— Давайте руку — Я аккуратно принял в свою ладонь узенькую женскую ладошку и аккуратно потянул следователя следственного комитета на себя и вверх. Тихонечко попискивая от страха, девушка перешагнула с металлической лестницы, сваренной из толстых арматурных прутьев на надёжную твердь крыши многоэтажки, и тут же начала старательно одёргивать вниз узкую форменную юбку, задравшуюся за время штурма лестницы гораздо выше аккуратных круглых коленок. Со свистом ударил новый порыв ветра — здесь на крыше двенадцатиэтажного панельного дома, он ощущался совсем не так, как внизу, на безопасной, заасфальтированной земле Города трех революций. От резкого порыва ветра, прилетевшего на этот раз, с противоположной стороны, следователь чуть пошатнулась и снова, испуганно ойкнув, схватилась за меня двумя руками.

Я придержал оробевшую девицу, демонстрируя, что я здесь, я рядом, передал ей ее пластиковую папку с служебными документами и бланками, которую я галантно забрал себе на время подъема на крышу.

— Ну вот он, видите, наш красавец. — я указал рукой в сторону нелепой фигуры, вытянувшейся у старой телевизионной антенны.

Фёдор Злобин всю свою жизнь очень старался соответствовать своей фамилии во всех ее смыслах. Родившийся в результате пьяного зачатия от мамаши, с официальным диагнозом дебилизим, и оставшимся неизвестным отцом, мальчик «осчастливил» этот, и так, не самый лучший мир, своим появлением.

Я принял этот участок шесть месяцев назад, чудом осуществив перевод из одного из сибирских городов в мой любимый Питер. Развод, раздел имущества и попытка начать новую жизнь перебросило мое бренное тело в небольшую студию на окраине Северной столицы, откуда я каждое утро отправлялся исполнять обязанности участкового инспектора полиции в одном из соседних микрорайонов. Честное слово, если бы я знал, что вместе с шестью тысячами горожан одного из микрорайонов Северное Пальмиры я получу вот это чудо, как Федя Злобин, наверное, я бы остался в холодной, стылой Сибири. Это был какой-то Доктор Зло и бес из Преисподни. Десятая часть заявлений, сыплющихся, как из рога изобилия на мой служебный стол, была посвящена индивидуальной, противоправной деятельности гражданина Злобина. Когда он появлялся на улице, она мгновенно становилась похожа на пустыню. Даже, дерзкие от полнейшей безнаказанности, стайки подростков, не боящиеся никого и ничего, предпочитали, как мелкие шакалы, разбегаться, когда из своей вонючей квартиры появлялся Федя.

Казалось, он не мог сделать даже шага, чтобы не осуществить какую-нибудь гадость. Ударить случайно попавшуюся навстречу девушку по лицу — легко. Опрокинуть ящики с товаром в магазине — запросто. Пнуть по крылу проезжающую рядом машину — да ни за что Федя не пропускал этого развлечения. Моя фраза, что в случае самосуда народных масс над, окончательно потерявшим берега, ублюдком, я сделаю все, чтобы виновные не были привлечены к ответственности, записанная каким-то доброжелателем и выложенная в сеть, мгновенно поставила меня на одном уровне с популярными блогерами, но необходимого эффекта не достигла. Месяц назад мне удалось найти свидетелей-очевидцев-потерпевших, и, с их помощью доказать в суде, что Федор Злобин представляет опасность для окружающих и для себя, а его длительное пребывание в спецстационаре закрытого типа пойдет на пользу несчастному психу…

Месяц пролетел как один день, и вот, позавчера, мне позвонили из «психушки» и сказали, что так, как у Федора наблюдается устойчивая ремиссия, он более не представляет общественной опасности и подготовлен к выписке. После этого мой собеседник в белом халате бросил трубку и больше ее не поднимал, несмотря на мои многократные попытки возобновить телефонный разговор. Семья, помогавшая мне в процессе удаления Федора с улиц города, после моего звонка, холодно сообщила мне, что я их подставил, и они на ближайшие пару месяцев уезжают из города, с планами продажи квартиры и переезда на другой край Питера, а возможно, и в Москву. Мои заверения, что я приложил огромные усилия, чтобы сведения об их участии в этом деле не разглашались, натолкнулись на ледяное — вы нам обещали, что в течении полугода он из больницы не выйдет. На этом наш разговор прервался, после чего, как я понял, мой телефонный номер был перемещен в раздел «Черный список».

И вот сегодня, с утра, половина нашего микрорайона могла любоваться на маленькую человеческую фигурку, что висела под старой телевизионной антенной одной из многоэтажек. Взяв бинокль, я с земли углядел знакомые черты тела и сейчас, в отличии от следователя следственного комитета, карабкался на крышу, полный тайной надежды, что гражданин Злобин свои счеты с жизнью завершил. Сзади и снизу доносились маты нашего эксперта. Крупный телом криминалист, да еще и в обнимку с старым экспертным чемоданом, застрял в узком люке, ведущим с технического этажа жилого дома непосредственно на крышу и теперь ругался, как медвежонок Винни в гостях у Кролика, подталкиваемый снизу приданным нам в помощь здоровяком сержантом — постовым из полка ППС.

— Вам не кажется, что потерпевший наш как-то странно висит? — я, по-прежнему опекая следователя СК, галантно, под локоток, подводил ее к, висящему на куске кожи, самоубийце. И действительно, Федор Злобин выглядел, мягко говоря, странно. Вся кожа его была покрыта какой-то темной субстанцией, типа машинного масла. Несмотря на сильный ветер, тело не покачивалось, вися на широком ремне, а кончики носок, нечищенных со дня покупки, ботинок, касались покрытой гудроном, поверхности крыши.

— Погодите. — я рукой отодвинул следователя в сторону, шагнул к покойнику, вгляделся в его опухшее лицо. В это время безумные глаза Злобина распахнулись мне навстречу, а кривая улыбка обнажила гнилые зубы псевдопотерпевшего.

— Должок за тобой, участковый! — сильный пальцы вцепились в мои руки, и крепкий, жилистый Злобин, пользуясь полученной инерцией, стал толкать меня к краю крыши.

Я потерял пару секунд, пытаясь, сначала осмыслить происходящее, а потом безуспешно ища точку опоры. Но, кроме визжащей девушки в мундире следственного комитета, иной опоры на расстоянии вытянутой руки от меня не было. Не желая вмешивать хрупкого следователя в драку, я попытался держаться от нее подальше, что стоило мне еще одного шага по пути к краю крыши. Я пытался остановить, прущего как танк, Злобина, но он набрал большую скорость, а подошвы моих туфель скользили по черному покрытию крыши. Вот, ноги уперлись во что-то, но это оказался лишь невысокий барьерчик, отделяющий меня от бездны, протянувшийся вдоль самого края крыши, через который Злобин меня и перетолкнул. Я инстинктивно вцепился в своего врага и, как в замедленной съемке, стал опрокидываться на спину, отправляясь в свой последний, свободный полет. Злобин, торжествующе визжа, попытался вырваться из моих объятий, остаться на крыше, но я держался, вцепившись в ткань старого спортивного костюма этой твари крепко, как энцефалитный клещ.

В безумно-счастливых глазах Феди Злобина радость сменилась испугом, он судорожно задергался, а торжествующий визг сменил тональность на противоположную. И мы полетели. Я вниз, спиной вперед, глядя в голубое небо, со стремительно летящим белым облачком, стараясь не смотреть на искаженное лицо, переставшего вырываться, Злобина. Где-то, уже в прошлой жизни, на за парапетом крыши, мелькнул силуэт пэпээсника, протянувшего в мою сторону руки, но безнадежно опоздавшего со своей помощью. А потом синева неба сменилась чернотой, наверное, мое сердце не выдержало.

Первое, что я увидел, когда в глазах появился свет и зрение стало постепенно восстанавливаться, были люди, склонившиеся надо мной.

Я жив, сука! Я жив! — я хотел заорать это обрабатывающим меня докторам, но кроме сухого, надсадного сипения, выдавить из горла я ничего не мог. Спасибо, нашей Российской медицине! — перестав пытаться озвучить свою благодарность, как молитву, про себя, повторял я, снова и снова: — Спасибо, вам, доктора. Всегда вас уважал, я теперь начну уважать просто бесконечно.

По мере того, как восстанавливалось мое цветоощущение по Рабкину (сколько лет прошло, когда я этот тест сдавал, а вспомнил) и другие органы осязания, мне пришла мысль, что, пожалуй, люди, что теребят меня, они не врачи. Да и оказанием первой помощи их деятельность перестала попахивать.

Через несколько секунд я окончательно понял, что плотно сбившаяся группа люди, сгрудившая головы надо мной, точно не врачи и не пытаются оказать мне медицинскую помощь. Они делают что-то другое, что-то очень нехорошее. И вообще, я не лежал на кровати или носилках, а стоял, крепко удерживаемый в вертикальном положении десятком не ласковых рук. В мою спину жестко и больно упиралось что-то твердое, имеющее много острых выступов, а в смрадно дышали отвратительные рожи. Ну бред же, согласитесь, абсолютный бред. А так как я очень четко запомнил последние мгновения, предшествующие получению травмы, и осознаю тяжесть этой травмы (полет с высоты двенадцати этажей, это где-то тридцать — тридцать пять метров, шутка вам что ли?), то, единственным разумным и логичным объяснением моих видений, является медикаментозная кома. Я точно не знаю, что это такое, но подозреваю, что, при тяжких травмах, когда врачи, выполнив первоначальный стандартные манипуляции над этим, чудом дышащим куском мяса и обломков костей, руководствуясь принципом «не навреди», отступают, предоставляя организму бороться за жизнь дальше. А чтобы этот самый организм сам себе не повредил, ему вкалывают много разных хитрых веществ наркотического свойства, чтобы тело спокойно лежало и видело сны.

Честно говоря, начало сновидений мне не понравилось. Да, сон чрезвычайно яркий, объемный, с эффектом семь «D», тут вопросов нет. Но почему эти статисты так смердят перегаром, самым вонючим табачищем, что я встречал в прошлой жизни и просто тухлятиной. Мало того, они меня еще и бьют. Да признаю, бьют слабо, нечувствительно, толкаясь и что-то выкрикивая, больше мешая и толкая друг друга, вместо того, чтобы качественный размахнуться и врезать мне от души. В довершение всего, чтобы уж совсем меня вогнать в депрессию, у меня ужасно мёрзли ноги. И никаких розовых пони. Честно говоря, я весьма разочарован, думал, что приходы у наркоманов более приятные. И какой тогда смысл? В довершении всего, я не мог даже понять, что с ними, со всеми происходит? Десяток вцепившихся в меня рук не давал возможности не осмотреться, ни, даже, посмотреть вниз, где ноги просто онемели. Наконец мой организм полностью загрузился в кому, приспособился, и я стал различать даже отдельные звуки.

— Что сатрап, ужо попил народной кровушки! Отольются тебе слёзки наших деток, морда твоя реакционная! Дави фараона, как он нас давил!

Нет, это не коммуникация, это просто бред. Смысл отдельных слов я понимал, но все вместе… помучавшись, я бросил бесполезные попытки понять речи этих людей, а вернулся, так сказать, а изучению визуального ряда. Ближе ко мне стоял и активнее всего, дышал мне в лицо ядреной смесью копченой колбасы и перегара, молодой парень с опухшим рябым лицом и в одежде, которую я опознал как морскую форму. Во всяком случае, чёрный бушлат и тельняшка присутствовала, а на сбитой на бок бескозырке имелось потёртая надпись золотистыми буквами «Гвардейский экипаж», только в конце слова «экипаж» присутствовал дурацкий твёрдый знак. Этот морячок больно тыкал мне в лицо огромным револьвером, и вид жёлтых пуль, уютно устроившихся в каморах барабана короткоствола, заставляли меня сильно нервничать. Парень казался абсолютно неадекватным. Я даже слов, который он выкрикивал, мне в лицо, брызгая слюной, не мог разобрать ни одного.

Слева от меня кто-то громко и болезненно вскрикнул. Я сумел чуть-чуть повернуть голову влево и максимально скосив глаза, разглядеть, что, буквально в метре от меня, такая же толпа терзала пожилого мужчину лет пятидесяти, с худым лицом, главным украшением которого были длинные пегие от седины, вислые, как у Тараса Бульбы, усы. Мой товарищ по несчастью беззвучно шевелил губами, то ли молясь, то ли не имел сил произнести что-то в голос. Конец всему положил стоящий в задних рядах толпы солдат, облаченный в серую затасканную шинель и папаху из хренового серого каракуля. Подняв над, суетящимися в первом ряду, людьми длинную винтовку, боец старательно, как игрок в биллиард направляющий кий, приноровился и резко ударил прикладом в окровавленную голову моего товарища, по несчастью. Жертва повернула ко мне залитую кровью лицо, с одним, полностью заплывшим за огромной гематомой, глазом, и что-то прошептала. Как будто, внутри меня, в голове, сами собой сложили слова:

«Не поминай лихом Пётр.» «Прощай, Евлампиевич, на том свете встретимся» — не знаю почему, ответил я. Солдат — биллиардист нанес еще один резкий удар, голова Евлампиевича бессильно поникла, окрасившись новой струйкой крови, бодро побежавшей из разбитого виска. Толпа слева ухнула, мелькнул изодранный чёрный мундир, такого же сукна штаны и синие босые ступни. Я извернулся и вскрикнул- еще живого человека перекинули через чугунное ограждение моста, сбросив вниз, на белеющий лёд.

— Что фараон, обосрался?! — это были первые слова которые членораздельно произнести придурок с револьвером: — Сейчас ты тоже в воспаришь, аки херувим!

И тут мне стало весело. Это же сон, а во сне я могу творить все, что хочу, и никто меня ничем не попрекнет. Я вспомнил урода Злобина, чем-то похожего на рябого придурка с револьвером, наверное, такими же безумными глазами. А во сне умирать не страшно, тем более, что я уже один раз умирал, в том бесконечном полете с крыши здания. Что со мной будет во сне? Ничего плохого! Я выпростал свои руки из-под десятка цепляющихся за меня конечностей, поухватистей вцепился за толстую материю теплого и зашептал прямо в ухо задергавшегося морячка:

— А полетели вместе, Федя!

Люди вокруг дружно ухнули, дружно приподняли меня и бьющегося в моих объятиях «Федю», и под чей-то изумленный вопль и протестующий визг «Феди», мы и воспарили над чугунной обрешеткой моста, сначала вверх, а потом, в соответствии с законами физики, вниз. Я всегда любил быть сверху и в этот раз не изменил своей привычке, тем более, что сот то это мой. В коротком полёте мы Федей поменялись местами, и с серебристый коркой льда первый встретилась спина и затылок «Фёдора». Не скажу, что роль демиурга в моем сне мне сильно помогло при падении: от удара о тело моряка подбородком, коленями и животом, я думал, что опять уйду в перерождение — из меня выбило дух, в голове белой вспышкой родилась сверхновая звезда.

Мне удалось встать на четвереньки, в голове снова вспыхнуло, но потом стало чуть легче, тем более, что холод и лет бодрили. Мой напарник по полету валялся по до мной, раскинув в стороны руки и надрывно хрипя. Его зрачки беспорядочно перемещались по окружности глаз, как это бывает у бессмысленных младенцев или тяжело травмированных людей. Наверное, второй свободных полёт подряд впрыснул в меня добрую порцию адреналина, или врачи, там, в реальном мире, добавили в мою капельницу витаминчиков. Во всяком случае я пребывал в условном сознании и даже мог двигаться. Я отжался от странно хрустнувший грудины моряка (как человек интересующийся медициной, я надеюсь, что сломанные рёбра этого убийцы проткнули ему лёгкие), с трудом поднялся сначала на четвереньки, а потом, преодолевая вновь нахлынувшую тошноту, сумел встать на ноги.

Собравшись с мыслями, я подобрал валявшиеся рядом револьвер и «Федину» бескозырку, и, как мог, ускоряясь, побрёл- побежал, держась под мостом, в сторону дальнего от меня берега. К лежащему недалеко Евлампьевичу я даже не стал подходить — у живого человека шея не может быть вывернута под таким немыслимым углом. Двигаясь в тени моста и одновременно анализируй свои ощущения, я понял почему у меня время мёрзнут ноги. Я тоже был заботливо разут кем-то, и сейчас мои голые пятки чувствовали каждую острую грань заледеневший воды. Судя по неповторимым видам окружающего меня ландшафта, я продолжал пребывать в блистательном Санкт-Петербурге, чьи, одетые в гранит набережные сковали ледяное пространство, по которому я ковылял-бежал. Кое-где, из-за гранитных ограждений, виднелись многочисленные чёрные точки, очевидно, там было много людей, но я инстинктивно старался к людям не приближаться. Где-то позади, с моста, откуда я старался максимально удалится, громко звали какого-то Ивана.

Наверное, в полёт со мной отправился Иван, а не Фёдор, но морячок с Федькой Злобиным имел что-то общее, объединяющее их, поэтому за ошибку я себя не виню. Добежав в тени моста до дальнего берега, я побежал в противоположную стороны от места падения, надеясь, что человек, выкрикивающий Ивана, и его соратники, не сразу меня заметят. Благополучно пробежав вдоль серой гранитной стены я достиг лестницы, спускающейся к воде и, оскальзываясь на нечищеных ступенях, на четвереньках, выполз на верх. Передо мной тянулся бесконечный ряд желтоватых питерских домов, метрах в трехстах от меня, на набережной, шумела громадная толпа. Я обернулся в сторону моста, с которого я так удачно эвакуировался. Несколько маленьких, на таком расстоянии, человеческих фигур, явно смотрели в мою сторону, потом с десяток человек побежали в сторону моего берега. Хотя этот сон мой, но я чувствовал, что ни с десятком человек, ни с многочисленной, громко шумящей толпой я не справлюсь, поэтому я побежал в противоположную сторону, чтобы тут же, буквально, через десяток метров, остановится.

Из-за угла, на набережную, бодро выкатилась серая гусеница солдатского строя, над которым поблескивал частокол длинных штыков. Впереди строя пер, держа в вытянутой вперед руке обнаженную саблю, какой усатый тип в фуражке, а за его спиной торчал черный материи транспарант, на котором кривыми буквами был написан лозунг «Прибавку к пайку семьям солдат». Я остановился. Вряд ли тип — я осмотрел себя — в черном мундире непонятной принадлежности и такой же масти галифе, босой, но в бескозырке, пусть и с револьвером в руку, сумеет проскочить мимо строя, браво шагающих в мою сторону, сухопутных и голодных вояк. Это для шпаков я сверху был вполне моряк-моряком — весь в черном, в бескозырке и с большим револьвером, но солдаты в такого моряка не поверят. В мое время, такого моряка мимо себя солдаты бы просто так не пропустили, а тут, судя по моим приключениям, все намного жестче.

Мне остался лишь один путь — найти щель и скрыться там на расстоянии трехсот метров, что отделяют меня от голосящей толпы и все еще бегущих по мосту, но явно моих, не будем тешить себя иллюзиями, преследователями, что жаждут спросить с меня за друга Ваню. Я метнулся вдоль бесконечного дома, ткнулся в одни ворота, в другие — все были заперты. До встречи с толпой оставалось метров сто, не больше. Я уже замедлил шаг, стараюсь оттянуть неизбежное, но увидел чуть приоткрытую калитку и с облегчением нырнул в подворотню, в которой поднажал уже из-за всех своих, последних сил. Пробежал мимо каких-то флигелей и дровяных сараев, все время меняя направление, надеясь сбить неизбежную погоню со следа, пока не уткнулся с разбега в огромного мужика в лохматым треухе, серым брезентовом фартуке, надетом на какую-то поддевку и с огромной деревянной лопатой в руке. От столкновения с неожиданным препятствием я обессилено сел задом в снег. Огромный мужик, похожий на дворника из детской книжки про старую жизнь озадаченно склонился надо мной.

— Степаныч, это ты что ли? — прогудел он низким басом.

Ты меня знаешь? — задушено просипел я.

— Ты что меня не признал? Я же Архип, Петров сын, дворник в доме, где ты квартируешь.

— Извини, Архип, меня по голове ударили и, кажется, не один раз. Сам себя не узнаю. — с трудом, продираясь через натужное дыхание, прохрипел я.

— Ну да. — глубокомысленно заметил Архип, разогнувшись и опершись на черенок лопаты: — сейчас время такое, свобода. Городовому по голове получить легче лёгкого.

— Архип, ты меня до моего жилища не проводишь, а то ноги совсем не слушаются? Только помоги подняться, пожалуйста. — попросил я, поняв, что в этом квесте, без посторонней помощи, я до финиша не дойду.

— А что не проводить, можно и проводить. — Могучая рука легко и резко вздёрнула меня вверх, да так, что меня опять чуть не вырвало. Видя, что клиента повело в сторону, Архип обхватил меня за плечи и что-то негромко бормоча в густую бороду, куда-то повёл. Не сразу, но я разобрал, о чём он толкует.

— Только ты, Пётр Степанович, имей в виду — за тобой уже два раза приходили, эти, как их, свободные граждане. Я их во двор не пустил, сказал, что нет тебя на службу ушёл. Ну, если кто-то увидит и донесёт, сам понимаешь…

— Я тебя, Петрович, услышал. Спасибо тебе. Я только переоденусь и сразу уйду, где-нибудь пережду.

Мы наконец дошли до темно-серого дома, похожего на старую казарму, по лестнице, ведущей вниз, спустились и оказались в вытянутом полуподвальном помещении, куда выходило множество деревянных дверей. В этом коридоре было сыро, пахло кислой капустой, каким-то подгоревшим жиром, и ещё чем-то неприятным. Навстречу нам попалась толстая баба в мокром фартуке, с трудом несущая, прижав к животу, красными, распаренными руками деревянную кадушку, которые я раньше видел только в музее крестьянского быта при помещиках. Протискиваясь мимо нас с дворником, тётка зыркнула на меня как-то совсем не по-доброму.

— Вот твоя комната, Степаныч. — дворник остановился напротив одной из многочисленных деревянных дверей, выкрашенной мрачно-коричневой краской, как, впрочем, и все остальные двери в коридоре.

— Ключи-то с собой или мне дворницкую надо идти? — Петрович прислонил меня косяку и смотрел вопросительно.

— Сейчас, погоди минутку. — я зашарил рукой по карманам галифе и, к моему облегчению, рука извлекла наружу длинный ключ с крайне примитивными выступами бородки.

Ну всё, Степаныч, ты дома, а я побегу во двор, посмотрю, что да как. — рывком распахнул дверь мой провожатый подтолкнул меня вперёд: — Ты давай, поспешай. Лукерья не зря назад не идет, небось за рэволюционэрами побегла.

Я стоял на пороге, абсолютно не знакомым мне, небольшой комнатенки и не решался сделать следующий шаг. Обстановка была откровенно убогой — металлическая кровать с шишечками, заправленная серым одеялом и горкой подушек, накрытых белой кружевной накидкой выглядывали из-за массивного шкафа, делившего комнату на две части. Ближе к двери к стене был прибит примитивный умывальник в изголовье. В углу к стене был прибит примитивный жестяной умывальник «дачного» типа, с торчащим вниз соском и такого же пошиба раковина, слив которой уходи в ведро, приютившееся под раковиной. Тут же примостился небольшой круглый стол с парой потертых стульев с гнутой деревянной спинкой. В «красном» углу висела небольшая потемневшая икона с окладом светлого металла и висящей под ней, погасшей, лампадкой. За столом высился, в тон шкафу, буфет, под д стеклом которого стояла фотография типичная для дореволюционного времени.

На фотокарточке, хорошей чёткости и с логотипом какого-то фотоателье, была изображена молодая пара — мужчина на вид 25, со строгим, типичным для того времени, скуластым лицом, в форме, как я понимаю городового, лычками старшего сержанта на погонах. Он сидел в красивом кресле, придерживая перед собой саблю в черных ножнах. За спиной мужчины, положив ладонь ему на плечо, стояла невысокая худенькая девушка, Одета девушка была по-городскому, в светлом платье, с рядом маленьких пуговок, застегнутых под горло, дурацкой темной шляпке с какими-то цветами и кружевном платке, накинутом на плечи. На обороте фотокарточки фиолетовыми чернилам была выведена надпись — седьмое августа одна тысяча девятьсот шестнадцатого года. Я шагнул к небольшому мутному зеркалу, что висела надо рукомойником. Было плохо видно, но сомнений не оставалось — из зеркало смотрел на меня мужчина, изображенный на фотокарточке, с небольшими, светлыми усами и коротким чубчиком на коротко-стриженной голове.

Вместо того чтобы рыдать и ударится в истерику, я заметался по небольшой комнате, просматривая полки и ящики шкафа и буфета, скидывая всё ценное и полезное в темно- коричневый вещевой мешок, который я обнаружил висящим на вешалке у входной двери. Буквально через десять минут я был наскоро переодет, обут в юфтевые сапоги, вдетые в смешные кожаные галоши. Я понимал, что если еще раз пройти по комнате с более тщательным обыском, то количество полезных «ништяков» сильно увеличится, но мне не давал расслабиться злой взгляд давешней бабы, и боюсь, что о неприкосновенности жилища в данной местности не слышали, так что, за коричневой дверью комнаты долго не отсидишься. Но мысли мыслями, но организм требовал своего. Я сам не понял, как оказался на мягко скрипнувшей под моим весом кровати, голова обессиленно откинулась к, оклеенной бумажными обоями, стене, глаза сами прикрылись…

Посторонний шум вырвал меня из сладкой дремы (Сон во сне? Забавно), заставив меня вскочить на ноги. Небольшое окошко под потолком выходило на какую-то улицу, позволяло видеть только ноги, проходящих мимо людей. Сейчас мимо, занавешенного белой марлей, окна, очень спешили ноги, как бы, не десятка человек. Мне очень не понравилось бегущие куда-то люди. Я сунул сверху в мешок икону со стены, накинул на себя черное пальтишко с серым барашковым воротником и чёрную мерлушковую шапку типа кубанки, подозреваю, что это старая форменная, но никакой другой в комнате не было, после чего осторожно выглянул в коридор, но ничего подозрительного не увидел. Где-то, за дверьми, разговариваю люди, что-то шипело и шумело, обычная жизнь перенаселенного подвала. Я аккуратно повернул ключ в замке на три оборота и направился к выходу из полуподвала. Когда до лестницы оставалось пройти буквально пятнадцать шагов, сверху, с выхода на улицу, раздался перестук множество ног. Я замер, а лестничный проём вдруг потемнел и в подвал, по ступеням, вбежало множество людей.

— Вон он, душегуб, уже в пальте! — тесный коридор наполнил истеричный бабий визг, я даже догадался, кому он принадлежал. Впереди гомонящей толпы, мели грязный пол широченными клёшами, два невысоких квадратных морячка, с хорошо различимыми красными погонами на черных бушлатах. На стволах их винтовок, красноречиво направленных в мою сторону, холодно поблескивали узкие кончики четырехгранных штыков.

Очевидно, что это ко мне. За Ваньку пришли спросить, и боюсь, «отъехать» на приверженности демократическим идеалом революции и на членстве в РСДРП (Б) с одна тысяча восемьсот девяносто девятого года не получится. Позже я пытался анализировать произошедшее и пришёл к выводу что я ни в чём не виноват. Револьвер сам выскочил из кармана пальто, а я только нажал на спусковой крючок. Здоровенная машина смерти, неожиданно сильно, лягнула меня в руку, чуть не выпав из не ожидавшей этого подвоха кисти, выплюнула из ствола и барабана сноп искр и клубы вонючего дыма. Потом палец нажал на спусковой крючок еще раз, но ничего не последовало. Ни знаю, какой черт наворожил мне отвести назад торчащий клюв курка, но после этого выстрел последовал, а потом еще и еще. Я, как ковбой из старого вестерна, палил из этой натуральной пушки от пояса, взводя курок после каждого выстрела.

К сожалению режим «Бесконечные патроны» в моем сне отсутствовал, и барабан я отстрелял очень быстро. Когда курок щёлкнул вхолостую, я зачем-то гаркнул «Viva la Imperia» на смеси латино-французского, а з ачем — сам не знаю. В спертом воздухе подвала витало густое облако порохового дыма, а все, кто секунды назад, бежал ко мне, сейчас неаккуратными кучками лежали на полу и на ступенях. Кто-то громко и протяжный стонал, но никто не шевелился. Морячок, что вырвался вперёд, был явно неживым — из-под крепкого тела, туго обтянутого коротким, чёрным бушлатом, начала растекаться тёмная, густая лужа. Его руки, вытянутые вперёд, казалось вот-вот дотянуться до отлетевший в мою сторону длинной винтовки. Где-то в клубах серенького дыма, кто-то горестно и протяжно завыл:

— И-и-и! Убили!

