сборниках. Первой его самостоятель­ной книгой был сборник рассказов «Бронзовая звезда» (1978). В 1983 году вышла в свет документальная по­весть Мутанена о его земляке Герое Советского Сою­за Пиетари Тикиляйнене «Парень из деревни Марко­во». Повесть издана также в переводе на русский язык.

Однажды я спросил у Григория Макарова, есть ли в Карелии хоть один писатель, который сочинял бы на «языке ливвиков». Макаров ответил: «Один имеется, причем мой односельчанин, уроженец Самбатуксы, правда, не из той же части, откуда я родом, а из Ран­ды». Речь шла о Владимире Брендоеве, родившемся 6 сентября 1931 года.

Из всех Брендоевых, кого помнят в Самбатуксе, са­мым старым был Мийтрий. Еще помнят, что каждый из трех его сыновей тянул жребий, какой дом ему до­станется. Ийвана получил отчий дом, который в дерев­не называли «Варвойн тало», то есть «дом Варвои», вероятно по имени прежней владелицы Варвары. Ря­дом с ним стоял «Ристин тало», хозяином которого стал Фетька, то есть Федор. В сторонке, на краю поля, был построен «Пеллон тало», то есть «дом на поле», кото­рый достался Сене (Семену), деду будущего поэта Владимира Брендоева. В 1907 году в Юрьев день у Се­ни родился сын Егор, которого односельчане называли Брендойн Ешкой, Варвойн Ешкой и даже Пеллон Ешкой. Он был женат на Марии Комиссаровой, дочери Анойн Ийваны, которая родилась 11 ноября 1909 года в деревне Сюрье, что в двух километрах от Мегреги.

Егор Семенович, как и его братья, занимался зем­леделием. В 1931 году, когда в Самбатуксе началась принудительная коллективизация, Егор Брендоев уехал в Ленинград, куда через два года перебралась и Мария вместе с сыном Владимиром. Семья поселилась в Но­вом Петергофе. Отец столярничал, затем поехал в Эс­тонию на военное строительство. Мать работала поч­тальоном. Началась война, и отец вскоре попал в плен, оказался в Финляндии, а осенью 1944 года был возвра­щен в Советский Союз.

Мария с двумя детьми — Владимиром и Галиной, родившейся в 1937 году, — ушла от немцев в свою род­ную Сюрью. Две недели они жили там спокойно, потом пришли финны. Во время оккупации Владимир ходил в финскую школу с осени 1941 до лета 1944 года. Он быстро овладел финским языком, но и родную речь не забыл. В Петергофе Владимир разговаривал с матерью в основном на родном языке, да и лето обычно прово­дил на родине матери, в Сюрье. При финнах в Мегреге жило много пришлого люда, разговаривавшего с ме­стными жителями на их ливвиковских говорах, так что Владимир начал даже забывать понемногу русскую речь.

Отец вернулся домой в последний день 1946 года, пройдя многочисленные допросы, связанные с пребы­ванием в плену. А так как дом матери в Сюрье сгорел еще на последнем году войны, семья вскоре по возвра­щении отца переехала в Куйтежи, где требовались ра­бочие руки. В Куйтежах была даже своя лесопилка, изготавливались здесь и сани, мебель, бочки. В Куйте­жах Брендоевы купили себе маленький домик. Отец занимался столярным делом, работал на лесозаготов­ках. Но здоровье его было подорвано, и 13 сентября 1964 года Егор Брендоев скончался.

В 1949 году Владимир поехал поступать в Бело­морское мореходное училище, поскольку учащиеся на­ходились там на полном государственном обеспечении. Ученье длилось три года, затем лет двадцать Брендо­ев ходил на судах Беломорской рыболовной базы по Белому, Баренцеву и Балтийскому морям и даже в Ат­лантику. Сначала он работал матросом, затем боцма­ном, штурманом. Потом Владимир начал проситься на Онежское озеро, и в 1972 году стал капитаном судна Карельского рыбнадзора. Однако в 1983 году, по пред­писаниям врачей, ему пришлось уйти на берег. Прора­ботав около года лаборантом в секторе языкознания Института ЯЛИ, он стал казначеем Союза писателей Карелии, а в 1986 году вышел на пенсию. Тогда же Владимир Брендоев уехал из Петрозаводска в Олонец, к своим землякам и соплеменникам. Там он продол­жал активно трудиться, стараясь возродить в своем народе чувство национального самосознания, уважение к родному языку и самобытной культуре.

Уже в школьные годы одним из любимых занятий Владимира Брендоева было сочинение стихов, этот ин­терес сохранился у него и тогда, когда он стал моря­ком. Сначала он писал стихи на русском, но потом по­нял, что они лучше получаются, если слагать их на род­ном «ливвиковском языке». Хороший толчок для его занятий поэзией дал, по словам Брендоева, концерт воз­главляемого Иваном Левкиным Петровского народного хора. Владимир даже пробовал подбирать ливвиковские слова к некоторым песням хора.

Прекрасно владея ливвиковской речью, Брендоев натолкнулся тем не менее на большие трудности с ее написанием. Прежде всего возникла проблема: каким алфавитом — кириллицей или латиницей записывать стихи? Он выбрал латиницу. Но с ее применением ока­залось немало трудностей, в преодолении которых Брендоеву помог его односельчанин Григорий Макаров.

Первые два стихотворения, написанные на «ливви­ковском языке», были опубликованы в «Неувосто-Карьяла» в 1972 году. Их литерация была выполнена по советам Г. Н. Макарова. После смерти Макарова кон­сультантом Брендоева стал знаток «ливвиковского языка» Владимир Рягоев. Кроме того, практическую и моральную поддержку Владимиру Брендоеву постоян­но оказывал Яакко Ругоев.

В 1980 году вышел в свет первый сборник стихов В. Брендоева «Край мой олонецкий». В него вошли более тридцати собственных стихотворений автора, три обработки народных песен и двенадцать переводов (в частности, «Колыбельная» М. Ю. Лермонтова). Правда, стихи, для пущей верности, были опубликова­ны на латинице и на кириллице, но в дальнейшем сво­ем творчестве Брендоев пользовался только латинским шрифтом. Эта книжка вызвала интерес не только в Со­ветской Карелии, но и у нас, в Суоми. Финский поэт Аку-Киммо был настолько восхищен стихами, что при­нялся переводить их на финский язык, что оказалось довольно трудным делом. Наконец перевод был выпол­нен, и издательство «Похъейнен» в Оулу, проявляю­щее особый интерес к соплеменным народам, издало его в 1983 году. Затем Владимир Брендоев выпустил еще три поэтические книжки на родном языке: «Горя­чая забота» (1983), «Можжевельник» (1986) и «Ты мне мила» (1989). Из стихов, вошедших в эти сборни­ки, многие уже были знакомы читателям по публика­циям в «Пуналиппу».

Стихи Брендоева прочно держатся корнями за оло­нецкую почву, причем не только языковыми нитями, но и своим содержанием. Вне всякого сомнения, эта при­вязанность, или, другими словами, ностальгическая тя­га к родной земле, развилась у поэта в те годы, когда он ходил по морям, вдали от плодородных полей Оло­нецкой равнины. В стихах звучит любовно-восхищенное отношение поэта к своему ливвиковскому роду-племе­ни, оно проявляется, например, даже в названии книж­ки «Можжевельник», которое, на мой взгляд, указыва­ет на такие черты характера у изображаемых им лю­дей, как упорство, несгибаемость, выносливость.

В 1988 году появился небольшой сборник рассказов «На постое». В него вошли мягкие, изображенные с добродушным юмором картины народной жизни, ко­торую автор хорошо знает. Приходится, однако, сожа­леть, что прозаическое творчество Владимира Брендо­ева не получило дальнейшего развития. Дело в том, что прозаический рассказ позволял ему гораздо полнее ис­пользовать народную речь, чем стихи, связанные опре­деленным размером и ритмом.

Владимир Брендоев приезжал в Финляндию в сен­тябре 1988 года и читал свои стихи на многих встречах в разных уголках страны. Встречи проходили с боль­шим успехом.

У себя в олонецком крае Владимир Брендоев часто выступал на литературных вечерах, и когда он читал собственные стихи и переводы, многие из сидевших в зале со слезами на глазах слушали поэзию на род­ном языке. Они привыкли к тому, что их говоры ис­пользуются только для забавных побасенок, шутливых сценок, а тут с удивлением видели, что на их языке можно, оказывается, создавать и серьезные произведе­ния.

Владимир Брендоев скончался 24 октября 1990 года.

На «ливвиковском языке» писал также Пааво Лу­кин. Ои родился в 1922 году в маленькой деревеньке Калаякой (в 1905 году в ней было всего семь домов) Ведлозерской волости. В 1941 году он стал учителем и с тех пор работал в школах Карелии. Лукин писал и на финском, и на ливвиковском диалекте карельского языка рассказы и даже стихи, большей частью юмори­стические, рассчитанные на юных читателей. На фин­ском языке он написал повесть «АПР», в которой рас­сказывается о трех школьниках и их помощниках. По­весть была опубликована сначала в «Пуналиппу» (1972), затем отдельной книгой (1975).

Стихи и рассказы Пааво Лукина, написанные на Ведлозерском говоре лнввиковского диалекта, появи­лись в 1981 году отдельным сборником под названием «Золушка». Лукин работал также над составлением детской хрестоматии на ливвиковских говорах, но за­кончить ее не успел.

Пааво Лукин умер 25 апреля 1988 года.

В моих разговорах с некоторыми писателями не­однократно с благодарностью и уважением упомина­лось имя ухтинского учителя Матти Пирхонена. Его роль в культурной жизни северной Карелии была на­столько выдающейся, что о нем следует рассказать особо.

Отец Матти Пирхонена, Ийкка, был уроженцем Суомуссалми. А дед Лаури родился в Терваниеми, на за­падном берегу большого озера Киантаярви. Лаури был хорошим печником. В 1880 году он и его жена умерли молодыми одновременно от какой-то эпидемии; их по­хоронили в одной могиле. Остались две девочки, Кри­стина и Ида, и сын Ийкка. Всех троих отдали на вос­питание к чужим людям. Впрочем, шестилетнего, не по годам смышленого Ийкку такая судьба не удовлет­воряла, и он с попутчиками ушел искать лучшую до­лю в России. Граница тогда была открыта, и он вско­ре оказался в деревне Кивиярви. Здесь Ийкку Пирхойена приютил Ийвана Ярвеляйнен, пахкомиенваарский пастух, охотник и колдун, у которого была избушка на берегу Ильвесъярви. Так Ийкка Пирхонен стал под­паском у Ийваны. Когда Ийкка подрос, он начал ра­ботать в лесу и на сплаве. Со временем Ийкка овладел еще ремеслом жестянщика и научился направлять ко­сы. Потом он нанялся в батраки к зажиточному кресть­янину Олексею Ивановичу Лесонену, или, как его обычно называли, Олексею Иоакконену. Олексей дли­тельное время исполнял должность деревенского ста­росты. Он был довольно образованным человеком, но это не мешало ему вместе с женой Степанией строго соблюдать обычаи и традиции своего народа. Вскоре Ийкка женился на хозяйской дочери Иро. Молодые пе­ребрались жить в маленькую избушку в деревне Ватсунваара. Здесь у них родились первые дети: в 1901 году — Митрей и в 1904 году — Юрки (Юрьё).

Как раз в те времена среди жителей глухих кивиярвских деревень пошли разговоры о том, насколько необходима грамота, и даже поговаривали о школах. Тогда Ийкка Пирхонен решил стать учителем. И он сумел добиться своего: энергии у него хватало, и голо­ва была светлая. Он поступил в учительскую семина­рию Кюмеля в Сортавале и в 1907 году успешно за­кончил ее. Его направили работать учителем в дерев­ню Мантсинсаари, неподалеку от Салми. Семья по-прежнему оставалась в Ватсунвааре, и там 1 марта 1908 года родился третий сын, Матти. В 1909 году отец забрал семью к себе, когда из Мантсинсаари его пере­вели в маленькую деревеньку Уому Импилахтинского прихода. Там в 1910 году родился Николай, в 1912 — Сантту и в 1914 — Юсси.

Под влиянием Февральской революции 1917 года начало подниматься национальное самосознание ка­рельского народа. Возможно, этим объясняется весточ­ка, которую Ийкка Пирхонен получил из Кивиярви. В сущности, это было требование, чтобы учитель Пир­хонен вернулся в родные места. И в августе 1917 года Ийкка приехал с семьей в Кивиярви. Однако учитель­ствовать ему пришлось сначала не у себя дома, а в ух­тинских деревнях Рюхья и Ламминпохья и даже в да­лекой Хяме. Лишь после этого Ийкка Пирхонен полу­чил возможность работать в своей деревне. Но в пер­вые послереволюционные годы мирную жизнь края то и дело нарушали смуты и беспорядки, продолжавшие­ся вплоть до начала 1922 года, когда обстановка нако­нец нормализовалась. Ийкка Пирхонен работал в Кивиярви учителем до 1934 года. Он умер в 1938 году. Его жена Про, которая из-за неправильного лечения потеряла рассудок, умерла в эвакуации в Архангель­ской области в 1942 году.

Матти успел проучиться два года в Уома, затем продолжал учебу в Кивиярви. В марте 1922 года он вступил в комсомол, и в августе того же года комсо­мольская организация направила его в Ухту учиться в школе рабоче-крестьянской молодежи. Там Матти за один год овладел двухгодичной программой. К тому же он принимал самое деятельное участие в работе только что возникшего в Ухте литературного кружка. В этом кружке занимался также его двоюродный брат и од­носельчанин Николай Яккола, будущий автор романа-эпопеи «Пирттиярви», вошедшего в классику карель­ской литературы. В кружок входили и такие, ставшие вскоре известными, люди, как журналист и писатель Ийво Никутьев из Аконлахти, фольклорист Ристо Бог­данов из Войницы. Первым руководителем кружка был писатель Арви Пакаринен (псевдоним — Нумми, умер в 1925 году).

