«Приезжай в Париж. Твоя сестра мертва».

Все остальные слова из электронного письма Себастьяна расплываются на фоне этих двух первых предложений. Мир снова свертывается, как свиток, и я судорожно глотаю воздух, будто только что впервые прочла письмо, а не тупо пялюсь на него уже черт знает сколько времени.

— Nous sommes arrives, mademoiselle[2]. — Водитель такси не повернул голову в мою сторону, ограничившись взглядом в зеркало заднего вида, но я заметила любопытство в его глазах. Он ставит машину на ручник, а потом коротким волосатым пальцем тычет в приборную доску, на которой тут же высвечивается стоимость моей поездки из аэропорта в евро. Дорога до Монмартра прошла как в тумане, несмотря на бешеный утренний трафик. Мимо по тротуару бегают дети, ошалевшие от длинных летних каникул, тут же валяются обертки от фастфуда. Лавки проката фильмов для взрослых чередуются со стеклянными дверями, ведущими в жилые квартиры. Сквозь шум мотора доносятся голоса, кто-то говорит по-французски; парочка разглядывает аккордеон, лежащий на складном столике.

Я беру себя в руки, выключаю телефон и пытаюсь сообразить, сколько должна таксисту. Одна из вещей, которые мне нравятся в Европе, — это деньги. В отличие от американских, европейские строго выдерживают пропорцию между размером и номиналом. Крошечные десятицентовые монетки выглядят карликами по сравнению с пятидесяти-центовыми, которые, в свою очередь, вдвое меньше монет в один евро. А вот изыски утонченного европейского дизайна меня совершенно не впечатляют.

Анжела родилась всего на две минуты раньше меня, но полностью забрала себе наследственное творческое начало, оставив на мою долю лишь прагматизм.

Где она теперь? Лежит в каком-нибудь выдвижном ящике, в холоде и одиночестве?

— Merci, monsieur[3].

Я кладу деньги в потную ладонь водителя и выхожу из машины. Парижане парами идут через площадь к метро «Пигаль». Создается впечатление, что ходить по двое здесь обязательно. Две белокурые девочки-близняшки прыгают через скакалку у фонтана, и у меня при виде их снова перехватывает горло. Над струями фонтана скрючилась статуя Персефоны. Лицо искажено тоской, а по щекам ползут слезы из голубиного дерьма.

Приехав в Париж, Анжела сразу же прислала мне фотографию на фоне Эйфелевой башни: темные волосы перевязаны шелковым платком, солнечные очки закрывают половину лица. Она уже в подростковом возрасте считала себя кем-то вроде Грейс Келли[4]. Чувство собственного достоинства и уверенность в том, что она легко может соперничать с любой принцессой, привлекали к ней как мужчин, так и женщин. Для меня же идеалом всегда была Мария Кюри.

Чего я только не передумала, получив первое письмо от Себастьяна об исчезновении Анжелы. Потом второе, третье письмо, и вот она мертва. Я пыталась объяснить все это как-то рационально: Анжела решила расстаться с ним и прекратила отвечать на его звонки. Анжела неожиданно уехала куда-нибудь в Турцию (это в ее стиле). Анжела среди ночи собрала вещи и ушла из дому, ничего ему не сказав. Моя сестричка любит драматические финалы даже больше, чем романтические завязки.

Я ошиблась. Прочитав в «Монд» о выстрелах в Сорбонне, где Анжела писала диссертацию, я повисла на телефоне. Послала ей штук десять сообщений на голосовую почту. Совершила больше дюжины звонков на разные номера парижской полиции, где раздраженные визави отказывались понимать мой скверный французский. И только когда американское посольство связалось со мной как с ближайшей родственницей, я поняла, что это серьезно. А когда инспектор Валентин позвонил и сообщил, что это, скорее всего, убийство, до меня дошел весь ужас ситуации.

— Браслетики, мадемуазель? — парень в грязной футболке тычет мне прямо в нос связку плетеных красно-белых браслетов и пытается натянуть свой товар мне на руку, но я ору ему прямо в лицо:

— Нет!

Он отшатывается, будто я его ударила, — изумленно вскинув брови и приоткрыв рот. Я бормочу что-то невнятное, типа «мерси», но он уже переключился на кого-то другого.

Дыши глубже. Все уже произошло. Просто, фак, успокойся. Я трясу сведенными в судороге кулаками, чтобы снизить в них напряжение, и поднимаю глаза к небу. Яркая синева, пронизанная тонкими перистыми облаками, охлаждает мой мозг, и сжимающий сердце страх медленно отступает.

Окна дома, в котором жила Анжела, выходят на фермерский рынок, расположенный на узкой улочке напротив станции метро. Здесь гораздо оживленнее, чем на таких рынках в Сан-Диего: люди целуются при встрече по-французски, в обе щеки, все радуются жизни. Откуда-то долетают звуки аккордеона, и этот милый узнаваемый саундтрек Парижа заставляет меня скрежетать зубами.

Я останавливаюсь у неказистой двери дома Анжелы и опускаю на землю спортивную сумку. Мы когда-то ездили в Париж с родителями, и я помню, что Монмартр стал центром парижского уличного искусства больше ста лет назад. Через каждые пару метров вдоль улицы сидят художники с картинами и фотографы с черно-белыми работами.

Ничего не имею против изобразительного искусства, например анатомических атласов, карт нервной системы человека или эскизов восемнадцатого века. Картины, изображающие эмоции и чаяния, оставляют меня равнодушной, а неопределенные абстракции всегда казались мне пустой тратой времени.

Мне нужен смысл. Мне нужна определенность.

Анжела не такая. Сверхъестественная способность моей сестры-близнеца переживать по поводу малейшей неприятности, случившейся с кем-нибудь, была расхожим поводом для шуток в нашей семье. Мы шутили, что она не упустит и мухи, которую прихлопнули где-то за два квартала. Она эмоционально реагировала на все: на живопись, на книги… Ее мог запросто растрогать взгляд какого-нибудь пухленького мальчугана, который с завистью смотрит на проезжающий мимо грузовик с мороженым.

Однажды я читала, сидя на заднем дворе, и вдруг услышала ее плач. Я захлопнула книгу про динозавров и вскоре обнаружила сестру сидящей в нашем домике на дереве, где она с рыданиями оплакивала нечаянно раздавленную бабочку. Не зная, чем ее утешить, я обняла ее и сказала, что мы похороним бабочку со всеми почестями, чтобы она окаменела и превратилась в ископаемое, как динозавры. И однажды кто-нибудь найдет ее окаменевшее тело и обрадуется. В качестве гробика мы приспособили коробку от моего нового микроскопа, подложив туда газету, надеясь, что так каменеть ей будет приятнее.

У кнопки домофона табличка с именем сестры — «ДАРБИ Анжела» — каждая клеточка моего тела начинает задыхаться от ужаса, что это реально. Я нажимаю кнопку. Какая-то часть меня надеется, что сейчас сестра ответит своим мелодичным голосом: «Привет, Мун».

Слезы застилают глаза: кажется, сейчас появится Анжела. Прислоняюсь к кованой решетке, щека жадно впитывает холод металла. Колени подкашиваются. Я уже готова разрыдаться, но тут за стеклом появляется парень. Я вздрагиваю и отступаю. Он открывает дверь, его высокая фигура едва вписывается в проем. Темные волосы аккуратно разделены пробором.

— Bonjour, mademoiselle[5]. Шейна?

Стараюсь взять себя в руки, понимая, что это бойфренд Анжелы. О существовании которого я не подозревала, пока не получила имейл.

— Да. Это я.

— А я Себастьян. Можно просто Себ, — добавляет он. Из-за акцента имя звучит как Себа.

Аквамариновые стены узкого коридора подчеркивают блеск мраморной плитки на полу. Внутри ободряющая прохлада. Дверь за спиной захлопывается с глухим щелчком. Если бы меня встречала Анжела, а не этот Себа… Она бросилась бы мне на шею, мгновенно забыв наши последние слова, сказанные в гневе, и сжала в объятиях до хруста костей. Я бы, конечно, орала, требовала прекратить, но на самом деле мне бы это нравилось. Если бы она была жива.

Наши шаги гулко отдаются эхом в вестибюле, Себ ведет меня к винтовой железной лестнице мимо единственной двери с надписью «Консьерж». На первой полосе газеты, которая лежит на мохнатом коврике у двери, чернеют жирные заголовки. Похоже на русский, но название боковой колонки написано латиницей: «Traffic». Почему-то это меня злит. Вместо того чтобы писать о смерти моей сестры, они публикуют заметки о проблемах уличного движения.

— Позволь? — Себ берет мою спортивную сумку и удивленно поднимает брови: она почти ничего не весит. Еще бы — там одежды всего на три дня. Мы гуськом поднимаемся по лестнице, но он вдруг резко оборачивается.

— Прости, — дрожащими пальцами он касается моих волос. — Ты так на нее похожа. Вот только…

— Глаза, да? Знаю. — Отодвигаюсь на безопасное расстояние. Выражение его лица настораживает. Это что, скорбь? Или желание? Желание Анжелы, разумеется. Жалкая замена того, что отнято у нас обоих.

Себ наклоняется ко мне, и от него несет какой-то затхлостью — так пахнет в библиотеке, или от пальто, извлеченного из кладовки.

— Извини. У тебя ведь один глаз зеленый?

Я киваю и вжимаюсь в перила лестницы. Металл больно впивается в поясницу.

— У Анжелы оба карие. Это единственное наше отличие. Фенотипическое.

Будучи однояйцевыми близнецами, мы с Анжелой всю жизнь сталкивались с подобной реакцией. Косые взгляды, сдержанное хихиканье. Ничего нового, но как это тупо и бестактно со стороны Себа, и шок тут не оправдание.

— Необычно для китаянки. То есть полукитаянки. Этот зеленый, наверное, от шотландских предков, — Себ тяжело вздыхает. — Анжела очень гордилась вашим смешанным происхождением.

И тут Себ роняет мою сумку и начинает рыдать. Широкие плечи трясутся, большие руки закрывают лицо. Потом он хватается за сердце. Я оглядываюсь по сторонам в поисках помощи, но рядом никого нет. Вроде бы хочется посочувствовать и поделиться с ним своими переживаниями, воспоминаниями о сестре, как-то поддержать. Но вместо этого стою как вкопанная, надеясь, что приступ закончится так же быстро, как начался.

Себ всхлипывает сквозь пальцы.

Моя рука поднимается, нерешительно зависает над его спиной, а затем легонько похлопывает ее.

Понятия не имею, что тут можно сказать. Серьезно. Я просто хочу исполнить свой долг и вернуться домой. Сама едва держусь, куда мне утешать других. При мысли о куче литературы, которую нужно изучить за оставшуюся до начала занятий неделю, мне становится дурно. Звучит бессердечно, но учёба в медицинской школе сейчас для меня важнее всего. Я шла к этой цели несколько лет. Мы с родителями запланировали мое поступление, еще когда я училась в средней школе. И вот теперь все может стать реальностью. Анжела же, наоборот, презирала стандартные пути, ведущие к жизненному успеху. Она всегда, что называется, жевала багет в собственном ритме. Она была повернута на Второй мировой войне, литературе и искусстве с самого раннего детства. «Я не вписываюсь», — любила она говорить о себе. Поэтому и осталась в Париже, чтобы готовиться к защите диссертации по истории в Сорбонне.

По крайней мере, так она решила три года назад — в последний раз, когда мы разговаривали.

Наконец, Себ берет себя в руки.

— Извини. Все это очень тяжело. — Взгляд темно-синих глаз устремляется на меня. — Просто кошмар, ну, сама понимаешь. Анжела ведь твоя сестра. Это…

— Ничего. Давай уже поднимемся в квартиру, если ты готов, — наконец-то он перестал ныть. Может, я бессердечная? Нет. Просто прагматичная и рациональная и тоже скорблю, но по-своему.

Он еще некоторое время хлюпает носом, потом берет мою сумку и поднимается по лестнице.

Мы движемся скорбным шагом. У двери квартиры Себ поворачивается со слабой улыбкой и роется в карманах в поисках ключа. Наступает неловкая пауза.

— Прости, но я о тебе почти ничего не знаю, — говорю я. — Ты здесь живешь? Вы давно… Как долго ты был знаком с моей сестрой?

Он замирает, зажав в руке связку ключей с прицепленным к ней карманным фонариком.

— Она совсем ничего обо мне не рассказывала?

С трудом подбираю нужные слова, понимая, как это обидно.

— Нет. Последние три года мы не общались. После смерти родителей.

Он кивнул.

— Этого я и боялся. Она всегда была очень скрытной. Мы не жили вместе, но встречались почти год до того, как… до этой стрельбы.

Эти слова, произнесенные вслух, делают происходящее по-настоящему реальным, совсем не так, как дома, в Сан-Диего.

— Знаешь, твои имейлы немного сбили меня с толку. Сначала ты писал, что Анжела пропала во время стрельбы в университете, а потом — что она погибла. Я думала, ее застрелили, но в полиции говорят, что ее тело нашли в реке. Это правда? Это стрелок сбросил ее туда?

— Ты говорила через переводчика?

— Нет, инспектор говорил со мной по-английски, правда, связь была ужасная.

Себ поворачивает старинный ключ в замочной скважине серой двери, единственной в тупике коридора.

— Понятно. Я был так расстроен, когда писал, и, видимо, неясно выразился по-английски. Она пропала во время заварухи. Стрелок покончил с собой. А ее тело обнаружили спустя десять дней в Сене. Опознали только по татуировке. Полиция до сих пор не знает, кто ее убил.

— По татуировке?

— Ну да. На лодыжке. — Он наклоняется, чтобы поднять штанину, обнажая астрологический символ Близнецов на ноге. Две вертикальные линии, ограниченные горизонтальными кривыми, — римская цифра «два», изогнутая сверху и снизу. — Мы сделали их одновременно, после того как она сказала, что я ее вторая половинка. Ее близнец. В переносном смысле, естественно, — добавляет он, наблюдая за моей реакцией.

Меня пронзает острая боль обиды. Анжела отказалась приехать на похороны родителей. А потом у нее хватило наглости заменить меня, единственного ее родного человека, этим охламоном с его переносным смыслом.

Но тут же мой гнев смывает холодная волна раскаяния. Наши пререкания навсегда остались в прошлом. Я уже не смогу помириться с ней и извиниться за свои эгоцентричные поступки. Моей сестры больше нет.

На глаза опять набегают слезы.

— Может, войдем?

Себ не двигается. Он кладет руку мне на плечо:

— Тебе придется сходить на опознание, а потом поможешь разобрать вещи в квартире? А еще, если можно, давай вместе попробуем восстановить ее последние часы. Полиция не знает, как она добралась от университета до реки. Мы должны выяснить, кто на нее напал и что произошло. Ведь это ты ее настоящая близняшка, — добавляет он, опустив голову.

Длинные ресницы, способные вызвать зависть у любой домохозяйки в округе Ориндж, слиплись от слез. Я согласно киваю. Конечно же, нужно постараться все выяснить. Встретиться с ее друзьями, познакомиться с той жизнью, которую она выбрала для себя.

Себ открывает дверь и пропускает меня вперед. На белой доске над столом, расположенным в дальнем углу студии, я замечаю знакомые каракули. Сердце бьется быстрее при виде почерка Анжелы — возможно, это последние слова, которые она написала в жизни.

Но когда Себ закрывает дверь, клацнув замком, я понимаю, что надпись на доске — не на английском и даже не на французском. А на нашем особенном языке, на котором мы с Анжелой общались в детстве, когда хотели, чтобы родители нас не поняли. Мы выросли, отдалились друг от друга, и эта игра почти забылась, оставшись навечно в тех блаженных временах.

Я подхожу поближе к доске и, пока Себ роется в холодильнике, всматриваюсь в буквы греческого алфавита.

Надпись, сделанная наклонным почерком, занимает большую часть доски. Среднестатистический ребенок из Сан-Диего, скорее всего, посчитал бы греческое письмо абракадаброй, тем более что многие буквы написаны вверх ногами или в зеркальном изображении. Но только не мы. Точки и черточки, стоящие над некоторыми буквами, придают посланию дополнительный смысл. Я уверенно пробегаю глазами знакомую вязь, словно с тех пор, как мы с сестрой в последний раз обменивались такими записками, прошли недели, а не годы.

Слова понятны, но смысл доходит не сразу. Я читаю во второй раз. Затем в третий. Моргаю, не в силах поверить увиденному. Призрачное спокойствие, которое я почувствовала минутой раньше, мгновенно улетучивается.

— Хочешь пить? Или есть? Как ты себя чувствуешь? — Себ гремит чем-то на кухне, но, заметив, что я не отвечаю, останавливается.

Каждый волосок на моих ногах, руках и затылке становится дыбом. Послание Анжелы ко мне гласит:

ЖИВА, НЕ ВЕРЬ НИКОМУ.

Когда мы были детьми, от дома прямо к песчаному пляжу, на который претендовала лишь горстка бесстрашных серферов, шла гладкая грунтовая дорожка. Сегодня большинство таких дорожек в Сан-Диего выложены бетоном, кирпичом или досками. «Фильтры, — как говорила потом Анжела, — ограждающие нас от реальности».

Земляной желоб, покрытый прохладной пылью, выводил нас из плена разрастающегося пригорода в мир магии. На берегу нашей бухты мы криками приветствовали чаек и в четыре руки переворачивали прибрежные камни, под которыми прятались пугливые крабы. Чайки представлялись нам собаками, так как они следовали за нами повсюду, и мы даже давали им клички: «Смотри, Рори летит! Нет, это не Рори, это Фред!»

В каждой бутылке, которая валялась на берегу, виделось таинственное послание от потерпевших кораблекрушение, каждую секунду мы были готовы к тому, что вот-вот среди волн покажется русалка. Пыльная грунтовая дорожка была нашим проводником в мир невероятных открытий. Здесь мы и начали болтать на своем тайном языке, и придумывать к нему буквы. Рисовали их на песке, и каракули обретали смысл, понятный только нам двоим, открывая безграничные возможности для общения.

— Эй, Мун, — сказала мне однажды Анжела, когда я сосредоточенно ковырялась в песке, — а не создать ли нам собственное волшебное королевство?

Мы написали свои заклятия-пожелания на обрывках бумаги, засунули их в бутылки из-под минералки и бросили в море, уверенные, что ответ не замедлит себя ждать.

И вот, не прошло и двадцати лет, как ответ нашел меня. Во Франции.

Себ ищет воду, а я подхожу к окну с открытыми жалюзи. На площади внизу бурлит жизнь. Отворачиваюсь, чувствуя спиной тепло, проникающее в кажущуюся ледяной квартиру.

Одна квадратная комната с деревянными балками под потолком. Самый большой предмет мебели — двуспальная кровать. Кухонька втиснута в дальний угол, рядом кабинка ванной и шкаф с кучей выдвижных ящиков.

Я осторожно осматриваюсь, избегая взглядом доску с посланием.

— Я очень устала, — говорю я Себу. — Давай уберем здесь позже? Все-таки смена часовых поясов. По-нашему сейчас три ночи.

Ветерок из окна бросает на лицо прядь волос, но я не убираю ее. Кажется, если я пошевелюсь, Себ что-нибудь заподозрит. На самом деле я ни капельки не устала, адреналин бежит по венам, ни о каком сне не может быть и речи.

Он кивает.

— Я вернусь вечером. Я живу на левом берегу, так что к семи буду здесь. Идет?

— Отлично.

Он поворачивается, чтобы уйти, но потом останавливается и окидывает печальным взглядом комнату, задержавшись немного на кровати, на которой они с Анжелой наверняка провели не одну ночь.

— Себастьян?

— Себ. Да, Шейна? — Он, конечно, ждет, что я скажу, будто передумала отдыхать.

— Как насчет ключа? — Я протягиваю ладонь, задумываясь, есть ли у него дубликат…

Он идет мне навстречу, и половицы жалобно стонут. Два ключа болтаются рядом с карманным фонариком на одной связке. Один — обычный, стальной, ничем не отличающийся от миллиона других таких же ключей, а другой — огромный, словно бы выкованный в кузнице какого-нибудь 1562 года. Такие ключи обычно носят тюремщики.

Он трясет ключами над моей раскрытой ладонью, а потом делает шаг назад и спрашивает:

— Ты понимаешь, что там написано?

— Где? — Я отвожу глаза.

Он кивает на белую доску у меня за спиной.

— Я раньше никогда не видел, чтобы она писала такое. Я заметил эту надпись уже после того, как она пропала. Долго пытался понять, что это значит, но так и не смог. Это что-то вроде шифра?

Я закусываю губу.

— Она с детства любит черкать.

— Черкать?

— Ну, рисовать всякое. Мы с ней несколько лет не общались, так что тебе лучше знать.

Я отхожу к окну и наполовину закрываю жалюзи, надеясь, что Себ поймет намек, и поворачиваюсь к нему.

— А кстати, когда ты был здесь последний раз, до того как она пропала?

Он задумчиво смотрит поверх меня. Где-то в соседней квартире хохочет ребенок. После очередного взрыва смеха Себ кладет ключи мне в руку.

— За пару дней до ее исчезновения. Наверное, записка на доске уже была, просто я не заметил. Спокойного сна, Шейна. И добро пожаловать…

Он обрывает себя на полуслове.

— Рад с тобой познакомиться.

Прислонившись спиной к подоконнику, я смотрю, как за ним закрывается дверь, и облегченно выдыхаю.

«ЖИВА, НЕ ВЕРЬ НИКОМУ».

Монмартр гудит во влажном полуденном зное. Я в оцепенении пробираюсь сквозь толпы уличных торговцев и мокрых от пота тел к своему такси. Шофер ведет машину вниз по холму, сквозь самые что ни на есть туристические районы.

— Елисейские Поля, — объявляет он.

Террасы ресторанов украшены разноцветными флагами, которые слегка колышет легкий ветерок.

Мы переезжаем через Сену с правого берега на левый. Парочки, сидящие в уличных кафешках, потягивают вино или кофе и глазеют на прохожих. У пьедестала какого-то памятника парень набивает коленями футбольный мяч, привлекая внимание прохожих и бдительные взгляды полицейских.

Этот город был домом Анжелы на протяжении последних трех лет. Вместо того чтобы, как я, окончить университет дома, в Сан-Диего, Анжела, проучившись один семестр в Париже, осталась здесь. Я прекрасно ее понимаю. В колледже она изучала основы древнего градостроительства, а Сорбонна славится на весь мир своими специалистами в этой области. Я хоть и радовалась за нее, но не могла понять, зачем уезжать так далеко от родных. От меня. Почему она переехала в страну «Кода да Винчи» и багетов (а ведь она в двадцать лет решительно отказалась от глютена), в страну Сержа Генсбура, этого проповедника фетишизма и мачизма. И особенно — почему не прилетела на похороны наших родителей?

Густой жаркий воздух, смешанный с выхлопными газами, одеялом накрывает улицу. Я направляюсь к металлическим дверям полицейского участка. Грозные гаргульи вцепились в углы каменного портика и свирепо провожают меня глазами, когда я прохожу под ним. Вхожу через стеклянную тонированную дверь, оборудованную двумя металлоискателями, у которой стоит вооруженный АК-47 охранник. Затем прохожу через еще одну пару дверей. Я стараюсь особенно не пялиться по сторонам, хотя это первая моя встреча с французской полицией. Народ сидит вдоль стен на мягких скамьях, один человек спит, разинув рот. Стены украшены черно-белыми фотографиями в рамках, а надетой-кой дежурного располагается огромная фреска с изображением поля битвы эпохи Наполеона как предупреждение о том, что истории свойственно повторяться.

За широким деревянным столом сидит женщина средних лет с кудряшками в стиле Ширли Темпл и выбивает дробный ритм на клавиатуре.

— Mademoiselle, boryour, — произносит она, заметив меня.

— Bonjour, madame. Inspecteur Valentin? J’ai rendez-vous avec[8].

Тётка высокомерно усмехается, услышав мой убогий французский, но поднимает трубку и что-то тихо говорит в неё. Потом холодно бросает мне по-английски:

— Присядьте.

Этим воскресным вечером большинство присутствующих либо пьяны, либо под кайфом, либо просто разговаривают сами с собой. Пожилая дама что-то вяжет из розовой пряжи. Я сажусь на ближайшую скамью рядом со стойкой дежурного. Вскоре распахивается ещё одна стеклянная дверь, и из неё выскакивает невысокий мужчина без пиджака. Он приближается ко мне и замедляет шаг. Его окружает облако мятного запаха, перебивающего стоящий в воздухе аромат пота и перегара.

— Mademoiselle Darby, bonjour. Jesuisl’inspec-teur Valentin[9].

Он протягивает крепкую ладонь для рукопожатия и выпрямляется во весь рост, чтобы стать вровень со мной. Нос луковицей и тяжелые брови — первое, что бросается мне в глаза. Редеющие волосы кучерявятся вокруг лысоватой макушки — как тонзура у монаха.

Блестящие зеленые глаза внимательно изучают мое лицо. Такому человеку, чтобы извлечь из собеседника нужную информацию, и слова-то не нужны.

— Suivez-moi[10].

Я иду за ним по ярко освещенному коридору, мы входим в большой зал с перегородками. Инспектор останавливается у стеклянной стены, которая отгораживает его кабинетик от закутков других сотрудников, но оставляет ощущение, что каждый является частью команды. На двери еще не стерлись контуры имени предшественника инспектора.

— Alors, Mademoiselle Darby[11] .

Валентин закрывает за мной дверь, отсекая шум болтовни и телефонных звонков.

— Excusez-moi, mais…[12] Извините, мы можем говорить по-английски?

Когда мы говорили с ним по телефону, это напоминало какой-то дурацкий фарс. Хотя он и перешел по моей просьбе с французского на английский, из-за плохой связи и его акцента я понимала его в лучшем случае через слово.

Валентин прищуривается. Тонкие пальцы теребят черный галстук, распуская узел. Он внимательно смотрит на меня.

— Конечно.

Он заходит за письменный стол, заваленный папками и конвертами, и садится в кожаное вращающееся кресло.

— Пожалуйста, присаживайтесь.

Я перекладываю со стула на пол стопку газетных вырезок и сажусь.

— Прежде всего, мои соболезнования, мисс Дарби. Мне даже трудно представить себе то, что вы сейчас переживаете.

Слова хорошо продуманы и наверняка отрепетированы. Возможно, ему приходится произносить их довольно часто. Но я всё равно благодарна ему за них. Две эмоции продолжают борьбу внутри меня: надежда на то, что Анжела жива, и горечь от потери, если она всё-таки умерла.

Слова Себа никак не выходят из моей головы: «Наверное, записка на доске уже была».

Рядом со столом Валентина на офисной тележке стоит картонная коробка без крышки. Сбоку нацарапано имя моей сестры и слово, которое я уже знаю по статьям на сайте «Монд»: «Preuves» — «Улики». Через край перевешивается синий рукав любимой студенческой толстовки Анжелы, и при виде его у меня по коже бегут мурашки. Она практически не снимала ее на первом курсе.

— Платок, мисс Дарби?

Слеза капает на карман моих шорт.

— Шейна. Так что же все-таки случилось? Я знаю, вы уже рассказывали мне по телефону, но я не уверена, что правильно все поняла.

Звонит телефон, прерывая мои всхлипывания.

В такие моменты обыденный, повседневный звук кажется оскорблением — мир продолжает заниматься своими делами. Валентин выключает сигнал, но красный огонек продолжает настойчиво мигать.

— Конечно. Тут легко запутаться. Тем более что информация поступала медленно и по частям.

Он сплетает пальцы.

— Вот что нам известно: двадцать девятого июня Анжела была в Сорбонне. Камеры видеонаблюдения зафиксировали, что она вошла в библиотеку в тринадцать ноль-пять. Стрелок проник в университет в четырнадцать тринадцать; он открыл огонь сначала на кафедре международных отношений, потом — иностранных языков, а затем в библиотеке. Показания свидетелей противоречивы. Одни утверждают, что Анжела вместе с другими студентами выбежала во двор, где нет камер наблюдения. Другие говорят, что ее похитили из библиотеки.

— Кто? Ведь стрелок покончил с собой, не так ли? Он кивает.

— Так и есть. Мы думаем, что стрелок непричастен к ее пропаже. Десять дней спустя из Сены извлекли тело с пулевым ранением в голову; но мы еще не уверены, что именно это стало причиной смерти. Тело так долго находилось в воде, что без медицинских документов его можно было опознать только по татуировке на лодыжке, на основании показаний Себастьяна Бронна. В прессу уже просочились слухи, что во время нападения на кампус пропала американка, но мы не будем ничего подтверждать, пока вы не опознаете останки вашей сестры. Это не займет много времени, — добавляет он. — Вы надолго приехали?

Я смотрю на него до тех пор, пока глаза не начинает жечь и не приходится моргнуть.

— Я улетаю во вторник. У Анжелы не было никаких татуировок, когда мы виделись в последний раз. Как я ее опознаю?

Валентин поджимает губы.

— Довольно часто члены семьи покойного узнают на его теле некие приметы, которые они раньше, пока жили рядом, не замечали. Возможно, с вами завтра будет то же самое.

— Стойте. Почему завтра? Почему не сейчас? Я думала, что отсюда мы с вами отправимся прямо в морг.

Я щелкаю суставом мизинца. Есть у меня такая дурная привычка, когда нервничаю.

Брови Валентина поднимаются.

— Морг работает с понедельника по пятницу. Могу я поинтересоваться, почему вы приехали так ненадолго?

— Черт!

— Мисс Дарби?

С чего я решила, что мы сделаем это прямо сейчас? Последние несколько дней, пока я пыталась справиться с известием о смерти Анжелы, выбили меня из колеи. Когда погибли мои родители, я задавала так много вопросов, что полицейские в конце концов сделали специально для меня копию всех своих материалов. Правда, это была всего лишь обыкновенная автомобильная авария. Обыкновенная с их точки зрения, конечно. А не с моей.

— Мисс Дарби?

Трясу головой, чтобы вернуться к реальности.

— Я хотела бы задержаться подольше. Но на следующей неделе начинаются занятия, и мне к этому времени нужно проштудировать целую кучу материалов…

Голос дрожит, когда я слышу, как произношу эту глупость. У тебя погибла сестра. Валентин смотрит на меня не мигая. Кажется, он мысленно записывает каждое мое слово. Да что там слово — каждый вдох и выдох.

— Ну ладно. И чем же мне тогда сегодня заняться? Вы развесили объявления о пропаже? Организовали горячую линию? Сопоставили ее телефонные звонки с номерами знакомых? Я могла бы чем-нибудь помочь. Я бываю чрезвычайно дотошной, если требуется. Давайте просмотрю, например, ее старые электронные письма. Вдруг там обнаружится что-нибудь подозрительное…

Валентин поднимает руку, чтобы остановить мою речь.

— Ничего не нужно делать, мисс Дарби. Мы самым тщательным образом расследуем это дело. Даже если бы ваша сестра была жива, я не стал бы просить вас публично обращаться с просьбой предоставить информацию о ее местонахождении. Во Франции так не делается. Просто ждите и постарайтесь избегать незнакомых людей, пока полиция ведет следствие.

Дрожь пробегает по спине. Тем лучше. Публичные выступления — это конек Анжелы; я же с ужасом представляю миллион человек, которые смотрят на меня.

Валентин, перегнувшись через заваленный папками стол, протягивает мне визитку.

— Мой рабочий телефон у вас есть. Вот мобильный. Если до завтрашнего утра возникнут какие-нибудь вопросы — звоните, не стесняйтесь.

Я смотрю на его визитку и вдруг понимаю, что он считает разговор оконченным.

— А что насчет ее убийцы?

Я не могу уйти без ответов. Мне нужно знать, что кого-то, кроме меня, волнует это дело. Наклонившись вперед, хватаюсь за край стола.

— Вы кого-нибудь подозреваете? Делаете что-нибудь, чтобы найти этого парня?

Валентин откидывается на спинку стула, сцепляет кисти и с раздражающей невозмутимостью крутит большими пальцами.

— Шейна, возможно, это женщина. У нас в работе сразу несколько версий.

Я готова кричать, разнести ударом кулака его чертов стол, как Халк, но сдерживаюсь.

— И что это за версии? А если кто-то попытается связаться со мной, поскольку я сестра Анжелы? Разве мне не следует знать, кого опасаться? На месте убийцы, увидев меня, я бы решила, что она осталась жива, и постаралась бы…

Слова «закончить дело» застревают у меня в горле. Я внезапно осознаю, что здесь, в этом городе, с лицом Анжелы, я тоже в опасности. Что, если я стану следующей?

Его большие пальцы меняют направление вращения.

— Мы внимательно следим за ходом параллельного расследования, которое, как мы считаем, может быть связано со смертью вашей сестры. К сожалению, в настоящее время я не могу предоставить вам конкретную информацию. Вы следите за новостями?

— Нет. Мне как-то сейчас не до этого, — огрызаюсь я.

— Я имею в виду французские газеты: «Монд», «Фигаро». Недавно произошло несколько убийств, и они очень похожи на то, что произошло с вашей сестрой. Вам говорит о чем-нибудь имя Клеман Гресс?

— Впервые слышу.

— Он был первой жертвой. Его нашли в мусорном контейнере за магазином замороженных продуктов. С момента смерти прошло несколько часов, но пропал он за несколько дней до этого.

— И при чем тут Анжела?

Валентин качает головой.

— На первый взгляд ни при чем. Как и остальные. Единственное сходство — пулевое отверстие в черепе и одна или несколько татуировок. В этом и проблема.

— То есть вы хотите сказать, что какой-то человек, воспользовавшись хаосом во время стрельбы в университете, похитил Анжелу? И что она не первая его жертва?

— Возможно. Мы пока не знаем, является ли похититель серийным убийцей или действовали разные люди. Сейчас важно выяснить, что произошло за эти десять дней между исчезновением Анжелы и обнаружением тела в реке. Вот почему так важно, чтобы вы опознали труп. Участие в расследовании члена семьи заставит американское правительство ускорить предоставление стоматологических и медицинских карт.

Согласно киваю, но разум зацикливается на двух словах, и я едва понимаю остальное. Сердце колотится под тонким хлопком майки.

— Серийный убийца? Вы сказали «серийный убийца»?! Думаете, что Анжела стала жертвой серийного убийцы?..

Ярко-зеленые глаза пристально смотрят на меня. Валентин делает глубокий вдох.

— Всего хорошего, мисс Дарби.

Он провожает меня до стойки дежурного. Машинально благодарю его. Женщина все еще занята своим розовым вязанием, спицы в руках так и стрекочут. Несколько человек, сидящих на скамейках вдоль стен, поднимают головы, провожая меня тоскливыми взглядами. Выйдя на солнце, машинально надеваю темные очки, достаю из сумки резинку и собираю волосы в беспорядочный пучок. Трое мужчин у выхода прекращают разговор и беспардонно пялятся на меня. Тело инстинктивно напрягается. Спускаюсь по ступенькам, сворачиваю за угол, стараюсь идти спокойно. Не сразу замечаю, что волосы снова распустились и упали на плечи.

В ушах звенят слова Валентина: «серийный убийца». Если кто-то действительно намерен закончить дело, то сменой прически его не остановишь.

От кого: Анжела Дарби

Кому: Дарби, Шейна

Дата: 12 июня 2015 г., 7:32

Тема: привет из Франции (заграничные приключения)

В тот момент, когда пришло сообщение от Себа о пропаже моей сестры, я хохотала, согнувшись пополам, судорожно стиснув в руке смартфон, мечтая о бокале красного вина. Со дня на день должен был прийти ответ на мою заявку на грант, и я постоянно проверяла почту: родительского наследства хватит только на половину четырехлетнего обучения в медицинской школе, любые деньги пригодятся.

Стильное твидовое платье, надетое на встречу новых студентов Медицинской школы Калифорнийского университета в Сан-Диего, натирало колени, но я не обращала внимания. Все пребывали в приподнятом настроении и веселились, готовясь продолжать восхождение к вершинам медицинской науки, а я острила направо и налево. «Какая редкость, прямо как четвертая отрицательная!» Вокруг меня собралась компания, несколько парней и девушек, включая Тиберия, единственного чернокожего среди студентов. Казалось, я наконец-то начала оттаивать после смерти родителей, которых оплакивала последние три года. Я чувствовала себя немного Анжелой.

Размахивая банкой диетической колы, я предложила продолжить банкет в заведении неподалеку. Бар уже закрывался, и надо было где-то продолжить веселье. Какой-то умник предложил вместо этого прогуляться по берегу, но я тут же отвергла эту идею. Полученный в детстве ожог от медузы навсегда отвратил меня от пляжей, несмотря на радужные детские воспоминания. В тот влажный июньский вечер в бухте Ла-Хойя на волнах там и тут качались их полупрозрачные грибы.

И тут Келси из Миннесоты объявила, что теперь живет в другом районе, а Гарнет-авеню вечно забита, и трое местных (я, Кларисса и Тиберий) в унисон поправили ее: «Гар-НЕТ!» В этот момент я и начала хохотать.

А потом ткнула пальцем в экран телефона.

В зеркале ванной комнаты Анжелы отражаются темные круги вокруг глаз. Отдала бы весь свой грант, лишь бы вернуться в тот момент у бара, до того, как прочитала письмо Себа. К блаженному неведению о том, что она ушла навсегда. Выхожу из ванной и вижу Себа, ползающего под кроватью.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

Он медленно лезет назад, как какой-то мусоровоз, затем тычет под кровать большим пальцем. Намазанные гелем черные волосы торчат во все стороны, на кончиках осели комки пыли.

— Я тут нашел несколько коробок за ящиком с посудой. Не поможешь добраться до них?

Себ приехал ровно в семь часов, всем своим видом показывая, что готов жизнь положить на то, чтобы узнать причину исчезновения Анжелы. По дороге обратно из полицейского участка я чуть не свернула шею, стараясь понять, не следят ли за мной. Начала было разбирать ее гардероб, но вскоре бросила — я не в силах паковать свою сестру в коробки. И вот уже два часа мы с Себом читаем ее старые рефераты и листаем книги, раскладывая их на три кучки: «Может быть», «Не относится» и «Возможные улики».

Логика и здравый смысл подсказывают, что глупо считать Анжелу мертвой до тех пор, пока я не увижу ее труп. Но если она действительно жива, придется что-то делать со всем этим, не могу просто так бросить ее в этом городе, в этой стране, если она в опасности и скрывается.

С того места, где я сижу, надпись на доске выглядит неряшливо. Кажется, что написано второпях, она загибается к краю доски, будто Анжеле не хватило места. Под наполовину стертыми цифрами я вижу слово, которого не заметила сразу: «код». Тошнота подкатывает к горлу. Неужели Анжела использовала наш тайный язык в качестве примера кода? Или она хотела сообщить что-то кому-то другому, а вовсе не мне? Окончание следующего слова размазано. Что это — крик о помощи или просто упражнение в криптографии?

Черт! Черт! Черт! Я опускаю голову и пытаюсь отдышаться. Щеки пылают. Закатные лучи проникают сквозь открытое окно и падают на мои голые икры. Девять вечера, а солнце еще светит. Самый длинный день в моей жизни.

— Шейна? — Себ говорит громко, видимо, повторяя вопрос: — Достанешь коробки?

Ладно, я лезу под кровать, пробивая себе путь сквозь пыль и грязные носки. Наверняка это его носки. Меня снова тошнит. На фига я все это делаю? Из чувства долга? На меня это не похоже. Зачем цепляюсь за эту призрачную надежду? Верю ли я в то, что моя сестра жива? Ухватившись за угол коробки, я начинаю понемногу выдвигать ее сквозь пыль и грязь к свету.

Себ вытирает пыль с крышки. Присаживаюсь рядом.

— Странно, что я не заметил этого раньше, — говорит он, приглаживая волосы, и на пол падает несколько комков пыли. Он аккуратно открывает клапаны, и перед нами предстает содержимое коробки.

Этот человек был так близок с моей сестрой, что у него был запасной ключ, или он знал, где она его хранит.

— Ты уверен, что стоит? Это все-таки ее личные вещи, — мои слова звучат укоризненно, но мне дает на это право оставленная ею записка. Я собиралась произнести это более дружелюбным тоном, но, в конце концов, плевать. Я не знаю этого парня, как бы близки с Анжелой они ни были. В каком-то извращенном, мелочном уголке моего мозга гнездится злость на него за то, что он какое-то время хозяйничал в этом священном месте один, без меня.

Заглядываю в коробку. Из-под пачки прокладок выглядывает фотография: улыбающаяся Анжела прижимается щекой к какому-то красавчику. Парень на снимке загорелый, с ухоженной щетиной и симпатичными ямочками на щеках. Рядом, неприятно удивляя меня, покоится электрошокер. Неужели Анжела чего-то опасалась еще до стрельбы в Сорбонне?

Себ, невинно наморщив лоб, смотрит на меня.

— Анжелы больше нет. Я пытаюсь восстановить ее последние шаги и выяснить, почему она погибла и кто ее похитил. Даже если для того придется покопаться в грязном белье.

Достаем из коробки несколько папок с бумагами и начинаем перебирать содержимое. Мысли мечутся из стороны в сторону, хотя я и сохраняю невозмутимое выражение лица. Что еще там обнаружится? Сколько еще найдется фотографий бывших бойфрендов?

Надо сосредоточиться. Следовать логике. Как-то сориентироваться в этом хаосе. Выделить главное — как при изучении истории болезни пациента в клинике.

Себ завис над бланком выпускного сорбоннского теста по английскому языку — у Анжелы высший балл. Так держать, девочка! Косые солнечные лучи освещают его квадратное лицо и волосатую грудь, выглядывающую из V-образного выреза белой рубашки.

Если Себ настолько хорош, что моя взбалмошная сестра встречалась с ним целый год, мне нужно узнать его получше. Выяснить у него, чем она занималась в последнее время, о ее симпатиях и антипатиях, распорядке дня. Без контекста тут не разберешься. И начинать нужно с этой плакучей ивы — Себа.

— Себ?

— Oui? То есть — да?

— Ты где учил английский? — спрашиваю я, листая папку с бумагами.

Некоторое время проходит в молчании. Интересно, что чувствует Себ, глядя на меня? Сколько раз он сидел на этом самом месте рядом с моей сестрой? Что он теперь будет делать без нее?

— В университете в основном. Я специализировался на биологии, а многие научные журналы выходят на английском. — Он расплывается в улыбке, обнажая белоснежные зубы. — Языки даются мне легко.

Я киваю, успев краем глаза уловить его лукаво взлетевшую бровь.

— Я тоже специализировалась на биологии. Биология человека, подготовка к медицинской школе.

— Биология и история. Двойная специализация. Хотя с историей я дружу меньше. Моя специальность — неврология.

— Вау! Так ты уже закончил медицинский колледж?! Сколько ж тебе лет? Для доктора ты слишком молодо выглядишь.

— У меня тридцать. Я уже год как закончил интернатуру, но в медицине работаю гораздо дольше.

— Интересно.

«У меня тридцать». Ему что, тридцать лет? Я возвращаюсь к поиску зацепок (криптексов, шифров, головоломок, ребусов, закодированных букв, пещерных рисунков или что там еще найдется). Себ, кажется, предан Анжеле и готов сделать все возможное, чтобы узнать, что с ней случилось. Это впечатляет. Анжела раньше предпочитала сильных мужчин, но теперь, похоже, ей больше нравится мой тип — высокомерный ботаник.

Правда, они всегда выбирали ее. Без вариантов. Когда нам было пятнадцать, я прочитала в каком-то журнале, что уверенность в себе привлекает мальчиков, и пригласила в кино своего одноклассника, отличника Эштона Уилана. Он сначала ответил согласием, но поняв, что я не Анжела, сказал, что ему в подружки надо бы кого-нибудь уровнем повыше. Если учесть, что моя оценка по биологии была несколько выше, чем его, речь шла явно не об интеллекте. Ему нужна была этакая мисс Обаяние. Другая двойняшка. С которой весело.

Даже в тот последний Новый год, который мы с Анжелой справляли вместе, мы умудрились поссориться из-за парня. Тедди Нгуен, изучавший генетику и живший в комнате общежития прямо подо мной, несколько раз приглашал меня на свидание, но я была так занята подготовкой к экзаменам за первый семестр, что просто не оставалось времени.

Я помогла Анжеле подготовиться к экзамену по средневековой медицине, а потом пригласила Тедди на ее вечеринку, и они всю ночь флиртовали с бокалами пунша в руках. Потом Анжела клялась, что всего лишь изображала радушную хозяйку, но я-то знала, что она обожает брать то, что нравится мне. Еще с тех пор, когда мы были детьми.

— Слушай, Себ. Это ведь все какие-то старые курсовики и прочая ерунда. Там где-то есть ее ежедневник. Может, лучше его почитаем?

— Но под кроватью полно еще и других папок. Мне кажется, их тоже надо просмотреть.

Я достаю из коробки папку, озаглавленную «Документы Сорбонны». Маленькие прямоугольные квитанции и чеки прикреплены степлером к большим листам, усыпанным цифрами. Тут же куча каких-то оплаченных счетов, перечеркнутых крест-накрест цветной ручкой.

— Ну нет! — громко говорю я. — Это не дело. Сначала мне нужно собрать все ее вещи, упаковать то, что я отправлю в Америку, а остальное отдать на благотворительность. — В стрессовых ситуациях моя способность мыслить рационально усиливается. Оглядывая комнату, заваленную бумагами, одеждой и коробками, я чувствую близость приступа аллергии.

Себ захлопывает очередную папку и бросает ее обратно в коробку. Она приземляется туда с драматическим шлепком.

— Ну что ж, положимся на сверхспособности близнецов.

— Что-что?

— Сверхспособности близнецов. Анжела говорила. Вы разве не связаны — как это? — ментально! Наукой ведьуже давно доказано, что близнецы, особенно в детстве, могут ощущать дискомфорт, если одному из них грозит опасность. Для этого им даже не надо видеть или слышать друг друга.

— Шутишь, да?

Он улыбается так, словно я только что усомнилась в существовании силы тяжести.

— Эта способность заключена где-то в коре головного мозга, в области, которая контролирует эмпатию, где-то в районе базальных ганглий, примерно там же, где формируется интуиция. С близнецами вообще связано много странного. Хотя, наверное, тебе сейчас трудно говорить об этом.

— Ну… Не знаю… Ничего трудного в этом для меня сейчас нет.

— Наука зашла в тупик, — продолжает он, рассеянно поглаживая татуировку на щиколотке. — Впрочем, наука постоянно в тупике, пока не случится прорыв. Земля считалась плоской, пока кто-то не доказал, что она круглая… В периодической таблице сначала было шестьдесят химических элементов, а потом оказалось, что их вдвое больше… — Он делает паузу, ожидая возражений. — Мы постоянно стоим в одном шаге от разгадки последних тайн этого мира. Но на смену разгаданным тайнам тут же появляются новые.

Я согласно киваю.

— Давай посмотрим ее ежедневник.

Пока я просматриваю эссе о глобализации, Себ задумчиво стоит рядом. Он, несомненно, очень умен. И, конечно же, должен был разделять «хипповское» мировоззрение Анжелы, если она так долго терпела его рядом с собой. Сверхспособности близнецов, блин…

Листая от конца к началу восемнадцатимесячный ежедневник Анжелы, я получаю в итоге слепок ее жизни в Париже. Дни в конце июня пусты, за исключением одного, содержащего круг с номером пятьдесят восемь внутри, и нескольких еженедельно повторяющихся заметок. В январе появляются имена новых знакомых, в декабре даты сдачи зачетов чередуются со встречами в барах. Один квадратик в ежедневнике разрисован свечами и звездами.

— Кто такой Нур? — спрашиваю я у Себа. — В августе Анжела ходила к нему на день рождения.

Себ качает головой.

— Понятия не имею. Но можно попытаться найти его или ее. Нур может быть и мужчиной, и женщиной.

У меня вырывается глубокий вздох. Я ничего здесь не понимаю…

— Ну а где все личные вещи Анжелы? Мобильный телефон, паспорт, кошелек?

— Нету. Наверняка они были у нее при себе, когда все это произошло. Может, они в полиции. Спроси у инспектора.

Себ складывает в аккуратную стопку разбросанные на столе бумаги.

Вполне логично, что полиция не сообщила ему никаких подробностей дела. Он ведь не родственник. Может, просто выуживает у меня информацию?

Он отвечает выжидающим взглядом, а затем усмехается, будто прочитав мои мысли.

— Я работаю в Парижском историческом архиве. Пытаюсь применять неврологию в археологии для изучения найденных останков. Мы с Анжелой как раз и познакомились, когда я делал презентацию одного из таких проектов.

Я возвращаюсь к ежедневнику и почти пустому июню. Некоторые люди знакомятся в кафе или онлайн. Но только не моя романтическая сестра. Ей обязательно нужно это сделать в каком-нибудь мрачном холодном склепе, прижавшись к возлюбленному, чтобы согреть его тело своим теплом.

Зеленая кожаная обложка мягко трется о мои сухие пальцы. Четверг, 28 июня, обведен толстым маркером. Это за день до стрельбы в Сорбонне. Я перелистываю на май. Все четверги обведены. Апрель — то же самое. И дальше вплоть до августа каждый четверг обведен жирной чертой. На нескольких страницах в первых строках написана фраза «Barriere d’Enfer».

— Как это перевести? — Я присаживаюсь рядом с Себом, который перебирает разбросанные по полу вещи.

— Так называется вход в катакомбы Парижа.

— И что это означает?

Себастьян оскаливается рядом острых зубов.

— Врата ада.

По моей коже бегут мурашки. Может, он шутит? Я пытаюсь вспомнить хоть что-нибудь из французской истории, в голове мелькают кадры каких-то французских фильмов, которые мы смотрели вместе с Анжелой в детстве… Разве может существовать такое жуткое название в столь романтическом месте, как Париж?! Что особенно неприятно, Себ, кажется, наслаждается моим ужасом. Его улыбка становится все шире. Он что, издевается?

— Шейна, ты что?

— Мне кажется, ты меня обманываешь. Это точный перевод?

Себ поднимается, выпрямляясь во весь рост. Его фигура заслоняет свет настольной лампы.

— Шейна, это дословный перевод. Некоторые называют его Порталом. Хочешь посмотреть?

Моя верхняя губа начинает предательски дрожать.

— Зачем это надо?

— Потому что это тема диссертации Анжелы. Она изучала городское планирование двенадцатого века и роль парижских катакомб во Второй мировой войне.

Он сохраняет невозмутимое выражение лица, но я чувствую, что ему не нравится мое недоверие.

— Попробую угадать, — говорю я, — это название катакомбам дали нацисты во время оккупации?

— Нет, ничего подобного, — усмехается он. — Я завтра покажу, хочешь?

Я пытаюсь поменять тему разговора и сосредотачиваюсь на обведенных жирными кругами четвергах. Но ведь то, что он предлагает увидеть, связано с темой диссертации Анжелы, так что отказываться глупо.

— Хочу, — говорю я и успокаиваю себя мыслью, что эта экскурсия поможет быстрее разгадать смысл этой ужасной головоломки. А может, сестра просто бросила Себа и подалась во все тяжкие?

