Альбер Карако Молитвенник хаоса

Александр Панов Камикадзе европейского нигилизма

I Введение в хаос

По тайному сговору цензоров этот автор не должен был появиться в русскоязычном варианте, настолько он неадекватен и чужероден, даже для искушенного ценителя элитарной маргинальщины, влюбленного в упадок, отказ от радости и прочие поэтические трипы из подвалов контркультуры, которыми давно никого не удивишь, — что и говорить, если когда-то запрещенные скандалисты и развратники французского декадентства ныне достояние школьной программы.

Альбер Карако — самоназванный философ, реакционер, аскет и самоубийца, вытесненный на периферию культуры, заклеймённый цензурой как «расист и разжигатель межнациональной розни», аутсайдер и святой мученик от нигилизма, предсказавший закат Европы, катастрофу перенаселения, обострение цивилизационных конфликтов задолго до того, как это стало мейнстримом, назойливой очевидностью, вошедшей в перечень проклятий человечества. Касался тем мизогинии, расизма, тоталитарных идеологий, юдофобии, религии, сексуальности, культа силы, войны, массовых убийств и пр.

На сегодня автор «Молитвенника хаоса» — главный моралист эпохи «измельчания человека», о котором мало кто слышал, но предсказания его, изречённые из запредельных сфер гнозиса, продолжают сбываться вопреки надеждам гуманистов на «победу добра».

Карако родился в 1919 году в Константинополе в семье турецких евреев, жил в Германии и Уругвае, после окончания второй мировой войны вернулся во Францию, где ранее учился в экономическом лицее. Его биографию можно считать примером тождественности взглядов с жизнью: вечный девственник, мизантроп-отшельник, антисемит, женоненавистник, покончивший с собой в 52 года. Неизвестно точно, каким именно способом он ушел из жизни, есть версия, что он повесился на следующий день после смерти отца, по другой легенде он перерезал себе горло, привязавшись к еще теплому трупу родителя, — вокруг караковского суицида слагаются мифы, жизнь его была онтологическим провалом, а смерть — как падение из одной бездны в другую, лишь открыла новые перспективы спуска вниз.

В «Моем вероисповедании», своеобразном аналоге ницшеанского «Ecce Homo», свидетельстве бесчисленных разочарований, доказывающих правоту законченного индивидуалиста, Карако четко обозначает собственные границы, а точнее, стирает их, экзальтированный ничем не оправданной, на первый взгляд, танатологией и страстью к самозабвению:

Мне пятьдесят лет, и сейчас лучшее время, чтобы навсегда замкнуться в себе. Я не люблю жизнь и никогда раньше её не любил; меня утешает мысль о смерти, и радостью наполняет приближение конца. Я спешу покинуть этот мир. Ничто не привязывает меня к существованию, помимо моих умственных способностей. Я всегда говорил, что презираю удовольствия, у меня нет плоти, а мой род представляется мне чужим, мысль о том, что он - моё естество, кажется мне извращением ¹.

Хоть на Альбера обратило внимание издательство L'Age d'Homme, и некое подобие успеха все же выпало на его долю, мы мало знаем о его жизни. Как для философа-пророка, которого ставят в один ряд с Ницше и Чораном, от Карако, как от живого, когда-то гулявшего по улицам Парижа человека, практически ничего не осталось, кроме нескольких фотографий, десятка авторских подписей к книгам и противоречивых воспоминаний неблизких знакомых: ни одного интервью, ни единой разгромной статьи от критиков, никаких философских споров и ни одного скандала, ровным счетом ничего. Известно, что он испытывал отвращение к телесной близости, нигде не работал, не имел друзей за пределами семьи и не вступал в открытую конфронтацию с оппонентами, Карако словно хотел мимикрировать под обывателя, затеряться в толпе, — он совершил моральный суицид задолго до физического, отказавшись от роли миссионера Прогресса, что для любого «нормального» мыслителя хуже смерти. Но, не взирая на отшельничество, Карако стремился к общественному признанию, хотел быть теневым пророком истории и остро переживал навязанный ему интеллектуальным истеблишментом статус изгнанника.

Мы обобщаем террор, но террор остаётся реальным, и когда его примут полностью, он, в подходящий момент обрушится на нас, поддерживаемый неистовыми приверженцами, и всегда неизменный по своей сути ².

Он культивировал веру во всемогущество философии, но это не вера в научную логику или диалектику, напоминающую скорее игру в термины и понятия, — академики и «профессиональные мыслители», получающие деньги за результаты своей работы, занимаются ничем иным, как интеллектуальным балаганом, — заблудшая в постмодернизмах, экзистенциализмах, гуманизмах толпа «искателей истины» не знает ничего о философии.

Чтобы заставить народы повиноваться, требуются столетия террора и всевозможных бедствий: так формируется привычка, суеверие, благодаря которым достигается единогласие, а правители получают больше выгод при наименьших затратах. После чего в дело вступают хитрые демагоги, - они вдалбливают нам необходимость порядка, как заклинатели, их речи нас гипнотизируют. Но вскоре приходят философы, эти машины разрушения, которые учат нас отказываться от суеверий. Традиции низвергаются, ритуалы высмеиваются теряя эффективность, и игра начинается, снова: испытанные методы принуждения к послушанию возвращаются, и народы опять заставляют повиноваться, как раньше ³.

В идеологии Карако «мысль» выполняет ту же функцию, что и в порнографии де Сада: от вскрытия исследуемого предмета до его консервации он подвергает пристальному изучению каждый составляющий элемент материала, привлекшего его нездоровый интерес: преимущества бесплодия и бесчувствие, военные преступления, злобный антифеминизм, насмешки над представителями «недоразвитых рас»; взявшись за дело с одержимостью средневекового инквизитора, который готов сжечь любимую церковь, едва обнаружит в ней малейший признак присутствия ереси, Карако хочет дойти до последней черты.

Моя философия верна, несмотря на остроту, присущую ей. Приняв аскезу раз и навсегда я не бросаюсь в крайности: тихие экстазы и вежливый отказ в моей системе классифицированы как бесплотный блуд. Женщины его практикуют, но нам нет надобности им подражать в этом ⁴.

II Диктаторы духа

Среди потребителей культуры принято делить плоды творческой фантазии на элитарные и массовые. Нередко те, кого изначально почитали как идолов «духовной аристократии», становятся достоянием толп, а низовые, пренебрегающие нравственностью и здравым рассудком, творцы обретают славу революционеров: так сумасшедший графоман становится гением, а бывшего пророка «опускают» до уровня посмешища для черни. Наша культура запрограммирована только на два сценария принятия человека как носителя некой «духовности»: это герой, завоеватель, борец за ценности, даже диктатор и тиран, но признанный современниками великим в своих намерениях осчастливить человечество; и ему противоположный тип — вечная жертва, страдалец за идею, диссидент, репрессированный и причисленный после смерти к лику святых. Потребитель культуры в лице университетского преподавателя или хипстера смакует плоды интеллектуального творчества исключительно в контексте этого раскола на «сильных» и «слабых»; ницшеанский сверхчеловек против христианского мученика, фашист против либерала, певец силы против диссидента, и похоже, что отказаться от этой садомазохистской игры невозможно из-за объективных причин: пока есть человек, будет и борьба, пусть скрытая и лицемерная (в современном мире открытая, честная борьба выглядит как возвращение к первобытной дикости), но неизменная и вызывающая новый подъем ресентимента.

Альбер Карако, как отстраненный наблюдатель исторического садомазохизма, не мыслил себя жертвой, не будучи вместе с тем и палачом (хотя, нужно признать, благосклонно относился ко всем тоталитарным и милитаристским практикам: от холокоста до гражданских войн). Он выпал из контекста, подтекста, парадигмы и фарватера своей эпохи, уловив при этом суть логики прогресса. Его нельзя причислить ни к одной из партий или сект, хотя по жанру он ближе всего именно к замкнутому миру какой-нибудь гностической секты катаров, радикальных антинаталистов.

Самый загадочный и безумный из нигилистов 20-го века и самый убедительный из них, Карако собственным суицидом выступил против «бренной материи», чем не мог похвастаться ни Шопенгауэр, восхваливший самоубийство, но так его и не совершивший, ни Чоран, отказавшийся от суицида ради лишнего повода «посмеяться над миром». В этом, между прочим, главное отличие двух выдающихся нигилистов: Карако предельно серьезен, он не иронизирует над собой как Чоран, никакого «юмора висельника», никакой «поэзии смерти», Карако не играет и не смеется, его суровость не понравится большинству теперешних либеральных декадентов и бунтующих пацифистов, зацепившихся за ярлык антинатализма и принявших соответствующую идеологическую позу.

Есть свидетельства, что Карако и Чоран были знакомы, но насколько близко, проверить уже невозможно. Этот поразительный факт тем менее поддается пониманию, если учесть отвращение румынского пессимиста к еврейскому фанатику аннигиляции. Чоран сторонился Карако, считал его бездарью и графоманом. Известно, что он выбрасывал книги Альбера, которые тот слал ему в знак уважения. Мы не беремся судить о личностных оценках диктаторов духа, ибо нередко случается, что они вступают в конкуренцию подобно торгашам, и в свете борьбы за признание компрометируют не столько противника, сколько самих себя.

Святейшие и гениальнейшие из смертных пусть не сбивают вас с толку: не забывайте, что они мало отличаются от вас, и какие бы заслуги они не имели, это не оправдает вашу бесцельность. Не обожествляйте своего ближнего, если не хотите походить на собак, которым люди кажутся богами ⁵ .

Забавный факт: в последние годы нигилизм становится своеобразной субкультурой, как мода среди неприкаянных интеллектуалов. Чоран, стараниями своих многочисленных последователей и эпигонов, вписывается в пантеон канонизированных классиков. Так было когда-то с идеей буддийской нирваны или искупительной смерти на кресте — метафизическое НЕТ из шизоидных миров отверженных одиночек переходит к толпам и превращается в басню, анекдот, миф, религию, идеологию, что угодно. Однако и сами «пророки» порой грешат против собственных истин, перенимая мещанские добродетели, заводя семьи, ползая на коленях перед сильными мира сего, отрабатывая деньги в партийной агитации, словом, деградируя до простых представителей народа. Черный юмор, ностальгия и любовь к музыке у Чорана закончились деменцией в доме престарелых, но не нельзя осуждать писателя за то, что он не дерзнул своевременно «выпилиться», да и какой в этом смысл, если все равно помрешь, к чему это суицидальное дезертирство аскетов и ясновидящих: приговоренный к казни требует немедленного исполнения приговора, — выглядит это эффектно, но странно. Впрочем, пусть каждый сам будет режиссером своего персонального театра абсурда.

В одной монографии по психопатологии дается следующее определение интеллектуального социопата, ведущим симптомом ментальной болезни которого является графомания, или на языке клинической психиатрии «письменная гиперпродукция»: зацикленность на одной и той же мысли на протяжении многих сотен страниц, непоколебимая уверенность в собственной правоте, часто он выдает свои патологические измышления за революционные открытия, — психопат не сомневается, что его работа опровергает все известные на данный момент представления о мире и творении, он уверен, что добрался до первопричин явлений, над которыми много столетий бились знаменитые исследователи, и ему открылась «истина в последней инстанции». Караковские тексты наводят на подозрение о клинической паранойе их автора, мало того, они целиком соответствуют определению графомании, — из трактата в трактат Карако развивает две-три идеи, пересказывая их на разные лады, так что создается впечатление, будто он просто меняет слова местами, сохраняя общую тональность непримиримой вражды с миром, его любимые слова: смерть, хаос, катастрофа, война, ненависть, женщина (в уничижительном смысле). Но было бы ошибкой и легкомыслием причислять его к когорте конченных графоманов и городских сумасшедших; да, как для заурядного академического мыслителя, он яростно непримирим, его неадекватность в том числе и по вопросам рас, — одна из причин, почему о Карако умалчивают во Франции, однако и заурядный псих, со своей стороны, не захочет иметь с ним дело: Карако максимально откровенен, его ничем не подкупишь, одержимость идеей «конца света» и «заката человечества» сближает его с религиозными фундаменталистами, и, вероятно, нынешние разборки мировых гегемонов с маленькой исламской сектой дали бы Карако очередной повод для антигуманных и неполиткорректных заявлений. Достаточно перечислить названия его работ, чтобы увидеть, как актуален он в настоящий момент и с какой проницательностью ему удалось поймать логику европейской истории: «Феноменология апокалипсиса», «Маршрут через руины», «Классы и расы», «Повиновение или рабство», «Могила истории».

Уже в 60-х годах, проживая во Франции, Карако негодует по поводу смешения национальностей и рас на европейском континенте. Примерно о том же писали Шпенглер и Эвола, однако Альбер не теоретизировал безудержно как автор «Заката Европы» и на нового сверхчеловека он мало надеялся, подмечая лишь то, что наблюдал самолично. Его раздражают арабы, негры, евреи, которые в разношерстном скопище заполоняют улицы крупных городов, ничем не отличаясь друг от друга. Мы полагаем, что пресловутый караковский расизм есть реакция на политику утверждения свобод «маленького человека», в своей посредственности. Мы полагаем, что пресловутый караковский расизм есть реакция на политику утверждения свобод «маленького человека», в гедонистической морали и ничтожестве стремящегося к такому признанию, о котором не могли мечтать ни гении, ни святые, ни выдающиеся завоеватели прошлого.

III Бремя плоти

После смерти матери Карако пишет знаменитую «Post mortem», где детально документирует распад духа, принявшего смерть как единственное благо, на которое может рассчитывать мыслитель, отвергнувший религию, нравственность, заботу о будущем, окончательно убедившись в элементарной, но трудно приемлемой для человека истине: мир не стоит того, чтобы оставаться на стороне его защитников до мгновения естественной смерти, будь она от старости или болезней. «Post mortem» — исповедь подпольного пропагандиста онтологической ненависти, в ней Карако раскрывает истоки своей мизогинии, асексуальности и отвращения к плоти. Он называет себя кастратом, мужчиной, лишенным мужественности, что в общем не мешает ему отчаянно сопротивляться феминизации, — пасть до уровня женщины для него хуже озверения. Карако делится воспоминаниями о том, как мать отучала его от «вредных фантазий», как она отговаривала его от любви к самкам и дружбы с ними, ибо ничего, кроме корысти и денег, им не нужно, к тому же беременность и рождение ребенка — вещи, которым каждая женщина обязана приносить в жертву самца, мужчина не выйдет из-под власти матери, любовницы, жены, пока его помыслы и цели не распространяются дальше вагины, — места, откуда он когда-то вышел, и куда всегда будет стремиться вернуться. Отсюда болезненная зацикленность Карако на вопросах секса, обет целибата и гностическое убеждение в зле деторождения, зле семяизвержения, зле плотской похоти.

Менструацию, беременность, роды и лактацию нельзя прославлять. Эти мерзости грозят нам рабством, и многие люди дрожат перед ними от ужаса, который вынуждены скрывать, чтобы не выглядеть монстрами. Влюблённые мужчины делают вид, что не замечают их, другие упорно молчат, но эта скользкая тема нас всех будоражит; мусульмане утверждают, что женщины очистятся, когда попадут в рай, иными словами: на излечение мало надежды. Евреи благодарили Бога каждый раз, когда рождался мужчина.

И дальше:

Бог нас не любит, как и мы его, мистицизм это, по сути, извращение нашего эгоизма, а внутреннее Божество — только абсурд. Потребность несчастных в утешении доказывает их несчастье, но не очевидность идола, которого они требуют. Мне достаточно Бога философов, я независимый индивид и не ищу ничего вне себя, я согласен на смерть и вечное забвение, идея спасения мне представляется бредом, спастись — значит подвергнуться метафизическому изнасилованию.

Эти кощунственные выпады против всего сакрального и естественного в «Post Mortem», конечно, не уникальны, никакой оригинальности и открытых впервые истин в них нет. Подобное мы находим у Ницше, Достоевского, Селина, Арто. Но тем ценнее свидетельства взбунтовавшихся «вырожденцев» и утративших «царя в голове» исследователей тьмы. Раз они единогласно сходятся в конечных выводах и даже описывают некие общие закономерности аннигиляции, то философия и правда безлична и касается лишь отдельных субъектов, способных подняться над условностями культуры толп, проигнорировав унылое блеяние приверженцев «высокого и прекрасного».

За Карако числится целый перечень памфлетов, отрицающих и высмеивающих потребности плоти, особенно примечательна работа «Дополнения к половым психопатиям», написанная явно под влиянием классического труда Крафт-Эбинга. В ней Карако смакует все виды перверсий, о которых он когда-либо слышал или читал, от садизма и мазохистского фетишизма до зоофилии, описывает он их как опытный профессионал по извращениям — с точки зрения желания. Ему не давала покоя физиология плоти: возбуждение он презирал, телесное томление казалось ему унизительным, тайные фантазии рассматривал как болезнь духа, потребность в наслаждениях для Карако была поводом к сильнейшему припадку мизантропии и морального геноцида по половому признаку.

Влюбленный в маму мужчина погружается в горячую ванну, он грезит о спаривании с ней. Покоряет ли он ее как самец или - о парадокс - растворяется в ней, становясь плодом, плавающим в амниотических водах, подобно большому эмбриональному ошметку в метр восемьдесят ростом, и весом в девяносто килограмм. Он убежден, что в пренатальной фазе, будучи внутриматочным плодом, он имел стойкую эрекцию - о ней он хотел написать научную работу, намереваясь превзойти в дерзости самого Фрейда. Он утверждает, что отец был его соперником до рождения и вскоре он собирается скрестить с ним мечи ⁶ .

Надо добавить, что саркастическим нападкам и пародированию у Карако подвергаются не только носители «естественных склонностей» и законченные перверты, но и борцы за нравственность и целомудрие, собственно, им достается не меньше чем некрофилам и садистам.

Он был без ума от эротической литературы и непристойных фотографий, когда первое было под цензурой, а второе под запретом. О, как любил он спрятаться где-нибудь от посторонних взоров и впиваться в сокровенные пошлости бесстыдным глазом. Но времена меняются — сегодня самые шокирующие произведения законно доступны в любой книжной лавке, а непостижимые ужасы происходят в специально отведенных для этого местах; и он утратил всякий вкус к жизни. Только и делает, что ратует за восстановление цензуры ⁷ .

Вчитываясь в эту работу, начинаешь подозревать ее автора в лицемерии, когда он превозносит девственность и стерилизацию; осведомленность Альбера в вопросах эротизма, порнографии, сексопатологии наводит на определенные выводы, невозможно отделаться от впечатления, что все это он испытал на себе и изжил без остатка, до пресыщения, вот, почему плоть перестала его волновать, именно это и позволяет с холодной головой выносить осуждающие приговоры любви и похоти.