Осенью 1923 года Матти Пирхонена послали в Пет­розаводск в педагогическое училище. На экзаменах он показал такие глубокие знания, что сто сразу зачис­лили на второй курс. Для Матти это оказалось прият­ным сюрпризом, поскольку сам он очень опасался, что его вообще не примут в училище: ведь туда принимали с 16 лет, а ему было лишь 15. И вот 10 июня 1926 года, успешно сдав все экзамены, он закончил училище. Все­го выпускников в том году было 17 человек. Из них на 17 августа 1987 года, в день, когда Пирхонен расска­зывал мне об этом у себя дома, в живых оставались всего лишь двое: Урхо Руханен да сам Матти.

Первый год после училища Пирхонен проработал в Войнице, затем пять лет учительствовал в деревне Понкалахти. Деревня была красивая. В каждой семье было по 8-14 детей. Заведовать школой, находившей­ся в крайне бедственном положении (поначалу не бы­ло даже учебников), оказалось трудно, но интересно. Там же, в Понкалахти, Матти встретил и спутницу жизни — семнадцатилетнюю Моарию, дочь Юкки Лех­тинена. Как признался Матти, «все хозяйство семьи лежало на Моарии, а я больше занимался идеологией».

В 1932 году в Ухте открылась семилетняя школа крестьянской молодежи. А так как квалифицированных учителей в Ухтинском районе не хватало, несколько учителей начальной школы были отправлены на подго­товительные курсы в Петрозаводск. Среди них был и Матти Пирхонен. Он хотел стать преподавателем ма­тематики. Но по этой специальности, как и по истории, вакансий уже не было. Так он стал учителем финского языка. Для молодого учителя оказалось много рабо­ты — 32 урока в неделю вместо 18 по норме. Кроме того, ему поручили вести драмкружок, когда узнали, что в Понкалахти Матти Пирхонен ставил спектакли. Драмкружок должен был готовить программы и к суб­ботним вечерам. К счастью, у Матти были способные помощники: Николай Гиппиев, Пекка Пертту, Настя Потапова, Яакко Ругоев и Ортьё Степанов.

В 1934 году Ухтинская школа стала десятилеткой. В декабре 1935 года ее директором был назначен учи­тель математики Конста Ханнолайнен, завучем — Мат­ти Пирхонен. Сначала все шло хорошо, но потом нача­лись трудности. В 1937 году обучение на финском язы­ке было прекращено, а вместо него стали вводить ка­рельский язык. Летом того же года целую группу учи­телей отправили в Петрозаводск, чтобы, как вспоминал Матти, «выучить язык, которого не существовало». «Целое лето нас мучили, только дело от этого не стало светлее. Да и само обучение было примитивным. Заня­тия с нами вел один учитель начальных классов из Олонецкого района. Так что в 1938 году даже в Ухтин­ской средней школе преподавание было переведено на русский язык, хотя карельский еще оставался одним из учебных предметов».

После того как в 1940 году после «зимней войны» образовалась Карело-Финская республика, от экспери­ментов с карельским языком отказались и вернулись к финскому. Потом, в 1958 году, обучение финскому языку опять было прервано на несколько лет. В на­стоящее время преподавание в школах ведется на рус­ском языке, а финский остается учебным предметом. Например, когда в 1987 году я посетил среднюю школу в Калевале, финский язык там изучали во 2-10-х классах примерно 300 учеников.

Во время войны Матти Пирхонен партизанил в Ка­релии, а после заключения перемирия с Финляндией во­евал в действующей армии. В Восточной Пруссии, уже перед самым концом войны, его ранило в руку. Сани­тарный поезд прибыл в Москву 9 мая 1945 года, и там начальник поезда объявил всем радостную весть — вой­на закончилась. Свою раненую руку Матти Пирхонен долечивал в Омском госпитале, но душа его рвалась домой, в Карелию. В июле 1945 года Матти Пирхонен приехал в Петрозаводск, и министр просвещения Иван Степанович Беляев направил его учителем финского языка в Ухтинскую среднюю школу. Однако Ухтинский райком партии назначил Пирхонена сначала инспекто­ром, а через два года заведующим районным отделом народного образования. Так продолжалось вплоть до 1956 года, когда Пирхонена наконец отпустили с этой работы и он смог вернуться в Ухтинскую среднюю шко­лу, где первое время был завучем, а затем еще пару лет проработал директором. В 1968 году Матти Пирхонену исполнилось шестьдесят лет и он вышел на пен­сию.

О своей работе в школе Пирхонен вспоминал с большим удовольствием. Особенно увлеченно рассказы­вал он о делах литературного кружка, в котором мно­гие ученики познали радость первых творческих успе­хов. Вообще, преподаванию литературы Матти Пирхо­нен, как уверял меня его бывший ученик Пекка Перт­ту, отдавался всей душой. «Вся мировая литература лежала на его плечах, и он старался вложить в нас все, что можно было прочитать на финском языке. Я, например, написал на выпускном экзамене трактат о Гете — и рука не дрогнула! Да, этот человек привил нам, своим ученикам, настоящую тягу и любовь к ли­тературе». В школьной библиотеке много было книг на финском языке — переводы классиков мировой литера­туры, лучшие произведения писателей Финляндии. Правда, потом, когда наступили трудные времена, все эти книги, говорят, были сожжены...

Литературное увлечение у Матти Пирхонена отнюдь не угасло и после того, как он вышел на пенсию, на­против — теперь у него стало больше времени для соб­ственного творчества. Его рассказы, написанные на ос­нове воспоминаний, опубликованы в журнале «Пуна­липпу» и в газете «Неувосто-Карьяла». Лучшие из них вошли в сборник, изданный в 1980 году под названием «Трохкима». Для членов литературного объединения Калевалы Матти Пирхонен был мудрым наставником. В последнее время председателем объединения являет­ся уроженец деревни Аконлахти Виктор Мелентьев, который уже много лет работает редактором выходяще­го на финском языке приложения к районной газете.

В августе 1987 года мы с женой и Ортьё Степано­вым навестили Матти Пирхонена, и я примерно в тече­ние часа записывал на магнитофон его воспоминания. Мы и не подозревали тогда, что жизнь Матти Пирхо­нена висит на волоске. Уже в день своего рождения он не вставал с постели, а вскоре я получил известие, что 5 марта 1988 года Матти Пирхонен скончался. Так не осталось в живых никого из сыновей Ийкки Пирхо­нена и его жены Про Лесонен. Старший сын, Митрей, ушел строить Мурманскую железную дорогу и там умер в 1918 году. Юрьё закончил ту же семинарию Кюмеля, что и отец; по последним сведениям, он заведо­вал народной школой в Пори, умер в 1968 году. Нико­лай работал в районной газете, умер в 1971 го­ду. Сантту и Юсси были учителями, оба погибли на войне.

Однажды два брата, Матти и Юрьё Пирхонены, встретились. Это было уже в 1963 году в Финляндии. «Было чему удивляться», — рассказывал потом Матти. Оказывается, во время войны они оба ходили по одним лесам, только Матти был в партизанском отряде, а Юрьё со своей группой преследовал их. «Что бы мы стали делать, если бы вдруг встретились лицом к ли­цу?» — размышлял брат Юрьё.

А теперь я хочу представить читателям сверстника Пирхонена и тоже учителя-ветерана Урхо Руханена. Его долгая жизнь неразрывно связана со многими эта­пами истории Советской Карелии. Немного выпадало ему безветренных дней, чаще дул пронизывающий ве­тер, который в сталинские времена превратился в та­кой ураган, что Руханен еле-еле вырвался из него живым.

Урхо Руханен родился 30 июня 1907 года в Финлян­дии, в поселке Лемпосаари, ныне относящемся к горо­ду Лаппеенранта. Еще в 1913 году семья Руханенов переехала в Дубровку, что недалеко от Петербурга. Отец, Нестор Руханен, нашел работу на лесопильном заводе, принадлежавшем финско-норвежской компании. Туда же пришел работать сын Урхо, когда ему испол­нилось 14 лет. Но в 1922 году юноша уехал в Петроза­водск и поступил учиться в финноязычное педагоги­ческое училище. Здесь в то время работало много хо­роших преподавателей, училась молодежь из самых разных уголков Карелии и Ингерманландии — среди них был и Матти Пирхонен. В 1926 году Руханен про­должил свою учебу в Ленинградском педагогическом институте имени Герцена на отделении финского языка историко-филологического факультета. Во время учебы он с увлечением ходил в Финский Дом, который нахо­дился в Шереметьевском дворце и который активно посещали питерские финны и финны-ингерманландцы. Литературные дарования Урхо Руханена вскоре были замечены, и в 1931 году его избрали главным редакто­ром журнала «Ринтама». Кроме того, он еще готовил учебники финского языка и книги для чтения.

В конце 1933 года У. Руханен был направлен в Пет­розаводский педагогический институт, где читал курсы по литературе Финляндии и по западно-европейской ли­тературе. Преподавательскую работу Руханен совме­щал с подготовкой хрестоматий по литературе и пере­водом на финский язык столь нужного для многих пи­сателей Карелии «Учебника литературы» Виноградова. Писал он также рецензии и вступительные статьи к не­которым финноязычным изданиям.

Деятельность Урхо Руханена на благо карельской культуры внезапно прервалась: в 1937 году он был от­странен от работы в институте. Ему заявили, что его «нельзя использовать», так как своими учебниками он способствовал развитию буржуазно-националистической литературы и тем препятствовал созданию советской литературы в Карелии. Руханена исключили также из Союза писателей Карелии. И он почувствовал, что зем­ля начала гореть у него под ногами. Руханен поехал в Гатчинское педучилище, где еще продолжало рабо­тать отделение финского языка. Весной 1938 года он перевез в Гатчину и семью. Однако смена местожитель­ства не помогла Руханену. Когда 26 июня 1938 года, в день выборов в Верховный Совет СССР, он пришел на избирательный участок, чтобы проголосовать, его арестовали. Полтора года Руханена держали в разных тюрьмах Ленинграда, устраивая время от времени до­просы. «Я никак не мог понять, в чем же меня все-таки обвиняют. Они говорили: рассказывай о своей контр­революционной деятельности. И обвиняли меня в том, что я составлял учебники на финском языке. Я отвечал, что все учебники были утверждены органами народно­го образования. Следователи настаивали: ты не об этом говори, а называй своих эмиссаров. Я отвечал, что не было никаких эмиссаров. Они сказали: вы, конечно, намерены расширить свою Суоми до самого Урала! Услышав эти слова, я невольно усмехнулся. И вот тут я получил пинка в первый раз: «Не смейся!»».

Руханена содержали то в Крестах, то в тюрьме на улице Войнова (Шпалерной). Наконец 5 декабря 1939 года он услышал свой приговор: 5 лет заключения за участие в деятельности антисоветской националисти­ческой организации. Отец Урхо Руханена и его жена Лилья (ее отца арестовали раньше) пытались добиться свидания с ним, но в тюремном окошечке им солгали, будто Руханен Урхо Нестерович сослан на 10 лет в да­лекий лагерь без права на переписку, хотя в то время он еще находился в Ленинграде.

После объявления приговора Руханена отправили в Тавду Свердловской области, а оттуда далее на лесо­разработки. Прежде ему не приходилось работать на валке леса, но, по словам Урхо, «к этому тоже можно привыкнуть».

После ареста Урхо Лилья Руханен была направлена учительствовать в Шугозеро за Тихвин, затем еще дальше — в Сибирь.

26 июня 1943 года срок заключения кончился, но начальник лагеря заявил, что ему придется остаться в лагере «до особого распоряжения». Свобода пришла лишь через 3 года. Урхо рассказывал об этом так:

«В августе 1946 года я работал на лесоповале. Сва­лив дерево, я обрубал сучья и раскряжевывал его, когда пришел охранник и сказал, что у него есть для меня хорошие новости, но я должен выполнить свою дневную норму до конца. Вечером мне сказали, что те­перь я могу быть свободным. Такое же сообщение по­лучил еще один заключенный, венгр. Нас привезли в центр одного из лагпунктов, откуда было еще 40 ки­лометров до Тавды, где находилось управление этого большого лагеря. Документы получали там. А как нам попасть в Тавду? В 12 километрах была пристань на реке Тавде, оттуда изредка ходят буксиры. На рассвете мы пошли к реке лесом и заросшими высокой травой покосами. Никаких пароходов мы так и не увидели, но вечером пришел грузовик, он и доставил нас в Тавду. Чтобы получить документы, нам пришлось задержать­ся еще на несколько дней; ночью мы спали на сене в конюшне».

Из Тавды Урхо Руханен направился в Красноярск, оттуда на попутках в деревню Дзержинское к своей семье. Раньше деревня называлась Рождественская, а переименована была в честь того, что здесь когда-то жил в ссылке революционер Ф. Э. Дзержинский.

Урхо Руханен продолжает рассказ: «Уже стемнело, когда я добрался до деревни. Куда идти? Мне было из­вестно только, что моя семья живет на улице Горько­го. Вот иду я, иду, слышу, играет гармонь. Две девуш­ки попадаются мне навстречу, спрашиваю: «Вы не ска­жете, где улица Горького?» — «Какой номер? Кого вы ищете?» Я назвал. «О, да это наша учительница!»