Подняв глаза, я вижу, что губы Себа сжаты в прямую линию. Руки скрещены на груди.

— Анжела совсем ничего обо мне не рассказывала?

Я уже думаю, не выпрыгнуть ли в окно…

— Н-ничего…

— Шейна, я знаю, что не идеал. — Он вздыхает и опускает взгляд, как будто только что выдал великое откровение. — Но я любил твою сестру и сейчас пытаюсь помочь. Я уже несколько раз разговаривал с инспектором Валентином и сотрудниками его отдела. Ведь Анжела и мне была единственным родным человеком.

Меня охватывает негодование — как он смеет сравнивать себя со мной! Ну да, у него хреновые отношения с отцом, а еще он смертельно разругался с кузеном. Бедняжка, блин!..

— Нас со старшим братом воспитывали бабушка с дедушкой. Они умерли, когда мне было двадцать. Батист погиб в Афганистане четыре года назад.

Его лицо выражает неподдельную скорбь. Пытаюсь примирить свою готовность открыться ему с сообщением на доске. «Не верь никому». Себ тупо уставился в пол. Большим пальцем пытается стереть слезу, бегущую по щеке. Я не знаю, чью сторону выбрать.

Нет. Не верю ему, не могу — ведь Анжела предупреждала. Но мне нужна его помощь. В ближайшие два дня мне влюбом случае потребуется кто-то, кто поможет ориентироваться в городе и расскажет о том, чем занималась здесь моя сестра; кто-то, кто хорошо знал ее. Понятно, что этот кто-то — Себ. Но почему он никак не унимается? Такое ощущение, что он хочет разжалобить меня. Зачем?

На торжественном собрании по поводу окончания восьмого класса, где должна была выступать я, выступила Анжела, притворившись мной. Перед большой аудиторией и перед камерой она чувствовала себя гораздо увереннее. И мне всегда было очень трудно просить кого-нибудь о помощи. В таких случаях Анжела без всяких просьб брала все на себя. Но Себ вряд ли станет помогать, если я сама не сделаю первый шаг.

«Будь обаятельной, — говорю я себе. — Будь как Анжела».

Откашливаюсь.

— Уверена, она относилась к тебе точно так же. Она всегда окружала себя хорошими людьми.

Он перестает хмуриться.

— Спасибо, Шейна. Я сам потерял брата и знаю, как тебе сейчас нужна помощь. Поэтому я здесь.

Меня бросает в жар. Сердце сжимается от того, что последние несколько лет наши отношения с Анжелой оставляли желать лучшего. Себ знает мою сестру гораздо лучше меня, а я так и не удосужилась узнать ее по-настоящему. Я представляю, какими прекрасными могли бы быть наши отношения, если бы не были произнесены все те слова, которыми мы необдуманно обменивались после смерти родителей. И эти слова уже невозможно взять назад.

Анжела чем-то напоминала тетушку Мередит, сестру нашего отца, печально известную тем, что могла превратить любой будничный день во вселенскую катастрофу. Когда нам было по девять лет и родители из-за чего-то запретили кататься на велосипедах, Анжела в знак протеста пробила молотком дверь своего шкафа с одеждой; а в четырнадцать, когда ей не дали главную роль в школьном спектакле, рыдала так, что у нее пошла носом кровь; в семнадцать целые сутки просидела в нашем детском домике на дереве, потому что родители решили уехать в отпуск и пропустить ее выступление на театральном фестивале.

Изучая психологию, я стала подозревать, что и тетушка Мередит, и Анжела страдали от эмоционального дисбаланса — возможно, биполярного расстройства, — хотя, конечно, никто и никогда официально им такого диагноза не ставил.

А что было бы, если бы она не умерла? Существовала ли возможность восстановить отношения? Я, конечно, и сама была далеко не образцовой сестрой. Мне нравилось хвастаться перед Анжелой красными конвертами, в которых наши бабушки и дедушки дарили мне деньги за хорошие оценки в школе; иногда я специально подзуживала ее, когда видела, что она готова сорваться, но ведь многие братья и сестры поступают так же. Интересно, будь она жива, смогли бы мы вернуть то ощущение семьи, которое потеряли три года назад, когда умерли родители?

Я долгое время винила себя в их смерти.

И только лишь недавно начала освобождаться от этого чувства.

Себ достает мобильник.

— Уже поздно. Давай встретимся завтра, после того как ты закончишь с моргом. Поедем в катакомбы, а потом продолжим рыться во всем этом. — Он кивает на стопку отложенных нами бумаг, которые полиция не конфисковала — то ли не нашла, то ли посчитала бесполезными: июньские квитанции, работа о катакомбах с правками, сделанными красной ручкой, и ее ежедневник.

Я поднимаюсь и провожаю его до двери.

— До завтра.

Звучит как клятва заговорщиков. Задвигаю дверной засов и слушаю, как звук его шагов, удаляясь, отражается от мраморных стен фойе.

В животе урчит. Я ничего не ела, кроме сэндвича сегодня днем, так что открываю ноутбук Анжелы, чтобы найти супермаркеты поблизости. Мне бы не помешало чего-нибудь попить. Только один магазин открыт в этот час, на соседней улице, за углом. Я уже собираюсь закрыть окно поисковика, когда взгляд привлекает закладка в верхней части экрана.

Мун.

Надежда лавиной обрушивается на меня. Дыхание перехватывает.

Так уж повелось, что не только наши родители, но и все, кто нас знал, звали Анжелу Саншайн — Солнечный свет, а меня, по контрасту с ней, — Муншайн, Лунный свет. Повзрослев, мы узнали, что мое прозвище на уличном сленге означает «самогон», и сократили его до Мун.

Мой дрожащий палец на мгновение зависает над ссылкой, но потом щелкает по ней. Открывается пост из блога, который сестра забросила уже несколько лет назад. В нем всего лишь одна фраза и цифры:

Божественное расследование

48535.75 2201

За окном раздается нечеловеческий вопль. Что за черт?! Встаю и вглядываюсь в освещенную фонарями темноту. У фонтана никого, на тротуарах тоже. Не похоже, чтобы это кричал человек. По телу пробегает холодок. Крик был очень резким. И так же внезапно смолк.

В ушах звучит голос Валентина: серийный убийца.

Божественное расследование.

Мун.

Хочется разрыдаться, но я сдерживаюсь. Не время расклеиваться. Сообщение сестры явно обращено ко мне и должно пролить свет на тайну ее исчезновения и, возможно, гибели.

Схватив ключи от квартиры и бумажник, спускаюсь по лестнице. На улице никого, кроме спящего у стены бездомного. Магазин за углом по воскресеньям закрывается в девять тридцать. Молодой кассир смотрит на мою американскую кредитную карту, а потом кивает на литр диетической кока-колы и ухмыляется:

— Пати?

Я молчу. (Да, пати-пати, сама с собой.)

Я замечаю кусок темно-зеленой наколки на внутренней стороне его предплечья. Он ловит мой взгляд, затем подтягивает рукав повыше, чтобы я могла получше рассмотреть предмет его гордости: нацистскую свастику. Гнусная улыбочка расплывается на тонких губах, когда он протягивает мне чек.

Быстро выхожу из магазина. Меня распирает от эмоций, когда я подхожу к двери подъезда и всовываю тюремный ключ в замочную скважину. Как можно гордиться свастикой в наше время?! Зайдя в квартиру, громко хлопаю дверью, будто хочу отпугнуть кого-то, кто идет за мной по пятам. Сердце колотится о ребра, воздуха в легких не хватает. Слабый уличный свет просачивается сквозь ставни. Тени тянутся ко мне через комнату, и кажется, что они с каждой секундой становятся все длиннее.

Сквозь темноту ночи мерещится ухмылка кассира в магазине. Может, он хотел продемонстрировать превосходство своей собственной «чистой» расы перед моей, «смешанной»?

А может, он просто принял меня за мою пропавшую сестру?

Морг расположился на маленьком островке между левым и правым берегами Сены, будто ни один из них не хотел иметь со смертью ничего общего. Шум улицы едва просачивается сквозь аккуратно подстриженную живую изгородь, идущую вдоль тротуара. С плывущего по Сене прогулочного кораблика доносится голос экскурсовода, что-то вещающего по-французски.

Я останавливаюсь перед величественной аркой, чтобы понежиться в лучах утреннего солнца, почувствовать связь с чем-то еще неведомым, что обязательно скоро узнаю об этом городе. Анжела вела ночной образ жизни, а я всегда была жаворонком. Очень странно быть здесь без нее. Порой я представляла, как однажды навещу ее через несколько лет после окончания медицинской школы, с мужем, а может быть, даже и с ребенком, полностью защищенная от ее нападок. Когда я смогу сказать себе и ей, что достигла того, чего хотела, чего бы это ни стоило нам обеим. Мой муж будет заботиться о ребенке, а я — заниматься онкологическими исследованиями. Он станет следить за порядком в доме и готовить ужин, ожидая моего прихода с работы в семь вечера. Муж будет идеальным домохозяином и поможет мне поверить в то, что я всей своей жизнью заслужила этот маленький уголок семейного счастья.

Резные узоры украшают бронзовую дверь под аркой. Над ней — простой крест и надпись по-латыни, наверное, что-нибудь вроде: «Мертвецы не лгут». Передо мной огромное кирпичное здание парижского морга — найдутся ли там ответы на мои вопросы об Анжеле?

Вчера вечером я еще раз просмотрела все папки на ее ноутбуке, пролистала торрент-файлы и закладки веб-страниц, но не нашла ничего интересного. Попробовала порыться в ее коробках, но меня хватило только на одежду и коллекцию картонных подставок под пивные кружки. А потом сказала себе «стоп» — сначала нужно убедиться в том, что тело, вытащенное из реки, принадлежит Анжеле. Остальное — потом.

Божественное расследование. Что она имела в виду? «Божественное» в смысле как в «Божественной комедии»? Религиозное? Или в смысле «крутое», «обалденное»? А «расследование» — это из научного лексикона или криминального? Она сама его проводила или предлагает провести его мне?

Пост в блоге Анжелы датирован первым июня 2014 года. Это конец нашего первого года обучения в колледже. Однако она могла поставить дату задним числом, чтобы дать еще одну зацепку. Зацепку за что? А что означают эти одиннадцать цифр? Может быть, вообще ничего. Может, это просто какой-то компьютерный дежурный код.

Около трех часов ночи я вырубилась, гадая, каким будет мой мир через шесть часов. Какую правду я узнаю за стенами морга?

Она внутри этого здания?

Или ее там нет?

Телефон звонит, прерывая мои размышления над парадоксом кота Шредингера. На дисплее высвечивается надпись: «Инспектор Валентин». Плохой знак. Он уже должен быть здесь.

— Доброе утро, мисс Дарби. Прошу прощения, но я не смогу сопровождать вас в морге.

— Как? Почему?

Он откашливается.

— В деле произошел неожиданный поворот. Директор морга сопроводит вас и ответит на все вопросы. Я еще раз прошу прощения, что бросаю вас в такой важный для вас момент, но опознание нужно обязательно произвести именно сегодня, до вашего завтрашнего отъезда.

— Да, понимаю. Спасибо.

Я сбрасываю звонок и тянусь к ручке двери. Интересно, что значит: «В деле произошел поворот». В деле. Не в нашем деле или не в вашем деле, а просто в деле. И это уже второй плохой знак. А еще нет и девяти утра.

— Bonjour, — раздается хриплый голос. В пустом вестибюле меня встречает охранник средних лет. С его рубашки на пол сыплются хлебные крошки; из мусорного ведра рядом выглядывает обертка от печенья. Я пытаюсь выудить из глубин сознания какие-нибудь приветственные фразы на французском.

— Bonjour, monsieur, — наконец, выдавливаю я. — Parlez-vous anglais?[13]

Лицо охранника расплывается в глупой улыбке.

— Нэмношка.

Ладно, попробуем снова.

— Мне нужен… directeur de la morgue[14].

Он вытягивается, как на параде.

— Suivez-moi.

Ладонью он указывает на рамку металлоискателя. Большое растение с огромными листьями, которое я не могу идентифицировать, украшает один угол вестибюля. На информационном стенде указаны номера кабинетов различных служб. Высокие сводчатые потолки создают впечатление, что я нахожусь то ли в здании старинного суда, то ли в чьем-то фамильном поместье, правда, этому впечатлению мешает запах антисептиков, разлитый в воздухе. В голове всплывают неприятные воспоминания о том, как школьная медсестра выводила у меня вшей.

Охранник ведет меня по узкому коридору, освещенному тусклыми лампами. Мы несколько раз поворачиваем, и я в конце концов теряю ориентацию. Обратно в одиночку мне ни за что не выбраться. Наконец мы подходим к двери с табличкой «Директор морга». Мой провожатый без стука открывает дверь.

Немолодой мужчина примерно того же возраста, что и мой отец, — под шестьдесят — сидит за широким столом вишневого дерева, перед ним лежат стопки бумаг. Ряды картотечных шкафов выстроились вдоль одной стены кабинета. Они напоминают мне игру, в которую я играла с отцом в детстве. Она называлась «Где прячется вирус?» Отец наклеивал надписи на свои картотечные шкафы («руки», «ноги», «нос», «глаза», «рот»), а я должна была найти, где прячется вирус — пакетик бумажных носовых платков, — пока он не заразил все тело. Анжела всегда рвалась поиграть с нами, но в свои семь лет я так завидовала тому вниманию, которое она получала от взрослых, демонстрируя изученное на уроках танцев-, что никогда этого не допускала.

В комнате нет окон, поэтому здесь не существует понятия времени суток. Охранник говорит что-то по-французски и с улыбкой исчезает.

Директор кивает мне:

— Asseyez-vous[15].

Я опускаюсь на алюминиевый складной стул. Хотя сегодня даже жарче, чем было вчера, в здании морга царит зима. Теплый свитер сейчас бы не помешал.

— Чем могу помочь? — спрашивает директор морга по-французски, глядя на меня поверх очков в квадратной оправе. Пиджак висит в углу на крючке, белая рубашка застегнута на все пуговицы. Он смотрит на меня как врач на пациентку.

— Меня зовут Шейна Дарби. Не могли бы вы говорить по-английски? Мой французский очень плох.

Серые глаза директора расширяются. Он приподнимается.

— Ах, да. Я ждал вас очень долго. Инспектор Валентин предупреждает меня… Мой соболезнование. Анжела, верно?

Я согласно киваю, не обращая внимания на его смешной английский, чувствуя лишь благодарность за то, что он идет мне навстречу. Он снимает со стены связку ключей.

— Меня зовут Жюльен Пак. Сейчас мы повидаем ее.

Какой-то горький привкус появляется во рту, когда я иду за Паком по узкому, тускло освещенному коридору. Страх последних трех недель становится вдруг физически осязаемым. Я пытаюсь сохранять спокойствие, разглядывая стрелки на брюках директора морга. Ширина коридора вынуждает двигаться гуськом, голова Пака едва не задевает потолок. Он шагает бодрой походкой, словно мы в парке аттракционов, а не в хранилище мертвых тел. Наконец, мы выходим через двойные двери в ярко освещенный больничный корпус. Из вентиляционных отверстий струится освежающий охлажденный воздух, и тошнота немного отступает.

Пак останавливается у двери с табличкой «Хранение». Я оглядываюсь в поисках ближайшего выхода на случай, если мне станет плохо и захочется выскочить на свежий воздух, но, к своему ужасу, понимаю, что выйти отсюда можно только тем же путем, которым мы пришли.

Пак открывает ключом дверь. Вдоль стен тянутся ряды металлических выдвижных ящиков, от пола до потолка. На каждом, кроме одного, прикреплена этикетка, идентифицирующая его содержимое. В воздухе разлит тошнотворно сладкий, приторный аромат, заглушающий запах разложения. Пак подводит меня к безымянному ящику из нержавеющей стали.

Он чуть приподнимает подбородок.

— Ваша сестра провела в вода неделя. Она изменилась. Это не есть ваша сестра.

Он смотрит на меня в упор, и в его взгляде мне видится настойчивый вопрос.

Как его понимать? Видимо, он хочет сказать, что это просто уже не моя сестра, а лишь полуразло-жившийся труп. А если он в буквальном смысле? Что это может значить?

В нос ударяет резкий запах ванили, и я захожусь кашлем. Директор мрачно произносит:

— Поверьте, этот запах не самое худшее.

Присев, он с силой тянет ящик, выдвигая его полностью. Белая хлопчатобумажная простыня прикрывает труп. Холод замедляет разложение, но запах смерти щекочет ноздри, волоски на шее встают дыбом.

Когда я опознавала своих погибших родителей, это было через стекло, в присутствии полицейских. Далеко не столь интимно. Снова всплывают вопросы, которые я гнала от себя с того момента, как вошла в квартиру Анжелы. Как ей там? Холодно? Тепло? Спокойно? Счастлива ли она?

Директор поворачивается ко мне и наклоняет голову.

— Оставлю вас.

Щелчок двери оставляет меня один на один со смертью. Я смотрю на проступающее под простыней тело. Во рту появляется металлический привкус.

Может быть, это Анжела. Или кто угодно. Мы с Анжелой чуть выше среднего роста, 167 сантиметров, среднего телосложения. Я немного тяжелее в бедрах, а у нее побольше грудь. Но этого, кроме нас двоих, никто не замечал.

Есть ли на теле Анжелы особые приметы? Вопрос Валентина звенел у меня в ушах еще несколько дней после нашего телефонного разговора вместе с моей заикающейся ложью: «Я… я не знаю».

Конечно, я знаю. У нас с Анжелой есть одинаковое родимое пятно. На самом незаметном месте, которое могут видеть лишь самые близкие.

Я поднимаю простыню, чтобы заглянуть под нее. Отвращение к трупу борется с ужасом узнать в этом теле Анжелу. Мерный гул вентиляции вдруг замолкает, и воцаряется гнетущая тишина. С запахом ванили смешивается запах гниющего размокшего хлеба. Я резким движением отбрасываю простыню. Передо мной открывается пепельно-серая плоть, пятнистая от длительного нахождения в воде, объеденная рыбами. Тут и там отсутствуют куски кожи, один сосок отгрызен наполовину. Свалявшиеся космы темных волос доходят до локтей. От лица почти ничего не осталось. Ухо, которое когда-то было проколото несколько раз от хряща до мочки, висит на одном лоскуте кожи. Губы исчезли, обнажив ровные белые зубы. Глаза, к счастью, закрыты. Я не собираюсь проверять, какого они цвета. Волбу над темными бровями зияет дыра. Огнестрельное ранение.

Приближаюсь к самому важному месту, и на меня как будто сваливается вся тяжесть мира. На запястьях и лодыжках видны следы веревок. Перед смертью ее связали. Я останавливаю взгляд на бедрах. Лобковые волосы выглядят совершенно нормально, и, из уважения к бывшей обитательнице этого тела, я мысленно отстраняюсь от того, что собираюсь сделать.

Я просовываю два трясущихся пальца между колен трупа, чтобы немного раздвинуть бедра. Передо мной открывается бледная дряблая плоть, но размокшая сморщенная кожа на внутренней стороне правого бедра абсолютно чиста. Нашего с Анжелой родимого пятна в форме точки с запятой там нет.

Я делаю два гигантских шага назад и, ошеломленная, соскальзываю на пол. От шока глаза широко распахиваются, и что-то странное поднимается к горлу. Звуки пузырятся в нем, булькая, как газировка. Содрогаясь, я зажимаю руками рот, но это не помогает. Несмотря на все усилия, меня разбирает истерический смех.

Анжела всегда боялась того, что нас будут путать, хотя и хотела, чтобы мы были самыми близняшны-ми близняшками. В колледже она носила длинные хипповские платья, ради контраста с моими джинсами и футболками, но подбирала похожие цвета. Распускала волосы, потому что я свои закалывала. Она так старалась быть не похожей на меня, пытаясь одновременно разделить и соединить нас.

И вот теперь эту незнакомку с обгрызенными рыбами сосками приняли за мою сестру. Я смеюсь сквозь слезы, уткнувшись лицом в ладони, дрожа от осознания главного: она жива!

— Мадемуазель? — директор приоткрывает дверь.

— Секундочку, — откликаюсь я и встаю, чтобы укрыть простыней чей-то труп, еще несколько секунд назад казавшийся мне родным. Я расправляю простыню, словно застилая постель. Кто эта девушка? А ведь Себ уже опознал ее как Анжелу… Я смотрю сначала на левую, потом на правую лодыжку и, наконец, нахожу татуировку, о которой он упоминал. Близнецы. Римская цифра «два», изогнутые линии вверху и внизу — астрологический I знак Близнецов, — тоже изрядно пострадавшая от пребывания в воде.

А что, если она удалила родимое пятно лазером? Насколько здесь популярна татуировка со знаком Близнецов?

Детали. Теперь все это просто детали. Главное, что Анжела жива. Ее нет в морге. Сообщение на доске — правда. Она жива и от кого-то скрывается.

Однажды в старших классах я позаимствовала у Анжелы красную юбку и пошла в ней на собеседование. Сестра присылала мне угрожающие эсэмэски: не смей, я тебе не разрешаю! Но я все равно это сделала. О чем потом сильно пожалела.

Нечто подобное повторяется и теперь. Она недвусмысленно заявляет мне, что я не должна верить никому, даже директору морга.

При виде меня Пак расцепляет скрещенные на груди руки. Устремив на него печальный взгляд, пока не кончилась храбрость, я заявляю:

— Да. Это Анжела.

Его глаза превращаются в две щелочки.

— Как вы уверены?

Теперь его слова звучат сухо и отстраненно.

Я не нахожу, что ему ответить. Анжела должна была знать, что первое, что я сделаю по приезде в Париж, — это приду в морг освидетельствовать ее тело. Она могла убедиться в этом на примере наших родителей. И оставила два послания, предназначенных только мне; явно не для того, чтобы я делилась ими, тем более в официальных документах. Ведь так?

Я делаю вид, что смахиваю слезинку с глаза:

— Уверена. Я должна что-то подписать?

Пак не двигается с места. Он поджимает губы. От безжизненного света у меня стучит в висках.

— Мсье?

— Мисс Дарби, это тело… как воздушный шарик. В это тело… стреляли, когда оно было уже мертвый. Татуировку сделали после смерти. Как вы уверены?

Я не опускаю глаз, стараясь не выдать волнения. Инспектор Валентин ничего не говорил о посмертной татуировке и выстреле в голову. Зачем кому-то делать татуировку и стрелять в мертвое тело? И почему инспектор Валентин это утаил? Хочет подловить меня на лжи?

Уверенность, которую я чувствовала всего несколько минут назад, уже полностью улетучилась, но отступать теперь поздно. Если Анжела решила не сообщать полиции, что жива, значит, на то есть причины. Нужно все выяснить.

— Я абсолютно уверена, что это Анжела.

Директор морга картинно вскидывает руки, разворачивается и выходит. Я следую за ним. Мы снова проходим сквозь двойные двери в залитый мертвенным светом коридор и, наконец, вновь оказываемся у него в кабинете. Он быстро обходит стол, хватает какую-то папку и сует ее мне в руки. Открываю. Вверху первого листа значится: «Identification du corps»[16], потом несколько абзацев на французском, а в самом низу — место для подписей свидетелей. Себастьян Брони поставил свою подпись девятого июля, две недели назад.

— Вы понимаете, что вы подписываетесь? Колючие глаза шныряют из стороны в сторону.

Из всего текста я понимаю только одно предложение:

Се cadavre est celui de MADEMOISELLE ANGELA DARBY.

Это тело мисс Анжелы Дарби.

От кого: Анжела Дарби

Кому: Дарби, Шейна

Дата: 3 мая 2015 г., 15:37

Тема: Потрясающие новости

Я выхожу из морга на автопилоте. Мозг разрывается на тысячу частей. Сейчас я пойду в полицию, и пока инспектор Валентин не в курсе того, что я узнала, задам ему парочку вопросов, но так, чтобы он ничего не заподозрил. А потом вернусь в квартиру Анжелы и переверну там все вверх дном.

— Шейна! Привет! — Перед моргом стоит Себ и машет рукой. В синей рубашке с короткими рукавами и темных застиранных джинсах он настолько сливается с толпой, что я прошла мимо, не заметив.

— О, привет. Что ты здесь делаешь?

Себ удивленно поднимает брови.

— Мы же договорились. Идем в катакомбы, нет?

— Ах, да. Но… Послушай, сейчас не очень удобно.

Он пристально смотрит на меня, на тени под глазами, как будто знает, что за последнюю неделю я похудела на пять фунтов и почти не спала в первую ночь в Париже. И что я обнаружила нечто неожиданное в морге.

— Ты же помнишь, — он морщит лоб, — я сказал, что не хочу оставлять тебя одну после опознания… тела.

Он начинает моргать, и мы оба отводим взгляды. Он — из-за того, что думает, что Анжела мертва, а я — из-за того, что еще пара секунд — и он узнает правду.

А может, сказать ему?

— Да, я помню. Просто… когда я все это увидела… Я еще не отошла.

Он кивает.

— Да. Я понимаю. Я здесь как раз поэтому. Когда я увидел ее… мне стало так одиноко. Я не хочу, чтобы ты была одна.

Неподдельная боль в его голосе заставляет меня снова поднять глаза. Искреннее сочувствие, которое он проявляет по отношению ко мне, натыкается на стены, которыми я отгораживаюсь от него. Мимо спешат мужчины и женщины в деловых костюмах. Понятия не имею, сколько добираться отсюда до полицейского участка в час пик. Чем скорее отделаюсь от Себа, тем скорее попаду к инспектору Валентину.

Кашлянув, я снова опускаю взгляд. На асфальте краской из баллончика нарисован фиолетовый инопланетянин.

— Спасибо, конечно, что ты пришел. Но мне сейчас хочется побыть одной. Увидимся позже.

Я отворачиваюсь, чтобы уйти, но он хватает меня за руку.

— Пожалуйста, — на его лице появляется страдальческое выражение. — Нам просто необходимо посетить эти каменоломни. Ты поймешь, почему Анжела была так счастлива здесь. Да и я узнаю тебя получше. Мы ведь едва не стали родственниками.

Его слова застают меня врасплох, и остается лишь кивнуть. Себ радостно улыбается, отпускает мою руку, и мы идем к бульвару. Позеленевшая от времени арка нависает над лестницей в метро. Вдоль стен валяются пустые пивные банки, ветер гоняет по ступенькам фантики от конфет и прочий мусор. Катакомбы тоже надо посмотреть, ведь это тема Анжелы. С инспектором можно увидеться позже, а пока можно подумать, как разговаривать с инспектором, которого, конечно, так просто вокруг пальца не обведешь.

«Едва не стали родственниками». Неужели их отношения зашли так далеко?! Задумавшись, я останавливаюсь у входа в подземку, но Себ торопит меня:

— Так ты идешь?

Внизу копошатся толпы людей, в узких коридорах не протолкнуться. В Сан-Диего нет метро, и мне непривычно видеть такую кучу народу одновременно в замкнутом подземном пространстве. Кажется, что здесь существует какая-то неизвестная науке жизнь, которая прячется в темных углах и даже не нуждается в свежем воздухе. А если случится пожар? Начнется паника?

Заметив мою нервозность, Себ подходит ближе и говорит:

— Пожалуй, лучше на такси.

Он поднимается по лестнице, проходит мимо меня и ловит такси. В такси я пытаюсь вспомнить, когда начала бояться замкнутых пространств. Когда мы выезжаем на автостраду, прямо перед нами задевают друг друга две машины, и я вздрагиваю.

— Ты нормально спала? — участливо спрашивает Себ.

На миниатюрном телеэкране, вмонтированном в спинку пассажирского сиденья, появляется дикторша новостей. Бегущая строка в низу экрана рассказывает что-то о пробках в городе.

Успокойся, Шейна.

— Так себе. Но зато кое-что нашла.

Достаю из сумочки телефон, просматриваю заметки в поисках записи из блога Анжелы. Возможно, Себ сможет пролить свет на мое открытие.

— Я нашла какой-то странный номер и два слова — «божественное» и «расследование» над ним. Тебе это о чем-нибудь говорит?

Себ внимательно смотрит на экран. Увеличивает и уменьшает пальцами изображение.

— Одиннадцать цифр. Если не принимать во внимание точку и пробел…

Он достает свой телефон, ставит его на громкую связь и набирает номер.

«Bonjour, Maison de Kebab»[17], — из маленького динамика доносится французский рок. Водитель делает свое радио погромче.

— Думаешь, ресторан имеет к этому какое-то отношение? — Себ испытующе смотрит на меня.

Рекомендация турецкой закусочной, исходящая от Анжелы, столь же нелепа, как рекомендация мясной лавки от меня. Мы уже много лет не едим мяса. Я качаю головой, пытаясь вернуть вчерашнюю уверенность в важности этой записки.

— Не знаю. Кажется, Анжела пыталась что-то сообщить мне. Я нашла это у нее на компьютере.

Себ иронически приподнимает бровь.

— А еще говорила, что больше тебя интересуется духовной жизнью.

Кладу телефон обратно в сумку, рядом с ежедневником Анжелы. Себ заглядывает в сумку.

— Ты взяла с собой паспорт? Если его украдут, тебе придется задержаться. Американскому посольству потребуется несколько дней, чтобы выдать новый.

— Лучше потерять его в квартире Анжелы?

Себ ушел вчера вечером, оставив море перевернутых коробок и ящиков. А ведь я потом еще продолжала раскопки.

— Ну, нет. Пусть будет при мне.

Себ пожимает плечами.

— Тебе виднее.

Такси останавливается напротив станции метро «Данфер-Рошро». Небольшие бутики и рестораны ютятся вдоль кольцевой развязки. Мы выходим из машины на тротуар и оказываемся перед маленьким домиком, больше похожим на сарай для садовых инструментов, выкрашенный в темно-зеленый цвет. Выглядит он так, словно готов обрушиться при первом же порыве ветра.

— Добро пожаловать в катакомбы.

К сараю примыкает внушительное каменное здание, которое в моей калифорнийской системе отсчета гораздо больше претендует на туристическую достопримечательность.

— Да уж… — это все, что я смогла из себя выдавить.

Себ издает глубокомысленный вздох.

— В катакомбах пять уровней, их площадь одиннадцать тысяч квадратных метров. Общая протяженность коридоров — более двухсот миль. За семь веков здесь похоронили шесть миллионов парижан.

В его глазах сверкает задорная искорка.

— Ну что, вперед?

— Пять уровней?

Нервный смех застревает в горле. Если я не смогла зайти в метро, то как полезу в эти туннели?!

— Может, ты просто расскажешь?

— Именно поэтому мы и здесь. Не знала, что они такие глубокие?!

В его спокойном тоне слышится осуждение, и он прав. Надо спускаться — ведь это шанс понять мою «духовную» сестру и, возможно, отыскать еще одну подсказку. Остается чуть больше суток, чтобы разгадать загадку, и это лучшее, что я могу сейчас сделать. Попытаться понять, кем стала сестра, раз ее не оказалось в стальном ящике. Я делаю глубокий вдох.

— Ладно. Пошли.

— Уверена?

— Да. Пошли, пока не передумала.

У кассы и в узком коридоре за ней иллюстрации на стенах рассказывают историю каменоломен, превратившихся со временем в катакомбы. Сначала здесь добывали камень для строительства, а потом пришла «черная смерть», и здесь стали хоронить людей. Несколько волн чумы переполнили кладбища, и в ход пошли каменоломни. Сюда стали свозить кости и из старинных захоронений. Потом стали рыть туннели специально для того, чтобы хоронить здесь мертвецов, и в итоге под Парижем возник целый мертвый город, населенный бывшими жителями города живого.

Спускаясь по узкой винтовой лестнице, Себ рассказывает о политических перипетиях семнадцатого — девятнадцатого веков с новым для меня энтузиазмом.

Он рассказывает о доисторических озерах Парижа, сырость которых наполняет мне ноздри. Здесь нет ни солнечного света, ни других источников тепла, и могильный холод пронизывает до костей. Каждый раз, ставя ногу на узкую ступеньку, рискуешь потерять равновесие и рухнуть вниз. Хочется забиться куда-нибудь в угол и дрожать. Толстовка отказывается защищать от пронизывающего холода.

Когда я поднимаю голову и смотрю вверх на вереницу мужчин и женщин, идущих вслед за нами, меня охватывает ужас. Обратной дороги нет, придется пройти все катакомбы. Это ловушка. Вдруг там, в темноте, скрывается тот самый серийный убийца, о котором говорил инспектор Валентин? Что, если он дожидается меня, чтобы убить вместо Анжелы?! И я сама пришла в эту мышеловку, на пять этажей ниже поверхности земли.

Паника вцепляется крючковатыми пальцами мне в грудь, словно настоящий мертвец, выбравшийся из сырой могилы. О чем, черт возьми, я думала, когда согласилась пойти сюда?! В метро и то не смогла спуститься. Что если в тесноте ко мне подберется убийца? Себ трогает меня за плечо и спрашивает, все ли в порядке, и я понимаю, что бормочу под нос: «Блин, блин, блин…»

Наконец лестница заканчивается и вертикальный колодец переходит в горизонтальную галерею с бетонным полом и высоким потолком (слава тебе, Господи). Паника немного ослабевает. «Лучшая защита — это нападение», — как любит повторять Анжела, и сейчас ничего другого не остается.

На стене висит схема пластов отложений, над ней — черная стрелка, которая указывает направление движения. Бетонная дорожка уступает место жидкой грязи, иногда попадаются лужи, а черепов вдоль туристического маршрута становится все больше. Как ни странно, это успокаивает, ведь я видела их на фотографиях в папках Анжелы. Она проводила здесь целые дни, смогу и я.

Дух соперничества близнецов быстрее гонит меня вперед по низкому, словно вырубленному гномами туннелю, голос Себа мерно гудит сзади.

— Ты почти угадала насчет того, что название катакомбам дали нацисты. И нацисты, и Сопротивление пользовались этими туннелями, чтобы тайно передвигаться по Парижу. Анжела этим тоже интересовалась.

Слово «нацисты» напоминает о ночном продавце со свастикой. Снова становится неуютно.

Затхлый запах плесени, сопровождаемый всепроникающей сыростью, вызывает тошноту. Столетия никогда не прекращающегося гниения пропитали эти катакомбы насквозь. Как это может кому-то нравиться?! Я пытаюсь прислониться к скользкой стене, но тут же рвотные спазмы подступают к горлу. На высеченной в скале полке лежат какие-то палки, которые при ближайшем рассмотрении оказываются берцовыми костями.

— Вы часто приходили сюда с Анжелой? — спрашиваю я, отворачиваясь от костей.

Его губы дрожат, словно он пытается сдержать очередной приступ всхлипов.

— Мы были вместе так недолго. Слишком недолго.

Себ — единственный человек, способный понять мою потерю, хотя я до сих пор не знаю, как понимать увиденное в морге. Может, Анжела где-то ждет — одна, раненая, перепуганная, — ждет меня в эту самую секунду, надеясь, что я найду ее раньше других. А может, действительно погибла, просто лежит не в морге, а где-то в другом месте.

Мимо, что-то горячо обсуждая, проходит немецкая пара. Это всего лишь экскурсия, говорю я себе. Анжела почему-то хотела, чтобы я сюда пришла. Катакомбы — предмет ее исследований. Значит, тут где-то таится разгадка. Так что я все делаю правильно.

Мы заходим в новую полную костей галерею. Дыши глубже!

— Ты помогал Анжеле в ее работе? Как связаны неврология и городское планирование?

Себ шмыгает носом.

— Ну, не то чтобы помогал. Но мне нравилось то, чем она занималась. Один мой знакомый геолог проводит археологические исследования в катакомбах, и Анжела подала заявку на стажировку у него, чтобы проводить здесь больше времени, после того как катакомбы закрываются для туристов.

Меня пробирает дрожь, когда я представляю эти коридоры пустыми.

— А здесь есть еще что-нибудь, кроме скелетов?

— О да. — Он сразу оживляется. — Это ведь лабиринт. Тут полным-полно всяких секретов и сюрпризов за каждым поворотом. В конце восемнадцатого века тут пропал смотритель.

Он взмахивает руками.

— Пуф! И нету. Десять лет спустя его тело нашли в дальнем тупике, куда обычно никто не ходит. Но человек, так близко знакомый с катакомбами, вряд ли мог заблудиться.

Себ страшно шевелит бровями.

— Естественно, тут может случиться все что угодно.

Я искоса смотрю на него и делаю несколько осторожных шагов вперед. Если отбросить рассказанную им жуткую историю, в целом он ведет себя вполне адекватно. Дорожка раздваивается. На развилке сидит охранник. Он достает из рюкзака, лежащего у его ног, бутерброд на багете и начинает аппетитно его жевать. У меня журчит в животе от запаха салата и ветчины. Но как можно есть в этой грязи?!

Внезапно мне приходит в голову мысль.

— Здесь кто-нибудь когда-нибудь жил? В смысле, это, — я киваю на аккуратные мостики, гладкие потолки и колонны, подпирающие двадцати-пятиметровую толщу земли, — здесь что, только камень добывали?

Анжела исчезла из университета во время стрельбы. А вдруг она сбежала в катакомбы, а убийца последовал за ней?

Себ чешет затылок. Я смотрю на V-образный вырез его синей хлопчатобумажной рубашки. Мне кажется, что земляные стены впитывают его слова прежде, чем я успеваю понять их. Я делаю шаг вперед, чтобы лучше расслышать ответ.

— Если говорить с точки зрения науки и основываться на данных археологических раскопок, то нет. Никто и никогда здесь не жил. Только умирал.

Ну что ж. Все-таки я не зря спустилась сюда. Я хотя бы получила представление о том, чем занималась моя сестра. Теперь нужно попытаться понять, где она может скрываться. Явно не здесь.

Таксисты алчно поджидают туристов у выхода из катакомб. Я говорю Себу, что мне нужно вернуться к Анжеле и закончить с вещами, но на самом деле умираю от желания поскорее встретиться с Валентином, а потом еще тщательнее осмотреть квартиру в поисках новых улик.

Но сначала надо пообедать.

Я спрашиваю Себа, где это можно сделать по-быстрому.

Он улыбается.

— Я знаю одно местечко. Недалеко, всего в пятнадцати минутах езды отсюда, как раз по дороге на Монмартр.

— И что же это за местечко?

— Пусть это будет сюрпризом.

Я сохраняю каменное выражение лица.

— Поехали.

Через пятнадцать минут такси останавливается у небольшого парка, рядом с которым расположено таинственное заведение Себа. Я пытаюсь расплатиться с таксистом, но Себ возмущается и платит сам. Над нашими головами раскрывается огромный шатер из листьев бежевого и оливкового цвета. В просвете деревьев виднеется Эйфелева башня, гордо возвышаясь над толпами людей, фотографирующихся у ее подножия.

Мощеная дорожка ведет в глубь парка, к запаху сигаретного дыма примешивается сладковатый аромат марихуаны. Я смотрю на вывеску заведения и едва не лишаюсь дара речи. Пятьдесят восемь в круге. Точно такой же рисунок я видела в ежедневнике Анжелы. Вот уж действительно сюрприз.

Мы поднимаемся на лифте к середине башни и обнаруживаем на одном из столиков, накрытом белоснежной скатертью, два бокала вина, которые, очевидно, ждут именно нас. Теперь понятно, куда Себ звонил из такси. Я вопросительно смотрю на него, и он улыбается.

— Меня здесь знают.

Вино — это, конечно, заманчиво… К тому же мне не помешает расслабиться, но…

— Лучше просто вода.

— Точно?

Солнечные лучи льются через окно и играют в бокале, заставляя вино светиться изнутри. Я уже почти чувствую его восхитительный вкус…

— Не люблю вино, — говорю я.

— Как хочешь.

Себ просит принести бутылку газированной воды.

— Ну, что дальше? Будем искать этого или эту Нур, на чьем дне рождения побывала Анжела?

Я беру хрустящий кростини[18] из корзинки на столе и откусываю маленький кусочек. Единственная ниточка, казавшаяся такой многообещающей, — одиннадцать цифр с точкой и пробелом — оказалась телефоном забегаловки со стритфудом. Таинственное число пятьдесят восемь — ресторан, где они, видимо, бывали вместе с Себом. В катакомбах тоже ничего не обнаружилось. Остается только Нур. Но что можно узнать от человека, с которым Анжела виделась год назад? Зачем тратить на это драгоценные часы, когда до моего отлета остается так мало времени? Я уже открываю рот, чтобы отвергнуть предложение Себа о поисках Нур, но вспоминаю выражение его лица в катакомбах и сдерживаю свой порыв. Он ведь просто хочет узнать, что случилось с женщиной, которую он любил.

«Будь общительной. Будь открытой. Будь как Анжела. Даже лучше, чем Анжела», — говорю я себе. Прагматики тоже могут быть милыми, если захотят.

Себ внимательно изучает меню, не обращая никакого внимания на мое мысленное перетягивание каната.

— Ты голодна?

В ответ в животе у меня начинает урчать.

— Смертельно.

— Анжеле нравилось, как здесь готовят салаты. Попробуешь что-нибудь?

Мои щеки заливает румянец.

— Ты представляешь, что перед тобой сейчас моя сестра?

Я пыталась произнести это сухо, но получилось кокетливо. Ведь он думает, что ее больше нет. Ну конечно, ему хочется видеть во мне Анжелу.

Это просто какое-то безумие. Во всех возможных смыслах. Лучше бы пошли в «Макдоналдс».

Себ долго молчит, потом задумчиво произносит:

— Невозможно передать словами, как мне ее не хватает. При первой встрече сходство показалось мне невероятным. Но теперь я вижу, что трудно найти более разных женщин, чем вы с Анжелой. Одна живет разумом, другая — чувствами.

— Monsieur? — Он останавливает ближайшего официанта. — Deux Calvados, s’il vous plait[19].

Я переспрашиваю:

— Кальвадос?

— Местный бренди с севера. Из Нормандии Это аперитив. Анжеле он нравился. Пьют обычно перед обедом.

Себ говорит почти с итальянским темпераментом. Круглые уши торчат из-под коротко подстриженных волос, как у маленького мальчика.

Официант ставит на стол две миниатюрные рюмки прежде, чем я успеваю отказаться.

Себ пожимает плечами и улыбается:

— Это всего лишь французский обед.

Подняв стакан с водой, я произношу тост:

— За то, чтобы разум помирился с чувствами, и за то, чтобы скорее нашли похитителя Анжелы.

— Sante[20]. — Себ прикасается своей рюмкой к моему стакану.

У нас только одна общая тема: Анжела. Она не теряла времени в Париже — успех в Сорбонне, новые друзья, полумарафон, походы по новым ресторанам. Каждый раз, когда Себ сообщает какую-то новую, неизвестную мне деталь, меня охватывает смешанное чувство вины и сожаления.

Мы переходим к обсуждению наших дальнейших планов, но вдруг в речи Себа мелькает незнакомое слово.

— А что такое «кагул»? — Я допиваю остатки воды, а Себ приканчивает второй кальвадос.

— Не кагул, а Кабул, в Афганистане. Мой брат погиб там. Там применяли химическое оружие. — Себ устремляет взгляд за окно. — Но еще хуже, если, конечно, может быть хуже, боюсь, я его разочаровал.

Возникает ощущение, что за соседними столиками при этих словах Себа стихают разговоры. Меня переполняют эмоции, когда я представляю себе его потерю. Не близнецы, конечно, но чувства, которые Себ, кажется, все еще испытывает к брату, очень похожи на мою любовь к сестре. Глядя на его переживания, я чувствую, как начинает рушиться стена, возникшая между нами в квартире Анжелы.

Анжела, где же ты?

— Это, конечно, не мое дело, — говорю я, — но, что бы ни случилось между вами, надо простить себя. Ты ведь и сам понимаешь. Смерть твоего брата — трагедия, а вовсе не твоя вина.

— Да, понимаю. Наверное. Просто жаль, что я его разочаровал. Я всегда дорожил мнением своей семьи, но, когда я стал неврологом, а не хирургом, как мой дядя, все пошло наперекосяк. Дядя постоянно твердил, что никак не ожидал от меня такого. — Себ усмехается. — Возможно, не стоит постоянно оглядываться на родных.

— Возможно.

Себ угрюмо глядит в окно, думая о смерти брата. Потом поднимает бокал:

— Тогда давай выпьем за то, чтобы не зависеть от чужого мнения. И за обретение себя.

Мы снова чокаемся. Яркое солнце заливает стены домов за окном и здание музея рядом с башней.

— Ну что, пойдем? — Себ встает и протягивает мне руку.

— А как же счет?

Себ перестает улыбаться.

— Ты что, никогда не соскакивала?

— Ты предлагаешь сбежать, не заплатив?! — удивляюсь я.

Я не могу понять, шутит он или всерьез. Пристально смотрю на него, но он не отводит глаз. Наконец он сдается и снова улыбается:

— Шучу, шучу. А вот и официант. Ты бы видела себя со стороны!

Он хохочет и толкает меня в бок. И я тоже начинаю смеяться.

Мы спускаемся на лифте на первый этаж (за обед заплатил Себ) и идем по парку мимо парочек, валяющихся на траве. Нас обгоняют два моряка в точно такой же форме, какую надевают артисты где-нибудь на Таймс-сквер или Голливудском бульваре.

— Ну блин! — восклицаю я.

Себ садится на ближайшую деревянную скамейку и притягивает меня к себе на колени.

— Эй-эй… Ты что?

В уголках его глаз появляются морщинки, и я вдруг осознаю, что именно в таких ботаников обычно влюбляюсь я, а не Анжела. Неужели какая-то крохотная часть моего существа способна испытать удовлетворение, если он предпочтет меня Анжеле, или хотя бы воспоминаниям о ней?

Устыдившись своих мыслей, я встаю, но Себ тянет меня назад. Он говорит что-то по-французски, и в нос мне бьет сладкий аромат кальвадоса. Сквозь свои тонкие леггинсы я чувствую складки грубой ткани его штанов.

— Мы еще ничего дельного не сделали за все утро, — шепчу я ему прямо в лицо. Его ладонь лежит на моей руке. — Мы ни капли не продвинулись к пониманию того, что с ней случилось… — Мои глаза наполняются предательскими слезами.

Себ дотрагивается до моей щеки подушечкой большого пальца. И горячим шепотом произносит:

— Je suis la, mа belle[21].

Звук его голоса завораживает меня, и незаметно для меня наши губы сливаются в нежном поцелуе, который вскоре переходит в страстные объятия; на заднем плане, как полагается в Париже, звучит аккордеон уличного музыканта, наигрывающего популярную мелодию. На какое-то время я теряю контроль над временем. Когда я целовалась в последний раз? После смерти родителей я замкнулась в себе и долго ни с кем не общалась, будучи не в силах даже продолжить учебу в медицинском колледже. Брошенная на произвол судьбы даже собственной сестрой, я жаждала близких отношений, хотя вряд ли призналась бы в этом даже самой себе.

Его язык проникает все глубже и глубже, одной рукой он сжимает мою шею, а другая гладит мою ногу выше колена. Жадные поцелуи заставляют мои бедра трепетать. Моя спина выгибается, и он стонет:

— Mon Angele.

Я вздрагиваю. Вкус его языка вдруг становится приторным. И отстраняюсь, успевая заметить, как в широко раскрытых глазах Себа отражается мой ужас.

Бегу по улице, все быстрее и быстрее, словно вор. Но я и есть вор, ведь я только что целовалась с парнем своей покойной сестры. Покойной ли? На набережной я замедляю шаг, и гул парижского часа пик заглушает мои рыдания. Заставляю себя пройти милю пешком, прежде чем сесть в такси, чтобы забыться в уличном шуме. Несмотря на все усилия забыть их, в ушах звучат слова Себастьяна.

«Моя Анжела».

Июнь врывается в Сан-Диего в сопровождении свиты мрачных туч, и эта небесная муть продолжается здесь до конца июля. В тот год, когда погибли родители, июнь выдался необычно жарким. Тучи появились еще в мае, и школьная выпускная церемония прошла в серости и духоте. Последовавшие затем несколько месяцев были не лучше. Серое небо очень хорошо рифмовалось с тем, что творилось у меня на душе. Из-за смерти родителей я отложила поступление в медицинскую школу и переехала в родительский дом, где остались воспоминания детства. Анжела хотела продать его, но мне не хотелось расставаться с памятью о нашей семье. Я полностью ушла в занятия серфингом и садоводством, да еще записалась на курсы самообороны.

Этих занятий хватало до пяти вечера, а с наступлением сумерек начиналось одиночество и подступала тоска. Сильнее всего угнетало исчезновение всяческих милых семейных ритуалов. Мама и папа, вернувшись с работы, всегда ставили Фрэнка Синатру, Билли Холидея или какой-нибудь джаз. А по пятницам мама всегда приносила пионы, и их аромат наполнял дом все выходные.

Но больше всего мне недоставало Анжелы. Она была единственным человеком в мире, кто смог бы по-настоящему разделить мою боль. Братья и сестры — хорошо это или плохо — остаются с вами на всю жизнь, в отличие от друзей и любовников. Они понимают вас, как никто другой, потому что росли рядом. Однажды, увидев свое отражение в окне, я на мгновение, одно горько-сладкое мгновение, подумала, что это Анжела, что она вернулась, сделав мне сюрприз. Чтобы обняться, поплакать вместе. Тот вечер был одним из самых трудных.

На следующий год я снова отложила поступление в медицинскую школу и устроилась на стажировку в городской госпиталь ветеранов в Калифорнийском университете. Пустота внутри никуда не делась, но связь с миром стала постепенно возвращаться, мне вновь захотелось быть его частью, а не прятаться в тени. Родители погибли мгновенно, при таком ударе спасти их не удалось бы, даже если бы машина врезалась прямо в больницу. Наблюдение за теми, кому удалось помочь, — наложили гипс, назначили процедуры — вселяло надежду. Четкость и выверенность лечебного процесса возвращали мне чувство контроля. Это уравновешивало эмоциональный хаос, наступивший после внезапной потери родителей.

Я решила изучать онкологию, надеясь, что лечение раковых больных поможет и мне самой обрести надежду на исцеление от той боли, которую принесла мне смерть родителей. Мне думалось, что моя миссия — поделиться этой вновь обретенной надеждой и определенностью с больными и их близкими.

Благородная идея — спасать чьи-то семьи, раз свою уже не спасти. Но тогда я еще не знала, что ждет меня в Париже.

Я откусываю, и теплые тонюсенькие чешуйки круассана, кружась, летят на землю, как стрекозиные крылышки. Сподобилась, наконец, попробовать, хотя пекарня совсем рядом с домом. До самолета всего двенадцать часов.

Рядом с дверью в дом сидит тот же бродяга, которого я видела вчера вечером, когда ходила за колой в магазин. При свете дня, в окружении проходящих мимо него людей, он выглядит еще более жалким и потерянным.

Женщина в спортивном костюме на другой стороне улицы вдруг останавливается и смотрит на меня. Мы встречаемся взглядами. Не обращая внимания на поток машин, она вдруг бросается наперерез уличному движению. Я вспоминаю предостережение Валентина о том, что каждый незнакомец может быть потенциальным серийным убийцей, и в ужасе роняю круассан. Женщина бежит ко мне, но из-за моей спины появляется мужчина и хватает ее в объятия. Машины сигналят, а они берутся за руки и исчезают в толпе. Провожу рукой по лицу, пытаясь рассмеяться, хотя какой тут смех.