IV Антисемит — это животное, он передвигается на четвереньках

Другим немаловажным аспектом философии Карако, наряду с антинатализмом, мизогинией и проклятиями будущим поколениям, является расизм и семитский вопрос. В «Апологиях Израиля» он исследует еврейскую ментальность, излагая возможные сценарии исхода всемирной межнациональной резни, — ее ожидаемым финалом для Карако является ликвидация идеи национальности и свержение старого порядка, закрепленного за верой в исключительность отдельных народов, так расчистится место для постгуманистической цивилизации, и ускорителем этого процесса, по его мнению, будет Израиль, с его исторической миссией низвержения идолов.

Без разума нет спасения.. Вера не улучшает мир, а добро, не располагая рассудком, может его даже уничтожить. Пустить кровь ради дела недостаточно. Вы должны, понимать и чувствовать, вы должны искать систему, где слова имеют смысл и намерения, совпадают с возможностями. Слово должно принадлежать человеку, а не персонажу из мифов. Миссия евреев - научить человечество разбивать идолов, и в первую очередь тех, которые бесплотны и неосязаемы. Миссия евреев всеобъемлюща, доказательство их правоты увековечено самим Провидением ⁸ .

Что это? Семитский фашизм? После стольких страниц проклятии еврейству! В плане решения расового вопроса Карако бросает вызов Хайдеггеру с его черными тетрадями, теперь они кажутся нелепостью на фоне караковских трудов; еврейская революция по Карако вступает в прямую конфронтацию с хайдеггеровским проектом «обновления бытия», — в черных тетрадях ответственность за «неправильный» исторический путь Европы Хайдеггер возлагает именно на Иудею, как источник христианства, переродившегося со временем в либерально-демократическую идеологию.

Рожденная клиническим помешательством гипотеза «еврейского растления» цивилизации распространена среди многих конспирологов и блюстителей «расовой чистоты». Карако как бы обыгрывает ее и оборачивает против тех, кто считает себя врагами еврейства. Его слова об антисемите, который «...животное, передвигающееся на четвереньках», ясно дают нам понять: Альбер видел в Израиле ударную силу аннигиляции, имеющей долгую традицию иконоборчества и скептицизма в отношении незыблемых ценностей, берущей начало, быть может, уже в Старом Завете — иудейской части христианского предания, которую теологи обычно ставят ниже Нового Завета — части космополитической, где появляется Иисус, и, призывая к любви, совершает суицид руками «не ведающих что творят» иудеев. Действительно, уже в книге Бытия, самой метафизической и темной из библейских книг, на первый план выходит ярость верховного божества, решившего истребить человека с земли.

И увидел Господь [Бог], что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время; и раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце Своем. И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо Я раскаялся, что создал их. [Бытие 6,5-7]

В XXI веке эти слова из Старого Завета многие могли бы истолковать как человеконенавистническое помешательство, однако дело вовсе не в физическом истреблении рода людского, если посмотреть на изречение Креатора, как на архетипическую основу еврейского нигилизма, который мы дополнили бы нигилизмом арийским, потерпевшим поражение в схватке истории.

Но земля, растлилась пред лицем Божиим, и наполнилась земля, злодеяниями. И воззрел [Господь] Бог на землю, и вот, она растленна, ибо всякая. плоть извратила путь свои на земле. И сказал [Господь] Бог Ною: конец всякой плоти пришел пред лице Мое, ибо земля наполнилась от них злодеяниями; и вот, Я истреблю их с земли. [Бытие 6,11-13]

Подводя итоги караковского труда, примем условную посылку, что современность движется по путям, предначертанным семитами, в науке, искусстве и политике продолжают действовать результаты прозрений и открытий, сделанных евреями. Маркс отринул политику господства элит, устоявшуюся в мире на протяжении многих веков, Фрейд отверг старую мораль и утопил человека в его похоти и неврозах, Эйнштейн переписал фундаментальные физические законы, усомнившись в классической механике, и подарил нашей цивилизации атомную бомбу, Кафка надругался над верой в рациональность миропорядка и воспел раздвоение личности. Считается, что ненависть к семитам зародилась в предании Нового Завета, когда евреи не приняли мессию и его закон любви. Карако делал упор на негативизме семитской ментальности, которая предвещает, обещает и осуществляет иконоборчество везде, куда она проникает.

Оглядываясь на вакханалии Истории, нам остается лишь сожалеть о невозможности воссоединения противоборствующих, враждебных друг другу начал: арийской воли к вершинам осязаемого и дерзновенного негативизма евреев. Почему люди столь ограниченны, что не ставят себе целей сокрушать горизонты и низвергать небеса? Скрещивание воинствующего гнева арийства со святотатственным порывом семитов могло бы по-настоящему обновить Бытие. Но история не знает сослагательных наклонений, мракобесие непобедимо.

Самолюбие - главный враг исследовательского духа. Если чувство собственного достоинства порой чрезмерно у отдельных личностей, то у толпы оно раздуто до абсурда. Некоторые индивиды ещё могут опомниться, но массы в целом на это неспособны: они покорно следуют за теми, кто ведёт их к пропасти. Ведь без гордыни простой человек не выживет, кроме наслаждений и этого великого зла - самолюбия, у него ничего нет. Самолюбие поднимает человека над зверем и позволяет ему презирать даже интеллект, оставляя его вместе с тем в мареве собственных миражей ⁹ .

Теперь очевидно: Альбер не ошибся в своих параноидальных предсказаниях и конспирологических домыслах, какими бы путанными они поначалу ни казались, и безумен он не более чем какой-нибудь Бодрийяр: каким оружием сражаться современному радикалу против конформизма выродившихся плебеев, потерявших всякое представление о личных границах? Диктатурой индивидуализма! Что способен он противопоставить навязчивой сексуализации всех сфер жизни? Бесчувствие и тиранический культ невинности! Что даст нам сил противодействовать отупляющему гуманизму перезревшей цивилизации? Дух аскетизма и философия смерти. И если избыток человеческой массы ведет к новыми войнам и холокостам, то и принудительная стерилизация бесконтрольно плодящихся — наименьшее из зол! Техногенные катастрофы, межнациональная рознь, перенаселение, дефицит ресурсов и стремительное обнищание народов, угроза терроризма и межрелигиозные бойни, о которых каждый день кричат СМИ, как нельзя лучше иллюстрируют страницы шокирующих трактатов Карако.

Молитвенник хаоса

Перевод с французского Даниила Лебедева

Нас тянет к смерти, как стрелу — к цели, этого не избежать, мы уверены только в смерти, только в том, что умрем, неважно когда, где, как. Ибо вечная жизнь - бессмыслица, вечность — не жизнь, а смерть — отдых, на который мы рассчитываем, жизнь и смерть связаны, а те, кто ждут иного, требуют невозможного, — и наградой им будет дым.

Мы, что не платим себе словами, мы согласны исчезнуть и не стыдимся этого, мы не выбирали рождаться, и мы рады покинуть жизнь насовсем, эту жизнь, что была нам скорее навязана, чем дарована, жизнь, полную тревог и боли, с радостями дурными и неоднозначными. Пусть счастье возможно, — что нам с того? Счастье — случай, нас же интересуют видовые законы, мы исходим из них, размышляем о них, углубляем их, мы презираем ищущих чудеса, мы не падки до блаженств, нам довольно действительности и не нужно иных основ.

Каждый умирает в одиночестве и целиком, — большинство отрицает две эти истины, поскольку большинство спит на ходу и боится пробудиться в момент смерти.

Одиночество — одна из школ смерти, и общему там места нет, только там обретается цельность, она — награда за одиночество, и если бы нужно было делить человечество, то вышло бы три расы: спящих, коих тьма; разумных и чувствительных, что живут на два фронта и, зная о том, чего им недостает, усердствуют в поиске того, чего никогда не находят; и просветленных, рожденных дважды, идущих к смерти ровным шагом, чтобы умереть в одиночестве и целиком, внезапно выбрав время, место и способ для выражения своего презрения к случаю.

Спящие поклоняются идолам, разумные и чувствительные — богам, а просветленные, рожденные дважды, превозносят в душе то, что первые не могут вообразить, а вторые — помыслить, ибо они целиком и полностью люди и потому не станут ни искать то, что уже обрели, ни тем более превозносить то, чем сами являются.

Наши города — это школы смерти, поскольку они бесчеловечны. Города стали перекрестками рокота и смрада, хаосом строений, в которые мы набиваемся миллионами, теряя всякое понятие о смысле наших жизней.

Несчастные и неисцелимые, мы невольно вовлечены в лабиринт абсурда, из которого не выбраться живым, поскольку наша участь — без конца размножаться, чтобы без числа умирать. С каждым оборотом колеса наши города, как ноги, идут вперед, один за другим, в желании слиться, таково движение в абсолютный хаос в море рокота и смрада. С каждым оборотом колеса растет цена на землю, и в лабиринте, поглощающем свободное пространство, доход от вложений день за днем возводит сотни стен. Ибо деньги должны работать, а наши города — идти вперед, с каждым новым поколением высота зданий всё еще увеличивается вдвое, и настает момент нехватки воды. Строители думают избежать той судьбы, которую они нам готовят, и уезжают жить в деревню.

Мир закрылся, как в эпоху до Великих географических открытии, 1914 год ознаменовал наступление нового Средневековья, и мы оказались в месте, которое гностики называли тюрьмой нашего вида, в конечной вселенной, из которой нам не сбежать.

Вот вам и весь оптимизм, который питали столькие европейцы четыре века подряд, в Историю возвращается Фатум, и мы вдруг спрашиваем себя, куда мы идем, и во всём, что с нами происходит, нас начинает беспокоить вопрос «почему?», испарилась милая вера наших отцов в бесконечный прогресс, а с ним и в жизнь, которая становится всё человечней: мы ходим кругами и уже не можем понять даже наши собственные творения.

Наши творения нас превосходят, а мир, преображенный человеком, в очередной раз ускользает от его понимания, более чем когда-либо мы строим в тени смерти, которая унаследует наши анналы, и близится час разоблачения, когда наши традиции спадут одна за другой, как одежды, оставив нас перед судом обнаженными, голыми снаружи и пустыми внутри, с бездной у наших ног и хаосом над нашими головами.

Человек и свободен, и связан, и более свободен, чем желает, и более связан, чем думает, ибо толпа смертных состоит из спящих и порядку нет пользы от их пробуждения, ведь, проснувшись, они бы не подчинились. Порядок не друг человеку, он не столько руководит им, сколько распоряжается, и почти никогда не очеловечивает.

Порядок не безупречен, и настает день, когда его ошибки исправляет война, именно порядок, приумножая ошибки, отправляет нас на войну, которая кажется неотделимой от будущего. Такова единственная уверенность: смерть, говоря просто, есть смысл любой вещи, и человек, как, впрочем, и целые народы, есть вещь перед лицом смерти, История есть страсть, жертвой которой пали миллионы, а обитаемый нами мир есть Ад, смягченный небытием, где человек, не желая себя познать, предпочитает собою жертвовать, — как те животные виды, которых слишком много, как рои саранчи, как полчища крыс, — полагая, что величественней будет умирать, умирать без конца, чем наконец взглянуть в глаза миру, в котором он обитает.

Наша молодежь чувствует себя обреченной и поэтому в университетах волнения, — и молодежь права, а мы ошибаемся и готовим ей новую войну.

Порядок и война связаны, наша мораль это понимает, достаточно вспомнить учения великих моралистов: такова наша единственная уверенность, и мир без войны невообразим, порядок бы в нем не устоял. Наша молодежь уяснила это отношение удобства, она осознала связь между нашими ценностями и своими несчастьями, и это открытие уже не отменить.

Парадокс состоит в том, что, будучи права, наша молодежь ошибается, ибо в этом мире, которому угрожает однообразие, народы не современны друг другу, и еще достаточно стран, где молодежь готова жертвовать собой. Неужто наша молодежь думает, что довольно объявить о мире здесь, чтобы об этом услышало всё человечество? Мы в Аду, и мы выбираем только между двумя ролями: либо мы приговорены к мукам, либо мы — черти-мучители.

Наш век — к смерти, а смерть — над нами, у нас довольно средств, чтобы убить каждого раз по сорок, мы уже не знаем, куда девать оружие, зданий не хватает, мы стали дырявить горы и копить смертоносные орудия в недрах земли.

Наша ойкумена подобна арсеналу, и десятки миллионов людей пашут во славу смерти, но мы и не думаем порывать с условиями, в которых мораль и интерес сколотили союз, и завтра наша молодежь расплатится за этот парадокс, она его чует, она негодует, и мы не можем обещать ей чуда, мы даже поучать уже не решаемся, мы чувствуем, что она приговорена и что никаким революциям не изменить ее участь. Слишком поздно, Историю не остановить, она нас уносит, и направление, которое она приняла, не дает надежды на замедление, мы несемся к вселенской катастрофе, и в мире полно людей, которые ее желают и будут желать всё больше, чтобы избежать всё более абсурдного порядка, поддерживаемого лишь наивной верой в последовательность и — как следствие — человечность человека.

Мы живем для смерти, мы любим для смерти и для нее же плодимся и горбатимся, наши труды и дни отныне протекают в тени смерти, а наша дисциплина, наши ценности и проекты все сходятся в одной точке — в смерти.

Смерть нас сорвет, как спелые плоды, мы поспеваем для нее, и наши племяшки, которые останутся всего лишь горсткой людей на объятой пеплом поверхности ойкумены, будут проклинать нас, поджигая последние объекты нашего почитания. Не узнавая смерть, мы почитаем ее под многими личинами, наши войны — жертвы во славу смерти, мы жертвуем собой ради посмертной чести, наша мораль — это школа смерти, и наши добродетели, которыми мы так гордимся, навсегда останутся только добродетелями смерти. Выхода нет, мировой порядок не изменить, мы обречены нести на плечах ношу, которая нас сокрушит, опираясь на то, что лишает нас цельности, остается либо гибнуть, либо губить, прежде чем умереть самим, и, будь это мои последние слова, я всё-таки гордо скажу, что третьего не дано.

Ад, что мы носим в себе, отвечает Аду наших городов, они отражают наше мышление, жажда смерти направляет ярость жизни, и мы не можем различить, которая из двух движет нами, мы бросаемся за позабытые начинания и кичимся достигнутыми успехами, мы одержимы чрезмерностью и, не сознавая самих себя, вечно строим и строим.

Вскоре мир станет одной большой стройкой, где подобные термитам миллиарды слепцов пашут в пыли и поту, в рокоте и смраде, как роботы, пока однажды не проснутся, безумные, и не станут без устали резать друг друга. В грядущем мире безумие будет той формой, которую примет спонтанность человека отчужденного, одержимого, которого превзошли его орудия и поработили его творения. Безумие пустило побеги под нашими пятидесятиэтажными домами, и сколько бы мы его ни выкорчевывали, нам его не одолеть, оно — новый бог, которого нам уже не одомашнить в каком-нибудь культе: всем своим существом оно требует нашей смерти.

Когда захотят узнать, каковы были наши истинные боги, о нас будут судить по нашим творениям, а не по нашим принципам. И нетрудно будет найти ответ, и скажут то, что мы не смеем о себе сказать или даже подумать: «Они поклонялись безумию и смерти».

По правде говоря, только им мы теперь и поклоняемся, хоть и не можем в этом признаться, потому что безумие и смерть суть последние достижения богооткровенных религий, эти религии заключали в себе их силу, и христианство — в первую очередь. Мы возвели смерть и безумие на алтари, мы проповедуем сумасшествие и агонию Высшего Божества, что же после этого остается, я вас спрашиваю?

Остается платить мзду за парадокс, и я предвижу эту расплату, ныне те идеи, с которыми мы игрались, начинают играться людьми, и люди испытают на себе всю их чрезмерность. Нам больше ничего не избежать, ничто нам не сделает больше одолжения, порядок, который мы сохраняем, уже не реформировать, его основаниями остаются безумие и смерть, он пребывает в согласии с ними и, поскольку не может изменить своих вертикалей, умрет от того же, что его поддерживает, независимо от нас.

Ибо идеи живее людей, именно идеями живы люди, и ради них они безропотно умрут. Так что все наши идеи убийственны, ни одна не подчиняется законам объективности, меры и последовательности, а мы, принимая эти идеи, как роботы идем к смерти.

Наша молодежь сгинет первой, они знают свою роль ритуальных жертв, они судят этот мир, лишенный смысла, и нам нечего им возразить, наше малодушие постоянно растет, наш голос дрожит всё больше. Что мы можем им ответить? Диалог невозможен, потому что они правы, и они разделят участь безумцев, глупцов и лжецов.

Зря нам кажется таким необходимым новое Откровение, сперва пусть разразится скандал, пусть наши убийственные идеи достигнут верха безумия, проявив всю свою вредоносность, катастрофы не избежать, она встроена в порядок, и мы — ее соучастники, мы предпочитаем катастрофу реформе, нам больше по душе жертвовать собой, чем заново продумать мир, и мы не станем его подумывать, пока не очутимся в его руинах.

Я возношу песнь смерти надо всем, что погибнет, и перед лицом наших проклятых правителей, наших лицемеров в митрах, наших мудрецов, из которых добрая половина не вылезла из пеленок, я, неизвестный одиночка, пророк своего поколения, я вызрел в тишине, вместо того чтобы сгореть, и произношу эти невыразимые слова, которые завтра будет хором повторять молодежь.

Мое единственное утешение в том, что в следующий раз они умрут вместе с нами: и правители, и лицемеры, и мудрецы, не останется подземелий, в которых эти подонки смогут спрятаться от катастрофы, не останется ни островка в океане, где они смогут найти убежище, ни пустыни, которая бы укрыла их богатства, их семьи, их самих.

Мы дружно и безвозвратно несемся во мрак, и нас примет колодезь тени, нас и наших абсурдных богов, нас и наши преступные ценности, нас и наши смехотворные надежды. Тогда и только тогда справедливость восторжествует, и вспомнят о нас и о нашем примере, которому ни в коем разе не стоит следовать, мы станем пугалом для будущих поколений, и они придут поглазеть на устрашающие останки наших метрополий — дщери хаоса, рожденные порядком!

Наши господа во все времена были нашими врагами, а сейчас более, чем когда-либо, их положение никогда еще не было так шатко, поскольку это по их вине нас теперь миллионы, вот уже века и тысячелетия напролет они желают множить число слуг, которых можно запрячь в работу и свести в могилу.