Так, как с пустым барабаном револьвера я чувствовал себя очень неуютно в подобном, враждебном окружении, я поднял валяющуюся у моих ног винтовку и осторожно двинулся вперед, к выходу, стараясь не наступать на распластанных на полу людей. Второй моряк, очевидно, был жив, во всяком случае крови на нём видно не было, а кисти рук, которыми он обхватил голову, закрывая затылок, сильно дрожали. Помня, что по условиям сна боеприпасы у меня не бесконечны, я попытался перевернут военно-морское тело. Но человек старательно прижимался к полу, пришлось мне, кряхтя, опускаться, придавив коленом зад моряка, и, наощупь снимать с него кожаный пояс, на который было вздето несколько маленьких, но увесистых подсумков. Подпоясав трофейным ремнем свое гражданское пальто, я подобрал винтовку второго моряка и забросил ее себе на плечо.

За морячком, старательно не шевелясь, лежал ещё несколько вооружённых разномастными винтовками людей. Один, на вид, так вообще, был натуральный пацан, в синей фуражке с лаковым козырьком, с огромными латунными листьями и цифрой «три» на месте кокарды. Паренек сидел, привалившись к стене, закрыв растопыренными ладошками лицо. Из-под, широко раздвинутых пальцев, на меня смотрел огромный, вытаращенный глаз. Я подошёл поближе и поднёс к глазу, так напугавший меня, кончик штыка. Пальцы руки тут-же сомкнулись и глаз исчез. Надеюсь этот мальчик, судя по форме, гимназист, в следующий раз воздержится от того, чтобы хватать ржавую винтовку и бежать убивать человека, который не сделаем ему ничего плохого. Я поднялся из полуподвала на улицу и подошёл к осторожно выглядывающий из-за сарая Архипу.

— Архип Петрович, спасибо тебе за всё! Не знаю, получится ли ещё увидеться. Скажи мне пожалуйста, а где моя жена?

— Сильно ударили по голове? — с, заросшего лохматый бородой, лица человека-горы, на меня сочувственно смотрели небольшие серые глазки:

— Совсем ничего не помнишь? Твоя Аглая по осени померла, ты говорил, что лихорадку какую-то подхватила.

— Теперь вспомнил. — Я забросил ремень второй винтовки на то же плечо: Прощай Архип! Дай то, Бог, ещё встретимся.

Я брел по безобразно убранным, заснеженным улицам, где сырой ветер с реки не мог перебить ароматы свежего навоза и сгоревшего угля, как будто я находился в родной Сибири, в частном секторе, во время сильных Рождественских морозов, а не в столице великой империи.

На улице беспорядочно перемещались огромные толпы праздных людей, как будто сегодня отмечался День города, только вместо певцов, артистов и скоморохов, на всевозможных возвышениях надрывались всевозможные ораторы, от молодых, прыщавых юнцов в студенческих тужурках, до седобородых старцев. И неважно, что орали эти люди, главное иметь громкий голос и разбавлять выступление словами «Свобода!», «Революция!», «Долой самодержавие!», тем более, что половину слов заглушали крики толпы, постоянно и дружно скандирующих «Ура!». Видно за триста лет правления Романовых натерпелись, вот сейчас и прорвало фановые трубы.

При мне две девчонки, в серых, приталенных пальто и маленьких меховых шапочках таблетках, гимназистки или курсистки, не различаю пока, подбежали к толпе, окружившей здоровенного мужика, облаченного в расстегнутую шубу, что тряся головой, ревел что-то голосом Джигурды, лишь иногда, на выдохе, выдавая членораздельное «Даешь!». Девчонки, подпрыгивая на месте от переполняющего их восторга, минуты три слушали ревущего гиганта, затем прощебетали что-то на своем, птичьем языке, и смешно проскальзывая высокими шнурованными ботиночками на сырой смечи снега, лошадиного помета и шелухи подсолнечных семечек, бросились к следующей кучке, что, время от времени аплодируя, слушали взобравшегося на фонарный столб блондинистого гимназиста, с ярко-алым румянцем на пол-лица. Гимназист, симпатичный юноше лет двадцати, размахивая измятой фуражкой, обрушивал на восторженную публику водопад стихов, то ли переделку Пушкина, то ли самого Александра Сергеевича, во всяком случае рифмы «Свобода» и «У входа».

Я двинулся было за газелями-гимназистками, но потерял из узкие серые спинки в толпе, и решил заняться более насущными делами. На меня, бредущего по огромному городу, в затрапезном пальто и с двумя винтовками на плече, никто не обращал внимания, так органично я смотрелся на этом бразильском карнавале. Внезапно, рядом, буквально за углом, раздался многоголосый крик, затем резко, как крик вороньей стаи, раздалась частая, пачками, ружейная стрельба, которая тут-же смолкла, после чего, под крики «Господа! Там жандарма поймали!», большая часть публики, позабыв ораторов, бросилась за угол, в гущу событий. Постепенно бесцельное блуждание по холодным, ветреным улицам начало меня утомлять, да еще трофейные винтовки оказались чрезвычайно длинными, периодически цепляясь за штукатуренные стены кончиками штыков в арках ворот или за, не высоко висящие вывески.

Вместе с усталостью, пришло раздражение. Я ничего не понимал, сон проходил необычайно бесцельно. Кроме того, я понял, что остро нуждаюсь в обычных для любого человека потребностях — просто до боли захотелось жрать и срочно требовалось найти надёжное убежище, но ничего подходящего на ум не приходило. Последние несколько минут я вполне серьезно обдумывал, как вариант, вломится «в гости» в какой-либо зажиточный дом, и просто переночевать, делая страшное лицо и угрожая хозяевам оружием, тем более, что его у меня было много. Из-за угла сильно пахнула гарью и ноги сами с собой свернули на этот запах. Судя по всему, рядом был небольшой рынок, но гарью пахло не оттуда. К огромному зданию доходного дома на набережной реки Фонтанки был пристоен небольшой двухэтажный домик, обиженно смотревший на окружающий его белый свет провалами закопчённых окон, двускатная крыша дома провалилась вовнутрь, над пожарищем торчало несколько обугленных балок. Когда-то светлая, глухая стена, примыкающего к пожарищу доходного дома, была покрыта разводами сажи практически до самой крыши. Множество обрывков бумаги, чуть прикрытой снежинками и тонким бумажным пеплом, усеивала окружающее пространство, периодически взлетая вверх и медленно падая, кружась по воле хулигана-ветра.

Я наступил на скользящий и обгоревший с одного боку кусок серого картона с текстом, выполненным типографским способом «ДЪЛО участкового пристава», все остальные записи были выполнены фиолетовыми чернилами и расплылись от попавшей на папку влаги. Судя по отсутствии слоя льда, пожар никто не пытался тушить, что было очень странно в условиях тесный городской застройки. На углу сгоревшего дома висел закопченный адресный указатель, выполненный, скорее, в форме капли, на котором можно было разобрать отдельные слова «Спасская часть. Поручика С. П. Горсткина» и большую цифру 6. Редкие прохожие равнодушно пробегали мимо пожарища, недовольно морща носы от запаха паленого. Вот один из них, дородный мужчина в расстегнутом нараспашку пальто с блестящим, видно дорогим воротником, и шапкой — пирожок такого же меха, выбежал из-за угла и, пробежав десяток шагов, растерянно остановился перед пожарищем, растерянно оглядывая этот знак пришедшей беды.

— Да что же это? Как же это может быть? — потерян бормотал он себе под нос, в растерянности, разведя руки в стороны.

— Уважаемый- я шагнул к мужику: — а что здесь было до пожара?

— А вы не знаете? Полицейская часть! — мужчина повернул ко мне круглое лицо, заросшее густой рыжеватой бородой: — И что же теперь делать?

— Вам-то, что за печаль? Ну сгорела полиция и сгорела, Бог с ней. При всеобщей свободе зачем она нужна? Свободные личности сами разберутся в своих отношениях, правда?

— Теперь то куда идти, если революция? — казалось, что мужчина меня не слышит и мой спич о государстве и революции пропал втуне. А мой визави, не найдя другого объекта для общения, подступал ко мне, несмотря на все мое вооружение, лихорадочно тряся руку и требуя ответа на вопрос — если всю полицию отменили явочным порядком, куда теперь пойти обывателю?

— Что у вас случилось? — мне удалось освободить руку и даже отойти на шаг от разгоряченного богатея. Мужчина замялся, явно не решаясь начать изливать свою беду первому встречному, да еще и выглядевшему крайне не импозантно.

— Наверное, мы неправильно начали с вами разговор. Я прошу прощения за то, что не представился. Котов Петр Степанович, правовед.

— Ефрем Автандилович Пыжиков, купец второй гильдии. — мы собеседник вежливо кивнул тяжёлый головой.

— Так что у вас случилось, уважаемый Ефрем Автандилович?

— Не знаю, могу ли я точка… — замялся купчина.

— А вы попробуйте. Судя по вашему поведению, больше обратиться сейчас не к кому.

— Но вы, простите меня великодушно…

— Абсолютно с вами согласен, Ефрем Автандилович, выгляжу я очень странно для правоведа, но у меня, как и у вас, судя по вашему внешнему виду, случилось несчастье. Поэтому пришлось уходить вот в таком виде. Но, всё необходимое для оказания правовой помощи у меня с собой, как бы это странно сейчас не звучало. Так что, уважаемый господин Пыжиков — вам от такси что нужно — шашечки или ехать?

— Что простите? Таксо? — Ефрем Автандилович совсем запутался от моего напора.

— Не обращайте внимания любезный… — после этого слова купец поморщился, наверное, я по незнанию, что-то не то сказал, но я продолжил:

— Давайте не будем терять время. Помощь вам нужна или нет?

Я уже устал обихаживать этого, случайно встреченного человека, и решил, что если мы прямо сейчас не договоримся о взаимовыгодном сотрудничестве, то больше не буду терять на него своего времени, тем более, что ранний зимний вечер был близко.

— Я очень надеюсь на вашу порядочность господин… — Пыжиков подозрительно огляделся по сторонам и понизил голос до шепота: — У меня дочь пропала Анна Ефремовна, шестнадцати лет. Я совершенно не знаю куда теперь нужно обратиться, потому что сами мы уже всех знакомых оббегали…

— При каких обстоятельствах пропала ваша девочка?

— Сегодня утром пошла тётку мою проведать, которая через два дома живёт. й Понесла ей пирог с визигой, сахара полфунта, денег немного, чтобы визит доктора было чем оплатить платить.

Я точно не знаю кто такая эта самая визига, но, я уверен, что это что-то очень вкусное, поэтому мой пустой желудок сжался в болезненном спазме.

— Как я понимаю, уважаемый Ефрем Автандилович, у тётки вы уже побывали…

— Не было её у тётки. — купец достал из кармана огромный носовой платок и утер им заблестевшие глаза: — Как дворник Анну со двора выпустил, так после этого, никто её не видел.

Я скинул с плеча потяжелевшие винтовки и опёрся на них.

— Кого-нибудь подозреваете?

— Что? Так тут полгорода подозревать можно! Я понимаю — свобода и революция, но ведь культурно ж надо себя вести, а матросня с солдатнёй из казарм вырвалась и ведут себя хуже гогов и магогов. Уже сегодня трёх человек убитых на улице видел. Кого тут можно подозревать? Да любого!

— Хорошо, Ефрем Автандилович, я вас услышал. Я постараюсь отыскать вашу дочь, только давайте будем делать всё по правилам сыска. Необходимо осмотреть комнату девочки и увидеть её фотографии, а желательно получить одну карточки с собой. Когда разыщу вашу дочь, карточку обязательно верну.

Купец промолчал, буравя меня пристальным взглядом. Судя по всему, я ломал все его стереотипы. С винтовками, в сапогах, с солдатским мешком и форменной мерлушковой шапкой военного образца, я больше всего смахивал на дезертира. Но, судя по речи, дезертировать я должен был, как минимум, из школы прапорщиков. Наконец, неутешный купчина приняв трудное решение, сделал приглашающий жесть рукой:

— Прошу вас, господин Котов.

Жил купец семейством недалеко, мы минут шли по набережной, навстречу леденящему ветру, и наконец вышли к трёхэтажному особняку, а потом свернули влево, подойдя к кованным воротам, ведущим на небольшой дворик, к которому примыкал и небольшой флигель.

— Парадное жильцы решили закрыть, а то неспокойно как-то. — буркнул купец. Парадное то закрыли, а вот спуск в полуподвал, откуда как раз выходили, громко разговаривая о чем-то, три типа, в черных поддевках и картузах не по сезону, выходил, как раз на набережную. Но, очевидно, жильцы верхних этажей на постояльцев подвала внимания обращали мало, несмотря на революцию и всеобщее братство. Небольшой проулок, куда выходили ворота заканчивался невысоким зданием с вывеской «Дирекция Императорских театров». Из-за металлической решетки ворот подозрительно зыркал на улицу очередной дворник, на этот раз, с метлой в натруженных руках.

— Открывай ворота Мирон! — торопливо бросил, подходивший к воротам дома купец.

— А этот господин с вами, ваша степенство? — Дворник отпирать ворота не спеши, подозрительная взирая на меня маленькими, тёмными глазками.

— Со мной, открывай- купец нетерпеливо приплясывал у ворот.

— Ну, воля ваша. — дворник загремел связкой ключей, бубня что-то себе под сизый, от холода или алкоголизма, нос. Когда мы протиснулись в, чуть приоткрытую, створку ворот, оператор метлы и лопаты что-то продолжал невразумительно бормотать, типа «Ходят тут всякие, а потом девки пропадают».

Сейчас кстати — оказавшись во дворе, я доброжелательно похлопал дворника по худому плечу: — уважаемый клининг-менеджер, господь уже нет. Сейчас все либо граждане, либо товарищи.

— Это как вы его сейчас обозвали уважаемый… — обернулся ко мне купец.

— Не обращайте внимания, это по-английски означает дворник.

— Вы в Англии бывали, господин Котов?

— В Англии не был, а в Австралии был.

— Ух ты — в Австралии! — возбудился дворник: — а это где, господин хороший?

— Это, друг мой Мирон, на другой стороне земного шара, там, где люди вниз головой ходит. Пойдёмте уважаемый Ефрем Автандилович! — я подхватил под локоток купца и поволок его в сторону особняка, оставив дворника в некоторой прострации, очевидно, что люди, передвигающиеся вниз головой настроили Мирона на философский лад.

Когда мы вошли в парадную на площадке первого этажа выходило две двери, а наверх уходила широкая лестница с полированными перилами.

— Прошу! — купец двинулся наверх, а я пристроился за ним следом. Проживало семейство Ефрем Автандиловича на втором этаже этого дома. Широкую, двухстворчатую дверь нам открыла классическая горничная в чёрном платьице, белым переднике и с белой розеткой в волосах, только, к сожалению, в отличие от моего времени, длина подола платья девушки было на метр длиннее, чем хотелось бы, и ажурных чулочек с туфельками на каблучке я, к сожалению, на девушке так же не заметил. Увидев ворвавшегося в чопорный купеческий дом классического простолюдина, да еще с двумя винтовками на плече, девушка испугана вскрикнула и побежала вглубь длиннющего коридоры, что-то отчаянно крича.

— Глафира! Вернись назад, не бойся! Прими одежду, дурында! — зычный бас хозяина дома перекрыл затихающие вдали крики прислуги. Через минуту в глубине замершей квартиры раздался звук, быстро приближающихся, шагов, из полумрака коридора в нашу сторону решительно двигалась высокая худощавая женщина в строгом темном платье и с гладкой прической, заканчивающейся толстой рыжеватой косой, переброшенной через плечо. Из-за спины строгой дамы выглядывало испуганное лицо Глафиры.

— Машенька, позволь тебе представить…э-э… — купец опять забыл мою сложную фамилию.

— Разрешите отрекомендоваться, Петр Степанович Котов, правовед. — я шагнул вперед, щелкнул каблуками сапог (галоши я уже успел снять) и энергично мотнул головой, как ловко это проделывали всевозможные бело- и прочие гвардейские офицеры в виденных мной фильмах про гражданскую войну.

— Мария Андреевна Пыжикова.

— Если бы не печальные обстоятельства нашего знакомства, сказал бы, что весьма счастлив, но… Примите мои искренние уверения, что я все сердцем разделяю вашу тревогу и приложу все человеческие усилия, чтобы отвести беду от вашего дома.

— Ефрем Автандилович, а господин Котов может нам чем-то помочь? — несмотря на мою гвардейско-гренадерскую выправку, мадам Пыжикова, всем своим видом, демонстрировала здоровый скептицизм.

— Простите, что вмешиваюсь, Мария Андреевна, но разрешите мне самолично прокомментировать ваш вопрос. С Ефремом Автандиловичем мы познакомились на пепелище местного полицейского участка, и таки да, по моему мнению, в этом городе, на настоящий момент, способен и желаю вам помочь только я. Но, в принципе, я не навязываюсь и, если вас гложет сомнение, уважаемая Мария Андреевна, я тут же откланяюсь. — я еще раз мотнул головой, демонстрируя, что не очень хотелось растрачивать свои таланты на поиски купеческого отпрыска.

Себе я, в данный момент, напоминал мелкого мошенника, «впаривающего» бабульке-пенсионерке медицинский прибор «от всех болезней», стоимостью, «со скидкой, только для вас, вы оплачиваете только доставку» в сто тысяч рублей. Наверное, Мария Андреевна таких людей так же встречала, и я ее обоснованные сомнения, относительно меня, полностью разделял.

— Машенька, я действительно не знаю, к кому еще обратится… — жалобно пролепетал купчина, мигом растерявший всю свою авантажность: — А Петр Степанович видится мне человеком ловким.

И в Австралии он был. — веско добавил Ефрем Автандилович, как будто выбросил козырного туза.

— Это имеет значение? — изогнула тонкую бровь строгая «Машенька», очевидно, знавшая экономическую географию бывшей всебританской каторги, несколько лучше, чем ее супруг.

— Очевидно, что мой австралийский опыт в этом вопросе особого значения не имеет. — я открыто улыбнулся даме: — Там людей мало, в основном кенгуру бегают, но вот опыт пребывания в Сиаме может пригодиться. Там, как и у вас, на улицах сплошной бардак, толпы народа, все куда-то бегут, орут и ничего не понятно.

Очевидно, что у Марии Андреевны на Сиаме закончились аргументы, она холодно мне улыбнулась и наконец пригласила в свой дом:

— Прошу проходить, господа. Проследуйте в столовую.

Глафира что-то невразумительно пискнула, но приняла у хозяина пальто и шапку, затем, с некоторым колебанием, взяла и мои вещи. Я сделал шаг вперед, но затем вернулся:

— Одну секунду, барышня.

Когда я доставал из кармана пальто, свой огромный револьвер, умудрившись еще и зацепится шпорой, что торчала из дужки спускового крючка, за подкладку кармана, девица побледнела, и закатив глаза, повалилась мне на плечо. Пришлось усаживать Глашу на, бывший тут же, в прихожей, венский стул, сомлевшую прислугу и приводить ее в чувства.

Ружья я, от греха подальше, поволок с собой, наверняка, нарушая все мыслимые правила поведения гостя в приличном доме.

Мы молча сидели с купцом в гостиной, заняв стулья в противоположных концах длинного обеденного стола, и тяжело молчали, не глядя друг на друга. Где-то за стенкой кто-то возбужденно и быстро говорил, пару раз что-то упала.

— Простите, Ефрем Автандилович, что я веду себя не деликатно, но в таких делах, как ваше, потеря времени не допустима. — я не выдержал уже на десятой секунде молчания: — Попрошу вас провести меня в комнату дочери и выдать мне ее фотокарточки.

— Да-да, конечно, пройдемте.

Мой инструктаж Ефрем Автандилович, видимо, принял к сведению, так как, когда Глафира открыла мне входную дверь в квартиру, хозяин стоял радом с ней, сбоку от двери, держа руки за спиной- уверен, в одной из них купец сжимал, легендарный в будущем, «маузер».

— Прошу прощение, Ефрем Автандилович, нам бы еще поговорить.

— Прошу проходить. Глафира, прими….

— Благодарю, но я не буду раздеваться. Глаша, мне кажется, что вас хозяйка зовет…

Когда горничная, недовольно фыркнув (осмелела, зараза) скрылась в глубине коридора, я зашептал купцу в волосатое ухо:

— Ефрем Автандилович, а когда вы собирались мне о Сеньке Епишеве рассказать?

— А при чем тут…Или вы считаете…

— Я пока ничего не считаю, но надо проверять все зацепки. Расскажите мне, будьте любезны, о нем.

— Да Сенька никто, приказчик простой, на тьфу и растереть. Отработал у меня на складе два года, в армию не призвали по здоровью. А давеча я узнал, что он меня обворовывает, понемногу, но факт. Вот я его вчера и рассчитал, взыскал с него по оптовой цене, за все, что он скрал да и выгнал.

— Понятно. Опишите пожалуйста, как он выглядит и где живет.

— Да как я его опишу? Личность обыкновенная…О. погодите минуту. — купец рысью убежал, чтобы через пять минут вернуться, неся в руке очередную фотографическую карточку.

— Вот, посмотрите, здесь все мои работники склада. А вот этот — палец ткнулся в физиономию молодого человека, стоящего слева, через одного, от хозяина заведения: — и есть Сенька.

Сенька Епишев выглядел как натуральный Свирид Петрович Голохвастый, цирюльник из Киева, особенно на фоне окружающих его кряжистых и серьезных, бородатых мужиков.

— Понятно, а где живет это чудо? — я вернул купцу фотографию, составив словесный портрет и запомнив отдельные элементы физиономии.

— Комнату занимает на Гончарной улице, дом семнадцать. Во всяком случае, месяц назад точно занимал. Это за Николаевским вокзалом, сейчас я вам чертежик набросаю.

— Каким вокзалом?

— Николааевским.

— Это который в конце Невского проспекта находится?

— Точно так, господин Котов, за Знаменской площадью.

Ну, хоть Невский большевики не переименовали, есть за что уцепится при ориентации в городе.

— Понятно, спасибо за информацию.

Дворник ждал меня у ворот. Калитку за моей спиной Мирон запирал с явным облегчением.

Дом, в котором квартировал гражданин бывшей империи Епишев я искал не меньше часа, бродя по темному, неухоженному городу. По улицам болтались толпы пьяных солдат и вооруженных матросов, возле которых, как рыбы прилипалы, возле акул, крутились какие-то темные гражданские личности. Во многих местах, запорошенные снегом, на тротуарах лежали двуглавые орлы, символы величайшей империи, свергнутой толпой рядовых ратников второго разряда, категорически не желавших идти на германский фронт. Жестяные, чугунные, из крашенного дерева, со следами ударов прикладами, ломами и топорами — кумиры, под которыми два с половиной года назад те же люди, утирая слезы умиления и восторга, ревели хором «Боже, царя храни!», лежали под ногами, равнодушных топтавших их, людей.

На меня не обращали внимание. Пару раз ко мне подходили какие-то люди, но чего они хотели, я так и не понял, просто проходил мимо, не обращая внимание на окрики в спину.

В одной из подворотен я увидел тело. Вернее, сначала увидел стоптанные подошвы сапог, выглядывающие из-за колонны в глубине темной подворотни- в свете фонаря сверкнули медные гвоздики, истертые о камни мостовой. В подворотне лежал очередной мой коллега — судя по погону, висящему на одной нитке на расстегнутой серой шинели, это был участковый надзиратель. Застывшие руки с черными ногтями были подняты перед разбитым лицом. Рядом валялась выпотрошенная и выброшенная за ненадобностью кобура, судя по размеру, подходящая для моего револьвера. Ее я сунул в мешок — потом озабочусь соответствующим ремнем с портупеей, чтобы носить было сподручней эти полтора килограмма металла.

Сенька Епишев оказался Авксентием Силычем, как пояснила мне разбитная молодуха, простоволосая, в накинутом на плечи темно-сером платке, курившая у входа в подворотню дома семнадцать по Гончарной улице. Комнатенка Силыча была совсем крохотной, окна даже не имела — очевидно градостроительный кодекс в части времени инсоляции жилых помещений Государственной думой еще не рассматривался. Открыл мне дверь изрядно помятый парень, в грязном теплом белье, с дурацкой сеткой на сальных волосах и чадящей свечкой в руке.

— Чего хотел? — выдохнул бывший приказчик на меня амбре застарелого перегара, махорки и гнилых зубов.

— Авксентий Силыч Епишев?

— Он самый. — приосанился хозяин подвальной кабинки. Видимо, кроме шлюхи, снимающей клиентов у ворот этого нового, но уже изрядно загаженного доходного дома, его так никто не называл.

— Записку вам требуется передать, и на словах кое что. — я понизил голос и выразительно зашарил глазами по затемненному пустому коридору подвала: — Вы один?

— От братанов что-ли? — Сенька посторонился: — Давай записку.

— Сейчас, далеко запрятал. — я вошел в комнату, зашарил рукой за пазухой, а второй, тем временем поплотнее прикрыл дверь и задвинул щеколду.

За стеной наяривала гармошка, слышались пьяные голоса, где-то ругались в надрыв, и громко плакал ребенок, скорее всего, даже не один.

— Так где записка? — Парень нетерпеливо тряс передо мной рукой с огрызенными ногтями.

— Нету ее, потерял, наверное. На словах просили спросить, куда ты падаль, Аню Пыжикову увез?

— Ты кто такой? — Сенька стал медленно отступать к кровати, после чего плюхнулся на нее и сунул руку под пышную подушку с торчащим через ткань чехла серым птичьим пером.

— Даже не вздумай! — пока Сеня, абсолютно справедливо, следил за винтовкой, поставленной мной в уголок у порога, я достал из кармана свой крупнокалиберный аргумент и приставил парню ко лбу (всегда об этом мечтал, но законы о милиции — полиции, это сделать почему-то, это запрещали, а здесь можно): — Я ужас, летящий на крыльях ночи!

— А? — Сеня забыл о руке, которой он безуспешно шарил под подушкой, собрал глаза к переносице, не отрывая зрачков от огромного ствола моего револьвера.

— Посвети! — я отбросил подушку в сторону, ожидаемо, шкодливые пальчики Епишева уже лежала на каком-то пистолетике.

Изъяв пистолет в пользу Революции (потом посмотрю, что я там добыл), я вернулся к вечеру вопросов и ответов.

— Где Аня?

— Ты кто?

— На! — я ударил упрямца кулаком в ухо, после чего схватил подушку и накрыл им голову упавшего Авксеентия, сильно нажав на дергающееся колено. Толку с этого было чуть, Сенька продолжал дергаться, пытаясь сбросить подушку с лица, пришлось ствол приподнять чуть выше, уткнув куда-то в промежность. После этого Акс…тьфу, забыл, как его по «взрослому» зовут, перестал дергаться и испуганно замер.

— Последний раз спрашиваю — где Аня? — я убрал подушку в сторону.

— Да ты знаешь, что с тобой мои братаны сделают?

— А кто у нас братаны? — чуть сбавив тон, спросил я.

— Братаны у меня Иваны, они с каторги бежали, а таких как ты нарубили — у, сто человек!

— Да ты что сразу же не сказал, что твои братовья такие уважаемые люди? Надо им маленько денег отнести в счет моего извинения. Куда подношение то послать?

— А на складе кровопийцы Пыжикова ты их найдешь, если только они с тобой разговаривать будут. Они за меня тебя на лоскуты порежут….

— Как скажешь. — смиренно ответил я и перебросил подушку на правое колено месье Епишева, с силой вдавил ствол револьвера в пуховую подушку и, взведя курок, нажал на спуск. Ни хрена подушка не гасит звуки, или может быть пушка у меня слишком большая — во всем подвале большого доходного дома мгновенно смолкли все звуки, даже младенцы испуганно замолчали. Пока Сенька, неверяще пучил глаза и хватал широко раскрытой пастью воздух, втягивая в себя его для своего первого крика, я оторвал окровавленную и вонюче тлеющую подушку от изуродованного пулей колена и с силой заткнул ею ему рот.

— Аня, успокойтесь, меня зовут Петр и я вас искал по просьбе вашего отца — Ефрема Автандиловича Пыжикова. Вас больше никто не тронет. Черт! — веревка была намотана вокруг тела девушки десятками колец, и я не мог найти узла, не перевернув девицу: — Подождите, я там нож видел, сейчас принесу и веревки разрежу.

— Нет! — взвизгнула Аня.

— Нет. — повторила она, уже спокойнее: — Если вы искали меня, не бросайте меня одну, я очень боюсь. Помогите мне встать.