Жужжит телефон. Я даже подпрыгиваю от неожиданности. Поеживаясь, роюсь в сумочке, уверенная, что это очередной звонок Себа. Вчера он звонил дважды, но не оставил сообщений. Вернувшись в квартиру Анжелы после сомнамбулического блуждания по городу, я обнаружила под дверью его записку с извинениями. Первым делом залезла под горячий душ, чтобы смыть его запах.

Блуждая в одиночестве по городу, я кое-что поняла: во-первых, инспектор Валентин не так прост, как кажется. Ведь он знал, что в морге может быть тело другой девушки. Зачем же ему понадобилось это скрывать? И во-вторых, Себ уж слишком эмоционален и прилипчив. Его предложение спуститься в катакомбы, а потом посидеть в ресторане, где они любили бывать с Анжелой, говорит лишь о том, что его толкает ко мне ностальгия, ведь лучшей замены подруге не найдешь.

От Себа приходит эсэмэска, и я неохотно открываю ее.

Шейна, ну пожалуйста. Я извиняюсь. Давай продолжим наши поиски. У меня есть еще несколько мыслей. А то, что случилось, — это все из-за алкоголя. Прости. Я виноват.

Я истерически хохочу. Ну да, конечно. Неужели ему действительно показалось, что я — Анжела?! С кем он целовался? Со мной или с ней? Что там было в этом его кальвадосе? Или всему виной мое трехлетнее одиночество? А я — то хороша! Вместо того чтобы искать Анжелу, едва не нашла себе парня.

Я пытаюсь поймать такси. Несколько машин проезжают мимо, другие стоят у обочины, но в них нет водителей. Приходит еще одна эсэмэска, по экрану ползет «Себастьян Брони», но я отключаю сигнал. Но вот, наконец, и такси.

После душа я снова включила ноутбук Анжелы и залезла в очередную папку, до которой раньше не доходили руки. В одном документе оказался список статей, книг и энциклопедий для чтения, причем половина названий была вычеркнута. Другой документ — таблица, где Анжела записывала, сколько времени провела в катакомбах в течение года. Судя по цифрам, в последние полгода число посещений удвоилось. Нашлась папка с фотографиями, сделанными в оссуариях[22]. В основном старинные, желтоватые, но присутствовали и современные: на них улыбались бодрые чиновники и хмурились усталые работяги. В другой, озаглавленной «Для использования», хранились фотографии, сделанные в катакомбах самой Анжелой. На одной на фоне стены из человеческих ребер висела полка, сделанная из берцовых костей. Анжела всегда старалась обозначить свою территорию. Несмотря на обилие фотографий в интернете, она, конечно, делала для диссертации собственные снимки.

Когда мы были детьми, у Анжелы была наикрутейшая дизайнерская кукла, стоившая несколько сотен долларов, которую я тайно обожала. Куклу сделали по заказу, под нас — наполовину азиаткой, наполовину белой. Вторую куклу мама не стала заказывать, справедливо полагая, что мне такая игрушка попросту не нужна, так как я не особо привечала всех этих Барби, с которыми так любила возиться Анжела. Но эта была похожа на меня, вернее на нас, и поэтому нравилась.

Однажды Анжела застала меня с этой куклой: «И чем это мы тут занимаемся?»

Я в это время проводила кукле медицинский осмотр, подражая, как мне казалось, нашим родителям.

«Играю в доктора. Хочешь со мной?» Я была уверена, что все делаю правильно, ведь наш отец работал семейным врачом, а мама — акушеркой.

«Врачи этого не делают, дурочка. Такими вещами занимаются медсестры. И вообще, это моя игрушка». Анжела выдернула у меня куклу, и при этом кукольная нога сильно ударила меня в подбородок. Мы обе ждали, что я заплачу, но слез не было. «Не смей брать мои вещи», — прошипела сестра и вышла из комнаты.

Сейчас, вспоминая этот эпизод, я понимаю, что легко отделалась тогда. Возмездие Анжелы настигнет меня позже, именно в тот момент, когда я буду наиболее уязвима.

Я откидываю голову на потрескавшееся кожаное сиденье такси и бесцельно барабаню пальцами по подлокотнику. По мини-телевизору, вмонтированному в спинку пассажирского сиденья, идет передача про похитителей людей, которые татуируют своих жертв.

В файлах Анжелы ничего нового так и не обнаружилось. только сочинения, заметки, счета и электронные квитанции. Похоже, единственным ключом к разгадке ее тайны является ежедневник. Я достаю его из сумки и открываю август прошлого года. Последняя буква в адресе человека по имени Нур написана с кокетливым завитком. Я отправляю ответ Себу:

Болит голова. Свяжемся позже.

Не успеваю я положить телефон в сумочку, как он начинает звонить. Вот это да!

— Да?.

Пауза.

— Мисс Дарби? Это Жан-Люк Фийон. Вы можете говорить?

Человек из посольства.

— Да, конечно. Чем могу быть полезна? Никакой поганой работенки сегодня.

Я прикалываюсь, но не думаю, что он это почувствует.

Жан-Люк вежливо хмыкает в трубку. Ха-ха. Без энтузиазма, но и без обиды.

— Просто хотел узнать, как у вас дела, — говорит он. — Вы ведь улетаете сегодня вечером? Но пока вы еще здесь, можете рассчитывать на мою помощь. По любому вопросу.

— Если мне что-то понадобится, обязательно позвоню. Спасибо.

Я вешаю трубку, подавляя жгучее желание попросить его пойти к кому-то по имени Нур. Мысль о Себе мне противна. Так что придется идти самой. Времени на колебания не осталось. Как там говорил любимый Анжелой Уинстон Черчилль? «Если вы идете через ад. идите, не останавливаясь».

Да у меня и нет выбора.

Желтая шести этажка торчит рядом со стадионом в пригороде Сен-Дени. Вдоль стены выстроились мусорные баки, до краев набитые пластиковыми пакетами и картонными коробками. Из открытого окна доносится запах чего-то жарящегося во фритюре, и у меня во рту скапливается слюна. В канаве лежит грязный, наполовину сдутый футбольный мяч. Я заглядываю в ежедневник Анжелы.

Нур. Апартамент23. РюдеМиньон, Сен-Дени.

В открытом дверном проеме видна белая плитка на стенах. Дверная ручка болтается на одном винте. Я оглядываюсь на пустую парковку и, убедившись, что никто не следит, захожу внутрь.

Обломки штукатурки, щебень и куски засохшего цемента усеивают лестницу, откуда-то доносится французский рэп. Поднимаюсь по грязным, покрытым вытертым ковром ступеням на пятый этаж. На лестнице так темно, что я уже думаю, не повернуть ли назад, но потом все-таки продолжаю подъем.

— Кто там? — кричит женщина по-французски из-за толстой металлической двери без глазка.

— Это Шейна. Сестра Анжелы.

Приближаются шаги. Скользит дверной засов. В проеме появляются вьющиеся черные локоны с окрашенными в розовый цвет кончиками, обрамляющие круглое лицо. Косые солнечные лучи просачиваются сквозь прозрачную занавеску на окне позади хозяйки квартиры, ослепляя после темноты коридора.

— Нур?

Мое зрение наконец приспосабливается к освещению, и молодая женщина передо мной ахает.

— Angele?

Она бросается ко мне и обнимает меня за плечи.

— Черт побери, ты жива!

Ее острый подбородок утыкается мне в ключицу.

— Боже, я так переживала за тебя.

— Нет, я не… — бормочу я. — Я… не Анжела, я Шейна, близнец Анжелы.

Женщина ослабляет объятия, отстраняется, чтобы внимательней рассмотреть меня. И когда до нее доходит смысл сказанного мной, она произносит одно-единственное слово, которое понятно даже мне:

— Merde[23].

Из кухни, насвистывая, выходит мужчина. Это Нур? В квартире полумрак. На экране — поставленный на паузу фильм. Женщина и мужчина очень похожи: волнистые черные волосы, темные глаза и худощавое телосложение. На щеке у мужчины большая родинка, а когда он улыбается, становится виден сколотый, возможно, в драке, передний зуб. Он что-то говорит по-французски, и женщина бросает на него возмущенный взгляд. Пожалуйста, пусть один из них будет Нуром.

Женщина говорит по-английски с сильным акцентом, но я чувствую, что языкового барьера между нами не будет. Это радует.

Краска цвета фуксии контрастирует с блеском изумрудного гвоздика в левой ноздре. Майка из спандекса едва прикрывает грудь, а из сползших джинсов на бока вываливаются складки кожи. Ярко-красные губы женщины складываются в кривую гримасу:

— Вы есть сестра Анжелы? А почему вы в ее одежде?

Я улыбаюсь. Эта женщина настолько близко знает Анжелу, что даже ориентируется в ее гардеробе. Отлично, я не зря пришла.

— Извините, что не позвонила. Просто у меня был только адрес.

Мы неловко стоим в прихожей, не понимая, что делать дальше.

— Pas de ргоblemе, cherie[24]. Наконец мужчина делает шаг навстречу мне. — Я Хьюго, друг Нур.

Он поднимает руку в приветствии. Его голова наклоняется вбок, угольно-черные глаза оценивающе осматривают меня с головы до ног.

Нур так и стоит на месте. Она скрещивает руки на груди, но голос смягчается.

— Я так понимаю, вы пытаетесь разыскать ее? Я могу чем-нибудь помочь?

В памяти всплывает лицо инспектора Валентина: «В СМИ просочились слухи о том, что во время нападения на университет пропала американка».

Значит, не одна я питаю надежду, что Анжела жива.

— Я хочу побольше узнать о ее жизни в Париже. Вы можете мне в этом помочь?

Нур пристально смотрит на меня, нахмурив брови.

— Извините, я не запомнила, как вас зовут.

— Шейна.

— Я постараюсь помочь. Хотите чего-нибудь выпить?

— Воды, пожалуйста. В Париже оказалось жарче, чем я ожидала.

В Сен-Дени не так тесно, как в центре города, и однокомнатная квартира Нур довольно просторна, хотя и завалена желтыми сумками и одеждой. Она раза в два больше, чем у Анжелы, из трех огромных окон хорошо просматривается весь район. Внизу пара мальчишек перекидывается мячом для регби.

— Извините за беспорядок. Я никого не ждала сегодня… ну, кроме Хьюго.

Нур достает из холодильника маленькую бутылочку воды, открывает и подает мне. Нур прислоняется к стене и внимательно изучает меня, пока я пью.

— Полиция выяснила что-нибудь об Анжеле? Она пропала в конце июня.

— Не очень много. О ней говорили в новостях?

— В прессе пишут, что она единственная, кого так и не нашли после того расстрела. Мы все просто ждем чуда и молимся.

Нур обхватывает себя руками. Хьюго обнимает ее за плечи.

— А вы тоже знали Анжелу? — обращаюсь я к нему.

— Нет, никогда с ней не встречался. — Он печально улыбается.

Я делаю глоток воды.

— Я нашла ваше имя в ежедневнике Анжелы. Может, расскажете о ее жизни в последние несколько лет? Вы проводили много времени вместе?

Она долго колеблется, прежде чем ответить. Пристально смотрит на меня.

— Это так странно… Единственное отличие вас от Анжелы — только то, что она уже попыталась бы пофлиртовать с Хьюго.

Хьюго морщится. Нур улыбается.

— Мы с Анжелой учились на высших курсах мировой литературы, я — на третьем, а она — на последнем. Делали несколько групповых проектов вместе, я ей немного помогала с французским. А она мне — с английским. Благодаря ее терпению я теперь могу с вами общаться.

Нур замолкает. Видно, что она хочет сказать что-то еще, но не может подобрать слова.

— Мы с Анжелой не были близки в последнее время. Так бывает в жизни. Люди сходятся и расходятся… Что-то другое кажется важнее, и теряешь по-настоящему дорогих людей, — шепчет она. — Вы действительно так похожи…

Она опускает голову. Дрожат кончики чернорозовых кудрей…

Я не знаю, что сказать ей. Что бы сказать?

— Да… мы однояйцевые. — Отлично, Шейна. Я щелкаю мизинцем. — Похоже, вы были очень близки с Анжелой. Я почти совсем ничего не знаю о ее жизни в Париже.

— Это было просто безумие какое-то. Сначала стрельба, потом Анжела пропала… Вы знаете, что погибли двое студентов?

В памяти моего внутреннего компьютера открывается папка.

— Кажется, я читала об этом. Вы их знали?

Она поднимает голову, на ее лице слезы.

— Какое это имеет значение? Здесь это большая редкость. Не как в Штатах, где каждый месяц в какой-нибудь школе стреляют. Во Франции почти невозможно достать оружие, если ты не военный. Разве что на черном рынке.

Я открываю рот, чтобы оправдаться за свою страну, но искренняя боль в ее голосе останавливает меня. Да, я вспомнила, что читала об убитых студентах, но выбросила эту информацию из головы, когда поняла, что это не связано с пропажей Анжелы. Газетные заголовки об убийствах больше не трогают меня. Видимо, мозг отфильтровывает подобную информацию. Наверное, это черствость. Мне становится стыдно за себя, и я смотрю на календарь на стене, лишь бы не встретиться с взглядом Нур. Страницы покрывают разноцветные надписи, стрелки и обведенные кружками даты. Совсем как в ежедневнике Анжелы.

— Конечно, вы правы, — шепчу я.

— Она скучала по вам. Все время говорила о вас. Называла пропавшей сестрой. Сестрой, пропавшей из ее жизни. Жалела об этом. Постоянно представляла, что вы сказали бы о том-то или о том-то… Говорила о местах, которые хотела бы показать вам в Париже. И вот теперь я говорю с ее близнецом о ней… Putain, c’est bizarre[25].

Нур отходит от стены и облокачивается на диван рядом с сидящим на нем Хьюго.

Интересно, Анжела говорила ей, что бросила меня после смерти родителей?

Что еще она рассказывала ей? Что я ни разу не навестила ее?

Мне так не хватало Анжелы, а она тем временем ела сыр, пила французские вина и тусовалась с Нур. Меня вновь охватывает чувство ревности.

— Чем она занималась в последние несколько месяцев? — Я делаю еще одну попытку наладить беседу. — Наверное, была вся в учебе?

Нур вытирает ресницы пальцами с оранжевыми ногтями.

— Анжела — хорошая подруга, но она… как бы это сказать? Слишком амбициозна. Она всегда знала, чего хочет. Я же говорю, что мы не так часто виделись. В последний раз мы тусовались с ней в мой гребаный день рождения в августе прошлого года. Да и о ее исчезновении я узнала только от общих друзей.

Я чувствую гордость за Анжелу. Моя взбалмошная сестра, оказывается, была амбициозна.

— Как вы думаете, Себ знает кого-нибудь из них? У вас есть их телефоны? Я бы с удовольствием с ними поговорила.

Нур удивленно смотрит на меня.

— Кто такой Себ?

— Бойфренд Анжелы. Они встречались около года до того расстрела. Анжела ничего не рассказывала?

Она отрицательно качает головой.

— Нет, не думаю. Говорите, год? Мой день рождения был почти год назад, и после этого мы с ней не встречались. Даже в университете. Я учусь на другом факультете. Изучаю дизайн одежды.

— Ну а как насчет тех общих друзей? Как вы думаете, могу я задать им несколько вопросов?

— Это вряд ли, дорогуша. Большинство сейчас на летних каникулах. Кто-то уехал домой, а кто-то путешествует по Европе.

Замечательно. Неудивительно, что полиция почти не продвинулась в раскрытии дела Анжелы.

— У вас есть какие-нибудь предположения о том, кто мог бы желать зла Анжеле?

Лицо Нур застывает, но отвечает она молниеносно:

— Ману. Я не знаю, способна ли она похитить Анжелу или организовать против нее что-то серьезное, но уверена, что ваша сестра ей не нравилась. Сначала они были подругами, потом у них произошел какой-то конфликт. А пол года назад Ману даже украла у Анжелы велосипед.

— А Анжела сообщала об этом в полицию?

Нур качает головой.

— Насколько мне известно, нет. Ману ее постоянно доставала по-всякому. Например, однажды Анжела отлучилась в туалет, и Ману вытащила у нее из сумочки проездной, а потом предложила отвезти ее домой на своей машине.

— Откуда вы все это знаете, если не видели Анжелу целый год?

Нур пожимает плечами.

— Да об этом все знали. Я как-то раз столкнулась с Анжелой в университетском магазине, и вид у нее был измученный. Я спросила, что случилось, и она кивнула в сторону. А там за столиком сидела Ману и смотрела на нас.

Я киваю, представляя себе эту сцену. Как же трудно было Анжеле справляться с подобными ситуациями одной в чужом городе. Наверняка она искала у кого-нибудь помощи.

Хьюго начинает играть с волосами Нур, но она никак на это не реагирует. Она наклоняется вперед, как будто хочет поделиться секретом.

— Ходят слухи, что Ману связана с несколькими… как бы это сказать… бандами? А ведь она… как это? Рома.

Хьюго возмущенно вскидывает руки и долго и очень быстро говорит что-то по-французски. Нур орет на него, заставляя замолчать, потом поворачивается ко мне.

— А что такое «рома»? Итальянка? — предполагаю я.

— Цыганка. — Нур искоса смотрит на Хьюго вопросительно, и тот с раздражением поднимает руки. — Они часто переезжают.

— И где же она сейчас?

— После этой стрельбы ее никто не видел.

— То есть она тоже пропала? А кто-нибудь еще может рассказать мне о ней поподробнее? Кто-нибудь, кто знал их обеих, и Анжелу, и Ману. И кто сейчас не на каникулах.

— Вам надо повидать Дельфину Руссо, у которой Анжела писала диссертацию. Я думаю, она преподает в летней школе. Она, конечно, больше меня знает о работе Анжелы. И у нее можно узнать, осталась ли Ману в Сорбонне на следующий семестр или забрала документы и смоталась в Бельгию. — Кудряшки Нур падают набок, подчеркивая последние слова. — Да, настоящее имя Ману — Эммануэль Вуд.

Голова идет кругом. Ничего удивительного, что Нур никогда не слышала о Себе, ведь они толком не виделись почти год, хоть и были близкими подругами целых два года до этого. Значит, у Анжелы были не только друзья, и это нервирует. Какие еще неизвестные в этом уравнении? Я рассчитывала, что Нур прольет больше света, но услышанное только заставляет меня волноваться сильнее. Кажется, теперь я знаю еще меньше, чем раньше.

— Спасибо. И спасибо за воду.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но Нур сама подходит ко мне.

— Жаль, что не могу поводить вас по городу, но на этой неделе у меня дедлайн с костюмами для Парижской оперы. Надеюсь, вы найдете того, кого ищете. И будьте, пожалуйста, осторожнее. Франция сейчас не очень дружелюбна к иностранцам. Зато нам, мусульманам, в Париже теперь лафа, — она громко смеется. — Дайте знать, если понадобится помощь. Удачи, дорогуша.

Нур целует меня в обе щеки, Хьюго делает то же самое. Несмотря на холодноватое начало нашего знакомства, закрыв за собой дверь, я чувствую себя чуть менее одинокой.

Перед входом в отделение полиции я расплачиваюсь с таксистом, находясь в каком-то трансе, затем выхожу на тротуар. Кое-как собравшись с мыслями, захожу в участок, проплываю через металлоискатель и останавливаюсь перед той же дежурной, что и в воскресенье.

— Можно увидеть инспектора Валентина? — говорю по-французски.

Раздраженный вздох сотрясает щеки женщины, когда она отрывает взгляд от своего телефона, на экране которого светится какая-то тупая игра типа кроссворда. Глядя на мое измученное лицо, она поворачивается к компьютеру и делает несколько кликов мышью. Густые напудренные локоны защищают ее голову, как шлем.

— Инспектора нет на месте.

Черт!

— И когда он вернется?

— Понятия не имею, мисс. Не хотите оставить ему сообщение? Он перезвонит вам завтра.

Она начинает перекладывать с места на место какие-то бумаги.

По спине пробегает холодок. Завтра. Мой самолет в Сан-Диего вылетает сегодня в девять вечера. И чего я добилась? Целовалась с парнем Анжелы, тем самым лишившись единственного своего гида по Парижу. Встретилась с Нур и Хьюго и узнала, что Анжелу могли преследовать. Даже если Анжела жива, она почему-то не хочет, чтобы об этом знали. Добилась ли я чего-нибудь? Скорее, только сделала хуже.

Тело в морге с биркой на пальце ноги, на которой написано имя моей сестры, — это не моя сестра.

Тогда чья это сестра?

— Ты американка?

Я подпрыгиваю от неожиданности. Мужчина с жесткими седыми волосами, который спал на одной из скамеек у стены, стоит, качаясь, в двух дюймах от моего лица и на корявом английском шепчет мне в ухо:

— Ты не должна так гордиться тем, что ты американка.

Его футболка измазана чем-то коричневым и вонючим. От него разит перегаром. Глубокие морщины на лбу залиты потом.

— Простите, что?

Он криво усмехается.

— Ваша страна считает, что может делать все, что захочет и когда захочет.

Его злобный английский переходит в злобный французский. Он хватает меня за плечи:

— Вы все прокляты! Американцы, вы прокляты самим Богом!

— Olivier, au secours! Monsieur, arretez![26] — Дежурная отчаянно машет охраннику.

Какой-то парень бросается к нам и отрывает пьяницу от меня, прижимая его к земле. Французские ругательства сыплются изо рта поверженного. Охранник надевает на моего обидчика наручники и, схватив его за грязный воротник, тащит прочь. Я поправляю рубашку и массирую кожу в тех местах, за которые он хватался. Дежурная спрашивает, все ли со мной в порядке. Я киваю. Она успокаивающе улыбается и возвращается к кроссворду. Я оглядываю вестибюль. Все возобновляют разговоры, как будто ничего не произошло. Действительно, что тут такого?

Обыкновенный эпизод в жизни полицейского участка.

Как быстро забываются подобные эпизоды, убитые и пропавшие без вести? Страшно подумать, что будет с делом Анжелы через неделю или через месяц. Будет ли ее досье все еще пылиться в кабинете Валентина или он его сдаст в какой-нибудь архив? Мысль о том, что я собираюсь уехать, зная, что тело моей сестры находится не на металлическом подносе в холодильнике, а лежит — мертвое или живое — где-то еще, заставляет меня содрогнуться. Надпись на нашем тайном языке на доске у нее в квартире — это, конечно же, предупреждение мне.

Нет, я не могу улететь сегодня вечером.

Я благодарю дежурную и отхожу в сторону. Поиск на мобильном выдает рейс, вылетающий из Парижа в воскресенье вечером и приземляющийся в Сан-Диего почти в то же самое время, что и время вылета. Разница в часовых поясах. Я отлично успеваю к началу занятий в понедельник утром.

Чтобы найти Анжелу, мне нужно действовать решительнее. Больше никаких отвлекающих факторов. Больше никакого Себа. Больше никаких сомнений.

Моя сестра жива. Одной этой мысли достаточно, чтобы у меня закружилась голова. На руке в том месте, где меня схватил пьяница, образовывается синяк. Пребывание в Париже потребует от меня большего напряжения и работы мысли. Мне нужен кто-то, кто сможет провести меня сквозь все скрытые ловушки этого города. Мне нужен проводник. И переводчик.

Я открываю журнал звонков на своем телефоне и прокручиваю его до утренних вызовов. Затем нажимаю на кнопку «позвонить».

— Алло?

В трубке раздается тяжелое дыхание, и я задаюсь вопросом, разумно ли подключать к своему делу еще одного француза. Разумно ли оставаться здесь? И нужен ли мне свидетель того, что я собираюсь сделать?

От кого: Анжела Дарби

Кому: Дарби, Шейна

Дата: 23 июня 2015 г., 3:04

Тема: (без темы)

Легкий ветерок на мгновение освежает воздух, но затем сигаретный дым, окутывающий троицу четырнадцатилетних подростков, стоящих рядом со мной, снова обволакивает меня, проникая во все поры кожи. Волосы, футболка, шорты — все начинает вонять табаком. Гадость!

Дурацкая красная ладонь светится на той стороне пешеходного перехода и не дает мне перейти улицу уже целых пять минут. Я не шучу! Пять минут! Особенно неприятно, что я уже вижу человека из посольства. Он сидит в уличном кафе, ожидая меня. Глядя на него издалека, я чувствую себя вуайеристкой. Особенно когда он проводит рукой по светлым густым волосам, поправляя прическу. В приступе паранойи я оглядываюсь, чтобы посмотреть, не наблюдает ли кто-нибудь и за мной тоже.

В любом другом городе студенческое кафе, где предложил встретиться Жан-Люк, выделялось бы своей неординарностью, но рядом с Сорбонной находится еще с десяток подобных «неординарных» заведений с «разноцветными тентами над окнами и столиками на улице. Вы легко его найдете…» В поисках этого кафе я дважды оббежала квартал.

Наконец я перехожу улицу и присаживаюсь к столику Жан-Люка, который в ожидании уже успел прикончить два эспрессо. Одетый в узкие зеленые джинсы и фиолетовую футболку, он выглядит весьма неформально для рабочего дня.

— Mademoiselle, bonjour. — Дородный мужчина со смуглой кожей и небольшой бородкой приветствует меня дежурной улыбкой. — Vous desirez?[28]

Я смотрю на маленькую чашечку Жан-Люка и говорю:

— Точно такой же, только побольше.

— Un cafe allonge, s'il vous plait[29], — переводит Жан-Люк с ироничной улыбкой.

Официант возвращается с моим кофе, и мы с Жан-Люком утыкаемся в свои чашки. Знакомый запах жареных кофейных зерен — слабое утешение в текущих обстоятельствах, но я закрываю глаза и на мгновение позволяю себе расслабиться, заполняя сознание стуком каблуков по тротуару и урчанием автомобильных двигателей. Где-то плачет младенец. Открыв глаза, я обнаруживаю, что Жан-Люк пристально смотрит на меня.

— Мисс Дарби, что я могу сделать для вас?

— Шейна.

Он всего на четыре или, может быть, пять лет старше меня. Я ставлю чашку на стол и приглаживаю растрепавшиеся волосы.

— Мне нужен гид на всю эту неделю. Понимаю, что вы, скорее всего, заняты, но я больше здесь никого не знаю.

Темные густые брови Жан-Люка приподнимаются. Он упирается костлявыми локтями в стол.

— На всю неделю? Мне казалось, что вы сегодня уезжаете…

— Никто не знает обстоятельств смерти моей сестры, и я должна сама во всем разобраться. Но мне нужна помощь. Я заплачу.

Жан-Люк машет рукой.

— Ни в коем случае. Это моя работа. Но ведь полиция и так этим занимается? Не уверен, что стоит дублировать их работу, пока вы…

Увидев каменное выражение моего лица, он замолкает.

— Хорошо. Если вы так решили, посольство вам поможет. Просто скажите, что вам нужно.

— Спасибо.

Официант приносит счет, и Жан-Люк что-то говорит ему по-французски. Потом обращается ко мне:

— Что-нибудь еще, с собой? Может, просто молотый кофе, понюхать?

Несмотря ни на что, я смеюсь.

— Просто мне понравился этот ваш «аллонж»! Он улыбается и расплачивается наличными.

Отличное знание Жан-Люком топографии семи кампусов Сорбонны сокращает время моих поисков как минимум вдвое. Мне потребовалось бы несколько часов, чтобы найти офис Дельфины Руссо, который оказался в центральном кампусе на левом берегу Сены. Мы проходим четыре квартала до Сорбонны, самого старого и влиятельного университета во Франции. Возможно, послание Анжелы ко мне — божественное расследование — ведет именно сюда. Надеюсь, ее научная руководительница знает или хотя бы догадывается, что это значит.

Снаружи университет выглядит как и многие другие здания в Париже: строгий фасад, за которым скрывается заоблачная арендная плата за помещения. Здание постройки, возможно, рубежа восемнадцатого и девятнадцатого веков. Анжела сказала бы точнее, а я не сильна в архитектуре. Высокие окна обрамлены изысканной резьбой в виде ниспадающих складок ткани и увенчаны фризом. Здание университета занимает несколько кварталов. Но единственный вход в него — через огромные железные ворота, перед которыми мы сейчас и стоим.

Мы входим внутрь и направляемся к кирпичному строению, украшенному барельефами: виноградные лозы вьются над высокой каменной аркой. Современные стеклянные двери резко контрастируют со старинными, высеченными над ними словами «Sciences Humaines et Societies». В вестибюле вывешены оценки студентов за последний семестр. Мы поднимаемся на второй этаж, не обращая внимания на любопытные взгляды сотрудников, и подходим к двери с надписью «Bureau d’Amenagemetit» — «Бюро городского планирования». К нам подходит человек с полотенцем в руках и что-то спрашивает по-французски.

Жан-Люк переводит:

— Он просит показать студенческие удостоверения, без них вход запрещен.

Жан-Люк начинает ему что-то объяснять, но человек поднимает указательный палец и повышает голос.

— Allez![30]

Жан-Люк пытается говорить с ним спокойно, но тот никак не унимается. И в это время по лестнице со второго этажа спускается женщина.

— Что тут происходит? Отдел программ по обмену внизу.

Она сердито смотрит на нас. Седеющие каштановые волосы — единственное, что выдает ее возраст. Очки в красной оправе висят на цепочке у нее на шее и резко контрастируют с черной шелковой блузкой. Белая кофейная кружка дрожит в ее руке. Я киваю Жан-Люку, чтобы он обратился к ней.

Они говорят о чем-то по-французски, но я разбираю только имя — Дельфина Руссо.

— Да, это я. — Она нервно надевает очки, и ее глаза расширяются. — Oh, merde, Анжела.

Она отшатывается, расплескивая кофе на стену.

— Я не Анжела, — успокаиваю ее я. — Я Шейна, ее сестра-близнец.

Она прижимает руку к груди.

— О боже!.. Я понятия не имела, что у Анжелы была сестра-близнец. Здравствуйте… Шейна.

Мое сердце снова сжимается. Похоже, я не скоро еще привыкну к тому, что о моей сестре уже говорят в прошедшем времени.

— Вы не могли бы уделить мне немного времени? Я хотела бы узнать о том, что изучала сестра.

Дельфина отпирает дверь небольшого кабинета. Она что-то говорит сторожу, и сердитое выражение его лица несколько смягчается. Он недовольно бормочет что-то еще и начинает оттирать со стены кофе.

— Проходите сюда.

Дельфина проводит нас в небольшую комнатку с окном во всю стену. Скромный металлический стол завален стопками бумаг, папками и фотографиями в рамках. Из окна хорошо виден зеленый внутренний двор. Студенты отдыхают у основания каменной террасы, соединенной со зданием, некоторые читают книги, но большинство сидит, уткнувшись в телефоны. Дельфина вешает кожаную сумку на один из латунных крючков, тянущихся вдоль стены, садится в эргономичное сетчатое кресло и складывает руки на столе.

— Я должна извиниться за Жерара. Он подумал, что вы репортеры.

— Стрельба произошла три недели назад. Думала, репортеры уже потеряли интерес, — говорю я, присаживаюсь напротив Дельфины в мягкое складное кресло.

Дельфина обменивается многозначительными взглядами с сидящим у меня за спиной Жан-Люком. В голове возникает голос Нур: «Не как в Штатах, где каждый месяц в какой-нибудь школе стреляют».

— Что я могу для вас сделать? Мне очень жаль, что Анжелу до сих пор не нашли.

Она отводит глаза, словно позволяя мне собраться с мыслями.

— Спасибо. Я читала конспекты диссертации Анжелы и в общих чертах представляю, чем она занималась, но надеялась узнать подробности. Почему именно катакомбы? Вы видели ее в тот день, когда она пропала?

— Я уже рассказывала полицейским, мы с Анжелой познакомились год назад. Она прочитала мою статью о римских катакомбах и их связи с гладиаторами и захотела сделать аналогичное исследование в Париже, с точки зрения иностранца.

У нее интересный акцент. «Эр» и «тэ» звучат очень странно.

— Исчезновение Анжелы — это трагедия для нас.

Я с трудом подавляю дрожь. «Исчезновение» — это как окончательный вердикт.

— Не могли бы вы рассказать о ее последних исследованиях перед… исчезновением?

— Не знаю, как это сформулировать, — начинает Дельфина, — мне кажется, есть связь между ее исследованием и исчезновением… Возможно, если бы она была менее дотошна в своей работе, она все еще была бы здесь.

Ее слова громом раздаются в тишине комнаты.

По крайней мере, для меня.

— Что вы имеете в виду?

Дельфина медленно поднимается, обходит стол и присаживается на край. Обхватывает руками свое миниатюрное тело и вытягивает длинные ноги, чтобы сохранить равновесие.

— Позвольте для начала предупредить, что это всего лишь домыслы. И, надеюсь, то, что я сейчас скажу, не слишком вас шокирует.

У меня по спине и шее бегут мурашки.

— Да, пожалуйста.

Дельфина сцепляет ладони.

— Мы до сих пор не знаем, кто виноват в исчезновении Анжелы и при чем тут этот расстрел. Известно только, что стрелял молодой человек. Недовольный собой и миром. Он был студентом и поэтому знал, что в этот день предстояли занятия летнего семестра. Его целью были все кафедры, где, как он считал, с ним обошлись несправедливо. У него не было сообщников среди студентов и преподавателей, как он написал в прощальной записке, оставленной в квартире. Жаль, что он покончил с собой, когда приехала полиция.

— Да-да.

— Я уже довольно долго преподаю в аспирантуре. Двадцать лет на факультете городского планирования и социальных наук Сорбонны. Но никогда не видела, чтобы кто-то так быстро разбирался в материале, как Анжела. Она прекрасно работала, и французский у нее был на хорошем уровне, но она — как бы это сказать? — с самого начала обратила на себя внимание. А поскольку она была иностранкой, это впечатляло еще больше.

Она сокрушенно качает головой.

— Очень по-американски: войти в помещение и сразу показать, кто здесь главный, вы ведь все очень громогласные… Думаю, что это могло настроить некоторых против нее. Но она доминировала не только голосом, но и содержанием своей работы.

Каждый мускул в моем теле напрягается в ожидании новых слов Дельфины, но я решаюсь прервать ее.

— Неужели вы думаете, что это мог быть кто-то из студентов?

Дельфина морщится.

— Среди аспирантов здесь очень жесткая конкуренция. Потом, когда Анжела начала стажировку, ее все меньше и меньше видели в университете, но не уверена, что от этого что-то изменилось.

— Не понимаю. Она что, перестала ходить на занятия?

Дельфина ищет подходящее слово.

— Вы говорите по-французски?

— Почти нет. Но Жан-Люк говорит.

Тот мгновенно подвигается к краю кресла:

— Oui, Madame Rousseau[31].

Они начинают быстро говорить по-французски, и я, естественно, ничего не понимаю. Но вот Жан-Люк наконец поворачивается ко мне:

— Ну вот. После того как Анжела начала стажировку в Археологическом обществе…

— Постойте, но, насколько мне известно, она не занималась археологией, — я вспоминаю рассказы Себа.

— Она изучала городское планирование на примере парижских катакомб. А Археологическое общество контролирует ремонтные работы в туннелях. Примерно год назад доктор Леруа взял Анжелу на стажировку, чтобы она могла посещать катакомбы в любое время.

— А кто-нибудь говорил с доктором Леруа об Анжеле? Можно мне с ним встретиться? — Мы с Жан-Люком одновременно поворачиваемся к Дельфине.

— Наверное. Я не знакома с ним лично, но с ним можно связаться через университетский интернет — портал.

— Я так и сделаю. Что-нибудь еще? — обращаюсь я к Жан-Люку.

— Анжела почти все время проводила в Археологическом обществе. На семинарах в университете она появлялась все реже и реже, но даже когда приходила, то почти не участвовала в дискуссиях, как это бывало раньше.

Дельфина слабо улыбается.

— Именно так. Анжела была одержима своей темой. Она даже начала брать уроки картографии, чтобы лучше разбираться в устройстве городских туннелей.

— Вы думаете, что кто-то мог ее возненавидеть за это?

Дельфина крепче обхватывает себя руками.

— Вряд ли это была ненависть. Скорее, зависть. Ответственность за стрельбу в университете взяла на себя террористическая группировка «Красные братья». Вы знали об этом? Стрелок, молодой парень, присоединился к ним всего лишь год назад. Во Франции, как и во всей Европе, в настоящее время наблюдается подъем национализма. Многие иммигранты чувствуют здесь себя довольно неуютно, и «Красные братья» пытаются этим воспользоваться.

Она делает паузу, вероятно, ожидая от меня какой-то реакции на свои слова, но единственное, что мне вспоминается по этому поводу, — это татуировка в виде свастики на руке кассира, с которым я столкнулась в свою первую ночь в Париже. Интересно, когда она говорит о национализме, она имеет в виду нацизм? Неонацизм в Париже?!

— В любом случае, — вздыхает она, — внутренний конфликт разрастается. А Анжела излучала ту социальную легкость и изящество, которые олицетворяют свободу, равенство и братство в том виде, как они декларируются в нашей конституции, но о чем многие жители сегодняшней Франции просто забыли.

Жан-Люк напоминает о себе легким покашливанием.

Как вы думаете, причиной нападения стала зависть или все же ее исследования?

— А могла быть в этом замешана Эммануэль Вуд? — вспомнила я рассказ Нур.

Дельфина медленно качает головой.

— Эммануэль училась на историческом факультете, если не ошибаюсь. Я ее почти не знаю, мы редко пересекались.

Жан-Люк сдвигается на краешек стула.

— А можно взглянуть на расписание Анжелы? Посмотреть, какие курсы она выбрала на следующий семестр, понять ее планы.

Пока Дельфина сопровождает нас в деканат, чтобы получить распечатку расписания, я думаю о том, что эта Ману, возможно, знает об Анжеле больше других. И вспоминаю фразу инспектора Валентина: «Возможно, это была женщина».

Мы благодарим Дельфину и выходим во двор. Вдоль дорожки в почетном карауле выстроились аккуратно подстриженные кусты. У меня в голове крутятся слова Дельфины, которыми она охарактеризовала Анжелу: «Не появлялась. Одержимая. Впечатляющая. Витающая в облаках».

За последние несколько лет в характере Анжелы произошли резкие перемены, это очевидно. До переезда в Европу она отличалась сумасбродством и эмоциональностью, но отстраненность и забывчивость ей свойственны не были. Отчего она так изменилась? Оттого ли, что ее кто-то преследовал, или оттого, что погрузилась с головой в работу, как считает Дельфина? Чем больше я узнаю о сестре, тем яснее становится, что Париж изменил ее самым неожиданным образом. Здесь ей было лучше, чем дома. Мне больно это осознавать, но вдали от нас, от семьи, она, кажется, чувствовала себя гораздо счастливее.

— Куда теперь? — спрашивает Жан-Люк.

От груды венков и букетов, которую я видела на фотографиях в интернете, когда искала информацию о стрельбе в Сорбонне, осталось лишь несколько высохших цветов — вот и вся память о том, что здесь произошло недавно. Среди них разбросаны квадратные кусочки оранжевой бумаги с рекламой скидок на бутерброды для студентов. Я поднимаю руку и останавливаю такси.

— Так и будете расспрашивать?

Жан-Люк фыркает и залезает на заднее сиденье. Мы едем на Монмартр сквозь ужасные пробки. Жан-Люк спрашивает об Эммануэль и ее отношениях с Анжелой, но я уклоняюсь от разговора. Следую указаниям сестры никому не доверять.

Когда Жан-Люк отворачивается к окну, я достаю телефон, чтобы написать инспектору Валентину. Как-то странно посылать эсэмэски полицейскому, но каждая минута на счету, и я не могу пойти к нему вместе со своим гидом.

Я остаюсь до следующего воскресенья. Нужно освободить квартиру. Вам что-нибудь известно об Эммануэль Вуд? Возможно, у нее были счеты с Анжелой, она ее преследовала.

Инспектор отвечает почти сразу:

Оставьте полицейскую работу мне. Вуд не является подозреваемой. Я узнал, что вы подписали бланк опознания трупа. Большое спасибо. Если появятся новости, я свяжусь с вами.

— Что-то случилось? — спрашивает Жан-Люк. Он наклоняется, чтобы посмотреть на экран, но я выключаю телефон.

— Ничего. Просто проблемы с интернетом.

Жан-Люк открывает ленту новостей на своем телефоне и хмурится.

— Опять стреляли, на этот раз в Тулоне. На юге Франции.

— Кошмар. Кто-нибудь пострадал?

— Непонятно. Пока нет информации.

— Похоже, и у вас стрельба становится обычным явлением, — замечаю я. — Как думаете, почему это происходит?

Жан-Люк выключает телефон и пристально смотрит на меня.

— Трудно сказать. Скорее всего, это связано с колониальной политикой Франции. Бывшие подданные колоний иммигрируют в метрополию в поисках лучшей жизни. Не все и не всегда ее здесь находят. Их заставляют ассимилироваться, но не всем это нравится. Они хотят сохранить свою идентичность, а система давит на них.

Погруженные каждый в свои мысли, мы молча въезжаем на мост Александра Третьего.

Нападение пьяницы в полицейском участке могло быть чем-то большим, нежели просто ненависть рядового француза к американской политике. Его мог разозлить даже тот факт, что я говорю по-английски, а не по-французски. Существует огромная разница между американцами из среднего класса, как мы с Анжелой, и беженцами, ищущими спасения во Франции, но не могло ли это сложное отношение к чужакам сыграть роль в истории с исчезновением Анжелы?

Мы останавливаемся у дома Анжелы, и Жан-Люк лезет в свой бумажник.

— Нет. Не стоит, — говорю я и расплачиваюсь картой.

Жан-Люк поджимает губы. Я уже не раз замечала этот мимический жест у французов.

— Как хотите, конечно, но я ведь тоже ехал в такси. Тогда с меня ужин.

Когда мы выходим на тротуар, я безуспешно борюсь с приступом нервного смеха.

— Вообще-то у меня назначено свидание с вещами Анжелы. С ними надо что-то делать. Но все равно спасибо.

Жан-Люк улыбается и машет мне рукой. Мы гуськом поднимаемся по лестнице, как недавно с Себом. На лестничной площадке Анжелы Жан-Люк останавливается:

— Ну что ж. Надеюсь, я вам сегодня помог. Если понадоблюсь завтра — всегда пожалуйста. Если опять потянет на кофе, найду координаты кафе.

Координаты… Я улыбаюсь. Это слово скорее из лексикона какого-нибудь капитана дальнего плавания.

Независимо от того, насколько хорош английский Себа, Дельфины и Нур, сразу слышно, что он им не родной. «У меня тридцать». «Вы есть сестра Анжелы». У Жан-Люка тоже встречаются всякие лингвистические проколы, но гораздо реже, чем у остальных моих французских знакомых, не говоря уже о докторе из морга.

— Спасибо. Буду иметь в виду.

Помахав на прощание рукой, я вваливаюсь в темноту квартиры. Его застенчивая улыбка светится на сетчатке моих глаз, пока они привыкают к сумраку. В квартире полный бардак. Раскрытые коробки с документами, кучи одежды — уже не разобрать, где моя, а где Анжелы, — разбросанная обувь. Щелкнув выключателем, я кидаю сумку на кровать и замираю.

Координаты.

Анжела ходила на курс картографии!

Я бросаюсь к ноутбуку, открываю закладку и еще раз читаю:

Божественное расследование

48535.75 2201

Ну конечно же! Эти цифры никакой не номер телефона, а широта и долгота. Я быстро набираю сообщение Жан-Люку:

Встречаемся завтра в 11 утра. Пообедаем пораньше.

Я слышу, как этажом выше пиликает эсэмэска. Ответ приходит мгновенно:

Постараюсь не опоздать.

Заливистая птичья трель вырывает меня из оков сна. Это было бы прекрасно, если бы не тот факт, что я вырубилась в два часа ночи, упав головой на кучу заметок о городах, построенных на месте болот. Пытаюсь открыть жалюзи, но металлическая щеколда никак не хочет поддаваться. Птицы, заслышав мою возню, на мгновение замолкают, но потом, поняв, что опасности нет, продолжают щебетать с еще большим задором. На столе вибрирует смартфон, и на экране появляется послание от Себа.

Какие планы на сегодня? Нам нужно встретиться. Это не касается наших с тобой отношений.

Да уж. Я криво усмехаюсь. Ты облажался, Себ. Выключаю телефон и некоторое время раздумываю над тем, разумно ли было сообщать ему, что я осталась в Париже?

— Шейна?

Это Жан-Люк. Его голос доносится из-за двери как раз вовремя. Я поправляю платье и оглядываю комнату в поисках сумки. Главное, что я вчера сделала, — это отыскала в кроличьей норе браузера Анжелы адрес доктора Шарля Леруа и отправила ему электронное письмо с просьбой о встрече. Кроме этого, я перечитала кучу материалов о парижских катакомбах: потайные склепы, склепы, заполненные фибулами, склепы с телами солдат, у которых переломаны руки и ноги, и даже — самое жуткое — склепы, забитые под завязку телами близнецов, как можно судить по проведенным ДНК-исследованиям. Она даже составила каталог черепов близнецов, отметив пятнадцать пар и пять черепов без совпадений. Я беру свои записи и бутылку воды и выхожу в коридор.

— Bonjour, — приветствует меня Жан-Люк.

С нижнего этажа ревет французская попса — и это в среду утром! — Жан-Люк в такт музыке произносит речитативом:

— Serons-nous detestables?[32]

Потертые джинсы и футболка с надписью «Range Free»[33] (не знаю, догадывается ли он о скрывающейся в этих словах иронии) придают ему хипстерский вид. Такого чувака вполне можно увидеть на обложке альбома какой-нибудь попсовой парижской группы. По крайней мере, ничего фиолетового.

— Вы сегодня выглядите как настоящая француженка, — он показывает на мои сандалии с перекрещивающимися ремешками. — Или даже римлянка.

— Да, из-за этой жары я стала носить одежду Анжелы. Моя вся пропиталась потом.

Жан-Люк сочувственно кивает в ответ.

Я прохожу мимо него и спускаюсь по лестнице, легкое платье Анжелы развевается при каждом моем шаге. Он идет за мной, держась несколько дальше, чем вчера. Одежда Анжелы, похоже, годится лишь для флирта. Но я сразу же отсекаю любую возможность этого. Мне правда просто нужна чистая одежда. Мы переходим улицу, распугивая стаю голубей. Жан-Люк наблюдает за мной краем глаза.

«-«sr И куда сегодня? — интересуется он.

— Ресторан «Две мельницы».

Вчера я ввела координаты божественного расследования в поисковую систему. После нескольких попыток я получила осмысленный вариант:

48°53′ 5,75" N, 2°20′1″ Е

Это координаты ресторана, который фигурировал в любимом фильме Анжелы — «Амели». В последнем классе школы она пересмотрела его столько раз, что понимала слова уже без субтитров.

Мы идем рядом, и локоть Жан-Люка касается моего. Его рюкзак задевает мое бедро, и я ускоряю шаг, чтобы быть немного впереди.

Внутри уютного здания нас встречает официантка. Интерьер почти такой же, как в фильме. Только на месте киношного сигаретного киоска стоят дополнительные столы и банкетки. Еще дюжина столиков втиснута куда ни попадя. Сразу видно, место культовое. Мы с Жан-Люком пробираемся между столиками к угловой кабинке возле окна. Солнечный свет просачивается сквозь бордовые шторы, создавая романтическую атмосферу. Анжеле наверняка тут нравилось.

— Что будете пить? — спрашивает Жан-Люк, открывая винную карту.

— Кофе, пожалуйста.

Официантка приносит крошечный эспрессо, которого мне хватает на один глоток.

— Все нормально? — Жан-Люк насмешливо улыбается. Он смотрит на мои руки, нервно теребящие пакетик сахара. — Перевести вам меню? Или вы заманили меня сюда, чтобы я цитировал фразы из «Амели Пулен»?

Он забирает у меня пакетик.

— Шейна, мне не нужны подробности. Я понимаю, вы осторожничаете. Я просто хочу помочь, облегчить вам жизнь.

Я оглядываюсь по сторонам. Стены оклеены красными обоями, на которых висят лимоннозеленые плакаты из фильма. Афиша фильма, еще одна афиша, набор гномов-путешественников в рамке, афиша фильма на английском. Что я должна здесь найти? Никакими божественными расследованиями тут и не пахнет.

Здесь нет плакатов с изображениями чего-нибудь божественного или, на худой конец, хотя бы Шерлока Холмса, нет ни одного изображения креста или лупы. Зачем я здесь?

— Честно говоря, я не знаю, что мне нужно, — наконец говорю я. — Давайте хотя бы поедим…

На его переносице возникает морщинка.

— Может, нам стоит спросить кого-нибудь, знают ли они Анжелу? Она могла быть завсегдатаем этого заведения, поскольку мы живем всего в нескольких кварталах отсюда.

Местоимение «мы» немного меня напрягает. Я порой забываю, что он не только сотрудник посольства, но еще и сосед Анжелы.

Он подзывает официантку и интересуется у нее, не видела ли она здесь мою сестру-двойняшку. Та всматривается в меня, словно пытается запомнить все поры на моей коже, но вспомнить ничего не может. Приносят заказ, и мини-допрос на этом заканчивается. Мы молча поглощаем еду. От «галеты с летними овощами» — по словам Жан-Люка, это гречневый блин — к тарелке тянется исходящая паром ниточка сыра. За последние несколько дней сделано немало, но не достаточно, чтобы найти Анжелу.

Жан-Люк откладывает в сторону бургер.

— Все лучше, чем сидеть в офисе в такую жару. А я сомневался, что вы примете мою помощь. Вдруг я плохо знаю город? А может, я социопат или психопат…

— Вам что, нравится пугать женщин такими разговорами?

Я слегка улыбаюсь, поддевая квадратик блина. Вблизи глаза Жан-Люка кажутся светло-зелеными, с золотыми крапинками.

Жан Люк ухмыляется.

— Просто были сомнения. Справедливости ради, социопатов довольно легко распознать, а вот психопатов — нет. Эти подкрадываются незаметно.

Снова включается саундтрек к «Амели», и звуки аккордеона смешиваются с разговорами за столиками. Я ковыряюсь в своем экзотическом блюде, завистливо глядя на гору нетронутой картошки фри на тарелке Жан-Люка.

— Я одно время интересовалась серийными убийцами. Они любят брать вещи с места преступления или, наоборот, оставлять что-нибудь свое, собирают трофеи и все такое. Вы не похожи на Теда Банди.

Жан-Люк смеется.

— Ну да, не похож. У социопатов обычно тяжелое детство, психологические травмы. Иногда отклонения в поведении, проблемы с законом. А у меня все в порядке: полная семья, разве что родители порой были излишне строгими. С другой стороны, психопаты лишены эмпатии, и при этом харизматичны, умеют манипулировать людьми, тщательно все планировать. Взять хоть этого вашего Банди. Или Чарли Мэнсона. Или, к примеру, нашего «арденнского людоеда». Их невозможно заранее вычислить, а потом уже слишком поздно.