Жена знала, что я должен приехать, так как я отпра­вил ей телеграмму: «Расчет получил». Лилья встрети­ла меня в сенях. Сыновья Рейма и Раймо бросились мне на шею. Восьмилетний Орво тоже подошел, но, ко­нечно, не узнал — ведь мы никогда не видели друг дру­га. Он всю ночь просидел у меня на коленях».

Из газеты «Тотуус», которую Урхо Руханен выписал туда, в сибирскую деревню, ему стало известно, что ми­нистром просвещения Карело-Финской ССР работает его старый коллега, тверской карел И. С. Беляев. Лилья написала министру, что ее муж хотел бы вер­нуться в Карелию. Беляев ответил (Урхо хранит это письмо), что учителя нужны и многие уже вернулись. В феврале 1947 года Урхо Руханен вместе с тринадца­тилетним сыном Реймой поехал в Петрозаводск, про­чие члены семьи остались еще в деревне до лета, чтобы Лилья смогла довести учебный год до конца.

В Петрозаводске Руханен, надев подаренные Тобиа­сом Гуттари американские брюки и шинель, отправился на прием к министру Беляеву — за назначением на ра­боту. Ему предложили на выбор 10 школ. Самая близ­кая находилась в Соломенном, но о ней нечего было даже думать: с его документами не положено было жить так близко от города. Он выбрал село Ведлозеро. И многие годы Урхо Руханен заведовал Ведлозерской школой.

Но тень бывшего политзаключенного еще долго омрачала жизнь Руханена. Лишь в 1956 году, когда Верховный суд КФССР полностью реабилитировал его, эта тень начала рассеиваться.

В 1961 году Руханен переехал из Ведлозера в Пет­розаводск, здесь он стал работать переводчиком в фин­ской редакции издательства «Прогресс». В 1980-х годах Урхо Руханен начал писать мемуары. Они были изда­ны в 1987 году на финском языке под названием «В ногу с веком», правда не полностью. В то время, когда принималось решение об этом издании, еще не­возможно было честно рассказать о жизни заключен­ных. Только в 1988 году эта часть воспоминаний Урхо Руханена была опубликована в журнале «Пуналиппу» с соответствующим заглавием — «Выпавшая глава»[12].

В описании культурной жизни Карелии мне хочется уделить свое место и Владимиру Богачеву. Именно здесь, в Карелии, он, русский человек, в совершенстве выучил финский язык со всеми его нюансами. Овладе­вать языком ему помогли артисты Финского театра — его товарищи по работе в 1943-1945 и 1950-1955 го­дах.

В 1950-1955 годах Богачев работал помощником режиссера в Финском театре. Уже тогда он занимался всякой, как он сам выразился, литературной писани­ной, главным образом — переводами. В эти годы он перевел с финского на русский язык, например, пьесы «Сапожники из Нумми» А. Киви и «Женщины Нискавуори» Хеллы Вуолиёки, новеллы П. Хаанпяя и стихи Я. Ругоева. Переехав в 1955 году в Москву, он продол­жил переводческую деятельность и, кроме того, стал преподавать в литературном институте теорию художе­ственного перевода маленьким группам студентов-пере­водчиков.

Всего Богачев перевел около двадцати произведе­ний финской художественной литературы. Самым круп­ным и самым трудным оказался перевод двух первых частей трилогии Вяйне Линна «Здесь, под Северной звездой». На нее ушло целых 6 лет упорного труда.

Владимир Богачев родился 22 июля 1921 года в семье генерала в маленьком городке Новоград-Волынский на Украине. Семья так часто переезжала с ме­ста на место, что ему пришлось учиться в десяти раз­ных школах. Уже в детстве он усвоил 5 языков: дома в основном говорили по-русски, но мама и бабушка ча­сто разговаривали с ним по-немецки и по-французски, другая бабушка научила его польскому языку, а когда семья жила на Украине, он ходил в украинскую школу. В дополнение к этим языкам Богачев изучал идиш, персидский, который освоил, по его словам, ради изящ­ной персидской поэзии, да еще японский осилил на Сахалине, пока находился там в 1946-1949 годах с разъездным театром под управлением Н. В. Демидо­ва. Английский язык тоже входил в его языковой арсе­нал.

В Финляндии Богачев побывал несколько раз, обыч­но вместе со своей женой Эстер. Его у нас любили и ценили. В 1980 году Богачев получил в Финляндии го­сударственную премию по переводам. Через несколько дней после этого торжества я поехал с ним на машине в Тампере. По пути мы завернули в Нурмиярви, по­смотрели избушку Алексиса Киви, окруженную сугро­бами снега. В Тампере побывали в гостях у Кертту и Вяйнё Линна. У них собрались и другие представители городского литературного мира: писатели Кирси Куннас и Яакко Сюрья, профессор Юрье Варпио, препо­дающий литературу в университете Тампере, журналист и писатель Арто Сеппяля, ведущий отдел культуры в местной газете «Аамулехти». Тогда я записал на плен­ку беседу, которую вели между собой писатель Вяйнё Линна и его переводчик Владимир Богачев.

Владимир Богачев, скромный, деликатный, умный человек, умер 17 июня 1984 года.

Писателей, пишущих на русском языке, в Карелии довольно много. Личных знакомств с ними у меня, в сущности, не завелось, да и творчество их мне знако­мо лишь в той мере, в какой их произведения перево­дились на финский язык. Как-то раз я спросил у Ортьё Степанова, какие из этих произведений он рекомендует мне почитать. Ортьё назвал несколько фамилий, и так, по его рекомендации, я ознакомился с некоторыми из них.

Чрезвычайно увлекательным оказалось чтение науч­ного в своей основе романа Александра Линевского «Листы каменной книги»; исходя из наскальных рисун­ков, созданных людьми каменного века, исследователь-художник воспроизводит картину их повседневной жиз­ни такой, какой он ее видит.

Линевский жил в Карелии с 1929 года, и с тех пор до самого конца жизни занимался изучением наскаль­ных рисунков, археологии, этнографии, истории и фольклора Карелии. Но он написал также целый ряд художественных произведений, из которых нельзя не назвать, по крайней мере, роман «Беломорье».

После тяжелой продолжительной болезни Алек­сандр Михайлович Линевский умер 20 февраля 1985 года.

О Дмитрии Гусарове Ортьё рассказывал, не скры­вая своего восхищения. Дмитрий Яковлевич Гусаров, уроженец села Тулубьево Псковской области, приехал в Петрозаводск после окончания Ленинградского уни­верситета в 1951 году. Но с Карелией он познакомился уже в годы войны, когда, еще не достигнув своего 18-летия, вступил в один из партизанских отрядов.

В 1980 году в книжных магазинах Финляндии по­явился, в финском переводе Улла-Лийса Хейно, роман «За чертой милосердия», который на русском языке впервые был издан в 1977 году. Автор много лет кро­потливо собирал материал о действиях партизанской бригады в тылу финской армии летом 1942 года и на его основе написал документальный роман, в котором сдержанно, не поддаваясь эмоциям, повествует о всех перипетиях почти двухмесячного похода. Из 600 пар­тизан бригады (среди них были и женщины) только 120 человек вернулись назад, остальные погибли в боях либо умерли от голода.

Не так давно роман получил существенное дополне­ние, освещающее судьбу входившего в состав бригады отряда «Мстители», в котором насчитывалось около 70 партизан и который исчез в окрестностях Суккозера. Пользуясь различными дополнительными источниками, в том числе финляндскими, Гусаров воспроизвел досто­верную картину трагедии, происшедшей полвека назад в глухих лесах Сегозерья. На финском языке дополне­ние к роману опубликовано в журнале «Пуналиппу» в 1988 году.

Дмитрий Яковлевич Гусаров — один из ведущих пи­сателей Карелии, более двадцати лет работал главным редактором журнала «Север» (до 1964 года — «На ру­беже»).

Петрозаводский музей изобразительных искусств еще молод, он был открыт 20 октября 1960 года. Нача­ло собранию положили художественные коллекции Ка­рельского краеведческого музея общим числом 721 ра­бота. С той поры фонды музея выросли более чем в 10 раз. Ему передавали картины из своих запасов Третьяковская галерея, Эрмитаж, приобретались рабо­ты художников Карелии; работники музея, побывавшие во всех краях республики, тоже собрали немало произ­ведений искусства, в частности икон. Музей ведет актив­ную работу по эстетическому воспитанию учащихся и любителей живописи, организует передвижные вы­ставки.

В Союзе художников Карелии насчитывается около сорока человек. Большинство составляют русские, но есть несколько финнов и два карела: Микко Коппалев из Пряжинского района и Виталий Добрынин из север­ной Карелии.

Мне удалось познакомиться всего лишь с двумя выставками из тех, что проводились в музее изобрази­тельных искусств. Одна была приурочена к 125-летию первого полного издания «Калевалы» и состоялась ран­ней весной 1974 года. Вторая, в мае 1979 года, называ­лась 22-й республиканской художественной выставкой. Для нее было отобрано около 400 работ. Благодаря этим выставкам мои представления об изобразительном искусстве Карелии несколько изменились. Оказалось, что по своим стилевым направлениям это искусство на­много разнообразнее, чем я полагал.

Неспециалист многим рискует, если берется писать о художнике и его творчестве. Однако этот поступок, возможно, все-таки будет прощен ему, если он в свое оправдание просто-напросто заявит, что как сам ху­дожник — Суло Юнтунен, так и все его творчество ему очень нравятся.

В конце февраля 1974 года вместе с Тапани Лехти­неном, тогдашним «лехтором» — преподавателем фин­ского языка в Петрозаводском университете, я побывал в мастерской Суло Юнтунена. И у меня появилось же­лание разузнать побольше о нем и его работах. Через месяц я снова оказался в Петрозаводске и на этот раз пошел в гости прямо домой к Суло Юнтунену. В мае 1979 года мы с ним вновь встретились в Петрозавод­ске, и Яакко Ругоев даже свозил нас на своей машине в Соломенное, где мы полюбовались столь милыми сердцу художника видами.

Отец художника, Хейкки Юнтунен, вырос в много­детной семье где-то в краю Кайнуу — точнее Суло ска­зать не мог. Семья жила бедно, и голод был привыч­ным делом. После того как Хейкки подрос, он отпра­вился в поисках пропитания в Оулу, где поступил в ученье к сапожнику. Вскоре, однако, он поругался со своим наставником и уехал в Питер, где ему удалось поступить в услужение к немцу Вайссу, сапожнику им­ператорского двора. Как и многие другие, Хейкки Юн­тунен работал дома. Вообще он стал искусным сапож­ником, умел шить обувь — даже дамские туфли — от на­чала до конца. Но, подобно многим хорошо зарабаты­вавшим сапожникам, Хейкки придерживался профес­сиональной традиции: три дня трудился, четыре — пьян­ствовал и играл в карты.

В Петербурге Хейкки Юнтунен женился на финке Хилме Тахванайнен, предки которой пришли сюда из Финляндии. 2 августа 1915 года родился Суло. Шла война, и жизнь ухудшалась день ото дня, наступал го­лод. Когда в 1918 году часть финских красногвардей­цев, бежавших из Финляндии после поражения рево­люции, направили в город Буй, Юнтунены поехали ту­да вместе с ними. Финны, а их собралось там несколь­ко сотен, понастроили в пригороде двухэтажные дома и стали работать на лесокомбинате, где производили мебель и санки для пулеметов. После того как прави­тельство 'Финляндии в 1920 году объявило амнистию бывшим красногвардейцам, финны запросились обрат­но на родину, а вместе с ними и Юнтунены. Первое время семья Юнтуненых пожила в Оулу, затем — в Тампере, потом год жили в Хельсинки и снова в Тампере, точнее — в Писпале. Там отец успел поработать на обувных фабриках.

«Во время кризиса отец оказался без работы. Хозя­ин завода Алтонен, старый знакомый отца, поставил ему условие: если не будешь подстрекать рабочих и не вступишь в профсоюз, то получишь должность мас­тера. Но отец не принял этого условия. Мать в первые годы работала на трикотажной фабрике в Лапинниеми, а я ходил в фабричный детский сад. Теперь мои роди­тели остались без работы.

Поскольку безработица не кончалась и никакого вы­хода не предвиделось, мы с мамой начали подумывать о возвращении в Советский Союз. И весной 1932 года мы с ней отправились из Котки через Финский залив. Остановились у какого-то каменистого берега. Когда с чемоданами в руках сошли из лодки на берег, раз­дался окрик: «Руки вверх!» Я не понимал по-русски ни слова и спросил у мамы, чего они кричат. Мама отве­тила. Я сказал: «Какого черта руки вверх, когда в обе­их руках по чемодану».

Нам сначала устроили проверку, и мы оказались в Крестах. Потом мне, шестнадцатилетнему парню, уда­лось попасть на стройку, а мама там же устроилась старшим переводчиком: на строительстве работало око­ло 500 финнов. Вскоре второй переводчик, мамин под­чиненный, написал донос, нас арестовали, и мы очути­лись в тюрьме на Шпалерной. Нас отправили в лагерь, расположенный около Арзамаса. Там оказалось много других финнов, которые без разрешения перешли в Со­ветский Союз. В лагере было хорошо поставлено куль­турное обслуживание, в здании старой церкви был устроен кинотеатр, где даже в сильные морозы было тепло. За зиму я просмотрел всю советскую кинопро­дукцию. Весной 1933 года нас перевели на Урал. К то­му времени и отец с Хейкки тоже перешли в Советский Союз, и теперь мы все оказались в одном лагере. Отец, по-видимому, бежал из Финляндии тем же путем, что и мы.