— Аня, я только на минуту. Там на столе…

— Я вас очень прошу, не оставляйте меня одну. Помогите мне дойти.

— Ну хорошо. — я ухватил, не такую уж и легкую, девушку, и поставил ее вертикально, а потом, взяв под руку, повел ее, мелко семенящую из-за связанных ног, в сторону стола.

Веревка, спеленавшая девушку, была целым канатом, поэтому острым ножом, типа финки, я пилил Анины узы очень долго, стараясь при этом не поранить спасенную.

Затем я попытался усадить Аню за стол, но она отстранила мою руку и, взяв керосиновую лампу, долго всматривалась в лица, сначала одному, а потом другому, мертвым бандитам.

— Скажите… э-э-э?

— Петр, Котов Петр Степанович, правовед.

— Скажите, Петр Степанович, а они — девушка кивнула на лежащие тела: — точно мертвые? Вы уверенны в этом.

— Уверен, хотите, можете сами проверить. Вот сюда, на запястье, если на шею положите пальцы…

— Нет, спасибо, я вам верю! — девушку даже передернуло: — Сюда никто больше не придет?

— Я точно не знаю, но Сенька мне сказал…

— О, господи! — девушка в отчаянье, прикусила кисть руки: — Тут же, кроме этих двоих, еще и Сенька Епишев был, он был вместе с ними. Что же делать? Он, наверное, скоро сюда опять придет!

— Кто? Сенька? Нет, он в ближайший месяц вряд ли сможет куда-то прийти.

— Вы его тоже убили?

— Нет, только покалечил.

— И совершенно зря, что не убили его. — с жаром воскликнула кровожадная барышня: — Это он меня похитил. И обесчестить хотел. И еще что-то хотел со мной сделать, я старалась его не слушать. И работников он всех отсюда выманил, сказал, что папа объявил выходной, они т ушли, только сторож остался. А потом Сенька запустил этих душегубов и вон тот, в валенках, сторожа нашего, Михалыча, топором зарубил. Вот.

— Да, Анна, конечно. Простите меня, если сможете, что я Сеньку не убил. Меня извиняет только то, что я не знал, что здесь на самом деле творится. — я покаянно опустил голову: — Я вашему батюшке обещал постараться вас спасти, более ничего. Но я прямо сейчас пойду….

— Извините меня пожалуйста, что я на вас накричала. — Аня шагнула ко мне, порывисто схватила меня за плечо, отчего ее пальто распахнулось и мне открылись порванный черный фартук, разорванное на груди, коричневое школьное платье и что-то там еще очень женское и белое.

Поймав мой заинтересованный взгляд, девушка густо покраснела и стала торопливо застегивать пальто, бормоча, не поднимая глаз на меня: — Я вас не поблагодарила, а ведь вы мне жизнь спасли, и не только жизнь. Я же слышала, о чем эти двое разговаривали. Я очень хотела с собой что-нибудь сделать, но у меня никак не получилось. Спасибо вам еще раз. Папа вас обязательно вознаградит!

— Папа может быть и наградил, но вот матушка ваша, Мария свет Андреевна, вряд ли ему позволит…

— Почему? — искренне удивилась Аня: — Она же не жадная, на благотворительность все время…

— Да не понравился я ей очень. Сначала она решила, что я аферист, услышал от вашего отца о случившемся в семье горе и решил денег, по легкому, срубить…

— Денег что, простите, Петр Степанович?

— Денег выманить у вашего отца и потом исчезнуть вместе с ними. И, Аня, давайте с вами на ты и без отчеств, если можно. Мне так удобнее.

— Хорошо, Петр Степа…Петр, договорились. А теперь то что? Вы оказались не аферистом, меня нашли…

— Потом ваша маменька меня застала, когда я вашу комнату обыскивал…

— Зачем? Это же неприлично!

— Вот она так и сказала, правда в выражениях, более энергичных. Извините, Анна Ефремовна, но я должен был точно убедится, что вы не сбежали из дома куда-нибудь добровольно.

— И что, убедились?

— Почти. Нашел ваш дневник и прочитал, что никакими подобными планами вы с дневником не делились.

— Но ведь это бесчестно!

— Как вам будет угодно считать. — Я холодно поклонился разозлившейся барышне: — Я, в отличии от вас всех, крайне благородных господ, не считаю, что любые действия, совершенные во имя спасения чей либо жизни, особенно ребенка, могут быть бесчестными. На этом давайте дискуссию прекратим. Я очень устал и рекомендую вам поспать. Караул до утра я буду нести, а, как расцветет, отвезу и передам вас отцу. А на этом хочу пожелать вам спокойной ночи. Здесь у печки довольно тепло. Ложитесь на эти ящики. Если вас что-то еще надо, вы скажите, я помогу. Да, кстати, я сейчас собираюсь сделать еще один бесчестный поступок — снять все ценное с тел этих бандитов. Трофеи, так сказать — по-моему это святое. Так что, если желаете высказаться о благородстве, чести и прочих идеалах, валяйте.

Девушка, молча, резко развернулась и, сердито стуча каблучками по бетонному полу, отошла от меня.

Но, я же промолчать не могу, мне же надо высказаться.

— Еще секундочку вашего внимания, Анна Ефремовна. Если вам надо по нужде, так сказать, естественные надобности удовлетворить, то прошу на улицу, на складе это делать неудобно. Я вас у ворот с винтовкой прикрою, чтобы никто вам, пока дела свои будете делать. Там справа очень удобная угольная куча, за ней вас никто не увидит. Если справа, то можно за телегой присесть, тоже видно не будет.

Звенящая презрением тишина была мне ответом.

— Ну не хотите, как хотите, а я схожу, подумаю под открытым небом.

После глубокомысленных раздумий под низким и тяжелым питерским небом, я вернулся в помещение склада и приступил к потрошению «жмуров». С двоих братьев мне досталось два десятка медных и серебряных монет, триста двадцать рублей ассигнациями, не знаю, много это или мало по нынешним временам. В карманах покойников нашлись еще кисет с табаком, две обоймы от браунинга и финка в деревянных ножнах. На браунинге, на «щечках» рукояти, была приклепана табличка «Ротмистру Голощекину от коллег». Подозреваю, что и хромовые сапоги со шпорами и пистолет достались бандитам от ныне покойного ротмистра. Под негодующее фырканье из темноты, сапоги я забрал себе. Двигаться в них было удобнее и легче, чем в моих тяжелых юфтевых сапожищах. Шпоры я снял, расстегнув крепление на тонком ремешке, лошадь я вряд ли в ближайшее время оседлаю, так к чему мне ходить — звенеть такой красотой на потеху столице. Я подбросил в буржуйку еще дров, соорудив из калача и колбасы гигантский бутерброд, которым, с удовольствием, закусил сто грамм, не пахнущего сивухой, прозрачного столового вина. Утолив голод и жажду, я составил вместе два ящика, разместив их в темном углу справа от ворот и уселся на него, встречать рассвет нового дня. Через полчаса ко мне бесшумно приблизилась темная фигура.

— Простите меня, Петр, я не имела права вам говорить эти ужасные слова. Вы совершили подвиг, спасая не знакомого вам человека, а я, вместо того…

— Хорошо, Аня, я принял ваши извинения, и мы забудем этот разговор. Идите к печке и постарайтесь заснуть.

— Можно я с вами посижу? И почему вы сами у печи не сели, там же гораздо теплее.

— Меня там от тепла развезет, и я точно усну, а спать нельзя, запоры на воротах совсем не надежные.

— Тогда можно я здесь сяду?

— Садитесь, места хватит.

Через десять минут девушка тихонько засопела, уткнувшись мне в плечо, а чуть позже я перенес ее к печи и уложил на пару ящиков, которые я подтащил поближе к источнику тепла.

— Мирон — я поморщился от облака табака, окутавшего меня: — Сейчас возчик со склада Пыжикова подойдет. Пусть у тебя посидит, пока я обратно на склад не поеду. Я ему денег дам немного, ты помоги человеку, подскажи, где купить вам выпить с морозца и закусить, но только в меру. Договорились?

— Как скажешь барин, помочь ближнему, да и любому неимущему — это очень по-христиански. — Мирон от сочетания слов «выпить-закусить» даже потёр руки: — Все сделаю в лучшем виде, и меру помогу человек соблюсти.

На выходе из дворницкой меня ждал возчик.

— Барин, я что сказать тебе хотел — зря ты к Федьке ружьё дал. Это он вчера всех уговорил Сенькину водку взять и склад бросить. Федька нехороший мужик и обиды никогда не прощает. Ты, только, барин меня не выдавай, а то он на мне потом отыграется.

— Тебя как зовут, беспечный ездок?

— Чего?

— Я говорю — как зовут тебя добрый человек?

— Тимофеем кличусь.

— Вот тебе три рубля, Тимофей, потому, как ты молодец. Так и продолжай, если что, только сразу мне говори. Сейчас к дворнику подойди, его Мирон зовут. Он тебе подскажет, где купить чаю, бубликов или чего покрепче. Посидишь у него в дворницкой, погреешься. Через несколько часов на склад обратно ехать надо будет.

— Спаси Бог тебя, благодетель, отслужу- Тимофей с поклоном принял купюру и пошел в к воротам, где из дворницкой уже нетерпеливо высовывалась голова Мирона.

Ну а я двинулся в особняк, надеясь найти приют и пищу на втором этаже этого уютного дома.

Дверь открыла заплаканная Глафира(надеюсь, что это слезы радости от возвращения хозяйской блудной дочери), которая молча приняла у меня шапку и порядком изгвазданное пальто. Надо было снять хорошее пальтецо с владельца кавалерийских сапог, но уж больно большие дыры в верхней одежде оставляют пули Смита-Вессона, да и кровь из ран сочится, как в донорском пункте, обильно. Думаю, что тароватые приказчики господина Пыжикова все ценное с братьев Епишевых уже прибрали, отправив неправедных покойников в последний путь в стареньких саванах. Водрузив мою одежду на вешалку, Глафира пригласила меня следовать за ней и повела вглубь квартиры. Блуждание по коридору закончилась небольшой, но уютной ванной комнатой, отделанный темно-зелёной плиткой. На тумбочке стопкой лежала свежее бельё и пара полотенец.

— Я за дверью подожду барин, вы мне одежду своей подайте, я ее в порядок приведу. Ваша комната сразу с левой стороны. Хозяин просил вас быть в столовой через два часа, часа это будет двенадцать часов пополудни.

— Спасибо Глаша за заботу. — Я начал стягивать серый свитер крупной вязки.

К моему несказанному удивлению, в санузле присутствовала сантехника подобной той, что была в квартире моих дедушки и бабушки, с датой сдачи в эксплуатацию в 1962 году, даже краны были такие-же — медные. Кран с холодной и горячей водой, посредством каучуковых кусочков шланга, соединялись медным же тройником, из которого, посредством тонкого регулирования напора холодной и горячей воды, можно было подобрать воду подходящей температуры. Я пустил в чугунную ванну, облитую белоснежной эмалью, струю, почти кипятка, лег в чугунное ложе и закрыл глаза от наслаждения.

Господи, куда я попал? В ближайшее время, тут не то что горячий, тут холодной воды в кранах не будет, а в ванне, подселенные к уплотняемым буржуям, пролетарии начнут солить огурцы. В уютных комнатах будут жить многодетные семьи вчерашних крестьян, а блестящий фаянсовый унитаз, что радует меня своим бодрым видом, покроется коркой засохшего гавна. Я конечно пионер Советского Союза и комсомольцем также успел побывать, но повторять вместе с многострадальной Родиной весь этот путь, пока при Брежневе народ не начнёт жить почти по-человечески- нет, я этого не хочу. Я не хочу чтобы двадцать миллионов хороших, пока богобоязненных, русских людей погибли в братоубийственной и бессмысленный гражданской войне, а остальные, те кто выживут, станут другими, потеряв важную часть своей бессмертной души. Да, будущий министр юстиции Керенский хвастался, что эта революция была бескровная.

Подумаешь убили или утопили три с половиной тысячи полицейских и жандармов, но ведь это не люди, а «фараоны», так что это не считается. Но ведь это только начало, кровавый маховик революционного жертвоприношения будет постепенно раскручиваться, вбирая в себя новые и новые жертвы. Да уже через пару недель, когда выпущенные из тюрем «жертвы царизма» — уголовные мазурики начнут резать и раздевать обывателей среди бела дня прямо на Невском, все эти экзальтированные дамочки с вуалетками и сытые господа с красными бантиками на бобровых воротниках дорогих пальто, что с остервенением тычут тросточками и зонтиками, через голову солдат конвоя, избитых и изодранных полицейских бредущих в свой последний путь в сторону серой полыньи на Невском льду, будут с тоской вспоминать бравого городового, стоящего на перекрёстке, со своей шашкой — «селёдкой».

Я не хочу, чтобы страна снова проходила через революционную вакханалию, когда узурпировавшие власть марксисты, заменившие молитвенник с церковными псалмами на письмо Энгельса Каутскому, начнут разрушать государство, потому что Энгельс когда-то выдал теорию, что при социализме государство отомрет. А буквально через полтора года, когда поняли, что ни хрена не получилось, а Деникин подступил к Орлу, кинутся срочно восстанавливать государство, такое же громоздкое и неповоротливое, как при царизме, но только плохонькие законы там будут заменены революционным правосознанием чекистов с тремя классами начальной школы.

Бельё, которое я с удовольствием надел после того, как заставил себя вылезти из ванны, было не похоже на комплект из кальсон и рубахи — косоворотки, что каждую неделю выдавал нам старшина после бани, когда я был в рядах непобедимый и легендарной. Это бельишко напоминало флисовые узкие шорты до колен и такого же материала футболку с рукавами до локтя. За дверью ванной комнате, на стуле, меня ждала ещё тёплая после утюга одежда и блестящие от ваксы сапоги.

Не знаю, по каким улицам ехал на извозчике Ефрем Автандилович, но нашу, неторопливо двигающуюся, телегу он обогнал и прибыл на свой склад первым, гораздо раньше нас, оттого и попал как кур в ощип.

Когда мы с Тимофеем ввалились в помещение склада, нас там уже заждались. Судя по всему, на мои указания работники купца положили большой и толстый… Сейчас трое приказчиков (или кладовщиков, не знаю их должности) стояли справа от ворот, делай вид, что их тут нет. Слева, у печки буржуйки, придерживая хозяина за меховой воротник пальто, стоял и победно улыбался усатый мужчина с блестящими от масла волосами, расчёсанными на прямой пробор, держа перед лицом побледневшего Ефрема Автандиловича тот самый, злополучный топор, которым давеча бандиты проломили голову несчастному Михалычу. Прямо же напротив ворот, в центре, стоял и целился в нас с Тимофеем, из вручённый мною же винтовки, рыжий Федька.

— Пришёл всё-таки, держиморда! А я братцы сегодня карточку этого гада на тумбе с афишами. Висела его рожа вместе с другими фараонами. Написано в объявлении, что убёг этот душитель трудового народа от справедливого гнева и именем революции объявлена эта контра вне закона. Я в него сейчас стрельну и мне за это ничего не будет. А потом мы хозяину брюхо его жирное штыком пощекочем и скажем что этот злыдень его и убил. Правильно я говорю, братцы?

Всё это время я стоял, засунув руки в кармане пальто, покачиваясь с пятки на носок и любуясь блеском отполированных носков на моих сапогах. Все-таки, молодец Глаша, умеет работать. Если бы еще в том доме не было ее злой хозяйки, Марии Андреевны, век бы ее не видеть.

— Давай Федя, я к тебе поближе подойду, чтобы ты не промахнулся и сразу наповал меня стрельнул. — ехидно улыбаясь, предложил я рыжему, когда он закончил свою пафосную речь. Все-таки расстояние между нами было далековато.

— Ты, Тимофей, в сторонку отойди, чтобы тебя моей пулей не задело. — цыкнул я на возчика, испуганно дышавшего мне в затылок.

— Смотри какой отчаюга! — зашептал кто-то справа. А я сделал ещё два шага навстречу блестящему кончику штыка, ходившего ходунов перед моим лицом, а потом озабоченно спросил:

— Федя, а ты с предохранителя-то снял винтовку, как я тебя учил?

Фёдор, ожидаемо, скосил глаза вниз, в поисках предохранителя, одновременно в моём кармане что-то грохнуло, запахло горящий ватой, а я шагнул в сторону и сразу пошел в сторону мужика с топором, одновременно вынимая из кармана пальто дымящийся револьвер и хлопая ладонью по тлеющему ватину. За моей спиной Фёдор выронив, загремевшую по полу, винтовку и мягко сложился пополам.

Замерший мужик с топором уронил свою нижнюю челюсть куда-то вниз, силился сказать что-то типа «Ва-ва-ва.», а купец показал себя с лучшей стороны. Вырвав ворот своего пальто из руки ослабевшего агрессора, он оббежал вокруг буржуйки и спрятался у меня за спину.

Еще горячее, после выстрела, дуло револьвера уперлось в лоб мужика с топором, ой, секундочку, уже без топора. Мужчина, не раздумывая, сделал правильный вывод, уронив свою опасную игрушку.

— Ты что, дебил?! — я еле успел отскочить назад, тем не менее, продолжая держать мужика под прицелом: — Если бы ты мне топор на ноги уронил, я бы от боли в тебя бы и пальнул. Вот ты бы тут, сука, мозгами бы и пораскинул. Мужик упал на колени и заныл:

— Ваше благородие! Помилосердствуйте. Трое детишек у меня, и баба хворая! Это Федька всё прелестными речами меня подбил…

— Да-да да, а сам ты человек тихий и богобоязненный, в жизни своей даже комара не прихлопнул. Только студента одного в пруду притопил, а больше никого не трогал…

— Не было такого, ваше благородие! — Мужик стукнулся лбом о бетонный пол: — Богом клянусь, нет на мне такого греха, никого не убивал! По писанию живу…

— Такой правильный, просто ангел во плоти! — подхватил я его, елейным голосом: — Уважаешь отца с матерью и субботу соблюдаешь. Ну, если ты такой безгрешный, пуля моя тебя не возьмёт, сила небесная мою руку отведёт. Готов к испытанию?

— Нет — нет-нет! — мужик, не поднимая головы от пола, пополз ко мне: — был грех, у хозяина товары брал, Так тут все брали. И до этого у другого хозяина тоже товары брал, деньги тоже брал. Но жизни лишать — никого не лишал, не было такого.

— Понятно, потом с тобой разберусь. — я повернулся к трем замершим соляным столбам: — Так, вы трое, работнички! Быстренько ему связали руки и ноги.

Преисполненные энтузиазмом, трое оставшихся сотрудника торгового дома, бросились вязать кающегося грешника, ничуть не смущаясь, освободив, ставшего совсем молчаливым Федьку, от ремня и кушака.

— Что-то неладное творится на вашем складе, уважаемый Ефрем Автандилович — Я поднял с пола оброненную Федькой винтовку и проверил- с предохранителя она была снята, мог и выстрелить в меня озорник.

— Ну что, уважаемый Ефрем Автандилович, пришло время нам прощаться — я закинул винтовку на плечо, в компанию со второй и сделал шаг в сторону ворот.

— Э… уважаемый правовед! — купец, с несвойственной ему шустростью движения, догнал меня и ухватил за рукав:- Как же наши с вами договорённости?

— Какие договорённости? — я выдернул рукав у купца и уставился ему в лицо: — Я свои обязательства выполнил полностью, поэтому вам, уважаемый, не должен ничего. На этом, позвольте откланяться.

— Но как же так? Давеча, Вы говорили, что немедля начнёте организовывать охрану моего дома и имущество. Теперь вы говорите — прощайте? — глядя в невинно-обиженное лицо купца я даже стал сомневаться в своей памяти — мне ли два часа назад ясно показано, что в моих услугах не нуждаются.

— Мои предложения у вас, уважаемый Ефрем Автандилович, должного внимания не вызвали. Очевидно, что я в чём-то ошибся, и вы в моих услугах не нуждаетесь. И я считаю, что, без надлежащий поддержки со стороны хозяина ни одно дело нормально вестись не может. А вы явно не желаете начинать со мной организовывать островок безопасности.

Купец начал горячо уверять меня, что я его не так понял, что он вполне готов и даже созрел, чтобы финансировать надежную охрану, но хотелось бы делать это в компании, и лишь переговоры, которые он проводит по поводу организации охраны со своими партнерами, свояками и кумовьями, а также просто соседями по кварталу помешали ему ответить мне твердое «Да».

— Хорошо, уважаемый Ефрем Автандилович, о конкретных условиях мы с вами договоримся позже. Теперь благоволите сообщить вашем работникам, что в части организации охраны вашего имущества моё слово почти равно вашему.

Ефрем задумался на пару мгновений потом решительно кивнул, обращаясь к приказчикам:

— Вы его слышали, и я это подтверждаю.

— Теперь слушайте меня внимательно! — я шагнул вплотную к замершим в испуге, условно лояльным, сотрудникам торгового дома: — Я больше повторять не буду. Часа через два-три я вернусь сюда на склад. Если к тому времени не будет выполнить мой приказ по укреплению ворот, я вам сломаю ваши никчемные руки, раз вы все равно ни хрена ими делать не желаете. А теперь, безрукие, взяли коловорот и пошли укреплять ворота. Когда все с ними закончите, приберитесь тут. Федора надо похоронить, ну и вообще.

— Теперь ты — я потащил, всё ещё стоящего на коленях коллаборанта, поближе к хозяину:- Как тебя зовут?

— Семён Берёзин. — Кем ты здесь подвязался? — Приказчиком три года как служу. — Где живёшь?

После того, как я записал адрес предателя в записную книжку, я демонстративно подтолкнул его к купцу.

— Решайте, что с ним делать, Ефрем Автандилович. Безопаснее всего, конечно, его застрелить, ибо есть за что.

Мужик взвыл и на коленях, пополз в ноги к купцу. Тот поморщился и отступил назад:

— Петр Степанович, пусть он убирается отсюда, я не желаю его видеть.

— Слышал? — я присел перед замершим мужиком: — Еще раз появишься поблизости, буду считать, что что-то замышляешь против нас, тогда не взыщи. Пошёл отсюда, ещё раз увижу убью.

Когда бывший приказчик, двигаясь на полусогнутых в ногах, исчез за воротами склада, я повернулся к купцу:

— Вы, надеюсь, при оружии?

Ефрем Автандилович как-то не уверена ощупал себя, после чего утвердительно кивнул.

— А почему не стреляли?

— Да я, как-то… не подумал. — купец недоумённо пожал могучими плечами.

— Надеюсь, Ефрем Автандилович, такого больше не повторится? Определённого ответа от купца я так и не дождался.

— Ладно, оставим это. Я сейчас уйду часа на два, потом вернусь, после чего вы сможете поехать домой. Пока вам лучше запереть ворота за мной и никому не открывать. Винтовку я одну оставлю, смотрите, чтобы никто из этих — я кивну в сторону суетящихся в глубине склада приказчиков: — ее не взял.

— Могу я узнать, куда вы собираетесь пойти, Петр Степанович?

— Узнать можете. Пойду набирать нашу будущую охрану.

— А куда, если не секрет?

— Пока ещё сам не знаю. Пойду, поброжу. На местную биржу труда заскочу, может быть там кто-нибудь болтается.

Купец как-то странно посмотрел на меня, наверное, опять я, что-то не то, сказал.

Я решил прогуляться в районе место жительства моего потенциального нанимателя, походить, присмотреться чем дышит район, всё в нём живёт, Какие имеются магазины, лавки, транспорт и промышленное производство.

Первая знаковая встреча произошла у меня примерно через час моего блуждания по городу.

— Эй ты! Ты, с ружжём! Поди суды! — на противоположный в стороне улицы, под названием Садовая, за тумбой с афишами, прятались от порывистого ветра три бойца из какого-то из столичных запасных полков.

— Пойди суды, кому сказал! — сорвавшись на фальцет, заорал самый молодой потянув с плеча винтовку с примкнутым штыком.

Я по привычке посмотрев налево направо, чтобы не быть сбитым каким-нибудь автолюбителем при переходе улицы, и двинулся в сторону трёх типов, в серых шинелях и провонявших махоркой папахах.

— Кто таков? — молодой нервно дёрнул в мою сторону штыком когда я остановился не доходя пару метров.

— А кто спрашивает? — я сунул руки в карманы пальто, не доходя до солдат пару метров. Ты это… — молодой растерянно оглянулся на своих более старших товарищей, что молча смолили одну самокрутку на двоих, передавая её друг другу после каждой затяжки.

— Ты давай говори, кто ты такой есть. — Молодой откашлялся для солидности, а потом видел неожиданное: — Я тебя первый спросил!

— Ты кто такой есть, чтобы меня спрашивать? — я качнулся с пятки на носок:

— Если ты есть официальное лицо, при исполнении служебных обязанности, что ты должен назваться первым, а потом уже меня спрашивать.

Офицер? — одному из «старшаков» надоело слушать наши препирательство и он потянул за ремень своё стреляющее копьё.

— Не советую. — я одним плавным движением вытянул из под пальто свои большие пистолеты и показал их солдатам, после чего сложил руки спиной.

— Офицер? — уже без прежней агрессии, оставив в покое своё оружие, вновь лаконично задал вопрос «старшак», с, только что мною замеченными унтерскими лычками на погонах.

— Революционер, эсер. — Мрачно признался я:- А вы кто такие? Дезертиры?

— Да не Боже мой! — испуганно осенил себя крестным знамением молодой:

— Мы патруль.

— Ты эти сказочки, молодой человек — усмехнулся я: — будешь рассказывать своим детям на завалинке, если жив останешься.

— Это почему я живым не останусь? — обиженно буркнул молодой солдат.

— Врёшь слишком много. И можно нарваться на человека, не такого доброго, как я. Ну какой из вас патруль? Да и кто вас патруль мог отправить? Так что думаю, что вы самые настоящие бегунки.

— Ты товарищ не того, не бузи. — унтер провел пальцем по темным усам: — Мы самые, что ни на есть революционный патруль.

— Знаешь что, паря? В первую революцию, в пятом году, в Москве, на Красной Пресне, такие же как, вы красавцы из Питера, приехали, при таких же погонах, как у вас. А потом артиллерией все баррикады разбили, товарищей моих, кто живой ещё оставался, штыками всех перекололи. Ты думаешь, что мы что-то забыли? А сейчас, когда царя убили, все лезете, друг друга отпихиваете, все в революционерами сразу оказались. — я передернул плечами, на миг вновь показав свое оружие.

— Товарищ, ты не злись. Мы при той революции землю пахали и вообще, считай, что мы пролетарии от земли. — как-то заволновался усатый унтер, подмигивая, как ему казалось незаметно для меня, третьему товарищу, что добил в одно рыло самокрутку, а теперь флегматично кушал семечки, заваливая мостовую вокруг себя густым слоем шелухи и не обращая внимания на отчаянные сигналы своего приятеля.

— Не, ну если вы из крестьянствующих слоев, товарищи, то наша партия эсеров к вам относится со всем уважением, а решение земельного вопроса считает архиважнейшим из стоящих перед новой Россией. А с учетом позиции нашей партии, что уважаемый защитник Родины — унтер перестал косится на мои пистолеты, а выпрямился и приосанился: — должен получить надел больше, чем тот, кто не встал на защиту нашей родины. Правильно я говорю, товарищи?

Товарищи — защитники одобрительно загудели.

— Но вы же понимаете, товарищи, что до того, как делить землю, надо решить германский вопрос?

— Мы под пулеметы идти не желаем! — защитники твердо обозначили рамки своего участия в победоносной войне: — На хрена мне надел повышенного размеры, если меня как собаку в чистом поле захоронят, возле немецкой колючки.

— А кто вам сказал, что надо на пулеметы идти? — изумился я: — Пусть французы да американцы на пулеметы идут, раз им так нравиться в боях за какой-то домик лесника сто тысяч солдат терять.

— Сто тыщь?! — поразился малой: — Эва как!

— Нам товарищи надо в окопе твердо стоять и не давать германцу дальше продвигаться, чтобы ему не пяди земли нашей больше не досталось.

— Да мне до той земли дела нету. — прорезался злой голос третьего солдата, что доел семечки: — у меня деревня под Саратовом. Что мне до земли под Уманью. Почитай до моей хаты германцу еще тыщу верст идти. Он в жизни не дойдет.

— Политически неверно рассуждаете товарищ — я многозначительно помахал перед военнослужащими огромным револьвером: — Наша главная задача не дать немцу новой земли, чтобы он весной не провел на нашей территории новый сев. Если немцы в России захватят еще землю и посадят там хлеб, они, со своей сельскохозяйственной культурой, осенью соберут такой урожай, что еще два года воевать смогут, а нам надо еще два года воевать?