Сегодня, когда мир треснул и людям не хватает земли, они мечтают строить дома по пятьдесят этажей и индустриализировать ойкумену под предлогом обеспечения миллиардов новорожденных, ибо, что бы они ни говорили, им нужно всё больше и больше живущих. Они методически организуют Ад, в котором мы уничтожаем друг друга; чтобы помешать нам мыслить, они предлагают нам идиотские шоу, которые варваризуют нашу чувствительность и разваливают наш рассудок, и, облачив себя властью, они со всей приличествующей помпой посвятят эти игры своей мании.

Мы возвращаемся в византийский цирк, забывая о наших настоящих проблемах, но проблемы о нас не забывают, скоро мы их снова обнаружим, и уже ясно, что они окажутся неразрешимыми и что мы идем к войне.

Когда нас охватывает страх, несмотря на оцепенение, в котором мы пребываем, газетчикам удается развеивать наши опасения, и из их обещаний можно было бы составить Антологию Лицемерия.

Однажды мы испьем воды с полюсов, и айсберги сослужат нам службу; однажды мы всё превратим в аппетитную пищу; однажды груды отходов, наваленные вдоль линий разлома почвы даже на дне океана, уйдут под землю; однажды нам не придется больше работать, чтобы выжить, и мы будем убивать время в развлечениях; однажды мы колонизируем планеты, одну за другой.

Эти дурацкие сказки публикуют в то самое время, когда три четверти человечества живет хуже наших кошек и псов и безо всякой надежды на то, что этот ужас закончится; когда последняя четверть, которой обещают безграничное процветание, имеет основания сомневаться в свершении этих чудес. Ибо довольно одной войны, чтобы конец молниеносно разлетелся серией волн по поверхности планеты и чтобы выжившие в этом абсолютном кошмаре остались изнывать под игом древней нужды.

Если Бог есть, то хаос и смерть будут числиться среди Его атрибутов, если же нет, это всё равно, — хаоса и смерти будет довольно до скончания времен. Что бы мы ни превозносили, мы останемся во власти тени и разложения, кому бы мы ни молились, ничего нам не избежать, у хороших и плохих одна судьба, одна бездна приимет и святых, и чудовищ, а идеи справедливости и несправедливости всегда были просто бредом, к которому мы привязаны по причине удобства.

Правда в том, что источник идей морали и религии — в человеке, и бессмысленно искать этот источник вне его, человек есть метафизическое животное, которое хотело бы вселенную для одного себя, но вселенной об этом не известно, и человек утешается этой неизвестностью, размножая богов, подобных себе. Это позволяет нам жить, снабжая себя пустыми смыслами, но эти смыслы, такие красивые и утешительные, в миг испаряются, когда мы открываем глаза на смерть и хаос, в которые облачена наша жизнь и которые ей вечно угрожают. Вера есть только тщета среди прочих тщет и искусство обманывать себя относительно природы этого мира.

Ибо этот мир по природе абсолютно равнодушен, и долг философа в том и состоит, чтобы уподобиться природе этого мира, оставаясь человеком, которым и нельзя не оставаться: такова цена последовательности, меры и объективности.

Объективность, мера и последовательность разрешили бы все проблемы, но поскольку немногим они по силам, все проблемы остаются нерешенными, а катастрофа навсегда пребудет единственной школой для нечестивых, которую они заслужили глупостью и безумием.

Нам не превратить спящих в зрячих, ни дать увидеть свет слепорожденным, закон порядка состоит в том, что погибельные массы не спасутся, они утешаются своей погибелью, судорожно плодясь, чтобы в своей неисчислимости без устали поставлять мириады новых жертв. Мы предвидим то, что нас ждет, и корректируем наше поведение относительно того, что видим, и всё же мы осознаем, что большинство смертных не различают ровным счетом ничего и покидают пределы своих фантазии только затем, чтобы погрузиться в отчаяние, ибо для них есть один закон — претерпевать то, чего они не разумеют.

Час экзорцизмов и заклятий — в прошлом; что бы ни случилось, время для молитв ушло. Наши религии уже нам не служат, а в существовании верующих больше нет смысла, ибо религии нас обманывают относительно действительности, а верующие не станут продумывать мир заново: если же наш мир не продумать заново, мы не проживем и три поколения, ибо невозможно три поколения подряд обманываться относительно действительности.

У нас теперь есть орудия, которые нас судят, и нашим хитроумным системам их не преодолеть, наступает время мысли, начинается время размышления. Правда в том, что погибельные массы суть массы верующих, — именно верующие стоят между нами и нашим будущим, смерть будет их наградой, и более справедливой награды и не придумаешь. Нет ничего хорошего в том, что нами правят слепцы, что их почитают за то, что они слепцы: нет ничего закономерного в том, что главы государств обращают свои суеверия в титулы и удостаивают своим присутствием церемонии отправления культа. Достойный зваться человеком в наш век славен тем, что ни во что не верит.

Нам нужно новое Откровение, а все имеющиеся прецеденты жалки, если не сказать больше — они усугубляют беспорядок. Мы шагаем навстречу смерти, опираясь на моральные авторитеты.

Заручившись одобрением всех религиозных авторитетов, мы шагаем навстречу вселенской смерти, и ничто не встает у нас на пути, наши традиции гордо нас одобряют, а наши ценности в союзе с нашими интересами подталкивают нас в том же направлении, — поразительное единодушие. Земля стала алтарем холокостов, и охваченное головокружением человечество поднимается к алтарю на жертву, втаптывая в землю тех немногих, что обличают лицемерие.

Теперь-то мы знаем, теперь, когда уже поздно, мы знаем, что всякая жертва есть лишь лицемерие, причем самое значительное, но узнали мы это в момент, когда гибель стала близка. Скоро новое Откровение обнаружит для останков человечества всю абсурдность жертвы, наше поколение уже приговорено, пути назад нет, клубится дым на алтаре холокостов, и наш вид растопит его воплями о любви в надежде избежать своего положения, ставшего бесчеловечным.

Да что говорить, вера не просто перестала спасать людей, она их призывает умереть поскорее, вера по существу есть блуд и чревоугодие, но блуд и чревоугодие не учат нас мыслить.

Ибо суть уже не в том, чтобы отдаться, это было бы слишком просто; суть не в том, чтобы нести свой крест, это было бы слишком удобно; суть не в том, чтобы кого-то имитировать, и уже совершенно не в том, чтобы за кем-то следовать, это было бы просто бегством: отныне суть в том, чтобы заново продумать мир и размежевать границы действительности, измерить, взвесить и выдвинуть новые основания, — вот в чём наш главный долг.

Он, однако, по силам немногим, и большинство людей, неспособных его исполнить, будут повинны и понесут наказание, о котором и не подозревают. Погибельные массы суть творения хаоса, они суть хаос, и они вернутся в него, незачем оплакивать их гибель, ибо это просто армия теней, а тени-недоноски только по недоразумению кажутся живыми: для этих теней и создавались религии, которые, служа им утешением в их убожестве, только закрепляли за ними убожество.

Неизвестно, каких богов будут чтить грядущие века, но мы предвидим наступление порядка, при котором женский принцип заступит на место, которое мы отводим Отцу Небесному, ставшему у нас Отцом хаоса и смерти.

Мы одобряем выдвижение Марии: Марии, которая была пустым местом в Четвероевангелии, удается подняться на Небо, и по прошествии двух тысячелетии она его захватывает, она — воскресшая Великая Мать, а Иисус — всего лишь ее придаток, но ей всегда не хватает ее половины. Грядущие века восстановят единство Богини, поскольку ей недостаточно быть Девой и Матерью, ей нужно стать и Блудницей, вобрать в себя фигуру Магдалины, в которой сосредоточено ее единство.

Тогда и только тогда мы сможем праздновать сочетание Неба и Земли, тогда и только тогда мы откажемся от идеи жертвы, тогда и только тогда мир будет бесконечен, и женский принцип воцарится в мире, как было до начала Истории, тогда и только тогда движение остановится, и возобладает неподвижность, тогда и только тогда центр будет снова отвоеван, а протяженность — организована на его основании.

Но до этого ничего не решится, ибо нельзя изменить принцип, не упав под весом чрезмерности, не вызвав скандала, доброй воли недостаточно, чтобы сохранить порядок, от которого отказывается будущее и который сохранятся в ущерб нашей действительности, порядок смерти, который достанется в наследство хаосу.

Нам не избежать ни беды, ни ее безжалостной логики, мы обречены испытать на себе развертывание как ожидаемых, так и непредвиденных ее фаз, нам не остановить движение, которое нас уносит, люди продолжат размножаться, женщины — рожать и вскармливать погибельные массы, всё пойдет в оборот, а будущее будет взято в залог.

Наши отпрыски, которые составят лишь малую долю от сегодняшнего человечества, унаследуют разграбленный мир, красота которого будет лишь воспоминанием, они потратят века на его восстановление, они ограничат рождаемость, чтобы дать земле отдышаться, а водам очиститься, они поостерегутся терзать ойкумену и выводить своих богов из ее законов, они не станут больше жертвовать действительностью ради иллюзии потустороннего, они останутся верны Земле и обяжут Небо признать ее святость.

Потому-то мы и идем навстречу смерти, без надежды на убежище, отчужденные и одержимые, История нас не пощадила и отдала на милость Фатума, который наши творения делают всё сильнее. Уже слитком поздно — вот наша единственная уверенность, мы разорваны на части и уже не можем даже предположить синтез, мы не можем себя помыслить, отвечать за себя, мы ищем себя, от себя убегая, и в этом бегстве мы обретаем искусство ограничивать себя своею последовательностью.

Безостановочное отныне движение разрывает нас на части, и мы с радостью на это соглашаемся, в тайне поддерживая всё то, о чём громогласно сокрушаемся, мы в восторге это этого хаоса, который таится в самом деспотичном порядке, и мы позволяем себе смерть в ущерб своим целям.

Человечество целиком и полностью желает того, что должно претерпеть, оно отрекается от того, что имело, и ни к чему заставлять его меняться, оно отказывается понимать даже ту малость, которая лежит прямо перед его носом, оно презирает тех, кто его предупреждает, а негласный сговор церковных и гражданских властей заглушает голоса тех немногих, кто открывает глаза слепым, трогая немых за живое.

Свобода быть непоследовательными заменила другие свободы, нам от нее не отказаться, искусства демонстрируют это, литература трубит об этом, что уж говорить о науке, которая это признает, а величайшие умы отказываются от самой идеи синтеза.

А без идеи синтеза последовательность невозможна, и Гуманизм становится просто пустым звуком; чувство меры уже давно не в чести, и никому не приходит в голову его охранять, но в его лице рушится вторая опора Гуманизма; что же касается третьей — объективности, — у нас больше нет необходимой дистанции, и здесь кроется очередной парадокс, в этом триумфе субъективности в современном мире, несмотря на уроки наук, более объективных, чем когда-либо.

Поэтому фигурой, отражающей нашу действительность, следует признать лабиринт, ибо этот образ дает нам точный образ времени, лабиринт есть бесчисленность, и нам уже не удается соединить два конца, общий знаменатель утерян, мы ирреальны и согласны таковыми быть. Разве было бы таким популярным слово «коммуникация», не стань наша сопричастность друг другу проблематичной? Правда в том, что мы — бесчисленность одиночеств, и всё-таки мы движемся единым скопом, охваченные тем, что нас смешивает, изолируя.

Если мы исправляемся, то только посредством ярости, но стоит нам прийти в себя, как мы ступаем на ложный путь, и поскольку мы не можем идти к правде, не впадая в отчаяние и беспредел, мы заводим разговоры об аутентичности, чтобы не признаваться в собственной лжи.

Нам удается лгать на два фронта, которые мы сами же противопоставляем, чтобы убедить себя в силе объективности, и когда мы решаем сменить фронт, мы даже называем это диалектикой, самой сутью наших трудов становятся жесты вместо поступков, избегание конфронтации вместо ее поиска.

Так мы гнием в замкнутой сфере, где мы ставим для самих себя спектакль и где без конца торжествует болтовня, но эту сферу уносит ставшая фатальной История, на которую мы влияем всё меньше, вихрь, которому наши творения придали решающее вращение и за которым не угнаться нашему рассудку. Мы больше не мыслим себя, мы больше не в ответе за себя, мы погружаемся в состояние, которое нас устраивает и из которого нас выведет только катастрофа, нам не хватает мужества перед лицом действительности, мы по-женски принимаем свою судьбу.

Наши интеллектуалы умеют только играть, а наши наставники — только врать, никто не желает заново продумать мир, никто не предлагает способа размежевать действительность, все хотят только сделать себе карьеру, и можно только восхититься их искусством заботиться друг о друге, охраняя устои.

Мы становимся всё консервативней и доходим до того, что поддерживаем самое что ни на есть обветшалое и постыдное старье, мы революционеры только на словах, и мы меняем слова, чтобы создать иллюзию реформ, мы боимся всего вокруг и себя самих, мы находим способы отделаться от смелости, набивая ей цену, и навьючить безумие, утрируя его, мы ни на что не возражаем и всё бросаем в зачатке, это триумф непомерности, порабощенной бессилием. И так мы шагаем к смерти, к смерти — за немногими исключениями — всеобщей, призванной замкнуть кольцо Истории. Наши традиции могли бы нам на это указать, эти традиции последовательны, и когда мы над ними потешаемся, мы врем себе, нет никакой уверенности, которая бы обесценила их предсказания, и нет никакой вероятности, которая бы их исключала.

Наши традиции нам не врали, потому что они были человечны и знали человека, хоть и ошибались насчет мира; мы же, хотя и знаем мир так хорошо, что не можем перестать его истязать, начали ошибаться насчет человека, не за нехваткой средств, но из-за духовной перемены, которая закрыла нас от нас самих.

Человек, будучи преодолен, не может не быть несчастлив, и мы отказываемся это признать, это несчастье нам мешает, расстраивает наши планы, и мы изгоняем его, бежим от него, оттесняем его, поскольку оно указывает нам на несостоятельность наших творений. Между тем, преодоление стало нашим идолом, и мы приносим ему в жертву последовательность, из любви к нему мы отказываемся от идеи синтеза, одну за другой мы сжигаем наши ценности и всё, что придает нашей жизни смысл, но идол ненасытен, его устроит только холокост.

То, чему научилась наша отчаявшаяся молодежь, скоро освоим мы все, миллионами, конкретизация станет нашим главным действием, в котором безумие и мудрость в величайшем преодолении развернут свой синтез, чтобы одна смерть осталась в живых, чтобы один хаос облачился в одежды порядка.

Наш главный долг — вернуться в истоку, или же с человеком можно попрощаться. Редкие люди, достойные зваться мыслителями, заняты онтологией и этимологией, дабы восстановить в правах метафизику, тогда как мелкие душонки гонятся за модой и до посинения наблюдают за социальным — этой второстепенной деталью.

Ибо социум — ничто. Это форма, содержанием которой станут погибельные массы, это мешанина семяизвергающих лунатиков, это бесконечно ничтожная вещь, до которой философу дела нет. История творится великими, в узком кругу противоборствующих элит, толпу же приглашают на спектакль, а когда она исчезает под грудой руин, ее гибель не стоит больше гибели горстки мух.

Одна из глупостей нашего времени состоит в том, что мы размножили могилы Неизвестного Солдата: сделав это, мы склонили головы перед худшими из мятежников, а анонимность послужила щитом всем тем, кого порождает хаос, и вот мы воздвигли хаосу алтари и стали их чтить. Ибо анонимные идолы суть двери, через которые хаос выходит на площадь, и эти двери останутся открытыми, чтобы хаос мог поглотить всё без остатка.

Катастрофа необходима, катастрофа желанна, катастрофа законна, катастрофа предопределена, иначе миру не обновиться, а если мир не обновится, ему придется исчезнуть вместе с людьми, которые его заражают.

Люди распространились по миру как проказа, и чем больше они размножаются, тем больше расчеловечиваются, они думают, что, порождая себе подобных, они служат своим богам, их торговцы и священники одобряют их плодовитость, первые потому, что она их обогащает, вторые потому, что она выдает им кредит доверия.

Мыслители могут предупреждать нас сколько угодно, их голоса почти неизменно заглушат интересы морали и рынка, чей союз нерасторжим, деньгам и духовности нет дела до остановки движения, торговцам нужны покупатели, священникам — семьи, война волнует их меньше, чем недород: в торговцах и священниках порядок смерти находит свои самые надежные опоры.

Людям придется вспомнить об этом заговоре, и когда несчастье станет их ежедневным хлебом, придется наказать тех, кто обрек их на хаос самим фактом своего существования.

Единственное лекарство от несчастья — в бесплодии несчастных, но порядок смерти, порядок торговцев и священников, не дает даже заговорить об этом. Торговцы и священники хотят обогащаться и властвовать, им нужны материальная прибыль и моральный кредит, и они получают их из-за нашей глупости, потому что трезвый взгляд на вещи был бы концом и их, и несчастья.

Наши традиции устарели, и их хранители — преступники, они проповедуют дисциплину, только чтобы увековечить эти традиции, пусть и ценой нашей гибели.

Наш долг — осквернять то, что они чтут, потому что изменениям не укорениться без осквернения, и чем больше мы тянем с изменениями, тем больше нам придется пережить бед и мучений. Я обращаюсь ко всем и говорю погибельным массам, что они могли бы избежать своей судьбы, если бы не сливались в безликое множество, это отныне в их интересах — осушить источники жизни и понять, что в этом несчастном мире нет иного греха, кроме греха нищеты, ибо всякий нищий становится преступником, начиная с того момента, когда, порождая нищего, он делает новую ставку на несчастье.

Наши революции провалились одна за другой, и не зря: ни одна не осмелилась посягнуть на главное, каждая считала себя универсальной наследницей прошлого, которое, набегая на нее обратной волной, тушило ее исток. На самом деле нам нужно изменить ось, и после катастрофы мы ее непременно изменим, а до тех пор мы продолжим прежние блуждания и не продвинемся ни на шаг в той карьере, которую вечно для себя намечаем.

Однажды нам придется целиком и полностью изменить статус семьи, поскольку традиционные семьи, превозносимые моралистами, множат людей. Мы поймаем этих моралистов за язык, когда плодовитость станет преступлением, с которым мы расправимся, перевернув статус семьи вверх дном. Тут же кроется и школа рабства, и именно поэтому тираны обожают традиционные семьи, в которых женщина — прислуга, дети — рабы, но отец — будь он трижды пошл, смехотворен и жалок — глава семьи и архетип наших принцев, да — живая модель наших богов и царей!

Слишком уж затянулся этот порядок, и погибельные массы тому подтверждение. Говоря по правде, мир, населенный Онанистами и Содомитами был бы счастливее нашего. Наше несчастье в том, что мы платим воображаемый долг и живем по устаревшим заповедям, но долг не спасает нас от падения, а заповеди только надежнее нас в нем укрепляют.