Отец еще оставался в лагере, когда мы втроем уехали в город Надеждинск на Северном Урале. Роди­тели договорились, что наш отъезд будет соответство­вать расторжению их неудачного брака. В Надеждинске я начал было работать на металлургическом заво­де, но поскольку русского языка пока еще почти не понимал, мама отправила нас с Хейкки в Ленинград. Оттуда в 1934 году я приехал в Петрозаводск и больше года проработал на Онежском заводе формовщиком. Но здесь я не поладил с начальством из-за низкого зара­ботка и ушел с завода. В те времена с работы можно было уйти, только если поступал учиться. А в Петроза­водске тогда был рабфак на финском языке с курсом обучения в два с половиной года. Во время учебы на рабфаке я начал заниматься живописью».

Одновременно с учебой на рабфаке Суло Юнтунен учился также в художественной студии Дома народно­го творчества, которую в 1936 году основал Василий Михайлович Агапов, знаток и пропагандист изобрази­тельного и декоративно-прикладного искусства Карелии, родившийся в Петрозаводске 12 марта 1898 года. Пер­вым учителем у Юнтунена был Вениамин Николаевич Попов, ученик Ильи Репина.

В искусстве Карелии В. Н. Попову принадлежит наиболее выдающееся место. Русский по национально­сти, он родился в краю коми-зырян в 1869 году. Много повидав, Попов впервые побывал в Карелии в 1911 го­ду, а позднее окончательно поселился здесь. В июне 1919 года в Петрозаводске открылась художественная школа, и первым ее руководителем стал Попов. Вениа­мин Николаевич снимал маленькую квартирку в доме Милованова на Широкой Слободской улице (ныне Еремеева). На берегу Укшезера, в Царевичах, он по­строил для себя домик и там писал виды окрестностей, портреты. К сожалению, большинство его работ погиб­ло в 1941 году, только несколько картин хранятся в местном музее изобразительных искусств.

Все работы, написанные Суло Юнтуненом в довоен­ные годы, остались в 1941 году в Петрозаводске. Осо­бенно вспоминал он один из самых любимых своих пейзажей: берег Онежского озера, волна бьется о ска­лу, а на воде плавает бревно; этот пейзаж был пода­рен писателю Ялмари Виртанену в день его рождения.

Весной 1945 года Суло Юнтунен вернулся из эва­куации, из Коми-Пермяцкого национального округа, где он преподавал в школе, в Петрозаводск. Он полу­чил известие, что его приняли кандидатом в члены Союза художников уже перед войной. Весть обрадова­ла его еще и потому, что кандидату в члены союза по­лагалась рабочая хлебная карточка.

Когда кончилась война, Юнтунену предложили ра­ботать учителем. Но он подумал: если станет препода­вателем, то времени для живописи не будет. Хотя сама по себе преподавательская работа ему нравилась. «Ес­ли бы меня не тянуло так сильно к живописи, я пошел бы в школу, по крайней мере, во время войны я был не таким уж плохим учителем. И я решил приложить все силы для овладения профессией художника, чтобы потом не пришлось раскаиваться». Чувствуя свою недо­статочную подготовленность, он много читал, экспери­ментировал, работал.

В августе 1947 года Суло женился на Кертту Кюхяля (родилась в 1924 году в Сиеви), с которой познако­мился еще до войны.

Поворотным пунктом в судьбе Юнтунена оказалось участие во Всесоюзной выставке 1951 года. Комиссия Министерства культуры Карелии отобрала для выстав­ки большое количество работ и среди них оказались 4 или 5 картин Суло Юнтунена. Одну работу, которую художник хотел непременно послать на выставку, ко­миссия никак не пропускала, но после настойчивых просьб автора все же уступила. И получилось так, что из всех посланных в Москву работ только эта единст­венная и прошла там окончательный отбор. Пейзаж по­лучил хорошие отзывы критики, а журнал «Огонек» опубликовал его цветную репродукцию. В настоящее время пейзаж «Онежское озеро» хранится в Карель­ском краеведческом музее.

С 1951 года Суло Юнтунен полностью отдался ис­кусству. Кто-то из художников заявил однажды на соб­рании союза, что в Карелии одним искусством никто не проживет, что поневоле придется заниматься еще чем-то другим, чтобы не умереть с голоду. Тогда поднялся Суло Юнтунен и сказал, что никто пока и не попытал­ся так прожить, и объявил, что с этого дня он будет заниматься только искусством. Юнтунен сдержал сло­во. Первые годы было туговато, но постепенно стали поступать заказы, его картины пользовались спросом.

Суло Юнтунена очень привлекала современная те­матика: городские, индустриальные пейзажи, сегодняш­няя деревня. Но немало у него картин нетронутой при­роды — берега, деревья и прочее, хотя, как он сам уточнил в беседе со мной, «больше все-таки привлека­ют меня тематические пейзажи». Однако старые дере­вянные церкви, которых в Карелии много, не манят Юнтунена, потому что писать их стало теперь модно. Московские и ленинградские художники специально приезжают в Карелию, чтобы писать деревянные церк­ви, и это отбило у Юнтунена желание. И людей на его картинах нет. Он рассказывал, что как-то давно вписал в пейзаж людей, но стер их, поскольку они только ме­шают — природа не нуждается в добавлениях.

Периоды самого продуктивного творчества наступа­ли у Суло Юнтунена обычно осенью, когда выпадал пер­вый снег. «Для меня это время всегда было как празд­ник. Оно оказывает глубокое воздействие не только на художника, но, вероятно, и на каждого человека. Это прямо какое-то великое чудо: вечером снега нет и в помине, а утром проснешься — у природы совершенно другая палитра красок. По-моему, первый снег для ху­дожников такая же извечная и неисчерпаемая тема, как первая любовь для писателя. Очень интересна также весна — пейзаж меняется каждый день».

В поисках впечатлений Суло Юнтунен побывал во всех уголках Советской Карелии. Правда, только по од­ному разу прошел он по Калевальскому и Пудожскому районам, зато Соломенное, находящееся под боком у Петрозаводска, вдохновило его на десятки картин. Было и такое, что Юнтунен года два вообще не загля­дывал в Соломенное, полагая, что там все уже насквозь изучено, что никаких новых тем там не найти. Но по­том его снова потянуло в Соломенное. «Приехал я туда и, к своему удивлению, обнаружил, что темы встреча­ются на каждом шагу. Только появились они не оттого, что изменилось Соломенное — изменился я сам и на прежние места смотрел совершенно другими, новыми глазами».

Дача Суло Юнтунена стоит на берегу Укшезера в Косалме. И Укшезеро, и лежащее по другую сторону перешейка Кончезеро изображены на многих его пей­зажах.

Виды олонецкой равнины вначале показались Суло Юнтунену какими-то непривычными, чужими. Однако понемногу и здесь он тоже стал находить темы. Чаще всего Юнтунен доезжал до Ильинского, где живет его хороший друг, художник-любитель Лео Корхонен. Ро­дители Лео, Якко и Мэри, уехали из Финляндии в Ка­наду, в город Ванкувер, оттуда в 1934 году, когда Лео было только четыре года, переехали в Советскую Каре­лию, в поселок Матросы. С 1946 года Лео Корхонен проживает в Ильинском, где много лет проработал на лесозаводе. Между делом он рисовал и писал виды ок­рестных мест, главным образом Ладогу, а в последнее время занимался также резьбой по дереву.

Творческие командировки, организуемые Союзом художников, позволили Юнтунену побывать в Туве (1970), на Дальнем Востоке (1971), в Югославии (1972), на Кольском полуострове (1973), в Башкирии и Западной Сибири (1976). Об этих поездках Юнтунен вспоминал с удовольствием, впечатления от них сказы­вались на его дальнейшем творчестве.

«Экспедиция в Туву, на границу с Монголией, ока­залась самой экзотической. Там все было иное — и при­рода, и люди. Природа Дальнего Востока, к примеру, сильно отличается от карельской, но люди там в боль­шинстве такие же, поскольку туда они переселились в разное время из европейской части страны. А в Туве живут люди местного происхождения, у них свои на­циональные черты. Мы были просто поражены их гос­теприимством: наша группа даже вынуждена была за­явить, что до трех часов дня никаких празднеств устра­ивать не следует, так как поработать тоже надо, чтобы подготовить выставку».

Во время экспедиции на Дальний Восток в 1971 го­ду Юнтунен поработал сначала во Владивостоке и На­ходке, где рисовал порты с судами и кранами, а также постройки, в которых его привлекали контрасты старо­го и нового. Затем он продолжил путь на Сахалин, в описанный Чеховым Александровск. Здесь обилие но­вых впечатлений еще больше ускорило рабочий ритм Суло Юнтунена.

Выставка завершенных акварелей состоялась во Владивостоке. Оттуда Юнтунену захотелось вернуться в Петрозаводск на поезде; дорога растянулась на 11 суток. «Так исполнилась одна заветная мечта моей молодости — увидеть Дальний Восток. Но образ Каре­лии это путешествие ничуть не замутило, напротив — теперь я глубже и яснее вижу ее лицо, потому что впер­вые взглянул на нее из такой дали».

Интересной была также поездка в Югославию осенью 1972 года. Суло Юнтунену особенно запомни­лись города Дубровник и Мостар: «Дубровник меня совершенно околдовал». Особое восхищение художни­ков вызвал старый город.

Осенью 1973 года состоялась поездка на Кольский полуостров. Остановки делали в Мурманске, «лопар­ской столице» Ловозере, Кировске, рабочем поселке Умбе, в Кандалакше. Итогом экспедиции стали две вы­ставки: одна в Мурманске, вторая — в Кировске.

Весной 1976 года Юнтунен в составе группы из шес­ти художников разных национальностей совершил даль­нюю поездку на новые нефтяные и газовые разработки в Западной Сибири. Часть пути группа летела на вер­толете. Остановки делали в Тюмени, Сургуте, Ханты-Мансийске, Салехарде и Березове. Среди творческого наследия художника сохранились результаты экспеди­ции — виды мест, где когда-то работали и финские ис­следователи, начиная с Кастрена.

В мае 1979 года я встретился с Суло Юнтуненом, когда он только что вернулся домой из довольно утоми­тельной поездки в Забайкалье, где строилась новая железная дорога. Вся поездка длилась меньше двух не­дель, и в ее программу входили открытие большой (1200 работ) выставки в Улан-Удэ, заседание правле­ния Союза художников Российской Федерации (Юнту­нен был членом правления) и ознакомительные выезды в окрестности города.

Из поездок, в которых участвовал Юнтунен, следует упомянуть самую раннюю, состоявшуюся вскоре после войны. Тогда в составе экспедиции биологического фа­культета Петрозаводского университета он работал в поморском селе Гридино. Эта поездка, в ходе кото­рой он сделал множество рисунков, явилась важным толчком для его занятий искусством.

В других краях Севера Суло Юнтунен тоже бы­вал — писал картины, организовывал выставки. Город Архангельск, по мнению художника, приятный и краси­вый, особенно для тех, кто ценит старое строительное искусство, в городе много домов, принадлежавших преж­де купцам и мореходам; подобных деревянных хором Юнтунен, по его словам, нигде больше не видел. Неда­леко от Архангельска, при деревне Малые Корелы, имеется музей под открытым небом, раскинувшийся на площади в 130 гектаров. Музей был открыт в 1973 го­ду. В Малые Корелы перевозят со всей Архангельской области наиболее значительные памятники деревянного зодчества: церкви (в частности, церковь Вознесения Господнего, построенную монахами Соловецкого мона­стыря в 1669 году), часовни, колокольни, ветряные мельницы, жилые дома, бани, риги, амбары — со всей подобающей им утварью. Постройки размещены на территории музея так, что они гармонично вписались в ландшафт.

Много тем нашел Юнтунен на Двине. «Я ни на од­ной реке не видел такого оживленного судоходства».

Понравился Суло Юнтунену и такой объект, как Че­реповецкий металлургический комбинат. Туда он ездил дважды. «Большая индустрия глубоко трогает меня», — признался художник. В его мастерской накопилось мно­го материалов из Череповца. Некоторые из этих работ экспонировались на выставках в Петрозаводске и на Всесоюзной выставке в Москве, а также на зональной выставке в Вологде.

Большое количество работ, которые Суло Юнтунен показал мне в мастерской, заставило меня поверить рассказам о его невероятном трудолюбии и работоспо­собности. Когда я спросил его о распорядке дня, Юнту­нен ответил, что встает рано, завтракает своей люби­мой гречневой кашей и пешком идет в мастерскую. Летом начинает работать с шести утра, в другое время года на час-полтора позднее. Под тихую музыку из ра­диоприемника он работает примерно до двух-трех часов дня, после чего идет домой обедать и больше в этот день в мастерскую не возвращается. «С набитым жи­вотом нет смысла браться за серьезную работу — ни в искусстве, ни в чем другом. Если, пообедав, попыта­ешься работать над картиной, то больше напортишь, чем сделаешь что-то полезное».

В первое время, по словам Юнтунена, он каждую картину писал от начала до конца. Впрочем, «конец» довольно трудно заметить.

Много лет прошло, прежде чем Суло Юнтунен вы­работал для себя наиболее подходящий метод работы: в заделе у него одновременно находится целая серия в двадцать — тридцать картин. «Сегодня, например, я беру полотно, которое последний раз трогал пару меся­цев назад. Смотрю на него свежим глазом и сразу ви­жу какие-то огрехи. Исправляю ошибки и снова уби­раю картину с глаз долой. Потом беру другую работу и опять замечаю недостатки, которые необходимо ис­править. Таким способом я экономлю время, и меньше получается брака. Вот это условие — возможность взглянуть по-новому на свою работу — очень важно не только для живописца, но, в сущности, и для любого другого труженика. Это видно, например, и в том, что когда долго живешь на одном месте, а потом уезжа­ешь куда-нибудь хотя бы на несколько дней, то, воз­вратившись, удивляешься: все стало новым и интерес­ным! Но этот период длится каких-то пару дней».