Убедившись, что по вопросу, что воевать еще два года нам не надо, мы, все собравшиеся на этом пятачке, у театральной тумбы, являемся единомышленниками, я продолжил.

— А вот если немец на нашей земле сев не проведут, то через год они ручки вверх поднимут. У них сейчас суп из ландышей варят, а младенцы в Германии без ногтей рождаются. И что осенью будет? Поэтому, мужики, надо год в окопе продержаться, и просто не отступать. Возможно это?! — мне пришлось самому отвечать на этот вопрос, так как даже сидеть в окопе элитные бойцы запасных гвардейских полков столичного гарнизона, явно не желали.

— Конечно возможно. — с неподдельным энтузиазмом ответил я на вопрос, потому как военные скромно промолчали.

— Вот не зря вас Ленин обзывает мелкобуржуазной сволочью. — наябедничал я.

— А кто такой Ленин? — решили обидится солдаты.

— Так это лидер коммунистов- большевиков. Его партия считает, что настоящие борцы за свободу — это пролетарии. А вы, крестьяне, мелкобуржуазная сволочь, которая идет в революцию, когда вам выгодно. Он и предлагает, сначала дать крестьянину землю, чтобы он ее распахал, засеял, собрал урожай. А вот когда вы впервые поверите, что сможете жить сыто, без вечного голода, когда у вас немного жирок завяжется, тогда к вам и придут бойцы Ленина — пролетарии, которые у вас все и заберут, потому что вы мелкие буржуи, а у пролетариев ничего нет, поэтому им все можно.

— А нам большевик ничего такого не говорил. — задумчиво протянул унтер.

— Так как он тебе это скажет? У тебя винтовка со штыком, ты сейчас в столице банкуешь. Просто погоди. Они сначала будут кричать, что России нужен мир любой ценой. Потом скажут, что солдат надо отпускать по домам. Ты бросишь казармы, арсеналы, оружие, и побежишь домой, землю делить. А пролетарии придут на твое место и все оружие заберут себе. А осенью, когда ты урожай соберешь, они придут к тебе в деревню, стащат тебя с печи, и скажут — отдавай хлеб, делится надо. И что ты сделаешь? Ничего. Даже если ты из армии сбежишь со своей винтовкой, они сначала тебе предложат денег, чтобы ты свое спрятанное оружие им отдал. А потом, когда ты останешься без оружия, придут за зерном. Или сразу придут к твоей деревне, поставят пушки за околицей и скажут — отдавайте зерно и оружие. И что вы будете делать, товарищи?

— А что нам делать товарищ, подскажи? — заволновался унтер, наверное, тоже представил батарею шестидюймовок за околицей родной деревни.

— Когда начнутся выборы, голосовать за партию эсеров, ну и фронт не бросать, командиров слушать. Кстати, командир, можно тебя на минуточку? — я потащил, упирающегося от неожиданности, унтера подальше от его товарищей.

— Ты командир скажи, как бы оружием разжиться, если вы воевать не желаете?

— Товарищ, ну ты же понимаешь…

— Все понимаю, но когда потребуется оружие, хотелось бы, чтобы оно у нас было, независимо от цены, которую ты за него заплатил.

— Подайте копеечку инвалиду империалистической войны — откуда-то снизу раздался сиплый голос.

— Ох-ё! — задумавшись, я чуть не наступил на выставленную поперёк тротуара деревяшку, пристёгнутую к молодому парню лет тридцати, одетому в серую шинельку без погон, подгорелую с одного бока.

— Извини, браток, чуть не наступил на тебя! — я засунул руку в карман пальто и нащупав там крупную монету, протянул её нищему.

— Пятак? — разочарована протянул одаряемый:- Ты мне пятак даешь? Что сейчас на это купишь?

— Тебе мало? — оскорбился я в лучших чувствах: — Тогда не сиди здесь, жопу не морозь, иди работай!

— Ты я вижу сам до хрена работаешь — с винтовкой по городу бегаешь! — недобро ощерился инвалид, положив руку поближе к криво выструганному дрыну, в этом мире изображающему костыль:- Мне так и расстарались, работу предлагать! Оставил ножку в полях под Ригой, и гуляй Вася, благодарим за верную службу царю-батюшке.

— Пётр- протянул я руку: — Приятно познакомиться.

— Кто Пётр? — не понял инвалид.

— Я Пётр, а ты Вася, вот и познакомились.

— А откуда ты узнал, что я Вася? — изумился мой собеседник.

— Ты же сам сказал, что тебе сказали «гуляй Вася». Ну а я, соответственно Пётр.

— Ты не русский что ли? — Озаботился одноногий: — Это у нас, у русских, поговорка такая — гуляй Вася. Русские ее все знают.

— Правда, я тоже Вася. — тут же признал Вася очевидное и даже сам замер от такого совпадения.

— Я конечно не русский, но православный. Я из Мексики, революцию делать приехал, вам помогать.

— А, революционер… — разочарованно протянул мой новый приятель Вася.

— Чем тебе революционеры не нравится? — поразился я- в это время в России революционеры нравились всем.

— Не, так-то мне революционера нравится, но только, когда выпившие. Мне позавчера пьяные матросы две бутылки спирта дали и круг колбасы. — Вася мечтательно закатил глаза: — А когда они трезвые, у них ни хрена нет, во всяком случае на трезвую голову революционеры мне не подают, только барышни какие-нибудь или тётки в возрасте, наверное, кому я сыновей напоминаю.

— И все равно не понимаю, чем ты недоволен. Мне кажется, что я матросов трезвыми и не видел.

— Я тебе Мексиканец так скажу — пьяный и похмельный революционер это две большие разницы. Здесь только похмельные и злые революционеры остались, потому, как здесь уже все винные лавки разбили. Они сейчас на Васильевском острове революцию делают, там спирт ещё остался, а здесь уже всё, всё поломали и выпили.

— Тебе Вася работа нужна? — решил я перевести разговор в практическую плоскость.

— А откуда у тебя работа? Ты же голь перекатная, хотя и революционер. Чай, была бы у тебя работа, ты бы из Мексики к нам не прибежал бы. — Вася предложение о работе, почему-то, встретил агрессивно: — И вообще, кажется мне, что ты не революционер, а шаромыжник.

— Во-первых, Вася, когда кажется, тогда крестятся. И да, я из Мексики приехал, но я для великого дела приехал — Революцию поднимать. А ты же сам в город из деревни приперся. Как она там у тебя называется- Говноешкино? Что у себя в деревне не остался?

— Да кому я там нужен — без ноги, калека? Не в поле работать, не в огороде с бабами копаться не способен. Даже с детской работой- стадо пасти, и то не справлюсь, если корова побежит, я её не в жизнь не догоню.

— Так поэтому я тебе, дурилка ты картонная, работу по специальности предлагаю.

— По какой специальности?

— Специальность называется стрелок, надо будет склад охранять. Далеко ходить не надо. Работа мечты. Сидишь у печи, только не спать, и слушай, что бы ханурики в склад не полезли. Услышал чего- через амбразуру пальнул из винтовки. Если ворюги убежали, то сиди дальше у буржуйки грейся. Ну а если не убежали, то принимай бой солдат, патронов я тебе насыплю.

— А в чём подвох, гражданин хороший?

— Подвох тут, Вася, имеется. — вздохнул: — Через несколько дней склад закроется, охрана переберётся городской особняк охранять. Ну сам представляешь дом трёхэтажный, каретный сарай, двор. Там уже целыми днями у печки сидеть не получится, сам понимаешь. Но, даже с твоей деревяшкой можно справиться. Да и не один ты там будешь. Дворник на воротах сидит и собачек заведём поголосистей, чтобы двор охраняли. Ну что, подходит тебе служба, или дальше побираться будешь?

— Надо подумать, обмозговать, с товарищами посоветоваться. — хмуро ответил инвалид.

— Мозговать, конечно, нужно, но избавь тебя Бог от советов товарищей, Вася. Сейчас времена такие, что не знаешь, кто тебе ещё товарищ, а где товарищ уже и кончился. Так что совет тебе от меня, Василий- думай сам, ни на кого не надейся. Завтра, в восемь часов утра, я буду стоять вон на том мосту, который с башенками. — пальцем я ткнул в сторону Чернышева: — Надумаешь приходи. Прощевай на этом.

После разговора с инвалидом Васей я прошёл по набережной ещё метров триста, пока чуть не вступил ногами в, так называемые, следы волочения, отмеченные подтеками чего-то красного на грязно-белом утоптанном снегу. Следы вели вдоль заколоченных витрин бакалейной лавки до ближайшей подворотни. Судя по траектории кровавых следов, из арки доходного дома, на набережную, выволокли ни одно, а минимум три тела. Движимый неуёмный любопытством, я шагнул в сумрак подворотни. У стены, со свежими следами пулевых отметин, лежало, скрючившись на боку, уже застывшее тело мужчины лет тридцати пяти, интеллигентного вида, в еще недавно, добротном пальто. Судя по кровавым пятнами и разбросанным пистолетным и винтовочным гильзам, мужчина какое-то время в этом месте отстреливался от нескольких стрелков с винтовками.

В результате, победили большие батальоны, хотя и с потерями. Потом мужчину, уже раненого или убитого, несколько раз ударили холодным оружием, скорее всего штыками и бросили здесь, обобрав и унеся с собой тела своих товарищей. Было бы количество стрелков с винтовками чуть меньше, мужик в пальто мог и спастись. Ну и конечно, ему надо было уходить проходными дворами, как можно чаще перемещаясь, двигаться и стрелять, хотя откуда мне знать, как все было. Может быть он был сразу ранен и не мог уже никуда уйти, мне сейчас сложно судить об этом.

Я, стараюсь не встречаться с мутным взглядом покойника, склонился над ним и засунув руки в карманы его пальто, попытался найти оружие или документы. В потайном кармашке брюк я сумел нащупать и вытащить на белый свет пару необычных патронов, с утопленной в гильзе пулей, скорее всего от «Нагана». Никаких бумаг, записок или блокнотов при покойном не было. Или похитили убийцы, либо документы покойного были слишком токсичны по нынешним временам, и он предпочел выйти из дома без них. Малоприятную процедуру обыска жестоко убитого человека был прерван, раздавшимся за моей спиной, утробным, полным лютой ненависти, низким рычанием. Я вскочил от неожиданности, сделал шаг вбок и обернулся. В противоположном углу подворотни, в тёмном углу, лежала на боку, ранее мною незамеченная, собака, которая вытянув в мою сторону, оскаленную, окровавленную пасть, обессиленно перебирала лапами по обледенелой булыжной мостовой, пытаясь подползти ко мне поближе.

Понимая, что в таком состоянии собака для меня не опасна я подошёл поближе. Судя по всему, у моих ног лежал и беззвучно скалился на меня пёс, относящийся к породе доберман, но, не фитнес — няшки моего времени, с засушенными до ломкости мощами, а что-то более солидное, напоминающее сильно исхудавшего ротвейлера. Одно ухо собаки было недавно отсечено, чёрная, испачканная замершими кровавыми сгустками, шкура не позволяла сосчитать все его ранения, но пару узких колотых ран не заметить было трудно. Очевидно, что пёс дрался с вооруженными убийцами наравне со своим хозяином, после чего разделил его судьбу. Просто один ушёл в край вечной охоте чуть раньше, дожидаясь там своего напарника. Пёс, устав ползти и рычать на меня, тяжело уронил голову и на его шее что что-то тускло блеснуло. Присев над телом собаки, я засунул свою ладонь поглубже в ватный рукав пальто и потянулся к шее добермана.

Ожидаемо, измазанная красным, пасть собаки сомкнулись на рукаве пальто, но сил прокусить его так, чтобы я взвыл от боли, у животного уже не было. Пока доберман бессильно терзал мой правая рукав, левой рукой я расстегнул ошейник на шее собаки и выдернув из-за его пасти изрядная пожеванный рукав, вышел с подворотни, под мутный свет редких освещенных окошек. На толстом кожаном машинке была надета бронзовая бляха на котором было выгравировано следующая надпись — «Петергофский питомник служебных собак».

Значит, в подворотне лежат мои очередные коллеги, очередные малозначительные жертвы бескровный, демократической революция. Я сунул ошейник карман и вернулся в подворотню. Наверное, у меня давно наступила профессиональная деформация, но я считаю, что мёртвым уже всё равно, а короткошерстого пса сотрясала крупная дрожь, поэтому я снял с уже окоченевшего мужчина его пальто и закутал в него пса, вновь пытавшегося меня укусить. Не знаю, через сколько пес издохнет, но пусть перед смертью ему будет чуть теплее. Протоптанную до следующего двора тропинку и не чищенные несколько дней участки территории. Походив по заснеженному двору несколько минут я нашёл то что искал — цепочку следов крупной собаки, что шли из проходных дворов в сторону набережной. Конечно, вероятность что это с следы раненого добермана составляла ровно один процент, но я все же решил пройтись к началу следовой дорожки. На мою удачу, собака свободно перемещалась зигзагом, большую часть времени пробегая по не чищенным от снега участкам, поэтому след легко прослеживался. В соседнем дворе от меня испуганно шарахнулась парочка средних лет, прилично одетых людей. В следующем дворе я увидел яркий огонёк самокрутки, алеющий у темного квадрата двери. Судя по белеющему в темноте фартуку, это наслаждался курением очередной вездесущий дворник.

— Добрый вечер- Я подошёл настороженно глядящему на меня мужику: — Вас как зовут?

— Афанасий Никитин я буду- прогудел мужчина низким басом.

— А по отчеству как звать?

— Эхма! Видно и правда свобода наступила, что барин у мужика отчество спрашивают!

— А с чего ты решил, что я барин?

— Дык, только баре с мужиками на вы могут разговаривать, капризы у них иногда такие бывают.

— Не хочешь на «вы», будет на «ты». Ты мне отчество не сказала своё.

— Никанорович я буду, получается.

— Ошибся ты, Афанасий Никанорович, я не барин, я иностранец.

— Ну иностранец и иностранец. — дворник успокоился и вновь затянулся огромной самокруткой: — Чего хотел-то, иностранец?

— Скажи Афанасий Никанорович, в этих дворах чиновник молодой, лет тридцати не проживает? Собака у него такая короткошёрстая, породы доберман.

— И почему ты, мил человек, этим интересуешься? — Опять насторожился Афанасий Никанорович.

— Никанорович, ты что еврей?

— Упаси Господь с чего ты так решил?

— Вопросом на вопрос отвечаешь, как натуральный жид.

— Нет, я православный. — дворник осенил себя крёстным знанием.

— Так я тоже православный- я размашисто перекрестился: — Ответь мне как на духу- живет тут чиновник с такой собака или нет. Мыслей у меня худых нет, но очень надо узнать. Если не живет, то я дальше пойду, по своим делам.

— В этом доме господин титулярный советник Воронов Илья Никитич проживают, и собака у него есть, похоже на ту, что ты говоришь.

— А квартира какая у Воронова?

— Тебе-то какая нужда в квартире этой?

— Через два двора отсюда, где выход на набережную, в подворотне, лежит убитый человек и собака доберман, Вот я и решил что где-то рядом он должен был квартировать.

— Айда поглядим! — Никанорович протянул руку когда-то в темноту, и достал оттуда берёзовое полено:- Иди, мил человек, дорогу показывай.

— Ты только уважаемый, рядом со мной иди, не хочу сзади по голове поленом получить.

На что дворник криво усмехнулся и зашагал со мной рядом.

Чиновник с собакой так и лежали там, где я из оставил. Дворник склонился к лицу мужчины, долго его рассматривал, потом со вздохом, разогнулся.

— Прими, Господи, душу раба твоего грешного. — пробормотал Никанорович и мы синхронно перекрестились.

— Не повезло Илье Никитичу, не в добрый час он сегодня из дома вышел.

— Ну что, борода, что делать будем?

— Пойду, супругу господина Воронова извещу…

— И какой смысл в этом? Ну придет баба сюда, поголосит, и дальше что?

— Они не баба, они из благородных будут…

— Хорошо, придет сюда не баба, а дама. Поголосит и ничего не измениться. Давай лучше титулярного советника до квартиры дотащим, все лучше будет.

— Дак, как его тащить?

— Давай за подмышки подхватываем и головой вперед тащим. Говори только, куда тащить.

Дотащили, подняли на второй этаж по парадной лестнице, покойник глухо стучал промерзшими туфлями по высоким ступеням. Звонок двери нужной нам квартиры был круглый, механический, с пояснительной табличкой «звонить здесь».

За дверью пронзительно зажужжало, через несколько мгновений раздались торопливые шаги. Дверь резко распахнулась, на пороге квартиры стояла высокая стройная женщина в темном строгом платье. И это явно была не горничная.

— Э-э- барыня… — Замычал дворник.

— Он мертв?

— Да, простите, но уже несколько часов. Подскажите, куда положить тело, просто тяжеловато вашего мужа держать. — я влез в разговор с хозяйкой дома.

— Я не знаю… — женщина прижав ладони ко рту, смотрела на меня с отчаяньем, полными боли, мало что соображающими, глазами.

— У вас ванная комната и вода есть?

— Есть, а зачем?

— Потом расскажу, потащили, Афанасий.

Ванная комната была большая и удобная, места хватило и на живых, и на мертвых.

— Ну что, Афанасий, справишься?

— А что не справиться, дело нехитрое. Только окоченел он в позе больно неудобной…

— Значит ломать придется, что уж сделаешь. Давай, начинай, если что- зови, я помогу, руки ноги на место поставить, чтобы вид был благообразный.

Я вышел из ванной комнаты, а Афанасий, не мешкая, принялся разоблачать покойного.

— Простите, я не представился. Иван Степанович Котов, правовед. В некотором роде, коллега вашего покойного супруга. Как я понимаю, он в охранке служил?

Женщина в испуге отшатнулась от меня:

— Откуда вы узнали? Илья никогда в форме не ходил…

Я достал из кармана ошейник с бляхой.

— Вот тут бляха собаки, что лежала рядом с вашим мужем. Насколько я знаю, это был питомник охранного отделения.

— Значит это из-за Трефа…

— Трефа? Того самого?

Кличку самой знаменитой ищейки полицейского департамента, без всякого сомнения, знала половина России.

— Да нет, конечно. Это один из его сыновей. Просто, насколько я знаю, в полиции особо с кличками не мудрят, и Трефов там несколько. Скажите, Петр Степанович, что случилось с моим мужем?

— Простите, как к Вам обращаться?

— Извините, я не назвалась. Анастасия Михайловна Воронова, как я понимаю, теперь вдова.

— Точно я не знаю, Анастасия Михайловна, что там случилось, но могу предположить, что на него напала группа солдат или матросов, во всяком случае, там, возле подворотни и в подворотне, валялось с десяток винтовочных гильз. Ваш муж, надо полагать, отстреливался из пистолета и нагана, но противников было больше. Из подворотни, судя по следам, выволокли не менее трех тел, мертвых или раненых тяжело, сказать трудно. Собака тоже кого-то покусала, но нее несколько раз ударили штыком и, может быть, попали пулей, крови много, раны плохо видно.

— Собака тоже умерла?

— Когда мы уходили, еще была жива. Я ее завернул в пальто Ильи Никитича, чтобы ему не так холодно было в конце, все равно это пальто было испорчено.

— Спасибо вам, а то я думала, что пальто сняли его убийцы.

— Нет, они карманы обшарили, при нем не было ничего. Извините, но давайте вернемся к прощанию с вашим мужем. Нужна одежда, в которой его будут хоронить и широкий щит или дверь, на которую его пока можно будет положить, пока домовину не привезут.

И мой совет, одежду похуже соберите, покойному все равно, а вам еще выживать придется.

— Хорошо, я вас поняла, Петр Степанович. — хозяйка коротко кивнули и бесшумно вышла из комнаты.

Получив от Анастасии Михайловны одежду для мертвеца, я отправился в ванную комнату. Когда я проходил по коридору, из узкой щели, через приоткрытую дверь одной из комнат, на меня внимательно смотрел чей-то глаз. Судя по расстоянию до пола, глаз принадлежал ребенку лет пяти-шести, который встретившись со мной взглядом очень тихо прикрыл дверь.

Вдвоем с Афанасием мы одели труп в его последний наряд — простенький костюм с косовороткой, делающей Илью Никитича похожим на мастерового невысокого разряда. Все-таки смерть не красит, чтобы там не представляли себе молоденькие дурочки, готовящие самоубийство от смятения чувств, и представляющие себя в гробу, в белом платье и ослепительно красивой, какой при жизни не была.

А сейчас передо мной лежит обычный мужик с искаженным мукой лицом, Афанасий и я, к сожалению, посмертному гриму не обучены. Возможно, это была одной из личин его прошлой, невидимой для публики, службы, когда этот винтик огромной репрессивной машины Империи боролся с марксистским движением, да так, что Империя рухнула. Покойного, подложив одну из половинок дверей, положили на длинный стол в гостиной. Афанасий, получив от меня красненькую бумажную десятку, пообещал завтра решить вопрос с гробом, каким — никаким катафалком и похоронной командой и откланялся. Ладно, все что мог, я сделал, необходимо и своими делами заниматься.

— Анастасия Николаевна, позвольте мне тоже откланяться. У меня только один вопрос — у вашего мужа не было с собой бумаг в вашим адресом? Я боюсь, что понеся такие потери, его убийцы могут попытаться отыграться на вас. И вообще, если не секрет, куда он в такое время отправился вместе с розыскной собакой?

— Вы думаете, они могут прийти сюда? — женщина не на шутку испугалась:

— Господи, что же делать?

— Родственники в городе у вас есть? Или знакомые, которые смогут вас принять на несколько дней?

— Родственников нет, а знакомые, я думаю, найдутся.

— Оружие в дома есть?

— Должно быть, а что?

— Не вздумайте его использовать. Против вооружённых солдат оно вам не поможет. Лучше приготовьте все самое ценное, что можно было бы унести в сумке и постарайтесь, чтобы ребенок был готов через пять минут, пока они двери ломают, вы успели уйти через черный ход.

— А если они и с черного хода прийдут?

— Не думаю, чтобы они сейчас ходили с черного хода. Этим ребятам сейчас очень важно ходить там, куда их раньше не пускали. И все-таки, куда ваш муж отправился с собакой? Простите мою настойчивость, но я хотел отправится туда и сообщить, что Илья Никитич не сможет удалить время этим людям по независящим от него причинам.

— Это очень благородно с вашей стороны. И никакого секрета тут нет, просто наш разговор перескочил на другую тему. Мы видите ли, поиздержались в последнее время, со службой мужу, так же пришлось распрощаться, поэтому он договорился со своим знакомым промышленником, господином Пранком Генрихом Гобольтовичем, за небольшой гонорар, помочь в каком-то деликатном деле. И Треф ему в этом деле должен был помочь. Живёт господин Пранк на набережной реки Мойки, я сейчас запишу вам адрес.

— Спасибо, я так запомню. И, если что-то может быть от меня понадобится, то смело пишите сообщение, которое можно передать через дом купца Пыжикова, он тоже на набережной проживает, только реки Фонтанки, дом сорок девять. На этом я вынужден откланяться. До свидания, Анастасия Николаевна.

Ни хрена я не благородный. И адрес господина Пранка я выпросил, надеясь подзаработать в разрешении деликатного дела, за гонорар, от которого планировал поправить свои дела титулярный советник Воронов. Нет, конечно я сообщу, что Илья (как человек, обмывавший его, я имею право на некоторую фамильярность, не так ли?), прибыть не может, но, своим последним вздохом благословил на это дело меня. Тем более, что уходя, я оставил на буфете несколько купюр, вдове они явно пригодятся. Да и вдова мне очень понравилась. Светловолосая, тонкая и изящная, типичная ленинградка, не впавшая в бесполезную истерику перед лицом такой беды, сильная женщина. Наверное, если бы озверевшая солдатня рвалась в эту квартиру, она бы заряжала Ильюхе его пистолеты-револьверы, пока он вел огонь по захватчикам. Я ни на что не рассчитывал, тем более что срок траура здесь соблюдался строго, просто захотелось ей помочь, чем могу.

К моменту моего прихода, Пес был еще жив. Смотрел на меня из-под полы хозяйского пальто и уже не рычал. Переступить через него я не смог, а тащить на руках до складов господина Пыжикова далеко, я бы, или упал, поскользнувшись на наледи, или часто опуская ношу на землю, чтобы передохнуть, в любом случае, убил бы, держащееся на тоненькой ниточке жизни, животное. Поэтому я пошел на набережную, ловить какой-либо транспорт. Только винтовка в комплекте с зеленоватой «трешкой» сподвигли извозчика на ухоженной пролетке, пребывающего в нетрезвом состоянии, проявить свойственное ему человеколюбие по отношению к раненному псу и довезти нас до склада купца. А может быть водителя кобылы потрясли загадочные, но пугающие слова, что управление транспортным средством в нетрезвом состоянии я, именем революции, отстраню его от вожжей, а экипаж сведу на штрафстоянку, с огромным выкупом за его хранение.

Видимо, руки нерадивым сотрудникам месье Пыжикова были, все-таки, нужны, так как, к моему возвращению, ворота склада были укреплены металлическим уголком и была восстановленна конфигурация засова. Правда, моей собачке тут были не рады. И самым неправым выступил сам купец Пыжиков Ефрем Автандилович.

— Петр Степанович, я вас конечно очень уважаю, но, убедительно прошу, не надо падаль всякую сюда тащить. У меня тут, все-таки, продукты хранятся. Увидит кто, что дохлую собаку со склада выволакивают, потом не отмоешься. Скажут, съела псина что-то у Пыжикова на складе и сдохла.

— Господин Пыжиков, я вас очень прошу, оказать мне любезность и собаку отсюда не гнать. Я сейчас схожу в аптеку, после чего смогу вас всех отпустить, а сам приступлю к охране вашей собственности. Ну, а завтра, я надеюсь, что здесь появиться обученная охрана. Вы во сколько завтра соблаговолите сюда приехать?

— Не ранее полудня, Петр Степанович.

— Хорошо. Скажите, если я попрошу, чтобы ваши работники завтра, в половину восьмого утра прибыли, это нормально? Мне будет необходимо на пару часов отлучится.

Получив заверения купца, что его работники утром будут без опозданий, я подошел к лежащей у печи собаке.

Пес тяжело дышал, нос был горячий и сухой, но, открыв глаза, и увидев меня, склонившегося над ним, Треф не стал скалить зубы, а попытался лизнуть мою ладонь.

— Потерпи, скоро приду и полечу тебя. — прошептал я собаке на прощанье, гладя по жесткой, от засохшей крови, шерсти.

Первая найденная мной аптека обнаружилась только на Невском проспекте и принадлежала некому господину Келлеру. Удивительно, война с немцами идет третий год, а куча заведений с немецкими фамилиями владельцев вполне себе существуют и даже благополучны.

Аптека напоминала мне те аптеки, что я видел в самом раннем детстве — высокие застекленные шкафы с сотнями пузырьков, бутыльков и флакончиков с притертыми, стеклянными пробками и бумажками, примотанными к горлышку суровой нитью, где от руки, фиолетовыми чернилами, было указано латинское название чудодейственного средства, зачастую изготовленного тут же, в подсобных помещениях аптеки. В отдельных шкафах стояли бутыльки с цветными этикетками, поясняющие, что это патентованные или иностранные чудо — лекарства, готовые поднять на ноги любого. Пока я любовался этим волшебным царством цветных бутылочек, из подсобки вышел молодой аптекарь, дежурная улыбка которого, при виде моего пролетарско- дезертирского прикида, увяла, несмотря на наличие красного бантика у ворота белого, с завязками на спине, халата. Выражение юного, с рыжим пушком под губой, лица, стало брезгливым. Значить, на митингах и в рюмочных орем про равенство и братство, но аптека на Невском остается только для «чистой» публики.

Юноша смотрел на меня тухлым взглядом и молчал. Ладно, мне тут с ним не писюнами меряться, в конце концов, потребитель голосует рублем, а мне сейчас срочно собаку спасать надо.

— Добрый вечер, любезный. Не поможете ли вы мне в моей беде. У меня собаку служебную ранили, пулевые и штыковые ранения. Что-нибудь можете посоветовать?

— У нас аптека-с для людев-с, а с собакой тебе надобно-с ступать-с к коновалу. Это он скотину-с всякую-с пользует. Ступай себе, братец, нету-с у нас нужного тебе товару-с.

За моей спиной тоненько захихикала парочка — гимназист, судя по фуражке, под ручку с молоденькой барышней, вошедшие вслед за мной. Подозреваю, что такое фривольное поведение для учащегося гимназии стало возможным потому как, пока весь народ громил полицию, гимназисты громили школьных инспекторов, что отравляли им жизнь, следя за их поведением как внутри гимназии, так и за ее пределами.