Порядок морали, который правит нами вот уже двадцать веков, отжил свое, пришло время оценить его варварство, и если он выживет, то перебьет нас, сейчас он требует той снисходительности, в которой он испокон веков отказывал своим жертвам, и проповедует братство, до которого ему самому никогда не было дела, он говорит о трансформации, он, который кичился своей незыблемостью, он хочет отобрать у нас возрождение и запихнуть его в свои древние бурдюки, он ненавидит грядущее и, будучи не в силах его остановить, он играет перед нами спектакль, обещая все чудеса света.

После катастрофы, одним из главных рычагов которой он и является, порядок морали сам станет жертвой, и мы сохраним его останки в качестве постыдного напоминания для всякого, чтобы люди могли бороться с теми, в ком копится зло этого мира, в ком оно обретает плоть.

Мы движемся в ночь, и нам из нее не выйти иначе как немощными останками, нас слишком много и будет всё больше и больше, пока хаос всё не унесет и смерть не насытится.

Наши господа — наши враги, и наши наставники — наши соблазнители и сообщники первых, мы — сироты, но мы не желаем об этом знать, мы отчаянно ищем отцов и матерей, которых нам обещают повсюду, вплоть до Небес, и мы призываем их из недр тех бездн, в которых нас удерживает порядок морали. В мире будущего не будет погибельных масс, не потому что все станут счастливы, но потому что не станет масс. Будь на Земле сто миллионов человек, она была бы Раем; но когда ее терзают и засоряют миллиарды, естественно, она превратится в Ад от полюса до полюса, в тюрьму для нашего вида, в камеру пыток размером с планету, в клоаку, забитую безумцами-мистиками, плещущимися в собственных нечистотах. Масса — грех порядка, побочный продукт морали и веры, и довольно морали и веры, чтобы осудить порядок, ибо они служат только приумножению людей, превращению людей в насекомых.

Я — один из пророков своего времени и, не имея права на слово, я записываю то, что имею сказать. Вокруг меня безумие, глупость и невежество чередуются с ложью и расчетом, а подпирают их добродетели, ибо трагизм положения, в котором не могут признаться моралисты, состоит в том, что мир исполнен добродетелей, и думаю, никогда еще их не было так много.

Несмотря на множество добродетелей, мы движемся в хаос, все эти добродетели не уберегут нас от вселенской смерти, и я даже спрашиваю себя, не встают ли добродетели между нами и последовательностью, мерой и объективностью? Добродетели не спасают нас от порядка, и порядок использует их, чтобы нас погубить, система оставила нас в дураках, она обманывает нас по поводу наших интересов и жертвует нами ради своих, убеждая нас в том, что они наши.

Так, думая, что мы всё делаем правильно, мы только соревнуемся в степени одураченности, получая безумие в качестве награды и глупость в качестве общей атмосферы, где невежество прикидывается первостепенным долгом, чтобы развязать руки лжи и расчету. Мы остались детьми, и, пока жива семья, мы ими останемся.

Семья — это институт, который однажды придется преодолеть, у нее больше не осталось прав на существование: она, в большинстве случаев, призвана множить население, а мир перенаселен, в ней кроется источник наших самых спорных идей, и мы не можем позволить себе роскошь ложных идей среди творений, обоснованность которых поражает.

Только евгенические семьи еще можно терпеть, но всем известно, насколько они редки, остальные же в конце концов окажутся нежелательными, и в мире, которому угрожает нищета, всякая нищая семья прибавляет несчастья, всякая нищая семья совершает преступление одним фактом своего существования. Нужно убедить себя в том, что милосердие — бред, который бесчестит тех, кем движет, и лучше покончить с собой, чем стать его жертвой и служить трапезой для милосердных душ.

Промискуитет — доля неимущих всех стран и возрастов — есть верх мерзости, несмотря на молчание религиозных и моральных авторитетов: никто не заикается об этом вот уже пятьдесят веков, потому что мерзость предпочтительней для порядка, чем бесплодие. Порядок всегда был бесчеловечен, и порядок морали — более прочих.

Мир спасут бессмертие, расслабленность и мягкость, отказ от всяких жертв и отречение от воинственных добродетелей, презрение ко всему, что мы полагаем значительным, согласие на фривольность и феминизация, которая освободит нас от кошмара, в который ведет мужественность в из которого ей не вернуться, потому что мужчина — жених смерти, и смерть правит всеми его начинаниями.

Поле действия мужчины — война, и мужчина к этому готовится, в ней смысл всего его существования, и будь нам дарован вечный мир, как во времена до начала Истории, когда женщина была одновременно хозяйкой и проповедницей, он бы утратил власть и над временем, и над духом, и, как и пятьдесят веков назад, погрузился бы в небытие, из которого его вырывают смерть, порядок морали, война и нужда в воинствующих добродетелях — аппарат узаконенного варварства и систематического утверждения бесчеловечности.

Мужчине нужно узаконивать свое превосходство, организуя несчастье, такова цена его незаменимости, но сколько же еще раз мы согласимся платить эту цену?

На самом деле мужчина беспощаден, его милосердие всегда лишь упражнение, а чтобы не быть жестоким, он должен быть жестоким к себе, и пьедесталом для порядка, который он устанавливает, служит убийство.

Древние народы, жившие до начала Истории, были проще и мягче тех, от кого мы унаследовали наши императивы и наши традиции, ими правили женщины, и мы считаем их аморальными, но это та репутация, которую сочинили покорившие их захватчики, которыми мы вечно вдохновляемся.

Сегодня мужчина находится на финишной прямой, и если взглянуть на его чудовищные императивы вкупе с его непомерными средствами, то становится ясно, что ему остается только готовиться в мировой катастрофе, которая вскоре увенчает все его творения.

Ибо нам не покинуть нашей Истории, не стерев его в прах, и нам этого не сделать без жертв, придется превратить мир в кладбище, чтобы смена чувствительности унесла его прочь, меньшее не заставит нас отречься, мы сильнее любим свое несчастье, чем перемены, и мы докажем это с оружием в руках, мы всегда будем следовать за теми, кто проповедует путь смерти, и мы будем горды тем, что выбрали этот путь.

Наш мир жесток, холоден, мрачен, несправедлив и методичен, его правители — либо жалкие имбецилы, либо совершенные подлецы, и ни один из них не соответствует нашему времени, все мы, от мала до велика, остались в прошлом, законность кажется немыслимой, а власть осталась только де факто — компромисс, с которым мы смирились.

Если бы мы избавились от господствующих классов от одного полюса до другого, ничего бы не поменялось, порядку, установленному пятьдесят веков назад, было бы ни холодно ни жарко, движение к смерти не остановилось бы ни на день, а торжествующим бунтарям пришлось бы унаследовать изжитые традиции и абсурдные императивы.

С фарсом покончено, пришло время трагедии, мир будет становиться всё более жестоким, холодным, мрачным и несправедливым, и, несмотря на растущий хаос, всё более методичным: более того, именно союз духа систематичности с беспорядком вернее всего характеризует этот мир, никогда еще мы не видели большей дисциплины и большего абсурда, большего расчета и больших парадоксов, наконец больше решенных проблем, но решенных в чистый убыток.

Если смысл всего заключен в смерти, можно предположить, что История, однажды начавшись, должна закончиться. Был мир и до Истории, и мы полагаем, что История, будучи живой, не претендует на вечность, и Спасение проявляется там, где прекращается История.

Ибо Метафизика существовала и до Истории, человек — первое метафизическое животное и является таковым по меньшей мере последние сто тысяч лет, с момента, когда скобки Истории открылись; когда же эти скобки закроются, человек останется один доживать свои последние дни.

Тогда и только тогда История обретет форму, а с ней и смысл, станет целой, а значит станет объектом вневременных размышлений нашего вида, но сегодня мы можем только задаваться о ней вопросами и проживать ее так, как мы проживаем наши творения, зная, что она ведет нас к погибели.

Правда в том, что мы несемся к смерти по плоскости, которая кренится всё больше, мы скользим по ней, и мы спешим, опьяненные и на всё согласные, ибо чем более мужественны люди и чем менее они боятся смерти, тем более смерть им кажется праздником, в котором заключены все смыслы их существования. Ибо нам не выкупить наши добродетели ничем, кроме холокоста.

Нам не изменить наших городов, не стерев их с лица земли, пусть даже вместе с населяющими их людьми, и настанет час, когда мы восставим этот холокост.

Тогда мы уже не сдадим назад; соревнуясь в варварстве, мы станем проповедовать хаос и смерть, а нашей жертвой станет порядок, который мы сожжем на алтаре, чтобы покончить с абсурдом, мы набьем цену стихийным бедствиям и с лихвой превзойдем их эффективность. Мы будем наказывать нежеланных детей, а тех, кто гордился своей плодовитостью, мы научим тому, что жизнь — это покушение, а не право, и что они заслуживают смерти, потому что занимают слишком много места, увеличивая уродство этого мира, изнуренного излишком людей.

Мы хотим возрождения, и поэтому мешаем о разрушении, мы хотим вновь обрести гармонию, и поэтому снаряжаем хаос орудием нашей любви, мы хотим всё восстановить, и поэтому больше не пойдем на уступки. Ибо если живущие выбирают быть насекомыми, плодящимися во мраке, в рокоте и смраде, мы должны встать у них на пути и, истребив их, спасти Человека.

Когда люди поймут, что нет иного лекарства помимо смерти, они благословят тех, кто их убивает, чтобы им не пришлось убивать себя самим. Поскольку не только наши проблемы неразрешимы, но также к тем проблемам, с которыми мы не можем справиться, без конца добавляются новые, и необходимо, чтобы яростная жажда жить, которая нас пожирает, истощилась и чтобы уныние заступило на место преступного оптимизма, который представляется мне главным позором нашего времени.

Ибо процветание богатых стран не будет длиться вечно в мире, который погружается в совершенную нищету, и поскольку слишком поздно думать о том, чтобы всё исправить, у этих стран останется один выбор: уничтожить бедных или же самим стать бедными, им не избежать хаоса и смерти, если они не решатся на самое варварское из решений.

Что бы мы ни делали, путь пролегает через кошмар, и поскольку дух, обладающий средствами, для нас закрыт, мы неизбежно последуем за Икаром в его падении или за Фаэтоном в его пропасти, я больше не верю в будущее науки, и поскольку человеческие мутации суть только двойные химеры, нашим потомкам придется отвоевывать себя у хаоса и смерти, в которых мы пропадем.

Мир уродлив, и он будет всё более уродлив, леса идут на сруб, вырастают всепоглощающие города, повсюду растягиваются пустыни, которые также суть человеческие творения, ибо смерть почвы есть лишь широкая тень, которую отбрасывают города, добавьте к этому смерть водоемов, а затем наступит и смерть воздуха, но четвертый элемент, огонь, останется, чтобы отомстить за остальные, и он-то, в своей черед, и принесет последнюю смерть — нашу.

Мы идем к всемирной смерти, и наиболее проницательные уже это знают, они знают, что всплеск бедствий, вызванных к жизни нашими творениями, неизбежен, они носят трагическую маску на этом шутовском маскараде, они хранят молчание среди болтунов, они позволяют одним надеяться на то, что им обещают другие, они больше не пытаются ни предупредить первых, ни смутить вторых, они полагают, что мир достоин гибели и что катастрофа предпочтительней расцвета в абсолютном кошмаре и в совершенном уродстве, которых можно избежать, только обратив всё в руины.

Да пребудут руины и да свершится разрушение! Лучше непоправимое, чем бесконечная смерть в зачатке.

Всё разваливается на части, распадается по кусочкам, все понятия, которые мы считали приобретенными, теряют силу, великое потрясение началось, и мы ломаем приспособления, которыми пользовались наши отцы.

В странах, где царит цензура, тратят силы на отрицание действительности; в странах, где цензуры нет, говорят что попало: разница кажется незначительной, ибо врать или терять себя — одно, и мы полагаем, что те, кто врет, в скором времени присоединятся к тем, кто потерян. Музы покинули Землю, и вот уже несколько поколений искусства мертвы, а свободную нишу заняли обманщики, и никогда еще они не были настолько поразительны, но самое грустное в том, что те, кто восстает против их обмана, ничего нам не предлагают, ничего, кроме общих мест.

Наши города погружены в кошмар, а их обитатели стали похожи на муравьев, всё, что возводится, чудовищно уродливо, мы разучились строить храмы, дворцы и гробницы, триумфальные площади и амфитеатры. На каждом шагу глаз — оскорблен, ухо — оглушено, обоняние — отвращено, и, глядя на это, вскоре спрашиваешь себя:

«И зачем нужен такой порядок?»

Можно пройти тысячи километров и не продвинуться ни на шаг, мир становится всё более гомогенным, одна нищета еще немного различает страны между собой.

Зачем путешествовать? Зачем убегать? В ином месте мы найдем всё то же, что оставили здесь, тюрьма закрывается, и мы выйдем из нее только мертвыми, Луна и Планеты необитаемы. Ведь таков наш нынешний способ верить в Небеса, где кроются мириады Преисподних, наполненных огнем и льдом?

Что за проклятое Создание, в котором жизнь — побочное явление, а человек — случайность? Что за естественный порядок, в котором тысячи неудач предшествуют тысячам агоний, чтобы увенчаться единичным успехом?

Красота, Благо, Справедливость и всё, что мы считаем прелестным, — не отблеск — увы, воображаемого — Проведения, всё это рождается в нас и вызвано только нами, и не нужно нигде искать ни модели, ни источника, всё это плод нашего превосходства, доказывающий, что люди не могут быть равными и что между погибельными массами, созданными по подобию хаоса и достойными смерти, и избранными, в которых покоятся свет и порядок, пролегает бездна.

Наши мудрецы наполнят мир дорогими игрушками, это просто большие дети, которые играются, насилуя природу, и которыми мы порой напрасно восхищаемся, ибо их дары становится всё более сомнительны.

Отныне никто не может предвидеть, к чему поведет нас то или иное открытие, это — пути Фатума, а не человека, и пусть поток протекает сквозь наши пальцы, его течение нам не подвластно, мир снова становится непознаваем, и мы не можем это принять и разочаровать простаков, которые ждут чуда, а не катастрофы.

Возвращение к порядку уже невозможно, мир разорван на куски, и в разгаре постоянного изменения синтез уже немыслим, нужно было бы остановить движение для того только, чтобы занять методическую дистанцию: но мы не властны над движением потока, который нас уносит, даже самые осведомленные уже не первый год испытывают чувство, что теперь уже поздно, мы несемся в хаос, мы несемся в смерть, мы готовим самую огромную катастрофу во всей Истории, которая завершит Историю, и выжившие после нее будут отмечены памятью о ней на века.

Мы ненавидим мир, заполненный насекомыми, и те, кто думают, что это тоже люди, врут: погибельные массы никогда не были людьми, это отщепенцы, и с каких это пор мой ближний стал семяизвергающим роботом?

Если это и вправду мой ближний, я заявляю, что моего ближнего не существует и что мой долг состоит в том, чтобы ни в чём ему не уподобляться. Милосердие — просто глупость, и те, кто мне его проповедуют, — мои враги, милосердие не спасет мир, набитый насекомыми, которые умеют только поглощать и загрязнять его своими отходами: нет смысла ни учить их взаимопомощи, ни препятствовать болезням, которые их истребляют: чем больше их сгинет, тем нам будет лучше, ибо нам не придется уничтожать их самим.

Мы погружаемся в варварский мир, и необходимо вооружиться этим варварством, чтобы соответствовать его непомерности и сопротивляться его непоследовательности, у нас остался один выбор: поддерживать или свергнуть, принять или отпустить, нужно ударить сегодня по тем, кто ударит завтра, таково правило игры, и те, кто нас умоляют сегодня, завтра накажут нас за то, что мы об этом забыли.

Зачем себя обманывать? Мы станем отвратительны, нам не будет хватать почвы и воды, а может быть, и воздуха, мы будем истреблять друг друга, чтобы выжить, и кончится тем, что мы станем пожирать друг друга, и наши наставники тоже будут участвовать в этом варварстве, раньше мы были теофагами, теперь мы станем антропофагами, таково будет наше очередное достижение.

Тогда мы взглянем в лицо тому варварству, которое заключали в себе наши религии, это будет воплощение наших категорических императивов и реализация наших догм, проявление наших самых страшных тайн и приведение в действие наших легенд, намного более бесчеловечных, чем все наши уголовные законы.

Искусства скрывали от нас темные и кровавые ужасы, и скоро мы глотнем этих ужасов с лихвой, они убьют нас, а немногие выжившие искоренят их вместе с теми монстрами, которые на них наживаются и их утверждают. Чего стоят наши самые убийственные средства в сравнении с нашими традициями? И эти традиции, за которые мы держимся крепче, чем за самих себя, встречаются с орудиями, которые скоро станут им в ровень и впервые заставят нас сдаться, чтобы всё закончилось.

Мы в конце времен, и поэтому всё разваливается, наше будущее усугубляет беспорядок, урок Истории состоит в том, что за изменение нужно платить и что цена трансформации — наивысшая: а мы трансформируемся, пусть и в ущерб самим себе, мы еще не знаем, чем станем, и слова, которыми мы себя определяли, постепенно нас покидают.

Формы открываются, и содержание вырывается наружу, весы и меры ложны, а суждения самых проницательных бьют мимо цели, и недоброкачественность безнаказанно торжествует вместе с обманщиками, которые на ней наживаются. Наши языки деградируют, и самые прекрасные из них становятся уродливы, и самые благозвучные становятся темны, поэзия мертва, у прозы остался выбор между хаосом и банальностью.

Вот уже несколько поколении искусства блекнут, а наши самые заметные художники кажутся просто искусными акробатами, которых будущее будет презирать. Мы не умеем ни строить, ни лепить, ни писать, наша музыка омерзительна, поэтому-то мы и восстанавливаем древние монументы, вместо того чтобы их разрушать, поэтому-то мы становимся охранителями разных стилей, — вот двойное доказательство нашего бессилия.

Ибо одновременность стилей только усугубляет смешение форм, наш век хотел выбрать всё сразу, и поэтому мы ничего не нашли, мы подобны умирающим, История целиком открывается нам, исчерпывая наше бессилие.

На самом деле мы уже тогда находимся в эпицентре агонии, когда признаем за собой наличие силы, ибо цель любой силы, которая не сознает себя, есть хаос. Наше будущее — страсть, и несмотря на вдохновляющую нас ярость, нехватка последовательности помешает нам достичь чего бы то ни было, мы просто ходим по кругу под влиянием мыслительных конструкций более свободных, чем мы сами.