— У вас здесь что, водятся людоеды?

Жан-Люк макает кусочек картошки в смесь кетчупа и сирачи[34].

— Мишель Фурнире. Разве не слышали? Зверствовал в конце восьмидесятых.

— Спасибо, что предупредили. А то вы что-то подозрительно обаятельны.

Жан-Люк трогательно краснеет и тщательно пережевывает.

— Знаете, Шейна, я хочу вам кое-что показать. Надеюсь, вам понравится. Не с целью вас обаять, клянусь.

Уголки его рта слегка приподнимаются в застенчивой улыбке. Он смотрит из-под густых темных ресниц, оценивая реакцию на предложение.

— Мне надо отлучиться.

Я соскальзываю со стула и, чувствуя спиной его взгляд, иду к узкому коридору с надписью «Toilettes»[35]. Стены туалета украшены фотографиями знаменитостей с автографами, остальное пространство расписано поклонниками и посетителями. Ничего божественного. Хотя на данном этапе я уже готова счесть таковым лицо Будды, проступающее на подгоревшем в тостере хлебе.

— Все в порядке? — спрашивает Жан-Люк, когда я возвращаюсь. — Вы очень бледны.

— Просто устала. — Физически и морально. Я остаюсь стоять рядом со столиком. — Пойдемте?

Восторг, который я испытала, обнаружив пост Анжелы в блоге, ее записку ко мне — «Божественное расследование», — улетучился.

Радость от того, что я поняла, что эти цифры были широтой и долготой, рассеялась, как дым от сигареты подростка.

— Еще минуту, — Жан-Люк жестом приглашает меня сесть, достает из рюкзака стопку бумаг и кладет ее на ламинированную столешницу передо мной.

— Это вам.

Он пододвигает бумаги ко мне жестом Джеймса Бонда. На верхнем листе значится: «Управление Организации Объединенных Наций, Совет Безопасности».

— Что это такое?

— Вчера вечером, после того как мы расстались, я сам немного поискал.

Жан-Люк похлопывает по сиденью рядом с собой, закидывая ногу за ногу, давая понять, что это не флирт. На его сотовом телефоне открыт сайт — Les Archives de Paris![36]. В разделе за 2015 год значится имя Анжелы и название ее работы в Сорбонне, на английском языке.

— Ух ты, — выдыхаю я. — Ничего себе! И что, все выпускные работы публикуются в интернете?

Жан-Люк качает головой.

— Конечно нет. На кафедре выбрали парочку, чтобы продемонстрировать свои достижения. Чтобы иметь доступ к архивам, нужно быть студентом Сорбонны или получить разрешение на уровне посольства. Здесь, — он постукивает по папке указательным пальцем, — распечатки всех ее работ.

Новая надежда разгорается в груди. Бумаги, кажется, пылают в руках.

— Спасибо! Без вас я бы никогда этого не нашла.

— Всегда пожалуйста, — отмахивается он.

Я качаю головой и возвращаюсь к экрану телефона.

— Интересно, почему Анжела посвятила свою работу бездомным?

Жан-Люк откидывается на спинку сиденья.

— Тем летом была аномальная жара, от которой погибло около семидесяти человек, у которых не было ни дома, ни кондиционера в этом самом доме. В основном пожилые.

Это, конечно, не божественное откровение, которого я искала, но глаза наполняются слезами.

— Ну конечно, она посвятила работу обездоленным.

— Ваши родители, должно быть, гордятся вами: одна дочь — докторант Сорбонны, другая — студентка медицинского факультета.

— Да, они, наверное, гордились бы. Если бы не погибли в автокатастрофе три года назад. В посольстве вам этого не сказали?

У Жан-Люка отвисает челюсть. Он разворачивается ко мне.

— Нет, и понятия не имел. Нам сообщают только ту информацию, которая считается актуальной. Мне очень жаль.

Я пожимаю плечами и тянусь за сумкой.

— Спасибо. Это был несчастный случай. Пьяный водитель в Сан-Диего врезался в их машину на перекрестке.

Жан-Люк прикасается к моей руке.

— Знаете, на случай, если вам еще этого не говорили, скажу: вы не виноваты в том, что они погибли.

— Что вы имеете в виду?

Он не отвечает. Просто сидит и наблюдает за мной. Между нами, словно мрачный занавес, повисает тяжелая тишина. Недоумение переходит в раздражение. Хочется поверить в эти слова, но побеждает гнев.

— Я в курсе, спасибо. В вашу поганую работенку теперь входит еще и психоанализ?!

Я опускаю взгляд и смотрю на папку с бумагами, которую он презентовал мне несколько секунд назад. То, что сначала казалось великодушным жестом, теперь представляется наглостью, переходящей все допустимые личные границы. Он даже не пытается возражать.

— Никогда не переживал подобной потери, — медленно произносит он. — Да, у меня не очень хорошие отношения с родителями, но я всегда могу навестить их, когда захочу. До Руана всего час езды. Зато мне знакомо чувство вины. Я вырос в маленьком городке в Нормандии и однажды попал в кое-какие… неприятности. Мы с моим другом Бенуа были классическими избалованными детьми из обеспеченных буржуазных семей. Приворовывали деньги у родителей, а они этого даже не замечали. — Он делает паузу, разглядывая клетчатую поверхность стола.

— От нечего делать мы начали экспериментировать с разными веществами. Травка, потом кокаин, а там и героин. У Бенуа случилась передозировка. Это была самая длинная ночь в моей жизни. Его вернули к жизни, но не без последствий. Он слишком долго лежал без сознания, и мозг пострадал. Он так и живет дома, на приличную работу ему уже не устроиться. А я вот работаю гадом у красивых иностранок в Париже.

Жан-Люк так медленно произносит слова, будто они вот-вот взорвутся у него во рту.

— Это ужасно. Мне очень жаль, — бормочу я, огорчаясь, что вынуждена обходиться дежурными фразами.

Жан-Люк поворачивается ко мне на тесном сиденье. Расслабленная суета ресторана совсем не вяжется с его взволнованным видом. Он находит силы улыбнуться и говорит уже гораздо спокойнее:

— Прошли годы, прежде чем я понял, что ни в чем не виноват. Даже если я соучастник, потому что мы с Бенуа делали все это вместе, — и я всегда буду частью этой истории, — иногда случаются ужасные вещи, но это происходит независимо от нас. Важно лишь то, что мы выносим из этих историй. Понимаешь?

Вот после таких разговоров люди и переходят на «ты».

Солнечный свет пробивается сквозь тонкую ткань занавески, окрашивая его волосы в золотисто-каштановый цвет. Теперь он смотрит на меня с надеждой и оптимизмом, уверенный, что я его пойму.

Хочется сказать «да, понимаю», но слова застревают в горле. Хочется сказать что-то не столь банальное, но в голову ничего не приходит. По щеке скатывается слеза, и тогда Жан-Люк берет меня за руку.

— Знаешь, моя сестра была не подарок, — начинаю я.

Жан-Л юк поднимает брови.

— Думаю, никто здесь в этом и не сомневается.

— Да, именно так. Она была прекрасна во многих отношениях. Добрая, умная, полная энтузиазма, всегда готовая поддержать других. Но была и другая сторона, которую знали только мы, ее близкие. Однажды родители отправились на конференцию в Оривдж и не успели нас предупредить. Анжела пришла домой, обнаружила, что там никого нет, и устроила настоящий погром. В числе прочего разбила очень дорогую дизайнерскую куклу, которую мама заказала для нее, когда нам было десять. Эта кукла была похожа на нас с Анжелой, и на маму тоже. Мы тогда учились на втором курсе колледжа и уже жили отдельно. Анжела устроила родителям скандал по телефону. Она орала в трубку, чтобы они больше не смели уезжать без предупреждения. Это был какой-то дикий, иррациональный гнев. Как будто она чувствовала, что они могут в любой момент нас бросить.

До меня доходит горькая ирония этих слов.

— В общем-то, в итоге так и вышло.

— А что родители?

— Как обычно. Поговорили с ней, пообещали, что отныне будут предупреждать нас о своих планах, успокоили. Мама, конечно, очень обиделась из-за разбитой куклы, но ничего не сказала, чтобы не расстраивать Анжелу.

Жан-Люк сочувственно кивает.

— У всех есть скелеты в шкафу, Шейна. И сложные отношения.

— Ну да. Этот случай, пожалуй, не особенно дикий, но для Анжелы это было типично — ее постоянно кидало то вверх, то вниз. Мы уже привыкли к ее перепадам настроения, но посторонним людям это казалось странным. Как-то раз, когда мы были детьми, родителям пришлось разлучить нас на некоторое время, потому что Анжела пыталась…

Я замолкаю, качая головой.

— Ладно. Не стоит сейчас об этом… Похоже, что в Париже она сильно изменилась. Причем в лучшую сторону. Здесь, кажется, она оставила все свои проблемы позади. Ей просто нужно было освободиться из-под нашей опеки.

Эта мысль вонзается в меня, как клинок. Словно я сама себе делаю харакири.

Официантка возвращается с нашим чеком, и Жан-Люк расплачивается наличными.

По улицам бегут толпы белых воротничков, спеша успеть перекусить. Мы молча идем сквозь толпу, не глядя друг на друга. Напротив нашего кирпичного дома, опираясь на трость, стоит уже знакомый бродяга. Он потягивается, суставы громко хрустят. Пучок седеющих, когда-то черных волос мокрый от пота. Кажется, будто он только что принял душ. В тени его бледная кожа кажется румяной. Мы поднимаемся по лестнице к квартире Анжелы. Толстый бежевый ковер заглушает шаги. Между квартирами Анжелы и Жан-Люка — целая сеть деревянных балок, звукоизоляции и труб отопления, но вчера я слышала, как звякнул его сотовый. Интересно, слышал ли он, как я плачу?

Жан-Люк провожает меня до двери.

— Ну что? Ты нашла в этом ресторане то, что искала?

Я похлопываю по папке с бумагами.

— Не совсем. Но это отличная альтернатива.

Он подходит ближе.

— Я всю неделю в твоем распоряжении, Шейна. Все, что тебе нужно. Даже просто поговорить.

Я небрежно киваю, чтобы придать себе уверенности. Мне неловко, что я так разоткровенничалась с малознакомым человеком, да еще на публике.

— Да, спасибо. Я…

Его руки сжимаются вокруг моей талии, он притягивает меня к себе. От неожиданности я останавливаюсь на полуслове и почти не сопротивляюсь. Он делает паузу, словно хочет понять, не против ли я такого поворота событий, потом прижимается щекой к моей голове. Желание оттолкнуть его с каждой секундой нарастает — неужели он думает, что после нескольких часов, проведенных вместе, я готова раскрыть ему все свои душевные тайны?! Но вместо этого закрываю глаза, и в груди медленно поднимается трепет.

Он отстраняется, брови сливаются в одну густую полоску.

— Ну, пока.

Я вхожу в квартиру. Меня разрывают самые противоречивые эмоции: энтузиазм, усталость, облегчение, отчаяние, ясность, смятение… Дверь Жан-Люка этажом выше захлопывается, я падаю на кровать и погружаюсь в глубокий сон.

Ambassade. (Посольство.)

Comment dit-on? (Как это сказать?)

Combien? (Сколько стоит?)

От кого: Анжела Дарби

Кому: Дарби, Шейна

Дата: 12 июля 2015 г., 19:17

Тема: наследство Джеймса и Клэр

От огромной университетской церкви Сорбонны до здания факультета правоведения тянется длинный ряд греческих колонн. Посреди вымощенного булыжником внутреннего двора бьет большой фонтан. Солнце клонится к закату, и тени карабкаются по каменным стенам, как в фильмах с Чарлтоном Хестоном[37].

Единственная польза от встречи с инспектором Валентином — это список того, что делала Анжела за несколько дней до своего исчезновения. «В пятницу, двадцать девятого, она была в Сорбонне. В четверг она выходила из дому только поужинать с Бронном в “Двух мельницах”. В среду заходила к Эммануэль Вуд, а во вторник ее видели на Елисейских полях». Теперь я могу проследить за Анжелой, как, возможно, следил ее похититель. После нескольких дней метаний по городу в образе моей сестры, практически в качестве наживки, у меня наконец появился хоть какой-то план.

Через двор, где толпятся кучками студенты и кто-то раздает флаеры, я иду к гуманитарному отделению. Из кабинета на втором этаже в вестибюль доносится властный голос Дельфины Руссо, но я не поднимаюсь. Внимательно исследую стены в поисках какого-нибудь послания от Анжелы. Блестящие скамьи и лакированные балюстрады лестниц вполне уместно смотрелись бы в каком-нибудь музее. Их поверхность отражает солнечный свет, струящийся сквозь решетчатые стеклянные панели потолка. Студенты вольно лежат на скамейках, читая конспекты или просто отдыхая после обеда.

Непринужденное сочетание современности с историей — все как любит моя сестра. Старинные статуи, снятые на телефон, и Эйфелева башня где-то на заднем плане во время привычного пути на работу. Некоторые статуи Сорбонны изображают реальных людей, которые когда-то ходили по этому двору; в их тени обмениваются эсэмэс-ками студенты. Мне становится грустно при мысли о том, что сестре пришлось преодолеть десять тысяч километров, чтобы стать частью этой студенческой семьи. Утешает лишь то, что она была здесь счастлива.

На другой стороне площади писатель Виктор Гюго охраняет вход в библиотеку. Чем ближе я подхожу к месту исчезновения Анжелы, тем сильнее бьется мое сердце. По словам Валентина, она приехала сюда в пятницу. Зачем? Взять какую-то книгу? Никто точно не знает. Свидетели говорят, что, когда началась стрельба, она была где-то среди книжных шкафов. Я поискала в интернете информацию об инцидентах со стрельбой в учебных заведениях Франции и обнаружила, что по местным законам обыкновенному человеку купить оружие почти невозможно, как и говорила Нур. Французские новостные сайты в один голос твердили, что это небывалое для страны происшествие. Сам стрелок употреблял самые разные вещества, испытывал трудности в общении со сверстниками и к тому же прошел серьезную идеологическую обработку «Красных братьев». Вооруженная охрана открыла ответную стрельбу, и в итоге он покончил с собой. Из-за хаоса и паники восстановить точный ход событий не удалось, но последний раз Анжелу видели именно в библиотеке.

Ряды столов с электрическими лампами производят умиротворяющее впечатление. Обычный читальный зал, если не считать того, что в некоторых окнах отсутствуют стекла и они затянуты прозрачным пластиком. Желтая лента с надписью «ZONE INTERDITE» — «Запретная зона» — отделяет часть зала. Осколков стекла нигде не видно, ведь прошло уже три недели.

Хотя я знала, что меня ждет, вид места трагедии ошеломляет. Раньше я ничего подобного не видела. Парень застрелился на этом самом месте? Интересно, бывал ли он здесь раньше или забежал сюда случайно?

Мои кулаки сжимаются. Я иду по боковому проходу между стеллажами с книгами, представляя, как кто-то высматривал Анжелу в толпе студентов, замышляя что-то, а она об этом даже не знала. Возможно, стрелка она не интересовала, но кто-то другой воспользовался возможностью и похитил ее. Эта мысль сжимает мою грудь, когда я подхожу к полке с надписью «Археология». Я беру наугад несколько книг, надеясь найти в них какую-то подсказку.

Раскрыв на ходу книгу о градостроительстве восемнадцатого века, ищу в оглавлении знакомые французские слова. Перехожу к другому стеллажу и сталкиваюсь с молодой женщиной. Мы обе вскрикиваем от неожиданности и смеемся своему испугу.

— Pardon, — извиняюсь я по-французски, но она лишь улыбается: «Pas de probleme»[38]. И это несмотря на то, что я выбила книгу у нее из рук и та залетела под шкаф. Девушка наклоняется за ней, ее темные волосы, собранные в хвост, распускаются и падают на лицо. Такая милая сценка — трудно поверить, что совсем недавно здесь звучали выстрелы и лилась кровь. Она снова улыбается, пожимает хрупкими плечами, а потом разворачивается и исчезает за углом стеллажа.

Следующие пятнадцать минут ничего мне не дают, и я вспоминаю, что вход в катакомбы скоро закроется. Я ухожу из университета с навязчивым ощущением, будто что-то упустила.

Перед зеленым домиком, напоминающим сарай для инструментов, выстроилась огромная очередь. Я разглядываю стоящих передо мной людей, словно вуайеристка. Перед самой кассой японская пара языком жестов пытается что-то объяснить кассиру. Наконец они берут билеты и проходят через турникет в фойе. На лицах людей можно разглядеть самые разные эмоции — от страха до возбуждения. Некоторые бросают тоскливые взгляды на столики ирландского бара на другой стороне улицы, рядом с которыми я и стою.

В четверг около десяти часов утра Анжела прямо из своей квартиры отправилась в катакомбы и вернулась домой около шести вечера, чтобы поужинать с Себом. Целый день она провела под землей, работая над материалами для диссертации, как какая-нибудь Лара Крофт. Заведующий археологическим отделом, доктор Леруа, рассказал Валентину, что видел Анжелу в тот день; они вместе обедали около часа дня. Она весь день фотографировала захоронения для своей работы и ушла около пяти. По словам Леруа, Анжела была самой целеустремленной из всех стажеров. Под землей ее видели чаще других. Леруа безоговорочно доверял ей во всем, что касалось раскопок, так как сам был энтузиастом истории парижских катакомб.

Снаружи все выглядит так же, как два дня назад. Когда мы приходили сюда с Себом, я не заметила ничего существенного ни на земле, ни под землей, а еще раз спускаться туда у меня нет никакого желания. Себ сказал, что общая протяженность катакомб — более двухсот миль. Даже если где-то там, среди этих двухсот миль, заваленных скелетами и черепами, и прячется какая-нибудь подсказка, мне ее не найти.

Не имея никакого представления, что и где искать, я просто тупо стою и смотрю на вход, надеясь, что интуиция мне что-нибудь подскажет. Но, увы, она молчит.

Из очереди выскакивает мальчик и вцепляется в дерево на тротуаре. Его родители кричат ему, чтобы он вернулся в очередь, машут руками, но парнишка словно не слышит их и только крепче сжимает ствол. Очередь приближается к кассе, родители начинают нервничать, ребенок не обращает на них никакого внимания. Наконец они сдаются, выбегают из очереди и бросаются к нему. Из груда мальчика вырывается дикий радостный вопль, и он бежит через улицу. Родители бросаются за ним. Когда он пробегает мимо меня, я даю ему «пять». Жаль, что в детстве я не была такой смелой и самостоятельной, как он, а вечно оглядывалась на родителей, Анжелу, друзей, одноклассников… Всегда хотела, чтобы сравнение с сестрой было в мою пользу.

Люди в очереди оборачиваются, наблюдая разворачивающуюся сцену. Среди них вдруг мелькают блестящие от геля знакомые кудри. Я встречаюсь взглядом с Себом. Он переходит через улицу и приближается ко мне. У меня холодеет внутри от одной мысли о нашей последней встрече. Он подходит почти вплотную, обдавая меня крепким запахом одеколона.

— Привет, Шейна, — обращается он к моим ногам. Мне тоже неловко.

— Привет.

Я переминаюсь с ноги на ногу. За эти два дня я получила не меньше полдюжины сообщений и звонков с извинениями, но не отвечала: о чем нам говорить?

— Я просто… — Себ кивает на очередь в кассу. — Я хотел… Ты тоже туда?

— Нет. Ни в коем случае. — Я уже почти готова сказать ему, что тут, собственно, делаю. Как ты и предлагал, иду по следу Анжелы, пытаюсь восстановить ее маршрут. И это моя вторая остановка. Но зачем ему знать о моих планах? Еще подумает, что я хочу возобновить совместные поиски. Тем более что он и так оказывается в нужном месте в нужное время. — Я просто гуляю.

Себ согласно кивает, поджимая полные губы.

— Да. Я вижу.

Проходит целая вечность, в течение которой мы оба смотрим на что угодно — столики на террасе ресторана, очередь в катакомбы, ясное небо, но только не друг на друга.

— Я посылал тебе сообщения, но повторю еще раз, что глубоко сожалею о том, что произошло между нами, Шейна.

— Не волнуйся. Я бы… Мы не… В общем, не о чем говорить, — бормочу я.

Себ засовывает руки в карманы шорт.

— Я все-таки надеюсь, что ты меня простишь. Это я виноват. Что поцеловал тебя, — уточняет он, прищурившись, как будто я забыла. — Надеюсь, мы будем дальше работать вместе. Хотя бы ради Анжелы.

Его слова мгновенно меня отрезвляют. Вспыхнувшая было искра погасла.

— Конечно. Но только мне пора идти. Рада была тебя видеть, Себастьян.

— Себ. — Он делает шаг назад.

— Пока.

Еще раз кивнув, он идет через улицу к кассе, но потом сворачивает за угол и исчезает из виду. Облегчение, смятение и что-то похожее на чувство одиночества смешиваются внутри меня. Нет. Как бы мне этого ни хотелось, но я справлюсь без него. Сама.

Солнце клонится к закату, почти касаясь крыш домов, из которых торчат османовские[39] дымовые трубы. Я сажусь за столик, чтобы спланировать свой следующий шаг, и заказываю кофе с молоком и булочку с шоколадом у пожилой официантки. Она явно не тянет на ирландку, хотя бы потому, что говорит совершенно без акцента: «Bonjour, mademoiselle!»

Онлайн-поиск мало что дает на запрос «Эммануэль Вуд + Париж», но в справочнике адресов находится несколько вариантов.

Маслянистые крошки булочки рассыпаются по столику, горько-сладкий темный шоколад тает у меня во рту, пока я просматриваю результаты. Только один профиль с возрастом до пятидесяти лет. На аватаре — только губы бантиком. Статус: «Постоянный пользователь». У меня такого статуса нет. Я редко захожу в «Фейсбук», в отличие от Анжелы, которая одно время там дневала и ночевала. Хотя, как оказалось, в последнее время ее активность почти сошла на нет. Адрес Ману найти оказалось гораздо легче, чем я думала, потому что она отмечала в сети свое местоположение.

Я отправляю адрес Жан-Люку с конкретными указаниями (станция метро «Рю д’Алезия», в двух кварталах к югу, напротив бакалейной лавки «Марше», завтра утром). Я ничего не говорю ему о цели нашей встречи, но все же жду его ответа с нетерпением.

Жан-Люк долго не отвечает. Я уже начинаю нервничать. Может, ему надоело нянчиться со мной или он просто занят. Я боюсь одна идти к Ману. Мне нужен сопровождающий. Может, все-таки Себ? Но нет. Ни в коем случае.

Официантка приносит чек, и тут же приходит эсэмэска от Жан-Люка:

Встретимся в восемь тридцать. Я уж думал, ты про меня забыла.

Губы сами собой растягиваются в улыбку. Неужели Жан-Люк флиртует со мной? Мне, пожалуй, нравится, что он не пытался перейти черту после вчерашнего всплеска эмоций. Можно спокойно забыть об этих глупостях и провести оставшиеся четыре дня с пользой для дела.

Сзади раздаются шаги и громкие детские голоса. Поднимаю глаза, и в этот момент маленькая рука хватает мой лежащий на коленях телефон.

Прежде чем я успеваю среагировать, пять пар ног уносятся прочь с такой скоростью, что даже если бы я сразу вскочила с глубокого кресла и помчалась за ними — и то вряд ли догнала бы. Смех негодяев уже доносится с противоположной стороны улицы, которую они перебежали на красный свет. Вскоре они сливаются с другой группой малолеток и исчезают из виду.

— В прошлый раз в Париже у меня точно так же украли фотоаппарат, — произносит дама, сидящая в одиночестве за соседним столиком, с негодованием качая головой. Американский акцент, на голове — бейсболка с надписью «Лас-Вегас». Она заговорщицки наклоняется ко мне. — Пейте кофе с открытыми глазами — мой вам совет на будущее.

Я согласно киваю, еще не полностью осознав то, что произошло, и тупо смотрю в сторону, куда убежали воришки. Моему телефону приделали ноги…

Так. Нужно перезагрузиться. Потеря телефона — это, конечно, серьезный удар по моим сегодняшним планам. Но на самом деле ничего смертельного не произошло. Копии всех моих файлов хранятся в облаке, и разглагольствовать на эту тему, тем более с незнакомкой, у меня нет никакого желания. Телефон не новый — уже почти два года, — но на черном рынке за него можно выручить неплохие деньги. Судя по потрепанной одежде и грязным коленям, эти дети (а также их родители) нуждаются в деньгах гораздо больше меня.

Серьезно? Самое время играть в благотворительность.

У меня только что украли телефон. Я в Париже. Без связи.

— Вы ведь здесь не живете? — спрашивает меня женщина. Нарумяненные одутловатые щеки подпирают большие солнцезащитные очки. — Вы здесь надолго?

— Нет. Всего на неделю.

— Может быть, вам нужно кому-нибудь позвонить? В отель? — Она протягивает мне телефон.

А мое единственное средство связи с домом и немногочисленным кругом парижских знакомых уже, наверное, где-нибудь на полпути к Нормандии, на дне какого-нибудь рюкзака вместе с десятком других украденных телефонов, планшетов, фотоаппаратов и наушников. Хуже всего, что инспектор Валентин не сможет связаться со мной. От этой мысли мне становится не по себе, и по телу пробегает неприятный холодок.

Рядом с домом Анжелы я видела небольшой магазинчик, торгующий телефонами, а на Елисейских Полях их наверняка полно. Срочно купить новый телефон. Дерьмо. Валентин упоминал о каких-то тревожных новостях по делу, которые следовало бы иметь в виду, так что сейчас совсем не время терять с ним связь. Возможно, за мной идет по пятам серийный убийца, а я не смогу ничего выяснить, пока не доберусь вечером до своего ноутбука в квартире Анжелы. Хорошо еще, что успела сообщить Жан-Люку адрес Ману. Оставаться слишком долго на одном месте, когда за мной, возможно, следит неизвестный злоумышленник, просто легкомысленно. Он или она может наблюдать за мной прямо сейчас.

— Эй, вы как? — Женщина поднимается со стула и подходит к моему столику. В ее очках отражается мое растерянное лицо. Она поворачивается в сторону ресторана и просит принести стакан воды. Я слышу свое учащенное дыхание. Вдох-выдох, вдох-выдох, все быстрее и быстрее. Мимо столиков проходит женщина с детской коляской, она отводит глаза и смотрит прямо перед собой, делая вид, что не замечает того, что я задыхаюсь, что у меня приступ паники, что я вот-вот утону в соплях и слезах.

— Tiens[40]. — Кто-то протягивает мне стакан, и я выпиваю его в три глотка.

— Как вас зовут, милочка? — спрашивает меня женщина.

За ее спиной возникает фигура полицейского в зеркальных солнцезащитных очках. Он направляется к нам, и я вдруг понимаю, что стала объектом всеобщего пристального внимания. Даже люди на другой стороне улицы, стоящие в очереди к катакомбам, поворачивают головы в нашу сторону.

— Астрид, — называю я свое второе имя. Бросаю на стол несколько евро, благодарю женщину и ловлю такси.

Водитель настороженно смотрит на мои красные глаза и покрытые пятнами щеки, но я, прокашлявшись, называю ему первый адрес, который приходит в голову. И это адрес Ману, а не Анжелы.

Мы направляемся в юго-западную часть Парижа, оставляя позади оживленные бульвары, и приближаемся к району Мулен-де-ла-Вьерж. Здесь погрязнее, чем в районе, где живет Нур. Пустырей нет, зато полно заброшенных зданий. Совсем другой, не открыточный Париж. Сгорбленная женщина толкает перед собой тележку; на заросшей сорной травой обочине стоит босоногий малыш в раздутом подгузнике; перед баррикадами промокших картонных коробок на складных стульчиках сидят инвалиды.

Здесь живут совсем другие парижане — иммигранты и маргиналы. Пока машина в свете мерцающих уличных фонарей объезжает квартал, чтобы выехать обратно на главную улицу, я утешаю себя мыслью, что деньги от продажи моего телефона поцдут на благое дело: семьи этих детей в течение нескольких недель смогут обеспечивать себя продуктами.

В ярком солнечном свете пустыри и растрескавшиеся тротуары кажутся еще более убогими. Неосвещенные дома и палаточные городки вокруг них подобны постиндустриальным надгробным плитам над погребенными мечтами живущих здесь людей. Таксист лишь притормаживает перед знаками «Стоп», предпочитая не останавливаться.

Прошлым вечером я, не решившись в одиночестве разыскивать Ману, вернулась в жилище Анжелы и почти сразу же вырубилась, измученная бесцельно проведенным днем и деморализованная потерей телефона. Несколько раз в течение вечера я машинально пыталась посмотреть, сколько времени, проверить эсэмэски и почту и мысленно проклинала воришек, но, тут же вспоминала дырявую обувь на их улепетывающих ногах. Они преподали мне еще один ценный урок: в этом городе надо держать ухо востро.

Облезлое здание по искомому адресу втиснуто между двумя кирпичными жилыми домами, явно более поздней постройки. Их фасады отделаны белой штукатуркой, в отличие от дома Ману, покрытого облупившейся темно-зеленой краской. Лучше, конечно, дождаться Жан-Люка, но я приехала слишком рано, поэтому расплачиваюсь с водителем и решаюсь идти одна.

Металлическая дверь в подъезд не заперта. Я не знаю номер квартиры, но на стене в вестибюле висят почтовые ящики с фамилиями жильцов. На ящике с номером 12 значится: «Вуд».

За несколько дней до ее исчезновения, в среду, Анжелу видели в том самом магазине за углом, где я встретила кассира со свастикой, а несколько часов спустя она пришла к Ману. После исчезновения Ману полиция опросила всех жильцов дома, и одна из соседок опознала Анжелу по фотографии.

Несмотря на ранний час, лестничная клетка наполнена звуками: из одной квартиры доносится техно, из другой — плач ребенка, из третьей — звон разбитого стекла и шум ссоры. Навстречу мне по лестнице спускается мужчина. Голова опущена, штаны мятые. Я прижимаюсь к стене, и он, не глядя мне в глаза, протискивается мимо. Можно подумать, что он просто спешит на работу. Но за его спиной остается приоткрытая дверь, из-за которой доносится музыка. Любопытство заставляет меня заглянуть внутрь.

В квартире темно, шторы задернуты. Полуобнаженная женщина сидит за низким столиком и пересчитывает купюры.

Подо мной скрипит половица. Женщина вскидывает голову. В полутьме она кажется молодой и красивой. Но вот она встает, оказывается в свете единственной тусклой лампы, и сразу становятся видны некрашеные корни ее всклокоченных обесцвеченных волос, темные круги под глазами и затравленное выражение лица. Она медленно направляется прямо ко мне, сердце мое готово уже выскочить из груди. Подойдя к двери, она резко захлопывает ее прямо перед моим носом.

Эммануэль?

В панике я ищу взглядом номера квартир и понимаю, что это не Эммануэль, а соседка. Та самая, которая видела Анжелу входящей в квартиру Ману?

Я громко стучу в дверь. Никакого ответа. Стучу снова.

— Bonjour, — громко говорю я.

Внутри слышно какое-то движение, но непонятно, вернулась ли женщина к своему занятию или ушла в дальнюю комнату, чтобы отвязаться от меня.

— Хеллоу!

Снова никакой реакции.

Почему я решила, что это та самая соседка, которая опознала Анжелу на фотографии? На лестнице еще дюжина квартир, это мог быть кто угодно из жильцов.

Я подхожу к квартире Ману. Кровь пульсирует в висках.

— Bonjour? — Я стучу костяшками пальцев по двери. Она распахивается.

— Эммануэль?

В передней уютно и чисто. Туфли аккуратно выстроены в ряд перед дверью, скромная тахта накрыта оранжевым вязаным пледом. Журналы на столике сложены ровной стопкой. Как будто здесь живет женщина средних лет, а не студентка университета. Я закрываю за собой дверь. Замок болтается на одном гвозде, как будто дверь выбили ногой снаружи.

В нос ударяет вонь, от которой к горлу подступает тошнота. Похоже, что протухла какая-то еда. В раковину свалены немытые тарелки. На кухню заходить не хочется, и я иду в другую сторону. Спальня напоминает квартиру в Сан-Франциско — не больше коробки из-под обуви. Все стены увешаны фотографиями. На них — молодая полноватая женщина с волнами вьющихся волос, прямым носом и маленьким подбородком. На одних она улыбается в объектив, на других кривляется с подружками, радуясь жизни, на третьих — погружена в свои мысли. На почетном месте, перед кроватью, застеленной едва ли не с армейской аккуратностью, профессиональные фотографии на фоне пейзажей пустыни. Видимо, хозяйка любовалась ими перед тем, как заснуть.

Я осматриваю спальню в поисках признаков того, что Ману жива и невредима. Вдруг найдется вчерашний чек из ресторана или магазина. Хоть какой-нибудь намек на то, что Анжела не причастна к ее исчезновению, чтобы рассеять подозрения инспектора Валентина.

На прикроватном столике стоит лакированная деревянная рамка с фотографией Эммануэль и какого-то довольно симпатичного мужчины. Они ласково прижимаются друг к другу щеками, солнце освещает их счастливые лица. Подбородок мужчины покрывает небольшая щетина, у него серо-зеленые глаза и ямочки на обеих щеках, над одним глазом нависает завиток черных волос. Я беру рамку в руки, чтобы рассмотреть фото поближе. Конечно же, это тот же самый парень, что и на фотографии с Анжелой. На той, которую я нашла в коробке под кроватью Анжелы в самый первый день с Себом. Значит, это парень Эммануэль? Неужели Анжела увела его у нее?

Где-то скрипит половица. Мое сердце замирает, и я задерживаю дыхание, прислушиваясь к звукам, доносящимся из прихожей. Сунув рамку с фото в сумочку, я заглядываю в гостиную.

— Шейна? — Жан-Люк приоткрывает дверь.

Из квартиры напротив несется бодрое техно. Певица пытается перекричать музыку, но ей это не очень удается.

— Привет, Шерлок. Заходи.

Он закрывает дверь за собой, чтобы не слышать шума. Удивленно смотрит на сломанный замок.

— Чья это квартира?

— Подруги Анжелы. Утром я стучала в твою дверь, но тебя не было дома.

Проходя мимо кухни, Жан-Люк зажимает себе нос.

— Ну да, меня рано утром вызвали в офис. Поганая работенка не ждет…

Он отступает на шаг, разглядывая выцветший диван и лоскутные подушки. На кухонном столе лежит стопка писем.

— Что мы здесь делаем, Шейна?

Я прижимаю палец к губам, и он удивленно таращится на меня.

— Это быстро, — говорю я шепотом. — Я кое-что ищу. А ты пока присядь.

Щеки Жан-Люка розовеют, но не вижу смысла посвящать его в детали. Честно говоря, я всегда так поступаю. Может, поэтому никто не пытался связаться со мной из Сан-Диего, даже тетушки, ведь я улетела, никому ничего не сказав. Конечно, у Жан-Люка могут быть неприятности, но на этой неделе я эгоистка. И, как стало ясно еще в понедельник, не стоит слишком сближаться с французами.

Жан-Люк разводит руками.

— Может, придем в другой раз, когда она будет дома? Мне все это не нравится. Серьезно.

Он озирается вокруг, словно боится, что одна из лоскутных подушек оживет и бросится на него.

— Что именно ты ищешь?

Я придаю лицу невинное выражение, широко раскрыв глаза и приоткрыв губы.

— Какую-нибудь фотографию Анжелы из последних. Для похорон.

Он оглядывает комнату. В ней нет ни одного окна. Только дверь в дальнем углу кухни, ведущая, вероятно, в ванную или кладовую. Он перебирает стопку пивных подставок, заходит в спальню. Смотрит на фотографии на стенах.

— Все. Мы уходим.

— Что случилось? Почему?

В руках у меня пачка листовок, извлеченная из буфета.

— Ты солгала мне, Шейна. Мне нельзя находиться здесь. Фотографию этой девушки показывали в новостях. Это Эммануэль Вуд, она недавно пропала.

Он скрипит зубами.

— Я, блин, сотрудник посольства, Шейна. Мне нельзя быть здесь.

— Черт, — хлопаю себя ладонью по лбу, делая вид, что не подумала об этом. Он хмурится еще сильнее.

— Извини. Еще пара минут, и мы уйдем. Ладно?

— Шейна, нет. Не ладно. Знаешь, если вытягиваешь короткую спичку, не надо пытаться сбагрить ее кому-то другому.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он поднимает руку, останавливая меня.

— Мне надо уходить. Не могу поверить, что ты привела меня сюда.

Краем рубашки Жан-Люк, бормоча что-то по-французски, вытирает пивные подставки, к которым только что прикасался, дверную ручку, затем открывает дверь ногой.

— Эй, погоди, ты куда?

Он медленно поворачивается. Потом прищуривается, окидывая взглядом комнату за моей спиной.

— Куда угодно, Шейна, лишь бы подальше отсюда. Это… так нельзя.

Мы знакомы всего несколько дней, но он, не задавая вопросов, пытался помочь мне. Он первый, с кем я почувствовала хоть какую-то человеческую близость за долгое время. Осознание всего этого наполняет меня липким холодом. При виде его раздражения у меня сжимается грудь.

— Мне… мне очень жаль, — мое извинение звучит неубедительно.

Жан-Люк криво усмехается, переступает порог и захлопывает дверь ногой. Слышатся его удаляющиеся шаги по ступенькам, и мне хочется броситься за ним и все рассказать, хотя я понимаю, чем он рискует. Наконец отбрасываю эмоции. Жан-Люк не простит мне обмана. Его прощальная усмешка сказала об этом без всяких слов. Ну и пусть. Не он первый.

Если Ману действительно пропала, она не будет возражать, если я заберу фотографию. Мне просто нужно что-то, оправдывающее Анжелу. Хотя бы недавнюю записку от нее со словами «лучшей подружке» в постскриптуме. Все что угодно, лишь бы доказать, что сестра непричастна к ее исчезновению.

Я готова даже залезть в кладовку Ману, но из-за этого жуткого запаха плесневеющего сыра… Нет, не сыра, а чего-то гораздо более противного…

Чем ближе я подхожу к кухне, тем вонь становится нестерпимей. От нее щиплет глаза и начинаются спазмы в желудке. На тарелках в раковине протухшие остатки ужина — гнилая капуста, недоеденный бифштекс и горох, ссохшийся до такой степени, что им можно стрелять из пневматического пистолета. Чем ближе к раковине, тем более удушливым становится воздух в непроветриваемой квартире, и я прикрываю рот, чтобы сдержать рвотные позывы. Тут явно не только грязная посуда. Осторожно, двумя пальцами приподнимаю концы тарелок, чтобы обнаружить источник запаха, и понимаю, что смрад идет не от раковины, а из закрытого шкафчика под ней. Я отступаю на пару шагов. Меня охватывает ужас. Сердце заглушает басы техно с лестницы. Новая волна тошноты подкатывает к горлу. Я еще надеюсь, что это просто мусорный бак или остатки какой-нибудь испортившейся еды…

А может, подгузники? Но в квартире нет признаков присутствия детей.

Дохлая крыса?

Я тянусь к дверце шкафчика дрожащей рукой, мысленно жалея, что рядом нет Жан-Люка. Когда полиция была здесь в последний раз? Дергаю за ручку, но шкафчик не открывается. Я снова тяну. Что-то его держит. Дверцу перекосило и заклинило. Упираюсь ногой в соседнюю дверцу и дергаю изо всех сил.

Шкафчик распахивается, и передо мной предстает скрюченный в три погибели обнаженный труп. Черная сеть вен паутиной оплетает руки и ноги. Ногти сложенных на груди рук покрыты лаком с блестками. Черные волосы спадают вперед, закрывая лицо. Оглядываюсь на дверь — она по-прежнему закрыта.

Чтобы не закричать, я закрываю рот обеими руками. Слова Валентина эхом отдаются у меня в ушах. «Соседи. Серийный убийца». На запястье трупа сувенирный браслет, с цепочки свисают маленькие фигурки. Эйфелева башня. Сердечко. Собака. Мальчик и девочка держатся за руки.

Медленно считаю до десяти, но вид этой руки с браслетом не дает успокоиться. Такое ощущение, что фигурки вот-вот качнутся.

Ни к чему не прикасаясь, носком ноги приоткрываю дверцу шкафа, чтобы заглянуть внутрь. Черные отметины на лодыжках. Следы веревки.

Желудок судорожно сжимается, и остатки съеденного на завтрак круассана разбрызгиваются по полу, усиливая и без того отвратительный запах. Я вскакиваю и ударяюсь о столешницу. Перед мысленным взором проносятся все предметы, на которых я оставила отпечатки пальцев, и это вызывает новый приступ рвоты. Анжела в числе подозреваемых, как сказал Валентин.

Іде-то снова скрипят половицы. Я вытираю подбородок тыльной стороной ладони, хватаю со стола кухонное полотенце, протираю им пол и запихиваю в пластиковый пакет, найденный в кладовке. Немного отдышавшись, подхожу на цыпочках к входной двери. На пустой лестничной клетке стоит резкий запах пота.

Кто убил эту женщину? Как давно она лежит здесь? Сообщение Валентина о том, что Ману пропала, становится еще более зловещим. Это сама Ману? Ведь тело могли засунуть туда после того, как в доме побывала полиция, иначе его бы обнаружили. Ведь так? Даже когда я пытаюсь рассуждать логически, смысл происходящего ускользает от меня. Что, черт возьми, происходит? Я надеялась очистить Анжелу от подозрений Валентина, а вместо этого погрузилась в новый кошмар.

Подгоняемая лихорадочным ритмом техно, ковыляю вниз, и мои лихорадочные вздохи переходят во всхлипывания.

Соседка. Клиент проститутки на лестнице. Жан-Люк. Все они могут опознать меня и сообщить о моих подозрительных действиях. Я иду, не держась за перила, стараясь больше ни к чему не прикасаться, наивно надеясь, что следы моего пребывания здесь не обнаружатся.

Добираюсь до фойе первого этажа с одной и той же снова и снова повторяющейся мыслью в голове: второй труп за неделю. Входная дверь распахивается от порыва ветра, и я вылетаю на улицу. За спиной гремит техно, перемежающееся ритмичными воплями, которые звенят и звенят у меня в ушах, пока уличный шум, наконец, не заглушает их.

Воздух обжигает горло и легкие. Окраины Парижа окутаны ядовитым туманом, и проезжающий грузовик выплевывает в воздух очередную порцию серого дыма. Слезы застилают мне глаза, но я не замедляю шаг. Бегу, пока не замечаю такси со светящимся знаком «Unoccupied»[41], залезаю в него и захлопываю дверь. Задыхаясь, с трудом выдавливаю из себя адрес.

— Eh, mademoiselle, Qa va?[42] — Он поворачивается ко мне с переднего сиденья, за солнцезащитными очками не видно глаз.

— Все хорошо. Давайте поедем, пожалуйста. — Таксист не спешит, и я добавляю по-французски: — Allez!

В плотном потоке машин мы выезжаем на главную дорогу в самый разгар часа пик. Водители безбожно сигналят, жестикулируют и подрезают друг друга, при этом умудряясь почти не отрываться от своих телефонов. Все как обычно. И это успокаивает. Еще несколько минут назад мне казалось, что я попала в какой-то потусторонний мир.

Я вынимаю из сумки руку, в которой судорожно сжимаю рамку с фотографией, причем с такой силой, что на руке остался отпечаток от уголка в виде буквы «L», похожий на указующий перст. Он остается виден даже тогда, когда мы переезжаем на другой берег Сены. Воровка. Улики. Подозреваемая.

Водитель резко нажимает на тормоза, и рамка вылетает у меня из рук. Она со звоном падает на пол, подставка отваливается от удара. Черт! Я поднимаю глаза. Мы едва не врезались в бампер грузовика. Водитель бросает на меня раздраженный взгляд в зеркало заднего вида. Я подбираю с пола щепки. Хорошо хоть, стекло цело.

— Смотрите на дорогу, пожалуйста, — мямлю я, но он, не обращая внимания, ищет в телефоне новую песню.

— Эй, s’il vous plait, дорога! — Я показываю подбородком на увеличивающуюся дистанцию между нами и грузовиком. Сзади уже сигналят.

— Allez?

Таксист уже давно бормочет что-то по-французски, но сейчас он повышает голос. Наконец он совсем останавливает такси и кричит что-то типа того, что если мне что-то не нравится, то не фиг ездить в час пик. А потом вообще указывает мне на дверь. Мы не доехали несколько кварталов, но я оплачиваю полную стоимость поездки и выхожу из машины.

— Nous sommes arrives, mademoiselle! — кричит водитель, когда я захлопываю дверцу. Когда он отъезжает, чтобы снова влиться в безумный поток машин, я пытаюсь собраться с мыслями. «Nous sommes arrives, mademoiselle!» Приехали. Те же самые слова (но совсем другим тоном) произнес таксист в первый день, когда привез меня на Монмартр. Ступив на тротуар, я сразу чувствую себя совершенно беззащитной, словно иду по улице голая. Как будто Вселенная, напившись кальвадоса, загадывает мне загадку на свинской латыни. Дойдя до ближайшего мусорного бака, я бросаю туда пластиковый пакет с блевотиной.

Через пять кварталов плотный поток прохожих выливается на Елисейские Поля. Анжела была здесь во вторник. Из магазина выходят две женщины в одинаковых широкополых черных шляпах, обсуждая удачную покупку. В витрине красуются манекены в купальниках и в точно таких же шляпах. Ныряю внутрь. Усаживаюсь у стойки с одеждой и жду, пока замедлится пульс, раздумывая над всем тем, что со мной произошло и стоило ли мне вообще покидать сегодня квартиру Анжелы.

Труп. В квартире Ману лежит труп. И тут меня пронзает новая мысль, и я зажимаю рукой рот. А что, если это Анжела?

— Шейна?

Я вскрикиваю и сбиваю стойку с ночными рубашками. Они кучей валятся на пол. Из-за вешалки с женскими джинсами на меня смотрит Себ. Темные брови сдвинуты, из хозяйственной сумки, висящей на руке, торчит желтый кабачок.

— Так вот почему ты не отвечала на мои звонки и сообщения… Бегаешь за покупками, вместо того чтобы выяснять, что случилось с Анжелой? Вчера у входа в катакомбы ты тоже оказалась в перерыве между походами по магазинам?

Хорошо, что он стоит далеко от меня, а в руке у меня — атласная ночнушка, а не дымящийся пистолет. Меня охватывает ярость от его несправедливых обвинений.

— Ты абсолютно прав. Именно этим я и занимаюсь. Лучше уж я буду ходить по магазинам, чем болтаться с тобой по городу.

За дальним прилавком смолкает шумное кудахтанье продавщиц. Они прислушиваются к нашей перебранке.

— Послушай, Себ, — я провожу рукой по подбородку, стараясь вести себя нормально. Стараясь понять, что происходит. Что он вообще здесь делает? Он живет где-то неподалеку? Или он специально следил за мной? — Мне нужно было немного побыть одной после… после понедельника.

Он делает шаг в мою сторону.

— То, что произошло между нами, не имеет значения, Шейна. Главное — узнать, что случилось с Анжелой, до того, как ты уедешь. — Он хватает меня за руки. — Мне не справиться в одиночку, Шейна. Я уже пытался, но ничего не получилось. Не хотел давить на тебя вчера, но, раз мы встретились, то скажу: мне очень нужна твоя помощь. Помоги мне, пожалуйста. — Его голос срывается.

Он смотрит на меня с такой мольбой, что невозможно понять, обращена эта просьба ко мне или к Анжеле.

— Ты меня слышишь? — У него красные глаза, как будто он не выспался.

Мимо моего уха, жужжа, пролетает муха и садится на плечо Себа. Он прихлопывает ее, оставляя на плече темное пятно, и вытирает руку о шорты.

— Я живу здесь недалеко, на том берегу Сены. Хочешь, зайдем ко мне и обсудим, что делать дальше? Я переживаю за тебя.

Этикет предполагает по крайней мере выпить с ним кофе. Но Себ исчерпал свой лимит любезности. Я смотрю на него и вспоминаю слова Валентина о том, что Себа уволили из армии. Он кажется одиноким и покинутым. Хотя по нему не скажешь. Желтая футболка подчеркивает широкие плечи и мускулистые руки. Из выреза выглядывает вытатуированный петух. Он переминается с ноги на ногу, ожидая моего ответа, и как-то обмякает.

— Шейна, мы могли бы…

— Нет, Себ. Мы не в одной команде. Не знаю, как было у вас с Анжелой, но я — не она.

Он выпрямляется и встречает мой взгляд.

— Зато уж вы с Анжелой в одной команде навсегда.

Несколько дней назад я бы задумалась над этими словами — вдруг я ошиблась в нем, ослепленная ревностью? Но сейчас, пять дней спустя, я лишь рада, что не рассказала ничего лишнего.

— Себ, я тоже хочу во всем разобраться. И разберусь.

Он смотрит мне в глаза и вдруг сжимает в медвежьих объятиях. Я не знаю, что думать, как поступить — оттолкнуть его или обнять в ответ. В итоге стискиваю зубы и ободряюще похлопываю его по спине, бормоча ему в плечо что-то утешительное.

— Спасибо, — шепчет он. — Пожалуйста, извини меня, я… не понимаю, что на меня нашло. Мы с Анжелой покупали здесь продукты. Ей нравилось гулять по Елисейским Полям, отсюда и до Триумфальной арки.

— Обещаю, что сообщу, если обнаружу что-нибудь интересное. Хорошо? А сейчас мне надо идти.

Он выходит из магазина и машет мне сквозь витрину. Я тут же хватаю черную широкополую шляпу, которую присмотрела еще до нашей встречи, и направляюсь к кассе, чтобы заплатить тридцать шесть евро. Это будет маленькой благодарностью за то, что продавщицы не выгнали нас из магазина. К тому же маскировка — первая линия обороны против серийных убийц.

За прилавком две молоденькие продавщицы обсуждают что-то веселое, глядя в телефоны, запрокидывают головы и беззвучно хохочут. Меня бесит, что они стали невольными свидетелями этой сцены.

Кинотеатр на другой стороне улицы пестрит афишами новых фильмов, напоминая, что жизнь вокруг продолжается, что бы со мной ни происходило. Мимо проходит группа девушек с накрашенными лаком с блестками ногтями. Это сразу же напоминает мне о трупе. Нравились ли Анжеле блестки, или раздражали? Почему я убежала из квартиры Ману, не попытавшись опознать тело?

Покупаю билет на следующий сеанс, чтобы просто посидеть в темноте и переварить события сегодняшнего утра. Однажды Анжела получила поздравительную открытку, всю в разноцветных блестках. Она прочитала ее и выбросила, значит, блестки ее раздражали. Увиденные мной с утра ногти вряд ли принадлежат моей сестре. Значит, это тело Эммануэль? Когда именно она пропала? Как Анжела могла быть причастна к исчезновению Эммануэль, если пропала сама? А что, если Анжела пропала именно поэтому?

В фильме два друга влюблены в двух сестер и хотят жениться на них. Но одна из девушек неожидан — но исчезает, и ее сестра обращается за помощью к своему возлюбленному, чтобы он помог ей найти пропавшую. Кино настолько неприятно напоминает реальность, что приходится уйти с сеанса.