— Ну, если вы такой несведущий провизор — я пытался оставаться вежливым: — то я вам закрою, так сказать, пробел в вашей высокоученой голове. Собак необходимо лечить как детей, такими же лекарствами и в тех-же пропорциях. Или для детей в вашей аптеке тоже ничего нет?

— Я боюсь, что для тебя-с у нас ничего нет. И потом, у нас, как сами можете-с убедиться, названия все на латыни написаны, а ты вряд ли сумеешь на латыни-с прочитать, как правильно принимать-с пилюли-с.

— Скажите, любезный, а из какого захолустного местечка, что за чертой оседлости, тебя в столицу выписали? — юное хамло начало меня напрягать.

— Что-с? — юноша широко разинул рот.

— Я говорю, не позорься, вали в свою деревню Задрищенно. В городе передовая, революционная молодежь, давно сокращения и абривиатуру везде используют, например, Реввоенсовет, главштабморсил, или Ревсюрр, наконец, а ты, со своим сиканьем, разоблачаешь себя, как лицо реакционное и крайне ограниченное. Так что или символ революции снимите или изъясняйтесь не как приказчик-черносотенец.

— Простите, а что такое Ревсюр? — за моей спиной прозвенел колокольчиком девичий голосок.

Я обернулся. Хорошенькая девушка смотрела на меня с доброжелательным интересом.

— Революционный союз юристов России, там на конце двойное «Р».

— А вы юрист?

— Правовед. — я шагнул к прелестному созданию, осторожно освободил ее руку из «каральки» покрасневшего гимназиста и осторожно поцеловал прохладное, изящное запястье.

— Извольте немедленно выйти вон! — взревел голосом, переходящим в визг, отмерший фармацевт.

— И кто это у нас тут голос подал? — я обернулся к провизору, пока он меня сзади каким-нибудь бутылем не отоварил, сделал вид, что тянусь к его красному бантику, а сам провел рукой по, густо смазанным каким-то фиксатором, кудрям аптекаря, после чего понюхал ладонь и брезгливо сморщился:

— Фу, господа, до чего надо опустится, чтобы голову прогорклым маслом мазать? Вот берите пример с передового поэта Владимира Маяковского. Он обрил голову на лысо и доволен. И вам, юноша, я рекомендую настоятельно сделать тоже самое — голова будет чистой и от вшей наконец-то избавитесь.

— Вон! Пошел отсюда, рвань! — ревел белугой потерявший лицо нарушитель закона о правах потребителя, а девушка задорно смеялась, не обращая внимание на гимназиста, что пытался что-то шептать ей в маленькое ушко.

— Хорошо, хорошо, я уйду. Только, умоляю, ответьте на последний вопрос. У вас медицинский зонд есть?

— Нет! Нет у нас никакого зонда! Убирайтесь!

— Тогда обязательно заведите себе шомпол от винтовки, он вам очень скоро понадобится.

— И зачем аптекарю шомпол от винтовки? — подыграла мне веселая барышня, наслаждаясь разгоревшимся скандалом.

— Пулю из раны вынимать, ему скоро, очень скоро, он станет крайне необходимым.

— Почему? — и ресничками так, как крыльями бабочки — хлоп- хлоп. Ай, ты моя умничка!

— Так его на днях будут грабить и обязательно подстрелят, просто всенепременно подстрелят.

— Да почему вы говорите, что аптеку непременно ограбят? — барышня уже не улыбалась.

— Ну как-же? На днях революционные матросы, гордые альбатросы Балтики, винные склады полностью изничтожат и пойдут по аптекам. Вежливо попросят подать им спирт и кокаин, очень моряки из них любят коктейли делать. А тут это хамло со своим иба… то есть лицом, скажет героям Балтики, как давеча мне, что для них тут ничего нет. И что произойдет? Правильно — аптеку разобьют и разграбят, а этого придурка застрелят. Ты, придурок это мотай на усишки свои…

Этого фармацевт уже не выдержал, и схватив меня за плечо он заорал, по старой памяти, очевидно:

— Полиция! Зовите полицию!

— Ах полицию тебе! — уже вызверился я и заехал ладонью по пухлым губам молокососа, после чего, сорвав его руку с моего плеча, сам ухватил его за белый халат:

— Сейчас я тебя отведу к полиции, сука! Они как раз в Неве, под льдом плавают, и ты туда отправишься, заявление делать.

Я потащил аптекаря из-за прилавка, он уперся в него двумя руками и пронзительно завизжал: — Нет!

За нами звякнул колокольчик и хлопнула входная дверь, это сбежали гимназист со своей барышней.

Когда, спустя пятнадцать минут, в аптеку ввалился десяток вооруженных людей, ведомый давешним гимназистом, мы с аптекарем вполне мирно обсуждали свойства продаваемых в аптеке пилюль и порошков. К сожалению, кроме английского аспирина, спиртового раствора йода и перевязочного материала, другие средства, среди многочисленных порошков, пилюль, таблеток и сиропов, доверия у меня не вызывали. За перечисленное выше я расплатился честь по чести и теперь мучительно думал, не купить ли еще чего либо?

— Руки верх! — от двери в мою сторону уставился ряд штыков.

— Вы это мне, товарищи, или аптекарю?

— Э-э… — товарищи замялись.

— Вот видишь, к чему приводят твои старорежимные закидоны! — повернулся я к замершему с поднятыми руками аптекарю: — А вот подстригся бы на лысо, как революционный поэт Владимир Маяковский, и за тобой бы не пришли. Правильно я говорю, товарищи?

— Это этот вот контрреволюционные разговоры здесь ведет! — завизжал гимназист, тыча в меня пальцем. Что интересно, барышню с собой он не прихватил.

— Что здесь происходит, граждане? — раздвинув, направленные на меня стволы винтовок, вперед выдвинулся мужчина лет сорока, с пышными буденовскими усами и в кепке, не дать, ни взять, передовой рабочий, как их любят изображать в советской литературе и кинематографии.

— Вы, товарищ командир, скажите вашим людям стволы вверх поднять, а то вон тот юноша в студенческой фуражке сильно давит на спусковой крючок, видно, очень хочется кого-то убить. А если он выстрелит, нас обоих одной пулей убьет. На Марсовом поле быть похороненным, конечно, почетно, но мне пока рано, ибо революция не закончена.

Студент покраснел, стволы, медленно и недружно, поднялись вверх.

— Что здесь происходит? — хмурясь, повторил «передовой рабочиий».

— Вот этот вот про моряков гадости рассказывал, что они все грабят и убивают всех! — гаденыш- гимназист, из-за плеч, сурово смотрящих на меня солдат и одного матроса, что подпираемый плечами соседей, нетвердо стоял в заднем ряду и что-то силился сказать.

— Вот неправильно все-таки при царе воспитывают учащуюся молодежь. Глядите на него, а еще гимназист. Сначала он в носу пальцем ковыряет, а потом в революционную общественность своим сопливым пальцем тычет. А из-за чего товарищи? Потому что мамзеля, которая с ним гуляла, познакомившись со мной, этого сопляка бросила. Правильно я говорю, гимназер?

— Ты все врешь, врешь! — заорал, внезапно покрасневший, учащийся: — Лиза просто домой пошла, у нее батюшка строгий! Да я тебя сейчас…

Пока гимназист тянул из кармана шинели огромного монстра, с двумя стволами и гигантским барабаном, чуть ли не на два десятка патрон, я успел сделать шаг вперед, заехать парню кулаком, а потом и локтем по лицу, и забрать из руки это подобие револьвера.

— Что за хрень, ты где это взял?

— Револьвер Ляфуше, в Арсенале раздавали… — заныл гимназист, размазывая кровь, тонкой струйкой потекшей из носа: — Отдайте!

— Сами разбирайтесь со своими кадрами! — я сунул револьвер рукоятью вперед «передовому рабочему»: — Так я пойду?

Тот принял револьвер, растерянно кивнул. Я сгреб в прилавка бумажный сверток крафтовой бумаги, с кокетливым бантиком сверху, куда аптекарь успел упаковать мои покупки, шагнул к выходу, но выйти из ставшей токсичной аптеки не успел.

— Стой! — гаркнули за спиной и меня зажали несколько человек в серых шинелях.

— Что-то еще товарищ?

«Передовой рабочий», видимо, собрался с мыслями, и смотрел на меня сурово:

— Ты вообще кто таков будешь…гражданин?

— Я Котов Петр Степанович, каманданте революсьон милисиано репаблик оф Мексикано.

— Кто???

— Перевожу для непонятливых — я Котов Петр Степанович, капитан революционной милиции Мексиканской республики.

— Чаво?

— Не чаво, а капитан революционной милиции, приехал из Мексики, помогать дружественному российскому народу делать революцию.

— Что за Мексика? Что за милиция?

— У нас, товарищи, в Центральной Америке уже двадцать лет революционная война идет. И революционная власть с одна тысяча двенадцатого года установилась, почти по всей стране. А я приехал к вам, чтобы помочь вашей юной революции, не наделать ошибок, через которые, с кровью и болью, уже прошли мы.

— А документы у вас есть?

— Вы в испанском языке сильны? Уважаю.

Товарищ, любитель документов, смущенно спрятался в задние ряды, видимо, я его перехвалил.

— Я не знаю, кто ты, но больно ты подозрителен. — снова взял слово усатый «рабочий»: — Придется с нами пройти, потому как ты заарестованный. Прошу, будь ласка, винтовку сдать, пока мы тебя не огорчили.

— Да, как скажешь, дорогой товарищ, только вот лекарства свои заберу, тем более, что я за них честно заплатил.

Усатый согласно кивнул, я сделал шаг к прилавку, откинул в сторону доску и открыл калитку, потом шагнул к застывшему в ступоре аптекарю, сунув сверток с антисептиком и перевязочным материалом за пазуху, а через мгновение я оказался за спиной аптекаря, осторожно наблюдая за, так ничего и не понявшими, революционерами из-за напомаженной головы фармацевта, а справа — слева от его тушки, обнимая мой живой щит, торчали два ствола моих пистолетов.

— Никто не двигается, не то стреляю, а потом брошу бомбу.

Первым сообразил аптекарь:

— Не стреляйте товарищи, у него правда бомба есть, я видел. Начнете стрелять, она детонирует.

— Не было у него никакой бомбы! — вылез со своим мнением противный гимназист.

— Была, ты позже пришел и не видел! — сорвался на визг умный провизор, отчетливо понимающий, что при первом же выстреле, он пострадает обязательно, и не факт, что винтовочный шомпол ему поможет.

— Сдай пистолеты и арестуйся, все равно ты не уйдешь! — начал уговаривать меня главный.

Какой дурак. Во-первых, я сплю в искусственной коме и мне по фигу на десяток вооруженных противников, а во- вторых я уже умер, а вторая смерть во сне будет означать пробуждение, только и всего.

— Ты усатый! Как тебя зовут?

— Степан Пахомович, я член ревкома…

— Да мне по фигу, чего ты член…Если бы я начал стрелять, то, прежде чем вы успеете свои винтовки поднять и затворы передернуть, я четверых из вас положу и тебя, как командира, в первую очередь. А потом знаешь, что будет?

— Что?

— А потом, еще живые из вас начнут пулять в несчастного аптекаря, и не факт, что хоть одна пуля до меня достанет, а я тем временем, подстрелю еще троих, а оставшиеся в живых побегут из аптеки. Но это будет, если бомба, что на мне, не детонирует, потому что в этом случае мы умрем все…Эй ты, с чирьем под глазом, не поднимай ружье, не надо. Так вот, Степан, знаешь почему я не стреляю?

— Почему?

— Потому что я вам товарищ, а не какой-то буржуй, как этот гимназер, что из ревности готов честного иностранного революционера оболгать. Тебя, Степан, где завтра найти можно?

— Зачем еще меня искать? — не на шутку встревожился член ревкома.

— Да не бойся, домой я к тебе не приду, хотя мог бы, был бы врагом. Завтра в Таврический в час пополудни я собирался зайти. Тебя там, где найти можно?

— В двадцать восьмой комнате. — нехотя процедил Степан.

— Правильно, Пахомыч. На хрен нужен нам этот дурак с бомбой. Я конечно жертвою пасть за дело революции готов, но не от рук товарища, хоть он и кажется тебе подозрительной личностью, но это дело ваше, начальственное. — один солдат подхватил винтовку на плечо и потопал к выходу из аптеки.

— Давай, Пилюлькин, выводи меня через черный ход! — зашептал я аптекарю в ухо и потащил его за тяжелые стеллажи, в подсобные помещения аптеки.

На мое счастье, в дверях отделяющих торговый зал от подсобок, из замочной скважины торчала головка ключа. Я оттолкнул от себя, уже не нужного, заложника, и запер дверь на три оборото, отделяя себя от преследователей. Последнее, что я слышал, когда отодвигал засов двери, ведущей из аптеки на двор, был крик фармацевта:

— Товарищи, не стреляйте, он уже ушел.

Мудрить особо я не стал, через соседний двор вышел на Невский, полюбовался, как у дверей аптеки, яростно жестикулируя, ищут виноватого мои недавние визави и пошел в сторону вокзала, на склады купца Пыжикова.

А в складском хозяйстве господина Пыжикова было нехорошо. Открыл мне пожилой дядек, выглядевший испуганно. Собака, даром, что на последнем издыхании, пребывала в состоянии обреченной ярости, как будто ее только что, долго и с выдумкой, били с безопасного расстояния. А возле сбитого набок пальто, недалеко от печки, на полу были видна пара бесформенных, влажных следов.

— Подошвы покажи! — я поманил к себе дядька, с деланно деловым видом, перебирающего что-то на ближайшем стеллаже.

— Что? — дядька аж попятился от меня.

— Я говорю, ноги покажи, кто-то из вас в дерьмо наступил.

— А! — с облегчением протянул приказчик, и старательно стал показывать мне подошвы сапог: — Нет, барин, у меня чисто.

— Ну и хорошо. — я сбегал на улицу, набрал в котелок и в пожарное ведро снег почище и поставил их на горячую буржуйку.

Из темноты склада, осторожно выглянул еще один приказчик, что был моложе, с быстрыми, неуловимыми глазами. Заметив, что я засек его появление, мужчина с независимым видом двинулся на улицу.

— Стоять! — Мой окрик заставил его замереть за пару шагов до калитки, идущей во двор склада.

— Чего?

— Их благородье сказал, что у кого-то нога в гавно наступила, подними ногу, покажи. — тут-же влез с пояснениями первый из работников склада.

— А! — молодой приказчик задрал влажную подошву валенка, а потом другого, такого-же мокрого: — Не, это не я…

— Ты зачем, тварь собаку мою трогал. — я был готов убить мерзавца, но, из последних сил, постарался сдержаться, иначе у купца сотрудников совсем не останется.

— Не трогал я никакую собаку…

— Иди сюда, сейчас проверим! — я схватил мужика за ворот поддевки, так, что затрещала ткань и, пользуясь его растерянностью, потащил к, мгновенно оскалившемуся, Трефу.

— Да. Не бил я его, так, немного поиграл…

— Я сейчас тебе две пули в пузо всажу, а потом того дядьку попрошу тебе в раны багром пожарным потыкать, уж мы посмеемся, ух мы поиграем. — я отбросил эту тварь в сторону, и потянулся за револьвером. Врать не буду, вытаскивал револьвер я очень долго, так что, догхантер успел отодвинуть засов и убежать, оглашая безлюдные ряды пакгаузов криками «Караул!» и «Убивают!»

— Вас как звать то? — я повернулся к последнему приказчику торгового дома.

— Дементий Павлович Хвостиков.

— Завтра жду вас в половину восьмого, Деметний Павлович, более не смею вас задерживать.

Когда приказчик, коротко попрощавшись, ушел, я пошел проверять пещеру Али-бабы. Мне очень много надо было найти для предстоящей.

Сначала я долго отмывал собаку от засохшей крови, благо, относительно чистого снега вокруг складов было много. Потом, когда вода кипятилась, я влил в пасть собаке пол стакана сильно разбавленной водки, зацепил его ошейник к ножке стеллажа, так как удерживать собаку было не кому, и приступил к оказанию ветеринарной помощи. Шерсть вокруг ран я осторожно соскоблил остро наточенным ножом. Оказалось, кроме отсеченного уха, пес получил удар штыком в грудину и пулевое ранение в заднюю левую ляжку, но. кажется. сквозное. Отсутствие уха меня волновало мало, поэтому я просто промыл рану охлажденной кипяченной водой, убедился в отсутствии нагноения, а также грязи и, обработав края раны йодом, начал туго бинтовать голову. Тоже самое проделал с раной на груди, только прихватив ее по краям несколькими стежками шелковой нитью, используя «длинную» цыганскую иглу, оставив в середине раны небольшое отверстие для дренажа.

Пьяный пес из последних сил рвался из туго затянутого ошейника, задушено хрипел, щелкал зубами, но, в какой-то момент, перестал рваться, видимо, потеряв все силы, только скулил и плакал.

А мне оставалась еще рана на ноге. На кончик прокипяченного и проспиртованного шомпола я намотал такой-же кусок бинта и ввел длинную железку в раневой канал. От стона собаки, мне кажется, у меня чуть не остановилось сердце. Я отстранился от боли животного и прогнал импровизированный тампон через всю ногу пса насквозь, протолкнув его наружу вместе с какой-то черной дрянью.

Потом пришлось повторить процедуру с новым тампоном, который выглянул из раны просто окровавленным. Затем несколько швов, дренаж, перевязка. Еле дышащую собаку я переложил на деревянный ящик, чтобы не застудилась от холодного пола, укрыл все тем же, грязноватым, но сухим пальто ее покойного хозяина и пристегнул к запорам ящика, чтобы Треф не сорвал повязки и не упал со своего ложе. Да, неудобно, но другого выхода нет.

Налив себе полстакана водки, я выпил ее, как воду, после чего пошел обходить вверенный мне под охрану объект. С противоположной стороны склада, вверху я обнаружил запертое окошко. Мою знакомую кобылу Звездочку из примыкавшей к задам ангара конюшни, для пущего сбережения, свели в каретный сарай во дворе купца, поэтому о ее охране я мог не беспокоится. Найдя на полках купеческих кладовых себе, на заслуженный ужин, набор продуктов, я вернулся к гудящей от полыхающего в ней огня, буржуйке. Собака, полностью обессиленная экзекуцией, спала. Для нее я приготовил банку концентрированного молока из далекой страны Христиании.

Пока в лужице постного масла на чугунной сковороде, жарилась лепешка, замешенная на воде, муке и яичном порошке, я вскрыл солидную консервную банку с надписью «Санкт-Петербургское окружное интендантское управление. Пищевые консервы для воинов. Мясо тушоное. Одна порция на обед. Вес один фунт». Скупает мой таровитый приятель второй гильдии ворованные продукты с армейских складов, ничего за века в России не меняется.

Утром проснувшись от странных звуков, я, еще ничего не соображая, подскочил с ящика, на котором задремал под утро, и, первым делом, схватился за винтовку, очумело оглядываясь. Не сразу, но сообразил, что это Треф пытается обрести свободу — рыча и вертя головой, лапами старается сорвать повязку, или вырвать голову из туго затянутого ошейника. На меня пес смотрел без приязни, а когда я приблизился к нему, показал немаленькие зубы. Я, не церемонясь с пациентом, подскочил сбоку, большим пальцем разжал десны собаки и влил в пасть, пытающегося вырваться, пса молоко с измельченной таблеткой аспирина. Подом, отстегнув пса от стеллажа, вынес его на руках в уголок двора, дал ему, с трудом стоящему на трясущихся ногах, сделать свои туалетные дела и затащил обратно в склад, чтобы не застудился.

— Все, все. Я тебя больше не трогаю. — я почесал страдальца за целым ухом и пошел завтракать остатками ужина.

Когда пришел приказчик, я был уже полностью готов.

— Запирайтесь, уважаемый. Никого в мое отсутствие не пускать, кроме лично хозяина. Собаку и винтовки не трогать. Вернусь примерно через час. — и, погрозив пальцем грустному мужику, нырнул в промозглую утреннюю мглу.

Вася пришёл не один. Когда я подходил к мосту с башенками, там уже топтались несколько фигур, кутающихся в куцые серые шинельки.

— Здорово, Вася! А это кто с тобой пожаловал?

Сука! Мало мне одного инвалида безногого, так он еще калек с собой приволок. Один был на деревяшке, как и Вася, один без руки, а последний тип просто какой-то перекошенный и клонящийся к земле.

— Да ты понимаешь, мексиканец, земляки это мои, совсем загибаются. Ни жратвы нет, ни денег. Живем в ночлежке вонючей, нас там целая коммуна инвалидов, тридцать шесть человек. Выбили себе две комнаты, прозябаем, да еще босяки местные на нас ополчились, вроде бы не их масти мы. А народ милостыню все меньше и меньше подает, нашего брата шибко много развелось.

— Вася, у меня не собес, и я вам не мать родная. Мне охранники нужны, полноценные бойцы, которые может в атаку не пойдут, но свой пост от нескольких бандитов отстоять смогут. Ты, Мексиканец, сделай милость. Возьми еще кого-нибудь, Христом богом тебя прошу, а мы, за то, тебе, что хочешь сделаем…

— Мне пока нужны двое, что хорошо обращаются с винтовками. Кто с тобой пойдет, Вася, мне все равно. Насчет остальных героев-фронтовиков я подумаю, что можно сделать. Мексиканцы своих не бросают. Правильно говорю?

Инвалиды не дружно, но горячо поддержали меня, что мол так и есть, мексиканцы они такие. Васька, переговорив с остальными, подтолкнул ко мне искривленного. Правильно, двух часовых на деревяшках даже сдержанный купец Пыжиков не потерпит, а этот, кривой, вроде бы целый.

— Как зовут?

— Стрелок первой роты второго батальона стрелковой бригады Лопухов Михайло.

— Куда ранен был?

— Мясо с боку бомбой вырвало, так заросло, что ровно стоять не могу.

— Понятно. С винтовкой обращаться умеешь? Караульную службу знаешь?

— Службу разумею. Три месяца в учебной команде был, потом год в окопах.

— Хорошо. Давайте, за мной шагом марш. С остальными не прощаюсь, еще увидимся.

Блин, пока шли к складу купца, десять раз проклял себя, за то, что связался с инвалидами — эти двое еле-еле телепались вслед за мной по плохо очищенным, скользким тропкам, хватаясь друг за друга и громко переругиваясь. Если дать им винтовки, первым позывом любого недоброго человека будет попытка освободить калеку от ненужной тяжести, чтобы не поранился случайно. Но, в любом случае, иного выхода у меня пока нет, я обещал купцу Пыжикову профессиональную охрану, а любой военный в своей жизни столько отстоял в карауле на посту, что смело может называться профессионалом.

Но, как бы то ни было, до склада купца мы дошли. Грустный Дементий Павлович открыл нам калитку в воротах, после чего я вручил своим неофитам по винтовке и по десятку патронов, объяснил им их обязанности и узкий круг лиц, кто может заходить на склад и приводить сюда людей, после чего, погрозив кулаком всем присутствующим, отбыл по неотложным делам. Перед тем, как покинуть склад, я поменялся верхней одеждой и шапкой с кривым Михаилом, а то мое пальтецо и черная шапка в этой местности примелькалась.

Мой путь лежал к дому сорок два по набережной реки Мойки, где уже вторые сутки ожидал визита титулярного советника Воронова Илью Никитича и его розыскную собаку Трефа некий промышленник Пранк Генрих Гобольтович.

Искомый мной дом на Мойке даром, что находился гораздо центральнее, чем место жительства господина Пыжикова. Магазины и конторы занимали в нем три этажа, предлагая товары разнообразного ассортимента, от пишущих машинок и линолеума до драгоценных камней, впрочем, последнюю вывеску сейчас торопливо снимали крепкие мужчины, высунувшиеся из окон третьего этажа.

Нужная мне квартира находилась как раз на третьем этаже. Дверь, вместо привычной горничной, открыл хмурый мужчина в темном костюме, с правой рукой, засунутой за полу пиджака.

— Кто вы такой и цель вашего визита? — голос привратника был сух и бесцветен.

— К господину Пранку Генриху Гобольтовичу от Воронова Ильи Никитича.

Мужчина кивнул кому-то, мне не видимому, за углом коридора раздались тихие, на грани слышимости, шаги.

Через минуту, повинуясь какому-то скрытому сигналу, мужчина, не вынимая руки из-под одежды, кивнул мне:

— Прошу следовать за мной, господин Пранк готов принять вас.

Я снял шинель с серой папахой и повесил на вешалку, так как суровый привратник за мной ухаживать явно не собирался.

Пока я шел по длинному коридору за ровной, как деревянной, спиной провожающего меня человека, все время чувствовал чей-то взгляд, буравящий мой затылок.

В просторном кабинете, с двумя высокими окнами, из-за монументального стола мне навстречу встал высокий худой человек с бритым лицом и коротким хохолком седых волос.

— Вы не Воронов.

Хозяин кабинета устало и разочарованно плюхнулся обратно в кожаное кресло с высокой спинкой.

— Я знаю. — я покладисто кивнул головой: — Позвольте представится, Котов Петр Степанович, правовед.

— С какой целью вы меня визитируете, Петр Степанович?

— Я прибыл с целью сообщить вам, что Воронов Илья Никитич нанести вам визит не сможет.

— Я так и знал, что на этих… — судя по паузе, здесь должно было прозвучать слово «русских», но хозяин сдержался: — положиться нельзя.

— Я думаю, милостивый государь, что у любого народа смерть является достаточным основанием для того, чтобы не явится на встречу, даже у немцев. — я встал и ожидающе посмотрел на своего визави.

— Я почетный консул королевства Кристиании в Санкт-Петербурге.

— Да-да, я понял. Хочу Вас предупредить, по-дружески, господин консул, что скоро вскроется, что германские субмарины топят норвежские торговые суда и вашу лавочку окончательно прикроют, а Норвегия окончательно упадет в объятия Антанты.

— Кто вы такой?! — теперь вскочил уже «консул»: — И что случилось с Вороновым?

— Воронова убили в подворотне у его дома, а я, некоторым образом, его знакомый. И я вам представился.

— Правовед? Юрист? Присяжный поверенный? Но это ничего не объясняет…И почему вы одеты, как солдат?

— Послушайте, Генрих Гобольтович, это совершенно неважно, кем я был еще два дня назад. Тем более, как я одет сейчас. Новая Россия объявила таких, как я, вне закона и собирается идти в светлое будущее без нас.

— Вы жандарм?

— Послушайте, Генрих Гобольтович, я забыл, кем я был прежде, ибо это смертельно опасно. Мне кажется, что господин Воронов встретился со своим прошлым, и мы можем наблюдать печальный результат этой встречи.

— Так с какой целью вы явились, господин Котов?

— Я хотел бы, приложить усилия, с целью реабилитации господина Воронова и, по возможности, заменить его в том деликатном деле, в котором он брал обязательство оказать вам содействие.

— У вас есть рекомендации?

— Генрих Готлибович, вы, наверное, сейчас так не смешно пошутили? Когда мне надоест эта проза жизни, я обязательно нацеплю себе на спину аттестацию с последнего места службы и выйду на улицу, после чего на встречу с Создателем я отправлюсь очень быстро.

— Тогда я очень сомневаюсь, что вы можете быть мне чем-то полезным, господин Котов!

— А я очень сомневаюсь, что вам есть что терять, господин консул. Но, в любом случае, решать вам.

Я встал и коротко поклонившись, двинулся к выходу. За шаг до двери, ведущей в коридор, меня остановили.

— Простите, господин правовед, у вас там в кармане что? Пистолет?

— Целых три, господин консул. А что? Имеете возражения?

— Но, почему, моя охрана…

— Меня не обыскала? Не знаю. Или немецкий орднунг, иногда, не срабатывает, или посчитали достаточным того господина, что старается не дышать за портьерой. Но, вообще, глупо. Портьера колышется от плохо прикрытого окна, четко облепляя силуэт за тканью, да и человек может простудится от сквозняка.

— Пауль, можете быть свободны.

Из-за шторы вышел мужчина, брат — близнец привратника и, мазнув по мне запоминающим взглядом, промаршировал в коридор, неплотно закрыв дверь за собой.

— Пожалуй я соглашусь с вашими доводами и попробую предоставить вам возможность продемонстрировать ваши таланты…

— Судя по построению фразы, вы, господин консул, родились в России?

— Это не важно. Перейдем к вашему заданию…

— Хотелось бы предварительно оговорить гонорар.

— Прекрасно. И какой гонорар вы желаете получить?

— Я полагаюсь на покойного господина Воронова.