Отныне мы обречены, мы отказываемся от идеи синтеза и даже предполагаем возможное согласование порядка и непоследовательности, мы воображаем, что можно безнаказанно пережить то, что нас разрушает, мы уже разорваны на куски, и первое же испытание нас вразумит, нам уже не собраться, и нас ожидает невыразимый ужас, который пощадит только вневременной элемент, о котором мы не имеем никакого представления. Ибо мы погибнем с нашими творениями и из-за наших творений.

Я возношу над миром песнь смерти, и я предвижу уничтожение этого мира от одного полюса до другого, мира, в котором мы живем, и тех миров, которые были до нас и которые мы заканчиваем раскапывать, чтобы сгубить и их вместе с нашим.

Сто с лишним мертвых городов, которые мы воскресили по всей планете, умрут второй раз без надежды на воскрешение, и мы утратим даже память о них, а наши музеи будут стерты с лица земли со всеми своими сокровищами.

Все народы расстанутся со своим прошлым, и человеческий вид не сможет выжить, если не будет выполнено это условие, все должны пожертвовать нажитым, своими легендами и своими надеждами.

Таков смысл Страшного Суда, перед которым все мы предстанем нагими, чтобы погрузиться либо в небытие, либо в новую жизнь, и тогда мы узнаем, захотят ли приверженцы богооткровенных религий, традиции которых столько веков готовили их к этому испытанию, безропотно отдать взятое взаймы и исполнить свой долг, и если так, мы оценим их жертву по заслугам.

Я возношу песнь смерти и приветствую хаос, вздымающийся из бездны, и древний ужас, вернувшийся из глубины веков!

Я воспеваю хаос и смерть, смерть и хаос сыграют свадьбу, взрыв ойкумены осветит их медовый месяц, наши города погибнут, а дома станут гробницами насекомых, которые их населяют и загрязняют.

Ибо решение наших проблем — в огне, только огонь освободит нас от тысяч неразрешимых парадоксов и обрушит стены лабиринта, в котором мы копошимся по недоразумению, именно в огне сосредоточится теперь вся наша надежда. Мы мечтаем о простоте — и мы ее получим, когда хаос отхлынет, когда смерть восторжествует, когда там, где мельтешили сотни человек, останется один, когда опустевшей Земле вернется ее девственость, в счастливое время, когда леса поглотят обуглившиеся останки городов, а воды возродятся, и снова потекут реки, снова прозрачные, в будущем, в котором не останется масс, ибо любая масса погибельна.

Хаос и смерть отделяют нас от всего этого, но мы не боимся ни смерти, ни хаоса, мы только ненавидим мир в его настоящем состоянии и не желаем его больше ни под каким предлогом.

Мы призываем хаос и смерть в этот мир, и мы приветствуем их приход, вечность порядка была бы хуже, и если он не развалится, то превратит людей в насекомых. Погибельные массы — вот имя греха порядка, и если массы всё заполонили, всё загрязнили, всё сгубили, всё сгноили, всё затмили, всё сделали хуже, чем сам хаос, сделали даже хаос желанным, так это потому, что порядок в них нуждался.

Именно тому порядку, которому мы служим и который отправляет нас на крест, нужны производители и потребители, а не цельные люди, ибо таковые ему неудобны, он предпочтет им выкидышей, лунатиков и роботов, в этом его преступление, порядок есть гибрид грешника с преступником, и он заслуживает только пламени, и он погибнет в огне. Свят, свят, свят огонь, который вырвет нас из лап чудовища, лишит его чудовищных творений!

Как он приятен, мстительный хаос! Как прекрасна вторая смерть! И как нам повезло ожидать их и знать, что они неизбежны! Скажем начистоту — отныне мы смирились перед лицом нашего будущего.

Порядок хрупок, и становится всё более хрупким, ибо он сознает свою непомерность и не может преодолеть своей непоследовательности, порядок чреват своей смертью, потому что он сознает свою субъективность, становящуюся всё более хаотичной и лишенной оснований. Выжившие в грядущей катастрофе назовут наш мир миром наоборот, ибо он становится всё более абсурдным, всё больше согласуясь с невозможным порядком, который мы поддерживаем в ущерб нашим конечным целям.

Ибо человек живет не для того, чтобы производить и потреблять, — всё это побочно, — он здесь для того, чтобы быть и чувствовать, что он есть, остальное же сводит нас на уровень муравьев, термитов и пчел. Мы отказываемся от доли общественных насекомых, на которую нас обрекают модные идеологии, мы предпочитаем смерти хаос, и мы знаем, что они уже близко, мы знаем, что и наши идеологии, в свою очередь, неизбежно стремятся опередить смерть и хаос, установить Рай на Земле, потерянный Рай, который мы обретем на гробнице масс, погибельных масс.

Нас уже слишком много, чтобы жить не как насекомые, а как люди; иссушая почву, мы множим пустыни, наши реки стали водостоками, а океан агонизирует, но вера, мораль, порядок и материальная выгода объединяются, чтобы приговорить нас к размножению: религиям нужна паства, нациям — солдаты, индустриям — потребители, а значит всем нужны дети, и неважно, кем они станут, когда вырастут.

Нас подталкивают в жерло катастрофы, и нам не удержать наших основ, иначе как шагая к смерти, — никогда еще земля не видывала более трагичного парадокса, более явного абсурда, никогда еще тезисы о том, что этот мир есть стечение обстоятельств, жизнь — побочный продукт, а человек — случай, не получали настолько явного подтверждения.

Никогда у нас не было Отца на Небе, мы сироты, осталось это понять и вырасти наконец, отказавшись от подчинения тем, кто уводит нас с пути, и пожертвовав теми, кто подвел нас к краю бездны, ибо никто нас не искупит, если мы сами себя не спасем.

Но к чему проповедовать этим миллиардам лунатиков, которые ровным шагом идут в хаос под сурдинку духовных обольстителей, понукаемые кнутом своих господ? Они виновны, ибо они бесчисленны, погибельные массы должны сгинуть, чтобы стало возможно утверждение человека.

Мой ближний не слепое и немое насекомое, мой ближний и не семяизвергающий робот, мой ближний никогда не будет безымянной единицей во власти неясных и путаных идей, всё это — выкидыши человеческого рода, и мы позволим их радости и их боли, в равной степени абсурдным, раствориться в ночи. Что нам до небытия этих рабов?

Никто не спасет их ни от них самих, ни от действительности, всё располагает к тому, чтобы объять их мраком, ибо они были порождены случайностью деторождении, после чего и сами наклепали из своего теста кирпичей, и вот они уже встали ровными рядами, и груда их тел возвышается до небес. И это люди? Нет. Погибельные массы не состоят из людей, ибо человек начинается там, где толпа складывается в гробницу человеческого.

Можно будет восстановить этот мир, когда он будет разрушен и когда людей станет меньше, чем вещей. Только тогда наш Гуманизм перестанет быть просто побасенкой для немых и слепых, потому что возможность слышать и видеть не будет такой роскошью, как сегодня, когда нам не позволяется даже помыслить самих себя, чтобы не дай Бог не занять слишком много места.

Отчуждение — первый долг, которого у человека в избытке, и этот долг исполняют миллионы, одновременно отчужденные и убежденные, бессильные и одержимые.

Можно возродить этот мир на гробнице погибельных масс, порожденных хаосом и осужденных на смерть, и всем святым вселенной, помноженным на тысячу, не вытащить их из бездны, потому что в спасении больше нет смысла, когда на него рассчитывают миллиарды.

Незачем докупать кирпичи, — а порядок есть хаос стен, — которые формируют лабиринт. Где в нём место для человека? Место элемента среди взаимозаменяемых элементов, слепленного, как и мириады ему подобных, из общего теста.

Наши худшие враги — те, кто говорит нам о надежде и пророчит будущее, полное радости и света, работы и мира, в котором разрешатся все наши проблемы и исполнятся все желания. Им ничего не стоит без конца возобновлять свои обещания, потому что платим за них мы, без конца их выслушивая и не получая ничего, кроме ложных идей, и чем дальше, тем сильнее эти идеи нами овладевают, тем сильнее затягивается на нашей шее узел противоречия, мы начинаем шататься под грудой неясных и путаных понятии, которые прикидываются научными и заслоняют от нас всё то, что в течение вот уже трех веков пыталось открыть нам глаза.

Пустословие, которое называется диалектикой, позволяет доказать всё что угодно, в зависимости от текущих нужд и интересов говорящих, потому что диалектика отменяет всякие ориентиры и возможности сопротивления: это машина производства хаоса, пусть и во имя порядка, это в самом деле предельное усилие нашего ума, поставленное на службу абсурду, и благодаря ему у разложения появляется поле действия, ибо его проповедники умрут последними, уничтожив всё, чтобы в небытие осталось хоть что-то.

Порядок методически готовит свое уничтожение, соблюдая дисциплину, которую он нам предписывает; ученые мужи множат открытия, которые берет на вооружение порядок, одержимый безумием; наконец всё располагает к худшему, и мы настойчиво — во имя морали и веры — следуем по путям, которые нас туда ведут; традиции соревнуются в лицемерии и злой изобретательности, нам не избежать этого соревнования, и порядок следит за установлением баланса, на конце которого зияет пропасть. У абсурда есть своя логика, и мы следуем за ее фазами, мы даже думаем, что что-то изобретаем, тогда как на самом деле мы не делаем ничего, что бы не укладывалось в общий план, который мы исполняем, сами того не зная: это механизм, в котором тысячи тысяч шестеренок медленно вырабатывают единственную погрешность, которую они полагают атрибутом человека, тогда как порядок довольствуется ролью абсурдного эхо этого механизма. Будучи слепцами по долгу службы, мы опираемся на порядок еще более слепой, чем мы, но убежденный в своей проницательности, такова двойная ошибка, и отныне никому не избежать краха, который эта операция готовит в равной степени всем народам.

Уроки Истории красноречивы, но мы больше не желаем их слушать, мы отклоняем Историю, только для того чтобы иметь возможность отрицать действительность и упорствовать в наших иллюзиях, мы верим в чудеса, пусть и отдавая себя на волю судьбы, в надежде на изменение, основанной только на нашей вере в утопию, мы отступаем перед тем, что нас влечет.

Это своеобразное помешательство, которое охватило даже самые трезвые, математические и циничные умы, это рента, которую они платят идеализму, и будущее посмеется над их детальными расчетами и диалектическими выкладками на службе у неясных и путаных идей.

Среди нас нет ни одного ответственного лица, которое имело бы смелость предвидеть катастрофу, не говоря уже о том, чтобы ее признать, ведь категорический императив нашего времени — оптимизм у края пропасти, мы вернулись к магическим заговорам, мы призываем, мы изгоняем, но самое странное состоит в том, что порядок вобрал в себя смехотворность наших методов, и наши Президенты стали просто чудотворцами, а мы, их подчиненные, стали просто кивающими жертвами.

Нас втягивают в лабиринт, рассказывая о коммуникации, и нас заставляют отступать ради любви к грядущему преодолению и окончательному расцвету. Хозяева нашей мысли не прекращают переливать из пустого в порожнее, и, заменив три дюжины известных нам слов на три дюжины неизвестных, они сформируют шифр для личного пользования, сообщив нам, что заложили новые основы, в связи с чем мы должны выказать им восхищение.

Никогда еще мирозданию не предпосылали таких безграмотных объяснении, все веса и меры сместили, все ориентиры сделали проблематичными, и я говорю не о признании или непризнании терминов, мы входим в эпоху хаоса идей, и к этому нас ведет словесная проституция. Вещи перестали быть самими собой, каждая мнит себя другой, отказываясь стать тем, что из себя строит, в связи с чем возникает множество невообразимых махинаций, авторы которых сами путаются в фантазмах, которые их окутывают. В результате — всемирное оцепенение, и если бы мы слушали уроки Истории, мы бы знали, что одна из самых проторенных дорог ведет от оцепенения к идиотизму.

Мы пускаемся в идиотизм наперегонки, во всех областях, и наши изобретения не избавляют нас от парадокса. Всё более глупые люди среди всё более умных орудий, мы подчиняем себя их законам, они нами распоряжаются, и надо сказать, не лучшим образом, и главы наших государств первыми окажутся у них на побегушках, вовлекая и нас в это безграничное подчинение.

Наши орудия нас преодолели, вот оно - то преодоление, которое нам пророчат наши жрецы; мы уже ощущаем, что наши орудия расцветают, вот он — тот расцвет, который наши жрецы нам живописуют; мы с нашими орудиями больше не говорим на одном языке, поэтому в моде слово «коммуникация»; наши орудия ведут нас непонятно куда, случайность обретает новое измерение, а с ней и необходимость, и обе — в ущерб свободе, которая сливается с неопределенностью...

В конечном счете поглядите на нас, лишенных предков, стоящих на грани смертельного погружения в море нелепости. Хватило нескольких поколений, чтобы продырявить самые крепко сбитые судна, и всё это мы, мы сами, а никакие не бури Истории.

Всё охвачено духом разложения, мы радостно капитулируем перед ужасом и заболеваем спасительным безумием, мы без удержки реформируем программу обучения, перелопачивая, один за другим, элементы, которые служили ступенями на пути к ясности.

Вместо них, захваченные жаждой инноваций и страхом выйти из моды, мы предлагаем подрастающему поколению хаос ошметков и отказываем в уроках Истории. И вот мы отказываемся от диалектики меняющегося и неизменного, мы жертвуем вторым в пользу первого и затем удивляемся, обнаружив себя среди варваров и безо всяких ориентиров.

Ибо мы умеем только варваризовать тех, кого якобы учим, и, делая вид, что готовим их к жизни, мы разоружаем их перед ее лицом. Посреди безостановочного изменения надо бы больше, чем когда-либо, держаться за непоколебимое, больше, чем когда-либо, культивировать Гуманизм и изучать Филологию и Историю, больше, чем когда-либо, снабжать себя ориентирами и эталонами весов и мер. Мы виновны в том, что сегодня капитулировали перед тем, что поглотит нас завтра.

Желая контролировать погибельные массы, мы пошатнули наши собственные основания. Желая без конца коммуницировать, мы поставили под вопрос сотни давно принятых решений, и надо ли еще спрашивать, что будет нам наградой?

Партия проиграна, погибельные массы сводят на свой уровень всё, что могло бы их над ним приподнять, они тяготеют к земле, утаскивая за собой все элементы, которые наши допущения жалуют их бесчестию, утаскивая порой и нас с ними вместе. Становится тягостно поддерживать остатки наших привилегии, мы уже не решаемся отвоевывать их на той глубине, где мы напрасно ищем будущую законность.

Ибо никакая законность не возникает из бездны; мы переняли иллюзию утопистов, но социальному водостоку не искупить этот мир, и святые, которые в него бросаются, в нем и останутся — безо всякой надежды на возвращение. Спасение вида свершится наперекор массам, массы — это хаос с человеческим лицом, и мы погрузим их в бездну вместе со всеми их творениями, и останутся только люди, толпы же исчезнут и унесут за собой зло.

Немногие люди переживут последнюю катастрофу, в которой сгинут погибельные массы, рожденные злом и завещанные злу, которому они соприродны.

Вскоре человечество будет драгоценным останком, и быть останком — его извечная судьба. Тогда предрассудок количества растянется до скончания веков, и таков будет урок Истории, который мы, хочется верить, усвоим лучше прочих:

«Ни во что не верьте и никогда не плодитесь, источник зла - в плодовитости, бойтесь исчерпать ресурсы Земли и запятнать ее невинное одеяние, отвергайте удел насекомых и помните о тех человеческих выкидышах, миллиарды, которых сгубило пламя, которые прозябали в гуще отходов и питались собственными испражнениями, по пять-шесть человек на комнату в мириадах чудовищных городов, полных рокота и смрада, где ни росло ни деревца.

То были ваши отцы, вспомните об их мерзости и не следуйте их примеру, призрите их мораль и отбросьте их веру, равно безобразные. Они поплатились за то, что остались детьми и искали Отца в Небесах. Небеса пусты, готовьтесь осиротеть, чтобы жить и умереть свободными».

А теперь мы вступаем в Великую Ночь, с оружием в руках, одновременно жрецы и жертвы, отчужденные и одержимые, дети хаоса, приспешники смерти.

Ибо сперва миллионы из нас умрут, а затем — еще миллиарды, и мы будем умирать, пока погибельные массы не сгинут, а вселенная не очистится от чумы пожирающих ее человеков.

Только такой ценой можно изменить мир, только такой ценой Спасение, о котором мы толкуем уже две тысячи лет, перестанет быть гипотезой, и только на гробнице народов, уничтоженных вместе с их памятниками, мы сможем восстановить всё то, что заслуживает жизни, останки людей, разочарованных в наших неясных и путаных идеях.

Говоря по правде, меньшим тут не отделаешься, здесь-то наши традиции наконец и соприкоснутся с нашими творениями и свяжутся навеки в своем падении в пропасть: традиции, узаконивающие последствия наших творений, и творения, утверждающие непомерность, свойственную нашим традициям. Зря мы жалуемся на нехватку синтезов, мы сами послужим свидетельством их действительности.

Глупость и безумие настигли нас посреди наших творении. Мы всё еще не поднялись на уровень тех орудии, которыми пользуемся, мы живем в плоскостях, которые не согласуются между собой, и мы даже не можем назвать друг друга современниками.

Непомерность — наш общий знаменатель, и нам не избавиться от непоследовательности, мы устраняем объективность под наимилейшими предлогами, и мы лишаем самих себя правдивости, прибегая к диалектике, мы овладели искусством без устали множить точки отсчета и менять их по мере необходимости.

Мы загнали себя в лабиринт и оправдали свое дурацкое положение, объявив синтез невозможным во имя уносящего нас движения. После такого — всё дозволено и никто не в ответе, мы стали роботами, свободно связавшими себя фатумом, который мы обожествили, чтобы не чувствовать себя людьми.

Мы довольны отречением и нежимся в прозябании, мы сами возглавляем свою погибель, отказываясь порывать с тем, что нас влечет, мы очарованы, мы согласны...

Так бездна взывает к бездне, и мы несем в себе жажду смерти, которая нам неподвластна. Мы полагаем, что нами движет яростная жажда жить, но эта ярость отзывается своей противоположностью, и эта буря обрекает нас на гибель.

Порядок знать не знает, насколько он безумен, порядок глупее, чем ему кажется, а мы, те, на ком он держится, мы чувствуем сходство между ним и нами, и он не воображает о себе больше того, что мы воображаем о себе сами, он ведет нас, как слепой, ведущий слепых.