Суло Юнтунен как художник вначале не имел до­статочного профессионального образования, и он сам хорошо это понимал. Однако упорная работа и разно­образное экспериментирование позволили ему хорошо овладеть техникой и найти свой собственный по­черк.

Самым главным учителем для Суло Юнтунена был, как уже отмечалось, В. Н. Попов. Из финских худож­ников наиболее глубокое впечатление на него произвел Аксели Галлен-Каллела, особенно его работы на темы «Калевалы». Юнтунен рассказывал, что лично он Кале­вальскую тематику, столь сильно захватившую худож­ников Советской Карелии, обходит стороной, потому что «Галлен-Каллела так глубоко вошел в мою душу. Уж если иллюстрировать «Калевалу», то надо выработать что-то свое собственное, самостоятельное. Ведь по чу­жим следам брести не годится». Большое влияние на Юнтунена оказали своей самобытностью также Хуго Симберг и Юхо Риссанен.

Однако современное искусство Финляндии, с кото­рым Юнтунену довелось познакомиться во время поез­док в нашу страну, показалось ему весьма чуждым.

Осенью 1975 года в связи с 60-летием Суло Юнтуне­на в Петрозаводске в помещениях Музея изобразитель­ных искусств и Выставочного зала Союза художников была устроена юбилейная выставка, на которой демон­стрировались 315 работ художника. Ректор Петроза­водского университета Михаил Шумилов, который и сам когда-то занимался живописью, так охарактеризо­вал Суло Юнтунена: «Я открыл в нем человека энер­гичного, целеустремленного, волевого, скромного и лю­бознательного, обладающего к тому же совершенно осо­бым призванием к искусству. Как только разговор за­ходит о проблемах искусства, Суло сразу же теплеет душой и, забывая о своей природной молчаливости, на­чинает высказывать интересные мысли относительно целей и задач, которые стоят перед искусством, и за­щищать принципы реализма. Его поведение всегда вы­зывало у нас уважение и восхищение. Его мастерство возрастало год от года, все увереннее и гармоничнее становилась его цветовая палитра. Неудовлетворен­ность и требовательность по отношению к себе застав­ляли его полностью переделывать многие уже готовые картины, заново решать их темы. В этом он всегда был безжалостен к себе».

Большой знаток изобразительного искусства Каре­лии В. М. Макаревич в своей вводной статье к альбо­му работ Суло Юнтунена (издан в 1972 году), анали­зируя творческий путь художника, заметил, в частнос­ти: «Юнтунен верен лучшим традициям реализма. Его произведения пронизаны оптимистическим отношением к жизни, наполнены эмоциональным восприятием при­роды, окружающей человека».

Из учеников Суло Юнтунена прежде всего следует назвать его сыновей Олави (Олег) 1948 года рождения и Антти (Андрей), родившегося в 1949 году. Оба они с малолетства занимались под руководством отца рисо­ванием и живописью. Вместе с отцом ходили по окрест­ностям Петрозаводска, часто бывали в Соломенном. Олег помогал отцу расписывать своды и стены краевед­ческого музея. Демобилизовавшись в 1971 году из ар­мии, он стал учиться на отделении графики в Ленин­градском институте имени Герцена. Закончив институт в 1975 году, Олег вернулся в Петрозаводск в качестве преподавателя детской художественной школы. В том же году он был принят в Союз художников.

Андрей Юнтунен пять лет учился в одной из ленин­градских художественных школ, но потом поступил в Петрозаводский университет на отделение финского языка и литературы. После окончания университета он пошел работать переводчиком в издательство «Про­гресс», где работала и Кертту Юнтунен, мать Олега и Андрея.

В конце 1980 года я получил из Петрозаводска весть, что 19 ноября 1980 года после тяжелой болезни умер Суло Юнтунен.

Одним из наиболее одаренных художников Карелии, без всякого сомнения, был Осмо Бородкин. Он родил­ся 8 июля 1913 года в северно-карельской деревне Оланге. Во время учебы в Петрозаводском педучилище изучал искусство под руководством В. Н. Попова, за­тем работал в Кестеньге преподавателем рисования и музыки. С 1938 по 1941 год он снова учился — теперь уже в Ленинградском художественно-педагогическом училище. Потом воевал, и в конце войны был тяжело ранен под Штеттином. Оправившись от ранения, Бо­родкин остался инвалидом, однако, несмотря на это, го­рячо взялся за работу. Только по «Калевале» он создал более ста иллюстраций — акварелью и карандашом. 1949-й, последний год своей жизни Осмо Бородкин прожил в Пряжинском районе.

Георгий Адамович Стронк (родился 10 октября 1910 года) первый раз приехал в Карелию в 1936 году в составе фольклорной экспедиции; он тогда был еще студентом Академии художеств. Стронк известен в ос­новном как график. Одной из крупнейших его работ является оформление подарочного издания «Калевалы», вышедшего в 1956 году. Создал он и большое количе­ство портретов, в частности сказителей и рунопевцев — таких, как Татьяна Перттунен, Мария Ремшу, Матвей Коргуёв, Т. Фофанов и Н. А. Ремизов. Работы Георгия Стройка хорошо представлены в его книге «По Каре­лии» (1973, 1978).

Тамара Григорьевна Юфа (родилась 2 марта 1937 года в Липецкой области) приехала в Карелию в 1960 году, работала в Ладвинской школе учителем рисования. Она полюбила Карелию, ее природу и оста­лась здесь жить. С тех пор она продуктивно работала над темами сказок, легенд, былин и даже «Калевалы». В ее оформлении вышли книги избранных рун «Кале­валы» (1967, 1971, 1973), а также многочисленные книжки для детей.

Художников карельского происхождения в настоя­щее время немного. Из них наибольшей известностью пользуется, по крайней мере в Финляндии, Виталий (Вячеслав) Добрынин. Он родился в Ухте 24 декабря 1954 года (по паспорту — 1 января 1955 года). Его отец, Хуоти Добрынин (Хювёнен), родился в деревне Мунанкилахти на берегу Китехенъярви; эта деревня, как и все другие вокруг Аконлахти (Бабьей Губы), обезлю­дела вскоре после войны. Дед Виталия, Пянттё, про­слыл хорошим «стареншиком», то есть сказочником. Мать Виталия, Оксение, дочь Кирилы Павлова, была родом из Суопасалмы. Хуоти и Оксение поженились в Коми АССР, куда они были эвакуированы во время войны.

Виталий, закончив в Ухте среднюю школу, учился на художественно-графическом отделении Петрозавод­ского педучилища, затем, отслужив в армии, поступил в Ленинградский художественный институт, где в тече­ние пяти лет изучал живопись и графику. В конце уче­бы Добрынину предложили на выбор место преподава­теля в двух художественных вузах — в Донецке и Ви­тебске. Но он вернулся в родную Карелию, последовав, совету своего глубоко почитаемого учителя Матти Пирхонена: «Послушай, парень, ты должен вернуться до­мой и здесь остаться!» Так Виталий стал основателем и руководителем художественной школы в городе Кос­томукше. И его жена, окончившая ленинградский ху­дожественный вуз, тоже стала преподавателем этой школы.

Добрынин пишет маслом пейзажи и портреты, но есть у него и акварели. В прошлые годы он основатель­но походил по следам Э. Леннрота по обе стороны го­сударственной границы. На финляндской стороне пре­восходными гидами для него оказались Сирпа и Марк­ку Ниеминены из Кухмо. В результате их совместных поездок получилось около тридцати картин. По другую сторону границы, в Советской Карелии, поле деятельно­сти Виталия гораздо шире. Художник подсчитал, что, идя тропою Леннрота, он должен посетить тридцать семь деревень; он уже побывал почти в двадцати и на­писал там немало этюдов. В качестве путеводителей в своих поездках Добрынин использует издание путе­вых записей Э. Леннрота и замечательную книгу К. Инха «В краю песен «Калевалы»».

Признанным оформителем и иллюстратором книг яв­ляется Николай Иванович Брюханов. Он родился 4 де­кабря 1918 года в маленьком городке Вышний Волочек Тверской губернии. Во время войны воевал некоторое время на Карельском фронте. С 1958 года, после окон­чания Ленинградского института имени Репина, он жи­вет в Карелии. Из многих иллюстрированных Брюха­новым книг мне наиболее знакомы сборник карельских пословиц и поговорок, составленный Г. Н. Макаровым (1969), сборник карельских сказок о киндасовцах, со­ставленный и переведенный А. С. Степановой («Были-небылицы», 1973), и еще две книги карельских сказок (1969, 1977). Книжная графика Брюханова порой до­вольно слабо связана с народными культурными тради­циями, по крайней мере карельскими, но она красочна, богата фантазией и юмором и наверняка оказывает воздействие на юных читателей.

У меня уже была написана короткая справка о Мюде Мечеве, когда я услышал, что в мае 1979 года он приедет к нам в Суоми. Во время нашей встречи 12 мая я попросил Мечева рассказать о себе, о том, как юн познакомился с Карелией и как работал над иллю­страциями к «Калевале».

«Родился я 31 марта 1929 года в старом районе Москвы, недалеко от дома, который принадлежал ког­да-то Льву Толстому. В этом районе проживает много коренных москвичей. Правда, мои родители не были москвичами, они приехали из Сибири. Моя мама, Ма­рия Матвеевна Мечева, родилась на Урале, в семье потомственного мастера-оружейника. Отец происходил из старинного русского рода Пантелеевых-Киреевых. Его отец, мой дед, по образованию инженер и лесовод, имел чин действительного статского советника. В Сиби­ри дед был известен как строитель, строивший, в част­ности, железную дорогу к Байкалу. Он занимался так­же ихтиологией, изучал возможности разведения ря­пушки в Байкале. А еще он был академиком Импера­торской Академии наук.

Моей маме сейчас 81 год, она педагог и работала заведующей кафедрой педагогики в пединституте име­ни Ленина. Училась она не только в России, но также в Колумбийском университете Нью-Йорка и была еще стажером в Гарвардском университете. Отец во время первой мировой войны был офицером, получил конту­зию и после этого больше не воевал. Позже он захотел учиться на художника, но ему не удалось довести учебу до конца. Несмотря на это, отец стал прекрасным художником. А кроме того, он работал еще в куколь­ном театре. Отец умер в 1945 году.

Таким образом, я происхожу, на мой взгляд, из по­разительно интересной семьи, поскольку предки мате­ри были крестьянами и ремесленниками, людьми тяже­лого физического труда, а по линии отца я потомок довольно богатого и интеллигентного рода, занимавшегося культурой, наукой и искусством. От них, надо по­лагать, я и унаследовал именно те свойства, которые так пригодились мне во время моей жизни на Севере и в работе с «Калевалой». От мамы я перенял крепкое здоровье и серьезное отношение к тяжелому труду. А свой интеллект я, кажется, наследовал от предков отца.

К искусству я впервые прикоснулся дома. У нас бы­ла очень большая библиотека, в ней только по искусст­ву насчитывалось около двух тысяч книг. Сейчас этой библиотеки уже нет, она погибла во время войны. Но в детские годы мне и в голову не приходило, что буду художником. Я представлял себя писателем.

Почти всю войну я прожил в Москве. В 1945 году, после войны, я начал учиться в художественно-промыш­ленном училище, бывшем Строгановском, где готовили мастеров прикладного искусства. Там я проучился три года. Затем еще три года учился в художественном ин­ституте имени Сурикова.

Под конец учебы я глубоко разочаровался в тех по­знаниях, которые мне давали. Вот тогда-то и выпал для меня счастливый случай. В 1949 году я прочитал в «Литературной газете» объявление о всесоюзном кон­курсе на иллюстрирование «Калевалы». От самого сло­ва «Калевала» веяло чем-то таинственным и заманчи­вым. Я кинулся в библиотеку, взял эту книгу в перево­де Бельского и начал читать. С первых же страниц мне стало казаться, что с «Калевалой» я смогу достичь то­го, чего не сумел получить от учебы, иначе говоря, най­ду свою особую фантазию и неистощимый заряд твор­ческих сил. Я сказал маме, что ухожу из института и приступаю к иллюстрированию «Калевалы».

И я принялся изучать эпос. Ходил в библиотеку име­ни Ленина читать литературу по искусству Финляндии и Карелии, а также научные работы по материальной культуре и всякие другие книги, которые, на мой взгляд, могли помочь мне в работе.

Через три-четыре месяца я сделал десяток работ. Они, понятно, получились очень наивными, романтиче­скими, однако в них, пожалуй, все же отразилось мое представление о «Калевале». Я отправил их в Петроза­водск, на конкурс. С нетерпением и тревогой ждал я итогов конкурса. И незадолго до Нового года пришла телеграмма, в которой сообщалось, что я получил третью премию. Это была первая настоящая победа в моей жизни. Мне в то время было двадцать лет. Потом ко мне приехал Сергей Иванович Лобанов, ди­ректор государственного издательства Карелии, и спросил, желаю ли я поехать в Петрозаводск и там по­работать над иллюстрированием «Калевалы». Я, конеч­но, ответил, что очень хочу, но у меня, мол, нет ни ма­лейшего представления, как и где я там буду жить, и что у меня совсем нет денег. Лобанов заявил, что он понимает меня, но объяснил, что бояться мне нечего, потому что когда-то ему самому пришлось спать на сво­ем рабочем столе, поскольку негде было ночевать. «Вот и ты можешь спать на столе в издательстве», — успокоил меня Лобанов.