— Да? Пятьдесят рублей за визит, пятьсот рублей и десять банок рыбных консервов в случае положительного результата.

— Любого положительного результата?

— Что значит — любого? Потрудитесь объясниться.

— Судя по всему, у вас что-то украли? Я не могу гарантировать возврат всего похищенного у вас имущества. Но, я считаю, что работа будет считаться выполненной, если я укажу на виновного в совершившемся.

— Виновного я и так знаю. Это начальник моей охраны, что при стрельбе под окнами, запаниковал и допустил, что черный ход остался без охраны.

— Господин консул, я не трактую настолько широко понятие виновный. Я имею ввиду непосредственного исполнителя преступления.

— Господин Котов, сразу предупреждаю, что если вы мне заявите, что виновен какой-то Ванька Каин, что обитает где-то в бараках за Лаврой, я на это не куплюсь.

— Нет, это будет конкретный человек.

— Человек без имущества меня интересует мало. Но хорошо, пусть будет половина от гонорара успеха если вы найдете только исполнителя и передадите его моим парням.

— Договорились.

— Прошу…

— Да, но после расчета. Я прибыл, следовательно уже заработал пятьдесят рублей.

— О, майн готт! — немец под личиной норвега отодвинул ящик стола и кинул на стол несколько купюр: — Только не говорите мне, что уже поздно и время на розыск упущено.

— Благодарю за скрупулёзное следование букве нашего договора. — я аккуратно сложил деньги в карман: — Готов проследовать к месту происшествия.

Местом совершения злодейства был зал, вход в который перекрывала большая остекленная дверь, запираемая на, несерьезного вида, врезной замочек. Возле двери стоял, замерев в строевой стойке, еще один страж, молча посторонившийся, когда мы подошли. В настоящее время часть остекления было выбито, обстановку комнаты за дверью закрывала тяжелая занавески, висящая сразу за дверью внутри.

Генрих вытащил небольшой ключик, щелкнул замком и, толкнув дверь, попытался войти в комнату, пришлось хватать его за фалды.

— Прошу вас остаться снаружи, пока я осмотрюсь.

Консул саркастически хмыкнул, но остался топтаться на пороге.

Комната была вытянутой прямоугольной формы, освещаемая одним большим окном. Центральную часть помещения занимал большой застекленный шкаф и, покрытый зелёным сукном, двухтумбовый стол темного дерева. Дверцы шкафа были распахнуты, на полу лежало несколько альбомов в переплетах из толстой кожи. В распахнутом альбоме, что подбитой птицей, распростерся лежал на полу, в специальных бархатных кармашках, лежали около полусотни монет.

Как я понимаю, злоумышленник, пользуясь стрельбой за окном, разбил остекление двери, вынул осколки из фрамуги и засунув руку во внутрь, открыл замок с обратной стороны. Такой способ говорил о том, что злоумышленник или наводчик, хоть раз, но побывал ранее в этом помещение, так как снаружи наличие задвижки с тыльной стороны замка не было видно.

— В комнату после кражи входили?

— Конечно входили! — германский резидент под дипломатическим прикрытием возмущенно хлопнул себя по бедрам.

— И очень плохо! Сильный фонарь есть?

На этот раз, консул растерянно замотал головой.

— Какие же вы… дипломаты без сильного фонаря?

Я попытался рассмотреть пол, полку и стеклянную дверцу шкафа под разными углами, но все поверхности были тщательно вытерты. Ручка дверок шкафа форму имели очень сложную, не с моими знаниями было искать здесь полезную информацию.

— Где осколки стекол из двери?

— Не знаю, наверное горничная выбросила…

— Надо узнать. Где, по-вашему, господин консул, преступник проник в квартиру?

— Через чёрный ход, там выломана дверь. Плотник обещал быть только завтра.

— Пойдемте посмотрим.

Косяк двери и сама дверь имели свежие следы взлома, так что, с лестничной площадки, через образовавшуюся щель, была видна обстановка кухни, что соседствовала с «черной» лестницей.

Я вышел на узкую лестничную площадку, куда выходила дверь соседней квартиры. Смесь могучих ароматов угольной пыли, табака и кошачьей мочи, давали мне однозначный ответ о тщетности применения здесь даже знаменитого Трефа.

— Господин консул, прошу вас покинуть кухню и проследить, чтобы все ваши люди тоже отошли отсюда, мне необходимо провести следственный эксперимент посредством релокации произошедших событий.

Псевдодипломат смерил меня подозрительным взглядом, покатал в сознании странное слово «релокация», но кивнул и, нехотя, вышел из кухни.

Судя по всему, взлом двери имитировали с помощью могучей кочерги, размерами сходной с гвоздодером, что стояла у печки, занимавшей треть помещения кухни, уж больно хорошо она входила в глубокие следы взлома на дереве двери и косяка.

Следовательно, кто-то очень старательно изобразил проникновение в квартиру снаружи. Но, самое интересное было не это, а то, что широкая металлическая задвижка не имела свежих царапин на наружной поверхности, и вообще, дверь ломали несколько ниже запора. В то же время, придерживая дверь снаружи, за ручку, невозможно удержать дверь в закрытом положении и оставить такие глубокие борозды. Я не мог себе представить, чтобы кто-то, в одиночку, рискнул снаружи ломать запертую дверь черного хода, а потом вернулся через парадное, с кочергой наперевес. Логика говорила, что у злоумышленника был сообщник, что запер за ним дверь, а потом, после имитации следов взлома, вновь впустил его во внутрь кухни.

— Генрих Готлибович, что с осколками стекла? Выяснили, куда они делись?

— Акулина! — неожиданно для меня, гаркнул консул и, через несколько секунд, раздались звуки быстрых шагов. В этом царстве суровых мужчин нашлась одна симпатичная барышня. Акулина была в меру сбитая, с достойными формами, что угадывались под темным, в пол, платьем.

— Что угодно, ваше сиясь… — барышня, скороговоркой бормоча приветствие, смотрела в пол.

— Ты куда дела стекло из моего малого кабинета?

— Простите, ваше сиясь, испужалась идти выбрасывать, на улице ужасть, как из ружей палят…

— Ты молодец, Уля, что не пошла мусор выносить, твой барин тобой очень доволен и хочет дать тебе денюжку. — вмешался я.

— Да? — скептически покосился на меня Генрих.

— Я, я! Натюрлих! — вырвалось у меня.

— У вас господин Котов качественно поставленный турецкий акцент. — польстил мне хозяин дома и, скривившись, дал девушке какую-то купюру.

— Вот там, за печкой, туес лежит, там все стекляшки собраны, все до единой.

Я подошел к месту, куда указывал пальчик горничной.

За здоровенной печью- плитой стояла огромная и замызганная, сплетенная когда-то из бересты, корзина, на треть наполненная сажей, шлаком, золой, где среди этого безобразия хищно поблескивали осколки стекла.

— Господин консул, мне нужно изолированное и очень светлое помещение и чтобы нас не подслушивали, там я смогу дать вам все объяснения. Сможете обеспечить мне такте условия?

— Милая, от тебя мне надо ухватку. — пока Генрих думал, куда меня отвести, я повернулся к Акулине.

— Чаво?

— Варежку толстую, которой горячую посуду берут дай!

— А! Зараз! — мне протянули что-то толстое и закопченное. Пойдет.

В малом кабинете я выставил угольную корзину на широкий подоконник и пока главный немец громко и брезгливо фыркал, присев подальше от меня, на небольшом диванчике у входа, я, смело хватая осколки битого стекла за острые грани толстой варежкой, внимательно рассматривал их на просвет и несколько из них отложил на расстеленную рядом газету «Русский инвалид».

— Господин Котов! — устав своим фырканьем показывать свое неодобрение, воззвал консул: — Вы обещали меня проинформировать.

— Я готов, подходите ко мне поближе и не надо бояться, что замараетесь, это видно только возле окна.

— Во-первых, Генрих Гобольтович, вероятнее всего, кражу совершил кто-то из ваших сотрудников. — зашептал я в заросшее пегим волосом ухо немца.

— Что???

— Не надо так кричать. Где ваше нордическое спокойствие? Повторяю — следы взлома, вероятнее всего, имитация. И, с большой вероятностью я могу утверждать, что злоумышленник был не один, а ему кто-то помогал.

— То, что это неправда, я уверен абсолютно, господин Котов. — немец попытался взять себя в руки.

— Скажете, сколько альбомов с монетами у вас пропали? — я перескочил на другую тему.

— Тринадцать.

— И какова стоимость похищенного?

Генрих открыл рот, потом закрыл, после чего ответил, явно не то, что хотел сказать первоначально:

— Немного. Так, покупал по случаю. Вспомнил юношеское увлечение и решил пособирать старые монетки.

— Хорошо. Пойдем с другой стороны. Кто имеет право доступа в этот кабинет?

— Только я, остальные могут зайти только с моего разрешения и в моем присутствии.

— Что вы знаете о дактилоскопии?

— Э… Что-то слышал.

— Это наука, утверждающая, что папиллярные узоры на руках любого человека в мире больше никогда не повторяются. Вот на этом осколке остался след пальца, на который попала сажа из печи и частички человеческого пота среагировали на нее, оставив вот такой отпечаток. Тут, к сожалению, только фрагмент пальца, но, если мы соберем все необходимые ингредиенты, то сможем точно установить, кто из ваших сотрудников вытаскивал осколки стекла из рамы двери, чтобы засунуть внутрь руку и открыть защелку замка.

— Этого не может быть…

— Я предоставлю вам все необходимые доказательства, и вы сами убедитесь в моих словах.

— Хорошо! Что вам требуется, чтобы предоставить мне полные доказательства?

— Во-первых, чтобы никто не имел доступ к этим осколкам, даже вам нельзя их касаться, а то на них останутся уже ваши отпечатки. Во-вторых, мне нужен фотограф, который быстро сделает увеличенный снимок с поверхности стекла. Потом, мне потребуется графитный карандаш, ступка с пестиком, толстая беличья кисть, штемпельная краска или тушь и резиновый валик, таким пользуются фотографы. И главное — мне крайне необходима сильная лупа.

— Фотографа я вызову, вместе с камерой и валиком. Грифельный карандаш и пестик с ступкой, а также лупу я предоставлю. Штемпельной краски я не найду.

— Господин консул, вы разве не ставите печати на документах?

— Нет, никаких печатей.

— Может быть тушь имеется в вашем хозяйстве?

— Только чернила.

— Нет, чернила слишком жидкие. Ладно, мне надо прогуляться и поискать то, чего недостает. Я постараюсь обернуться быстро, господин Пранк. Берегите осколки, не позволяйте никому касаться их.

По дороге к дому норвежского почетного консула мой взгляд зацепился за афишную тумбу. Приглядевшись, я понял, что в числе нескольких фотографий, смотрящих с большой афиши «Разыскивается», на мир глядит и моя физиономия. Под фотографией было размещено краткое пояснение «Городовой первого разряда Полицейского резерва Флегонтов Петр Степанович. Стрелял в восставший народ с крыши здания дирекции императорских театров.» Все разыскиваемые с афиши были «пулеметчиками», виновными в «расстрелах сотен безоружных жителей».

Разыскивала нас совместно Военная комиссия Временного комитета Государственной Думы, и Военная комиссия Постоянного Исполнительного комитет Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Оглянувшись по сторонам, и убедившись, что в мою сторону никто не смотрит, я ухватился за отошедший с уголка краешек афиши и резким движением, частично, сорвал компромат на меня. Во всяком случае, клок бумаги с моей фотографией остался у меня в руках. Первым желанием было бежать по улицам города и сделать тоже самое со всеми розыскными афишками, но приглядевшись к своему изображению, понял, что это будет излишним. Никто, кроме меня самого, не опознает оригинал по этому снимку, просто себя мы слишком любим, слишком пристально вглядываясь в свое изображение в зеркале, поэтому всегда себя узнаем. К тому же, господин Флегонтов на фотографии щеголял пышными холеными усами, от которых я избавился в первый же день здесь.

Во дворе лже-консула Норвегии я чуть не попался, в самый последний миг не шагнул из-за угла, а осторожно выглянул. У входа на черную лестницу нужного мне подъезда стояли обычные крестьянские дровни, в которые была запряжена чалая кляча. Впереди саней сидел, держась за вожжи мужик в нагольном тулупе, пускающий вверх клубы табачного дыма. А два джентльмена в элегантном пальто, матерясь по-русски, грузили в сани обмотанное мешковиной нечто, напоминающее человеческое тело. Устроив свою ношу, «джентльмены» вошли в черный вход здания, а я со всех ног бросился за ними. Возчик, типичный крестьянин, приехавший в город на заработок, проводил меня равнодушным взглядом, и снова уткнулся в, нечесаный хвост коняги. Ну да, мало ли болтается по городу солдат, подпоясанных брючным ремнем, с немецким пистолетом в открытой кобуре и парой кожаных чехлов с запасными обоймами. Говорят, что из Арсенала восставшие растащили то ли пятьдесят, то ли семьдесят тысяч различных пистолетов и револьверов, которые раздавали даже несовершеннолетним, так что, чему удивляться.

Моя задача была ворваться в квартиру консула на плечах людей в пальто, но я не успел. Эти парни поднялись на третий этаж слишком быстро и успели захлопнуть дверь в квартиру перед моим носом, а я остался как дурак возле запертой двери.

Я сунул лезвие ножа, что достался мне в качестве трофея после братьев Епишевых, рано ушедших из жизни, в щель между дверью и косяком, и попытался зацепится за полотно щеколды, но дверь внезапно распахнулась, передо мной появилась мужская спина, обтянутая черным габардином. Два сотрудника почетного консула вытаскивали из квартиры следующий труп. Первый, не видя меня шагнул спиной вперед и напоролся на лезвие финки, что я держал в вытянутой вперед руке. Однажды, в каком-то американском боевике я видел очень натуралистическую сцену, как мексиканцы в тюрьме убивали заточками своих врагов. Они били узкими лезвиями в темпе швейной машинки «Зингер», нанося за несколько секунд десятки ударов, и ты, как искушенный зритель понимал, что никакая «скорая помощь» жертве уже не поможет, там все порублено в фарш. Что-то подобное сделал и я, успев ударить в спину противника раз пять, после чего потянулся за «парабеллумом». Кобура была стремная, явно перешитая из армейской, путем удаления верхнего клапана.

Я пытался засунуть пальцы между жесткой кожей кобуры и деревянными щечками рукоятки пистолета и понимал, что не успеваю. Меня спасло лишь то, что второй немец, что пыхтя, тащил труп со стороны ног, понял, что происходит что-то не то лишь после того, как я зарезал его товарища, после чего он еще пару секунд стоял, выпучив на меня глаза и продолжая удерживать свою ношу. Когда он сообразил бросить ее и, что-то, отчаянно заорав, полез в карман пальто, «парабеллум» уже смотрел на него. Два выстрела прогремели совсем негромко, немец, так и не успев вытащить из кармана пальто то, что он мне приготовил, сделал два шага назад, боком осел на печь, после чего завалился на пол рядом с ней. У меня оставалось пять патронов в магазине «парабеллума», а в квартире, теоретически, должен был оставаться только консул, который, безусловно, был вооружен и опасен. Моего боезапаса было категорически недостаточно, и я, перехватив «парабеллум» в левую руку, держа его стволом в сторону выходя из кухни, вытащил из галифе «браунинг», скинул флажковый предохранитель, и зажав затвор пистолета локтем левой руки, загнал патрон в патронник.

Теперь можно было и воевать, имея двенадцать патрон в запасе. Держа два «ствола» перед собой, соприкасаясь большими пальцами, я, скользящими шагами, прижимаясь к стене, двинулся в глубь квартиры. Пока меня не было, тут кто-то порезвился. Подозреваю, что виновник кражи, заподозрив, что отпечатки пальцев с служащих консула я снимал неспроста, не стал дожидаться, когда вернется пятый сотрудник, посланный «зачистить» меня, а решил проявить инициативу и напал на своих коллег первым. Во всяком случае, шелковых обоях на стенах встречались новые дыры, а, кое-где, на полу, валялись свежие гильзы.

Из малого кабинета доносились натужные ругательства на немецком языке. Я толкнул заскрипевшую дверь и осторожно заглянул в комнату.

— Густав, вен дер арзт комт? — или что-то похожее, не поворачивая головы, пролаял лежащий на диванчике Генрих Готлибович. Выглядел почетный консул неважно- из-под расстегнутой рубахи виднелись бинты, с проступившим сквозь них пятном крови, сочащейся из раны на животе.

— Хреново выглядите, господин консул. — я шагнул из коридора, направив один ствол на раненного, а второй — вдоль длинного коридора в сторону еще не обследованной части квартиры. Генрих попытался дотянуться до лежащего у дивана на полу небольшого пистолетика, но делал он это так долго и неловко, что я успел ногой откинуть оружие в середину кабинета, а потом сунуть его в карман. После чего, пятясь как рак, дошел до стола и бесцеремонно полез изучать его ящики.

— Вы, господин Котов, бесчестный грабитель. — консул, обливаясь потом, со стоном откинулся на подушку.

— Кто бы говорил! Шпион, убийца и мародер. — не полез я за ответным словом в долгий ящик.

— Мародер? — удивился немец.

— Конечно. Вот это же вы не привезли из Фатерлянда! — я потряс в воздухе двумя альбомами с монетами, извлеченными из шкафа: — А за три копейки скупили здесь.

— Что с моими сотрудниками? — решил изобразить хорошего командира Генрих.

— Увы. Ваше подразделение понесло невосполнимые потери.

— То есть доктора для меня не будет… — тихонько прошептал немец и закрыл глаза.

— Почему не будет? — удивился я: — Как только найду, кого послать за доктором, так сразу и пошлю. Просто живых, кроме вас, в квартире не нашел.

— Там прислуга должна быть живая.

— Хорошо, пойду поищу. — я задвинул ящик стола, не найдя в нем ничего интересного, кроме запасной обоймы к пистолетику, и прихватив альбомы с монетами, вышел из кабинета.

Горничную я нашел запертую в кладовой, где она сидела на полу, закрыв лицо ладошками и что-то тихонечко бормоча, легонько постукиваясь лбом о пирамиду ящиков, судя по всему, с запасами продовольствия.

— Акулина, ты что тут делаешь? — я заглянул в пару ящиков и один меня обрадовал своим содержимым. Судя по черно-белой этикетке, на которой был изображен жизнерадостный мужик, держащий на вилке наколотую сосиску, в консервных банках были именно они. Оставалось надеяться, что консул был не врагом своему желудку и не закупал эрзац-продукты из вареного гороха.

— Акулина, я тебя спросил — что ты здесь делаешь? — закончив осмотр запасов я стал понуждать горничную к общению, чуть подопнув ее в по пышной попке.

— Они Адольфика убили и меня собираются погубить. — прохныкала девушка, не поднимая головы.

— А зачем ты со своим полюбовником своего хозяина обокрала? — я поднатужился и вытащил два ящика сосисочной консервации из кладовой.

— Я не крала, я только дверь на черную лестницу закрыла и потом его обратно пустила. Он мне жениться обещал. А они его убили… — Акулина протяжно и низко завыла.

— Но сейчас то что сделаешь? Украл твой Адольф хозяйское добро, да еще и первый стрелять, наверное, стал? — я ухватил хныкающую девушку за подмышки и выволок из кладовой.

— А мне тепереча куда податься, коли я в тягости? Только в Неву, утопится?

— Горничная подняла на меня красные и опухшие глаза.

— В хозяйский кабинет веди, где он посетителей принимает. — я стал подталкивать девушку в спину.

— Нет-нет, хозяин узнает, меня совсем убьет! — Акулина уперлась всеми копытами.

— Хозяин тебе спасибо скажет, пошли давай! — я ткнул девицу (или уже не девицу) в мягкий бок под ребрами указательным пальцем, Акулина ойкнула и побежала по коридору.

Очевидно, покойный Адольфик был единственной паршивой овцой в местном стаде, так как в ящиках стола официального кабинета господина Пранка лежала приличная сумма денег. Часть купюр я оставил в столе, часть сунул Акулине, а большую часть, в том числе тоненькие стопочки долларов и английских фунтов, взял себе. И если доллары были более — менее похожи на самих себя, то британская валюта откровенно разочаровала — какие-то расписки, изготовленные типографским способом. Ни портрета короля Георга, ни фрегата «Золотая антилопа», ни богини с вилами — сплошной брутальный текст.

— На. — я протянул девушке записку, в которой коротко, левой рукой, изложил, что группой мексиканских революционеров изобличено логово немецкий шпионов под нейтральным флагом, которые выведены из строя в качестве солидарности трудящихся всех стран, но нужен доктор, так как главный шпион ранен: — Беги на улицу, отдай каким-нибудь революционерам посолиднее, желательно в шляпах. Пусть идут суда и прихватят с собой врача. А сама лучше здесь не появляйся. Сама понимаешь, могут деньги и отнять, а так тебе этой суммы надолго хватит.

Выпроводив спешно собравшуюся Акулину через парадное, я заглянул к раненому немцу:

— Вы как тут? Еще живы? Я послал Акулину к новым властям с запиской, что здесь раскрыто гнездо немецкой разведки, а главный шпион ранен и нужен врач. На этом позвольте откланяться, надеюсь, что больше не увидится.

— Вы понимаете, что вас найдут и заставят за все понести ответственность? — заскрипел зубами Генрих, глядя на зажатые у меня под мышкой альбомы с нумизматическими редкостями.

— Дядя, ты дурак? — очень искренне удивился я: — Ты живешь моей милостью, мне проще было изобразить твое самоубийство твоим же пистолетом. Так ты еще и зубы скалишь. Ладно, прощай, надеюсь, мучительная смерть от перитонита заставить тебя задуматься, что не стоит убивать человека, который ничего плохого тебе не сделал.

Не слушая больше крики и проклятия Генриха, я вышел на черную лестницу, сгибаясь под тяжестью трофеев, вдобавок, зажав под мышкой ту самую кочергу, с которой и началось мое расследование здесь.

На площадке пятого этажа я избавился от кочерги, за пять секунд сорвав с угольного ящика висячий замок и с удовлетворением убедившись в своей правоте — среди угольной пыли лежал джутовый мешок, в который были небрежно свалены тринадцать пропавших у консула альбомов с монетами.

Во двор я вывалился пыхтя и отдуваясь. Если бы кто-то хотел меня подловить, он безусловно сделал бы это шутя — в руках я нес по ящику с сосисочными консервами, а на плече, зажав подбородком узел, мешок с монетами. Второе плечо было занято вещевым мешком с рыбными консервами.

Розвальни с лошадью и ее меланхоличным хозяином стояли на том самом месте, что и час назад.

Я аккуратно спихнул с саней труп Адольфика, или его жертвы, мне было все равно, загрузил на сено, устилавшее дно саней ящики и мешок, и уселся рядом с возчиком.

— Что, барин, на кладбище не поедем? — скосив взгляд на лежащий в снегу груз, завернутый в мешковину, не моргнув глазом, спросил возница.

— Нет, из завтра отвезут.

— Ну мне все равно, только четвертак ты мне отдай, как договаривались, и за простой надо бы добавить.

— На тебе три червонца — я протянул мужику три купюры с розовой окантовкой, позаимствованные у вероломного консула: — Правь на набережную, а дальше я покажу, куда ехать.

Платон Иннокентьевич Муравьёв только закончил уборку моей кладовой, когда я завалился к нему в букинистическую лавку еле таща свои трофеи. Пристроив свое имущество, я вручил обрадованному книготорговцу две банки с сосисками в счет обеспечения меня кипятком и чаем, после чего, потратив минут десять на придание достоверности моему революционному прошлому, сразу откланялся — на встречу в Таврический дворец я уже безнадежно опаздывал.

Таврический дворец, как все штабы революции был окружен огромной толпой обывателей и военнослужащих. Тут ж стояли полтора десятка грузовых и легковых автомобилей, частично обвешанных плакатами, два башенных броневика. На крыльце стоял десяток солдат, изображавших часовых революции, но что они проверяли, я так и не понял. Даже хрестоматийных листочков с пропусками, наколотых на штыки, что показывали в фильмах моего детства, я не видел. Смешавшись с группой смолящих самокрутки бойцов, я вошел в здание и двинулся по коридорам, в поисках комнаты двадцать восемь и члена ревкома Степана Пахомовича. Пока я бродил по бестолковым и суетным коридорам, узнал, что Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов признал верховенство власти за, только что объявившим о своем формировании, временным правительством.

В комнате двадцать восемь, представляющую огромный зал было многолюдно и накурено. Какие-то люди, в военной форме и без оной, сидели за столами, строча чернильными перьями по разрозненным листам сероватой бумаги лил по страницам огромных гроссбухов. К их столам ежеминутно подбегали еще какие-то люди, хватали или передавали бумаги, выслушивали или докладывали указания и вновь убегали. Как писал классик, тридцать тысяч одних курьеров.

Я убедился, что моего усатого знакомого с внешностью грамотного рабочего нет в помещении, вышел в коридор, нашел под одной из лестниц забытый кем-то стул и вновь вернулся в двадцать восьмую комнату, волоча за спинку добытый предмет интерьера.

Найдя в зале место у окна, где было посвободнее, я чуть — чуть приоткрыл раму окна, чтобы сквозняк с улицы оттягивал от меня клубы табачного дыма, со всем возможным комфортом устроился на стуле и водрузив на подоконник банку с трофейными сосисками, ловко вскрыл банку ножом.

Сосиски были даже очень, во всяком случае, признаков глутамата натрия, сои или гороха я в них не обнаружил. Выудив из банки следующую единицу колбасных изделий я примерился ополовинить ее, когда увидел, что на меня смотрят две пары голодных глаз.

Молодой парень в гимнастерку, с погонами подпоручика и саблей на ремне портупеи и второй- тоже молодой, в темно-зеленом мундире, с двумя рядами пуговиц и воротником-стойкой с темно синим, закругленным воротником-стойкой, смотрели на меня как голодные щенки, нервно сглатывая слюну.

— Присоединяйтесь, товарищи, — я помахал выловленной из банки сосиской: — а если богаты на хлеб и кипяток, так будет полноценный обед.

Парней два раза приглашать было не надо. Осчастливив ребят долей в три сосиски каждому, я взамен получил кусок серого хлеба и стакан еле подкрашенного кипятку в красивом, тяжелом подстаканнике.

— По ранению списали? — подпоручик умял две сосиски с серой горбушкой и теперь, ласково посматривая на третью, что выглядывала из вскрытой банки на столе перед ним, решил вступить в разговор со своим спонсором.

— Что? — я не расслышал слов офицера, так как отвлёкся на вошедших в комнату новых людей.

— Я говорю, вас товарищ, по ранению списали? Погон на шинели нет.

— Нет, это не моя шинель, моего подчинённого. А сам я не местный, из Латинской Америки приехал, из Мексики.

Мои сотрапезники понимающе покивали головами.

— Как добрались?

— С трудом. Через США, Японию, Владивосток пробираться пришлось.

Опять многозначительные взгляды и кивания головой, хотя вижу, что люди не понимают грандиозности проделанного мной трека, наверное, дальше Нарвской заставы или дачи в Стрельне, не выезжали.

— Я ищу Степана Пахомовича, такой, на рабочего похожий, тип средних лет, с усами. Мы с ним договаривались о встрече.

— А какое у вас дело до товарища Горохова?

— Он меня арестовать пытался давеча на Невском, в аптеке, но я ему пообещал, что с делами своими разберусь и сам его найду.

— Погодите, так это вы самозванец с бомбой?

— Я может быть и с бомбой, но я не самозванец. Что это за эпитеты такие? Вот вы сами, кто такие будете? — не на шутку обиделся я.

— Мы сотрудники Военной комиссии Постоянного Исполнительного комитета Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов.

— А мандаты у вас есть, что вы сотрудники? Или, может быть, вы сюда просто погреться зашли?

— Мандатов у нас пока нет…

— Вот видите, у вас мандатов нет, а у меня есть! — с этими словами я выложил на стол бумажке с печатью.

— Э-э-э Педро С. Котов капитан де ла милисиа популяр революсионария де лос Естадос Юнион де Мексико… — с трудом прочитал студент мое творчество: — Это что?

— Ну там же по-испански всё ясно написано, юноша! — я наставительно потыкал своему сверстнику в печатные буквы моего творчества: — Петр С. Котов, капитан Мексиканской революционной народной милиции. И печать имеется.

В качестве печати прекрасно подошла одна из монет коллекции моего бывшего клиента — почётного консула королевства Норвегии. Мексиканское песо, слегка намазанное штемпельной краской, оставила на мандате чуть смазанный оттиск гордого орла Мексиканских Соединённых Штатов.