Пробираясь среди толпы, я надвигаю шляпу пониже и крепче держусь за свою сумочку, где лежат паспорт и рамка с фотографией. Рамка едва помещается в сумочку и с каждым новым шагом больно стукается о бедро, словно напоминая о себе: я здесь, я никуда не делась, помни обо мне. Анжела вряд ли стала бы отбивать парня у другой девушки. Это не в ее стиле, она слишком верит в любовь и в принцев на белых конях. Вряд ли она пошла бы на разрушение любящей пары, да еще с вероятностью заработать себе смертельного врага. Да и вообще, не стала бы бороться за мужчину, предпочитая, чтобы тот сам ее оценил. Меня окликает уличный музыкант, но я лишь ускоряю шаг.

Что-то явно не так с этой романтической фотографией Эммануэль и ее бойфренда. Почему только одна фотография? Может, она поссорилась с ним и сожгла все остальные? А может, он не любит фотографироваться и это единственная удачная? Фото в стиле GQ, обнаруженное в коробке Анжелы, говорит об обратном.

Если соседка до сих пор еще не поняла, что в квартире рядом лежит труп, то скоро поймет. Запах с каждым днем будет усиливаться, и полиция обнаружит мои отпечатки пальцев на дверной ручке. Несмотря на утреннюю жару, по моим плечам пробегает дрожь. Жан-Люк правильно сделал, что стер все следы своего присутствия.

Прошло пять дней, а я так и не приблизилась к разгадке. Пять дней. Появляются новые ниточки, список людей, которых следует избегать, растет, но местонахождение Анжелы остается загадкой. Я делала все, что мне советовали: вместе с Себом мы прошли по местам, где бывала Анжела; инспектор Валентин подсказал мне идею сходить туда, где она появлялась в последнюю неделю; встретилась с Дельфиной, как предложила Нур, и даже прислушалась к осторожным советам Жан-Люка в ресторане. И у каждого советчика были свои приоритеты и свои официальные границы. Все это время в поисках своей сестры я пользовалась чужими идеями, чужими представлениями об Анжеле.

Я быстрым шагом направляюсь на Монмартр.

Судя по коробке с вещественными доказательствами в кабинете Валентина, полиция перевернула квартиру Анжелы вверх дном и вывернула ее наизнанку. Анжела знает, что мне не отдадут ничего из того, что полиция считает важным, а значит, все улики, которые, по ее мнению, мне понадобятся, остались в квартире.

Пора перестать гоняться за этой парижской Анжелой и вернуться к тому, что я отбросила, потому что не была до конца честной сама с собой. Парижская Анжела училась, бегала полумарафоны и очаровывала всех вокруг. Лишь однажды, во время короткого разговора с Жан-Люком, я слегка коснулась неприятных воспоминаний. Нужно извлечь из шкафов скелеты, которые связывают нас не меньше, чем изобретенный в детстве тайный язык. Если Анжела действительно оставила какие-то зацепки, они адресованы только мне.

— Mademoiselle, excusez-moi, — раздается сзади мужской голос. Полицейский в темной форме и кепке призывно машет мне рукой. Крупные желтые зубы контрастируют с нежными розовыми губами. Оглядываюсь по сторонам, но никто, кроме меня, не останавливается. Все уверены, что он обращается именно ко мне.

— Oui?

Он говорит что-то по-французски, но я не понимаю ни слова. Он снова машет рукой и переходит на плохой английский:

— Ты должна идти.

— Я вас не понимаю.

— Должна ходить со мной, — повторяет он, понизив голос. Он смотрит сквозь меня, поднимая голову так, что я отчетливо вижу сломанный, неестественно изогнутый нос. На его плече нашивка: «Police Nationale».

Сейчас. Я — полиция. Идем сейчас.

Страх сжимает сердце. Что-то случилось? Какой-то новый поворот в деле Анжелы? Зачем полиции посылать кого-то за мной на Елисейские Поля? Он что, следил за мной? Лицо полицейского абсолютно бесстрастно. С такой физиономией надо играть в покер или вести новости на телевидении.

— Что-то случилось? Вас прислал инспектор Валентин?

Я делаю несколько шагов ему навстречу, и в этот момент слабый порыв ветра доносит запах его тела. Такой резкий и неприятный, будто он не мылся несколько дней. Мой живот инстинктивно сжимается, шаги замедляются. Я узнаю этот запах. Так пахло перед квартирой Ману. Этот человек был там.

Его губы складываются в кривую ухмылку.

— Да. У Валентина есть сообщение. Идем.

Черная машина с тонированными стеклами останавливается у тротуара. Туристы, толпящиеся вблизи, разбегаются в стороны, их селфи испорчены. Человек хватает меня за локоть и толкает в сторону открывшейся двери. Мысли мечутся. Я не видела этого человека в участке. Валентин не может связаться со мной без телефона, а утром я ушла слишком рано и не успела купить новый. Наверное, послать за мной полицейского не так уж сложно. Но почему машина без опознавательных знаков, да еще и с тонированными стеклами?

От его хватки немеет рука. Мы подходим к двери, и мне сразу же бросаются в глаза пара кроссовок и футболка на переднем сиденье. На водителе низко надвинутая на глаза кепка с полицейской нашивкой, из-под козырька которой он подозрительно оглядывает толпу. Обычный седан, если бы не моток скотча и пластиковые стяжки-наручники на заднем сиденье.

С криком отталкиваю от себя мужчину, поворачиваюсь и бегу сквозь толпу туристов. Женщины вскрикивают, прерывая фотосессии, а я вслушиваюсь, ожидая услышать топот ног за спиной. Перепрыгиваю через небольшую живую изгородь, отделяющую ресторан от улицы, и пробегаю еще двадцать футов до крытой автобусной остановки. Отсюда видно всех, кто захочет приблизиться ко мне. Шляпа пропала. Легкие разрываются от бега. Мимо проезжают три такси, у светофора стоит сутулый мужчина с тележкой из магазина. Поджилки трясутся, а локоть, за который держался полицейский, горит огнем.

Зажигается зеленый. Человек с тележкой медленно ковыляет через улицу, и в это время черный седан выезжает на соседний перекресток и замедляет ход, явно высматривая меня. Сзади сигналят, седан набирает скорость и исчезает из виду. Я падаю на скамейку, на грязную подстилку из обрывков тряпок и газет. Я задыхаюсь. Сидящий рядом бродяга испуганно смотрит на меня, а потом осторожно приближается.

— Что с вами? — он повторяет это несколько раз по-французски, но я не могу ничего ответить. Язык не слушается меня. Он говорит что-то успокаивающее.

— Comptez jusqu 'a dix. Comptez jusqu 'a dix. Считайте до десяти.

Comptez. Один, два…

Этот человек хотел похитить меня. Три, четыре, пять…

Возможно, чтобы убить. Шесть, семь, восемь… И он был в квартире Ману. Девять, десять.

Значит, он следил за мной.

Я никак не могу отдышаться. Бездомный дотрагивается до меня грязной рукой, пытаясь успокоить, но внутри меня разливается дикий ужас.

— С вами все в порядке?

Я киваю. Из-за угла появляется желтое такси, и я подзываю его пронзительным свистом, которому меня научил отец, когда нам было тринадцать. Этот свист был моей гордостью, Анжеле так и не удалось его освоить. Такси останавливается. Я благодарю обитателя автобусной остановки, а он повторяет мне вслед: «Comptez jusqu’a dix».

На пластиковой перегородке в такси висит удостоверение личности водителя, и это несколько успокаивает. Мы сворачиваем налево, к Монмартру. При виде каждого черного автомобиля я сползаю все ниже и ниже, пока не остаются видны только верхушки деревьев, стоящих вдоль дороги, да облака над ними.

Я, конечно, догадывалась, что Анжела от кого-то прячется. И смутно понимала, что мне тоже нужно остерегаться. Но теперь я знаю это наверняка. Страх в моей груди уменьшается с каждым километром. А руки сжимаются в кулаки.

«Готова к своим похоронам, Мун?»

Пальцы моих ног торчат из кучи песка. Анжеле никак не удается закончить свой труд: стоит ей засыпать мои ноги, как набегающие прохладные волны смывают песок, сводя на нет все ее усилия.

Нам было десять лет, и мы валялись на пляже в бухточке недалеко от дома. Солнце палило сильнее обычного, но бриз освежал разгоряченное тело. Анжела решила засыпать меня песком, действуя лишь пальцами ног — ногопальцами, как она их называла. «Это чтобы глубже закопать тебя». Согласно уговору, я должна была лежать неподвижно, а она пыталась засыпать меня, хватая песок ногой. Холм никак не хотел расти, потому что песок постоянно осыпался. Тогда Анжела предложила разрешить ей пользоваться одной рукой и одной ногой, и я согласилась.

Над нами сияло бездонное голубое небо, безмятежность которого только раз нарушил небольшой самолетик с прицепленным к нему рекламным баннером. Откуда-то совсем близко доносился звон музыкальной подвески. Солнечный свет ласкал мне лицо, восхитительно контрастируя с прохладным песком, струящимся по ногам. Я даже немного задремала… Но этот спокойный летний день внезапно перестал таковым быть. Меня разбудил песчаный ливень, обрушившийся на голову. Песчинки сыпались мне в нос, уши и рот. Я хотела открыть глаза, но поток песка делал это невозможным. Попыталась освободить руки, чтобы защитить лицо, но они оказались придавлены к земле.

Охваченная паникой, я стала орать и брыкаться, и мне удалось перекатиться на живот. Я кое-как выбралась из-под кучи песка, ила и бревна, которым Анжела придавила меня, пока я спала. Сестра стояла надо мной с пластиковым ведром, из которого только что посыпала меня песком. Она выглядела очень испуганной.

— Прости меня, Мун. Я не знаю, что на меня нашло. Ну прости, — всхлипывая, повторяла она.

Она зарыдала и легла рядом. Я стояла на четвереньках, и меня рвало песком. Я вспомнила, как утром Анжела разозлилась на меня за то, что я играла с ее куклой. И вот она мне отомстила. В тот день мы пришли с пляжа раньше обычного, и мама, заподозрив неладное и заметив мои красные глаза и засыпанные песком волосы, заставила нас рассказать, что случилось. После этого она разлучила нас на несколько дней, запретив играть вместе. Когда все закончилось, Анжела поклялась, что никогда больше не сделает мне ничего плохого. Что я ее самая лучшая подруга и самый дорогой человек во всем мире.

Раннее утро стремительно переходит в вечер. Как во время болезни: время мучительно тянется, а потом оказывается, что прошло три часа. Время от времени мне чудится резкий запах пота, и тошнота подступает к горлу. Прокручиваю в голове всю сцену от начала до конца и опять начинаю задыхаться. Меня собирались похитить среди бела дня на переполненных туристами Елисейских Полях. Я убежала. Дыши. Дыши глубоко. Через нос.

Вернувшись в квартиру Анжелы, я битый час пролежала в постели, размышляя о том, не поехать ли прямо сейчас к Валентину, и представила себе наш с ним разговор. «Мисс Дарби, вы уверены, что вас хотели похитить? Мисс Дарби, опишите, как выглядел ваш похититель? Как полицейский? Да, забавно… Мисс Дарби, а где вы были до этого? Ах, в квартире мисс Вуд! А что вы там делали, если не секрет, мисс Дарби?» Обдумывая все возможные повороты этого разговора, я чувствовала себя полной идиоткой.

А если липовый полицейский вовсе не липовый? Тогда я окажусь еще более полной идиоткой. И что, сидеть три дня в квартире Анжелы, съежившись от страха?! Ну уж нет.

За мной кто-то следил. А теперь готов перейти к решительным действиям.

Уличные тени крадутся по деревянному полу к стопкам бумаги, над которыми я сижу уже несколько часов. Я уже дважды проваливалась в сон и решаюсь на чашку растворимого кофе, обнаруженного на кухне. Все тело ломит после наполовину бессонной ночи. Сколько всего успело произойти!

Думай, Шейна. Я еще раз обследовала все коробки с бумагами, уже просмотренные вместе с Себом. Іде же Анжела могла спрятать подсказку? Я забираюсь на стул и смотрю на комнату сверху вниз: ничего. Опускаюсь на четвереньки, чтобы в сотый раз заглянуть под кровать, потом под шкаф, и не нахожу там ничего, кроме толстого слоя пыли. И вдруг вспоминаю…

Себ нашел под шкафом две бумажки, какие-то чеки, ничего интересного. Но, чтобы ничего не выкидывать, положил их в одну из папок. Кажется, в эту. Бросаюсь к столу, нахожу папку со словом «Сорбонна», написанным почерком сестры. Дрожащими пальцами перебираю чеки за спагетти и томатный соус и дохожу до тех двух, пропущенных в первый день. Один из ночного клуба, а другой — экскурсия по историческим борделям. У компании, указанной в чеке, нет веб-сайта, но, согласно отзыву на французском языке, это отличная экскурсия для коренных парижан, а дальше идет сленг, с которым онлайновый переводчик не справляется.

Я смотрю на чек против света и вижу едва различимое изображение. Сердце начинает неистово биться. Знакомый рисунок. Переворачиваю его обратной стороной и вижу нарисованные на чеке карандашом солнце и луну со знаком плюс между ними. В ушах звенит голос Анжелы: «Привет, Мун».

Всем, кроме меня, это прозвище казалось очень милым. Для меня же это был вызов, соль на рану, напоминание о том, что все, кроме родных, предпочитали мне ее за легкий, солнечный характер. Но застарелая обида вскоре уступает место надежде. Я нашла то, чего не нашел никто другой. Анжела оставила это послание мне. Еще немного полюбовавшись рисунком, кладу бумажку во внутренний карман сумки.

Солнце опускается за крыши домов, отбрасывая мрачную тень на толпы людей, разбредающихся по барам и ресторанам. С содроганием вспоминаю об утренних событиях. Труп. Седан.

Засовываю в сумку электрошокер и выхожу из квартиры. Кто-то из соседей воскуряет индийские благовония. Подойдя к лестнице, бросаю взгляд наверх. Жан-Люк и не появлялся после нашего скандального утреннего расставания. Возможно, и к лучшему — кому понравится, когда ставят под угрозу твою дипломатическую карьеру. Если он дома, то, конечно же, слышит меня, но признаков жизни не подает.

Когда я прохожу мимо двери с надписью «Консьерж», шлепая сандалиями по кафельному полу, она со скрипом приоткрывается, и в проеме появляется копна черных с проседью волос. Мадам Чан.

Она манит меня рукой: «Venez»[43].

Я в замешательстве оглядываюсь, и она закатывает большие карие глаза, увеличенные толстыми стеклами очков, и добавляет:

— Allez. Давай.

Она шире открывает дверь, и в голове звенит сигнал тревоги, напоминая, что нельзя доверять незнакомцам. Даже таким крохотным, как моя китайская бабушка. Она приглашает войти таким трогательно знакомым жестом, что я сдаюсь. Передняя комната квартиры — одновременно гостиная и кухня. Она тянет «А-и-и-я» и бормочет что-то на кантонском диалекте. Любимое восклицание матери. Сразу чувствую себя как дома. Мадам Чан показывает на тарелку с миндальным печеньем и чайник с чаем. Все уже готово к скромному чаепитию, словно она давно поджидала меня. Она садится в кресло и указывает на диванчик: «Ла!» Интересно, это по-китайски или по-французски?

— Мне очень жаль, что твоя сестра пропала. Она была такой светлой, солнечной.

Безупречный английский. Она откидывает с лица прядь черных волос. Интересно, на скольких языках она говорит? Или парижане все полиглоты?

— Спасибо, — отвечаю я. — Кстати, меня зовут Шейна.

Она протягивает миниатюрную руку и трясет мою.

— Луиза Чан. Если нужна какая-то помощь, например, с бумагами, — дай знать.

На левой руке блестит кольцо, напоминающее одно из моих колечек, только сомневаюсь, что оно стоит всего двадцать долларов.

— Благодарю вас. Вы с Анжелой дружили?

— Можно сказать, что да. Иногда говорили с ней о работе. Она изучала катакомбы, очень интересная тема.

— Почему же?

— Это такая неоднозначная страница истории Парижа. Теперь они, конечно, превратились в туристическую достопримечательность. Ну, или в биржу торговли людьми. В зависимости от того, с какой стороны к этой теме подойти.

Торговля людьми в «городе влюбленных»! Париж снова дает мне отрезвляющую пощечину.

Я перевожу разговор на другую тему:

— Этот дом принадлежит вам, мадам?

Она наливает мне чашку чая.

— Чан. Зови меня Чан. Теперь — да. После смерти мужа. — Она показывает на фотографию в рамке, где она, в красном платье ципао, стоит рядом с щеголеватым молодым мужчиной с усами, едва доставая головой до его плеча. Глядя на нее, можно подумать, что снимок сделан лет десять назад, но он так выцвел и пожелтел, что, скорее всего, это восьмидесятые.

— Максим де ла Шапель был хорошим бизнесменом, — бери печенье, ешь, ешь! — Вспоминаю его каждый день. Это он подражает Сержу Генс-буру — задумчивый взгляд, коньяк и сигареты.

— Я смотрела какой-то фильм про него.

Чан наклоняется вперед и обхватывает руками колени.

— О да. Серж здесь — звезда номер один, до сих пор. Остальной мир оказался не готов к его взглядам — помнишь этот скандальный дуэт с дочерью?[44] — но только не Франция. Его песни эпатировали, но они расширяли сексуальные права женщин. — Она вздыхает, и плечи ее опускаются. — Максим его просто обожал.

Согласно киваю, набив рот печеньем. Только сейчас поняла, что голодна.

— Это, должно быть, тяжело… потерять мужа.

— Да. Невыносимо тяжело. Какое-то время. Как будто… Тяжелая потеря.

Она поправляет очки и сильнее укутывается в вязаную шаль.

— Иногда трудно управляться с недвижимостью, которую он мне оставил. А еще хуже, что все думают, будто мы не были женаты, потому что я не меняла фамилию. Сплошная бюрократия и головная боль.

С одной стороны, немного странно: зачем она мне все это рассказывает, тем более мне нужно идти. С другой — хочется так и сидеть тут весь день. Ярко-красный китайский лунный календарь висит рядом с полкой, уставленной французскими кулинарными книгами. Ниже лежит армейский рюкзак, в котором мадам Чан копалась во время нашей первой встречи, из-под клапана торчат абордажный крюк и вязальные спицы.

— А почему вы не взяли фамилию мужа? Это ведь сильно облегчило бы жизнь. Сейчас многие не меняют фамилии, но ведь в ваше время было принято по-другому.

Я отпиваю из чашки, расписанной золотыми цветами, наслаждаясь горячим питьем.

Чай с хризантемой, любимый с детства напиток на семейных праздниках. Тепло разливается по всему телу. Здесь, в уютном мирке, отгороженном от царящего снаружи хаоса, можно наконец отогреться душой.

Чан улыбается.

— Ты права. С его фамилией было бы легче. Но я не хотела менять себя лишь потому, что переехала из Сингапура во Францию и вышла замуж за француза. Хотела оставаться собой и старалась не позволить миру изменить меня.

Откусываю еще печенья.

— Да, понимаю. Похоже, вы прожили интересную жизнь.

Чан показывает рукой на стену с фотографиями.

— О да. Всякое бывало. Но у меня уже сто лет не было настоящих приключений.

В ее голосе звучит сожаление.

На гранитной кухонной столешнице лежат костяшки маджонга. Благодарю за чай с печеньем и говорю, что мне пора. Перед уходом бросаю быстрый взгляд на фотографии, обрамляющие свадебный снимок. Вот Чан где-то в джунглях, вот они с Максимом, оба в рваных джинсах, показывают пальцами знак мира, вот они в лодке на фоне океана. Бросается в глаза одна фотография: Чан стоит на сцене, а сотня зрителей аплодирует ей. Под фото, на музыкальном центре, лежат изрядно потертые боксерские перчатки, а на них — ломик.

Хочется как следует расспросить ее, но внутренние часы торопят меня. Чан сует мне в руку два миндальных печенья и, слегка наклонив голову, закрывает за мной дверь.

Такое ощущение, что чаепитие зарядило меня энергией. История мадам Чан ободряет: она наплевала на устоявшиеся мнения и общепринятые нормы поведения. Хотя бы один человек в Париже не осудит меня за то, что я собираюсь сделать сегодня вечером.

Парижанки с багетами в руках торопятся домой, постукивая шпильками по тротуару. Знакомый бродяга все сидит на том же месте, но уже в другой одежде, равнодушно мигая воспаленными глазами, когда я прохожу мимо. В телефонную лавку тянется очередь. Складной знак на тротуаре рекламирует последнюю версию смартфона. Дерьмо.

Встаю за высоким мужчиной с растрепанным пучком волос, стянутым резинкой. Придется подождать. Лучше быть с телефоном, чем без него.

Мужчина в форменной синей рубашке выходит из магазина и начинает что-то вещать толпе. Он машет руками, а потом поднимает над головой табличку с какой-то надписью. Раздается коллективный стон, и все смиренно расходятся. Блин, блин, блин! Только не это! Я подхожу к витрине. Мужчина отрицательно качает головой за стеклянной дверью. Он закрывает дверь на замок, указывая на табличку с часами работы магазина. Закрыто.

Ловлю такси. Показываю водителю адрес полицейского участка, и мы едем вниз с холма, на другой берег реки. Убеждаю себя, что все будет хорошо. Чем ближе мы к цели нашего путешествия, тем яростнее я вгрызаюсь в ноготь большого пальца, вспоминая тонкие губы и стяжки-наручники. Что, если похититель снова появится, а у меня нет даже телефона, чтобы позвонить в полицию? Разворачиваю печенье, надеясь вернуть ощущение покоя, которое испытывала у мадам Чан. Как же нервирует этот какофонический город с его темными закоулками и толпами народа.

Все в порядке. Все в полном порядке. Если переговорю с Валентином, то время потрачено не зря.

Он расследует дело Анжелы и другие, возможно связанные с ним, дела, но не знает всего, что знаю я, не понимает всех нюансов. Зато у него больше информации и есть люди, которым можно поручить поиски Анжелы и Ману. Возможно, что, если рассказать ему об утренних приключениях, не всех, конечно, он тоже чем-то поделится.

Такси подкатывает к остановке возле мрачного каменного здания. Прежде чем выйти из машины, вглядываюсь в бездомных, болтающихся у входа в полицейский участок: некоторые разговаривают с воображаемыми собеседниками, но антиамерикански настроенного бомжа не видно. Вздыхаю с облегчением и прошу водителя подождать, не выключая мотор, в зоне, где запрещена парковка. Выскакиваю из машины и через пару шагов оказываюсь внутри. Вестибюль пуст. Молодой человек в форме, положив голову на ладонь, дремлет за стойкой дежурного. Я стучу по стойке, он просыпается и смотрит на меня.

— Можно увидеть инспектора Валентина? — спрашиваю по-французски.

Парень отрицательно качает головой.

— Извините, мисс. Он на задании.

Мое сердце обрывается в пропасть. Без телефона найти Валентина невозможно. Без особой надежды спрашиваю дежурного, где сейчас находится инспектор Валентин, но тот только вежливо улыбается в ответ.

Когда я возвращаюсь, таксист поворачивается ко мне, облокачиваясь татуированной рукой на пластиковую перегородку. У него грубая загорелая кожа, словно он провел несколько десятков лет за штурвалом рыбацкой лодки, прежде чем переехать в Париж. Светло-карие глаза вопросительно смотрят на меня в зеркало заднего вида.

— Alors? Что дальше?

Я не знаю, что дальше. Дальше должен был быть разговор с Валентином.

Внезапно воздух разрывает сирена, и из ворот участка выезжает полицейская машина. Решение приходит неожиданно.

— Давайте за ней! — говорю я по-французски. Водитель криво усмехается, давая понять, что он не такой идиот, чтобы гоняться за полицейскими. Тогда я бросаю на переднее сиденье через квадратное окошко в перегородке банкноту в сто евро.

Он жмет на газ. Мы резко сворачиваем направо на узкую улицу с односторонним движением в направлении Сены. По обе стороны стоят припаркованные машины, и я вжимаюсь в кресло, надеясь, что на дорогу не выскочит собака или не выйдет женщина с коляской. Сирена становится громче, мы мчимся с полицейской машиной по параллельным улицам, но вдруг водитель резко ударяет по тормозам, в последнюю секунду заметив знак «Стоп». Он громко и долго ругается, как самый настоящий моряк, и вертит головой, ища просвет в движении. Наконец, мы трогаемся с места, но тут же снова тормозим, и мимо с воем проносится не одна, а две полицейские машины.

Мне даже не приходится снова коверкать слова «за ними». Водитель понимает все без слов. Мы присоединяемся к веренице машин на автостраде и ныряем в туннель вдоль реки. Гул машин и шум воды отдаются эхом от стен, заглушая звук мини-телевизора, встроенного в пассажирское сиденье, но ползущая в низу экрана строка сообщает последние новости: найден труп. В туннеле клубятся выхлопные газы, проникая в салон сквозь приоткрытое окно, начинает кружиться голова. Похоже, это самый длинный туннель в моей жизни. От полицейских машин нас отделяет десятка полтора автомобилей, и водитель отчаянно перестраивается из ряда в ряд, сокращая расстояние между нами. Пока я пристегиваю ремень безопасности, оно уменьшается до трех машин.

Что дальше? Ведь это же полное безумие!

А вдруг они едут вообще не туда? Мало ли преступлений совершается за день в Париже?!

Разум пытается взывать к здравому смыслу, но я гоню его прочь. Мы сворачиваем с автострады и проезжаем мимо парка с развалинами. На вывеске мелькает надпись «Бастилия», и я судорожно пытаюсь припомнить сюжет «Отверженных». От полицейских машин нас теперь отделяет лишь крошечный «Пежо». Но вот они поворачивают налево и внезапно останавливаются возле жилого дома с коваными железными балконами шириной в два фута вдоль каждого окна. Сирены стихают. Таксист паркуется в квартале от них.

— Вас подождать?

Он оборачивается ко мне, заставляя полинезийскую птицу, вытатуированную у него на шее, хлопать крыльями. Ни намека на флирт, корысть или даже возбуждение от погони, в складках вокруг рта читается озабоченность. Я отказываюсь, благодарю и даю гораздо больше чаевых, чем следовало. Захлопываю дверцу машины и иду в сторону мигающих красных и синих огней. Я сама по себе в этом чужом городе, что наполняет мою кровь адреналином.

Вокруг дома кишат люди в форме. За припаркованными по обеим сторонам улицы легковыми автомобилями особо не спрячешься, но ничего другого не остается. К дому подъезжают еще две машины, из них тоже выходят полицейские. Я всматриваюсь в них, ища глазами силуэт утреннего псевдо копа, даже закрываю глаза и принюхиваюсь. Единственный неприятный аромат исходит от кучки собачьих экскрементов, лежащих на клочке травы рядом со мной. С водительского места машины, за которой мы гнались, вылезает худощавая длинноногая женщина с иссиня-черной кожей, за ней семенит пассажир, розовощекий мужчина. В свете, падающим из вестибюля здания, вспыхивает шапка каштановых волос с лысиной посередине. Валентин.

Подкрадываюсь поближе и постепенно начинаю различать слова. Белые шорты и синяя майка — самый что ни на есть идиотский камуфляж. Мне удается втиснуться между «рено» и «пежо» метрах в пяти от входа.

— Ну что? Он мертв? — спрашивает хрипловатый женский голос по-французски.

Ее собеседник что-то бормочет в ответ, и женщина шумно вздыхает:

— Что? Громче!

— Он мертв уже около недели, сюда его привезли из другого места. Убит выстрелом в голову. Одет в костюм, будто собрался в оперу.

— Те же следы связывания, что и у остальных? Татуировка?

— Да.

— То есть это снова наш серийный друг?

— Капитан в этом уверен. Эй, не надо!

— Что? — ворчит женщина. — Это всего лишь муха. Вот. Видишь? Все.

— Это же живое существо. Можно было просто отмахнуться, зачем же убивать?

Женщина фыркает:

— Да ты прямо Будда…

Разговор прекращается. Убит неделю назад, привезен сюда из другого места. Значит, он погиб примерно через две недели после того, как пропала Анжела.

— Вам чем-нибудь помочь?

Над моей скорчившейся фигуркой нависает та самая худощавая женщина с суровым выражением лица. Кажется, она вовсе не собирается мне помогать. Не дождавшись ответа, она дергает меня за руку и выводит на тротуар. Голоса у входной двери умолкают. Наверное, панические удары моего сердца слышат все. Ничего не знаю о французской полиции, кроме того, что они ни с кем не церемонятся. Вспоминаю, как скривился Валентин, когда я нагрубила ему в квартире Анжелы, и весь мой французский куда-то улетучивается. Лишь тупо смотрю на женщину, а та медленно повторяет:

— Вы заблудились? Вы француженка или туристка?

— Нет. Я…

Черт, что же делать? На висках выступает пот, ишу взглядом Валентина, но вижу только высоких мужчин.

— Вы мексиканка? Китаянка? Китайское посольство здесь, за углом.

Она показывает пальцем с коротко остриженным ногтем и машет рукой.

— Я американка. Ишу инспектора Валентина.

Женщина упирает руки в бока.

— Так. А почему вы сидите… derriere[45]… машины?

Я пытаюсь что-нибудь соврать, но в этот момент раздаются тяжелые шаги, и из-за спины мужчины в черном плаще с желтыми буквами появляется инспектор Валентин и начинает сверлить меня взглядом.

— Спасибо, Тремен, — говорит он по-французски. Она хмурится и оставляет нас наедине.

— Что вы здесь делаете? Это место преступления, мисс Дарби.

Вместо того чтобы отчитать меня за наглость, Валентин только морщится и поднимает руку, словно собираясь погладить меня по плечу, но тут же опускает ее.

Мы с Анжелой всегда спорили о людях: их намерениях, мотивациях, отношении к окружающим. Я никогда никому не доверяла, Анжела же интуитивно чувствовала людей и давала им то, что они хотели. «Почему бы и нет?» — говорила она. Люди видят то, что хотят увидеть, так почему не дать им это, тем более если это работает в твою пользу. Моя социально-адаптированная, эмоциональная сестра. Глядя на раздраженную мину Валентина, я думаю, что сестра не так уж не права. При воспоминании о ней меня накрывает тоска, и глаза мгновенно наполняются слезами. Как мне ее не хватает.

Валентин оценивающе смотрит на меня, мы в стороне от его коллег. Выражение его лица смягчается.

Я отбрасываю эмоции в сторону, прокашливаюсь и говорю:

— У меня украли телефон, и я не могла вам позвонить. Но мне нужно вам кое-что сказать. Я была в квартире Эммануэль Вуд.

Валентин делает глубокий вдох.

— И что?

Хочется как-то получше преподнести ему эту информацию, но ничего не приходит в голову, и я отрубаю сплеча:

— Там под раковиной лежит труп.

Пусть я буду бестактной сестрой.

Он делает шаг назад. Хлопает глазами.

— Это невозможно. Я был там на прошлой неделе.

— Возможно, его перенесли туда недавно. Вполне логично подбросить тело после обыска.

Он задумчиво кивает.

— Как вы думаете, это Ману?

Мне очень хочется, чтобы он сказал «нет», чтобы с Анжелы сняли подозрения.

Валентин выдыхает, глядя себе под ноги.

— Надеюсь, что нет. Сейчас вам лучше войти в дом и оставаться там. Мисс Дарби, вы ведь больше не разговариваете на улице с незнакомцами?

— Нет. Больше не разговариваю. А вы выяснили что-нибудь новое? Хотела спросить: директор морга сказал, что выстрел в голову и татуировка на лодыжке были сделаны уже после смерти. Кому это могло понадобиться?

Он раздраженно вздыхает.

— Он не должен был говорить вам об этом. Как только мы установим, как все эти детали согласуются с причиной смерти, я обязательно сообщу вам. Можете быть уверены.

— А как насчет этого трупа?

Я показываю на дом, у которого мы стоим.

— У него ведь тоже татуировка и огнестрельное ранение в голову, так? Значит, это дело рук того же серийного убийцы, который охотился за Анжелой?

Валентин потирает переносицу.

— Мне очень жаль, но больше ничего не могу сказать. Правда. Мы работаем не переставая. Я сплю по три часа в сутки.

Он оглядывается через плечо.

— Вы когда-нибудь слышали о Мишеле Фурнире?

Тот самый «арденнский людоед», о котором мне говорил Жан-Люк.

— Это серийный убийца, да?

Валентин утвердительно кивает.

— Фурнире убил девять человек. Инспектор, расследовавший это дело, всю жизнь винил себя за то, что не смог задержать Фурнире раньше. Я не хочу повторить его судьбу.

Он пристально смотрит мне в глаза.

— Стойте тут. Я попрошу кого-нибудь отвезти вас домой.

Он огибает большой белый фургон и исчезает в доме. Пока никто не идет, через тридцать секунд я сама подбираюсь ближе к входу. Та женщина, которая обнаружила меня, должно быть, тоже внутри, я не узнаю никого из участка.

На противоположной стороне улицы, возле другого фургона, собирается небольшая толпа местных жителей. Они окружают женщину в деловом костюме с микрофоном в руках, ту самую, которую я видела в такси на экране телевизора. До меня доносится скороговорка на французском, из которой я улавливаю только два слова: «Месье Леруа». В голове вспыхивает бегущая строка про убийство.

Доктор Леруа — это имя называла Дельфина во время нашей встречи в Сорбонне.

Неужели это директор археологической лаборатории, где работала Анжела?

В конце коридора первого этажа приоткрыта дверь. Из-под куска черного брезента торчат ноги, рядом стоит желтая сумка для покупок с черной надписью курсивом. Надпись кажется смутно знакомой. В коридор выходят полицейские и закрывают обзор, и я успеваю разобрать только слово «Ь’Орёга».

Из другой двери, примерно в пяти метрах от главного входа, выходит Валентин. В его руке поблескивает какой-то предмет, и он убирает его в карман. Он поднимает глаза и смотрит прямо на меня.

Я бросаюсь прочь, прямо сквозь толпу, не обращая внимания на сердитые возгласы людей, прекрасно понимая, что инспектор не может оставить место преступления. В голове у меня зреет новый план: нужно сходить на экскурсию по борделям, а затем посетить Парижскую оперу, пока она не закрылась. Я вспоминаю, что видела такие же желтые сумки с черной надписью курсивом в гостиной Нур, которая работает художником по костюмам в опере. И может знать гораздо больше, чем кажется.

Мои сандалии громко шлепают по тротуару в тихих жилых кварталах, но ближе к центру все больше магазинчиков и ресторанов. Адреналин заставляет меня двигаться все быстрее и быстрее. Солнце садится, и по улицам проносится легкий ветерок. У тротуара стоит желтое такси, и я останавливаюсь рядом, пытаясь отдышаться. Водитель опускает стекло и окидывает меня взглядом. Пока я пробираюсь на заднее сиденье, он оглядывается по сторонам, чтобы удостовериться, не гонится ли кто, за мной. Я раздуваюсь от гордости за себя оттого, что действую сама, не опираясь ни на чью помощь, на свой страх и риск и по собственным правилам. Чувствую, что полностью контролирую ситуацию, и ощущаю в себе огромную внутреннюю силу, чего со мной не было уже много лет.

Даже удивленное выражение лица инспектора Валентина в тот момент, когда он вышел из здания и увидел меня, не может поколебать моей уверенности в себе. И до меня доходит, что он пытался спрятать — блестящие стальные ножницы.

Раз в год мы всей семьей ходили в зоопарк Сан-Диего. Это было всегда летом и сопровождалось целой кучей всяких шалостей и проделок. Например, мы с Анжелой могли встать перед обезьянником и делать вид, что ищем всякую живность в волосах друг у друга, пока вокруг не скопится толпа. После чего я смущалась, а Анжела кланялась публике.

Но после того случая на пляже все стало иначе. Мы перестали безоговорочно доверять друг другу, как в детстве. Я постоянно ожидала от Анжелы какого-то подвоха. Потом мы поступили в колледж, и детские приколы и розыгрыши, которые так веселили нас обеих, окончательно ушли в прошлое. Казалось, что я совершенно не знаю Анжелу с ее дикими перепадами настроения. Ее реакция на замечания родителей или учителей казалась мне чрезмерной, у нее все было через край. Когда нам исполнилось четырнадцать, родители отправили нас к психотерапевту, считая, что это полезно для развития личности. Но с точки зрения Анжелы доктор Паусер символизировал разрыв нашей эмоциональной связи. Ей казалось, что мы сами должны поддерживать друг друга, не прибегая к услугам психотерапевта. В этом была доля истины, мне действительно не хватало кого-то, кому можно полностью довериться, не боясь упреков и осуждения.

Меня пугали выходки Анжелы, будь то дома или с ее парнем, которому она поцарапала машину после разрыва. Она постоянно заставляла меня дергаться. В конце концов дошло до того, что ее звонки вызывали у меня нервные судороги: каждый раз я боялась какого-то неразрешимого конфликта. При этом я любила ее и хотела помочь, и от этого становилось еще тяжелее. И родители тоже ее любили, хотя их любовь не всегда проявлялась так, как ей хотелось.

Каким-то образом после смерти мамы и папы весь негатив, который Анжела раньше направляла на родных, друзей или бойфрендов, стал изливаться на меня. Это бесило, тем более что я еще не оправилась от потери, а помимо выпускных экзаменов мне пришлось заниматься похоронами и делами наследства. По завещанию мы получили равные доли имущества, но Анжела так и не простила мне отказа продать родительский дом. Примерно через месяц после похорон (и нескольких неприятных перепалок по электронной почте и телефону) мы полностью перестали общаться. Не знаю, каковы были истинные причины этой ссоры со стороны Анжелы, но лично я не могла больше терпеть ее обвинения в том, что я была любимицей родителей, тем более что и без того винила себя во всем.

На стенах бара развешаны плакаты американских хэви-метал групп и изображения женщин в купальниках тигриных и леопардовых расцветок в различных боевых стойках. Да уж, это вам не зоопарк в Сан-Диего, в который мы ходили в детстве. Из-под майки бармена вылезает когтистая лапа и тянется к его подбородку, руки тоже в татуировках по самые плечи. Цвет шкуры на лапе — такой же, как и у его глаз: ярко-красный. Не то конъюнктивит, не то укурен в хлам. Он с подозрением оглядывает меня с ног до головы, затем указывает в сторону двух мужчин, сидящих за стойкой в пьяном оцепенении, по-видимому, завсегдатаев заведения.

Перепроверяю адрес на чеке, найденном под шкафом в квартире Анжелы, и прохожу мимо них в темный внутренний дворик за зданием бара; он находится на левом берегу, в Латинском квартале, совсем рядом с Пантеоном, усыпальницей выдающихся людей Франции.

Не то чтобы я ожидала, что экскурсия по парижским борделям будет оформлена розами и маргаритками, но хотелось бы, по крайней мере, увидеть вывеску или брошюрку с программой; вместо этого у выхода хрустит под ногами битое стекло, не хватает только коврика с надписью «вали отсюда».

Выхожу в тесный дворик, зажатый между кирпичных стен. Увидев меня, гид кривится, а потом опускает глаза и разглядывает мою грудь.

— Bon soil[46].

Пытаюсь встретиться взглядом с тремя другими участниками экскурсии — по виду подростками, — но они поглощены изучением потрескавшейся мостовой, усыпанной окурками.

Гида зовут Матье. У него бегающие глаза и черные крашеные волосы. Прическа молодежная, но судя по складкам около рта, ему не меньше сорока. Он проводит нас через боковой выход в узкий переулок. Перед входами в бары и в клубы уже толпятся посетители. Мы молча идем минут десять, то петляя по темным закоулкам, то вдруг оказываясь на оживленных улицах. Уже почти десять часов, и вечерняя прохлада наконец-то дает хоть немного облегчения.

Наш проводник останавливается у коричневой двери. Стены вокруг раскрашены неоновой краской из баллончика. Единственное заведение рядом — круглосуточный магазинчик. Раздается звон дверного колокольчика, и оттуда выходят двое мужчин с бумажными пакетами. При виде нас они громко смеются.

Матье откашливается.

— Перед вами самый печально известный бордель Парижа.

Он машинально жестикулирует, произнося заученный текст. Говорит, что во время оккупации это было любимое место отдыха нацистского руководства, но сейчас здесь просто склад.

Похоже, из всех четверых вопросы есть только у меня, я пытаюсь найти какую-то зацепку. А в Сорбонне интересуются этими местами? Изучаются ли проблемы проституции?

Матье прилежно объясняет, что проституция во Франции законом не запрещена. Теперь штрафуют только клиентов.

Идем к следующему объекту. Улицы становятся кривыми и темными, и Матье включает фонарик. В моей голове мелькают кадры из фильмов ужасов. Девушка приезжает в Париж. Девушка связывается с местными. Местные нападают! Что я здесь делаю?! Что здесь делала Анжела? Она явно хотела, чтобы я нашла чек — не зря же на нем солнце и луна. Про эту экскурсию ничего нет на сайте «ТрипАдвайзор»[47]. Нашелся один-единственный отзыв на французском сайте, насчет того, что «парижане приятно проведут время».

Матье останавливается перед покосившимся трехэтажным зданием, похожим на заброшенный жилой дом.

— Перед нами — знаменитый дом для девочек мадам Трюдо.

Матье опять включает режим автопилота и бубнит заученный текст. Мне трудно понять, что он говорит, лишь иногда проскакивают знакомые нецензурные слова. Видимо, без них историю заведения не расскажешь.

Мы идем дальше, на звук голосов, музыки и звона стаканов. Матье сообщает, что мы приближаемся к финальной части нашей программы, и подростки оживляются, начинают похихикивать и подтягивать джинсы.

Мы гуськом пробираемся сквозь толпы нарядно одетых людей, которые заполонили все тротуары. Я замыкаю шествие. Сигаретный дым смешивается с запахом сладких коктейлей, окутывая нас со всех сторон.

Матье кивает здоровенному вышибале возле клуба, в который стоит очередь из молодых и красивых людей, жаждущих попасть внутрь; нас впускают без разговоров. Матье подводит нас к барной стойке. Сквозь толпу извивающихся тел видны фотографии хищных женщин, и я узнаю красноглазого бармена с татуировками.

— Извините, — кричу я по-французски, — но в этом вашем туре вы показали всего два объекта!

Матье качает головой и показывает на свои уши. Он протягивает нам по рюмке чего-то зеленого, и сам тут же выпивает одну. Подростки следуют его примеру, но я подозрительно смотрю на рюмку в своей руке, чувствуя, как мое сердце бьется в ритме музыки.

Матье ухмыляется.

— Это чтобы расслабиться, — кричит он по-английски. Он жестом показывает, что надо выпить, и потирает живот, обтянутый рваной футболкой с надписью «Айрон Мейден»[48], будто проглотил порцию теплого супа.

— Расслабьтесь. Сейчас будет еще одно место. Выпейте — это часть экскурсии.

Я пытаюсь спорить с Матье, говорю, что не подписывалась на алкоголь и не обязана его пить, но он скрещивает руки на груди.

— Часть экскурсии, — снова повторяет он. — Без этого нельзя.

— Это нечестно. Противозаконно.

Он качает головой, показывая, что не понимает.

— Черт побери! — Не видя другого выхода, я делаю глоток. — Ну вот. Доволен?

Напиток ужасно горький. В чем смысл этой дурацкой экскурсии? Почему Анжела была готова выложить пятьдесят евро за часовую прогулку по подворотням и рюмку какой-то зеленой горькой микстуры, от которой у меня вдруг закружилась голова и защекотало внутри? Это же «Зеленая фея». Как в одном из любимых фильмов Анжелы, «Мулен Руж», — это абсент. Но вместо музыкального номера из кино перед моими глазами возникают образы мертвых тел, которые я видела на этой неделе.

Я возвращаю пустую рюмку Матье. Он протягивает другую, уже наполненную, но я отрицательно качаю головой.

— Нет.

Он подмигивает и наклоняется к моему уху.

— Тебе нужно… побольше расслабиться.

Подростки, получившие только по одной порции, недоуменно переглядываются. Как только Матье отворачивается, я быстро отдаю свою рюмку одному из них, рыжеволосому парнишке.

Когда мы выходим из бара и прокладываем себе путь сквозь толпу, цвета кажутся ярче, воздух гуще. Глоток абсента обостряет мои чувства, его яростное пряное послевкусие продолжает покалывать язык. Мы снова проходим через кирпичный двор и сворачиваем в уже знакомый нам переулок.

Уже даже не помню, когда последний раз употребляла алкоголь, и успеваю ощутить удовольствие, прежде чем меня охватывают угрызения совести. Мы идем мимо толп гуляющего народа, и кажется, теперь мне понятно каждое произнесенное слово. Хотя я до сих пор не понимаю, что делаю здесь. К тому же, с моей чувствительностью к алкоголю, у меня шумит в голове.

Матье останавливается переддверью без надписи, которую я в прошлый раз не заметила, открывает ее, и мы оказываемся в тесной прихожей. Оглянувшись, он закрывает дверь. Пол здесь земляной, за исключением круглого металлического люка. В груди отдается вибрация басов из соседнего клуба, лампочка над головой помаргивает — то ли действует абсент, то ли плохая проводка.

Панель в металлической двери перед нами сдвигается на пять сантиметров влево, и появившийся в щели круглый глаз оглядывает Матье, а потом остальных, чуть дольше задерживаясь на мне. Потом панель закрывается, зато отодвигается засов, и дверь со скрипом отворяется, пропуская нас внутрь. Матье и ребята проходят первыми. Я — позади. Абсент немного притупляет чувство опасности, но я все равно оглядываюсь, нет ли кого-нибудь еще за моей спиной. Вдруг этот кто-то следил за мной на протяжении всей экскурсии и теперь тоже идет сюда. Но я гоню эти мысли прочь. Может, это просто французская версия бара времен сухого закона, вроде того, где мы как-то были с Анжелой в Сан-Диего.

В темном фойе, оформленном в стиле квартала красных фонарей сороковых годов прошлого века, нас встречает седая женщина. Два старинных кресла и стол с вырезанной на нем шахматной доской занимают почти все помещение. Женщина предлагает сдать вещи. Тяжелые мешки под темными накрашенными глазами придают даме зловещий вид, наводя на мысль, что вещи могут и не вернуть. Лампа за ее спиной отбрасывает на стены глубокие тени, придавая сцене еще большую мрачность. Женщина достает из кармана пять билетов и предупреждает, чтобы мы их не потеряли.

Когда очередь доходит до Матье, она что-то говорит ему, понизив голос и бросив на меня косой взгляд. Они начинают о чем-то спорить, причем она смотрит в мою сторону. Я слышу слово «американка», но женщина недоверчиво качает головой, тряся пучком жестких волос. Звучат слова «торговля людьми», «полиция» и даже «Организация Объединенных Наций». Потом она быстро подходит ко мне.

— Вы из полиции?

Она сверлит меня взглядом, надеясь, что я дрогну.

Я отрицательно качаю головой.

Затем она бросает что-то ехидное, судя по приподнятой брови, кивает Матье, поворачивается на каблуках и жестом приглашает нас следовать за ней.

Мы идем по узкому коридору, стены которого обиты красной тканью. В конце коридора нас ждет крупный лысый мужчина с розовыми щеками. Одного за другим он обшаривает нас в поисках спрятанных предметов, я вспоминаю фразу Матье: «Это часть экскурсии». Мужчина обыскивает меня так же тщательно, как и моих спутников. Когда он ощупывает мою талию и бедра, я разглядываю узоры на стенах. Матье внимательно наблюдает за процессом. Когда обыск заканчивается, мы входим в следующее помещение через тяжелую дверь, которая с громким стуком захлопывается за моей спиной. Тусклое освещение, еще более глубокий красный цвет. Из динамиков раздается громкая классическая музыка, скрипки заглушают какой-то неясный шум. Спотыкаясь, я иду следом за мальчиком-номер-один и мальчиком-номер-два к стойке еще одного бара, расположенного в глубине зала. Мальчик-номер-три отделяется от нас и уходит куда-то вправо, словно он уже был здесь и знает, что нужно делать. Матье наклоняется ко мне и шепчет: «Интересно?» Вдоль зеркальных полок выстроились бутылки с алкоголем, но не видно ни посетителей, ни бармена. Может быть, это просто бар, у которого нет лицензии на продажу спиртного? Тогда все эти предостережения и косые взгляды понятны.

Из красного полусумрака выдвигается фигура. Это мужчина в широкополой шляпе. На мгновение я впадаю в панику, думая, что это тот самый фальшивый полицейский, который пытался похитить меня. Он наклоняется и мурлычет мне в ухо со странным акцентом:

— Зачем ты пришла? Старый дружок разбил тебе сердце? Он изменил тебе с твоей лучшей подругой? Дело поправимое…

Я отшатываюсь, но движения мои замедлены. Матье, что-то сказав мужчине, берет меня за руку и ведет направо, за остальными двумя парнями из нашего тура. Внутри меня все пылает огнем. Мне нельзя было пить. Матье отодвигает бархатную занавеску, пропуская меня в следующую комнату. Едва не спотыкаюсь о целующуюся парочку, сидящую на полу. «Простите», — бормочу я, но они даже не поворачивают головы в нашу сторону. Матье направляет меня, положив руку мне на поясницу. Мы проходим коридор с четырьмя боковыми дверьми, затем поворачиваем налево и идем вдоль ряда тяжелых штор. Чем дальше мы забираемся в дебри этого странного заведения, тем сильнее обостряются мои чувства. Незнание того, что ждет меня впереди, вызывает у меня тревогу.

На шторах висят золотые номера, Матье жестом приглашает меня выбрать любой. К опьянению подмешивается замешательство. Охрана на входе, подозрительная хозяйка, пустой бар, одинокая целующаяся пара на полу, его рука под ее рубашкой — все это очень странно. Іде мы? Іде посетители, жаждущие выложить свои селфи в соцсетях?

Я выбираю занавес номер два, и мы проходим в небольшую комнатку, вид которой заставляет меня остановиться как вкопанную. За стеклянной перегородкой находится еще одно помещение с кроватью. К стенам нашей комнаты прислонены складные стулья. Матье берет два из них для нас. Стекло чисто вымыто и пахнет антибактериальной жидкостью. За кроватью висит бархатная драпировка, вероятно, ведущая к одной из дверей в соседнем коридоре. Я поворачиваюсь к Матье и хочу еще раз спросить его, что мы делаем здесь, но он уже сидит на стуле в ожидании, подавшись вперед. Занавес колышется.

Входит женщина, одетая только в кружевную комбинацию. Шелковая ткань плотно облегает ее фигуру, бедра движутся так сладострастно, что становится ясно, она здесь не для того, чтобы просто лечь спать. Она подходит к стеклу и посылает воздушный поцелуй в угол, в котором никого нет, что дает мне повод предположить, что с другой стороны — зеркало и нас она не видит. Она довольно молода. Гораздо моложе, чем можно было бы ожидать от женщины, участвующей в пип-шоу. На ней броский макияж и яркие румяна на щеках, словно она собралась участвовать в театральном представлении. Это что, бурлеск?