Нет ничего страшнее этой картины, но только будущему доведется на нее взглянуть, нам ума не хватит, мы исполняем свой долг, и нам этого довольно, мы воюем и спим. Одних только наших анархистов возмущает этот сговор, только они отказываются принимать это соглашение, в которое мы безропотно внесем свой вклад, анархисты правы в отношении людей порядка.

И всё же людям порядка не изменить систему, и даже если она приведет их к хаосу, они скорее падут ее жертвами, чем признают свою ошибку. В конечном счете зачем им ее признавать, если их противникам нечего предложить взамен?

Когда все правы — всё потеряно, всё становится дозволено и возможно, это время высшей трагедии, и это наше время. Мы окружены людьми добрых намерений, которые готовы умереть за свое дело, согласны пасть жертвами.

Мы знаем, что обычно их дело - просто недоразумение, но бесполезно им об этом говорить, они нам не поверят, тем более что на этом держатся их жизни. Идеал почти всегда соткан из недомолвок, и, вскрывая его противоречия, мы обрекаем большинство людей на бессмыслицу, ибо правды они недостойны.

Таким образом наши орудия делают правду всё сильнее, а мы становимся всё более чужды этому миру, который мы всё больше и больше очеловечиваем: этот парадокс не менее трагичен, чем предыдущий, и пути его разрешения не видно. Сколько мы протянем во власти беспорядка? Ибо беспорядок невозможно длить вечно, человеческий дух его не выносит. Так что катастрофа кажется предпочтительной, и человек ускоряет ее приход в надежде править будущим.

Я — один из пророков своего времени, и я окутан молчанием. Люди поняли, что мне есть что сказать, но знать об этом не пожелали. От меня защитились теми путями, которые ныне в ходу, меня хотят закопать живьем, но оттого мои партизаны в будущем станут только фанатичней.

Я упорно иду по пути, который сам же прокладываю, и этот путь отныне открыт, вскоре мне не придется шагать по нему в одиночку, моих идей недоставало этому миру, и те, кто их усвоит, сформируют новый народ среди людей порядка и анархистов.

Я не анархист, и обе эти группы меня ужасают, я поместил себя выше их дрязг, я порываю с альтернативной, назначая новую ось законности, я хочу, чтобы женское начало легло в основание Города будущего, и я смещаю все знаки: что было отрицательным, не должно им оставаться, а что еще им не стало, непременно станет, вот и вся моя революция, она зарождается у всех на глазах, и в ней отражаются мои идеи.

Я не проповедую утопию, я предвижу правду.

Мне скажут, что я не конструктивен, меня обвинят в том, что я строю на костях, полагая катастрофу начальным условием возвращения мира к порядку. Меня назовут асоциальным, меня обвинят в проповеди необходимости массового уничтожения для того, чтобы человек наконец возродился; меня назовут бесчеловечным, потому что мне нет дела до жизней миллиардов насекомых и я превозношу опустошение ойкумены; меня назовут аморальным, поскольку я потрясаю ось ценностей и переворачиваю полюса.

Я признаю свои ошибки, я признаю вину и дозволяю себе упорствовать в моей стезе: ибо я верю в порядок завтрашнего дня, в тот порядок, который я проповедую и в котором наши потомки найдут то, что пророчили древние люди.

Я один из тех, кто восстановит то, что было в основании мира, порядок женского намного древнее того, которому мы служим и от которого я отрекаюсь, я подрываю основы с одной только целью — выявить их фундамент, на нём-то я и строю вневременной Город будущего.

История — приключение, которое нужно пережить, История началась пятьдесят веков назад, и мы не желаем погибнуть с ней вместе. Грядущий порядок будет гробницей Истории, и только так наш вид может выжить, нам нужно покинуть Историю, и только женщины могут нам в этом помочь, власть женщин вырвет нас из-под опеки Истории и покончит с обязательствами перед нею.

Только тогда время закончится, и — как было до его начала — безвременье станет нашим воздухом; только тогда Земля обручится с Небом, и Иерогамия заменит Жертвоприношение, только тогда конец мира, в котором мы обитаем, наполнится смыслом, и нам не придется в нём усомниться.

Нам не сбежать от катастрофы, но мы можем посеять семя, которое проклюнется из-под руин этого мира, мы можем посвятить свою надежду отречению ото всякого формального замысла, равно как и ото всякого рационального видения, ибо мы знаем, что ничему не сломить логику ситуации, которая предшествует элементам ее генезиса и которую не исчерпает эпоха нашей смерти.

Почему худшее — единственное, в чём мы сегодня можем быть уверены? По двум причинам: первая заключается в том факте, что невозможно замедлить движение, которое нас уносит, а вторая — в самой природе этого движения.

Ибо правда в том, что уносящее нас движение вне нашей власти, и мы — лишь несомые им бессильные объекты; это движение — бездна, мы можем упасть в нее, но нам ее не измерить. Кроме того, этому движению не нужно причины извне, оно не исполняет никакой доступный человеку замысел, и, по всей вероятности, оно отныне абсурдно. Так абсурд становится фатальным, а фатальность — логичной, такова цепочка, в которой каждое звено работает на наше уничтожение и в которой мы чувствуем себя лишенными всякой ответственности.

Худшее неизбежно, и мы — его сообщники, это страсть смерти, которая становится смыслом жизни. Мы спешим возглавить неизбежное, подобно животным, которых стало слишком много и которое хотят только массово умереть, и не от переизбытка жертвенности или духовности, как нам будут рассказывать в будущем.

У погибельных масс нет и никогда не будет сознания, ибо существо сознания состоит в том, что оно изолирует существа друг от друга, и люди объединяются именно для того, чтобы убежать от сознания.

Погибельные массы — путь побега таких людей, это перекресток отброшенных одиночеств, они всегда будут виновны, их проклятие всегда будет заключено в порядке, а их погибель облечена формирующими ее выкидышами. Число — инструмент зла, и злу необходимо, чтобы люди множились, ибо чем больше живет людей, тем меньше стоимость человека. Чем больше редеет человеческий вид, тем человечнее становится лицо человека.

По правде говоря, массы — это наша смерть, массы сведут нас в пропасть непомерности и непоследовательности, спасение и массы лежат на противоположных полюсах, и для нас нет спасения.

Что бы ни случилось, нас тьма, и тем из нас, кто изолируется, уже не изменить участи мира, они лишь увидят то, к чему идут остальные, и они будут более безутешны, чем слепые и глухие, они открыто заглянут в безликую спираль, в которую равномерно и неизбежно скатывается океан лунатиков.

Ибо мироздание есть механизм, в котором желание собирает, а смерть разбирает, погибельные массы отражают самое отвратительное в состоянии мироздания, они его воплощают, и поэтому мы не можем их ни любить, ни оплакивать, они подчиняются тем же законам, что рой саранчи или полчище грызунов, это тысячеголовое чудовище.

Стоит погибельным массам начать почитать божество, как это божество принимает их облик и становится — в их лице — отражением мира, так массы уничтожают дух во всех его проявлениях. По правде говоря, никогда дух не движет массами, и никогда в них не воплощаются идеи, ибо массы не могут ни принять дух, ни претерпеть идейную трансформацию, в их мертвых, покрытых льдом глубинах ночь довлеет над светом, и История проскользит по глади этого моря безвременья, в котором человек — только слово.

Кто говорит о спасении среди безликих теней? Кто говорит о прогрессе? О преодолении? Ибо искупление лишено смысла, прогрессу не за что уцепиться, а преодоление погибнет в зачатке. Можно спасти несколько душ, но нам не спасти массы как таковые, мы можем вернуть разум и сознание небольшому числу людей, которых нужно сперва изолировать, но даже использование орудий, которые впустую множат наши науки, не убережет толпы от их судьбы, толпы научатся лгать без зазора совести, отчего наше заблуждение не станет менее смертельным, и мы осознаем свою ошибку слишком поздно, чтобы что-либо с этим сделать. Мы дорого заплатим за знание о том, что спасение, прогресс и преодоление - бесперспективны, когда нет ни меры, ни возможности говорить о ней в мире, который пожирают и засоряют миллиарды существ.

Мир погибнет, чтобы бесчисленное количество людей умерли, отныне мы знаем, что рождающиеся сейчас дети виновны, они виновны в том, что они есть. Преступление теперь не в том, чтобы лишить их жизни, а в том, чтобы дать им жизнь. В мире, кишащем людьми, жизнь не может быть священна, жизни людей без числа не более ценны, чем жизни насекомых или жизни погибших на войне солдат для тех, кто их туда отправил.

Если бы только люди ни на что не надеялись, их удел уже не был бы прежним; если бы только люди ни во что не верили, может, изменилось бы положение: надежда и вера не только способствуют их несчастью, но и играют на руку их господам, а их наставники, не взирая на всю их святость, могут быть только сторожевыми псами.

В судный день ни надежда, ни вера не будут прощены ввиду тех смертей, которые они породят, и тех растерзанных жизней, которые они побуждают до последнего издыхания множить свое семя. Если бы только мужчины ни на что не надеялись, а женщины старели бесплодными, если бы только люди ни во что не верили, они бы предпочли плодовитости грехи, ибо грехи не сделали бы их такими несчастными, какими их сделал долг, и долг воистину хуже греха, ибо долг есть созидание посреди катастрофы.

Вот она — голая правда, и всегда ее обнажение каралось, и ясно теперь, зачем порядку нужна надежда, именно ради порядка она погибает, и еще больше порядку нужна вера, ибо ради него одного живет она и живут и множатся люди...

Так надежда и вера обманывают поколения уходящие и будут обманывать поколения грядущие, несчастье передается вместе с грузом ложных идей, а порядок приглядывает за этим вековым сундучком и питается смертью одураченных людей.

Время от времени в мире появляется искупитель, но его послание всегда искажают, и порядок не стесняется подстраивать его под свои нужды. Редкие люди, понимающие то, что они читают, обнаруживают порядок среди невыразимого, ибо порядок дает пророкам высказаться, а когда они заканчивают, последнее слово остается за ним, и он ставит свою печать и на надежду, и на веру: только на этом условии утверждаются тексты, а их душеспасительность признается непререкаемой, — методу этому тысячи лет, и до скончания веков он останется таким.

Спасители приходят и уходят вместе с поколениями, а порядок остается, и когда кажется, что он сдается перед спасителями, он делает это только для того, чтобы вооружиться их творениями.

История учит нас, что после прихода спасителя порядок становится только сильнее, как и надежды и верования, которыми все спасители служат гарантами.

Мы умираем от надежды, умираем от веры, таков удел человеческий - обманывать себя и давать себя обманывать, этот удел не изменить, только катастрофа в силах оторвать нас от него, и мы знаем, что нам ее не избежать.

Мы идем к смерти, а надежда и вера — якорь, который тянет нас на дно, мы идем к смерти из-за надежды и веры, мы умираем с ними, они нас убивают, остальные же люди их переживут, остальные люди будут жить, но жить в духе, в том духе, который противится вере и которому не нужна надежда.

По правде говоря, пока погибельные массы колеблют устои этого мира, духу в нём места нет, только на гробнице массы может открыться царство духа. Это горькое лекарство, но болезнь горше, и нам не уклониться от выбора между выздоровлением и исчезновением, мы излечимся ценою величайшей из всех катастроф, что видывала История, тень будущего уже легла на нас. Ибо мы ступаем в тени грядущей смерти, и смерть есть неисчислимое измерение нашего существования, бездна нависла над нами, и стройными рядами мы отдаемся бездне.

Нам не пережить мир в его текущем состоянии, ибо это состояние не знает будущего. Настоящее нас погубит, а те, кто выживут, — эх, как же мало их будет! — обнаружат мир совершенно новым — не имеющим и отдаленного сходства с тем, который мы населяем.

Будущее порвет с реальностью, которую приходится терпеть, и если бы это продолжалось, никакого будущего не было бы, между нами и теми, что идут нам на смену, разверзлась пропасть, в которой нам суждено сгинуть. Так мы ступаем на путь хаоса и второй смерти под тяжестью наших творений, соприродных ночи, чтобы вернее похоронить себя под ними, и прошлое последует за нами во мрак, который мы еще углубим, дабы прошлое из него не восстало.

Нам предначертано замкнуть кольцо Истории, она должна умереть с нами, скоро закроются эти скобки; мы согласны, полностью согласны на то, чего нам не избежать, и мы ничего не боимся больше, мы ждем худшего; мы ждем только худшего, мы пожертвовали надеждой, мы отреклись от веры, мы свободны как никогда, мы пожаловали к себе на похороны и пережили всякие причины жить, которые отныне заменила для нас сама смерть.

Мы больше не прервем свой путь в бездну, вес перенаселенного человечества нас не пощадит, века, повисшие у нас на плечах, прикуют нас к земле, а хаос ложных представлений, которые мы лелеем себе на погибель, одурманит наш ум.

Мы можем всё, только не сдать назад, даже медлить нет времени, и мы знаем, что готовит нам путь. Решения постепенно отступают, одно за другим, отрезая нам тыл, и парадоксы становятся всё разнообразней, а проблемы — всё сложней, большинство отказывается их признавать, большинство отказывается мыслить себя, а наши лучшие умы проповедуют законность нашей непоследовательности, наши почтеннейшие мудрецы отвергают всякие претензии на синтез, образ этого мира наконец распадается на куски, и наши интеллектуалы утверждают, что таким образ этого мира и останется.

Надолго ли? Ибо никакой беспорядок не может пребывать в беспорядке, не разваливаясь всё больше, таков видовой закон, который наши авгуры решили забыть, смысл и справедливость которого мы ясно ощущаем.

На одну страну, которая творит Историю, приходится двадцать, которые ее претерпевают, и в этих двадцати странах любая партия — это партия Чужака, пусть даже она называет себя националистической.

Нации, которые не творят Историю, не предвидят того, что на них надвигается, их судьба — хаос, их слава не оградит их, и их доблесть не обезопасит их от падения в оцепенение, которое есть их удел. Только редкие нации, оставшиеся независимыми, взваливают будущее мира на свои плечи, в былые времена они были способны на многое, теперь у них будет всё меньше и меньше возможностей. Доля фатальности увеличивается, а оцепенение — это тень, отбрасываемая фатумом: однажды их удел станет тем же, что и у большинства народов, их сила окажется бесполезной, от их привилегий останется только имя, и История станет всеобщей страстью.

Сколько лет разделяют нас и через сколько лет мы станем бессильны, причем скорее остальных? Тогда худшее станет данностью, и напрасно мы станем охранять фасад порядка, мы двинемся к хаосу, ослепленные всё более деспотичным благодушием и убежденные всё более абсурдной традицией.

Национализм — мировая болезнь, и излечением от нее станет смерть помешанных. Мы не можем продолжать существование с такими пагубными идеями в мире, который становится всё более тесен, они нас погубят.

Историки будущего скажут, что природа отыгралась на народах, наделив их духом головокружения, и что Национализм — это вид помешательства, подобный тем, которые охватывают чересчур крупные животные сообщества.

Нас слишком много, мы хотим умереть, и нам нужен благородный предлог — и мы его нашли: самая идеальная из страстей — страсть владения и отчуждения — позволяет нам возвышать себя, множа по надобности самые постыдные из деяний, с ее помощью мы опьяняемся самими собой, принося себя в жертву, она широким жестом превращает нас в монстров, позволяет нашим добродетелям рядиться в атрибуты греха и — более того — выбирает за нас то, чего мы хотим и не решаемся выбрать. Мы решительно пропали, болезнь не пощадит ни одну из наций, и все страны как одну объединяет ярость, которая восстанавливает их друг против друга и движет к взаимному уничтожению.

Ни одна нация не хочет забывать то, что она зовет своей историей и что как правило не имеет ничего общего с Историей, и однажды всем нациям придется отказаться от своих историй.

Последний завоеватель обезоружит пространство и время, конфискует орудия и идеи, претензии и воспоминания, формы и содержания, он провозгласит себя единственным наследником пятидесяти веков и докажет, что в нём одном заключен смысл существования человеческого рода и что долг сотен народов состоит в самоотречении. Он уничтожит одни народы, депортирует большую часть оставшихся, и повсюду мы увидим людскую пыль, над которой он будет единолично властвовать. Ибо иначе простота непостижима, несмотря на изобилие различий, появляющихся перед нашими глазами.

А будущее — за простотой. Мы движемся по степеням беспорядка к конечному порядку и по телам погибших к моральному разоружению. Мало кто будет спасать, и мало кто спасется, ибо погибельные массы исчезнут в этом интервале и унесут неразрешимые проблемы за собой в бездну.

Национализм — это искусство успокоить массы, уверить их в том, что они не просто массы, выставить перед ними зеркало Нарцисса: и наше будущее разобьет это зеркало.

Снисхождению нужен простор, а простора этому миру не хватает больше всего. Мир становится тесным, мы всё никак не хотим этого понять, нам приходится отказываться от воспоминаний, ибо они нас ширят, и от иллюзий — ибо они занимают слишком много места.

Считается, что нации на это не согласятся по своей воле, и этот отказ уже намекает на грядущие бесчисленные ужасы. У последнего завоевателя не будет на шее судей, и если он в один день уничтожит миллиард человек, некому будет его осудить. В будущем не будет никакого согласования решений, будущее будет рубить с плеча, его атрибутами будут насилие и простота, и мы делаем вид, что питаем на их счет иллюзии, а наши философы наперебой подсчитывают шансы на чудо, хотя сейчас как никогда им следовало бы отступить перед логикой обстоятельств и взглянуть в глаза неизбежным последствиям.

Растет страх перед словами, и это доказывает, что мы наделяем их силой, которую сами же день за днем разоблачаем в том, как ведем дела, мы смеемся над их значением и искажаем их смысл, не переставая дрожать перед ясными и отчетливыми суждениями.

Мы стали легкомысленны, а легкомысленность не сулит ничего хорошего, наши суждения попахивают страхом, который пожирает нас и который мы отвергаем, возможно, от безысходности.

Наши предки порой решались встать в трагическую позу, потому что они не жили, как мы, в тени смерти, они говорили о конце света, чувствуя, что несколько поколений отделяют их от от итога, который предстал перед нами. Наши предки воображали себе то, что мы признали, их гипотеза стала нашим тезисом, это у них был выбор — жить или умереть; мы же только выживаем.

С часу на час это событие, к которому История движется на протяжении уже более пяти тысяч лет, с часу на час оно может произойти и ввергнуть нас в полное забытье, с часу на час может наступить конец нашей идентичности, сумерки посреди полудня, закрытие всех скобок и смешение времен, которые внезапно, в столкновении со вневременным, разлетятся вдребезги. Смерть близко, и мы спешим проявить свою действительность, тогда как нашим предкам было довольно и обещания, они видели одни предзнаменования.