Приехал я в Петрозаводск и первые недели действи­тельно спал в издательстве, пока не подыскал себе жилье. Я хотел найти такой дом, где была бы говоря­щая по-русски крестьянская семья, которая помогла бы мне в работе над «Калевалой» и познакомила с ме­стными людьми. Кроме того, хотелось, чтобы это жилье находилось поближе к Петрозаводску, аэродрому, железной или автомобильной дороге, поскольку я рас­считывал побывать в разных местах Карелии и Рус­ского Севера. Такую квартиру я нашел в Соломенном, в доме старой крестьянки Анны Степановны Красико­вой, уроженки Архангельской области. Она оказалась первой, в ком я увидел отпечаток духовной культуры народов Севера. До революции Анна Степановна была богатой крестьянкой, вместе с мужем они владели ма­ленькой пимокатной фабрикой. После революции ее муж стал директором Соломенского лесозавода. Анна Степановна знала местные обычаи и людей, поскольку жила в Соломенном с 1919 года. И я поселился в мезо­нине ее дома.

В первые же дни я начал приглядываться к людям, наблюдать, как они живут, какие у них дома, как они разговаривают, как выглядят. Я всматривался в людей, чтобы найти среди них типы эпических героев, потому что до сих пор считаю «Калевалу» реалистическим про­изведением. Мне кажется, что основу рун составляет реальная действительность, что герои, воспетые в «Ка­левале»: Вяйнямёйнен, Куллерво, Лемминкяйнен, Илмаринен — жили когда-то на самом деле. Вот такое у меня представление о «Калевале».

Был у меня в Соломенном еще один добрый знако­мый — Александр Степанович Ермолаев. Это был пото­мок древнего новгородского рода, однако в его лице, как и в лицах многих русских людей, живущих на Се­вере, проглядывали, так мне казалось, какие-то финно­угорские черты. Он стал моей первой моделью при создании образа Вяйнямёйнена. Александр Степанович служил священником в соломенской церкви Петра и Павла и умер в 1958 году.

Одновременно я осваивал вещественный материал народной культуры, который видел в Соломенном и окрестных деревнях, а также в петрозаводском истори­ко-краеведческом и других музеях. Издательство предо­ставило мне для работы два года. Сначала мне каза­лось, что это слишком много. Но стоило всерьез взять­ся за дело, как сразу понял, что этот срок чересчур мал. Мне теперь кажется, что два года — это, в сущно­сти, насмешка, что только бюрократ мог назначить та­кой смехотворный срок. Серьезный художник не дол­жен соглашаться на подобное условие, ему надо дать возможность работать столько времени, сколько потре­буется. Все же мне удалось убедить работников изда­тельства в том, что им придется ждать столько време­ни, сколько я сочту необходимым. И вот в первый раз на иллюстрирование «Калевалы» у меня ушло семь лет. Издательство «Карелия» выпустило книгу в свет в 1956 году, в нее вошли 117 черно-белых и цветных иллюстраций, изготовленных мной. Но первая «Кале­вала» все же еще не настолько удовлетворяла меня, чтобы я мог считать работу законченной.

После этого я остался в Карелии еще на десять лет. Но потом вернулся в Москву, так как понял, что для успешной работы мне необходимо основательно по­учиться у старых мастеров книжной графики, а эти мас­тера жили в Москве. Возвращение в Москву стало для меня непременным условием становления собственного художественного стиля и совершенствования методов работы. Я провел в поисках еще почти шесть лет. По­стигал технику гравюры, потому что хотел, чтобы сле­дующая моя «Калевала» была иллюстрирована гравю­рами.

Конечно, я понимал, что рисовать «Калевалу», сидя в Москве, отнюдь не лучшее решение. Я считал, что мне следует вести приблизительно такой же образ жизни, какой вел раньше, в Соломенном. То есть дол­жен заниматься физическим трудом, ходить по дерев­ням, бегать на лыжах, косить сено, выращивать кар­тошку — словом, делать то, что может помочь мне войти в круг древних представлений об окружающем мире. И тогда я построил себе маленький домик на Бараньем Берегу, рядом с Петрозаводском. В этом домике, едва только начался 1967 год, я сел за стол и начал рисо­вать новые иллюстрации к «Калевале».

Эта новая работа явилась, по сути, моей первой серьезной попыткой иллюстрировать «Калевалу», ибо на сей раз мне удалось, кажется, с большим тактом и глубиной проникнуть в мир и жизнь героев эпоса.

Я считал, что «Калевала» — книга таких драматиче­ских и лирических контрастов, что гравюры следует на­печатать достаточно темными на очень белом фоне. Мне хотелось добавить еще какую-нибудь краску, но какую именно, я тогда не знал. Позднее я решил, что лучше всего к белому и черному добавить красный цвет. Мне кажется, что такое сочетание цветов создает правиль­ное восприятие эмоционального настроя эпоса. И книга получилась именно такая.

В этой связи должен сказать, что работаю я очень медленно. Но художник, по-моему, и должен медленно работать. Пожалуй, за всю свою жизнь он может со­здать всего лишь четыре-пять подлинных творений, не больше. Ведь каждое произведение, которе сам автор ценит, требует огромного заряда энергии, какой-то час­ти жизни. В этом отношении я придерживаюсь тради­ций старого русского искусства. Александр Иванов, на­пример, писал одну свою картину 21 год, профессор Йордан 18 лет писал копию с картины Рафаэля. Для меня они являются путеводными звездами, примером для подражания.

Сначала я сделал эскизы по всем темам «Калева­лы». Затем развесил их у себя в мастерской в том по­рядке, в каком они должны печататься в книге. Каж­дый день я разглядывал их, снимал те, которые каза­лись хуже, и рисовал заново. Когда работа подошла к концу, эскизы висели по всем стенам. Затем я начал резать гравюры. Кстати, считаю, что современный ху­дожник сам должен уметь вырезать гравюры, а не по­ручать их изготовление кому-то другому. Поскольку гравирование — очень долгая и трудоемкая стадия ра­боты, у меня на нее ушло около пяти лет. И вот спустя семь лет, в 1974 году, новые иллюстрации к «Калевале» были готовы, На эту работу потребовалось, таким обра­зом, столько же времени, что и в первый раз.

Работая над новыми иллюстрациями к «Калевале», я изъездил вдоль и поперек всю обширную террито­рию Русского Севера — Ладогу, Онего, Баренцево мо­ре, реку Онегу, Кольский полуостров и Канин Нос, ле­са и тундру. Всюду я старался высмотреть все, что со­хранилось от старого уклада жизни, от традиционной материальной культуры. Особенно большое значение имели для меня две поездки в Финляндию, благодаря которым я смог увидеть в музеях собрания финской ма­териальной культуры. Там мне подарили много пре­красных изданий по этнографии и народному искусст­ву. Кроме того, я все время всматривался в людей, в их лица, внимательно рассматривал пейзажи Финлян­дии.

Вот такая основа была у меня при работе над «Калевалой».

В заключение могу сказать, что я считаю себя счаст­ливым человеком, потому что нашел в своей жизни произведение, которое полюбил и которое соответству­ет моим представлениям о правде, справедливости, по­этичности и красоте. Я очень желал бы, чтобы судьба дала мне возможность и в третий раз иллюстрировать «Калевалу»».

После того состоявшегося десять лет назад нашего разговора Мюд Мечев стал еще более известен в Суо­ми. Его работы демонстрировались на финляндских выставках. Последняя выставка «Иллюстрации к хро­нике Нестора»[13] состоялась в Хельсинки в 1989 году. А в 1988 году Мюд Мечев был избран членом-коррес­пондентом Академии художеств СССР.

В последние годы Мечев, наряду с основной работой в изобразительном искусстве, всерьез занялся также литературой, реализуя таким образом мечту молодости. В 1987 году журнал «Север» опубликовал один рассказ Мюда Мечева — прекрасный образец его писательского дарования, а в 1989 году в издательстве «Карелия» вы­шла его книга «Портрет героя» о жизни подростка в Москве в годы войны.

Приезжая в Петрозаводск, я всегда охотно посе­щаю здешний краеведческий музей. Музей был открыт еще в 1871 году в доме губернатора Олонецкой губер­нии. Но с 1936 года он занимает построенное в 1832 го­ду здание Александро-Невского собора, которое было специально переделано для этой цели.

В январе 1985 года, когда я знакомился в музее с выставкой, посвященной 150-летию «Калевалы», мое внимание привлек бюст Архиппы Перттунена, приобре­тенный музеем в предшествующем 1984 году. Этот бюст изготовлен в Ленинграде по анатомо-антропологическо­му методу с применением рентгеносъемки по останкам, выкопанным из могилы Архиппы на ладвозерском ост­рове Калмосаари.

Впервые я познакомился с краеведческим музеем еще при первой моей поездке в Петрозаводск в июле 1957 года. Однако особенно мне запомнилось посеще­ние музея 4 апреля 1966 года, когда я пришел туда с группой моих студентов-практикантов. Наш экскурсо­вод, Николай Гринин, уроженец деревни Святнаволок, превосходно рассказал нам об этнографических досто­примечательностях музея. Позднее Гринин работал в музее «Кижи», а с 1972 года до конца своей жизни был ответственным секретарем редакции журнала «Пу­налиппу».

Многих финнов, наверное, заинтересовал бы и музей народных музыкальных инструментов, открытый в здании Музыкального училища на улице Свердлова в Петрозаводске. Студенты училища совершили за по­следние годы ряд фольклорных экспедиций во все края Карелии и привезли немало разных старинных инстру­ментов. Во время экспедиций они также записывали на магнитофон народную музыку.

В прионежском селе Шелтозеро в 1967 году был открыт музей вепсской культуры. Инициатором и осно­вателем его стал совхозный слесарь и сварщик Рюрик Петрович Лонин, родившийся 22 сентября 1930 года в деревне Каскесручей. Увлечение музейным делом по­явилось у него, когда он, движимый интересом к тради­циям и фольклору своего народа, начал в свободное от работы время записывать произведения устного народ­ного творчества. В 1964 году Лонин приступил к целе­направленному сбору старинных предметов крестьян­ского труда и быта. Вскоре вещей набралось столько, что дома у него уже некуда стало их складывать. В 1967 году Лонину для хранения экспонатов выдели­ли две комнатки в здании сельской библиотеки, но и они тоже быстро заполнились, тем более что многие односельчане и школьники поняли значение своего на­родного музея и начали приносить вещи. 1 января 1980 года Шелтозерский музей преобразован в отдел Карельского краеведческого музея. Рюрик Петрович Лонин переведен из совхозных мехмастерских в музей на должность научного сотрудника. Теперь у него есть помощница в музейной работе — местная вепсянка Людмила Ивановна Чуркина; она, вместе с Лониным, в июле 1988 года с большим знанием дела продемонст­рировала фонды музея нашей финско-советской кино­группе. В настоящее время в музее хранится уже около пяти тысяч экспонатов.

Долгие годы музей ютился в тесных неприспособ­ленных помещениях. Только в 1989 году положение из­менилось к лучшему: музей переехал в дом Мелькина — один из самых красивых в Шелтозере, построенный еще в первой половине XIX столетия. Лонину и его едино­мышленникам удалось добиться реставрации дома, и теперь все здание, вплоть до наличников, резных причелин и балконов, имеет совершенно такой же вид, ка­ким оно было прежде. С 1980 года шелтозерскнм музе­ем руководит местный уроженец, вепс Александр Мак­симов.

В Калевале тоже имеется свой маленький краевед­ческий музей, находящийся в здании бывшего Дома культуры.

Некоторые деятели культуры Карелии в беседах со мной высказывали прекрасную идею о создании ка­рельского дома-музея, который следовало бы открыть в Пирттилахти — перевезти туда какой-нибудь старый крестьянский дом с амбарами, баней, хозяйственным снаряжением и домашней утварью — со всем, что при­нято было иметь в карельском доме. Эта мысль давно уже витала в воздухе, высказывалась она и печатно, на­пример, такими страстными патриотами своего края, как Пекка Пертту и Матти Пирхонен.

Долгое время у меня в рукописи «Этюдов» не было практически ни слова о Финском драматическом теат­ре, так как я полагал, что слишком мало знаю о его деятельности. Однако пробел этот не давал мне покоя, потому что в жизни финского и карельского населения Петрозаводска и всей Карелии именно национальный театр является одним из важнейших культурных цент­ров. К тому же в какой-то степени я все же знаком с театром, не раз бывал на его спектаклях, читал о нем, беседовал с его главным режиссером Тойво Хайми, а также с Владимиром Богачевым, который тоже рабо­тал в этом театре.

В Советской Карелии уже в 1920-х годах активно действовали довольно многочисленные кружки театраль­ной самодеятельности. В 1929 году тогдашнее прави­тельство Карельской республики приняло решение о со­здании национального театра и для начала направило в Ленинград группу молодежи в театральное училище. В состав группы входил Рагнар Нюстрем (Руско), ко­торый родился в Хельсинки 7 сентября 1898 года» уча­ствовал в «красном бунте» (в революции 1918 года), затем пришел в Карелию. В училище он и сам учился, и других обучал: изучая режиссерское дело, препода­вал технику речи. В 1932 году Нюстрем и его товарищи закончили учебу и, вернувшись в Петрозаводск, стали костяком театральной труппы, в которую был преобра­зован руководимый Гуно Севандером любительский драмкружок. Севандер, родившийся в Оулу в 1898 году, в 1931 году приехал в Карелию из США, где он уже участвовал в театральной самодеятельности финских эмигрантов. В октябре 1932 года петрозаводский театр, главным режиссером и художественным руководителем которого стал Рагнар Нюстрем, открыл свой первый се­зон премьерой спектакля по пьесе Бориса Лавренева «Разлом».