Мое сердце колотится, возбужденное явной недозволенностью предстоящего. Не могу поверить, что Анжела пошла бы в такое заведение. Она же всю жизнь отвергала все, что могло нарушить ее романтические представления об отношениях мужчины и женщины. Любые намеки на секс казались ей низменными, а сама она всегда витала в эмпиреях.

Девушка за стеклом начинает гладить свою грудь, не отрывая взгляда от предполагаемой аудитории. Ее кожа купается в красном свете, волосы кажутся платиновыми. Если бы не складки ткани, образующиеся под ее ладонями, она казалась бы полностью обнаженной. Занавес отодвигается, и перед нами появляется мальчик-номер-три, тот, что сразу же откололся от нашей группы, как только мы зашли в пустой бар. Я задыхаюсь от неожиданности, но Матье, который сидит рядом со мной, не выказывает никаких признаков удивления. Парень подходит к девушке сзади и обнимает ее за талию, затем сжимает руками ее грудь. Она не отстраняется, лишь приоткрывает блестящие губы, словно наслаждается его прикосновениями. И все же даже неискушенному зрителю видно, что в этом спектакле она играла уже много раз. Рука мальчика-номер-три скользит между ее бедер, поднимая кружевную сорочку и открывая красные трусики. Она закусывает нижнюю губу, поворачивается к нему, снимает комбинацию через голову и бросает на паркетный пол. Парень укладывает женщину на кровать, расстегивает брюки и забирается на нее сверху. Она поворачивает лицо к нам и медленно обводит губы языком.

Мне становится холодно. Чары абсента исчезают, сменяясь тошнотой и ощущением возвращающейся реальности. Извините, но это уже не экскурсия. И даже не пип-шоу. Это самый настоящий бордель.

Дыхание Матье учащается, я пытаюсь не смотреть на него. Внезапно он откашливается и обращается ко мне:

Хорошо, что ты вернулась. Думал, что после того раза ты уже не придешь. — Что?

Он отрывает взгляд от пары, занимающейся сексом, достает из кармана маленький пузырек и протягивает мне крошечную круглую таблетку. Я отрицательно качаю головой, и он проглатывает ее сам.

— Анжела, извини за тот раз. Я, правда, не все помню, но следы от твоих ногтей заживали целую неделю…

Моя грудь сжимается. Анжела?

Матье начинает постанывать в такт движениям парочки за стеклом. Он потирает шею, облизывает губы и снова поворачивается ко мне.

— Анжела, это было обидно, разве вежливо уходить, не попрощавшись? Иди сюда. Останься хотя бы в этот раз. Я так страдаю…

Он дергает меня за запястье, и я падаю на него.

— Анжела, — выдыхает он. Похотливая поволока затуманивает его черные глаза. Его потная ладонь скользит по моему бедру, — Я так разозлился, когда ты ушла.

— Пусти! — Я отталкиваю его и пытаюсь встать, но он обнимает меня обеими руками.

— Анжела. О Анжела! — повторяет он все громче и громче. Его руки сжимают меня все сильнее, хватка становится все крепче: — Arretes, Angele![49] Ты же не пошла в полицию?! Скажи, не пошла?

Я выворачиваюсь из его объятий и выбегаю из комнаты. Мне наконец становится понятно, что это за шум, который старались заглушить скрипки. Это стоны страсти, которые издают люди, занимающиеся сексом в многочисленных закутках этого заведения.

Хозяйка взвизгивает, когда я налетаю на нее в фойе. Отталкиваю ее и выбегаю на улицу. Шум и повсеместное веселье напоминают о том, что ночь только начинается. Недалеко останавливается такси, и я, опередив пару девушек, ныряю в машину и захлопываю дверь. Требуется еще минута, чтобы вспомнить несколько слов по-французски.

Я думала, что ищу сестру, что только я одна знаю ответы на ее загадки. Как бы не так! Пока выяснилось только то, что теперь она совсем не тот человек, с которым я выросла.

Анжела-отличница. Анжела-затворница. Анжела-извращенка.

Ночные огни Парижа сливаются в сплошную полосу, если на них смотреть расфокусированным взглядом из окна такси. Я пытаюсь вспомнить хоть одно упоминание о Матье в дневниках Анжелы. На моих предплечьях уже проступают синяки от его хватки. Он сильнее, чем казался на первый взгляд. Теперь, зная, что моя сестра уже бывала в том заведении, я вовсе не уверена, что она ушла оттуда целой и невредимой.

Сидя в такси, я прокручиваю в голове образы прошедшего дня. События, перипетии, услышанные ненароком слова… Что там сказал этот человек возле пустого бара? «Старый дружок? Лучшая подруга? Дело поправимое…» Может быть, Анжела ходила туда не одна? Что она искала? Похитил ли ее тот же человек, что напал на меня? А вдруг она сама похитительница? Вдруг она действительно имеет самое прямое отношение к исчезновению Ману, а может, даже и к ее смерти. Моя рука судорожно сжимает подлокотник.

Мы подъезжаем к Парижской опере. Прожекторы освещают зеленую дуіу ее купола, выделяющегося на фоне тусклых звезд, усеивающих небо, ярко светится вывеска «Открыто». У касс еще стоят несколько пар во фраках и вечерних платьях. К кассам ведут широкие пологие ступени, в полночь вся площадь оккупирована голубями.

Расплачиваюсь с таксистом и выхожу, опасаясь, что ноги подкосятся от усталости, но они пока держатся. Голуби смотрят на меня и в последнюю секунду разлетаются в разные стороны, словно расступается серое море. Я хочу домой. В Сан-Диего.

В квадратном окошке кассы молодая женщина с изумрудным кольцом в носу рассматривает свой ноготь. Хиджаб с узором из черепов закрывает ее голову от макушки до груди.

— Нур?

— Шейна? Что ты здесь делаешь, дорогуша?

— Привет. Экскурсии по опере уже закончились?

Нур наклоняет голову.

— Давно. Но я проведу для тебя персональный тур.

Она протягивает мне купон с надписью «Бесплатно».

— Встретимся внутри.

Вестибюль оперы переполнен, посетители что-то обсуждают между собой или делают селфи. Изящные полированные перила обрамляют богато украшенную лестницу, покрытую дорогим ковром. Хрустальные подвески на люстре звенят от движения воздуха.

Нур вприпрыжку спускается по ступенькам и целует меня в обе щеки. Ее хиджаб распускается, но она привычным движением поправляет его.

— И что бы ты хотела увидеть? У меня небольшой перерыв перед закрытием, так что могу провести тебя. Например, эксклюзивный набор костюмов для Метрополитен-опера, если тебе, конечно, нравятся такие вещи.

— Вообще-то я надеялась, что ты мне расскажешь об одном человеке, который недавно приходил сюда.

Нур щурится и непонимающе смотрит на меня.

— Кого ты имеешь в виду?

— Один человек, который может быть связан с исчезновением Анжелы. Его сегодня нашли мертвым. Я слышала, как полицейские говорили, что он ходил в оперу в ночь перед смертью. У тебя есть доступ к видеонаблюдению? Нужна запись от пятницы, тринадцатого июля.

Мимо проходит женщина с точно такой же желтой сумкой, которую я видела на месте преступления.

Нур заливается хриплым, почти мужским смехом, который никак не сочетается с ее миниатюрной фигуркой. Она засовывает руки в карманы брючного костюма и начинает раскачиваться взад и вперед на четырехдюймовых каблуках.

— Откуда?! Я всего лишь художник по костюмам, да и то подменяю человека, который ушел в отпуск. Извини, ничем не могу помочь.

Я пытаюсь вспомнить, почему мне раньше это казалось хорошей идеей.

— Кажется, они сказали, что фамилия этого человека Леруа. Может быть, можно посмотреть данные по билетам? Может, он приходил сюда не один? Кого можно спросить?

Лицо Нур становится напряженным, она смотрит мимо меня в сторону заполненного людьми фойе.

— Мне очень жаль, Шейна. Вечером здесь уже была полиция. Сомневаюсь, что тебе что-нибудь покажут без этого… как он называется? Сертификат? Ордер? Могу рассказать тебе все что угодно о костюмах прошлого месяца.

— Не знаешь, что искали полицейские?

Она вздыхает. Я понимаю, что проявляю излишнюю настырность, но не могу сдержаться. Желтые сумки с логотипом оперы просто так на дороге не валяются. Она нервно дергает край платка, перекатывая его между большим и указательным пальцами…

— Прости, дорогуша. Меня даже в комнату не пустили. Они попросили меня выйти, пока сами копались в театральном компе. Целых пятнадцать минут никого не впускали и не выпускали.

Крошечный огонек надежды гаснет в моей груди. Я так обрадовалась, что увидела здесь Нур. А теперь получается, что все мои надежды на нее были напрасны. У меня не хватает наглости попросить Нур залезть в театральный компьютер.

— Тебе нравится в Париже? Что ты уже успела посмотреть?

Я вспоминаю посещение борделя и каменоломен.

— Много интересного. Правда, у меня украли телефон. Дети выхватили.

— Правда? Это ужасно, — выдыхает она. — В последнее время эти маленькие воришки повсюду. Может, это оттого, что сейчас каникулы?

Я киваю, отмечая ее почти безупречный английский.

Нур оглядывается по сторонам.

— Надо быть постоянно на стреме. Эти дети снуют в толпе и шарят по карманам, особенно у приезжих.

— Да, буду иметь в виду. Спасибо.

Нур все-таки пытается выполнить свою миссию гида по опере. Она показывает мне люстру, повешенную здесь в 1769 году в рамках празднования столетия оперы; шторы, изготовленные по заказу какого-то знатного вельможи; гримерную, в которой до сих пор можно увидеть призраков… Я пытаюсь слушать, но мои мысли возвращаются к ее словам о маленьких воришках и к американке. Обе, конечно, правы, несмотря на свои предубеждения, нужно держать ухо востро. Но что, если Валентин тоже относится к делу предвзято? «Гугл» выдал всего один результат о пропаже Эммануэль Вуд. Что, если полиция расследует это дело спустя рукава только потому, что Ману цыганка? Тогда и его подозрения насчет Анжелы приобретают другой, более мрачный, смысл. Неужели полиция пытается сделать из нее сообщницу только потому, что она не француженка? Насколько глубока эта ксенофобия?

— На этом все! Экскурсия по Парижской опере закончена. Дальше посторонним вход запрещен. Ты же не хочешь заблудиться в наших подвалах?!

Нур улыбается, поднимая искусно выщипанную бровь.

— Конечно же, нет.

— У тебя еще есть вопросы ко мне?

Нур опять упирает руки в бока. Она уже потратила на меня весь свой перерыв, но я не могу уйти с пустыми руками. Я делаю глубокий вдох:

— Что ты знаешь о борделях?

Нур смеется, но замолкает, увидев мое серьезное лицо. Ее щеки покрываются темно-красным румянцем.

— То, что проституция — древнейшая профессия?

— А есть что-то интересное в истории проституции в Париже?

Зачем Анжела заставила меня пойти в бордель?

Нур пристально смотрит на меня, вероятно, осознавая, насколько я не похожа на свою сестру.

— Последний расцвет этого бизнеса пришелся на период Второй мировой войны, — осторожно начинает она. — Во время оккупации нацисты активно посещали бордели. Но после окончания войны власти записали всех проституток в предатели. Никому и в голову не пришло опросить этих женщин, чтобы узнать какие-нибудь тайны их клиентов.

Я киваю, вспоминая платиновый блеск волос девушки в комнате с мальчиком-номер-три.

— Думаю, у них и сегодня есть что рассказать о своих клиентах.

Нур качает головой.

— Бордели были объявлены вне закона несколько десятилетий назад. Сейчас проституция законом не запрещена, штрафуют только клиентов, но публичных домов не осталось. А почему ты спрашиваешь?

Я пристально смотрю на нее, обдумывая ответ. Чем дольше я молчу, тем более тревожным становится ее взгляд.

— Нашла кое-что в записях Анжелы. Так что… В общем, просто пытаюсь соединить разные факты.

— Ну, это просто, — говорит она, оживляясь. — Анжела писала диссертацию о катакомбах, верно? Дело в том, что раньше в них можно было спуститься чуть не из каждого публичного дома. Под землей находился черный рынок, и бордели были его основной частью. А потайные ходы позволяли мужчинам легко ускользать от своих жен. Нур закатывает глаза к позолоченному потолку. Мое дыхание становится прерывистым, когда я вспоминаю последние дни и особенно часы. Круглый металлический люк у меня под ногами у входа в бордель.

— Помнишь Хьюго? — продолжает Нур. — Он одержим историей Парижа. Если хочешь узнать подробности всего этого, обратись к нему. К тому же у него не такой сумасшедший график, как у меня. Запуск «Богемы» пожирает все мое свободное время. — Она криво улыбается.

Ее предложение поднимает в моей голове целый ураган мыслей. Еще один гид?! Воспоминание о моих предыдущих проводниках и всём, что с ними связано, не дает мне согласиться сразу. У меня и так осталось немного времени, а согласовывать свои планы еще с кем-то — это значит тратить его впустую. Нет уж, лучше я сама. Да и чем этот неизвестный мне Хьюго лучше, чем уже знакомый Жан-Люк?

— Спасибо, но, наверное, уже не остается времени. Я уезжаю в воскресенье вечером.

Она пожимает плечами, засунув руки в карманы.

— Ну, если ты вдруг передумаешь, его по пятницам можно найти в клубе… В этом, как его?.. Он диджеит там с восьми до одиннадцати, перед началом главного представления… О! Чуть не забыла. — С этими словами она исчезает в кассе.

Через несколько секунд она возвращается, роясь в сумочке. Достает оттуда листовку и что-то царапает на обороте.

— Вуаля. Вот номер Хьюго и твоя записка.

Я беру флаер и вопросительно смотрю на Нур.

— Моя записка?

Нур склоняет голову набок.

— На обороте. Это ведь твоя записка? Твой «ду-ту лист»? Вернее, «ту-ду»[50]. Ну, в общем, ты поняла.

Я переворачиваю листок. На нем от руки написан список.

— Спасибо, но это не мое.

Нур, морщит лоб.

— Я нашла это под дверью после того, как ты ушла. Пошла в магазин за продуктами и обнаружила под ковриком. Если это не твой, то чей же?

С трудом вспоминаю, что было во вторник. За последние три дня произошло так много всего, что мне не помешало бы просмотреть краткое содержание предыдущих серий, как после долгого перерыва в сериале. Кажется, от Нур я сразу же помчалась в полицейский участок.

— Не знаю, я…

И я вижу: в левом нижнем углу листка на нашем тайном языке написано «помоги». Слово криво накарябано простым карандашом не то на коленке, не то у стены.

Нур похлопывает меня по руке, с тревогой глядя на меня.

— Шейна, что с тобой? Ты сильно побледнела.

Я вижу ее руку на своей, но не чувствую, словно она прикасается к кому-то другому. Мне трудно дышать. Я не писала этой записки. Поехала в полицейский участок, потом в университет, потом на Монмартр и еще раз обыскала квартиру Анжелы, но нигде не брала листовок или буклетов, хотя автобусные остановки и завалены ими. Все утро прошло как в тумане, ведь именно в тот день я решила задержаться в Париже, но не настолько, чтобы написать в бессознательном состоянии целый список.

— А когда ты это нашла? — спрашиваю я. — Я имею в виду, в котором часу? Это еще был день или уже вечер?

— Наверное, через несколько часов после того, как ты ушла. Около полудня.

— В коридоре было что-нибудь необычное? Еще какие-нибудь бумаги? Может, ты кого-нибудь встретила?

Я хочу, чтобы Нур вспомнила все подробности, вплоть до температуры на улице и цвета неба. Может, она слышала звук шагов? Может, она видела вдалеке на улице кого-то похожего на меня? Я хочу задать ей тысячу вопросов, потому что… Кроме Анжелы никто больше не мог оставить эту записку под ковриком Нур. Другого варианта нет. Моя сестра жива. И она знает, что я была у Нур.

На меня обрушивается поток эмоций, меня душат слезы радости. Я пытаюсь отдышаться, чтобы ослабить комок, сдавливающий мое горло. В моем сознании взрывается целый фейерверк бенгальских огней. Я боюсь посмотреть в лицо Нур, чтобы не выдать себя. Анжела…

— Все будет хорошо, Шейна. Ничего странного я тогда больше не заметила. Но это вполне нормально, что, будучи в таком состоянии, ты что-то могла и забыть. Все будет в порядке, дорогуша.

Нур гладит меня по плечу, а потом выводит на площадь перед оперой, освещенную уличными фонарями и заполненную толпами людей. Десятки дверей и сотни мест, где можно спрятаться. Этот город — настоящий лабиринт скрытых возможностей, и какой-то из этих возможностей воспользовалась моя сестра. Она жива.

Нур целует меня в обе щеки на прощание, я автоматически отвечаю ей, едва чувствуя ее прикосновение. Кожа как будто задеревенела, по ней пробегают искры электричества, и в ее порах вибрирует надежда.

На цыпочках вхожу в подъезд дома Анжелы, осторожно открыв дверь, но она захлопывается за мной с предательским грохотом. Достаю из кармана ключ, внезапно почувствовав, что мне не терпится войти в квартиру, спрятаться за огнеупорной металлической дверью. Я тихонько пытаюсь открыть в темноте замок, но тут раздаются осторожные шаги на лестнице.

— Шейна? — Жан-Люк останавливается на площадке, отдуваясь. Свет, падающий из окна в потолке, отбрасывает на его лицо зловещие тени от рамы. — Привет. Слушай, прости, что я сбежал. Я просто испугался.

Он проводит рукой по волосам. Они падают густыми прядями на уши. Столько всего произошло с того момента. Прошло уже больше двенадцати часов.

— Ничего страшного. Я побыла там еще какое-то время. Спасибо, что вообще согласился прийти.

Снова вставляю ключ в замок двери, но он никак не поворачивается.

Так какие планы на завтра? Я приходил сегодня уже три раза, но тебя не было дома. Ты уже купила новый мобильник?

Я безуспешно пытаюсь засунуть ключ в замочную скважину, бормоча всевозможные ругательства.

— Шейна? Эй! — Жан-Люк ударяет ладонью по стене, и в коридоре вспыхивает лампа.

Снова вставляю ключ, и дверь со щелчком открывается.

— Спасибо.

— Послушай, еще раз извиняюсь за сегодняшнее утро. Можно мне вернуться к исполнению роли твоего гида и переводчика ресторанных меню?

Непринужденный тон и легкая улыбка вот-вот растопят мое сердце. Он делает шаг ко мне:

— Ну, что скажешь?

Мне бы, конечно, очень хотелось, чтобы рядом был кто-нибудь из местных, тот, кто смог бы разделить со мной все перипетии этого причудливого и невероятного расследования. Жан-Люк подходит для этого лучше, чем кто-либо другой. Но он слишком много узнал обо мне и, если уж быть совсем честной, слишком отвлекает. После сегодняшнего дня, когда я действовала абсолютно самостоятельно, мне это совершенно очевидно. Он будет только мешать, потому что не знает главного. Что Анжела жива. И мне придется постоянно лгать ему. Так что ему лучше уйти.

— Шейна, не отталкивай меня из-за сегодняшнего утра, пожалуйста.

Он останавливается в одном шаге от меня, почти на расстоянии поцелуя. Такое ощущение, что еще мгновение, и он сожмет меня в объятиях. От него пахнет шампунем с ароматом клубники.

Я в миллионный раз за этот вечер испытываю свою силу воли. При звуке его голоса меня окутывает мягкая податливость.

— Я не отталкиваю тебя, Жан-Люк. И ни в чем тебя не виню. Я просто поняла, что могу сама разобраться с этим делом. И больше не нуждаюсь в твоей помощи. И мне неинтересно копаться в твоем прошлом.

Жан-Люк отшатывается назад, как от удара.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего особенного. Лишь то, что я не собираюсь разделять с тобой чувство вины за твое прошлое. Предпочитаю не казнить себя за ошибки, совершенные много лет назад. А ты так и будешь постоянно пережевывать свою вину за то, что случилось с твоим другом Бенуа. Имеешь полное право. Но я в этом участвовать не хочу. И, повторю, мне просто больше не нужна твоя помощь.

С каждым жестоким словом мой голос становится все тише и тише.

Жан-Люк потрясенно качает головой:

— Вау! Ты и правда так думаешь?

Я вхожу в квартиру, но некоторое время держу дверь приоткрытой. Жан-Люк смотрит на меня из коридора широко раскрытыми глазами. Наконец, потрясение уступает место покорности, и его плечи ссутуливаются.

— Спокойной ночи, Жан-Люк. Еще раз спасибо.

Чтобы не передумать, закрываю дверь прямо перед его лицом. А сама прижимаюсь лбом к холодному металлу с другой стороны и стою так до тех пор, пока не слышу, как его шаркающие шаги растворяются в тишине коридора.

Лучи солнца падают на веки, и я открываю глаза. До трех ночи я ворочалась с боку на бок, снова и снова прокручивая в голове все события вечера, пока, наконец, не провалилась в тревожный сон. А вдруг мне все это только показалось? Может быть, на меня так подействовал абсент? Но нет, экскурсия по борделям была реальностью. В конце концов, у меня есть оплаченный чек.

Анжела жива.

При этой мысли я утыкаюсь лицом в подушку и начинаю рыдать. Слезы облегчения перемежаются с воплями ярости, от которых у меня вскоре начинают болеть горло и легкие. Мой рейс через два дня, в воскресенье, в десять часов вечера. Я не могу улететь, пока не найду ее. Ночью меня преследовали видения сплетенных извивающихся тел и тревожное предложение незнакомца. «Я могу помочь». Не уверена, что имелся в виду секс, несмотря на то место, где оно прозвучало.

Если подходить к делу объективно, то нельзя исключать, что записку, которую Нур нашла под ковриком, могла написать я сама. Стресс делает с людьми удивительные вещи. Но зачем писать себе список дел, а потом бросать его под чужой дверью? Вряд ли такое возможно. Иначе все, что я здесь делаю, под вопросом.

Если Анжела следила за мной во вторник, значит, могла следить и в другие дни. Должно быть, что-то или кто-то мешает ей подойти ко мне. И это несмотря на то, что я живу в ее квартире.

Стоя под душем, я мысленно подвожу итог своим поискам. Вчера после возвращения я еще раз заглянула под шкаф, но ничего не нашла. Поиск в «Гугле» подтвердил все, что мне рассказывали Нур и Себ о катакомбах. Самое тревожное, что фашисты действительно использовали сеть туннелей во время оккупации Парижа — в каких-то тайных целях. Одного из главных нацистских преступников звали Йозеф Молинаре. Под землей он мучил узников концлагерей. И при этом был одержим близнецами. Молинаре давал им теплые одеяла, подкармливал… А затем они исчезали.

Выходя из душа, я дрожу то ли от холода, то ли от воспоминания об этой веб-странице. Сухие сведения энциклопедии кажутся мне слишком личными.

Одевшись, я продолжаю поиски. Мой взгляд натыкается на мусорное ведро…

Мусор.

Опускаюсь на колени и начинаю перебирать все то, что мы с Себом отбросили как ненужное: блокноты, салфетки, обрывки бумаги. Себ, кстати, предлагал их не выбрасывать, но я тогда торопилась и не собиралась настолько глубоко погружаться в поиски.

На самом дне лежит смятая брошюра. На обложке изображен фасад собора с гигантским крестом и устрашающего вида гаргульей. Les cryptes de I’Eglise Notre Dame[51]. Нет ни билета, ни кассового чека, чтобы определить, когда состоялась экскурсия. Но ведь это церковь, то есть, возможно, она является частью божественного расследования.

Перелистывая брошюру в поисках скрытого послания от Анжелы, я неожиданно натыкаюсь на узор из множества точек, напоминающий рисунок пуантилиста. Именно такие картинки мы с Анжелой, будучи детьми, отправляли в плавание по океану в банках из-под колы. Рассмотреть их можно было, только отодвинув изображение как можно дальше от лица и скосив глаза к носу. Точки в рисунке Анжелы на брошюре образуют узор: прямоугольник с овалом наверху и отогнутым язычком — банка из-подколы.

Счастье сдавливает мне грудь.

Поставив ноутбук рядом с компьютером Анжелы, просматриваю свой почтовый ящик в поисках экстренных телефонных номеров посольства. Похоже, что сейчас самое время обратиться за помощью. Я использую учетную запись в скайпе, с которой звонила Анжеле несколько лет назад, и после двух веселых гудков мне отвечает мужчина:

— Отдел чрезвычайных ситуаций американского посольства, чем я могу вам помочь? — говорит он на безупречном английском.

Услышав родной американский акцент, я облегченно вздыхаю.

— Я хотела бы узнать, может ли посольство помочь мне перенести на другой день невозвратный авиабилет?

Когда во вторник я перебронировала на воскресенье свой рейс в Сан-Диего, клерк из авиакомпании сообщил, что это обойдется втрое дороже, чем я уже заплатила, и никакого кредита мне не положено. Если снова перенести вылет, все эти деньги пропадут. Я объясняю печальные обстоятельства моей поездки сотруднику посольства, но он ничего не может предложить.

— К сожалению, мы не можем договариваться о таких вещах с частными компаниями. Скорее всего, вы потеряете всю сумму. Извините. С вами уже связывались сотрудники посольства, после того как вы прилетели в Париж?

Да. Посольство выделило мне проводника, или вроде того. Его имя Жан-Люк.

— Хмм…

— Что-то не так?

— В отделе содействия гражданам нет сотрудника по имени Жан-Люк.

— Мне кажется, он говорил, что работает в отделе репатриации.

— Я сейчас попытаюсь найти его в списке наших французских стажеров и узнаю, работает ли он сегодня. Если хотите, я попрошу его помочь вам изучить варианты на французских веб-сайтах.

— Спасибо, не стоит.

Я вешаю трубку, чувствуя легкое разочарование. Конечно же, вероятность положительного ответа была невелика, но попытаться все равно стоило. Надев один из сарафанов Анжелы, я кладу в сумку пачку салфеток и выхожу из квартиры.

Когда я оказываюсь на улице, меня охватывает чувство дежавю. Монмартр выглядит почти так же, как и шесть дней назад. Люди идут к метро, заглядывая в витрины бутиков, художники расставляют картины на мольбертах. Такси замедляет ход и останавливается рядом со мной, знакомый бездомный клянчит мелочь. Протягиваю ему несколько монет, завалявшихся в кармане. Он берет их молча, опустив глаза.

Легкий аромат свежих блинчиков доносится от лотка уличного торговца. Двое детей тянут родителей за руки к очереди, наклонившись под углом сорок пять градусов. Люди занимаются своими обычными делами, не подозревая о моих проблемах. Перед магазином мобильных телефонов сегодня пусто, и я направляюсь туда.

Где-то здесь, совсем рядом — моя сестра. Теперь я знаю это точно. Ей всегда нравилось подшучивать надо мной, спрятавшись где-нибудь, чтобы потом выскочить неожиданно и напугать. Но сейчас это совсем не игра.

— Мисс Дарби?

Я резко поворачиваюсь и вижу инспектора Валентина. Он стоит в нескольких шагах от меня, возле лотка, заваленного журналами. Нос у него красный, будто он весь день был на солнце, густые брови всклокочены. По его лицу видно, что хороших новостей ждать не приходится.

— Инспектор.

— Вы ушли с места преступления, а ведь я просил подождать. Мы можем пойти поговорить куда-нибудь в тихое место? Может быть, к вам?.. Я имею в виду квартиру Анжелы.

Представляю, как он увидит следы моих поисков и до сих пор не упакованные вещи Анжелы.

— Знаете, я развесила сушиться нижнее белье, так что… Сейчас не совсем удобно.

Он хмурится, морщит переносицу. Мимо проходит компания орущих старшеклассников, и он делает шаг ко мне.

— Ну что ж, мисс Дарби. Давайте поговорим прямо здесь.

Я вздыхаю и сажусь на скамейку.

Валентин отодвигает в сторону журнал с нарисованной от руки карикатурой и садится.

— Мисс Дарби, полагаю, ваша поездка в Париж оказалась не слишком приятной.

Возникает искушение огрызнуться — типа надо же, а я и не заметила, — но я одерживаюсь, вспомнив сцены в борделе. Вдруг хочется рассказать ему все: что меня пытались похитить, что я нашла несколько посланий от Анжелы и улик. Слова уже готовы сорваться с моих губ, но что-то мешает мне высказаться начистоту.

Валентин вццит мою борьбу и наклоняется ко мне:

— Шейна, я здесь, чтобы помочь вам. Вам и Анжеле…

Анжела. Ее имя, произнесенное с французским акцентом, возвращает меня к реальности. В обмен на откровенность меня, скорее всего, возьмут под наблюдение, или того хуже — посадят под домашний арест.

— Благодарю вас, инспектор. Я знаю.

Он выпрямляется.

— Я пришел рассказать вам последние новости по делу Анжелы. Мы нашли труп в квартире Эммануэль Вуд. Как вы и сказали, он лежал под кухонной раковиной, его положили туда недавно; сейчас с телом работают криминалисты. Мы пытаемся связаться с ее сестрой-близнецом, чтобы узнать, где сейчас находится Эммануэль. Вы что-нибудь знаете об отношениях Анжелы с сестрами Вуд?

Мои губы медленно и беззвучно шевелятся, не в состоянии произнести ни слова. У Ману есть сестра-двойняшка?! Возможно, именно поэтому они с Анжелой сблизились. Я в полном смятении.

Валентин наблюдает за мной, без сомнения, оценивая мою реакцию.

— Вы этого не знали?

— Нет, — бормочу я. — Я же говорила, мы не общались с Анжелой целую вечность. Сестры Вуд тоже под подозрением?

Вопрос остается без ответа.

— Если эта ситуация каким-то образом связана с делом вашей сестры, я вам обязательно сообщу.

— Вы не считаете странным то, что в квартире Ману нашли мертвое тело? Или это сама Ману? Кто принес его туда? Пресловутый серийный убийца? Этот парень вообще существует? О нем ничего нет в новостях.

Как только я заканчиваю говорить, в моей голове всплывает цифра «три» — число мертвых тел, увиденное мной с момента приезда. Некоторые за всю жизнь не видят столько.

— Мисс Дарби, помните, что я говорил о деле вашей сестры, когда мы встретились в первый раз?

— Что вы имеете в виду?

— Совершено несколько убийств, и я подозреваю, что они связаны со смертью Анжелы. Еще до вашего приезда нашли три трупа с такими же следами, как и на теле Анжелы. Первым нашли труп Клемана Гресса. Он лежал в мусорном контейнере за магазином.

— Да, я помню. А что за следы?

— Синяки от связывания. Татуировки. И огнестрельное ранение в голову.

— Зачем вы мне это рассказываете? И почему именно сейчас?

— Официально мы ничего не подтверлодаем. В городе уже много лет не было серийных убийств. Убийца или убийцы расчетливы и хладнокровны. Свои жертвы они держат связанными несколько суток, а потом убивают выстрелом в голову. Все это говорит о том, что преступления не направлены против кого-то персонально. Им все равно, кого убивать. У них или у него есть некий высший замысел. В настоящее время преступники, по-видимому, похищают мужчин и женщин случайным образом; кроме способа убийства, мы пока не обнаружили ничего, что связывало бы жертвы между собой. Огнестрельное ранение Анжелы было единственным посмертным. Все погибшие разного возраста, разных профессий — двое бездомных, — единственное, что их объединяло, — это отсутствие крепких семейных связей и как минимум одна татуировка. Пропажу многих из них никто бы и не заметил, если бы не нашли трупы. Вот почему я говорю вам об этом сейчас. Учитывая все сказанное, я бы посоветовал вам не выходить из дому. Для вашей же безопасности.

Ничего себе. И он сообщает мне об этом, когда мне осталось провести здесь всего две ночи…

— Значит, тело под раковиной — еще одна жертва этого серийного убийцы? У нее такие же отметины?

— Не совсем. На теле, уверен, вы заметили, остались следы от наручников. Но на этом сходство заканчивается. Причиной смерти стал выстрел в грудь, а не в голову.

— Но вы же сами понимаете, что эти различия несущественны. Іде нашли остальные тела? Они тоже были в Сене? Может быть, убийца пытается сбить вас с толку, специально выбирая не похожие друг на друга жертвы. Они должны быть связаны чем-то более значительным. Разве не так? — Я вспоминаю о теле мнимой Анжелы в морге. — Вы смогли определить причину смерти моей сестры?

Валентин провожает взглядом проезжающие машины.

— Наши криминалисты должны представить окончательный отчет в понедельник. Однако я бы не ждал от них каких-то сюрпризов. Природа потрудилась достаточно над тем, чтобы замести следы преступления. Так что bonne journee[52]', мисс Дарби.

— Постойте, мне нужна дополнительная информация. Вы не можете…

Что-то в его словах кажется мне странным — природа. Анжела всегда верила в могущество природы.

— Мисс Дарби? — Он наклоняет голову уже знакомым мне движением, которое должно выражать крайнюю степень участия. Но его участливый тон «я здесь, чтобы помочь вам» вдруг кажется лицемерным. Передо мной возникает образ Теда Банди, дающего интервью журналистам перед зданием суда в штате Юта. В памяти всплывают слова Жан-Люка: «Психопаты подкрадываются незаметно». Валентин что-то скрывает?

— Инспектор, почему вы вынесли ножницы с места преступления?

— Pardon?

— С места убийства любителя оперы, погибшего от огнестрельного ранения в голову. Я видела, как вы, выходя из подъезда, положили в карман ножницы. Большие ножницы.

Его губы растягиваются в ухмылке.

— О чем вы?

— Это орудие убийства? Зачем вы их взяли?

Он долго смотрит на меня, прежде чем ответить.

— Мисс Дарби, я понимаю ваш… вопрос. Хотя он и попахивает паранойей. Единственное, что могу вам сказать: я хочу найти убийцу вашей сестры не меньше вас. И я не тот человек, которого вам следует опасаться.

Валентин кивает на прощание, встает со скамейки и переходит улицу. Я держу его в поле зрения до тех пор, пока он не исчезает за красно-белым рекламным полотнищем.

Меня разрывают противоречивые чувства. Его ухмылка исчезла так же быстро, как и появилась, сменившись явным беспокойством. Он хочет, чтобы я поверила, что серийный убийца нападает на случайных людей, что причина смерти двойника Анжелы до сих пор неизвестна, не хочет делиться подробностями.

У Ману есть близнец. Фотографии на стенах ее спальни вдруг приобретают дополнительный смысл, и я жалею, что не взяла их тогда с собой. Были ли там фотографии только ее сестры или самой Ману тоже? Ману, может быть, уже мертва и не имеет никакого отношения к другим убийствам, но Валентин не сказал, что с Анжелы сняли подозрения. Мужчина, с которым фотографировались и Ману, и Анжела, — вот еще одна загадка. Обе фотографии лежат сейчас в моей дорожной сумке под грязными футболками.

Ловлю такси, но, отъехав совсем немного, вспоминаю, что рекламная брошюра захоронений под Нотр-Дамом осталась в квартире. Прошу водителя остановиться и возвращаюсь пешком назад.

Брошюра лежит на столе, прямо там, где я ее оставила, рядом со светящимся экраном ноутбука Анжелы, все еще не погасшим после моего сеанса. На мониторе — почтовый ящик Анжелы. Вместо того чтобы взять брошюру и уйти, я почему-то решаю еще раз проверить его. Опускаюсь в кресло Анжелы, моя спина прижимается к прохладной спинке. Скользя мышкой по левому краю папки «Входящие», навожу курсор на стрелочку, на которую не обращала внимания раньше, и открываю свернутый список папки «Новости».

Электронные письма отображаются подате черновика и дате отправки. Большинство она отправила в первые месяцы в Париже, и я помню, как отвечала на них. Здесь же лежат черновики, которые она так и не отправила, — «Новости № 1» и «Новости № 2», — написанные через несколько месяцев после смерти родителей. Я их никогда не читала.

Последний черновик написан за неделю до ее исчезновения. Я медлю несколько мгновений, а потом решительно открываю «Новости № 18».

От кого: Анжела Дарби

Кому: Дарби, Шейна

Тема: новости № 18

Забившись в самый дальний угол квартиры Анжелы, не отрываю взгляда от дверной ручки. Сдвинув вместе, как фигурки в «Тетрисе», каркас кровати, шкаф, прикроватную тумбочку и письменный стол, я устроила у двери баррикаду. Каждый раз, когда на лестнице раздаются шаги, мое сердце сжимается, будто это сон, в котором я пытаюсь найти выход из запертого помещения. В двадцатый раз перечитываю письмо Анжелы, и все сильнее хочется закричать.

Столько времени я провела рядом с Жан-Люком, не догадываясь, что он преследовал, а потом похитил мою сестру.

Я распечатала все письма Анжелы и разложила их на полу. Некоторые из них уже знакомы мне, они написаны еще до ссоры из-за продажи родительского дома, после которой переписка прекратилась. Их я отложила в сторону, чтобы сосредоточиться на последних, так и не отправленных посланиях. Почему-то отсутствуют письма с третьего по семнадцатое. Восемнадцатое письмо я зачитала уже до дыр. пытаясь найти потаенный смысл в словах «лето», «солнцестояние», «дальтоник». Замешательство в голосе сотрудника посольства этим утром сразу получило объяснение: «В отделе помощи гражданам нет сотрудника по имени Жан-Люк».

Я сижу на матрасе в углу и тупо смотрю на построенную мной у двери баррикаду. Мысли бешено мечутся в моей голове.

Жан-Люк живет этажом выше. Жан-Люк обнимал меня. Жан-Люк похитил мою сестру.

Над головой скрипят половицы. Черт, черт, черт. Я подтягиваю колени к груди и раскачиваюсь из стороны в сторону. Как же я не поняла? Из его квартиры доносятся шаги, дерево стонет под его тяжестью. А что за удостоверение он мне показал в день знакомства? Я задерживаю дыхание, с ужасом ожидая того момента, когда его шаги раздадутся на лестнице, а потом остановятся у дверей моей квартиры.

На лестнице действительно раздаются шаги. Шаг. Шаг. Шаг за шагом. Еще шаг… По моим щекам катятся слезы. Почему я не прислушалась к предупреждению Анжелы?! Ведь она же ясно сказала мне: «Не верь никому». Мои глаза широко распахиваются от ужаса при воспоминании о тех мгновениях, которые я провела рядом с человеком, похитившим мою сестру. Почему никто другой не прочитал этого письма? Разве ее квартиру не обыскивали полицейские?! Валентин копался в ее компьютере… Странно, что Себ ничего не знал о том, что Анжелу преследует ее сосед. И почему Анжела не называет Жан-Люка по имени? Как, кстати, его фамилия? Филлер? Фуллер? В полиции, в папке с надписью «Preuves» все это должно быть. Почему Жан-Люка нет в числе подозреваемых?

Набираю номер Валентина в скайпе, но он не отвечает. Звоню еще и еще раз. Нет ответа. Бодро крутящееся колечко на экране монитора резко контрастирует с моим состоянием. По привычке, приобретенной в детстве, я грызу ноготь и до крови прокусываю палец.

Однако усталость берет свое, и я проваливаюсь в тяжелый сон без сновидений. Когда просыпаюсь, болит все тело, а в горле першит. Чувствую себя совершенно измученной.

Открываю ноутбук и вхожу в свой почтовый ящик, где хранятся письма Анжелы. Среди новых писем — несколько рекламных объявлений о дешевых билетах на самолет и скидках на занятия серфингом. Здесь же письмо от тети Мередит. Она интересуется, как у меня дела и какие планы на предстоящий день рождения. Последний раз она писала в феврале, просила одолжить денег и уверяла, что отец бы ей не отказал. Ну а наш с Анжелой день рождения вообще в конце сентября. Я качаю головой. Это письмо — лишнее напоминание о том, что никто не знает, что я в Париже.

Сообщение Анжелы, написанное черным маркером: «Жива. Не верь никому» — все еще на доске. Я ни разу не прикасалась к нему, боясь потерять это единственное свидетельство того, что сестра не погибла.

Тоска сжимает мое сердце, а в животе возникает резкая боль, напоминающая менструальные спазмы. В углу кухоньки стоит пустая бутылка из-под вина. Кто из нее пил? Себ? Анжела? Я облизываю ее горлышко, остатки алкоголя обжигают язык. Обыскиваю кухонные шкафчики в поисках спиртного, но ничего не нахожу. Во мне борются отвращение к алкоголю и желание напиться.

Снова сажусь на матрас. Из моей сумки торчит уголок листовки клуба «Дане ла Нуи» со списком дел, написанным Анжелой. Сколько еще времени мне сидеть здесь? И сколько я выдержу?

Тук-тук.

Бросаю испуганный взгляд на дверь. С той стороны доносятся шум и чертыхание. Кто-то пытается проникнуть внутрь.

Вытаскиваю из-под подушки электрошокер и завороженно смотрю, как медленно проворачивается замок. Дверь приоткрывается и натыкается на мою баррикаду. Оглядываю комнату в поисках укрытия, но пол здесь такой скрипучий, что любое движение меня выдаст. Я застываю от ужаса, когда кто-то начинает давить на дверь, и каркас кровати, комод и письменный стол сдвигаются с места. В образовавшуюся щель просовывается рука и щелкает выключателем. Вслед за рукой появляется чья-то голова, увенчанная шапкой темных волос.

— Что вам надо? — спрашиваю я дрожащим голосом.

Дверь открывается шире, и человек входит в комнату. Я моргаю от неожиданности, не понимая, что все это значит.

— Именно так я и думала. Пойдем отсюда, Шейна.

Мадам Чан с беспокойством смотрит на меня.

— Почему вы входите в квартиру Анжелы без разрешения?

Тонкие брови мадам Чан приподнимаются.

— Мне подумалось, что у тебя сегодня неудачный день. Пойдем-ка со мной.

Я с трудом поднимаюсь на ноги. Забираю с придвинутого к стене стола брошюру крипты Нотр-Дама и плетусь за мадам Чан.

От кого: Анжела Дарби

Кому: Дарби, Шейна

Тема: Новости № 1

В четыре часа дня к Нотр-Даму не пробиться. Сплошные пробки. После того как мы с мадам Чан спустились к ней и выпили чаю, я предложила ей посетить собор. Но теперь, когда окна в такси открыты и выхлопные газы штурмуют наши легкие, уже жалею об этом. Может, лучше было бы посидеть у нее до вечера, а потом сходить в «Две мельницы».

Сквозь пробки мы дотащились наконец до Иль-де-ла-Сите, крошечного островка на Сене, где расположен Нотр-Дам-де-Пари, а также уже знакомый мне городской морг. Туристы и местные жители, сидя на набережной, едят мороженое, наслаждаясь теплым летним днем. Когда мы останавливаемся на площади возле церкви, до меня доходит общий смысл второй подсказки Анжелы. Божественное расследование. Может быть, она все это время хотела, чтобы я отправилась в Нотр-Дам, в место, пропитанное не только божественным, но и таинственным, то есть требующим божественного расследования.

Билеты на экскурсию в крипту продаются в церковном вестибюле. Покупаю один и заверяю мадам Чан, что эскорт мне не нужен. Она машет мне на прощание и присоединяется к толпе туристов, осматривающих собор. Здесь пахнет временем, каждая колонна наверняка видела тысячи исторических событий. Анжела бы наслаждалась всем этим, а я лишь с нетерпением жду начала экскурсии. В каждом мужчине мне мерещится Жан-Люк. Со всех сторон туристы с фотоаппаратами наперевес. Подношу два пальца к шее и считаю до тридцати, пока пульс не замедляется до нормального ритма.

Человек в черном одеянии направляется к двери, ведущей в крипту. За железными прутьями ввдны тонкие перила, обрамляющие лестницу, ведущую в подземелье. Экскурсанты кучкуются у входа, пока гид теребит связку ключей, создавая атмосферу эксклюзивности происходящего. Он вставляет в замочную скважину то один ключ, то другой, пока наконец не раздается щелчок и дверь не открывается. Несколько молящихся на ближайших скамьях поворачивают головы в нашу сторону. Я пытаюсь отыскать взглядом мадам Чан, но она уже где-то далеко.

Лестница уходит вниз, в темноту. Нам приходится долго кружить по ступенькам, пока мы наконец не оказываемся в самом низу, на грязном полу. Я единственная из всей экскурсии, кому действительно страшно. Я прижимаюсь к перилам и пытаюсь отдышаться. Глаза медленно привыкают к темноте. На противоположной стене светится табличка «Sortie» — «Выход». Под потолком на крюках висят строительные лампы-переноски. Крипта больше, чем я ожидала, вокруг главного зала еще несколько помещений. В стенах глубокие каменные ниши в три этажа. Наш гид, Лоик, рассказывает об истории этих подземелий, о знаменитых мертвецах, которые были здесь погребены. Отхожу в одну из боковых комнат и обнаруживаю маленькую девочку с красным рюкзаком, которая в одиночестве делает пируэты. Увидев меня, она убегает к родителям. Лоик спрашивает, что мы знаем о бальзамировании, и начинает рассказ о погребальных ритуалах. Пытаюсь вычленить из его слов хоть какую-нибудь полезную для меня информацию, но вместо этого он начинает пересказывать фрагменты из «Кода да Винчи». Оказывается, можно продолжить экскурсию в церкви Сен-Сюльпис. Офигенно!

Божественное расследование. Богословие. Ангельская академия.

С мадам Чан мы встречаемся у выхода.

— Нашла то, что искала? — спрашивает она.

— В смысле?

— Ну, я всегда хожу в церковь — в любую церковь: мечеть, храм, даже в парк, — чтобы пообщаться с Богом, спросить у него совета, особенно когда чувствую себя потерянной или сбитой с толку. Мне показалось немного странным, что ты спустилась в крипту, вместо того чтобы присесть на скамью, но каждому свое.

— Нет, у меня ничего не получилось.

Чаи одаривает меня застенчивой улыбкой.

— Ничего страшного, у нас есть еще два дня до твоего отъезда, верно? Можем прийти снова.

Мы возвращаемся домой, и Чан провожает меня до самой двери. Я открываю замок и захожу внутрь. Чан осматривает произведенный мной разгром, а потом, не говоря ни слова, начинает приводить в порядок комнату. Вдвоем мы ставим на место стол и кровать. Она начинает складывать коробки, а я обессиленно сажусь на край постели, поджав под себя ноги, как будто мне снова десять лет. Подо мной — мягкое белое одеяло со следом от сигареты на самом краю. Но ведь Анжела не курила… Впрочем, возможно, в Париже она начала это делать. Мадам Чан что-то спрашивает, но я не слышу.

— Что вы говорите?

— Я говорю, что ты молодец. И все делаешь правильно.

Она подходит ко мне и кладет руку мне на плечо.

— Анжела разрешила заходить к ней, если нужно. Ты тоже заходи, если что понадобится, хорошо?

Могу только кивнуть в ответ, потому что у меня перехватило горло.

Чан улыбается.

— Вот и молодец.

И закрывает за собой дверь.

Музыка доносится сразу из нескольких мест, люди на тротуарах раскачиваются ей в такт. Ночные тусовщики начинают кучковаться в квартале

Марэ. В темных уголках обжимаются парочки — мужчины с женщинами, мужчины с мужчинами, — а по улице плывут расфуфыренные толпы полуобнаженных людей. Я в своем черном платье и на каблуках чувствую себя среди них белой вороной. Тощий человечек, одетый во все белое, держа в руках ведро с розами, курсирует между целующимися парочками. Бары и клубы только-только начинают заполняться, а пока вся движуха происходит прямо на улице.

У ярко освещенного люминесцентными лампами входа в клуб «Данс ла Нуи» на фейсконтроле стоит халкоподобная женщина. Мускулистые руки выставлены на всеобщее обозрение. Она даже не заглядывает в мою сумочку. Когда я сегодня утром набрала телефон, который написала Нур на обороте листовки, меня автоматом переключили на голосовую почту. Интересно, Анжелу волновало, в какой день я пойду в клуб и встречусь здесь с Хьюго, одним из диджеев-резидентов «Дане ла Нуи», или ей нужно было, чтобы я оказалась здесь именно во вторник, когда она подбросила эту записку под коврик Нур? Во втором случае я опоздала на встречу на несколько дней. Посмотрим, чем это обернется. Перед тем как войти в клуб, на всякий случай оглядываюсь, нет ли позади Жан-Люка или еще кого-нибудь подозрительного.

Из колонок рвется техно, радужные стробоскопы образуют на черном полу психоделический узор. Посетители собираются в группы по двое и по трое. На противоположных концах танцпола располагаются два бара, я направляюсь к ближайшему, рядом со входом. Бармен ухмыляется, когда я прошу диетическую колу с лаймом. Не обращая внимания на его реакцию, жадно припадаю к пластиковому стаканчику.

Диджей колдует внутри плексигласовой кабинки в центре зала, а танцующие скромно жмутся к стенам. Я прислушиваюсь к тексту. Полное ощущение, что певец обращается прямо ко мне: «Будут нами восхищаться или грязью обольют?»[60] Слова зримо висят в воздухе, окутанные испарениями сухого льда и сигаретным дымом.

У дальней стены какая-то женщина хохочет, запрокинув голову. Стоящие вокруг нее тоже заливаются смехом. Среди них я замечаю Хьюго.

Он выглядит почти так же, как и несколько дней назад, в квартире Нур, — широко улыбается, на нем расстёгнутая модная рубашка и шикарный пиджак, — но в его облике появилось нечто новое. Он понимает, что находится в центре внимания. Внезапно его взгляд останавливается на мне. Я спешу укрыться за чьими-то широкими спинами. Потягивая диетическую колу, отодвигаюсь подальше в тень.

Начинает звучать другая мелодия, и пары выскакивают на танцпол. Тут можно увидеть людей разного возраста, расы и пола. Черные голые стены подсвечены снизу флуоресцентными лампами. Іде искать Анжелу? Может ли она скрываться здесь? Что я должна тут найти?

— Шейна? — Передо мной возникает Хьюго с пластиковым стаканчиком в руке. В стаканчике какая-то прозрачная жидкость. Водка? Или ром?

Он говорит что-то и расплывается в улыбке, но в грохоте динамиков ничего не разобрать. Я показываю жестами, что не слышу его, и тогда он машет рукой в сторону коридора рядом с туалетами.

Я иду за ним, разглядывая стены в поисках какого-нибудь знака от Анжелы. Ничего. Навстречу нам движется человек в фартуке. Помощник бармена?

— Шейна? — Хьюго машет рукой перед моим лицом. — Рад снова видеть тебя, дорогая, — его полные губы словно очерчивают контуры каждого произносимого им слова. Он целует меня в обе щеки.

— И я. Я давно заметила тебя, но не хотела отвлекать от общения с друзьями.

Хьюго улыбается.

— Не беспокойся. Нур сказала, что у тебя есть какие-то вопросы ко мне. Что-то связанное с историей Парижа, да? Обожаю такие вещи.

У него за спиной колышется масса тел, запах выпивки из его стакана щекочет мне ноздри.

— Да, я хотела поговорить с тобой о катакомбах.

Он прислоняется к висящему на стене плакату, на котором изображена танцующая пара.