Глубокий голос, который слышат все слышащие, предупреждает нас о том, что нас ждет, мы знаем, что от зла нет лекарства и что рассчитывать на чудо — кощунство, мы знаем, что нам не взойти на этот склон и соглашаемся по нему спуститься по причинам на вид понятным, мы знаем, что мы обречены от одного полюса до другого и погибнем в зареве, которое равно готовят нам наши идеи и наши орудия.

Скоро хаос станет наши общим знаменателем, мы носим его в себе и обнаруживаем его повсюду, везде хаос станет будущим порядка, а порядок уже потерял всякий смысл, это пустой механизм, который мы напрасно силимся сохранить, только чтобы он нас сгубил. Мы возводим храм Фатуму, мы приносим ему жертвы, и близок час, когда мы принесем в жертву самих себя, в мире полно людей, которые только и мечтают, что умереть и утащить за собой других. Как будто переизбыток людей источает яд, который распространяется по миру, делает ойкумену непригодной для жизни. Ад никогда не был небытием, он есть присутствие.

Ибо цена морали — вера, то есть человеческое присутствие, помноженное на миллион и ставшее Адом для человека. Это также доказывает, что мораль ничего не стоит и что вера — не божественна; и первая, и вторая служат нашим господам, а для нас не существует худших врагов, чем те, кто нами правит.

Господам нужны рабы, и чем больше у них рабов, тем богаче они становятся, им нужно только одно — чтобы женщины рожали и дети множились, ибо опустошение было бы их концом, для них лучше пусть вселенная взорвется, но не движение остановится — это спасет мир, но не их.

Мы одурачены теми, кто дерет с нас три шкуры, и когда мы думаем, что подчиняемся воле Божьей, в действительности мы подчиняемся воле людей, которые ведут нас к хаосу и не уберегут нас от смерти, людей бездарных, людей бессильных, но которые нами овладевают от имени традиций, ими навязанных. Ибо властители наших умов ничего не знают, ничего не могут, ничего не стоят, ни от чего не защищают и способны только убаюкивать нас своей ложью, чтобы ограждать приобретенные привилегии и получать новые.

Наши дутые церковные и моральные авторитеты только разоружают нас перед лицом действительности, суть наших орудий им противна, ибо эта суть делает их устаревшими. Они мешают нам взрослеть, они хотят вечно воспроизводить ошибки, которые дают им право на жизнь, они проповедуют подчинение и путаницу, и все их усилия падают в копилку несчастий мироздания.

Если мы и умрем постыдной смертью, то из-за них, ибо самим своим существованием они предают нас, они — балласт, прикованный к нашим ногам, который мы принимаем за основания наших жизней. Пожертвовав ими, мы бы стали свободны, но и в самый подходящий момент мы не осмелились с ними покончить.

Так наша преданность нас обрекает, а наша верность нас приговаривает, уже слишком поздно, и нам ничего не исправить, катастрофы не избежать, и в момент уничтожения нашим высшим утешением будет видение их смерти у наших ног — смерти тех, кто тянет нас в бездну и кого мы, умирая, втопчем в землю, чтобы одновременно погасить всякую память о них и уничтожить последние семена их ереси. Скоро останутся только жертвы — таков суд Истории.

Наши религии — это своеобразные раковые опухоли, от которых излечивает только смерть. Мы умираем, чтобы настал конец нашим религиям, катастрофа поглотит как священников, так и паству. Выжившие в руинах ошметки человечества набросятся на оставшиеся камни.

Смешно наблюдать, как нации поддерживают и восстанавливают строения — утробы их духовной смерти, — когда надо бы заново продумать мироздание; смешно наблюдать, как сотни народов, отданных на милость грядущей катастрофы, консервируют свои воображаемые и реальные древности; смешно наблюдать за попытками отвоевать у небытия храмы, которые унаследует небытие, и я предрекаю, что всё умрет — и люди, и камни, на равных правах.

Скоро смерть сыграет свадьбу с хаосом, и мы уже готовим им столы, ишачим на их банкете. И наши строения станут просто столовыми приборами среди мяса гибнущих народов, нарезанного ломтиками, вареного и жареного; их потроха будут содрогаться от любви к милостям Провидения, и в момент агонии они узрят ту пустоту, которую считают божественной.

До сих пор пустота как правило трансформировалась, принимая обличия богов. Впервые пустота не рождает богов, а остается собой, и люди увидят ее во всей ее цельности, весь мир станет ее подобием, и всё, что не будет ей соответствовать, постепенно исчезнет, чтобы пустота правила единолично.

Настал час чистоты, примем же его с радостью, ведь в нём погибнет только наша История и всё, что на нее ссылается: наши вдохновенные религии и наши якобы вечные императивы, у каждого из которых своя история. Нам нечего терять кроме Истории и всего, что на ней повисло, нам больше по душе пустота, и мы приветствуем ее пришествие, в ней — та радость, которую мы будем чувствовать в час нашей смерти.

Мы принимаем непоправимое, наше высшее отмщение, музыка на наших похоронах — возгласы наций в агонии, а порядок и его защитники теряют единство на наших глазах, и когда они превратятся в пепел, мы запрем их на замок, и никто не найдет в смерти утешения больше нашего, потому что только мы отказались от продуктов той лжи, которой кормятся верующие.

Мы наказаны за то, что сожгли то, чему поклонялись, но наши племяннички после катастрофы станут поклоняться всему тому, что мы сожжем. Нас признают безумными злодеями, наших богов — монстрами, наши догматы — ужасами, а наши императивы — кошмарами, люди будут спрашивать себя, не были ли мы одержимы, и они будут правы, ибо нужно быть одержимым, чтобы ползать на коленях перед своими божествами.

Болезнь и ложь — источники тайн, и хотя кажется, будто все наши легенды сотканы из бреда, всё-таки нас за уши не оттащишь от выгребной ямы духовности, созданной по образу и подобию наших грязных водоемов, мы так яро голосили о чистоте, что лишились ее окончательно, мы восстановили человеческие жертвоприношения и настолько запутались, что перестали осознавать, что делаем.

Что может с нами случиться такого, что было бы хуже текущего положения? Может ли само небытие подняться на уровень наших преступлений, и не надо ли нам умереть дважды, чтобы их искупить? Пустота есть благо, пустота свята, и те, кто жаждет видеть ее соприродной злу, хотят только длить власть зла и путем этой власти длить свою жизнь на Земле.

Если бы мир стал языческим, он бы не надругался над природой. Язычники обожествляли природу, они, в большинстве своем, поклонялись деревьям и источникам; вместо времени, которое так называемые богооткровенные религии помещают в центр своих догматов, Язычники делают ставку на пространство и, за несколькими исключениями, они предпочитали трансценденции меру и превыше всего ценили гармонию.

Религии, зовущиеся богооткровенными, привили нам фанатизм, и христианство, которое пошло по этой дороге дальше остальных, обожествило безумие, восславило неспоследовательность и узаконило беспорядок во имя некоего высшего блага. Пока его ужасающим тезисам соответствовали только недостижимые орудия, люди к нему приспосабливались, но когда наши творения поднялись на их высоту, мы ощутили, насколько наши императивы непомерны и, более того, — безумны.

Идея воплощения — одна из самых чудовищных идей, и будущее верно опознает в ней движущую силу наших неразрешимых парадоксов, приведшую, среди прочего, к насилию над природой, к которому нас готовит трансценденция и которую узаконивает ненависть к дольнему миру: не следует забывать, что в глазах христиан именно Мир, Плоть и Дьявол формируют анти-Троицу.

Что с того, что новомодные христиане отказываются подписываться под теми тезисами, которые я озвучил, и что, начитавшись теологов, они пытаются ограничить себя следствиями из этих тезисов! Они только усугубляют беспорядок и в лабиринте своих парадоксов только глубже погружаются в ошибки, пытаясь исправить непоправимое.

Непоправимое уже свершилось, и дух непомерности, который ранее принадлежал Церкви, теперь охватил весь мир, вертикаль догматов только явственней расползается по швам и, сталкиваясь с протяженностью, меняет ее масштабы. Отыщутся мыслители, которые с восторгом примут это потрясение, и среди церковников найдутся такие, которые восславят надругательство над ойкуменой в надежде на новую духовность.

Так что мы движемся к животному состоянию и целим в расчеловечивание, несмотря на гомилии и вопреки всем пророчествам веры, напрасно мы строим из себя грешников, в действительности мы просто семяизвергающие роботы: человек никогда не был таким, каким его воображала Церковь. Нужно и заново дать ему определение, и заново продумать мир, но теперь для всего этого уже стишком поздно, поэтому остается отдаваться мечтам.

После катастрофы наши потомки — крошечная доля теперешнего человечества — будут почитать источники и деревья, они обручат Землю с Небом, они признают идею жертвенности отвратительной, а идею трансценденции — кощунственной, они восстановят в правах всё, что было запрещено религиями: священную проституцию и ритуальный промискуитет, культ потомства и поклонение символам, иерогамию и сатурналии.

Они увидят человека таким, каким он всегда и был, а не таким, каким должен был стать, они не станут опять поддаваться проповедническим иллюзиям, они откажутся совершенствовать аппарат, которому недоступно совершенство, они осознают; что духовность недостижима для больших чисел и что ошибочно учить всех одному и тому же по примеру так называемых богооткровенных религий.

Пусть лучше большинство поклоняется идолам и плоти, истинное зло начинается тогда, когда мы виним их в этом и заставляем врать и нам, и себе, пусть лучше простые люди ассоциируют божества с радостью, чем с раскаянием, и пусть оргазм будет для них тем, чем для Христиан стало пресуществление.

Веками и тысячелетиями мы идем по ложному пути, настала пора платить, одного разочарования недостаточно для искупления, и нам уже не вернуть потерянный Рай, сперва нужно избыть всё самое хаотичное и тёмное, что готовит нам Ад.

Мы всё еще настолько слепы, что искренне любим тех, кто не перестает нас обманывать, и мы всегда будем их прощать, несмотря на их преступления и ошибки, мы продолжим следовать их абсурдному учению и плясать под их дудку, как если бы они были пастухами, а мы — презренными животными.

И всё-таки они сведут нас в пропасть, эти безгрешные люди, которых мы только что не обожествили, поколение за поколением они заблуждаются, а мы отказываемся это признавать и приносим им в жертву свои интересы, свою честь, и скоро на тот же алтарь мы сложим и наше будущее. Много ли знает история примеров такой откровенной глупости?

Выжившие в последней катастрофе оценят нашу слепоту и увидят в ней предвестницу конца, который нам уготован, они разгадают ту логику, пути которой нам неведомы.

Ибо мы не выходим за пределы этой логики, и в мире, который, судя по всему, становится только более абсурдным, мы уже не спрашиваем себя, заслужили ли мы ту участь, которой нам не избежать, наши традиции готовят нас к этому, наши идеи обрекают нас на это, наша послушность быстро берет свое после короткой вспышки протеста, и наши привычки утверждают нас в этом после тщетного мгновения потерянности.

Мы хотим то, что хотим, в той мере, в которой себя мыслим, так что мы хотим то, что хотят наши господа, пусть и вместо нас. Изобретение нам недоступно, хоть это и было бы нам на руку, и мы со всей решительностью собираемся вокруг того, что нас разъединяет.

Мы не решаемся порвать с тем, что нас влечет, и мы воображаем, что жертвенность творит чудеса. Жертвуем ли мы собой? Приличия непреложны, и придет время и нам их соблюсти, и мы пожертвуем собой ради наших мертвых богов и трухлявых идолов, мы облекли этот акт такой важностью, что стоит нам пролить кровь за идею, она становится оправдана, независимо от ее содержания.

Идеал заступает на место инстинкта, и повальное стремление умирать, охватывающее рыб и насекомых, грызунов и жвачных, завоюет и нас с помощью идеала, призванного нас одурачить.

В тот самый миг, когда мы кажемся себе наиболее достойными и бескорыстными, когда мы страстно увлечены и мечтаем о бессмертии, тогда-то мы убиваем в себе человеческое и движемся по наклонной. Вот где таится истинный трагизм ситуации и величайшее падение, которое нас ждет со дня на день.

Нам не избежать видовых законов, а эти законы, в свою очередь, восходят к законам, регулирующим животные сообщества, и мы отыщем ключ к нашим поступкам в безднах под нашими ногами, а не над нашими головами. Идеал — это отблеск инстинкта и, по всей видимости, его антипод; сила его заключается в гнусности его происхождения, а также в удовольствии, которое мы испытываем, когда под благородными предлогами отдаемся своим порывам, мы просим у идеала приукрасить оргазм и скрыть следующий за ним упадок сил.

Человек из всего извлекает удовольствие, даже из собственной гибели.

Мы обречены, и те из нас, кто это знают, не имеют права голоса. А когда имели, предпочитали молчать. Что уж теперь проповедовать перед глухими, просвещать слепых? Разве уберечь их теперь от того движения, которое их уносит?

На нас надвигается ужасающее будущее, оно настигнет нас со дня на день, мы погрузимся в него, сами того не понимая, и нам останется только одно — в отчаянии умереть в мире, непригодном для жизни. Люди вечно сражались за владение землями, скоро они будут кромсать друг друга за доступ к воде. А когда закончится воздух, мы станем резать друг друзу глотки, чтобы иметь возможность дышать посреди руин.

Мы ждем от науки чудес, и скоро мы станем требовать от нее невозможного, но наши нужды ее превзошли, и никогда уже нам ее не хватит, нельзя требовать Рая на Земле, когда ее топчут несколько лишних миллиардов, неизбежным становится Ад и наука только способствует этому, когда пляшет под дудку наших полоумных пастырей. Будущее покажет, что единственными провидцами среди нас были Анархисты и Нигилисты.

Именно тогда, когда на рассвете этого века человек приблизился к чувству счастья, когда начал надеяться на будущее без болезней и голода, без каторги и террора, в этот самый момент случилось непоправимое и силы прошлого возвратились и восторжествовали как никогда прежде, несомые бесчисленными людскими потоками.

Хватило двух поколений для удвоения мирового населения, хватило трех — для утроения, в четвертом население увеличилось в семь раз, и наши религиозные и моральные лидеры, застигнутые врасплох, могли только заниматься демагогией и тянуть время, напуская тумана на наши истинные проблемы: и это преступление им не простится, ибо они останутся преступниками перед лицом будущего, они предпочли процветанию человечества собственное спокойствие, имея возможность просвещать народы и рассказывать им о духе наших орудий, они только прочнее утвердили народы во лжи и настолько позорно их обезоружили, что нет теперь бессилия под стать нашему.

Поэтому-то Анархисты и Нигилисты правы, когда их тошнит от якобы морального порядка, порядка хаоса под видом морали.

Нам нужно новое Откровение, которое провозгласило бы обветшалость тех, которые нам известны. Но известные нам Откровения никуда не исчезли, их мертвый груз в союзе с Фатумом обрушивается на нас, порядок и хаос образуют единство, которое нам не разрушить.

Анархисты и Нигилисты — последние разумные и чувствительные люди среди марширующих глухих и воинственных слепых, но в наш век недостаточно быть ни разумным, ни чувствительным, чтобы изменить что бы то ни было. Нужно заменить порядок другим порядком, а не беспорядком, мораль — другой моралью, а не аморальностью, веру — другой верой, а не пустотой, и мертвых богов — богами рождающимися.

Нам не нужны агитаторы, нам нужны пророки, нам нужны религиозные гении, которые бы соответствовали нашему веку и нашим творениям, ибо те, память о которых мы лелеем, все без исключения остались в прошлом. Они в прошлом, и все, кто на них ссылаются, их предают. Никакая традиция не защищает от будущего, ибо будущее беспрецедентно и у мира больше нет убежища.

Поскольку большинство людей еще не вылезли из пеленок, им нужно Откровение, и в их простейших будничных действиях им нужна помощь богов, которые наконец наставят их на путь бесплодия, раз плодовитость угрожает выживанию нашего вида: ни гражданским властям, ни университетам, забитым именитыми мыслителями, недоступен тот авторитет, который могут взвалить на себя боги.

Между тем, наши боги проповедуют то воздержание, то плодовитость, а нам не нужно ни то, ни другое, нам нужно, чтобы плоть имела право на причитающееся ей удовольствие и чтобы удовольствие было угодно не только людям, но и богам. Мы хотим, чтобы богов связывали с удовольствием и чтобы люди, получая удовольствие, верили, что таким образом отдают дань богам.

Нам нужно новое Откровение для нового Язычества, которое спасет мир, тот мир, который так называемые богооткровенные религии завели в лабиринт собственных парадоксов — и эти парадоксы невозможно больше терпеть, невозможно больше оправдывать, и невозможно больше отрицать их абсурдность. Не разврат разрушает мир, а плодовитость, долг — а не удовольствие.

Вместо того чтобы ждать, пока люди повзрослеют, а мы не знаем, решатся ли они на это когда-нибудь; вместо того чтобы пытаться открыть им глаза на неразрешимые проблемы и непостижимые парадоксы, которые не дано разрешить и постигнуть ни мудрецам, ни мыслителям; вместо того чтобы взывать к тому сознанию, которого у них нет; вместо того, чтобы взывать к доброй воле, которая есть фантазм; вместо того, чтобы взывать к чистосердечию, которое есть другой фантазм; вместо того, чтобы взывать к чистосердечию, которое есть только принятая галлюцинация; вместо того, чтобы надеяться на чудо (а к этому, в сущности, сводится всё обозначенное выше), нужно действовать так, как если бы всё вскоре погибло, нужно готовить себя к выживанию в условиях катастрофы, нужно думать о крупицах, которые останутся в непригодном для жизни мире, нужно осознать, что погибельные массы обречены и перестать учитывать их временное существование в своих размышлениях.

Мои слова могут казался бесчеловечными, но всё более бесчеловечным будет становиться наш век и нравоучениями этого не изменить, напрасно поди бросятся в храмы, ибо храмы обрушатся на головы прихожан — лягут тенью всеобщей смерти.

Наш век хочет выбрать всё и сразу, поэтому у нас нет стиля, наш век хочет всё понять, поэтому он не может выбраться из лабиринта, наш век хочет даже очеловечить погибельные массы как таковые, поэтому грядет вселенская резня.

Мы хотим невозможного, и вскоре ото всех наших возможностей останется только тень, мы высаживаемся на Луну, а дома пожираем свои фекалии, скоро наши дети будут есть то, что мы сейчас считаем омерзительным, нас ожидает насколько абсурдная и страшная жизнь, что лучшие из нас предпочтут смерть, безумие и хаос порядку — порядку второй смерти и вечного безумия и организованного хаоса.