Репертуар петрозаводского театра с самого начала стал складываться в духе революционной романтики и социалистического строительства. Причиной такого по­ложения явилось, вероятно, то обстоятельство, что зна­чительная часть работников театра принимала участие в революции и гражданской войне, а к ним еще приба­вились те, кто приехал позднее строить социализм из Финляндии и Америки.

В 1930-х годах театр ставил кроме «Разлома» такие пьесы, как «Оптимистическая трагедия» Всеволода Виш­невского, «Любовь Яровая» Е. Тренева, «Гибель эскад­ры» А. Корнейчука — итого четыре спектакля на темы революции; впрочем, названные пьесы шли в то время по всему Советскому Союзу. Однако в эти же годы те­атр поставил и две финские пьесы: «Куллерво» А. Ки­ви и «Даниель Хорт» Веккселля. В репертуар вошли также несколько пьес, написанных литераторами Совет­ской Карелии, из них наибольшей популярностью поль­зовался, пожалуй, мюзикл «Господин Мел пери идет на войну» (пьесу о событиях 1919 года в Карелии написа­ли Я. Виртанен и Л. Луото, музыку к спектаклю — К. Раутио и Л. Еусинен).

Волна арестов и ссылок 1937 года коснулась и Фин­ского театра. Осенью был арестован Рагнар Нюстрем как один из членов контрреволюционной националисти­ческой организации, руководимой Ровио и Гюллингом, хотя никакой такой организации вообще не существова­ло. Эта «контрреволюционная деятельность», согласно обвинению, выражалась, в частности, в том, что Р. Нюстрем руководил постановкой трех спектаклей по пьесам писателей-эмигрантов Лаури Луото, Аллана Виртанена и Ялмари Виртанена... Честное имя Рагнара Нюстрема было восстановлено в 1956 году.

В 1940 году режиссером и художественным руково­дителем театра стал выпускник Московского театраль­ного института Теппо Котсалайнен, ингерманландец, 1910 года рождения. Говорят, что это был талантливый артист и режиссер. Он поставил, например, спектакли по пьесам Киви «Сапожники из Нумми» и «Обручение», а также Майю Лассила — «Мудрая дева». К сожале­нию, Котсалайнен недолго работал в Финском театре: осенью 1941 года он погиб в бою у Сулажгоры.

В начале 1943 года маленькая труппа Финского те­атра возобновила свою работу в городе Вельске Архан­гельской области. Художественным руководителем на сей раз стал москвич Николай Васильевич Демидов, ученик знаменитого Константина Станиславского. С собой Демидов пригласил поехать В. Н. Богачева, который только что получил диплом об окончании учи­лища при Малом театре.

Поздней осенью 1943 года театр перебрался из Вельска в Беломорск. Во время войны в этом малень­ком городке, живописно раскинувшемся на берегах и островах реки Выг, оказалось необычайно много приез­жих, потому что сюда переехали и правительство Со­ветской Карелии, и штаб Карельского фронта. С жиль­ем было очень трудно, однако театр работал, причем не только в Беломорске, но и выезжал со спектаклями в прифронтовую полосу.

Демидов подготовил спектакль «Кукольный дом» Ибсена, и 10 января 1944 года состоялась его премьера. Спектакль имел столь огромный успех, что о нем со­общила даже Москва. При этом самые похвальные от­зывы достались исполнительнице главной роли — Ирье Вийтанен. К сожалению, уже в следующем 1945 году Ирья Вийтанен трагически погибла в Олонце.

Летом 1944 года боевые действия на территории Ка­релии закончились. Финский театр возвратился в Пет­розаводск. Но в столице не нашлось свободного поме­щения, и тогда театр уехал в Олонец, где местный Дом культуры был на время предоставлен театру. Осенью 1945 года, по инициативе Демидова и Богачева, театр стал «передвижным», поскольку большую часть време­ни гастролировал по районам Карелии.

С 1945 года, после ухода Демидова, художественное руководство осуществляла режиссерская коллегия — С. Туорила, Т. Ланкинен и В. Суни.

Вальтер Суни, финн-ингерманландец, сын кантора дедургофской приходской церкви, пришел в Финский театр в 1940 году; ранее он был актером финского те­атра в Ленинграде. С 1950 до 1964 года Вальтер Суни работал художественным руководителем петрозаводско­го театра.

В 1949 году театр вернулся в Петрозаводск, в пере­деланный для него бывший Дом крестьянина. А в 1965 году театр получил новое современное здание, в котором продолжает работать по сей день. В этом новом здании первым был поставлен спектакль «Куллерво» Эркко. Руководил постановкой Тойво Хайми. С тех пор Хайми поставил около тридцати спектаклей, в том числе много пьес финских авторов, в частности, инсце­нировку романа Вяйне Линна «Здесь, под Северной звездой».

Под руководством Т. Хайми театр много гастролиро­вал по Советскому Союзу: ездил в Эстонию, Ленин­град, Москву, Йошкар-Олу, Сыктывкар — и везде, ра­зумеется, спектакли шли на финском языке. Много раз приезжал театр к нам, в Суоми, а весной 1979 года вы­ступал с инсценировкой «Калевалы» в восемнадцати городах Швеции, где большинство зрителей составляли шведские финны.

Тойво Хайми родился в 1931 году в Ленинграде. Его отец, Симо Хайми, уроженец деревни Росмиттала Колтушского прихода, выращивал картофель и зани­мался забоем скота. Мать была питерской финкой; дед матери, по фамилии Линдрос, происходивший из финляндских шведов, когда-то пришел в Петербург, чтобы поработать, да так и остался там жить.

Уже в школьные годы Тойво Хайми увлекался дек­ламацией, участвовал в спектаклях ученического драм­кружка. Закончив в Ленинграде финансовый техникум, Тойво приехал в 1949 году в Петрозаводск; здесь он начал заниматься в студии, которая открылась в 1951 году при театре, а с 1952 по 1957 год учился в Ленинградском театральном институте. Затем Хайми работал в Финском театре актером и режиссером, а по окончании режиссерских курсов в Москве — режиссе­ром.

Финский театр всегда стремился пополнять свой ре­пертуар пьесами писателей Советской Карелии. Крас­норечивый пример тому — совместная работа с Яакко Ругоевым над его пьесой «Огни Марикоски». Этот спектакль о строителях гидростанции в глухой лесной деревне (постановка Суло Туорила, музыка Калле Рау­тио) зрители увидели осенью 1947 года, театр выступал с ним и позднее, уже в Петрозаводске.

В 1950-х годах из пьес карельских авторов ставились только «Глушь пробуждается» Николая Яккола и Тойво Ланкинена (1956) да еще несколько пьес русских писа­телей Карелии. В 1969 году, после долгого перерыва, была поставлена пьеса Антти Тимонена «Примешь ли меня, земля карельская?» и позднее еще одна его пьеса — «После бури», действие которой построено на событиях заключительной части романа «Мы — каре­лы».

Время от времени Финский. театр предоставляет свою сцену какому-нибудь финляндскому театру или приглашает кого-нибудь из финских режиссеров. Осо­бенно понравились зрителям, например, известная пье­са Жана Ануя «Жаворонок» в режиссуре Сакари Пуурунена в 1970 году и «Калевала» Курта Нуотио. С дру­гой стороны, спектакль «Матти Вякева» Юсси Кюлятаску, говорят, остался чужим как для самого театра, так и для публики. Но «Сапожники из Нумми», постав­ленный Вилхо Сийвола в 1971 году в художественном оформлении Лео Лехто, многие в Петрозаводске до сих пор вспоминают с удовольствием.

В 1981 году Тойво Хайми стал заместителем ми­нистра культуры Карелии. На этом посту он трудился тоже весьма энергично, в чем я убедился при подготов­ке к юбилею — 150-летию «Калевалы». В октябре 1983 года в Костомукше на совещании с участием фин­ляндской комиссии по проведению юбилейного года «Калевалы» Хайми, на правах хозяина, председательст­вовал. И никто из нас не подозревал, что нить его жиз­ни стала совсем тонкой. В следующем 1984 году Тойво Хайми скончался.

Руководителем Финского театра после Тойво Хайми стал Паули Ринне. Он уже много лет работал в театре актером и режиссером. Его родители были родом из Финляндии: отец — из Кархулы, мать — из Луумяки, в Советский Союз они перешли в 1931 году, и здесь у них родился сын Паули.

Говоря о петрозаводских театральных делах, нельзя не упомянуть также о Пекке Никитине, который, на­сколько мне известно, является единственным в Совет­ской Карелии театроведом с ученой степенью кандидата искусствоведения. Карел Петр (Пекка) Егорович Ни­китин родился в 1919 году в святозерской деревне Сигнаволок. Окончил Ленинградский театральный инсти­тут, учился в аспирантуре Государственного института театрального искусства в Москве (ГИТИС). Защита кандидатской диссертации состоялась в 1966 году в Минске. Чем только не приходилось ему заниматься... В молодости Пекка был хорошим танцором, в 1947-1950 годах руководил ансамблем «Кантеле», в. 1950-1951 — Петрозаводским финским театром, в 1951-1954 — заведовал отделом культуры в газете «Тотуус».

21 мая 1979 года я заглянул в Финский театр, чтобы узнать, на месте ли Тойво Хайми, и застал там, совер­шенно неожиданно для себя, группу артистов Калеваль­ского народного театра. Среди них оказалось и несколь­ко знакомых, в том числе Ийвана Лесонен и Ийвана Федоров, которые в 1968 году помогали нам с Вяйне Кауконеном в нашей поездке и оказали нам свое истин­но карельское гостеприимство. Вечером народный театр показал спектакль Антти Тимонена «После бури».

Датой рождения Калевальского народного театра называют 1959 год, когда группа самодеятельных ар­тистов поставила «На сплавной реке» Теуво Паккала. Однако начало театральной деятельности в Ухте было положено в 1920-х годах. Известно, что до войны ухтин­ские артисты выступали по всей округе, вплоть до Аконлахти и Тихтозера.

Среди видных деятелей музыкальной культуры Пет­розаводска немало было финнов, несколько человек есть и сейчас. В свое время центральное место принад­лежало Калле Раутио, имя которого присвоено Петро­заводскому музыкальному училищу. Родился Калле Раутио в 1889 году в Унтамале, в Финляндии, в 1903 го­ду он уехал в Америку, где уже проживали оба его бра­та. Там в одной из калифорнийских консерваторий Кал­ле Раутио учился музыке, затем в городе Астория шта­та Орегон, на берегу Тихого океана, «заправлял музы­кой» в финском рабочем клубе. А когда американские рабочие решили оказать помощь в строительстве Совет­ского Союза и собрали средства, на которые в 1922 году купили оборудование консервного завода, то в числе со­провождающих этот дар до Княжой Губы был и Калле Раутио вместе с другим музыкантом и композитором Лаури Еусиненом. Однако в Княжой Губе не ловилось столько рыбы, чтобы консервный завод мог работать на полную мощность, поэтому оборудование увезли на бе­рег Каспийского моря в Махачкалу. Калле Раутио ос­тался в Петрозаводске и стал преподавателем музыки в педагогическом училище, организовал из преподава­телей и учащихся хор, струнный и духовой оркестры. Постоянный симфонический оркестр возник в. 1932 году при Петрозаводском радиокомитете.

Национальный ансамбль песни и танца Карельской АССР «Кантеле» много раз приезжал к нам, в Суоми, например на Каустиненский фестиваль народной музы­ки. Основателем ансамбля был собиратель и исследова­тель карельской народной музыки Виктор Гудков, с дет­ских лет связавший свою судьбу с Карелией. В Карель­ских деревнях ему еще удалось найти несколько чело­век, умеющих играть на кантеле. Гудков свозил их в Петрозаводск, где они продемонстрировали свою игру. В 1934 году он создал из учащихся музыкального учи­лища маленькую группу кантелистов. В инструмент бы­ли внесены усовершенствования, благодаря которым его концертные возможности значительно возросли. Вскоре к оркестру кантелистов присоединились хор и танце­вальная группа, и вот в 1936 году руководство Совет­ской Карелии приняло решение образовать на их осно­ве национальный ансамбль песни и танца «Кантеле».

Одним из ветеранов ансамбля «Кантеле» является Максим Гаврилов, уроженец Карельского Поморья. В 1984 году он стал солистом оркестра Карельской фи­лармонии. Не раз выезжал Гаврилов с концертами и за границу. В последнее время он занимается также сочи­нительством: им написана, например, музыка к спек­таклю Хеллы Вуолиеки «Молодая хозяйка Нискавуори».

Из солистов ансамбля «Кантеле» наиболее известен тенор Пекка Титов. Родился он в 1926 году в деревне Погранкондуши. Его природный дар был «открыт» в 1950 году, тогда он и связал свою судьбу с «Кантеле», в составе которого затем пел 37 лет.

Танцевальной группой ансамбля много лет руково­дил Василий Кононов, прионежский вепс. Обогащению репертуара группы весьма способствовала Виола Мальми, собирательница и исследовательница народных танцев Карелии.

Виола Мальми родилась в 1932 году в Ленинграде. Ее мать, Хельми Мальми, была питерской финкой, отец Хейкки Холопайнен, был родом из Парголово. В начале 1930-х годов Хельми с дочками Синиккой и Вио­лой переехала в Кондопогу. Здесь Хельми работала сначала в библиотеке, затем пошла преподавать в хо­реографических группах. Потом началась война. Пока Хельми ездила с концертами на фронт, ее дочерей вмес­те с бабушкой эвакуировали в далекую Кировскую об­ласть, где их поселили в маленькой русской деревне Скорёнки; в соседней деревне жили удмурты.