— Я знаю Париж лучше всех. Как наземный, так и подземный.

Несмотря на окружающую нас жару, по моей спине пробегает холодок.

— Я уже побывала там на экскурсии, но хочу узнать о них побольше.

— Мы можем проникнуть туда через какой-нибудь неофициальный вход. Без билета. Там, конечно, не так все красиво и причесано, как в «Дан-фер-Рошро», зато ты почувствуешь, что такое настоящий подземный Париж.

Мимо проносятся две возбужденные девушки и при виде Хьюго кокетливо хихикают.

Здесь неподалеку есть один из таких тайных входов, но эту экскурсию нужно заслужить, та belle.

Мой пульс учащается, но я заставляю себя улыбнуться.

— Меня чуть не стошнило, пока я спускалась в эти катакомбы. Так что, извини, больше не хочу повторять этот опыт.

— Как пожелаешь, дорогая. Но в тупике де Вальми можно увидеть такое, чего ни на одной официальной экскурсии не покажут.

Он улыбается, затем поворачивается обратно к танцполу.

’— Пойдем танцевать?

Рэп смешивается с хаус-ритмом. Мы танцуем и говорим (вернее, кричим) о Нур. Хьюго рассказывает, что они знакомы с семи лет, их родители были членами Мусульманской ассоциации Парижа. На танцполе уже не протолкнуться. Под очередную любовную балладу ко мне то с одной, то с другой стороны прижимаются разгоряченные танцем тела. На меня капает чужой пот. Справа визжит девушка. Хьюго куда-то пропадает. Я хватаюсь за чей-то локоть, чтобы не упасть, и начинаю задыхаться в приступе клаустрофобии. Вдох-выдох.

И снова вдох-выдох. Я нахожу взглядом Хьюго, он обнимается с каким-то симпатичным мальчиком, лицо которого усыпано блестками. Я подхожу к ним, чтобы попрощаться с Хьюго, понимая уже, что здесь мне ловить нечего. Мы опять целуемся в обе щеки, и Хьюго мгновенно забывает обо мне, полностью поглощенный своим партнером. Я удивляюсь, как этого пацана пустили сюда, ему явно нет еще восемнадцати.

И тут мой взгляд падает на сцену. Там стоит смутно знакомая мне женщина. Ее пальцы ловко крутят разные ручки на диджейском пульте, привычно управляя эмоциями публики. Макияж, напоминающий боевую раскраску, светится в лучах прожекторов: большие глаза, высокие скулы и ярко-зеленые губы. На голове — огромные наушники. Копна черных волос колышется в такт музыке. Время от времени женщина поднимает голову от пульта и машет кому-то в толпе. Она совсем миниатюрная.

— Хьюго! — Я оборачиваюсь и хватаю его за плечо. — Кто она?

— Диджей? Это Чин-нуазье. Легенда! Она начинала еще в восьмидесятых, на настоящих вертушках. У нее куча недвижимости в Париже, она миллиардерша. Кстати, тоже любит лазить по катакомбам.

Хьюго отворачивается к своему партнеру, оставляя меня с открытым ртом смотреть, как мадам Чан (а это именно она) заводит публику. Диджей включает ремикс песни со словами «Будут нами восхищаться или грязью обольют?», которую я уже слышала сегодня, но в интерпретации Чан она звучит намного круче, чем в предыдущем варианте. Публика на танцполе неистовствует. Без своих старушечьих очков мадам выглядит лет на тридцать.

— Chyп-noisette est trop vielle![61] — друг Хьюго приникает к моему уху, чтобы прокричать это. Я не очень понимаю, что он имеет в виду: что она сама старая или что играет старую музыку?

По его желтой бандане прыгают разноцветные огни. Хьюго игриво толкает его в плечо и говорит что-то, чего я не понимаю. Специально для меня Хьюго повторяет по слогам: «ЛЕ-ГЕН-ДА!» Следующую композицию предваряет шум ракетных двигателей, и дебаты мгновенно забываются. Мадам Чан потрясает в воздухе кулаком, заводя толпу.

Я выхожу из клуба абсолютно обескураженной. Анжела хотела показать мне мадам Чан в иной ипостаси? Свежий воздух наполняет мои легкие, изгоняя из них все лишнее. Уже около двух часов ночи, и на улицах никого нет. Вся публика переместилась в клубы и бары. Наслаждаюсь ночной прохладой и поднимаю глаза к небу в поисках знакомых созвездий. Где-то в вышине пролетает самолет.

На мгновение мой внутренний диалог затихает. Я перестаю винить себя за то, что поход в клуб оказался бесполезной тратой времени. Да и Хьюго не сказал мне ничего нового. Смотрю, как самолет пролетает над Парижем, и впервые за много дней не чувствую абсолютно ничего. Никаких мыслей, планов, разочарований, ожиданий — просто наблюдаю за огромной машиной, которая непонятно каким образом держится в воздухе и теоретически может в любую секунду рухнуть вниз, погребя под обломками не только всех тех, кто летит в ней, но и тех, кто сейчас внизу, ни о чем не подозревая, пьет чай или смотрит телевизор. Прерывая мои мрачные мысли, самолет скрывается за облаком и исчезает из виду.

Я целую минуту жду, когда он вылетит с другой стороны облака, но этого не происходит. И куда же он подевался?!

Мне нужно поймать такси. Я шарю в карманах в поисках денег, но моих сил хватает только на то, чтобы держать равновесие.

Ночная жизнь остается за спиной, и улица выводит меня на широкую площадь. Табличка на стене одного из зданий гласит: «Улица Муфтар». На редких скамейках валяются люди, кое-кого из них я видела в клубе. Зрелище этой общественной ночлежки несколько успокаивает: раз они чувствуют себя в достаточной безопасности, даже находясь в отключке, то и мне бояться нечего. И все же мне страшно.

За мной кто-то идет. Стук каблуков по булыжной мостовой перекрывает звук моих собственных шагов. Едва пересиливаю желание оглянуться. Поблизости, как назло, ни души. Все клубы и бары остались позади, а здесь нет даже ни одного ночного магазина. Все закрыто. Не видно ни одного такси. Казалось бы, для них самое время: ночные тусовщики начинают разъезжаться по домам. Невольно ускоряю шаги, понимая, что близка к паранойе. В сознании всплывают слова Валентина: «Все эти убийства безличны. Преступники похищают случайных мужчин и женщин. Не выходите на улицу».

На одной из скамеек полулежит дремлющий человек, я намереваюсь присесть рядом, чтобы подождать такси. Парень и девушка, обнявшись и спотыкаясь, идут по улице. За ними маячит фигура одинокого мужчины.

— Шейна? — Кто-то хватает меня за плечо, и я оказываюсь лицом к лицу с обладателем знакомой шевелюры.

— Жан-Люк.

Он поднимает ладони и делает шаг назад, точь-в-точь повторяя свой жест на лестнице в первый день нашего знакомства. Большие зеленые глаза кажутся карими в желтом свете уличных фонарей. Волосы растрепаны. Именно так и должен выглядеть злодей. Страх пронзает мои внутренности, я растерянно оглядываюсь по сторонам в поисках помощи: я знаю, что ты сделал!

— Рад тебя видеть, — Жан-Люк наклоняется вперед, но я делаю несколько шагов назад, чтобы сохранить дистанцию, пока не упираюсь в каменную скамью. Его лицо скрывается в тени.

— Шейна, я пытался связаться с тобой, но ты же теперь без телефона. Что-то случилось?

Его голос мягок и спокоен, но я-то знаю, что все это лишь притворство. Жан-Люк наметил меня своей целью, как только я приехала. У него что-то не получилось с Анжелой, и теперь он хочет отыграться на мне. По моей груди струится холодный пот.

— Нет, все нормально. — Я пытаюсь сохранять внешнее спокойствие. — Просто хотела побыть одна. Извини.

Делаю шаг в сторону главной улицы, жалея, что не надела обувь на плоской подошве или кроссовки вместо туфель на каблуках, но он преграждает мне путь.

Его лицо напряжено, словно он поймал меня на лжи.

— Шейна, я тебе не верю. — Он делает шаг ко мне, бросая взгляд на спящего на скамейке мужчину. — Я был в баре и увидел, как ты прошла мимо. И еще увидел, что кто-то идет за тобой.

Несмотря на теплый вечер, холодок пробегает по моей коже. Шаги, которые я слышала за спиной, были шагами Жан-Люка или того человека, о котором он говорит? Или он придумал эту историю, чтобы заставить меня снова ему доверять? Был ли этот кто-то тем фальшивым полицейским? А может, они с Жан-Люком работают вместе?

Меня снова охватывает паника, но впереди уже светятся фары. Я делаю еще один шаг, чтобы отойти подальше от Жан-Люка.

— Со мной все хорошо. Правда. Спасибо за помощь, Жан-Люк.

Мимо проходит пьяная компания. Они хихикают, издеваясь над моим акцентом: «Джайн Льюк, йе!»

Когда фары приближаются, я протягиваю руку, и такси останавливается рядом с нами. Забираюсь на заднее сиденье.

— Шейна. Если тебе что-нибудь понадобится, ты знаешь, где я живу, — доносится через открытое стекло голос Жан-Люка.

Он поднимает ладонь:

— И я знаю, где живешь ты.

Я нажимаю на кнопку и закрываю дверь.

— Монмартр, s’il vous plait, — говорю я водителю. На переднем сиденье темно, поэтому я не знаю, понял ли он меня.

Мы поворачиваем налево в сторону реки. Я считаю до пяти, прежде чем осмеливаюсь оглянуться. Жан-Люк все еще стоит на том же месте. Что это, простое совпадение? И он действительно случайно увидел, как я выхожу из «Дане ла Нуи»… Или он с самого начала следил за мной? С начала этого вечера? Или, может, от самого аэропорта?

Водитель спрашивает меня что-то по-французски. Я качаю головой, и в этот момент раздается пронзительный вой. Мимо нас по главной дороге проносится полицейская машина с сиреной. Что, если это опять Валентин?

— Поезжайте за этой машиной, s’il vousplait.

Водитель смотрит на меня в зеркало заднего вида и недоумевает:

— De… quoi?[62]

— Моя сестра… — Я потираю виски. Такое ощущение, что в голове продолжает греметь клубное техно. На щеках появляется румянец, а в груди разливается неприятное тепло.

— У вас все хорошо? — спрашивает водитель по-французски. Уличные фонари расплываются перед глазами. Пытаюсь сфокусировать взгляд на его лице, но усиливающееся головокружение не дает этого сделать. Он озабоченно смотрит на меня, и я говорю, что все в порядке — mal de tete, просто болит голова.

— Пожалуйста, следуйте за этой машиной. Моя сестра пропала; ей нужна моя помощь. Пожалуйста. Помогите мне найти ее.

Мое зрение затуманивается. Жара кажется невыносимой, хотя я вижу, что водитель одет в куртку.

— Ваш адрес? — пытается говорить со мной водитель. — Мисс, где вы живете?

Что-то в его голосе и акценте кажется мне знакомым, но я не могу определить, что именно. Я называю свой адрес на Монмартре и ближайшую остановку метро, чтобы водителю было легче сориентироваться. Машина резко поворачивает вправо. Моей щеки касается прохладное кожаное сиденье. Сквозь веки пробивается яркий свет. Кто-то трогает меня за плечо.

— Анжела. Nous sommes arrives.

— Что?! — Мои глаза распахиваются от удивления, я вижу рядом с собой Матье, экскурсовода по борделям.

Он придерживает дверь. А когда я вылезаю из машины, хватает меня за плечи.

— Анжела, ты в порядке?

— Отойди от меня! — Я изо всех сил пытаюсь вырваться.

Он что-то громко говорит по-французски.

— Отпусти меня!

— Анжела, ты же знаешь, что я по пятницам подрабатываю таксистом. Почему ты мне не звонишь?

Его хватка все усиливается.

— Почему ты все время убегаешь, Анжела? Мы должны поговорить о том, что произошло!

Я роюсь в сумке и вытаскиваю электрошокер. При виде его Матье отталкивает меня, и мне приходится схватиться за мусорный бак, чтобы не упасть. Его рот кривится в усмешке:

— Ты уже один раз поцарапала меня. Снова хочешь сделать мне больно?!

Уличный фонарь у него за спиной светит мне в лицо, и я не могу разглядеть выражение его лица.

Я не понимаю, что происходит. Все расплывается перед моим взором. Я чувствую, что сейчас потеряю сознание.

— Послушай меня. Мне все равно, что произошло между нами раньше. Оставь меня в покое.

Я отступаю к дому Анжелы, не отрывая от Матье взгляда.

— Анжела, подожди…

Я бросаю ему банкноту в двадцать евро, поворачиваюсь и вставляю ключ в замок входной двери.

— Анжела!

Дверь захлопывается за моей спиной. Теперь нас разделяют шесть дюймов спасительного металла. Дверная ручка дергается под моей ладонью.

— Анжела! — доносится до меня приглушенный голос Матье. Сквозь стекло ясно видно, что он взбешен. — Анжела, вернись, пожалуйста!

Я, дрожа, иду к лестнице, не обращая внимания на его вопли. Он что-то кричит мне вслед сначала по-английски, потом по-французски. Основываясь на моем опыте общения с ним в борделе и на том факте, что Анжела поцарапала его, я делаю вывод, что моя сестра имела в виду не только Жан-Люка, но и Матье, когда предупреждала меня об опасности. Не исключено, что они действуют заодно. Она вряд ли стала бы бояться одного человека до такой степени, что не решилась обратиться в полицию или повстречаться со мной. Тут явно работает целая банда. Матье наверняка связан с черным рынком. А вот какова роль Жан-Люка во всей этой истории?

Три лестничных пролета сейчас для меня — это как Эверест, и мне требуется вся выдержка, чтобы удержаться на ногах. Я теряю равновесие на каждом повороте лестницы и дважды останавливаюсь, чтобы передохнуть. Матье больше не орет поддве-рью. Возможно, он даже уже уехал.

Войдя в квартиру, я бросаюсь в ванную, к аптечке Анжелы, нахожу таблетки от головной боли и глотаю их. Они, словно кирпичи, продираются по моему сухому пищеводу. Если бы серийный убийца или кто-то еще захотел убить меня сейчас, я бы, наверное, даже поблагодарила его. Спотыкаясь, добираюсь до кровати и проваливаюсь в глубокий сон.

Тут же из темноты появляются полуразложив-шиеся мертвецы. Они протягивают ко мне костлявые руки, подбираются все ближе и ближе. Я пытаюсь убежать, но они ползут ко мне со всех сторон. Их руки и ноги цепляются за камни и трещины в земле, выворачиваются из суставов и отваливаются, но они все равно ползут вперед, цепляясь за землю зубами и оставляя на ней куски плоти. Мое тело наливается свинцом, я не могу двигаться. Один мертвец настигает меня и хватает за руки костлявыми пальцами. Я пытаюсь отбиться от него, хочу закричать, но не могу. Мертвец ухмыляется беззубым ртом, его череп с пустыми глазницами нависает надо мной, и он заключает меня в ледяные объятия.

Придя в себя, я понимаю, что стою посреди комнаты у стола. Меня окружает полная тьма. Я оглядываюсь в поисках настольной лампы и вздрагиваю, когда щелчок выключателя разрезает ночную тишину. Доска с посланием Анжелы лежит на полу, само послание стерто. Комната пуста. Никаких мертвецов. Дверь заперта. Скомканные простыни тоже валяются на полу, и когда я наклоняюсь, чтобы поднять их, от прилива крови к голове у меня темнеет в глазах. Мне хочется свернуться в клубок, забиться куда-нибудь в угол и завыть по-звериному. Я сама, своими руками уничтожила единственную вещь, которая связывала меня с Анжелой. Неужели все эти мертвецы казались мне настолько реальными, что я, спасаясь от них, устроила весь этот разгром?!

Я впадаю в ступор, глядя на это зримое свидетельство своего безумия. Ну что ж, получила то, что заслуживаю.

Под окном появляются двое полицейских. Они будят бездомного, который спит у нашего парадного входа. Он пытается спорить с ними, но потом встает и уходит. Под мышкой у него зажата трость.

Я протираю глаза. А когда снова смотрю вниз, его уже нет. Полицейские о чем-то беседуют между собой. Прикасаюсь тыльной стороной ладони ко лбу и пытаюсь вспомнить, видела ли я раньше этого человека с тростью.

Держась обеими руками за подоконник, делаю медленные вдохи, пока мое дыхание полностью не восстанавливается. Иду в ванную, чтобы ополоснуть лицо водой. Красные прожилки паутиной оплели белки моих глаз. На фоне бледной кожи ярко горят веснушки. В зеркале отражается пробковая доска со множеством приколотых к ней записок, вырезок из журналов и прочей ерунды.

В центре висит глянцевая, поблекшая с годами фотография, на которой изображено все наше семейство рядом с Самым Уродливым Лосем в мире. Осторожно отцепляю и ее и беру двумя пальцами за края, стараясь не оставлять отпечатков. На обратной стороне фотографии аккуратным маминым почерком написано: «Зоопарк Сан-Диего, август 2002 года». При виде наших улыбающихся лиц меня охватывает печаль.

Я проспала всего несколько часов, скоро взойдет солнце. Мне бы стоило вернуться в постель, поспать еще, но нельзя. Только не сейчас. Нужно выяснить, кто написал этот «ту-ду лист» — Анжела или все-таки я сама? Жива моя сестра или нет? Я слишком долго шла по ложному следу, пора уже получить хоть какой-то результат.

Я снова начала грызть ногти, хоть и избавилась от этой дурной привычки лет в тринадцать, когда Анжела рассказала нашим одноклассникам, что я ем заусеницы. Сажусь за стол и проверяю свою электронную почту. Потом перехожу к эссе Анжелы, найденным Жан-Люком в архиве Сорбонны. Открываю одно из них и перечитываю первую страницу.

Анжела пишет в нем о тяжелом положении парижских бездомных, особенно лиц пожилого возраста, во время экстремальных погодных условий: жары летом и холода зимой. Все это должно что-то означать. С какой стати моя взбалмошная сестра вдруг взялась за такую серьезную тему уже в первый год обучения в Сорбонне? Она пришла к выводу, что при более рациональном городском планировании эту проблему можно было бы решить.

Божественное расследование. Очередная попытка разобраться в хитросплетениях парижской жизни Анжелы приводит к тому, что я начинаю грызть ногти уже на другой руке. Анжела мечтала о том, чтобы мы с ней научились общаться на эфирном уровне, как она описывала это в своих первых письмах ко мне. Еще в детстве она вообразила, что мы, как супергерои, можем использовать эту способность, когда необходимо. И так и не бросила эту выдумку.

Социальное обеспечение. Население. Бордели. Приюты. Экстремальная жара. Смерть. Мои ноги снова подкашиваются, и я опускаюсь на пол, прямо на стопки разных бумаг, отложенных для поисков. Квитанция о посещении борделя лежит в одной стопке с буклетом о крипте Нотр-Дама. Пометки, оставленные на них Анжелой, ничего мне не дали. Вполне возможно, что Анжела сделала их без всякой цели и в них нет никакого скрытого смысла.

В другой стопке собраны ключевые фразы из записных книжек Анжелы, ее электронные письма ко мне, а также фотография «Врат ада».

Нарциссизм. Запутанные подземные туннели. Близнецы — молодцы.

Растянувшись на бумагах, устилающих деревянный пол, я переворачиваюсь на спину и закрываю глаза. Пытаюсь настроить свой разум на одну волну с Анжелой. Точно так, как этого хотела она. Но вместо общения на эфирном уровне выходит обыкновенная истерика. Слезы потоком льются из глаз, ощущение вины наваливается на меня, когда я оглядываю замутненным взором груды бумаг, на каждой из которых, вполне возможно, таится еще одно послание Анжелы, которое я не смогла обнаружить. Все это время я гонялась за призраком своей сестры, шаг за шагом приходя к пониманию того, что абсолютно не знаю ее. Наконец соленые потоки высыхают на моих щеках, а в голове возникает газетный заголовок, увиденный в первый день пребывания в Париже. «Traffic» — тогда я подумала, что это статья о дорожном движении и пробках, но теперь понимаю, что речь шла о торговле людьми, которую называют этим же словом. Пораженная этим фактом, я поднимаюсь на ноги.

Если задуматься, везде, куда ни глянь, были намеки. Миниатюрный телевизор в такси с бегущей строкой, в которой говорилось о торговле людьми. Слова мадам Чан о том, что катакомбы — это и туристическая достопримечательность, и биржа торговли людьми. Хьюго даже упомянул, что полиция закрыла все входы для посторонних.

Психопаты подкрадываются незаметно. Жан-Люк сначала преследовал мою сестру, а потом взялся за меня. Как любой хищник, он старался подобраться поближе, открыто следуя за мной, уверенный, что жертва его не обнаружит. Неужели он из банды торговцев людьми? Возможно, исследуя катакомбы, Анжела наткнулась на один из туннелей, которые использовались для проворачивания грязных делишек, и попала в поле его зрения. Как и говорит инспектор Валентин, в преступлениях нет ничего личного. Мужчин и женщин похищают без всякой системы. Торговцам людьми не нужен кто-то конкретный, им нужны лишь тела.

Я одеваюсь как можно тише, натягиваю джинсы и рубашку с длинными рукавами. Паспорт уже лежит во внутреннем кармане сумки, туда же я кладу электрошокер. Мои мысли обращаются к Хьюго, но он не тот человек, который мне сейчас нужен. Ни Хьюго, ни Себ, ни Валентин, ни даже Нур мне сейчас не помогут. Стараясь производить как можно меньше шума, спускаюсь по лестнице, надеясь, что поступаю правильно.

Чан все еще в своем сценическом костюме: белое трико и красная виниловая юбка, в которой она стояла за диджейским пультом, но неоновый макияж уже смыт. Она открывает дверь и ахает.

— Шейна? Что случилось?

Я не сразу могу ответить. Семейное фото с пробковой доски Анжелы и воспоминание о том счастливом времени придает мне сил.

— Мне нужно попасть в катакомбы. Вы можете помочь?

Уголки ее полных губ слегка приподнимаются в улыбке.

— Ты ведь шутишь, правда? Сейчас глубокая ночь. У меня и так был довольно длинный вечер.

Она склоняет голову набок, и ее шейные позвонки издают легкий щелчок.

— Знаю, извините, что так поздно. Я была в клубе и слушала ваш диджей-сет. Вот я и решила спросить. Вы были так круты…

— Была? — Чан поднимает тонкие брови. — Ты знакома с тем грубияном, который назвал меня старухой? Кажется, я тебя видела с ним.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, что разговор сворачивает не в то русло.

— Нет, я его не знаю. Я немного знакома с его другом, а сам он грубиян, тут я с вами абсолютно согласна.

Крошечная нога в тапочке постукивает по земле.

— Ну, он не совсем не прав. Я действительно в три раза старше него.

Широко открыв дверь, она жестом приглашает меня войти.

— Я с тобой. Сейчас только надену свои походные ботинки и возьму кое-какие вещички.

— Спасибо вам!

Чан усмехается.

— Маджонг — не единственное мое хобби, Шейна. Думаю, настало время для нового приключения.

От кого: Анжела Дарби

Кому: Дарби, Шейна

Тема: новости № 2

До восхода солнца еще целый час. В полутьме я едва узнаю свою улицу, хотя уже целую неделю живу здесь. Такси Матье нигде не видно. В руке я держу нашу фотографию, снятую с доски Анжелы, и время от времени подушечкой большого пальца касаюсь ее острого уголка, чтобы удостовериться, что все происходящее — не сон.

На фото наша семья стоит рядом с Самым Уродливым Лосем в мире. Зоопарк Сан-Диего. Нам с Анжелой по восемь лет. На деревянном щите нарисован жутковатый лось (весь в бородавках, проплешинах, кривой, корявый), а на месте морды — овальный вырез, куда любой посетитель зоопарка может просунуть свое лицо и сфотографироваться. На щите надпись: «Такого только мама любит!» Когда нам надоело хохотать над своими рожами на фотографиях, которые сделала мама, она отвела нас в сторону и серьезно сказала: «Никогда и никому не позволяйте говорить, что вы не заслуживаете любви». Теперь, взяв этот снимок, я вспомнила ее слова. Когда же я успела забыть их?!

В другой руке у меня сложенный вдвое листок бумаги, который весит, как кирпич. Записка от Валентина, обнаруженная под дверью квартиры. Должно быть, он приходил, пока я была в отключке. Вдалеке появляются желтые огни. Я прижимаю руки к бокам, чтобы согреться.

Пронизывающий холод заползает под рубашку и джинсы. Ледяной пот струится по спине. В воздухе так много влаги, что кажется, будто в горло засунули мокрый носок. Мы здесь минут пять, но все это время я борюсь с желанием броситься обратно к люку.

— Все в порядке?

Чан светит фонариком мне под ноги. Тени падают на ее лицо, делая его похожим на маску, изборожденную морщинами. Странно, при свете дня их почему-то не было видно. От страха хочется кричать, но я ведь сама заварила всю эту кашу. Считаю до десяти и немного успокаиваюсь.

Напрягаю слух, чтобы услышать, не пытается ли кто-нибудь еще открыть люк, но нас окружает полная тишина. Посветив назад фонариком-брелоком, висящим на цепочке с ключами Анжелы, убеждаюсь, что за нами никто не идет. Но Матье или Жан-Люк могут наброситься на нас из-за любого угла. Ведь Матье наверняка знает про этот вход в подземелье.

— Пойдем дальше, — наконец выдыхаю я. Если долго стоять на месте, то кажется, что потолок опускается, а стены сжимаются, подступая все ближе и ближе. Чан кивает, поворачиваясь вперед, оставляя меня наедине с моими чертовыми мыслями.

— Пока не окажешься здесь, не знаешь, как себя поведешь, — наконец говорит она, — некоторым здесь нравится. Другим… не очень. Назови еще раз координаты.

— Сорок восемь градусов, пятьдесят три минуты, пять целых семь десятых секунды северной широты, два градуса, двадцать минут, одна секунда восточной долготы. Мне не нужно заглядывать в свои записи, координаты из божественного расследования Анжелы я заучила наизусть.

Чан разводит руки в стороны, касаясь противоположных стен.

— Сорок восемь градусов, да? Нам придется пройти под рекой. Это моя любимая часть подземелья. А что это за координаты? Откуда они у тебя?

— Я нашла их в компьютере Анжелы и думаю, что там зарыты сокровища.

Чан смеется. Звук ее голоса тает в темноте.

— Не верь всему, что читаешь в интернете.

Минут пять мы идем по наклонному коридору, спускаясь все ниже и ниже под землю, и эти минуты кажутся вечностью. Кое-где из гладкого потолка торчат куски скалы, и у меня появляется уникальная возможность полюбоваться архитектурой туннелей. Чан рассказывает, как она впервые оказалась здесь со своим мужем, они тогда увлекались исследованием пещер на юге Франции. Интерес к спелеологии и привел их в парижские катакомбы. Подозреваю, она говорит все это лишь для того, чтобы меня успокоить. Но у меня опять начинается приступ клаустрофобии, и мне снова становится нечем дышать. Кружится голова, к горлу подступает тошнота, такое состояние я испытывала всего пару раз в жизни: когда у меня был мононуклеоз и после употребления испорченной устрицы. Я останавливаюсь и прислоняюсь к стене. Чан в это время рассказывает о людях, которых водила по катакомбам. Очень хочется надеяться, что все они вышли отсюда живыми.

Мы перешагиваем через кучу мусора, обертки от фастфуда и старую подушку. Подземный хостел для бездомных. Идем по старому канализационному желобу. К счастью, туннель пуст, и, похоже, им не пользовались целую вечность. Я обхватываю себя руками, пытаясь согреться и успокоиться. Чан заворачивает налево и резко останавливается.

— Что случилось? — спрашиваю я, подойдя к ней.

В куполообразной нише из нескольких десятков черепов сложен большой крест, под которым зияет вход в уходящий вниз туннель. Я хватаюсь за сердце:

— Неужели нам туда? — и показываю лучом фонарика на черную бездну под крестом.

Чан прочищает горло:

— Нет, нам правее. Сначала спустимся по старому канализационному туннелю к реке.

Я киваю и иду за ней в правый проход. Черепа встречаются все чаще и чаще. Чан проходит мимо, не обращая на них никакого внимания. Бетон под ногами уступает место грязи и лужам. Я пытаюсь думать о чем-нибудь приятном, повторяя про себя разные мантры.

Это совсем не тот темный шкаф, в котором Анжела заперла меня однажды. Это могильник шести миллионов неизвестных парижан.

По мере того, как мы опускаемся ниже под землю, лужи становятся все больше и глубже. Я стараюсь не думать о том, где нахожусь и что делаю, чтобы не перехватило горло. Глубоко дышу через нос. Капля воды падает на лоб. Здесь еще прохладнее, чем было вначале, и рубашка с длинными рукавами меня абсолютно не греет.

— Далеко еще до реки? — спрашиваю я.

— Мы уже под рекой, — доносится до меня голос Чан откуда-то издалека.

Позади падает камень. Оборачиваюсь, но луч фонарика высвечивает лишь грязь и лужи. Вспоминаю, что говорила мама: «Шевели ногами, Шейна»; Перехожу на бег, чтобы догнать Чан. Прикусываю губу. На языке появляется металлический привкус, признак того, что я жива. Жива. И, надеюсь, в здравом уме.

— Чем ты занимаешься в Америке, Шейна?

Путь нам преграждают лежащие в грязи бетонные плиты, и Чан, забравшись на них, подает мне руку. Со стороны это наверняка выглядит довольно смешно: крошечная мадам Чан помогает здоровенной Шейне.

— С понедельника начинаю учиться в медицинской школе, — взобравшись на плиту, отвечаю я.

— Ух ты. Здорово. Мы, конечно, только познакомились, но мне кажется, тебе эта профессия отлично подходит. А судьей никогда не хотела стать? Или диджеем?

— Нет, ни в коем случае. Ой, помогите!

Я скольжу вниз по наклонной плоскости, еще секунда — и грохнусь в грязь. Чан хватает меня за руку, и с ее помощью я удерживаюсь на ногах.

— Рада, что будешь учиться в медицинской школе?

Мы продолжаем двигаться вперед в полутьме. По какой-то причине я почувствовала симпатию к Чан в первую же минуту знакомства, а игра в прятки с полицией сблизила нас еще больше. Молча обдумываю ответ.

— Наверное, да. Хотя, честно говоря, не знаю. Родители так хотели, и вот я, можно сказать, выполняю их последнюю волю.

Чан прищелкивает языком.

— Извини, не знала, что их уже нет. А чем бы ты занялась, если бы в понедельник не нужно было идти на учебу?

Осталась бы здесь? Нанялась бы официанткой в ресторан в Ла-Хойе, где мы праздновали поступление в медицинскую школу? Вспоминая последние три года своей жизни, я понимаю, что больше всего мне нравилось работать добровольцем в госпитале для ветеранов. Не имея лицеи-зим, я занималась не столько медициной, сколько административной работой, и это оказалось гораздо интереснее, чем ожидалось. Просматривала анкеты пациентов, иногда помогала разбирать юридические документы. Все это занимало мой склонный к анализу мозг.

— Может быть, пошла на юридический.

— Это заметно.

— Чан, как вы умудрились так хорошо изучить эти туннели? Методом проб и ошибок?

Чан хохочет.

— О да! Много было ошибок. Мы с друзьями заинтересовались катакомбами еще в восьмидесятые. Тогда в городе не было столько такси, концерты заканчивались уже ночью, и потом начинались всякие приключения. Ну, и раз это были восьмидесятые, то, конечно, мы употребляли всякие вещества, поэтому часто возвращались из клубов домой по этим туннелям, чтобы не встречаться с полицией. Катакомбы были тогда весьма оживленным местом, с кем я только здесь не сталкивалась.

Мы выходим к куполообразному залу-перекрестку, от которого в разные стороны расходится несколько коридоров. Чан светит фонариком на стены, выхватывая из темноты граффити, имена и даты, написанные разными цветами. Своеобразный визуальныйдневник подземного тайного общества. Под стеной валяется брошенный баллончик с краской. Все выгладит довольно впечатляюще, я даже на какое-то время забываю о своих страхах. И тут мне в глаза бросается граффити — острые углы и черточки над перевернутыми греческими буквами. Послание от Анжелы, адресованное только мне:

Я здесь.

— А потом почти все входы в туннели закрыли, — продолжает Чан. — На правом берегу вообще не осталось ни одного. А теми, что остались в южной части Парижа, пользуются лишь такие авантюристы, как я, да еще торговцы людьми, и с ними лучше не встречаться.

Чан продолжает болтать, направляясь в левый коридор, но я остаюсь на месте. Такие авантюристы, как я. Или как Анжела. Она знала об этом входе в подземелье. И она оставила мне подсказку. Значит, я на верном пути. Я здесь.

Мы идем по узкому проходу, украшенному костями, пока не оказываемся в круглом зале, выложенном черепами. Впалые скулы и пустые глазницы образуют аккуратные ряды. Здесь тоже сходится несколько туннелей, но входы в них заколочены досками, открыт только один слева. На каменной табличке, установленной над узким входом, видны буквы:

ARRBTE

C’EST ICI L’EMPIRE DE LA MORT

Стой спокойно.

Putain merde mais vas-y tu sais bien ce qui t‘attend[67].

Стой спокойно, ты, глупая сука.

Затхлый запах наполняет мои ноздри, будто я в библиотеке или в кладовке. Или снова в школе. Я глубоко дышу, закрыв глаза, прислушиваясь. Тишина оглушает.

Наконец, решаюсь открыть глаза.

Толстые деревянные балки поддерживают земляной потолок — единственный барьер между нами и толщей земли, готовой в любую минуту обрушиться, чтобы похоронить нас.

— Шейна? — шепчет Анжела. — Ты меня слышишь?

В ответ я могу лишь стонать, лежа на земле. Все тело пульсирует болью, которая особенно дает о себе знать в районе ушибленного локтя. Себ наложил шину, но локоть все равно распух, как бейсбольный мяч.

— М-м-м…

— Шейна, — снова раздается голос Анжелы. — Себ ушел в больницу за антисептиком. Мы одни. — Сестра говорит медленно, будто через силу.

Ее слова возвращают меня в реальность, и я снова ощущаю приступ паники, которая сдавливает грудь и выжимает слезы из глаз. Мы одни, и обе получили травмы: я видела, что Анжела хромает.

Перекатываюсь на бок и пытаюсь сесть. Руки и ноги стянуты пластиковыми наручниками, которые, кажется, вот-вот разрежут кожу.

— Давно? — спрашиваю я, растирая запястья пальцами.

— Минут пять назад, — говорит Анжела.

Я поднимаю голову и едва не кричу от страха. На стене напротив Анжелы висят два одинаковых скелета, как зеркальное отражение друг друга.

— Ты что, забыла, где мы? — спрашивает она.

Я качаю головой, вспоминая исследования Анжелы. Комната, заполненная берцовыми костями, комната, посвященная солдатам, и комната, полная костей близнецов. Комната близнецов.

— Нет. Просто запуталась.

Книги, химикаты в гигантских бутылях, строительный прожектор, электрические шнуры и аккуратные мотки кабелей — все это свалено в углу и отбрасывает на потолок причудливые тени. Одна из стен целиком сложена из костей, плотно пригнанных одна к другой. Над моей головой на стене из утрамбованной земли висит прибитый гвоздями прямоугольный кусок войлока. К этой импровизированной доске пришпилены газетные статьи, рукописные заметки и карты, на которых красной ручкой обведены какие-то объекты. Большой, высотой до колена генератор занимает угол рядом с холодильником, за стеклянной дверью которого видны десятки флаконов, пузырьков и колб, заполненных разными жидкостями.

Когда мы пришли сюда, я попыталась вырваться и выскочила обратно в коридор, но Себ быстро схватил меня и сказал, что достанет меня и из-под земли.

— Надо выбираться отсюда.

Анжела пытается развязаться. Она сидит в паре метров от меня, прислонившись спиной к сложенной из костей стене. Кости глухо постукивают в такт ее судорожным движениям.

— Он скоро вернется… Больница в соседнем округе.

Меня охватывает ужас. К шести миллионам неизвестных вот-вот добавится еще два.

— Шейна, — шипит Анжела. — Очнись!

В глазах мутится. Я знаю, что уже полтора дня здесь. Себ сказал, что ждет, когда в больнице будет пересменка, чтобы воспользоваться этим и вытащить оттуда какое-то нужное ему для опытов оборудование.

Всего через несколько часов мой самолет улетит домой без меня. Меня исключат из медицинской школы, с моими мечтами будет покончено. И с жизнью, возможно, тоже. Анжела и так уже считается мертвой. Так что все, что я сделала за эту неделю, было напрасно.

— Анжела, — мой голос звучит так, будто кирпич трут наждачной бумагой, хотя Себ несколько раз поил нас через соломинку. — Расскажи, что с тобой случилось?

Она тяжело вздыхает.

— Я пыталась предупредить тебя. Даже написала это предупреждение на нашем с тобой языке. Но ты же никогда меня не слушаешь.

Горечь, звучащая в ее голосе, будто отбрасывает нас на три года назад, к гибели родителей. Я до сих пор не могу прийти в себя от этой неожиданной встречи с Анжелой, произошедшей при столь безумных обстоятельствах, которые привели к смерти мадам Чан.

Чан. Мое сердце сжимается при мысли о ней. Нет никакого сомнения, что она мертва. Я сама слышала, с каким глухим стуком ее тело рухнуло на землю после удара Себа.

— Я получила твою записку, — говорю я. — Но она была такая короткая. А Себ… Мне ведь нужен был проводник… Он ловко меня одурачил. Я думала, что он твой парень… Прости.

Мои слова звучат отрывисто, но не потому, что я злюсь на Анжелу, а потому что чувствую себя полной дурой. Она же сказала мне не верь никому, а я повела себя как идиотка. И подвела нас. От осознания этой мысли у меня перед глазами все расплывается. А воспоминание о поцелуе с Себом в тот день в парке лишь добавляет отвращения к себе.

Анжела вся дрожит. Когда Себ связал нас и вывел на свет, меня потрясли ее ввалившиеся щеки. Ведь они всегда были пухлыми. Наша китайская бабушка называла их пухленочками, а шотландский дедушка любил ласково пощипать за них.

— Это я виновата, — шепчет Анжела. — Это я втянула нас в эту историю. Думала, что Себ охотится только за мной, и понятия не имела, что ему нужны обе. Я была опустошена после смерти родителей и очень злилась на тебя, да и сейчас злюсь. И с Себом сблизилась только из-за того, что мы с тобой не общались.

Я делаю паузу, позволяя ее словам проникнуть в сердце. Мы никогда еще не говорили о нашей семейной трагедии.

— Тебе не нужно ничего объяснять. Последние три года были тяжелыми для нас обеих. Я тоже вела себя не лучшим образом.

Анжела возмущенно фыркает в ответ.

— Ух ты! Наша идеальная Шейна подвергает себя самокритике! Открывайте шампанское — у нас тут угрызения совести.

Ее слова оглушают меня, как пощечина.

— Что?

— Ты не понимаешь, — яростно говорит она. — Себ никогда не был моим парнем, это вовсе не какая-то ссора между любовниками. У нас было всего одно свидание. Как раз перед тем, как он запер меня в катакомбах.

Анжела подтягивает колени к груди, а я ошеломленно смотрю на нее.

— Не понимаю.

Она переводит взгляд на двух скелетов на стене.

— Я познакомилась с ним месяц назад, но он уже некоторое время наблюдал за мной. Думала, он тоже один из стажеров. Согласилась поужинать с ним, просто чтобы познакомиться. А на следующий день, во время стрельбы, он нашел меня в библиотеке, где я пряталась за шкафом. Сказал, что поможет мне выйти. Но вместо этого привел сюда. Скорее всего, он просто ждал подходящего момента, чтобы сделать свой ход. Я сбежала, когда он ушел на дежурство в больницу, где подрабатывает.

Мысленно заполняю паузы между предложениями, и ужас леденит мне грудь. Ее похитили. Избили. Запугали. Хочется бежать, спрятаться куда-нибудь от этих слов, от того, что она пережила. Воспаленные глаза снова щиплет от слез.

Анжела продолжает.

— Он знал, что у нас с тобой больше никого нет. Все заранее проверил.

— Но почему ты просто не пришла и не рассказала мне все это? Зачем надо было ждать, пока мы окажемся в ловушке под землей? Почему не обратилась в полицию?

Анжела вздыхает.

— Себ забрал мой паспорт. Сказал, что обставил все так, будто я убила подругу, так что если я сбегу, то не смогу уехать из Франции или попросить о помощи.

— Подругу — это Ману? Но ты могла бы объяснить все в полиции, они бы поняли.

Она делает паузу, подтверждая мою догадку.

— Это вряд ли. Я пыталась прийти к тебе в первый же день, когда ты приехала. Ждала на улице, пока в квартире не зажегся свет. Но тот, бездомный, который дежурил у наших дверей, попытался схватить меня. Его, видимо, нанял Себ. Каждый день он ждал меня у входа, а потом следил за тобой повсюду, куда бы ты ни пошла, надеясь найти меня. Я знала, что по отдельности мы будем в большей безопасности, и не приближалась к тебе. Оставалось только верить, что ты сама найдешь меня.

Тот вопль в первую ночь. Это был крик Анжелы. Она была там, прямо под окном. Нас разделяли только два лестничных пролета и наемник Себа.

— А я еще дала этому козлу мелочь.

— Вот уж не знала, что ты такая щедрая.

Я вспоминаю, как он чудесным образом мгновенно исцелился от хромоты, когда его прогнала полиция.

— И тогда ты оставила мне сообщение под ковриком у дверей Нур и велела пойти в ночной клуб, включив это посещение в список дел. Ты хотела, чтобы я познакомилась с Чан?

— Да. — Мы замолкаем, собираясь с мыслями. — Какой сегодня день? — наконец спрашивает Анжела.

— Не уверена. Суббота или воскресенье, двадцать девятое июля. Я должна была вылететь сегодня вечером.

Грязь забралась подджинсы, под рубашку, забилась под ногти, она проникает везде, хороня меня заживо.

— Как тебе удалось сбежать?

Анжела наконец смотрит мне в глаза.

— Просто повезло. Он ушел зачем-то в больницу и забыл на столе ножницы, и я смогла освободиться. — В ее голосе звенит надрыв. — Я не хочу умирать здесь. Особенно после того, как мне уже удалось один раз сбежать. И не хочу, чтобы ты умерла вместе со мной.

— Что?

— А больше всего, — продолжает она, и ее голос становится хриплым, а глаза влажными, — я не хочу умереть, не услышав, как ты признаешься во всем.

Я затаила дыхание. Ее слова повисают в воздухе. Каждый мускул в моем теле напрягается, опасаясь того, что она скажет дальше.

— Тетя Мередит рассказала мне об этом сразу после похорон. Я давно все знаю. Ты попросила родителей заехать за тобой, потому что напилась. Опять. И по дороге они попали в аварию.

Холодный стыд облаком боли окутывает мое тело. Мне нечего на это ответить. Призрачный вкус бурбона смешивается с запахом колючего шерстяного одеяла, под которым я лежала, когда позвонил полицейский. Краткое и сухое резюме Анжелы — как удар под дых. Больше всего на свете хочу сказать ей, что она не права. Но не могу.

В ту пятницу у меня было свидание с каким-то парнем, и я перебрала. Тем летом я по уши погрузилась в онкологические исследования, пытаясь написать статью в какой-нибудь авторитетный журнал, чтобы к началу учебы в медицинской школе у меня за плечами уже были научные публикации. Но, если быть честной, я и до того прибегала к алкоголю, чтобы снять стресс. Мама вечно твердила: «Позвони, если не сможешь вести машину, дорогая. Мы заедем». Перед Джинеси-авеню в них врезался фургон доставки выпускных венков, водитель которого заснул за рулем. Их машина рухнула вниз с обрыва. Так и не дождавшись их, я вызвала такси, а дома отключилась на диване, не в силах подняться в спальню. Продрыхла пять часов, пока меня не разбудил звонок из полиции.

Это было обычное дело: я звонила папе с мамой, и они приезжали, чтобы забрать меня после отмечания сдачи очередного экзамена, дегустации вин, дней рождения друзей в Дель-Маре. Они всегда приезжали за мной. Кто хорошо работает, тот хорошо отдыхает — этой эгоистичной мантрой я оправдывала себя каждый раз. Я знала, что они всегда приедут за мной куда угодно, в любое время.

— Все эти три года я обвиняла тебя в их смерти, — признается Анжела, и по ее щекам текут слезы. — И, честно говоря, все еще не простила. Мне очень жаль, я понимаю, что это звучит ужасно, но это правда.

— Все это время, — тихо говорю я, — я думала, что ты злишься на меня из-за дома.

— Ну, и из-за этого тоже. Я не шутила, когда говорила, что хочу его продать. Слишком много с ним связано тяжелых воспоминаний.

— Ты что, не понимаешь? — Я возмущенно трясу головой. — Я не могу этого сделать, пока ты не вернешься домой. Мне нужно было, чтобы мы попрощались с ними вместе, ведь ты же не приехала на похороны. Мне нужно было сказать тебе правду в глаза.

— Дело в том, что я все прекрасно понимаю, — Анжела отрывисто смеется. — Я хочу простить тебя. Хочу двигаться вперед, потому что это не твоя вина, что они погибли. Но не знаю, как это сделать.

— Анжела… — мой голос срывается.

Не могу передать словами, как сильно мне хочется, чтобы она сказала, что все хорошо, что она прощает меня после трех лет страданий в одиночестве. Когда мне сообщили, что Анжела умерла, я поняла, что никогда не получу прощения. Но увидев ее послание ко мне на доске, я вновь обрела надежду на это, и от переполнявших меня эмоций тогда едва не рухнула на пол.

Успокойся. Compter jusqu’a dix. Надо начать сначала.

— Анжела, прости меня… за все. За маму и папу. За то, через что тебе пришлось пройти здесь, но нам сейчас нужно сосредоточиться. Куда ты пошла, когда сбежала?

— Домой. Открыла дверь запасным ключом, который прятала в вестибюле, захватила немного наличных, которые хранила на всякий случай, написала тебе сообщение на доске, сделала закладку к своему сообщению в блоге, чтобы ты могла ее найти, и засунула под шкаф чеки. Я знала, что ты будешь искать везде и что Себ свяжется с тобой, чтобы заманить сюда. Он сказал мне, что украл тело из больничного морга и сбросил его в реку, чтобы все думали, что это я.

Я с содроганием вспоминаю запах гниющей, пропитанной водой плоти. Однако, взглянув на ноги Анжелы, я замечаю, что на ее лодыжке действительно присутствует символ Близнецов.

— Потом, — продолжает она, — я пряталась в катакомбах, надеясь, что он не станет искать меня здесь. Я думала о том, что бы ты сделала в моей ситуации, Шей. Ты всегда была такой рациональной. Но даже ты не смогла бы найти выхода из сложившейся ситуации.

— Это точно. Но зачем ты написала, что тебя преследовал Жан-Люк? Я была уверена, что это он похитил тебя.

— Возможно, этот вопрос лучше задать мне. — В дверном проеме появляется Себ. Он бросает на землю большую холщовую сумку, набитую какими-то тяжелыми предметами. — Ведь это я написал.

Мы смотрим на него: два одинаковых застывших лица. Сквозняк проникает в длинные рукава моей рубашки, и по коже бегут мурашки. Как долго он там стоял? Пытаюсь поймать взгляд Анжелы, но она упорно смотрит в потолок. Себ входит в комнату.

— Вчера вечером вечеринка была hyper chouette! Звучит знакомо?

Самодовольная ухмылка кривит его рот.

Пытаюсь вспомнить письмо дословно, и в памяти всплывает фраза, которая меня тогда покоробила. О том, что у французов нет глазков в дверях. Я тогда подумала, почему Анжела написала «глазков в дверях», а не «дверных глазков», и решила, что после трех лет, проведенных во Франции, она стала подзабывать родной язык.

Себ подходит к стоящему в углу генератору и включает его. Металлическая коробка с утробным рычанием оживает.

— Мой визит в больницу был успешным, так что можно перейти к следующему этапу.

Прежде чем я успеваю опомниться, он подходит ко мне, выхватывает шприц и задирает мой рукав. Потом наклоняется ниже и говорит почти дружелюбно:

— Шейна, пора сделать анализ крови.

На экране ноутбука — узкий коридор, ведущий в подземную лабораторию Себа; в нижнем правом углу видна ближайшая к лаборатории развилка. Войти или выйти незамеченным не удастся. Еще одна камера висит у меня над головой.

Себ раскладывает инструменты на полках стального шкафа, разговаривая с нами через плечо.

— Ну вот, теперь все готово. Анестезия, антибактериальные салфетки, антисептик.

— Пожалуйста, не делай этого. Ты ведь можешь отпустить нас.

Он молча возится с пластиковыми бутылками. Потом говорит едва слышно:

— Нет. Не могу, Шейна.

— Конечно можешь! — продолжаю я бодро, расслышав неуверенность в его голосе. — Отпусти нас — и обещаю, что мы не пойдем в полицию до тех пор, пока ты не скроешься.

Он запрокидывает голову, будто изучая потолок. Затем подходит к Анжеле, хватает ее за запястья и тащит к соседней стене. Подняв с земли цепь, он перекидывает ее через связанные руки Анжелы и пристегивает металлическим замком к крюку, торчащему из стены. Положив ключ в карман, он поворачивается в мою сторону.

— Пожалуйста, Себ. Ты… ты ведь хороший человек. Ты не должен этого делать! — кричу я, пока он неторопливо подходит ко мне.

Он резко останавливается передо мной, как в тот день, когда он застал меня на Елисейских Полях за покупкой широкополой шляпы.

— Взгляни на эту сцену, Шейна. Разве ты могла себе представить такое, только прилетев в Париж?

Он заливается громким неестественным смехом, который вдруг резко обрывается. Я вспоминаю угрюмое выражение лица Себа во время нашей встречи и его покрасневшие глаза. Тогда я думала, что он плакал из-за Анжелы.

— Конечно нет! Я думала, что ты мой друг, Себ. Думала, что ты позаботишься обо мне.

Он сдвигает брови, и какая-то тень того, первого дня вдруг пробегает по его лицу.

— Единственная моя забота — это найти лекарство.

— От рака?

— Да уж, от рака… От химического оружия, — шепчет Анжела, поджав под себя ноги и прижавшись к стене.

Себ смотрит куда-то поверх моей головы.

— Совершенно верно. Мой брат погиб от него. Я смотрел, как он умирает, и был не в силах ничем помочь. Оставалось только смотреть.

Валентин говорил, что Батист Брони погиб от отравления горчичным газом. Делаю медленные вдохи и выдохи, считая секунды и не желая мешать воспоминаниям Себа.

— После смерти Батиста я потерял покой.

— Что ты имеешь в виду?

— Я повсюду видел его в Париже. В толпе, в магазине, в парке, в этих катакомбах. Он встречался мне везде. Я боялся, что схожу с ума. Стал ненавидеть людей. Почему они все продолжают жить, когда Батист умер?! Это несправедливо. Почему они живы, а моего брата нет?! Это неправильно.