— Э-э… господин капитан… — подпоручик встал со стула и попытался принять стойку, среднюю между «смирно» и «вольно», ибо я, конечно, неизвестно что за хрен с бугра, но звание имею на три ступени выше, и, тем более, звание у меня революционное: — Члены Военной комиссии сейчас на совещании, будут часа через три, не раньше. Вы не могли бы попозже к нам зайти, я уверен, что у наших вождей имеются к вам ряд вопросов.

— Тогда до встречи, товарищи. — я помахал своим сотрапезникам рукой, оставив им на подоконнике пустуя банку из-под сосисок, и направился на выход из штаба Революции. У меня ещё были неотложные дела. Путь мой лежал в казармы Егерского лейб-гвардии полка, расположенные на Рузовской улице столицы империи. Идти до нужного адреса предстояло не менее часа, поэтому часть пути, по Лиговской улице и набережной Обводного канала я проехал на подножке сдвоенного красного трамвайного вагона, так как втиснуться в вагон не было никакой возможности. Трамвай подпрыгивал на стыках и стрелках, резко поворачивал на поворотах, так что, казалось, что ноги сорвутся на крутом повороте с обледенелых ступеней. В общем, удовольствие оказалось ниже среднего, в будущем я решил по возможности, воздерживаться от поездок на трамвае, а больше заниматься лечебной ходьбой. Одно хорошо — вопящий об оплате проезда кондуктор до меня так и не добрался, десять копеек за билет я сэкономил.

Товарищ Гоц нервно смял гильзу папиросы в хрустальной пепельнице, что он держал на коленях и быстрым шагом, практически выбежал из комнаты военная комиссия Петросовета. Я пожал плечами, подошел к ближайшему столу и со словами «Извини браток, но очень надо.», изъял стул из-под попы курящего за столом молодого человека в, перешитом из шинели, коротком бушлате. Так, мы и просидели эти несколько минут до возвращения товарища Гоца — я на стуле, а напротив, три члена военной комиссии, старательно старающиеся не смотреть на меня. Гоц, появившийся из коридора, явился в сопровождении трёх солдат, вооружённых винтовками с примкнутыми игольчатыми штыками.

— Вот! — не дойдя до меня пару шагов, член Военной комиссии ткнул в мою сторону пальцем с криво обгрызенным, пожелтевшим от табака, пальцем:

— Арестуйте этого человека.

— Документик мой верните, гражданин Гоц, а то присвоите его себе или в ломбард сдадите. — я старался вывести «бундовца» из себя, одновременно пытаясь найти достойный выход из сложившейся ситуации.

Бундовец саркастически хмыкнул и бросил мне на колени мой мандат.

— Арестовать-то мы можем, оно дело нехитрое. Нам бы какую записку? — Низким голосом прогудел один из солдат: — Куда арестованного вести и за что?

— Одну минуту, господа! — Гоц бросился к ближайшему столу и что-то начал нервно писать на клочке бумаги, брызгая чернилами во все стороны:

— Вот, здесь всё написано! Неустановленная личность, явный шпион.

— И куда его везти? В Петропавловку или куда ещё? — солдат держал бумажку от Гоца вверх ногами, читать он явно не умел.

— Конечно, такую сволочь необходимо доставить в крепость!

— Вставай барин и не балуй. — фигуры в серых шинелях расступились, давая мне дорогу.

Я продолжал раздумывать, покачиваясь на стуле. В Петропавловскую крепость мне идти не хотелось, я же числился в розыскных листах, как лютый пулемётчик и хладнокровный убийца сотен мирных жителей. Как вариант был сдёрнуть кольцо с гранаты, украшенной табличкой «химическая», кинуть в толпу революционной общественности и, пользуясь неминуемой паникой, попытаться уйти через тысячную толпу вооружённых людей. Звучит лихо, но, боюсь, даже в моём, коматозном сне, этот вариант не прокатит, я просто не пробьюсь через такую толпу.

— Подчиняюсь грубой силе и полнейшему беззаконию со стороны гражданина Гоца. До свидания граждане. Ведите меня бойцы! — я встал со скрипнувшего стула и потопал на выход из комнаты двадцать восемь. На лестнице, ведущей вниз, меня остановили мои конвоиры.

— Тимофеич, погоди-ка. Если мы этого шпиона поведём в Петропавловку, то опять без пайка останемся. — заговорил один из бойцов, придержав меня за рукав шинели: — Давай его вниз, в подвал сведём, где фараоны сидят, а завтра его, вместе со всеми, в крепость и отведут.

— Добро. — самый бородатый солдат и, очевидно, самый авторитетный, кивнул головой и подтолкнул меня к другой лестнице: — Нам туда, ваше добродие.

Снизу, из подвала Таврического дворца, куда мы вчетвером и направились, доносился десяток голосов и тянуло ядовитым ароматом, вездесущий в этом мире, махорки. Чуть не упав на полутемной лестнице, мы наконец, пройдя два пролета, вышли в освещенный парой керосиновых ламп, висящих под потолком, круг света.

В обширном подвальном помещении, по углам, стояли две большие цилиндрические печи, от которых тянуло теплом. На полу, вповалку, расположившись вокруг гудящих печей, лежали, завернувшись в шинели и надвинув на лицо шапки, десяток солдат, чье оружие было составлено в козлы. У широких, кованных металлом, дверей, ведущих дальше в подвал, стоял двухтумбовый стол, за которым сидел военный моряк, с унтер-офицерскими лычками на погонах. На столе перед моряком лежал толстая амбарная книга, стояла чернильница и несколько перьевых ручек. Несколько солдат столпилось у стола, лузгая семечки, сбрасывая шелуху в карман и похохатывали, слушая разгорячённого, подпрыгивающего от возбуждения, юношу, со знакомым мне лицом, одетого в гимназическую форму.

— Ты это, товарищ, арестованного прими. — Тимофеевич сильной рукой отодвинул в сторону самозабвенно вещающего что-то важное для него гимназиста и положил на стол, перед матросом записку от Гоца:

— Вот арестантская записка, а мы пойдём.

— Угу. — матрос, бросив на меня равнодушный взгляд, положил сопроводительную записку от Гоца на раскрытую страницу амбарной книги и вновь повернулся к замолчавшему гимназисту: — И что там дальше было, Сашок?

Мои конвоиры, ни слова не говоря, развернулись и дружно потопали в сторону лестницы, ведущей наверх, а я, скромно встав в уголок, прислушался к рассказу гимназиста.

Этого парня я знал, мы с ним поцапались в аптеке на Невском, когда он приревновал меня к своей барышне. А сейчас он с жаром рассказывал внимательным слушателем, как он, возглавляя группу товарищей, таких же молодых, но хватки, революционеров, штурмом брали гнездо немецких шпионов.

Когда количество убитых лично рассказчиком шпионов превысило десяток, я не выдержал:

— А Акулину вы куда дели, тоже застрелили?

— Как-как- какую Акулину? — Гимназист ошарашенно уставился на меня.

— Ну, когда я двух немецких шпионов убил в кухне этой квартиры, то отправил горничная Акулину запиской за помощью, что, мол, все шпионы умерли, а немецкий резидент ранен и ему нужен доктор. Вы куда после этого девку дели, лишенцы?

— Да никакой девки мы не видели, нам агитатор из завкома сказал сходить посмотреть, мы и посмотрели. Не было там никакой горничной! — лицо гимназиста сделалось плаксивым: — Только немцы дохлые валялись и все.

— То есть, пока вы по набережной телепались и на третий этаж поднимались, резидент немецкой разведки помереть успел? Ну вы и тормоза, ничего поручить вам нельзя.

— А вы кто такой товарищ будете? — военмор переключился на меня.

— Я, товарищ главный корабельный старшина, — чуть-чуть лизнул я самолюбие местного начальника стола: — капитан Революционный народной милиции Мексиканской республики Педро Котов. Приехал к вам помогать революцию делать.

— Правда, юноша? — Я ткнул пальцем в сторону, выпучившего глаза, гимназиста: — вот он меня знает. Видите, товарищи, второй день всего, как приехал, а уже успел явку немецких шпионов разоблачить. Правда, тут же местные юные дарования приписали сей подвиг себе. Да и на здоровье, мы еще много подвигов совершим. А вот то, что в камеру, к царским опричникам засунуть пытаются, это, товарищи, очень обидно. Странные у вас, в России, традиции встречать своих собратьев по революционной борьбе.

— А документы у вас есть гражданин? — задал мне резонный вопрос военный моряк.

— Конечно, товарищ. — я улыбнулся моряку, как другу, товарищу и брату:

— Вот мой мандат, ознакомьтесь.

Краса и гордость Балтийского Императорского флота долго крутил мою бумажку, даже поднял ее вверх, к мутному свету керосинок, пытаясь увидеть что-то на просвет.

— Я интересуюсь, что тут написано, товарищ мексиканец, а то я еще не всеми языками заграничными владею. — моряк вопросительно уставился мне в глаза. — Вот господин гимназист нам мой документ прочитает, он языки иностранные в гимназии точно изучал и мне соврать не даст. — я протянул мандат вспотевшему учащемуся. Гимназист долго вчитывался в короткий текст мандата, что-то бормотал себе под нос, возводил глаза к небу, потом разочарованно положил бумагу перед моряком.

— Всё правильно тут написано. Мексиканская Народная милиция, капитан Педро Котов.

— И за что, вас, гражданин, сюда определили? — моряк подтянул мой мандат к себе и с ленинским прищуром на лице ждал моего ответа.

— Да там, в военной комиссии Петросовета, с каким ты чернявым сцепился. Гоц его фамилия. Я ему говорю, что негоже солдатам — калеками по городу бесприютно обретаются и милостыню клянчить. Предложил товарищам, что раз полицию разогнали, военных инвалидов вооружить, обучить и к полезному делу приставить. Пусть обывателей охраняют от всяких мазуриков, себе самостоятельно, на достойный паёк зарабатывают, по мере сил, конечно. Ведь, товарищи, даже безногого калеку можно в тёплое помещение, за телефон посадить, и пусть он на звонки отвечает, или вот, в журнал задержанных записывает, как ты товарищ. А товарищ моряк не сидел бы здесь, штаны протирая, а вместе со здоровыми товарищами контру давил, там, где она еще окапалась. Правильно я говорю, товарищи?

Получив самую горячую поддержку со стороны окружавших меня военных, что сухопутных, что водоплавающих, я продолжил:

— Я руководителям военной комиссии сказал, что у меня почти сорок человек, военных инвалидов, готовы в это новое, прогрессивное дело включится. А там сидит такой холеный Гоц, на кожаном диване развалился и папироску «Ира» курит, бутербродик с ветчинкой кушать изволит и смеётся мне в лицо. Говорит, что Европа не поймёт и нас высмеют во всех газетах. Ну, я ему и сказал, что он какой-то неправильный революционер, а этот гад конвой вызвал и меня сказал в Петропавловскую крепость препроводить, так как я лицо подозрительное и явно контрреволюционное. Я этого Гоца хотел бомбой подорвать, но думаю, что при этом другие товарищи пострадать могут, а это будет ущерб делу революции. Хотя товарищи, если эти товарищи из военной комиссии молча с этим Гоцем соглашались, так, может быть, они нам и не товарищи вовсе, и стоило их бомбой угостить?

— А какой бомбы ты хотел Гоца подорвать, товарищ? — моряк откинулся на спинку стула.

— Да вот, у меня за пазухой граната. — я распахнул ворот шинели и показал ручку от гранаты. — У меня с Мексики привычка такая — гранату с собой всё время таскаю, чтобы враги в плен не взяли. А то там, товарищи, в Мексике, что характерно, если империалисты возьмут в плен революционера, или крестьянина — повстанца, то, очень жестоко с ними поступают. Или на кол их садят, или на кактус голой жопой. Вот такая вот, товарищи, как писал товарищ Плеханов, диалектика классовой борьбы.

— А что такое кактус, товарищ? — робко спросил один из солдат.

— А это, товарищ, такое растение в пустыне растёт, вот с такими иглами! — я развёл руки в стороны, как рыбак, что показывает размер выловленного им подлещика: — Представляете, если на эти иглы тебя задом посадят. Но, что характерно, из кактусов ещё самогон делают, мексиканский. Текила называется.

— Суровая там видно страна, эта Мексика. — посочувствовали солдатики.

— И не говорите, товарищи. Только жара, пустыня и мухи. Хлеб не родится, только кукуруза. Край, типа вашего Туркестана, только ещё хуже. Земли хорошей мало, поэтому крестьянство местное с помещиками бьются не на жизнь, а на смерть. Вот он соврать не даст! — я обернулся в поисках гимназиста, на его в подвале уже не было.

— Ты, товарищ мексиканец, иди с Богом по своим делам. — моряк протянул мне мой мандат.

— А как же гражданин Гоц, товарищи? Мне кажется, что революционная молодёжь к нему сейчас побежала, докладывать, что я здесь контрреволюционные разговоры веду.

— Ты не волнуйся, товарищ. — Моряк похлопал рукой по амбарной книге:

— Коли придёт товарищ Гоц по твою душу, я его в подвал отправлю тебя искать, а там у нас почти сотня фараонов в темноте сидят и света нет. Вот пусть тебя он там самолично и ищет. Давай поспешай, а то, правда, нелегкая кого кого ненужного сюда принесет.

— Спасибо товарищи. — Я пожал руки моряку и солдатам, после чего, не мешкая, заспешил к выходу из подвала. Вторая встреча с гражданином Гоцем в один вечер была излишней, я с ним попозже еще встречусь.

Всю ночь я, бесстыдно проспал на складе купца Пыжикова, под охраной моих инвалидов и, вполне приободрившегося, Трефа, который выглядел значительно бодрее. Правда, пес лапу у стенки пока не поднимал, но консервированные сосиски принял от меня вполне благосклонно, после чего, дал себя осмотреть, лишь скаля белые зубы в профилактических целях.

А утром, после завтрака, случился у меня грандиозный скандал. Прибывший с утра, купец Пыжиков, выглядевший злым и не выспавшимся, повел себя со мной неправильно: — ругал меня в присутствии моих подчиненных, брызгая слюной и тряся бородой и, при этом, в выражениях не стеснялся. Через несколько минут мне надоело слушать вопли разошедшегося купчины и я, не обращая внимания, на впавшего в раж работодателя, вывел со склада нервничающего пса, снял с поста своих охранников, которым отдал команду следовать за мной.

— Эй ты, куда! Эй ты, как тебя там…Котов, что я тебе говорю! Куда пошёл? — орал мне в спину, срывающимся до визга голосом, обезумевший промышленник.

— Пошёл ты в жопу, неблагодарный торгаш! — я сплюнул под ноги оторопевшему Ефрему Автандиловичу Пыжикову и продолжил свой путь.

Когда мы удалились от склада торгового дома Пыжикова на достаточное расстояние, я остановил своё воинство.

— Так, братцы, прошу прощения, что с этим торгашом не получилось. — я виновато развел руки в стороны.

— И ты извини нас, барин, что подвели мы тебя и теплого места лишили.

— Инвалиды скинули с плеч винтовки и протянули их мне.

— Миша, Вася, братцы, вы меня не так поняли. Ничего ещё не кончилось. Сейчас ещё раз расскажите мне, как вашу артель найти, и винтовки я у вас не забираю. Надеюсь, что за пару дней вы их не потеряете и не продадите… И сразу, задание даю всем вашим ветеранам — надо найти брошенный или пустой особняк, или небольшой дом, желательно со своим двором, откуда хозяева надолго выехали. В этот особняк я вас и планирую переселить. Желательно это сделать за сегодня — завтра. Ну всё, не прощаюсь с вами, еще увидимся. Я вас сам найду.

Букинист, в лавку которого я привёл, быстро уставшего, Трефа, ничего мне не заявил в отношении водворения в кладовую не оговоренный нами в договоре собаки. Пёс обнюхал новое для себя помещение, нашёл самую тёплую стенку и со вздохом улёгся возле неё, а мне ещё предстоял вояж к казармам егерского полка.

Унтер — офицера по имени Тарас я встретил в помещении вчерашней каптёрке, только сегодня она была пуста и печальна. Чернявый унтер сидел за столом, уперев голову в скрещенные руки и явно маялся с похмелья.

— Чем меня обрадуешь, дорогой Тарас?

— О, пришёл! Скорей пойдём! — унтер при виде меня необычайно оживился, накинул на плечи шинель и шапку и потащил меня к выходу из казармы.

Сооружение, к которому увлек меня возбужденный унтер, больше всего соответствовала названию цейхгауз, такое оно было утилитарно-основательное. Гулко постучав кулаком по железным воротам, Тарас даже начал приплясывать на месте от нетерпения.

Через несколько секунд унтер вновь потянулся кулаком к воротам, чтобы постучать ещё раз, но там распахнулось маленькое окошечко, за которым мелькнула чья-то усатая физиономия.

— Господин прапорщик, я привёл человека, как договаривались! — обрадованно зачастил унтер, склоняясь к окошку, видно, хороший процент от сделки ему пообещали.

— Пришли? Заходите! — заскрипели массивные металлические петли и в воротах цейхгауза открылась небольшая калитка.

Через час я устало отодвинул от себя стакан с недопитым чаем и откинул голову назад, оперявшись затылком в прохладную стену у меня за спиной. Торг в маленькой каптёрке начальника склада был весьма эмоциональным, но закончился к взаимному удовлетворению договаривающихся сторон. Вороватый зауряд — прапорщик меня утомил до крайности, заставив понять, что я не могу считаться зажиточным человеком. Практически все деньги, экспроприированные мной в пользу революции у немецких шпионов, пойдут в счет уплаты за шестьдесят карабинов «Арисака» под японский патрон и два пулемёта «Шош», с ограниченным запасом патронов. Причем прохиндей — прапорщик с удовольствием выразил горячую готовность принять у меня всю наличную валюту, включая доллары и фунты.

— Только вывоз ваш, гражданин хороший. Нет у меня возможности самому отсюда вывозить военное имущество. И конвой в сопровождение, должен быть военный.

— Хорошо, конвой и транспорт я найду, а вот грузчики должны быть ваши. Расчёт тут, по факту получения груза, и точка. — Я встал и протянул руку своему контрагенту.

— Будет в чём нужда и деньги, заходите, всегда рады! — зауряд — прапорщик лучился от удовольствия, провожая меня на выход, видимо, тоже был доволен завершившимися торгами.

Ночевать в кладовке букинистической лавки добрейшего Платона Иннокентьевича Муравьёва мне категорически не понравилось. Тесный и темный закуток без окон и вентиляции, вместо кровати — жесткие деревянные ящики, прикрытые тонким, протертым тюфяком. Вместо одеяла — куцая шинель и шапка-папаха вместо подушки под голову. И если один-два раза переночевать в таких условиях можно, то жить постоянно — увольте, надо искать иной вариант квартирования. Мой сосед по комнатушке, доберман Треф спал очень беспокойно, постоянно ворочался и даже поскуливал во сне, а за тонкой стенкой заливалась слезами младшая дочь Платона, у которой начали резаться зубки. Лирическую нотку вносил какой-то бешеный гармонист, что половину ночи кругами ходил по набережной, в пределах нашего квартала, и, небесталанно, выводил на гармони что-то похожее на «Яблочко». Около трех часов ночи на улице раздался выстрел, похоже, из револьвера, музыка резко, на середине аккорда, оборвалась и больше, к моему облегчению, не звучала. Надеюсь, что гармониста не убили, а он просто ушел, хотя…

В общем, уснул я почти в четыре часа утра, а проснулся около семи часов, когда на хозяйской половине забегали и закричали дети и тонко засвистел на кухне примус.

В общем, если для хранения коллекции монет покойного консула, кладовая комната букинистической лавки была вполне подходящим местом, то жить здесь было невозможно. Поэтому, в восемь часов утра, я, с перебинтованной собакой на поводке, подходили к дому, где всего пару дней назад героически сложили головы в неравной борьбе офицеры немецкого разведцентра. Ожидаемо, по раннему времени суток, парадная нужного мне дома на Набережной реки Мойки была закрыта, но, на мостовой перед зданием, в ожидании, кому из ранних посетителей можно за копеечку открыть двери, гонял влажный снег деревянной лопатой невысокий бородатый мужчина в матерчатой, темной шапке, отороченной по краю мехом белки и сером фартуке, накинутым поверх крытого полушубка.

— Бог в помощь, уважаемый! — я вскинул руку папахе:- Что хорошего слышно ваших палестинах?

Дворник искоса зыркнул на меня тёмным глазом, после чего, с ворчанием отвернулся, продолжаем сгребать серый рыхлый снег.

На щелчок взведённого курка, прозвучавшего у него за спиной, местный дворник отреагировал абсолютно неправильно — прыжком развернувшись лицом ко мне, попытался прикрыться своей лопатой.

— Ну, ну, паря, не балуй, убери револьвер!

— Вот объясни мне отец, — толстый и длинный ствол револьвера «Смит и Вессон» описывал в воздухе восьмерки перед лицом внимательно внимающего мне дворника: — почему, когда к человеку подходишь со всем вежеством, он тебе в ответ хамит и разговаривать с тобой не хочет? А вот стоит показать пистолет, так все становятся очень вежливыми и очень хотят с тобой разговаривать.

— Да ты, солдатик, не серчай. Сейчас время такое, лихое. Людей жизни лишают, почём зря. Давеча, на третьем этаже, постреляли хороших людей, и никто не знает, кто такую прорву народа на тот свет отправил. Нету теперича порядку на Руси матушке.

— А кто тебе сказал уважаемый, что у тебя на третьем этаже хорошие люди жили? Там, насколько я знаю, немецкие шпионы квартировали, много лет в столице шпионили и русских солдат гарнизона к бунту подбивали.

— Да кто же тебе сказал, что это немцы были? — дворник от возмущения даже бросил лопату и теперь теснил меня своим корпусом, невзирая на револьвер перед его носом: — Там эти, как их? Во, норвеги там жили, консул ихний и работники его. И, что же, ты думаешь, я норвега от кайзеровца не отличу?

Вложив в последнюю фразу всё превосходство столичного жителя над деревенщиной в серой шинели, дворник смачно плюнул на мощённую крупным камнем мостовую и опять зашкрябал своей лопатой.

— Я тебя удивлю отец, но твои норвеги были натуральными немцами. Из них двое друг друга застрелили, а остальных я к апостолу Петру, на разбор их жизни отправил. Правда, когда я из квартиры уходил, господин Пранк Генрих Готлибович был ещё живой, только в живот раненый. Ну, как мне сказали позже, доктор его живым уже застать не успел. Вот так вот, отец. А ты говоришь — норвеги.

Дворник, забывший, за время моего рассказа, как дышать, судорожно сглотнул и спросил дрожащим голосом:

— Ты кто такой будешь, барин? Из этих, что ли?

— Не из этих, а из тех. А сейчас у меня новое задание. Буду здесь, вместо старой, царской полиции новую, народную милицию, создавать. А квартира шпионская реквизируется, в интересах этой самой, вновь создаваемый милиции…

— Ты, что ли, жить в ней будешь, господин хороший? — задал правильный вопрос ушлый столичный житель.

— Я буду жить, — дворник от моего ответа только скептически усмехнулся:- и мои сотрудники, пока мы казарму подходящую не подберём. Полицейские участки все спалили? Ни одного не осталось?

— Ну да, народ повеселился. — дворник достал из кармана кисет и начал развязывать узел на горловине.

— Нет, отец, ты курить даже не начинай. Давай открывай парадную и пойдём наверх, квартиру эту мне откроешь и ключи отдашь.

— Так это! Не положено квартиру открывать! Там печать на двери висит, так что нету тебе туда ходу, дорогой товарищ-барин.

— Ты скажи мне, отец, тебе за такой ответ ваш околоточный при старой власти сразу в зубы бил или ты ему так даже ответить боялся?

Дворник помрачнел и нервно дёрнул головой, видно околоточный или квартальный надзиратель пару раз его воспитывал.

— А знаешь, старый, чем новая власть от старой отличается? — а помахал перед носом дворника револьверным стволом: — Тебе старая власть могла зубы выбить, а новое просто к стенке поставит. Так что думай, что в следующий раз отвечать.

— Как скажешь барин, я человек маленький, мне сказали открыть — я открою. — Дворник решил больше не испытывать судьбу и стал открывать дверь парадной: — Только если что, то за печати тебе отвечать придётся.

— Если ты про ту печать, что гимназёры налепили, что даже в голову не бери. — я подтолкнул служителя метлы и лопаты наверх, на мраморные ступени парадной лестницы.

— А собачка твоя, барин — Елейным голосом спросил дворник, когда мы поднялись на второй этаж: — тоже сотрудник милицейский будет?

— Ты, уважаемый, не ехидничай. Знаешь, как пса кличка? — Я потрепал, с трудом поднимающегося по крутым ступеням, добермана по затылку.

— Так откуда мне знать. Я с собаками не знакомлюсь.

— Ну так познакомься. Его Треф зовут, а тебя как?

— Да иди ты! Неужели тот самый?

— Наверное, тот самый, во всяком случае Треф его кличка. Ну а тебя, как зовут?

— С утра Филиппом был. — дворник поднялся на площадку третьего этажа, но к опечатанной двери подходить не спешил.

— Ну ты же знаешь как положено представляться — отчество, фамилия. Что ты как неродной.

— Фамилия моя Сильверстов, а отчество Павлович.

— Открывай дверь, Филипп Павлович! — я сорвал двери квартиры бумажную полоску с расплывшимся оттиском нечитаемой печати.

Открыв мне дверь, гражданин Сильверстов попытался смыться, но я его придержал.

— Не торопись, Филипп Павлович. Вдвоём квартиру осмотрим, что в ней и как, чтобы вопросов не было.

На первый взгляд, не считая вывернутых ящиков и разбросанных всюду вещей, обстановка в квартире не сильно изменилась. К моему удивлению, штабель ящиков с продуктами в кладовой не уменьшился, очевидно, гимназисты или кто там сюда приходил, еще не придали запасам продуктов должного значения. Но это было делом временным. Совсем скоро кто-нибудь заглянет сюда на огонек и мне очень сложно будет, в одиночку, удержать огромную квартиру в центре столицы бывшей империи под своим контролем.

Мы обошли все комнаты и кухню, потом я подвёл Филиппа к окну, выходящему во двор.

— Где у немцев дровяной сарай был?

Судя по помрачневшему лицу дворника, на топливные припасы немецких шпионов у него были свои планы.

— Вон там. — бородатый мужчина неопределенно мотнул головой в сторону двора.

— Сразу говорю тебе, Филипп Павлович, чтобы не было у нас с тобой недоразумений — если дрова пропадут, за них спрошу с тебя. Теперь пойдем в кабинет, еще есть дело до тебя.

Возле диванчика, на котором, в последнюю нашу встречу, лежал еще живой Генрих Готлибович, валялись обрывки, заскорузлых от засохшей крови, бинтов. Очевидно, немецкому резиденту пытались оказать какую-то помощь.

Я по-хозяйски сел за стол, придвинул к себе чистый лист бумаги из лежащей тут же стопки, макнул перо в чернильницу.

— Мне от тебя надо, чтобы ты организовал доставку писем по городу силами каких-нибудь окрестных мальчишек. Платить буду исходя из расчета двадцать пять копеек за письмо. Сколько ты возьмешь себе, а сколько отдашь пацанам, мне неинтересно. У меня одно условие — письмо должно быть доставлено в течение двух-трех часов. Договорились?

— Вот тебе первое письмо. Доставить надо в казармы на Большую Болотную, там живет три десятка отставных солдат — инвалидов. Пусть мальчонка найдет старшего и скажет, что письмо от Мексиканца. Прими три рубля в качестве аванса. Как деньги кончатся, я дам еще. — я написал в лежащем на столе блокноте дату и время отправки письма и выданную дворнику сумму:

— Всё, давай ключи и можешь быть свободен.

Следующие три часа я потратил на поиски тайников и закладок, оставшихся у немцев, так как денег у меня, с учетом завтрашнего платежа за оружие, можно сказать, что почти не осталось. Продукты, складированные в кладовой, могли произвести впечатление только при наличии всего пары едоков — меня и собаки. Тридцать инвалидов запасы продуктов подъедят за несколько дней. Поэтому мне необходимо было решать очень быстро насущные задачи — вооружение, снабжение и размещение личного состава еще не рожденной народной милиции.