Будущий порядок будет намного более бесчеловечен, чем все, которые нам доводилось видеть, он будет лгать нам наиболее изощренно и дурачить наиболее эффективно, это будет монстр, теплый и методичный в своей бесформенности, таинственный и плоский, ускользающий и деспотичный, всепожирающий — и всё-таки неуловимый. Хуже всего то, что, заманив нас в свою ловушку, он не даст нам погибнуть, поскольку он не только обманщик, он — сама слабость.

Нам не избежать обмана порядка, а порядку не уберечь нас ни от хаоса, ни от смерти, такова логика нашего положения, и мы чувствуем, как пятьдесят веков всей своей тяжестью готовили нас к этому.

Худшие среди людей нынче самые беззаботные, текущее наше состояние позволяет блюстителям справедливости и святым объединяться с учеными и философами, худшие люди празднуют безоговорочную победу и, как представляется, их в этом не упрекнешь, они могут безнаказанно смеяться над разваливающимися формами и разлагающимися ценностями в надвигающемся беспорядке. Они могут опереться на порядок, они могут возвыситься над ежеминутным, которое кишит угрозами, они могут гордиться тем, что выбрали место в тени, и умереть на этом празднике победителями: они своё получат.

У нас больше нет способов защищаться от этого, они плывут по течению, которое несется в пропасть, а мы — против, мы одни гребем в обратном направлении, мы одни противимся порядку, одни отказываемся быть, быть в этом мире орудиями простоты среди толп, быть жертвами их надувательства.

Никто нам не сказал правды, некому больше защитить правду на Земле, слишком сложно ее вообразить, и тех, кому она открывается, будет становиться всё меньше.

Наш век застал смерть ясных и прозрачных идей, мы не можем ни о чём договориться кроме недомолвок, приличии и интересов: сколько простора открывается для неопределенности. Мы не можем ни о чём договориться и уже ни во что не верим. Нужно видеть галлюцинации, чтобы сегодня во что-нибудь верить.

Все наши великие личности стали трагичны, — это доказывает, что и они потеряли веру. Религия просто встроилась в порядок в качестве его элемента, но хуже всего то, что она выбрала порядок хаоса и смерти, и тех, кто попробует оживить религию, назовут еретиками, и в будущем ересь станет той маркой, по которой можно будет опознать искреннюю веру.

Повсюду рушатся системы, как плесень плодятся секты, но нас не спасет ни пыл, ни спонтанность отдельных людей. Уже слишком поздно, мы уже кружимся в воронке, нас уносит неизбежное течение, и мы знаем, что обречены.

Когда я слышу, как наши так называемые духовные наставники выливают на нас поток банальностей, когда я вижу, как толпа существ, скорее напоминающих жвачных, чем людей, внимает этой чепухе, я чувствую, что мы глупеем и что мы заслужили уготованную нам участь.

Я знаю, что все жвачные исполняют свой животный долг, они тянут плут, покрывают самок, они бодаются и телятся, они дают обществу молоко, а иногда и мясо, но вот бы им еще решить очеловечиться и спросить себя, чего стоит всё то, чему их учат и что им проповедуют.

Как так получилось, что к куче бредовых побасенок добавили веру, пусть и по привычке? И не стыдно им жить, не чувствуют они разве, что бесчестят себя и что вежливость в этих вопросах есть просто признание провала? Интеллектуальный комфорт, который они ищут, уже недостижим, и никакой традиции их не обнадежить, одна только глупость еще остается на это способна.

Неужто мы так низко пали, что даже главы государств, изголодавшись по законности, вплетаются в общее стадо и играют комедию перед жвачными, которых ведут на пастбище?

Если бы люди больше ни на что не надеялись и ни во что не верили, они бы в тот же час отказались плодить свое семя, а наши проблемы разрешились бы в рамках одного-двух поколении путем глобального вымирания.

Я не единственный, кто во всё это верит, но если есть те, кто думает так же, сколько из них решились бы написать об этом или, того больше, — проповедовать с кафедры или заявлять во всеуслышание? И какое правительство стало бы терпеть такие поучения? И какая религия — такие проповеди? От нас без конца требуют надеяться и верить, мы должны надеяться черт знает на что, лишь бы только надеялись, мы должны верить во что нам угодно, лишь бы только верили, мы свободны выбирать из набора бредней те, которые нам подходят,

Между тем, все цели, на которые указывает надежда, все объекты, которыми оперирует вера, объединяет именно это — они бесповоротно глупы, а еще непростительны, поскольку нельзя еще одно поколение оставаться дебилами, когда наши орудия становятся свободнее нас самих.

Когда люди убедятся в том, что их дети будут несчастней тех, кто их породил, а их внуки — еще несчастней. Когда они поймут, что больше мир ничем не излечить, что науке не сотворить чудес и что Небо так же пусто, как их кошелек, что все духовные наставники лгут, все правители — идиоты, а все политики — бессильны, их охватит отчаяние, и они станут прозябать в неверии, но умрут стерильными.

Между тем, стерилизация представляется той формой, которую принимает спасение, и без отчаяния и неверия люди никогда не согласятся быть стерильны, в особенности женщины. Нас губит оптимизм, и оптимизм по определению греховен.

Отказ от надежды и отказ от веры неизбежно ведут к отказу от размножения, мы изо всех сил стараемся не признавать эту связь, и даже те, кто желает опустошения мира, пока не стало слишком поздно, не решаются заявлять об этой связи из соображений выгоды. Поэтому никто не борется с причинами, все только сокрушаются о фатальных последствиях.

Бедные народы останутся бедными, и всем призывам к милосердию уже не исправить их участь, несчастные народы — те бездны, в которых исчезает спасение народов процветающих. Только опустошение — как бы оно ни наступило — может спасти их от нищеты.

Но мешает их национальная гордость, нужно еще обхаживать этих ничтожных людей, которые в своем безумии полагают, что, несмотря на всё их бессилие, у них есть права. Правда же в том, что те, кто подначивает их держаться за иллюзии во имя дутой духовности, только усугубляют беспорядок и готовят их к самому страшному будущему.

Лучше бы уже сейчас объяснить им, что голодающие сегодня попадут в бесконечный цикл голода, и много раньше, чем принято думать, ибо доброй воле не возместить нехватку запасов даже в странах, которые мы еще считаем богатыми, и я говорю «еще», потому что их изобилие целиком находится во власти войны.

После войны мы все станем нищими, а войны не избежать, потому что порядок, который мы поддерживаем, может разрешиться смертным миром — смертным в отношении как его императивов, так и его оснований.

Никакой духовности не возобладать над биологией и экологией, все духовные наставники остались в прошлом, нет никакой разницы между магами и священниками, мы равно заслуживаем презрения, ходим ли мы за советом к первым или проявляем уважение ко вторым.

Законам природы равно безразличны и экзорцизмы, и молитвы, и сегодня, когда мы всё лучше понимаем первые, преступно ставить им преграды и вдвойне преступно делать это из любви ко вторым. Никто не умрет от того, что мы откажемся приносить жертвы богам и почитать священников, но равнодушие к экологии и презрение к биологии грозят самыми трагическими последствиями дня всего человеческого рода.

Наши религии — чума, и власти, которые их поддерживают, — сборище развратителей. Вся наша духовность — просто род ментальной мастурбации, и теперь нам нужно мобилизовать все доступные ресурсы, если мы хотим заново продумать мир, в котором человек — единственный властелин жизни и смерти, — я повторюсь, и я прошу меня услышать, — единственный, ибо у метафизики кончаются алиби, и скоро мы уже не сможем скрывать от себя собственное бессилие.

Сколько еще можно себя обманывать? Всякие сроки вышли, а планета всё больше и больше вздувается от людей, подобно морю накануне бури, изнуренная почва сводит наши труды на нет, повсюду недостает воды, воздуха становится всё меньше, пища становится всё менее питательна, а отходы, отравляющие всё вокруг, заполонили ойкумену.

Будет ли час правды также часом нашей агонии? Что противопоставим мы собственной смерти? Чеки наших правителей или проповеди наших святош? К чему они нам, эти паразиты и пособники беспорядка? Первые ведут нас к разложению, вторые - благословляют первых, наставляя нас, и наставляют их, благословляя нас.

Мы движемся к хаосу ровным шагом, с сердцем, полным надежд, в мечтах о Земле Обетованной, где наука вознаградит наши тридцать миллиардов детей и внуков, сотни наций станут одним народом, и три расы сольются в одну. Сколько еще можно обманываться, ожидая прихода невозможного, и пренебрегать очевидным? Ибо, что бы ни случилось, человека не преодолеть.

Нас уже слишком много, а поскольку порядок не предусматривает чудес, мы никогда не сможем дать семи миллиардам человек — а именно столько нас может стать к ДВУХТЫСЯЧНОМУ году — то, чего мы не можем сейчас дать и половине от этого количества: эта мысль кажется ясной и очевидной, но в наше время ясные и очевидные мысли не в моде.

Европейский дух утратил свою остроту вместе с последовательностью, он доказал, что ему не подняться на уровень своих творений, когда передал их остальному человечеству. Африканцы и Азиаты наделяют новым смыслом заимствованные у нас слова, и они отомстят нам, пустив наш словарь на свои нужды и заставив нас сомневаться в себе.

Европа богата и слаба, История научила нас, что долг богатых — быть сильнее бедных, в противном случае — жди беды. Тем не менее наши духовные наставники и наши интеллектуалы испытывают такое острое чувство вины, что только упорствуют в ошибке, которая их пьянит, ибо она щедра, они боятся показаться Расистами — на случай, если наступит озарение. Но я уверен, что до озарения еще далеко и что Расизм еще о себе заявит.

Нам не избежать ни Голода, ни Расизма, а думающие иначе либо отрицают действительность, либо намеренно вводят в заблуждение. Мне не в чем упрекнуть человека с улицы, который становится всё более безразличным и считает себя довольным, индустриализация дала ему видимости счастья, пусть и мимолетного.

Мне не в чем упрекнуть человека с улицы, этого несчастного поневоле, которого способен разбудить только кошмар. Моя книга адресована не ему: я говорю с молодежью, которая бунтует в университетах против морали и порядка, слишком многие боятся этой молодежи, и мы знаем, что, если разразится война, она умрет первой.

Я обращаюсь к этим ритуальным жертвам, которыми порядок смерти пожертвует во имя морали, той морали, которую формирует жертва и питает кровь.

Я открываю им причины их бунта и оправдываю его, следовательно, я одобряю их и, тем не менее, советую подчиниться, ибо еще недостаточно быть правым, правым на века, нужно еще выжить в настоящем и дожить до того момента, когда будущее наступит.

Нет пользы от преждевременной правоты в мире, где мы еще не стали друг другу современниками. Нет пользы от преждевременной правоты и позорной смерти, как ее следствия.

Африканцы и Азиаты открыли национализм, и Расизм им не чужд. Эти люди идут по нашим стопам, и если мы дождемся того, что они захотят избавиться от заблуждений, мы станем или их вассалами, или их жертвами, наши женщины — их проститутками, а наши блага — их трофеями. Они не простят нам то, что унизив их, мы их затем не уничтожили. Они не простят нам то, что мы заставляли их отказываться от себя самих. Если они пожелают нас победить, они нас победят.

Мы преждевременно правы, а они заручились, с одной стороны, нашими наставниками под предлогом экуменизма, а с другой — нашими интеллектуалами под предлогом объективности: если мы упадем в эту ловушку, мы пропали.

Мы говорим о братстве, но забываем, что перед нами попрошайки и мстители, уродливые, грязные, развратные, жестокие и деспотичные, большие злодеи, чем худшие среди нас, и большие лжецы, чем наши самые закостенелые софисты.

Поэтому тот порядок, который мы ненавидим, и та мораль, которую мы презираем, устаревший порядок и неприемлемая мораль, которые мы так и не удосужились заменить, теперь, увы, нам придется защищать их с оружием в руках.

Ибо враг готовится к нападению во имя несостоятельной морали и под знаменами обреченного порядка. Я спрашиваю у всех: что мы противопоставим этим Варварам? Толерантность и широту взглядов? Они с хохотом разгромят нас. И если мы встанем на пути их армии с голыми руками и, нарядившись в цветы, станем рассказывать им о мире, они поступят с нами так, как поступили в Средние века Монголы, когда тридцать безоружных мужчин — буддистских паломников вышли к ним в надежде тронуть их сердца, — и Монголы, подивившись немного, их уничтожили.

И если мне скажут, что монголы стали буддистами, я отвечу, что паломники все-таки мертвы. И раз нам придется умереть, не будем же подставлять горло, не будем же умирать, ослепленные сантиментами, докажем противникам своим мужеством, что мы не хуже них, и примем свое поражение так, как приняли бы его они.

Мы не сможем ни о чём договориться, потому что нам всего будет недоставать, нам не избежать ни Голода, ни Расизма, и мы не сможем уберечься от одного, отдавшись другому, однажды мы станем Расистами, просто чтобы прокормиться, мы станем нуждающимися в худшем смысле этого слова, мы будем Материалистами и Расистами.

Два принципа станут едины, как становятся едины сегодня Национализм и Социализм. Ибо сегодня идеи играют отупевшими людьми, которые думают, что выбирают, но то, что они выбрали, сделало выбор раньше них, и целые народы становятся игрушками во власти своих идеи, объектами своих орудий, и никогда они не были большими рабами, никогда не были ни более одержимы, ни более отчуждены, и закостенелые циники, которые ведут их за собой, не менее тупы, чем их жвачные подчиненные.

Никто не видит ясную картину, потому что не осталось ясных и прозрачных идей, мы движемся к катастрофе, к ней ведут все пути, нас измучили парадоксы, мы ищем простоты, но мы найдем ее только в смерти, поэтому скоро смерть уже никого не испугает.

Наши господа — то балаганные клоуны, а то софисты, то экзорцисты, а то гипнотизеры, все они пытаются выиграть время у хаоса и у смерти, но им не остановить неизбежное, а мы движемся прямиком к катастрофе.

На пути нас ждут самые убийственные идеи, и когда нужда припрет нас к стенке, мы не сможем обойти их стороной. Чтобы превратиться в хищников, нам придется подойти к фатальной грани, и когда мы встанем перед ней, мы отвергнем все наши гуманистические иллюзии и сбросим наших врагов в пропасть.

Уничтожение станет общим знаменателем будущих политиков, и природа добавит к нашим ужасам свои собственные. Конец века узрит Триумф смерти, мир, истерзанный людьми, освободится от лишнего человеческого груза, не останется и островка, где сильные мира сего смогут укрыться от всеобщего ада, который они нам готовят, и видение их агонии будет утешением для обманутых ими народов. Будущий порядок станет всемирным наследником всех наших провалов, и пророки будут собирать вокруг себя выживших посреди руин.

Всё, что с нами происходит, готовится уже давно, и те, для кого Традиция не пустой звук, знали, что мир обречен, но они не могли найти публики, которая бы их услышала.

Сердце человека не менялось, сердце человека подобно глубокому и мрачному морю, которое меняется только на поверхности, где наша чувствительность отражает свет, но если опуститься глубже, мы обнаружим то, что было извечно и пребудет всегда: туда не доходит никакая философия, только у теологии есть ключи от бездны.

Наша теология, по преимуществу, была извращена, и мы до сих пор искупаем ее преступления и ошибки: она испоганила природу, и природа отомстила за это. Мы антифизики, а наши так называемые богооткровенные религии смогут построить только гробницу нашего вида. Безумие креста стало безумием человека, наслаждение жертвой — последнее наслаждение, соответствующее нашим творениям, а вкус к смерти станет концом наших идей.

В хаосе, в который мы погружаемся, больше логики, чем в порядке смерти, в котором мы обустраивались на протяжении стольких веков и который разлагается под нашими механическими шагами.

Мы погружаемся в ночь, где всё разваливается, и мы уже не можем оглянуться назад, туда, где погас всякий свет. Мы остались наедине с нашими идеями и творениями, отданные на милость общей для них непомерности.

И всё-таки нужно идти, и не в нашей власти остановиться, мы сбились с пути, и теперь, если мы станем медлить, сам путь увлечет нас за собой. Говоря по правде, мы понесли справедливое наказание за то, что не продумали мир заново. Мир уходит у нас из-под ног, когда мы его очеловечиваем, потому что мы не можем помыслить самих себя, уже не можем, из страха осквернить то, что еще чтим.

Осквернение спасло бы нас, интеллектуальная смелость помогла бы избежать фатальности, ставшей нашей квинтэссенцией: Анархисты и Нигилисты хотели от всего избавиться, и будущее докажет их правоту. Но порядок крушит их сейчас и будет крушить после. Пока есть порядок, он защитит нас от диверсий, но не от хаоса и не от смерти, к которым он прикажет нам идти, плотно сомкнув ряды, и поживее, прямиком в ночь, которую мы скоро обагрим кровью.

Молодежи уже не спасти этот мир, ибо этот мир уже не спасти. Идея спасения — ложная идея, и пришло время платить за наши бесчисленные ошибки. Слишком поздно что-то поправлять. Час поправок истек, час реформ окончен.

Счастливцы умрут в битве, а несчастные умрут, набившись в пещерные глубины, совокупляясь в их пекле, чтобы в оргазме обмануть агонию. Мир станет одним нескончаемым воплем боли и экстаза, и самым чистым из людей останется только уничтожать друг друга, чтобы не презирать самих себя. Выбор агонии станет последним оставшимся у нас выбором, и это настанет раньше, чем мы думаем.

Со дня на день мы унесемся в пропасть, и тогда-то мы проснемся, возможно, только для того, чтобы умереть. Тогда мы увидим то, что увидели Великие Первооткрыватели, когда целые племена бросались со скал при их приближении только для того, чтобы избежать неминуемого ужаса, побеждая смерть смертью...

Блаженны мертвые! И трижды несчастны охваченные безумием плодящиеся! Блаженны целомудренные! Блаженны бесплодные! Блаженны даже те, что предпочли плодовитости сладострастие!

Ибо сегодня Онанисты и Содомиты не так виновны, как отцы и матери, потому что первые разрушают самих себя, а вторые разрушают мир, размножая бесполезные рты. Позор духовным наставникам, которые заставляют нас поклоняться себе и учат молоть чепуху! Мы бы не были так несчастны, так смешны, если бы не было ни одного поганого проповедника и ни одного проклятого утешителя. Они нам больше не нужны, довольно они нам наплели про нас, про себя и про действительность.

Судят же фальшивомонетчиков, почему не судить тех, кто вечно дает взаймы лживые идеи? Толерантность — глупость, а уважение — бред, нам платят, чтобы услышать бред, теперь будем платить мы. Прежде чем мы ринемся в пекло, пусть те, кто ведет нас к смерти, сгладят нам ту стезю, которую не позволили избежать, и тогда-то конец наступит.