Его руки сжимаются в кулаки, и я борюсь с желанием отодвинуться от него подальше.

— И что ты сделал?

— Я обратился к тому, что знаю лучше всего. К науке и поиску лекарства. Сначала изучил все существующие теории борьбы с последствиями применения разных видов химического оружия. Потом я понял, что наука в этом вопросе зашла в тупик и уже давно не предлагала ничего нового, и решил начать свои исследования. И тут наткнулся на любопытный факт. Реакции однояйцевых близнецов — людей и подопытных животных — на различные химические вещества были похожи. Но как найти ресурсы для продолжения этих исследований?

Мы с Анжелой переглядываемся, но не решаемся прервать его монолог.

— Однажды здесь, в туннелях, я встретил бездомного. Мы разговорились, и он упомянул, что у него есть брат-близнец. И тут я понял, что это мой шанс. Я завел его подальше в глубь лабиринта и провел на нем свои первые опыты, прекрасно понимая, что искать его никто не будет. Взял у него образцы крови, мышечной и костной тканей и отнес их в лабораторию. Но там проводить исследования было не очень удобно, поэтому я постепенно переправил все необходимое оборудование сюда.

Холодный страх пауком проползает по моей коже, когда я представляю, что нас ждет. Облизываю губы и пытаюсь осмотреть комнату в поисках какого-нибудь оружия. Ведь я еще не закована в цепи, в отличие от Анжелы.

— Сначала у меня ничего не получалось, — продолжает Себ, — Но потом я понял, что давал подопытным слишком много анестезии во время процедур, чтобы они не кричали и не мешали мне работать. Тогда я пожертвовал милосердием и отказался от анестезии.

Он сжимает губы, словно желая показать свою твердость.

— И сколько у тебя было таких… подопытных?

Шкаф с инструментами, которые можно было бы использовать в качестве оружия, стоит слишком далеко от меня. Не достать.

— Много. Есть теория, что один из близнецов всегда чувствует, если другому плохо. Я решился ее проверить. Сначала я сосредоточился на обыкновенных, разнояйцевых близнецах, но вскоре понял, что… — он смотрит мне прямо в глаза. — Что мне нужны одинаковые особи, такие как вы. Более качественные, однояйцевые.

Все эти люди. Четыре трупа до моего приезда и три после.

— Значит, ты и есть тот серийный убийца, которого разыскивает полиция, — выдыхаю я.

Себ выпрямляется во весь рост.

— Прошу любить и жаловать. Все они — два бродяги, плотник, женщина, которую я нашел через больничную картотеку, и эта цыганка, — все они славно послужили делу науки. Я почти нашел лекарство.

— А зачем ты убил Леруа? Ведь у него не было брата-близнеца.

Вспоминаю, как Валентин прятал в карман ножницы и как я заподозрила его в убийстве Леруа. Теперь-то ясно, что он этими ножницами разрезал путы на трупе.

Из груди Анжелы вырывается рыдание; похоже, она не знала, что директор ее программы убит. Лицо Себа снова напрягается.

— Я не хотел причинять боль Анжеле. Ей предназначалась совсем другая роль, чем остальным подопытным. Вы можете мне не верить, но убивать ее не входило в мои планы. Я не маньяк, — говорит он, глядя поочередно то на меня, то на Анжелу. — Поэтому, когда она сбежала, я пошел к Леруа, полагая, что он может знать, где ее искать. Но он оказался очень подозрительным. Стал задавать много лишних вопросов. И мне пришлось его убрать.

Я молчу. Не знаю, что сказать. Себ потерял на войне брата, а вместе с ним, возможно, и рассудок. Теперь его единственная цель в жизни — найти лекарство. И ради этой цели он готов убивать даже тех, к кому испытывает симпатию.

— А Ману? Она исчезла за два дня до Анжелы, а ее труп появился под раковиной только на прошлой неделе.

Себ пожимает плечами.

— В каждом эксперименте нужен контрольный образец, иначе результат будет недостоверным. До того, как стало ясно, что нужны именно однояйцевые близнецы, я хотел поработать с ее братом. Без него мои выводы были бы, несомненно, неубедительны.

Вспоминаю фотографию этого сердцееда сначала с Анжелой, а потом с Ману. Оказывается, он не ее парень, а брат-близнец.

— Ману считала, что Кристоф уехал в Бельгию из-за меня, — говорит Анжела, глядя на свои грязные кроссовки. — Несколько месяцев она ходила за мной по пятам, умоляя поговорить с ним по телефону, попросить его вернуться в Париж. Она даже украла мой проездной из сумочки, чтобы подвезти меня до дома и по дороге поговорить об этом.

— Найти взрослых близнецов, у которых нет семьи или кого-то, кто смог бы озаботиться их исчезновением, было необычайно трудно, — продолжает Себ, обращаясь скорее к самому себе, чем к нам.

Он подходит к шкафам, стоящим вдоль стены с черепами.

— Представьте мое удивление, когда я узнал, что Маку дружит еще с одним близнецом, причем с однояйцевым близнецом, американкой, которая работает в катакомбах в качестве стажера. Оставалось только выяснить, где она живет, ее интересы, график посещения катакомб. Однажды я увидел, как она выходила из квартиры Ману, и тогда похитил цыганку. Я уже понял, что без своего брата она будет бесполезна, и похитил ее в качестве страховки. Когда Анжела сбежала, Ману стала моим козырем; Анжела не могла обратиться ни в полицию, ни в американское посольство, чтобы получить новый паспорт, так как стала главным подозреваемым сначала в похищении, а потом и в убийстве Ману. Соседка подтвердила полиции, что в день похищения Анжела была у Ману. Оставалось только сделать так, чтобы смерть Ману выглядела подраматичнее, как если бы ее убила близкая подруга в гневе — прямо выстрелом в сердце.

Гнев переполняет меня, когда я вспоминаю уютную гостиную Ману, аккуратные стопки журналов на тумбочке и фотографии в розовых рамках.

— Ты болен.

Себ перестает копаться в ящиках и поворачивается ко мне.

— К счастью, медицина лечит почти все болезни, Шейна. Высшее благо требует моих исследований, и я буду их продолжать, кто бы ни пытался мне помешать. Эти катакомбы использовали для своих опытов нацисты во время Второй мировой войны, ты ведь знаешь?

Он наблюдает за мной, пока я копаюсь в памяти, отчаянно пытаясь что-то вспомнить.

— Лучшим из них был Йозеф Молинаре, — продолжает он. — Настоящий гений и провидец. Врач Третьего рейха, которого союзники вывезли в Бразилию после войны, чтобы он мог там продолжить свои опыты. Именно его эксперименты с близнецами навели меня на мысль о лекарстве.

Герой Себа — не обычный серийный убийца, одержимый манией, а хладнокровный садист, мучитель.

Взвешиваю варианты, как избежать той же участи, что и жертвы Молинаре, но я связана, а моя раненая сестра прикована к стене цепью.

Единственный выход — заставить Себа как можно дольше говорить.

— Ты узнал о Молинаре до или после того, как тебя с позором уволили из армии?

Его улыбка исчезает. Себ смотрит на меня так, словно видит впервые.

— И что же ты сделал? — У меня перехватывает дыхание от собственной смелости. — Похитил афганских близнецов?

Мы ему нужны. Причем живыми. Чан была ему не нужна, и вот теперь она мертва. Мы будем жить, пока будем функционировать.

— Всему виной смерть моего брата, — говорит он, пронзая меня взглядом. — Я был так потрясен его уходом и тем, какой смертью он умер, что ударил офицера, который пытался вытащить Батиста из палатки, чтобы подготовить его тело к транспортировке во Францию.

Мы смотрим друг другу в глаза.

Я вспоминаю наш разговор с инспектором Валентином у него в кабинете: «Вы следите за новостями?» — «Мне сейчас не до этого».

Как ни странно, но я понимаю Себа. Я бы сделала то же самое.

Он ищет что-то в картонной коробке. Может быть, книгу? Нет. Это свежая бедренная кость.

— После увольнения я всерьез занялся исследованиями. И вскоре выяснил, что крысы-близнецы могут выдерживать воздействие нервно-паралитических веществ и высоких доз рицина[68]гораздо дольше, чем обыкновенные крысы. Зародыши человеческих близнецов отличают друг друга от чужеродных организмов еще в утробе матери. Эта способность отличать полезное от вредного не может ограничиваться только этим.

Его голос становится тихим и задумчивым.

— Что делает близнецов сильнее, чем одиночек? Ваша кровь? Или мышечная ткань? Или что-то другое? Я проверил множество вариантов на других испытуемых, и ни один из них не показал такого результата, как…

Он неожиданно замолкает и разворачивается к нам, держа в руках кабель.

— Если бы у других ученых, как у Молинаре, хватило смелости раздвинуть границы дозволенного, тогда, вероятно, Батиста можно было бы спасти.

Я узнаю этот взгляд и этот тон. Во второй день моего пребывания в Париже, когда мы с Себом были в квартире Анжелы, он точно таким же тоном говорил об экстрасенсорных способностях близнецов.

— Это невозможно, — говорю я ему. — Экстрасенсорика, даже если она существует, не имеет отношения к клеточным…

Он наотмашь бьет меня по щеке, и голову заполняет звон, как будто кто-то звонит в колокол внутри моего черепа. Перед глазами всплывает образ: Себ убивает муху, севшую ему на плечо. Без малейших эмоций — не вздрогнул, не поморщился…

— Не стоит меня недооценивать, Шейна. Я найду лекарство, чего бы мне это ни стоило.

Анжела продолжает изображать глухонемую, а Себ поднимает руку, в которой держит нечто вроде шприца с тяжелым цилиндрическим основанием и моторчиком, к которому от генератора тянется длинный шнур.

— Ты готова?

— К чему? — Меня начинает трясти от страха.

— К своей первой татуировке.

Себ присоединяет к шприцу чернильный картридж.

— Ты знаешь, что местные торговцы людьми любят клеймить свой товар? Когда я избавлюсь от ваших тел, полиция увидит эти татуировки на них и дырки от выстрелов в голову и решит, что вы стали жертвами этих бандитов.

Себ нажимает на кнопку, и аппарат включается. Жужжание напоминает звук бормашины, только бесконечно страшнее. Медленно отползаю назад со связанными руками и ногами и прижимаюсь спиной к стене. Себ подходит ближе и хватает меня за левую лодыжку. Стиснув зубы, пытаюсь найти опору, чтобы отпихнуть его, но он уже подносит к моей ноге татуировочный пистолет.

— Не шевелись.

Игла вонзается в кожу лодыжки, я вздрагиваю от боли и начинаю извиваться ужом.

— Лежи спокойно, Шейна! — Себ выключает аппарат и кладет руку мне на икру. — Я не могу делать татуировку на мертвом теле.

Аппарат снова начинает жужжать, и я, чтобы отвлечься, снова бросаю взгляд на стол с инструментами Себа.

Я ошибалась. Так долго ошибалась, что убедила себя в своей правоте. Уверенность Анжелы в том, что мы связаны на эфирном уровне, и мое неприятие этого, моя упрямая вера в противоположные вещи — в науку, логику и в саму себя, вероятно, выросли из нашей реакции друг на друга. Общество постоянно натравливало нас одну на другую, настаивало на том, что мы разные, и мы по глупости подпитывали эту идею своим поведением. В нашей семье я всегда считалась благополучным ребенком, а Анжела играла роль изгоя, и втайне мне это нравилось, но я не понимала, что вижу только половину картины. Мы с Анжелой всегда нуждались друг в друге, и каждая на подсознательном уровне знала, что никого роднее сестры у нее нет. В трудные моменты мы всегда действовали заодно, начиная от выпрашивания у родителей чего-нибудь вкусненького в детстве и заканчивая тем, как Анжела притворилась мной в восьмом классе. Я думаю о неотправленных письмах Анжелы и о том, как она пыталась пережить нашу размолвку здесь, в Париже. Мы пошли в жизни разными путями, но при этом остались близкими людьми. Только рядом с ней я могу быть самой собой; она мой первый друг и мой первый враг; единственный человек в мире, который сделает для меня все что угодно. Как и я для нее. Вместе мы сильнее.

Себ заканчивает и отходит на пару шагов, чтобы полюбоваться своей работой.

— Вуаля. Символ Близнецов. Получилось идеально, хоть ты и мешала мне работать. Дугу набивать трудно, но с каждым разом у меня получается все лучше и лучше.

— Думаю, твой брат гордился бы тобой, — отвечаю я.

Себ поднимает на меня глаза. Анжела сидит напротив нас. В воздухе висит нервное напряжение. Мне страшно, но я сосредотачиваюсь на игре «будь как Анжела». Она всегда умела давать людям то, чего они хотят, интуитивно угадывая их желания.

Себ кладет татуировочный аппарат на стол и пристально смотрит на меня.

— Как благородно.

— Я серьезно. Вот я, например, проделала весь этот путь из Сан-Диего сюда только ради Анжелы. Так что понимаю, каково это — сделать что-то крутое для своего брата.

Ну что ж, иногда можно и подыграть противнику. И даже сыграть по его правилам. Нужно дать ему то, чего он хочет.

— Знаю, ты любил своего брата. Если бы моя сестра умирала в пустыне от какого-нибудь ядовитого газа, я была бы благодарна тому человеку, который создал противоядие.

Его темные глаза сужаются.

— Когда мы были детьми, Батист всегда боялся меня. Но я любил его, ты права.

Он подходит ближе.

— Продолжение эксперимента — единственный выход для всех нас, Шейна. Надеюсь, ты понимаешь. Ты тоже внесешь свой вклад в медицину. Правда, не как врач, как хотела.

Он выкатывает из угла на середину комнаты стальной стол и начинает раскладывать на нем инструменты: три скальпеля, хирургические ножницы, ретрактор, дерматом, зажимы, два шприца, баллончик с антисептиком, свернутую трубку и рулон бумажных полотенец.

Думай, думай, думай. От жалости к себе у меня сдавливает горло. Что нужно Себу? Мне кажется, ответ содержится в словах Жан-Люка: «Психопаты подкрадываются незаметно». Все слезы Себа по Анжеле были игрой. В нем нет ни капли эмпатии. Он высокомерен и рационален до предела. То, что я скажу ему, должно быть частично правдой и даже лестью. Я прочищаю горло.

— Себ?

— Да?

— Помнишь тот день на скамейке в парке? Тогда я ничего не сказала, но хочу, чтобы ты знал. В тот день я оттолкнула тебя из-за сестры, и зря. Она всю жизнь только трепала мне нервы. Но ты, Себ… — Я смотрю ему прямо в глаза. В его взгляде осторожное любопытство. — Я впервые встретила человека, равного себе по интеллекту. И отвергла его ради своей сестры, которая сама бросила меня и уехала за шесть тысяч миль. Мне жаль, что все так обернулось. И хотя ничего уже изменить нельзя, я хочу, чтобы ты знал это.

Его реакция оказалась совсем не такой, как я предполагала. Осторожное любопытство мгновенно превращается в дикую ярость. Раздувая ноздри, он пинает ногой столик и хватает меня за плечи.

— Неужели ты ничего не поняла из всего того, что я сказал? Верность сестре — это единственное, чем ты должна дорожить в этом мире.

Я чувствую, что его пальцы оставляют на мне синяки, он трясет меня, как куклу.

— Ты должна каждый день благодарить небеса за то, что она все еще жива. Что тебе был дан этот дар, эта самая глубокая в мире связь.

Он снова трясет меня, и моя голова ударяется о камень. Перед моими глазами вспыхивают звезды, но я вижу, как корчится Анжела, будто тоже чувствует боль, разрывающую мой череп.

— Ты никогда не узнаешь, что потеряла, пока не станет слишком поздно! — разоряется Себ.

Несмотря на дикую боль, я замечаю, что хирургический стол Себа от удара ногой откатился к Анжеле. Она сможет дотянуться до чего-нибудь острого.

— А что, если она не стоила такой жертвы?

Я тяну время, надеясь, что Анжела воспользуется случаем.

— А что, если…

Анжела тянется к алюминиевому подносу. Ее цепи звенят, и Себ оборачивается на шум, но я кричу ему в лицо:

— Батист никогда не узнает о твоей работе! Потому что он мертв, и ты ему уже ничем не поможешь! И он никогда не узнает, как сильно ты его любил, точно так же, как моя сестра никогда не поймет меня.

Себ нависает надо мной. Красные, налитые кровью глаза готовы выскочить из глазниц.

— Неужели ты не понимаешь? Потеря брата — величайшая трагедия моей жизни. И я готов принести ему в жертву все и всех, несмотря на его смерть. Ты даже представить себе не можешь то, что я чувствую. Лишиться сестры…

Анжела хватает скальпель с подноса. Она откидывается назад и быстрым движением разрезает пластик, который связывает ее лодыжки. Зажав скальпель между пятками, она освобождает запястья и встает на ноги.

— Преданность — это… — говорит Себ со слезами на глазах. — Ты просто ничего не понимаешь…

Анжела не теряет ни секунды. Она вонзает скальпель в спину Себа, еще и еще. Кровь брызжет во все стороны, а Себ издает животный крик. Он выгибается назад и падает, пытаясь дотянуться до раны на спине.

Анжела разрезает стяжки на моих лодыжках и запястьях и поворачивается к Себу, скорчившемуся в углу. Я встаю на ноги, из татуировки сочится кровь. Подойдя к Себу, Анжела снова вонзает скальпель ему в спину, и из его груди вырывается очередной вопль.

— Ну как тебе, Себ? Не больно? А может, тебе это нравится? — Анжела проворачивает лезвие в ране. — Нравится? — Ее пронзительный голос достигает лихорадочной высоты.

Я нервно переминаюсь с ноги на ногу, готовая сорваться с места. В крови бурлит адреналин.

— Анжела, надо уходить. Пойдем!

— Я найду тебя, — рычит Себ. — У меня твой паспорт, никуда ты не денешься.

Он хватает Анжелу, и они начинают бороться. Если бы не льющаяся ручьями кровь, можно было бы подумать, что они исполняют какой-то дикий танец. Во время драки Анжела пытается залезть в карман Себа, но он оказывается быстрее — выхватывает из кармана ее паспорт и разрывает его пополам. Его лицо расплывается в самодовольной улыбке. Он шепчет что-то по-французски, слишком тихо для того, чтобы я смогла услышать, и тогда Анжела бросается на него и вонзает скальпель ему в грудь.

— Анжела! — кричу я в ужасе. Она отдергивает руку со скальпелем, а Себ прижимает руки к груди, его лицо бледнеет. Анжела изгибается и проводит скальпелем ему по горлу, как будто отрезает кусок масла на завтрак. Кровь хлещет на белую рубашку, которая становится похожа на оживший холст Джексона Поллока[69]. Он пытается зажать рану руками. Красные глаза обращаются ко мне в безмолвной мольбе, эти секунды кажутся часами, пока его тело, наконец, не падает на землю.

Я стою как вкопанная. Анжела тяжело дышит, оглядывая картину сражения и пол, залитый кровью. Соленый запах пляжа и вкус песка во рту поднимаются откуда-то из глубин моей памяти.

Анжела подходит ко мне — глаза широко раскрыты, поступь неторопливая, даже какая-то механическая. Увидев выражение ужаса, застывшее на моем лице, она спокойно спрашивает:

— Ты не видела, где у него тут лежат антибактериальные салфетки?

Анжела жива. Себ мертв. Мы спасены. Повтор.

Я ковыляю по темному коридору за сестрой, в голове крутится моя новая мантра. Хотя я повторила ее уже не один десяток раз, мне до сих пор не верится, что это правда. С потолка капает вода. Мы все еще под землей, где-то недалеко от Сены, а значит, и от выхода. Ноги подкашиваются, несмотря на то что мы идем всего пятнадцать минут. Руки болят, до сих пор ощущая на себе сумасшедшую хватку Себа. Анжела прекрасно ориентируется в темноте, тогда как я даже с фонариком умудряюсь дважды упасть.

— Ты в порядке, Шей?

— Да. Іде находится тот люк, о котором ты говорила?

— Здесь, недалеко.

Мы идем дальше и доходим до перекрестка с костями. Мне следовало бы уже привыкнуть к этому зрелищу, но я все равно вздрагиваю. Анжела как ни в чем не бывало движется вперед.

Пока Анжела рылась в вещах Себа в поисках бинта для меня, еды и воды для нас обеих, я стояла неподвижно, глядя на тело Себа. Анжела жива. Себ мертв. Мы спасены. В шкафу Себа мы обнаружили пачку брошюр о крипте Нотр-Дама, распечатанные письма Анжелы ко мне, учебники по хирургии, а также несколько пистолетов. Здесь же лежали связки ключей и удостоверения личности, одно из которых принадлежало Клеману Грессу, тело которого нашли в мусорном контейнере. Первая жертва Себа. Наконец, Анжела сунула мне мою одежду и сказала:

— Уходим.

Я подчинилась, не думая. Перед глазами стояло ее лицо, когда она перерезала Себу горло.

Из зала с куполом в четырех направлениях отходят четыре туннеля. На поверхность ведет рад железных ступеней. Анжела поворачивается ко мне.

— Вот и выход. Не хотелось бы с кем-то здесь встретиться.

— После всего этого… разве может быть что-нибудь хуже?

Она опускает голову.

— Всякое бывает. Ты нашла мою записку из борделя?

Матье. И большая царапина на его груди, которую оставила Анжела.

— Нашла. Я подумала, что, может быть, Матье работает вместе с Жан-Люком на торговцев людьми.

Она смеется, но ее глаза остаются настороженными.

— Не знаю про Жан-Люка, но Матье один из них. Борделю постоянно нужны новые девушки, хотя некоторые работают там добровольно. Им кажется, что там лучше, чем на улице. Я надеялась, что ты обнаружишь этот люк перед входом в бордель, но внутрь не пойдешь. Матье в последнее время стал более… агрессивным. Надеюсь, он ничего тебе не сделал?

Я отрицательно качаю головой.

— Я просто рада, что с тобой все в порядке. И мне хочется как можно скорее покинуть это место.

— Аналогично.

Анжела ставит ногу на первую ступеньку лестницы, и внутри меня просыпается тоненький голосок, который давно ждал этого момента.

— Разве не следует пойти в полицию, прежде чем мы улетим домой? — спрашиваю я. — У нас есть время. Может быть, стоит рассказать о борделе и обо всем остальном. Тем более что нет никакой гарантии, что нам удастся улететь одним рейсом.

Если женщины в борделе — жертвы торговцев людьми, им надо помочь. Но это мое желание основано не только на сочувствии; ведь мы все-таки убили человека. Пусть это была самооборона, но Себ мертв.

Анжела качает головой.

— Полиция уже знает о борделе. Матье говорил, что она даже крышует их. Я хочу поскорее убраться отсюда. Не могу оставаться в этой стране ни одной лишней секунды. Кроме того, я убила Себа. Плюс полиция считает меня причастной к убийству Ману. Так что мне нельзя рисковать.

Она подходит ко мне, неподвижно стоящей в центре зала. Подумать только, я не хочу выходить из подземелья.

— Шей, не знаю, нравилось ли тебе когда-нибудь быть двойняшкой, — она отмахивается от моих возражений, — но думаю, тебе нравится быть сестрой. Сделай это для меня, пожалуйста. Поверь мне как сестре. «Лучше нам улететь. Пойдем.

Она поднимает руки ладонями вверх. Даже в тусклом свете фонаря видно, что они в крови. Нам ни за что не добраться до самолета. Грязные и окровавленные двойняшки — стоит нам добраться до Шарль-де-Голля, и сбежится охрана.

Беру ее ладони в свои и ежусь от их липкости.

— Анжела, я счастлива, что у меня есть сестра-двойняшка. Даже если не всегда это показываю. Прости, что так получилось после смерти мамы и папы. Но теперь все будет иначе. Возьми мой паспорт и билет на самолет. А я останусь здесь, расскажу полиции, что это была самооборона. Я так решила, Джел.

Лицо Анжелы мрачнеет.

— Шейна, нет, — бормочет она. — Нет, ни в коем случае. Мы полетим вместе. Я не могу оставить тебя здесь.

Может быть, Нур навестит меня в тюрьме. Или Валентин принесет мне круассаны…

— Со мной все будет в порядке. За неделю во всем разберемся. Я вернусь домой раньше, чем ты распакуешь вещи.

Я достаю из сумки свой паспорт и протягиваю ей.

— Нет. Мы полетим вместе. — Она отодвигает мою руку. — Я не могу взять его.

— Анжела, это наш единственный шанс. Вдвоем по одному паспорту мы все равно не сможем улететь, а твой порван и, увы, недействителен. Ты уже достаточно натерпелась, а у меня еще полно сил.

Я вижу, что она колеблется.

— Не знаю, что и сказать. Я всю жизнь ощущала себя… Брошенной, ненужной… Ревновала. — Она делает паузу, чтобы заправить упавшую на лицо прядь волос за ухо. — Я была не права, что держалась за эти чувства. Конечно, у меня всегда были проблемы с родителями. Но теперь… Теперь я готова провести в этих подземельях сколько угодно времени, лишь бы вернуть их.

Я смотрю на сестру, не зная, что ответить.

— Они… они любили нас.

— Но тебя больше.

Я отрицательно качаю головой.

— Нет. Это не так.

Анжела пытается улыбнуться. Я делаю глубокий вдох.

— Мне очень жаль. Это из-за меня они…

— Эй, не надо. — Анжела берет меня за руку. — Давай не будем говорить об этом сейчас.

— Нет, я ждала целых три года, чтобы сказать это, глядя тебе в глаза.

Мой голос дрожит. Слезы застилают мне глаза, лицо Анжелы расплывается, словно в тумане.

— Это я виновата, что мама и папа погибли. Если бы я не попросила их приехать тогда за мной… они были бы сейчас живы. Это убивает меня, и я пойму, если ты никогда не сможешь простить меня. Но мне нужно было это сказать. Прости.

По лицу сестры текут слезы. Она замолкает, и я чувствую в груди знакомую боль, которую ношу в себе уже три года. Да, это именно то, чего я заслуживаю. Анжела смотрит на меня глазами, полными сострадания.

— Шейна, ты ни в чем не виновата. — Она обнимает меня. — Ты не могла знать, что произойдет. Это не твоя вина.

Тишина повисает над нами, и я начинаю дрожать. Я жду, что она скажет еще что-то, но она молчит.

— Ты правда так думаешь? — наконец произношу я.

Анжела кивает.

— Это не твоя вина, Шейна.

Рыдание вырывается из моего горла, слезы льются по щекам. Я жду, что она добавит «но» или возьмет свои слова назад. Но она этого не делает.

Анжела вытирает щеки мне и себе.

— Все будет хорошо.

Она берет меня за руки, и на мгновение я забываю, где мы. Тепло наполняет мою грудь, когда я снова вижу ее такой после стольких лет раздоров и ссор — любящей, доброй Анжелой, чей свет озаряет самый темный угол.

— Анжела, ты здесь изменилась. Ты выглядишь такой… счастливой.

Она тихо смеется.

— Так и есть. Вернее, было. Поначалу. Мне просто нравилось находиться здесь, так далеко от дома. Не нужно было думать, как ты отнесешься к моим поступкам и как на них посмотрят родители. Никакой двусмысленности. Я могла быть сама собой. Разница во времени девять часов. Это заставило меня по-другому взглянуть на наши отношения. Но потом, когда мама с папой погибли, а мы с тобой рассорились, я почувствовала себя абсолютно одинокой в этом мире. Я наговорила тебе гадостей, о чем теперь очень сильно жалею. Расстояние и изоляция заставили меня копнуть глубже и найти…

— Равновесие? — заканчиваю я за нее.

— Ну да… Как-то так.

Мы улыбаемся.

— Ну что ж. Тебе нужно успеть на самолет.

— Должна признаться, — говорит она, — я тоже не совсем понимаю, какие перемены произошли в тебе, но благодарна, что ты жертвуешь собой ради меня.

Она крепко обнимает меня. Я бы никогда не предположила, что Анжела так сильна, если бы не видела ее схватку с Себом.

— Ты моя сестра, Джел, — говорю я.

Моих отпечатков пальцев нет на скальпеле, которым был убит Себ, а видеозапись с камер наблюдения покажет, что Анжела убила его в целях самообороны. Полиция будет рада обнаружить серийного убийцу мертвым. Меня отпустят максимум через несколько дней. Так что не такая уж это и большая жертва.

— Можно тебя кое о чем спросить?

Я размыкаю наши объятия и отстраняюсь.

— Ты помнишь тот день на пляже, когда… когда ты хотела похоронить меня в песке?

Она хмурит брови.

— Ты имеешь в виду тот день, когда ты чуть не умерла от ожога медузы?

— Что?

Анжела делает шаг назад.

— Тебя так обожгла медуза, что ты не могла идти. Ты не дала мне пойти за помощью, потому что боялась остаться одна. Я вымыла тебя морской водой. Ты была вся в ожогах, поэтому мне пришлось засыпать тебя песком и отскабливать слизь ракушкой.

Медуза. Я с детства боюсь этих тварей после их нашествия в бухту Ла-Хойя. В течение нескольких дней вся поверхность моря была покрыта полупрозрачными розовыми и фиолетовыми куполами. Подсознательно я, видимо, отделила это событие и боль от ожога медузы от проделки сестры, которая, как мне казалось, пыталась похоронить меня в песке. Я не связывала эти события между собой и не осознавала, что это одно и то же воспоминание. Итак, все встает на свои места. Почти.

— А почему ты прижала мне руки деревяшками?

Анжела качает головой.

— Тебе было так больно, что ты не могла лежать спокойно. Ты чесалась и делала еще хуже. Ты была почти в бреду. Ты ничего не помнишь? А потом еще мама купала тебя в уксусе…

Мы смотрим друг на друга. Оказывается, моя сестра вовсе не пыталась сделать мне больно или отомстить за то, что я играла с ее куклой. На самом деле она пыталась мне помочь. Я испытываю огромное облегчение. Сквозь слезы вижу смущенное лицо Анжелы.

— Деревяшки я положила для того, чтобы удержать тебя. Ты была гораздо сильнее, чем думаешь.

Она еще раз обнимает меня и, прихрамывая, поднимается по ступенькам лестницы, ведущей к крышке люка. Мой паспорт торчит из заднего кармана ее штанов. На верхней ступеньке она упирается головой и руками в крышку люка, но та не поддается. Я паникую и поднимаюсь следом за ней. Мы начинаем поднимать железную плиту вместе, и после нескольких попыток нам это удается. Анжела обнимает меня и целует в щеку.

— Спасибо, Шейна.

Я похлопываю ее по руке.

— Скоро увидимся.

Ее ноги мелькают на фоне красных облаков, и она исчезает.

Оставшись одна в катакомбах, я прислоняюсь спиной к каменной стене на условленные пять минут, чтобы дать ей хорошую фору. Я жду, что на меня опять накатит страх, но этого не происходит. Самое страшное уже произошло. Единственное, что я ощущаю сейчас, — это эйфория. Я точно знаю, что не смогла бы сама вырваться из рук Себа, а Анжела сделала то, что должна была сделать. Для нас обеих. Отныне нас ничто не сможет разлучить.

Жан-Люк нашел меня буквально через несколько минут. Времени, прошедшего между тем, как закрылся люк за Анжелой, и его появлением, едва хватило бы на то, чтобы произнести слово «Амели». Я ошеломленно слушала его объяснения: на самом деле он никогда не работал в американском посольстве, а был сотрудником отдела Организации Объединенных Наций по борьбе с международной торговлей людьми.

Сначала я вообще ничего не поняла, списала свою дезориентацию на последствия психологического шока, но он терпеливо объяснял.

— Наша группа подозревала, что в катакомбах находится перевалочный пункт торговцев живым товаром. Мы наблюдали за несколькими неофициальными входами в катакомбы и заметили, что Себастьян Брони часто пользуется одним из них; когда он начал проявлять интерес к Анжеле, мы внесли его в наш список. Я общался с тобой, Шейна, в надежде узнать больше о нем и его связях с парижским черным рынком.

Пальцы у меня онемели от холода, но от всех этих новостей бешено заколотилось сердце. Заголовок в газете, лежавшей на коврике в вестибюле дома Анжелы; мадам из борделя, подумавшая, что я из полиции и чуть не вышвырнувшая меня вон; бегущая строка на телеэкране в такси… Жан-Люк не преследовал ни Анжелу, ни меня и не собирался никого похищать, он пытался остановить торговлю людьми.

Жан-Люк не смог предотвратить похищение Анжелы, но всю неделю следил за мной, уверенный, что Себ что-нибудь предпримет. Он потерял меня после клуба в пятницу вечером, и ему потребовалось несколько часов, чтобы понять, что я спустилась в катакомбы.

Я рассказала ему все, что узнала сама: о том, как Себ выследил меня и похитил нас с Анжелой; о его планах найти лекарство от химического оружия; о том, как он имитировал почерк торговцев людьми, когда его подопытные умирали… Жан-Люк внимательно выслушал меня, а потом спросил, где сейчас Анжела.

И сразу между нами как будто опустилась невидимая перегородка. До вылета Анжелы оставалось еще два часа, и я могла предложить ему только полуправду. Несмотря на все пережитое вместе, мы с Жан-Люком чужие люди. Даже воспоминание о его объятиях и мягкой ткани его рубашки на моей щеке не могло изменить этого.

Глядя в пустоту за его плечом, я невинно ответила:

— Не знаю точно, где она.

Жан-Люк едва заметно усмехнулся:

— Правда?

— Между нами говоря, мне есть у кого поучиться врать. Ты ведь лгал мне всю эту неделю.

Он облизнул губы.

— Не всю неделю, Шейна. Я ведь поделился с тобой тем, чем не делился ни с кем другим.

Мы неловко помолчали некоторое время.

— Что-то все-таки не сходится, — начала я. — Себ не занимался торговлей людьми. Больной человек, которому казалось, что он сможет найти лекарство от отравления горчичным газом. Зачем он тогда написал тот имейл, чтобы бросить на тебя подозрение?

— Думаю, чтобы отвадить тебя от меня. Если он послал кого-то следить за тобой, держу пари, он знал, что ты встречаешься со мной и что я связан с ООН. Вероятно, чтобы сбить с толку и тебя, и полицию и отвести от себя подозрения.

Мы поднялись наверх и дождались приезда полиции и сотрудников ООН, которых вызвал Жан-Люк. Прибыв на место, они парами, как звери в Ноев ковчег, спустились в катакомбы. Солнце садилось за крыши домов, над ними возвышался силуэт Эйфелевой башни.

Когда через некоторое время они вернулись, Жан-Люк, присев передо мной на корточки, помахал серебристым ноутбуком Себа. Он уже нашел записи с камер наблюдения, на которых были запечатлены наш побег и предыдущие эксперименты Себа, и снова спросил меня, где Анжела. С ее помощью он надеялся полностью разобраться во всем. Я, как заведенная, повторяла раз за разом, что Анжела ушла, оставив меня одну, что не знаю, где она сейчас. Он обращался ко мне с такой обезоруживающей искренностью, что это напомнило мне о наших разговорах в квартире Анжелы и в ресторане «Две мельницы». В какое-то мгновение бабочки в моем животе затрепетали крыльями, ожидая лишь легкого толчка, чтобы вспорхнуть всей стаей. Я подумала, что неплохо было бы вернуться к самому началу наших отношений, ко времени, пока я еще не прочитала поддельное письмо Себа. Сам факт, что я еще способна на подобные эмоции, обнадеживал. Мы с Жан-Люком почти перешли черту, отделяющую случайных знакомых от близких людей и даже, возможно, любовников. Но, увы, прошлого не вернуть. От этой мысли стало больно, но где-то в глубине души теплилась надежда. Мир огромен, и я, возможно, вскоре буду готова исследовать его снова.

— Сколько сейчас времени? — спросила я.

Он посмотрел на часы.

— Десять двадцать.

Я наконец-то вздохнула с облегчением. Если бы Анжела не прошла таможню, Жан-Люк уже знал бы об этом. Записи на ноутбуке должны подтвердить, что она действовала в целях самообороны. Возможно, полиции придется привлечь специалиста по видео, который сможет по цвету глаз определить, кто из нас двоих держал скальпель. Нас с Анжелой можно легко различить по глазам. У меня они разного цвета: один карий, а другой зеленый. Очень надеюсь на то, что мой поступок оправдает меня в ее глазах — они оба карие.

— Шейна? — громкий голос раздается из коридора с картотечными шкафами, который ведет в вестибюль.

Не ожидала, что в камере окажется так комфортно. На скамье с мягкой обивкой в случае чего можно поспать, а резной деревянный стул с прямой спинкой, стоящий в углу, вполне мог бы находиться в кабинете Дельфины Руссо. Каменные стены ничем не украшены, но в плетеной корзине лежит целая стопка старых журналов. Полицейские позволили мне оставить свою одежду и выдали шерстяное одеяло.

Я поднимаю голову и отшатываюсь назад; у металлических прутьев решетки стоит миниатюрная женщина в очках. Наверное, такое же потрясение испытал мистер Скрудж, когда перед ним возник призрак Джейкоба Марли[70].

Такие асимметрично подстриженные черные волосы и такая потрясная джинсовая куртка могут быть только у одного человека.

— Чан? Но как вы?…

— Да. Я жива, все в порядке. Почти…

Она понижает голос и жестом показывает, чтобы я подошла поближе. Чувство дежавю охватывает меня, когда я пересекаю десятифутовое пространство, разделяющее нас, точно так же как в тот день, когда мы встретились первый раз. Она бросает осторожный взгляд на вестибюль, затем просовывает ладонь через решетку, чтобы похлопать меня по руке.

— Как ты?

Чан! — Радостный смех срывается с моих губ, я сквозь решетку обнимаю ее маленькое тело. Глаза наполняются слезами, ён Как это возможно? Ведь Себ убил вас.

— Этот твой Себастьян несколько туповат. Он с детства был одержим катакомбами. Мы с ним несколько раз встречались в туннелях, и он рассказывал мне обо всех своих открытиях. Он утащил вас, а потом вернулся за мной. Но я залезла в один тупичок, о котором он не знал, и пряталась там, пока не убедилась, что он ушел. На какое-то время я потеряла сознание, ведь сотрясение мозга — не шутка. Выбралась наружу только в воскресенье вечером. Сразу же позвонила в полицию и сообщила, где вы находитесь. Они быстро до вас добрались?

У нее под глазами — большие темно-лиловые синяки, красная царапина идет по шее от уха до ключицы.

— Недостаточно быстро, — отвечаю я.

Чан кивает, будто она уже знает все, что я могу рассказать.

— Простите меня, Чан, за все. И спасибо вам огромное. Я… я должна была найти свою сестру.

Понимаю, что словами не выразить всего того, что чувствую, ведь, помогая мне, эта женщина едва не лишилась жизни. Она улыбается:

— Конечно. Рада, что с тобой все в порядке. А что с Анжелой? У нее все хорошо?

Я киваю, надеясь, что полиция не слышит моего ответа.

— А как же твой рейс? — спрашивает Чан. — Ты ведь пропустила его?

— Да. Опоздала примерно на двенадцать часов. Не знаю, как доберусь до дома, потому что потеряла свой паспорт. Надо будет пойти в посольство, чтобы выписать новый. Полиция все еще анализирует записи с камер наблюдения, чтобы убедиться в том, что моя история правдива. Надеюсь, завтра уже все подтвердится.

Чан берет меня за руку.

— Хороший план. Как только я узнала, что ты здесь, я сразу пришла, чтобы убедиться, что у тебя все нормально. Теперь ты можешь сама о себе позаботиться, Шейна. Ты ведь это знаешь, верно?

Я слабо улыбаюсь потрескавшимися губами.

— Да, теперь знаю.

— Вот и молодец. По крайней мере мы получили достаточно адреналина, не так ли?

Чан ухмыляется. Она целует мне руку.

— Пойдем отсюда. Что мы тут торчим?

— Но я… я не могу никуда пойти, Чан. Я же арестована.

— Конечно можешь! Я внесла за тебя залог.

— Вы выложили пятнадцать тысяч евро?!

Чан протягивает руку через решетку моей камеры и берет меня за подбородок.

— Вернешь мне долг, когда станешь известным врачом. Или судьей. Ну или диджеем.

Подходит охранник и отпирает камеру. Слезы текут по моему лицу, Чан обнимает меня.

Я подписываю несколько бланков с приложенными копиями, в которых говорится, что я обязуюсь прийти, когда меня вызовут. Жан-Люк, взявший на себя роль переводчика, тщательно разъясняет мне каждое предложение. У меня сняли отпечатки пальцев, инспектор Валентин поговорил со мной в камере, а Жан-Люк остался, чтобы написать отчет.

Организация Объединенных Наций совместно с полицией проводила операцию по ликвидации торговцев людьми, а Жан-Люку было поручено следить за мной. Как объяснил Валентин, он начал подозревать Бронна, когда директор морга сообщил ему, что Себ встречал меня после опознания трупа предполагаемой Анжелы. И это произошло сразу после того, как Валентин рекомендовал мне не общаться с незнакомцами. Валентин узнал о смерти Батиста и увольнении Себа из армии, а также о нездоровом интересе последнего к катакомбам. Записка, которую Валентин подсунул под дверь Анжелы, должна была заставить меня оставаться в квартире, пока полиция не арестует Себа. Татуировки жертв Бронна наводили следователей на мысли о его безумии. Астрологический символ, выбранный Себом в качестве клейма, говорил о его вере в то, что близнецы — ключ к научному открытию.

Валентин прерывает телефонный разговор, когда мы с Чан проходим мимо его кабинета со стеклянными стенами. Дежурный кивок в нашу сторону вдруг смягчается ободряющей улыбкой, но тут же он возвращается к телефонному разговору и орет в трубку по-английски: «Мне плевать, что у нее встреча! Соедините меня с американским послом немедленно!»

Прохожу сквозь стеклянные двери и проскальзываю на заднее сиденье черной машины, заказанной Чан, а потом смотрю, как представители прессы следуют за нами, пока мы не сворачиваем за угол и не скрываемся из виду. Вскоре мы доезжаем до отеля, в котором Чан забронировала для меня номер.

Выхожу из машины, и меня поражает яркая синева неба. Я целую неделю не обращала на него внимания. Смотрю вверх, пока мои глаза не устают. В ушах раздается шум волн, но на этот раз, впервые за много лет, страх, который всегда пронизывал мое сердце при воспоминании о том случае на пляже, молчит.

Из вестибюля отеля доносятся крики по-французски, и оттуда лавиной вываливаются репортеры.

— Мисс Дарби! «Монд ньюз», хотели бы получить от вас комментарии по поводу случившегося! Что вы можете сказать миру?

Бешеный шум голосов заполняет все пространство передо мной, но я уже знаю, что отвечу. Поднимаю лицо навстречу косым лучам солнца, освещающим мои немытые волосы и грязные щеки, и произношу единственную фразу:

— Близнецы — молодцы!

Отчетливо помню, когда в телевизионных рекламных роликах появились смешанные пары и их дети в середине нулевых, когда я училась в колледже. Я давно смирилась с тем, что стандартное тестирование никогда не позволит мне точно описать свою этническую принадлежность, поэтому была одновременно шокирована и взволнована. Очень здорово писать о них сегодня.

Бесконечная благодарность моему литературному агенту Джилл Марр, которая нашла меня в «Твиттере» и буквально заставила написать эту книгу. Я не смогла бы пройти по этой сверкающей дороге без тебя, честное слово. Твоя увлеченность, проницательность и позитивный настрой дали мне даже больше, чем я могла надеяться. Ты лучшая.

Спасибо Меге Парек, которая с самого начала верила в эту книгу и не только прочувствовала ее, но и оценила всех ее персонажей. Я очень благодарна тебе как руководителю и редактору. Твой опыт и ум были на моей стороне, ты всегда точно знала, что нужно исправить в моей книге, чтобы она стала лучше. Благодарю Кэтлин Александер, которая вдохнула жизнь в этот текст, многократно перечитав его вдоль и поперек в поисках ошибок. Именно ты убедила меня отказаться от побочных линий сюжета и сделала моих героев такими, какие они сейчас. Спасибо Саре Шоу и всей команде «Томас энд Мерсер» за то, что воплотили мою мечту в реальность.

Особая благодарность Ариэль Макс Дриско, которая убедила меня, что я способна на написание полноценного романа и воплощение в жизнь идеи, которую вынашивала два года, делая многочисленные наброски и обрабатывая свои детские дневниковые записи. Дополнительная благодарность писателю и редактору Николь Тон за то, что она прочитала мою рукопись, когда та была еще совсем сырая, и разглядела в ней потенциал.

Моим друзьям во Франции, которые сильно удивились, когда я впервые сказала им, что собираюсь написать книгу («De… quoi?»[71] ), и все же поверили в меня и продолжали поить кальвадосом.

Выражаю признательность городу Парижу, его катакомбам и шести с лишним миллионам душ, обитающим под землей. Благодарю вас за то, что вы вдохновили меня на написание этой истории и подарили мне одни из самых ярких впечатлений в жизни. A bientot, j’espere![72]

Эта книга не могла бы быть написана без консультаций со специалистами. Эрин Хили, мой гениальный друг и щедрый источник информации, умудрялся объяснять мне даже такие вещи, которые не поддаются научному объяснению. Спасибо. Причиной любой ошибки в этой книге, касающейся медицинской практики или какой-либо научной теории, является исключительно мое собственное недопонимание (или то, что из меня так и не вышел биолог).

Спасибо моим подругам — писателям и критикам, которые читали эту историю в ее первой, промежуточной и последней редакциях: Хизер Леттер, Элейн Рот, Рейми Галлант и Кэти Холст. Каждая из вас по-своему поддерживала меня своей дружбой, талантом и ироничными комментариями. Спасибо вам тысячу раз.

Спасибо всем моим дальним и ближним родственникам, которые поддержали мое писательство и с самого первого дня работы над этой книгой были терпимы и снисходительны ко мне. Мне очень повезло со всеми вами.

Моей семье, разбросанной по всей Калифорнии, которая всегда поддерживала меня, хотя и не совсем понимала, откуда у меня вдруг взялось это желание — писать. Я благодарна вам, что вы стали частью моей истории, за то, что с детства моя жизнь была наполнена любовью, вкусной едой и групповыми фотографиями (обожаю листать семейные альбомы). Большие семьи — лучшие.

Моим внимательным, талантливым и прекрасным друзьям, всем, кто предлагал свои варианты изменений, уточнений и дополнений к сюжету. Моим родителям, особенно маме, которая просто зачитывалась этим текстом, моим замечательным братьям: Томасу, Эндрю и Бену, а также моим потрясающим сестрам, которые вдохновляют меня каждый день: Кимберли и Лиане. Я очень рада, что вы у меня есть.

И, наконец, Кевину. Спасибо тебе за то, что ты позволил мне превратить кухонный стол в письменный, за вкусную еду, за твою непоколебимую веру в меня и в эту книгу, за то, что ты был моим первым читателем и любимым партнером по танцам. Обещаю, что однажды я все-таки научусь нормально танцевать.

Эль Марр родилась в Сакраменто и жила в Южной Калифорнии, прежде чем провести три года во Франции, наслаждаясь винами и сырами. Получила степень магистра в парижском университете Сорбонна. Сейчас живет в Портленде, штат Орегон, со своим мужем и очень капризной кошкой. Когда Эль Марр не занята написанием очередного романа, она, скорее всего, обдумывает его замысел. Связаться с ней можно на ее страничках в «Фейсбуке», «Инстаграме» ил и «Твиттере», а также через ее сайт www.eilemarr.coni

Перевод П. Вейнберга. — Здесь и далее примеч. пер.

Мы приехали, мадемуазель (фр.).

Спасибо, месье (фр.).

Грейс Келли (1929–1982) — американская актриса, княгиня Монако. Считается иконой стиля.

Добрый день, мадемуазель (фр.).

Кортизол — гормон стресса, в том числе долговременного.

Один из парижских аэропортов.

Здравствуйте, мадам. Инспектор Валентин? У меня назначена встреча (фр.).

Здравствуйте, мадемуазель Дарби. Я инспектор Валентин (фр.).

Следуйте за мной (фр.).

Итак, мадемуазель Дарби (фр.).

Извините, но… (фр.)

Вы говорите по-английски? {фр.)

Директор морга (фр.).

Присаживайтесь (фр.).

Опознание тела (фр.).

Добрый день. Дом кебаба (фр.).

Кростини — жареные тонкие ломтики хлеба, предварительно натертые чесноком и сбрызнутые оливковым маслом.

Два кальвадоса, пожалуйста (фр.).

Будем здоровы {фр.).

Я здесь, моя красавица (фр.).

Оссуарий — место для хранения костей умерших.

Дерьмо {фр.).

Нет проблем, дорогая (фр.).

Как это, блин, странно (фр.).

Оливье, помоги! Месье, остановитесь! (фр.)

TFTW— акроним Too Far То Walk (слишком далеко).

Что вы будете? (фр.).

Двойной кофе, пожалуйста (фр.).

Уходите (фр.)

Да, мадам Руссо (фр.).

Нас будут ненавидеть? (фр.)

Свободный выгул (англ.).

Разновидность соуса чили.

Туалеты (фр).

Архивы Парижа 1 (фр.).

Чарлтон Хестон (1923–2008) — голливудский актер, прославившийся ролями в исторических фильмах и вестернах.

Ничего страшного (фр.).

Жорж Эжен Осман (1809–1891) — французский государственный деятель и градостроитель. Во второй половине XIX века занимался всеми аспектами благоустройства Парижа.

Возьмите (фр.).

Свободно (фр.).

Эй, мадемуазель, с вами все в порядке? (фр.)

Зайдите (фр-).

Имеется в виду песня Lemon Incest, исполненная Шарлоттой Генсбур и ее отцом.

Позади (фр.).

Добрый вечер (фр.).

Веб сайт с информацией дли туристов и отзывами пользователей.

Британская хэви-метал-группа.

Остановись, Анжела! (фр.)

Список дел.

Крипты собора Нотр-Дам (фр.).

Счастливого пути (фр.).

Привет (фр.).

Шикарная (фр.).

Привет, малышка! (фр.),

Секуляризм (фр.).

Происхождение (фр.).

Келли Кларксон (род. в 1982 г.) — американская певица и актриса.

Печенье и двойной кофе (фр.).

Хит Papaoutai 2013 года бельгийского исполнителя Stromae (Поль Ван Авер). В оригинале исполняется на французском.

Чин-нуазье старая! (фр.)

Что вы имеете в виду? (фр.)

Погружения в подводные пещеры.

Выходим. До свидания, дамы (фр.).

Сотрудники правоохранительных органов в США обязаны перечислить задержанному его права и получить от него ответ, что он понял сказанное.

Как дела? Что ты здесь делаешь? (фр.)

Чертова сука, ты же знаешь, что тебя ждет {фр.).

Рицин — исключительно сильный ад растительного происхождения.

Джексон Поллок (1912–1956) — американский художник, работавший в стиле абстрактного экспрессионизма.

Призрак Джейкоба Марли — персонаж повести Чарльза Диккенса «Рождественская история».

Здесь: ну ты даешь! {фр.)

До скорого, надеюсь! (0р.)