Дочери разыскали свою мать только в 1943 году. Хельми же считала, что они утонули вместе с баржой, которую разбомбили при эвакуации на Онежском озе­ре. Когда война кончилась, семья жила в Беломорске, какое-то время в Сортавале, потом в Олонце, где Хель­ми стала работать в Финском театре, и наконец в Пет­розаводске. Виола три года проучилась в Петрозавод­ском филиале Ленинградской консерватории и стала балетмейстером.

Народные танцы привлекали Виолу Мальми еще с детства. Около тридцати лет она изучала их по всей Карелии. В 1978 году Виола Мальми выпустила книгу «Народные танцы Карелии», в которую включила опи­сания 65 народных танцев. Сокращенный вариант этой книги в 1982 году вышел на финском языке в Финляндии под названием «Карельские народные танцы».

Завершив работу над книгой о народных танцах, Виола Мальми приступила к сбору материала по народ­ным играм. Всего она собрала около двухсот игр. Боль­ше трети из них Виола отобрала в свою книгу «Народ­ные игры Карелии», которая была издана в 1987 году. Эта книга — своего рода пособие по возрождению ка­рельских игр.

Свои знания и дарования Виола Мальми щедро при­меняет на практике. И результаты ее неустанной кипу­чей деятельности весьма значительны. В Карелии обра­зовано около 30 самостоятельных фольклорных групп, которые она опекает и учит. Успевает Виола побывать и в Ингерманландии. А в деревне Раппула, что рядом с Токсово, она создала группу «Рёнтушка», которая с большим успехом уже выступала, например, в Каре­лии со своей танцевально-песенной программой. В фев­рале 1987 года выступления этой группы показывали по финляндскому телевидению в фильме «Рёнтушка».

Показателем прямо-таки невероятной, фантастичес­кой энергии Виолы Мальми являются летние фольклор­ные праздники, в составлении программ и проведении которых она принимает самое активное участие. За пос­ледние годы такие фольклорные праздники неоднократ­но устраивались на острове Кижи, в деревне Киндасово на берегах реки Шуя и у оятских вепсов — в боль­шом селе Виннице.

Оркестром кантелистов руководит Эркки Раутио. Он играет на кантеле с 1942 года — именно тогда, выпол­няя пожелание своего отца, Калле Раутио, он сменил тромбон на кантеле. Этот инструмент после основатель­ного усовершенствования стал, по словам Эркки Рау­тио, пригоден для исполнения любой музыки несмотря на то, что его звучание создает определенные ограниче­ния.

Талантливым музыкантом был брат Эркки Раутио, Ройне. Он окончил Ленинградскую консерваторию, после чего руководил оркестром кантеле и писал музы­ку как для своего оркестра, так и для Петрозаводского симфонического оркестра, и для театра (например, им написана музыка к спектаклю «Сапожники из Нумми»). Ройне Раутио утонул в 1960 году.

Из композиторов Советской Карелии у нас в Фин­ляндии наиболее известен, без сомнения, Гельмер Синисало. Четверть века он возглавлял образованный в 1937 году Союз композиторов Карелии и являлся членом правления Союза композиторов СССР. Гельмер (до­машние называют его Вейкко) родился 14 нюня 1920 года на Урале, в семье финских политэмигрантов. Его отец, Нестор Синисало, был родом из Турку, мать, Ида, — из Лопе; из Финляндии они ушли в 1918 году. После разных мытарств семья осела в Ленинграде, где Нестор, по профессии маляр, руководил в 1924-1928 годах са­модеятельным театром при клубе «Красный труд». По­том семья переехала в Петрозаводск, и в этом городе прошла вся, за исключением военных лет, жизнь и дея­тельность Гельмера Синисало. Результатом его творчес­тва являются около 250 музыкальных произведений, из которых наиболее значительные опубликованы в Ленин­граде и Москве. Синисало писал музыку самых разных жанров: песни (в том числе для хорового исполнения), произведения камерной музыки, музыку к спектаклям Финского драматического театра, фортепианную музы­ку, одну симфонию («Герои леса», 1949) и два балета — «Сампо» (1959) и «Кижская легенда» (1973). В му­зыке Гельмера Синисало чувствуется влияние карельс­кой народной песни, но не прямое, а опосредован­ное.

Весной 1973 года Синисало за только что закончен­ный балет «Кижская легенда» был удостоен Государст­венной премии. Содержание балета довольно простое — это рассказ о легендарном строителе Кижской церкви Несторе, одаренном, справедливом человеке, и о его любви к карельской красавице Олене. Балет заканчи­вается тем, что народ встает под руководством Нестора на борьбу за свои права. Об этом балете было справед­ливо сказано, что «композитор продолжает традиции классического русского балета, но насыщает их свежи­ми красками карельского фольклора».

Гельмер Синисало скончался в марте 1989 года.

В Союзе композиторов Карелии насчитывается око­ло двадцати членов. Но у нас, в Суоми, композиторы Советской Карелии, по моим наблюдениям, почти не из­вестны. Это относится и к представителям старшего поколения, в числе которых наиболее выдающимися были Калле Раутио (1889-1963), Лаури Иоусинен (1889-1948), Рувим Пергамент (1906-1965), Леопольд Теплицкий (1890-1965) и Виктор Гудков (1899-1942).

В Советской Карелии действовали и действуют мно­гочисленные хоровые коллективы. В Олонце работает большой хор «Карьялан койву» («Карельская береза»). В его программу, которую я слушал в сентябре 1979 года, входили карельские, финские и русские песни. Мне особенно понравились веселые частушки. Валенти­на Кузьминична Маркова выступала превосходным за­певалой; она, по ее словам, научилась петь частушки у себя на родине, в Каскеснаволоке.

Из сельских хоров я наиболее знаком с «Петровским хором». Основал его в 1936 году в своем родном селе Спасская губа Иван Иванович Левкин (1903-1974). Желающих петь в хоре оказалось достаточно, больше, правда, было женщин. Рассказывают, что репетиции ни разу не приходилось отменять из-за неявки хористов. Уже в 1937 году хор выступил в Ленинграде на Днях искусства и литературы Карелии. Хор регулярно дает концерты не только в Спасской Губе, но и в окрестных населенных пунктах, например в санатории «Марциаль­ные воды», а один раз он выезжал даже к финским строителям на Сайминский канал. После ухода Левки­на на пенсию руководителем хора стала ведлозерская карелка Галина Курашова, в настоящее время хором руководит молодой Александр Витальевич Сорокин.

Впервые я слушал выступление хора в страстную пятницу 8 апреля 1966 года в Спасскогубском Доме культуры. Управлял хором Иван Левкин. С его согла­сия Якко Юли-Паавола, входивший в состав нашей экспедиции, записал на пленку весь концерт.

Большую радость тогда доставила мне встреча с Анастасией Матвеевной Климовой, которая с самого начала существования хора выступала в нем солист­кой. Мы с женой записывали ее четкую речь еще во время наших поездок в 1957 и 1958 годах — и в Спас­ской Губе, и в Петрозаводске. В жизни Анастасии Кли­мовой пение было основным увлечением. «Я не могу жить без песен, — говорила нам Климова. — Когда на память приходят мысли о моей прежней несчастной жизни, я пытаюсь петь. Пение для меня единственная радость». И она говорила это не для красного словца — в истинности сказанного мы убедились, когда Анас­тасия поведала нам историю своей жизни. Ее дед и ба­бушка вместе со своими пятью детьми где-то в 1870-х или 1880-х годах в надежде найти лучшую жизнь ушли из Финляндии и поселились в деревне Суопохья (Сопоха) на берегу большого озера Сандал. Один из их детей, хромой Матти, занимался бондарным ремеслом. Он женился на Оути Васильевой из деревни Тёрёкя (Тереки), что на берегу Мунозера.

У Матти и Оути в 1899 году родилась дочь Анаста­сия. Родители ее вскоре умерли: мать — через несколь­ко месяцев после рождения дочери, а отец — когда Анастасии исполнилось пять лет. Маленькой сироте са­мой пришлось добывать себе пропитание, первое время — попрошайничеством. Когда девочка подросла, она стала нянькой, а потом и прислугой. В 17 лет Анаста­сия вышла замуж в Тереки. Она родила девять детей. Семья жила бедно и трудно, потому что муж оказался горьким пьяницей. Дети умирали один за другим, из оставшихся в живых двое погибли на фронте, еще двое умерли во время войны от тягот эвакуации. И бывшая многодетная мать осталась одна-одинешенька.

Осенью 1979 года, когда я приезжал в Спасскую Гу­бу, мне сообщили, что Анастасия Климова умерла в 1976 году и похоронена неподалеку, на красивом кладбище деревни Декнаволок. Там в еловой роще я отыскал ее могилу.

Километрах в двадцати от Петрозаводска находится поселок Чална на берегу одноименной речки, впадаю­щей в реку Шую. В этом поселке жили и живут поны­не разные финны: тут и пришедшие после первой миро­вой войны из Финляндии, и приехавшие из Америки, и наконец — ингерманландские финны. Здесь с 1959 года работает хор, основанный известным артистом и режиссером Финского драматического театра Гуно Севандером. В этом хоре особой любовью пользовались финские и эстонские народные песни.

С самой знаменитой фигурой в музыкальной жизни Калевалы Вейкко Пяллиненом я встретился в декабре 1981 года в только недавно (в апреле) открытом новом Доме культуры, когда приезжал с киногруппой финских и советских телевизионщиков для съемок совместного фильма. Вейкко можно по праву назвать разносторон­ним музыкантом — он руководит хором и оркестром, ведет группу кантелистов (в 1981 году в ней насчиты­валось 18 юных исполнителей), сочиняет музыку и сам играет на разных инструментах.

Вейкко Пяллинен родился 6 сентября 1921 года в доме Койвулы на ухтинском полуострове Койвуланниеми. Его отец, Хуоти, сын Кириля, Пяллинен родился в 1890, умер в 1924 году. Брат отца Емо занялся коробейничеством и в конце концов открыл свою лавку в селе Ваттоярви, что в Юлиторнио. Мать Насто, дочь Васселея (умерла в 1977 году), происходила из знаме­нитого войницкого рода Киелевяйненов. Родители Вейк­ко были музыкально одаренными, отец играл на гармо­ни, у матери был красивый голос, и она хорошо пела. Родители рано обратили внимание на музыкальные способности мальчика и его хорошую память.

Первым музыкальным инструментом, которым овла­дел Вейкко, была балалайка, затем последовала гар­монь-двухрядка, игре на которой мальчика обучил двоюродный брат из Войницы. После этого Вейкко на­учился играть на скрипке, в чем ему помог учитель Датами Росси, который был известен и как мастер по изготовлению скрипок. Закончив Ухтинскую школу-восьмилетку, Вейкко Пяллинен поступил в Петрозавод­ское музыкальное училище, где три года учился в клас­се баяна у Николая Ивановича Семенова. В 1947 году Пяллинен вернулся в Ухту с назначением на должность директора Дома культуры.

Существенных успехов достиг Вейкко Пяллинен и как композитор. Он сочинил около ста произведений: песенную и танцевальную музыку, большей частью на основе народных песен, а также песни на стихи поэтов Вейкко Эрвасти, Леа Хело, Яакко Ругоева и Тайсто Сумманена. Для некоторых своих мелодий Пяллинен сам написал слова, поскольку есть у него и поэтические наклонности, и его стихи, особенно рассчитанные на детей, публиковались в разных изданиях. Следует еще отметить, что он также написал музыку к спектаклю «В доме Ройнилы» Минны Кант.

И еще одна интересная особенность в музыкальной жизни Калевальского района, которую открыл Вейкко Пяллинен. В ухтинском Ликопяя искусный мастер по разным поделкам из бересты Юркисен Пекка, или Петр Иванович Пекшуев, уроженец Костомукшской деревни Ахвенъярви, начал изготовлять пастушьи рожки — «ли­ру». И Вейкко тут же создал ансамбль, который стал на этих «лиру» исполнять им же сочиненные вещи.

Ярчайшим проявлением творческой самобытности вепсского народа являются вепсский хор и танцеваль­ный ансамбль. По приглашению общества «Калевалы» хор гостил в Финляндии в начале 1968 года. Вепсским гостям был предоставлен для выступления, в числе прочих аудиторий, актовый зал Хельсинкского универ­ситета, который считается одним из самых почетных залов Финляндии. Всюду выступления проходили с большим успехом. Большинство песен исполнялось на вепсском языке. Руководитель хорового и танцевально­го коллектива Александр Никонов показал себя также прекрасным баянистом.

Вепсский хор — один из старейших народных хоров Советской Карелии — начал свою деятельность в 1936 году. Первым многолетним его руководителем был каменотес Василий Кононов, уроженец вепсской дерев­ни Рыбрека. Участники хора, выходцы из разных вепсских деревень, теперь почти все живут в Шелтозере. Для многих из них пение в хоре на протяжении де­сятилетий являлось самым любимым занятием. В 1987 году, когда мы с женой оказались в Шелтозере, я встретил там из участников поездки в 1968 году в Финляндию — кроме, разумеется, Рюрика Лонина — еще и великолепного знатока фольклорного наследия Марию Николаевну Богомолову (1911 года рождения), чью выразительную, богатую оттенками речь мы не пре­минули снова записать.

21 июля 1988 года в составе финско-советской кино­группы я опять приехал в Шелтозеро. Понятно, что в программу съемки входили и выступления вепсского хора. Фильм снимался в помещении Дома культуры и на природе — на залитом ярким солнечным светом бе­реговом склоне, полого спускающемся к реке. Выступ­ления хора с того времени, как я последний раз его слушал, стали гораздо «художественнее», что, впрочем, не удивительно, так как руководят им теперь подготов­ленные в Петрозаводском филиале Ленинградской кон­серватории знающие свое дело люди.