Так вот, к тайникам. В одной из комнат, очевидно, спальне резидента, был обнаружен встроенный в стену сейф, ключи от которого я обнаружил за шкафом с одеждой. Второй тайник прятался под паркетом, прикрытый ковром и ножкой тяжелого стола в кабинете консула. Куча российских рублей, чья ближайшая судьба — превратиться в, ничего не стоящие, фантики, несколько, завернутых в серую бумагу, колбасок с золотыми червонцами и двадцать монет из желтого металла, судя по всему, золота, с профилем британского монарха на одной стороне и всадника с римским мечом, поражающего небольшого дракона, на другой. Номинала монет не было, наверное, это были те самые золотые гинеи, о которых я читал в детстве. Кроме того, я обнаружил по пачке уже знакомых мне долларов и британских фунтов. В общем, немецкие шпионы имели все, необходимое для тайной деятельности, но понемногу. Я бы с удовольствием наложил лапу на гораздо большие суммы.

В одной из спален я, простукивая стену, обнаружил пустоты. Хитроумных кнопок или рычагов я не нашел, пришлось ломать деревянную перегородку с помощью грубой силы и принесенного с кухни топора.

Зато находка, обнаруженная в нише, меня обрадовала, как бы не больше, чем шпионское золото.

Два охрененно тяжелых, но, по всем признакам, ручных пулемета, на сошках, с деревянными прикладами, к которым прилагались четыре огромных, открытых с боков диска, в стиле стимпанк, завинчивающиеся гайками, в которых были туго намотаны брезентовые, проклепанные ленты, полные остроносых винтовочных патронов. Такое богатство, что лежащие там пять пистолетов — маузеров, в деревянных кобурах, а также ящик с классическими гранатами — «лимонками», уже казались сущей мелочью.

Все богатства я стаскивал в кабинет. Деньги и маузеры легли в сейф, ключ от которого я повесил на шею, а пулеметы и гранаты были сложены возле дивана. Взрыватели от гранат казались странными и массивными, но классически черты — кольцо и чеку уже имели, поэтому я решил, что смогу с ними разобраться.

Оставшееся время я занимался собиранием других ништяков, типа хороших костюмов или пальто, очевидно, принадлежащих сотрудникам консула, иных ценных вещей, в мой кабинет, в перерывах поглядывая во двор, где дворник Филипп Павлович, с еще каким-то мужиком, перетаскивали колотые дрова из одного дровяного сарая в другой. Я надеюсь, что это, ставшие моими, дрова возвращаются в родную гавань.

Барабанить в дверь квартиры начали уже под вечер, когда я начал беспокоится, что, в организованной мной, системе почтовых отправлений что-то пошло не так.

Прихватив на всякий случай, полюбившуюся мне, «химическую» гранату, и один и маузеров, который я уже освоил, я двинулся открывать дверь.

Не знаю, что остановило толпу, рванувших в квартиру людей — яростный лай оскалившего клыки добермана, граната в моей руке или ствол «маузера», а может, все вместе, но ни одна сволочь в грязных сапожищах и вонючей шинели в квартиру не вошла.

— Кто такие?

— Нам мексиканец нужен. — здоровенный мужчина на костылях, с нашивкой старшего сержанта на полевых погонах, застыл в дверях, не отводя глаз от моего арсенала.

— Кто старший?

— Вахмистр третьего эскадрона пятого гусарского александрийского полка Куценко Володимир Николаевич. — мужик изобразил что-то типа строевой стойки на костылях.

За его спиной толкалось много людей, были видны два штыка, серое мое волновалось, но ломиться в квартиру перестало.

— Стройте людей внизу, вахмистр. Сейчас я подойду.

Я подождал, ожидая возражений- все надо было решать здесь и сейчас. Куценко поколебался, но через пару секунд сказал уставное «Слушаюсь», развернулся на костылях и гаркнул — «Выходи на улицу строиться!»

Наверное, это было не толерантно и жестоко, гонять убогих вверх-вниз, по лестницам, но в это время о правах ограниченно годных никто не слышал, и народ в серых шинелях, гремя костылями и деревяшками, потянулся вниз.

Вышел я минут через пять. Перед этим подумал, в каком виде показаться перед своими будущими подчиненными и решил, что короткая, отороченная мехом бекеша, папах и хромовые сапоги с черными галифе достаточно оттенят меня на фоне серых шинелей, но покажут, что я не гражданская штафирка, мнением которого можно пренебречь.

Строй инвалидов впечатлял. Руки, ноги у многих отсутствовали, страшные, зачастую самодельные, костыли и деревяшки, присутствовали. Во главе строя стояли и радостно мне улыбались, держа винтовки «на ремне» два моих знакомца — Василий и Михаил. Вахмистр — гусар, рявкнув команду, двинулся мне навстречу, переставляя костыли по мокрому снегу. На одну ногу он не опирался.

— Господин…

— Капитан.

— Господин капитан, сборный отряд отставных инвалидов построен.

— Здорово, братцы!

— Здрав……

— Вольно, вахмистр.

— Вольно!

— Бойцы! Я капитан революционной народной милиции из далекой страны, под названием Мексика, что на другом конце света, в Америке. Зовут меня Котов Петр Степанович, до революции я был правовед, по-простому — из судейских. У нас революция произошла в одиннадцатом году, местного царька по фамилии Диас сбросили с трона быстро, но потом революционеры передрались с буржуями, буржуи победили, и теперь, силы контрреволюции победили практически по всей стране, а крестьянские армии вождей Вилья и Сопаты разгромлены. Я по происхождению русский, православный. Приехал в Россию, чтобы здесь не повторились ошибки мексиканской революции и русский народ не был обманут. В первый же день в Санкт-Петербурге, я встретил попрошайку Василия, вон он стоит на правом фланге с винтовкой, и он рассказал мне, как прозябает ваша артель. Я решил вам помочь, приставить к делу, подобрав то, что по силам каждому, с учетом его увечья, ибо не должен защитник отечества, отдавший любимой родине здоровье, побираться и христарадничать.

Тем, кто пойдет со мной, я обещаю службу по силам, паек и денежное содержание. Мы будем называться народной милицией Адмиралтейской части. От вас я требую неукоснительного подчинения и соблюдения дисциплины. Мое слово для вас должно быть законом. Если кого-то это не устраивает, выйти из строя, можете быть свободны. Вопросы есть?

— Так это что, опять в армию, что ли? И по морде лупцевать будете? А милиция — это кто? — вопросы посыпались градом, так что вахмистр был вынужден гаркнуть на мгновенно притихший строй.

— Служба будет полицейской, так как старую полицию разогнали и истребили, а преступники никуда не делись. Дисциплина будет почти как в армии, но в разумных пределах. Муштрой никто заниматься не будет. Если кому-то разонравится служба, или по другим личным причинам, каждый будет волен уйти, предупредив меня за неделю до дня ухода и сдав на склад то, что было получено по службе. Непослушание, оспаривание приказов, или, не дай Бог, совершение с вашей стороны преступления будет наказываться очень жестко, в зависимости от тяжести проступка, от немедленного изгнания до расстрела вот у этой стены. Тюрьмы местная власть отменила, поэтому пока вот так. Я сейчас дам вам время подумать. Те, кто согласен служить народу под моим командованием на озвученных условиях — поднимайтесь в квартиру на третьем этаже. Это будет ваш временный дом, пока я не найду что-то просторнее. Сразу говорю — это дом, а не казарма или помойка. Сапоги вычистить у входа в парадное, грязь в дом не нести. Остальные инструкции получите там, внутри. С теми, кто служить не хочет, прощаюсь, остальных жду наверху.

Из почти четырех десятков человек, прибывших к дому по Набережной реки Мойки, в квартиру поднялись двадцать три человека. Я заставил их разуться в прихожей и сбросить верхнюю одежду там же, после чего построил их в коридоре.

— Вахмистр, назначаетесь старшим. В квартире есть горячая вода. Организуйте помывку и стирку личного состава, кому необходимо — прожарку белья и одежды на кухне. У кого вши — брить наголо все волосы на голове и теле. Мыло в ванной комнате, разделить на всех, чтобы хватило каждому. Стирать все, пока сохнет — можете ходить голыми, мне все равно, но подменная одежда — белье и халаты, лежат стопкой возле ванной. Выбрать кашевара, организовать на кухне готовку каши и чая. Где продукты я покажу и выдам ключ от кладовой. Никому ничего в квартире не брать, если что пропадет — выгоню сразу. Через час, вахмистр, я жду вас в кабинете, будем вызывать всех по одному, составлять списки и определяться, кто на что годен. Все, распределяйте людей.

За окном ночь. Из-за дверей, ведущих в многочисленные комнаты просторной квартиры, доносится дружный храп уставших бойцов. На, натянутых как струны, верёвках, под высоким потолком кухни, коридора и ванной комнаты, сушиться штопаное-перештопанное, но отстиранное и прожаренное исподнее и одежда инвалидов. Я сижу в кабинете, очередной раз рассматривая списки личного состава, прикидывая, кого и к какому делу приставить. Однако, всех дел не переделаешь, пора ложиться спать. Осталось только проверить, всё ли в порядке и можно будет отдохнуть. Завтра в девять часов утра построение подопечных, на котором я должен присутствовать. Я отодвигаю скрипнувший стул и, прихватив с собой «маузер», иду к двери в коридор. Из-за дивана, беззвучной тенью, поднимается Треф. Объяснимо, но он не любит людей, одетых в солдатскую форму и являеться отличным сторожем для меня. Стоит кому-либо из ветеранов пройти мимо кабинета, доберман начинает глухо рычать и скалить зубы. Когда я покидаю свое пристанище, недоверчивый пёс предпочитает идти вместе со мной.

Мимо застеклённой двери комнаты, в которой я продолжал работать, проскользнула фигура в накинутой серой шинели. Очередной страдалец среди ночи ходил курить. Почему страдалец? Объясняю. Через пятнадцать минут после заселения личного состава в квартиру, произошёл небольшой скандал. Мной были обнаружены, счастливые от улучшения жилищных условий, инвалиды, деловито скручивающий толстые самокрутки, рассевшись худыми солдатскими жопами на, оббитом атласной тканью, шикарном диване в гостиной.

Мрачно взглянув на, слюнящего высунутым языком краешек бумаги, солдата, я гаркнул на всю квартиру:

— Хорош курить, всем в коридоре строится.

Через пару минут личный состав выстроился в длинном, узком проходе, позволив себе недовольно шушукаться в строю.

Я замер перед строем, обвел запоминиющим взглядом недовольные лица инвалидов.

— Забыл перед заселением объявить, теперь довожу до вас всех. Запомните, в квартире не курить, книги, блокноты и другую бумагу на цигарки не рвать…

— Может быть, нам вообще не курить! — прерывая мое выступление, раздался чей-то сиплый голос со второго ряда.

— Кто сказал?

— Старший фейерверкер Гончаренко.

— Гончаренко, объявляю вам наряд. Вахмистр, проследите, чтобы после окончания помывки и стирки, Гончаренко произвел тщательную уборку в ванной комнате.

— Слушаюсь.

— Отвечаю на вопрос нарушители дисциплины Гончаренко. Да, лучше бы было, чтобы вы вообще не курили. Знаете, на что похожи ваши лёгкие? Загляните в поддувало печи — совпадение будет полным. Зола, сажа и угли. Курением вы убиваете себя, каждый из вас, кто смолит махорку, сокращает свою жизнь на пять или десять лет.

— Господин капитан, разрешите вопрос?

— Чуть позже. Продолжаю. Если хотите травиться, то в качестве бумаги на самокрутки, можете брать старые газеты, которые будут лежать на подоконникеи кухни. Место курения — лестница чёрного хода, площадка между вторым и третьим этажом, у открытого окошка. Теперь давайте ваши вопросы.

— Я читал в газете, какой-то профессор рассказывал газетчикам, что хороший табак является укрепляющим здоровье средством, а также лекарством, например, при чахотке.

— Представьтесь боец. — мне стало смешно.

— Стрелок Стрелковой бригады Убий-Волк.

— Это очень хорошо, товарищ боец, что вы газеты читаете. Скажите нам, профессор называл газетчикам особо полезные для организма папиросы?

— Так точно. Рассказал, что особенно полезна для организма продукция фабрики «Дукат».

— Так вот, дорогие товарищи. Этот профессор обычная продажная сволочь — бойцы глухо зашумели: — и вы, как будущие сотрудники народной милиции должны это ясно понимать. Владельцы фабрики «Дукат» дали профессору денег, то есть подкупили его, чтобы он сказал, что табак именно этой фабрики является полезным. Кроме того, владельцы фабрики дали денег ещё и владельцу газеты, чтобы он поместил эту статью не в разделе реклама, а в разделе, например, «Новости науки» или «Учёные говорят». Если в рекламу читатели не особо верит, то прочитав мнение уважаемого профессора, они пойдут покупать в лавке именно табак или папиросы фабрики «Дукат». Значит, владельцы фабрики получат ещё больше денег, гораздо больше, чем было выплачено продажному профессору и газетчикам. Хочу вам сказать, что любой грамотный доктор прекрасно знает разницу между легкими курильщика и некурящего человека. На этом всё. Если вопросов ко мне нет, разойтись.

Через десять минут в кабинет сунулся вахмистр и доложил, что одиниз инвалидов заявил, что в гробу он видел эту дисциплину и покинул наши ряды.

Я, с трудом, но смог пережить эту потерю.

И вот мы с Трефом идём на кухню, где у меня выставлен вооружённый дневальный. Возражения вахмистра отмел, объявив свое решение самодурством. Дневальный, к моему облегчению, не спал. Хихикая, он листал страницы иллюстрированного медицинского справочника, с изображением денских и мужских репродуктивных органов. Под единственной, левой рукой, воина лежал мой револьвер «Смит — Вессон». Увидев меня и Трефа, боец попытался встать, но был остановлен моим жестом.

— Кто-нибудь на лестнице есть?

— Да кто там может быть, ночь на дворе господин капитан — успокаивающе махнул рукой солдат.

— Два дня назад немецкие шпионы, которые здесь жили до тебя, тоже считали, что на лестнице никого не может быть, и вообще, что может случиться — белый день на дворе стоит. Но, за дверью случился я и они все умерли. И ни одна сволочь со всего дома, хотя выстрелы слышали все, не пришла узнать, может быть, что-то случилось? Может быть, кому-то нужна помощь? Поэтому, будь внимательней, не подведи своих спящих товарищей. Боец, сделав всё понимающее лицо, осторожно покивал головой, а я пошёл спать. Этот длинный день для меня всё-таки закончился.

В шесть утра народ поднялся по команде дневального, после чего был изгнан бессердечным вахмистром во двор, где инвалиды изобразили какую-то разминку.

После чего жизнь в квартире пошла по установленному армейскому распорядку. Завтрак в две смены, уборка, в девять утра построение в коридоре. Два человека с винтовками, поломанные, но со всеми конечностями и старший наряды — однорукий старший фейерверкер крепостной артиллерии Убий-Волк, которому я, для солидности, повесил на ремень свой револьвер, получили на руки кучу повесток и амбарную книгу с химическим карандашом, чтобы отмечать лиц, повестки получивших.

Единственный в команде пулемётчик, приняв троих одноногих, но имеющих полный комплект рук, подмастерьев, в одной из комнат изучал найденные мной пулемёты. Оставшиеся народ, под присмотром вахмистра учился управляться с, оставшимися у меня, пистолетами. Шла рутинная служба, а я бесился. Мне надо было срочно решать вопросы с помещениями, легализацией, пайками, тренировками, инструкторами и еще тысячью самых разных дел, а времени было всего до апреля, когда в Россию приедут большевики, а Временное правительство спешно начнет создавать милицию. Я же, оставив за старшего своего стихийного заместителя, прихватив один из маузеров в деревянной кобуре и засидевшегося в помещении Трефа, двинулся на осмотр особняков, которые, со слов моих подопечных, остались без хозяев.

— Барин, барин подожди! — я даже не сразу понял, что меня окликают. Мы с Трефом, не торопясь, брели по улице Жуковского. Непроверенным оставался только один адрес, недалеко от моего нынешнего места проживания. Пёс уже устал и подволакивал раненую лапу, да я, признаться, тоже находился вдосталь. Хотелось поскорее добраться до ставшей мне домом квартиры, съесть тарелку чего-нибудь горячего, выпить большую кружку сладкого чая, потом просто упасть в постель и забыться до утра, а здесь опять какая-то напасть. Я обернулся и очень удивился неожиданной встречи. Метрах в тридцати позади меня, двигался быстрым шагом, подгоняя вожжами по сытому крупу мою знакомую кобылу по кличке Звёздочка, возчик со склада купца Пыжикова по имени… Тимофей, я вспомнил, как зовут этого мужика.

— Хорошо, что я увидел тебя барин! Вот смотри, какая беда приключилась! — возчик, поравнявшись со мной, выпалил все это одним дыханием, после чего откинул в сторону пустой мешок, который прикрывал лежавший на телеге груз. Я даже не сразу понял, что лежало передо мной. Лицо купца второй гильдии Пыжикова Ефрема Автандиловича после смерти очень сильно изменилось. Искажённые болью черты лица, посиневшая кожа, оскаленные зубы, налипший на свалявшуюся бороду грязь и кусочки льда — очевидно, человек, давший мне приют в самый первый день пребывания в этом странном мире, ушел за кромку очень плохо.

— Что случилось? — я накрыл лицо покойного куском мешковины.

— Не знаю, барин. Вчера, после обеда, хозяин сказал, что пойдёт домой, по дороге извозчика остановит. А я примерно через час с грузом к клиенту поехал. Сегодня с утра на склад поехал, как обычно. И, главное, той же дорогой, что и вчера ехал. А хозяин лежит на мостовой уже холодный. И кровь на снегу размазано, как будто он из переулка выполз. Я его погрузил на телегу и на склад привёз, а там приказчики говорят, чтобы я его домой доставил, там жена разберётся.

— Как его убили?

— Да не разбираюсь я в этом, барин. — возчик закручинился: — У него вся спина в крови, это я видел, а больше ничего.

— Понятно. Знаешь где ближайшая больница?

— Знаю. Вон туда править надо.

— Тогда гони туда, только постарайся побыстрее. У нас с тобой, ещё много дел. Кстати, работа тебе нужна? — Тимофей чем-то импонировал, тем более, он меня, возможно, один раз спас, предупредив о бунте на корабле, вернее, на складе купца.

— Теперь наверное нужна. — рассудительно начал возчик, но я его перебил.

— Ну, считай, что ты её нашёл. По жалованию потом договоримся, будешь доволен. Поехали.

Конечно, морга и патологоанатома Городской больницы имени Боткина, куда привёз меня мой водитель кобылы, не имела в вообще… Отловленные мной, скажем так, в ординаторской, эскулапы, помочь мне ничем не могли и не хотели, пытаясь гнать взашей по причине наличия жмущегося к моей ноге Трефа. Всё переменилось, когда на стол легла две купюры по двадцать пять рублей, с портретом батюшки последнего императора. Мне предложили пересесть на удобный диван, а через пять минут поставили передо мной стакан чаю и бутерброд с колбасой, а также пару кусков колотого сахара. Tреф был назван милым пёсиком и получил половину колечка кровяной колбасы, как я понимаю, качеством похуже, но вполне съедобной. Вызванные докторами санитары умчались на улицу, за телом несчастного Пыжикова. Переодеваясь для вскрытия, доктора уверили меня, что заключение в письменном виде будет готово через полтора часа. Я же, воспользовавшись добротой местных эскулапов, написал несколько записок, с одной из них отправился Тимофей, фамилия его оказалась Будкин, на Набережную реки Фонтанки.

— Вашего знакомца сначала пытали. У него следы веревки на запястьях и пальцы переломаны, а на плечах несколько неглубоких порезов, причем одежда соответствующих повреждений не имеет. То есть, вероятно, человеку спустили одежду с плеч и резали ножом, а потом одежду накинули. А потом ему дважды выстрелили в спину. Первая пуля попала в позвоночник, вызвав паралич ног, вторая ударила в печень, но, скорее всего, смерть наступила от переохлаждения. Пули здесь. Одна деформирована, но вторая, похоже, от дамского «браунинга», у меня такой есть. — самый старший доктор протер бархоткой стеклышки пенсне и вновь водрузил его на нос:

— А вообще, милейший, хочу вам сказать, что обыватели, как с цепи сорвались. Везут к нам страдальцев с такими страшными ранами, и стало народу битого и порезанного гораздо больше.

— Уважаемые доктора, большое вам спасибо за блестяще сделанную работу, если есть такая возможность, пусть знакомец мой полежит пока у вас в мертвецкой, его завтра или родственники заберут, либо от меня люди приедут. — я положил на стол два червонца и вышел из кабинета.

Перед корпусом больницы стояла телега, на которой сидели напряженные инвалиды в серых шинелях, щетинясь к небу штыками винтовок. Я сунул, радостно замотавшей при виде меня головой Звездочке в зубы кусок сахара, захомяченный от щедрот докторов и сел на телегу рядом с ветеранами.

— Тимофей, правь к тому месту, где ты хозяина своего бывшего нашел.

Судя по следам, четко отпечатавшимся в набухшем влагой снегу, в узкий проход между двумя ветхими сараями, что находились примерно метрах в трехстах от склада торгового дома Пыжикова, в последнее время никто не заходил, кроме трех человек. Один был обут в солдатские сапоги, с двойным рядом шпилек по гладкой подошве, в которых в настоящее время ходила половина мужчин в России. Следы второго были более изящные, похожи на штиблеты, похожие на те, в которые был обут несчастный купец. Были и следы третьего, но с ними было непонятно, такое ощущение, что он был обут в лапти.

Судя по гильзам, следам крови и обрывку веревки, небрежно брошенным на крышу прилегающего сарая, так что ее конец свисал вниз, некто перехватили Пыжикова по пути от склада, завели в глухой закуток, связали и посадили на старые шпалы, уложенные здесь с какой-то целью. После этого купца начали пытать, ломая ему пальцы и нанося порезы, о чем говорили несколько капель крови вокруг шпал и множественные следы штиблет, очевидно, что их обладатель сучил ногами, в то время как, ему причиняли жуткую боль. Потом веревку, связывающую руки несчастного, разрезали, и ее обрывки бросили на крышу сарая. Купец сделал два шага в сторону свободы, когда в него выстрелили из пистолета дважды, и перешагнув через упавшее тело, ушли. Судя по всему, купец, придя в сознание, выполз из закута на дорогу, но там силы его оставили, и он умер. Снег был слишком напитан влагой, Треф попытался взять след убийц, но пробежал с десяток шагов в сторону от склада, обиженно чихнул и сел, виновато глядя на меня. Пришлось дать ему в качестве утешительного приза второй кусок сахара, на что Звездочка, ревниво следящая за нами, обиженно заржала и сердито ударила копытом по луже.

— Так, бойцы, внимание. Начинаем работать как народная милиция. Едем сейчас на тот склад — я махнул рукой в сторону знакомого мне ангара, задерживаем всех, после чего четко выполняем мои команды. Скорее всего, там будут один или два человека, которые пытали, а потом убили моего знакомца. Поэтому, соблюдайте осторожность.

Когда мы вошли в помещение склада, я ощутил себя участником картины «Не ждали». У ворот склада были составлены с десяток ящиков, рядом сидел на табурете и что-то подсчитывал приказчик, имени которого я так и не удосужился узнать, но точно знал, что он обижал мою собаку. Увидев меня и, рвущихся за моей спиной инвалидов, готовых поднять на штыки окопавшихся в складе душегубов, мужик вскрикнул и упал с табурета.

— Взять этого! — я шагнул вперед, но тут же остановился: — Стоп. Если он не сопротивляется, просто поставьте к стенке и выверните карманы. Да не так!

Пришлось ставить, впавшего в ступор, приказчика к стене, уперев его лицом в холодную штукатурку и пинками раздвигая ему ноги, чтобы он находился в крайне неустойчивом положении, и показывать, как необходимо досматривать задержанных. Пока мои неофиты, открыв рты, смотрели, как я учебно-показательно обыскиваю задержанного, из глубин склада показались две пары мужчин, пыхтя и отдуваясь, несущих еще два тяжелых ящика.

— Стоять, руки верх! — опять я среагировал раньше моих народных милиционеров. Передняя пара грузчиков замерла, боясь пошевелиться, вторая же, громыхнув тяжелым ящиком об пол, бросилась в темноту между стеллажами.

— Так, этих к стене в ту же позу и охранять, а я тех возьму! — я подтолкнул рычащего Трефа вслед за беглецами и вытащил из кобуры «Маузер».

Треф уверенно бежал мимо многочисленных стеллажей, поэтому я не опасался нападения из темноты. Вдруг он ускорился и с лаем бросился вперед, там, у противоположной стороны склада раздался грохот, крики, и я наподдал. Пес успел вовремя. Судя по всему, шустрые беглецы уже лезли по приставной лестнице к слуховому окну, когда доберман с лаем выскочил из темноты, напугав мужика, держащего лестницу, в следствии чего она упала, скользнув вдоль стены, а второй человек, подвывая, катался по полу, держась за ногу.

— Встал, быстро!

— Не могу, барин, кажись ногу сломал.

— Помоги своему другу!

— Ага, сейчас.

Мужик пытался помочь встать своему товарищу, но не удачно, человек, каждый раз тоненько вскрикивая, заваливался обратно на пол.

— Барин, подхвати со второй стороны, и мы его поднимем.

— Сейчас помогу. Эй, кто там? Один ко мне бегом!

Раздался скрип деревяшки по бетонному полу и из темноты появился безногий солдат, неторопливо идущий с винтовкой на плече.

— Милиционер Цыганков, по-вашему…

— Так, ты, который на ногах, отойди сюда и встань лицом к стене.

— Да давай его поднимем и потом…

— Встань лицом к стене…

Мужик, в добротном пальто, дико дисгармонирующем с его простецкими штанами и кожаными опорками на ногах, недовольно оглядываясь на меня, встал к стене. Второй, тот что с поврежденной ногой, продолжал оглашать всю округу душераздирающими стонами.

— Дай винтовку! — я принял «мосинку» и прижал задержанного к стене, уперев кончик штыка задержанному в районе лопаток, держась чуть сбоку: — Вот так держи, меня страхуй, если дернется, сразу коли. Понял?

Инвалид мрачно кивнул и перенял винтовку.

За поясом у обладателя пальто обнаружился нож в самодельных кожаных ножнах, а в карманах, кроме маленького кошелечка с горсткой мелочи и маленькими сережками с зелеными камушками, была серая брошюрка. Невзрачная бумага, похожая на Сберегательную книжку поздних Советов, озаглавленная «Паспортная книжка». Страницы исписаны от руки, корявым почерком, из которого следовало, что передо мной стоял, уткнувшись лицом и ладонями в стену, отставив ноги назад и широко в сторону, не кто другой, как потомственный дворянин, приехавший в столицу из Калужской губернии. на контрольные вопросы владелец паспорта ответил неудовлетворительно, со своим возрастом дворянин ошибся на год, а дочь, очаровательную Инну назвал Ирой. Паспорт я прибрал себе, думаю, что пригодиться. Сомневаюсь, что, судьба бывшего владельца пальто сложилась хорошо, дай Бог, чтобы был жив после встречи с моими визави.

Закончив обыск, я повернулся к подвывающему бедолаге.

— Ноги и руки в сторону разведи.

— Не могу, барин, нога совсем не слушается.

— Либо делаешь, что я сказал, либо стреляю на счет три. Уже два. — курок пистолета, с симпатичной дырочкой посредине, с щелчком встал на боевой взвод и пострадавший, со стоном, раздвинул ноги и руки, сделавшись похожим на морскую звезду. Я придавил спину страдальца коленом, после чего, держа ствол «маузера» у затылка, тщательно обыскал и етого типа. Поняв, что церемонится с ним, почемкто, не собираються, жулик забыл, как надо дышать. У этого я нашел в рукаве нож, а в кармане была смятая трешка.

— Видел. — я показал милиционеру два изъятых клинка: — Сунулся бы к ним, попластали бы тебя на лапшу. Эти мазурики ножиками работают на зависть.

— Встали и пошли. — я чуть подтолкнул носком ноги лежащего мужика.

— Барин, вот ей-Богу, не могу встать!

— Слушай меня внимательно. У меня докторов нет. Не хочешь встать и идти, я тебе мучится больше не дам. Застрели и все.

— Ладно-ладно, сейчас попробую.

С помощью приятеля, «пострадавший», кое как, встал и, опираясь именно на «сломанную» ногу, подпирая друг друга, подельники двинулись к выходу со склада, под конвоем следующего за ним Трефа.

— Как зовут? — поставив парочку жуликов к стене, я занялся мучителем собак, выведя его на улицу, подальше от ворот.

— Соловьев Илья Алексеевич.

— Вчера, после обеда, где был?

— Клиентов обходил, хозяин послал.

— Сначала к кому заходил?

— Буфет у Николаевского вокзала, на Пушкинской улице.

— Потом?

— Потом в бакалею на Владимировском проспекте.

Следующий вопрос о том, где был Илья, когда убивали его хозяина, я задать не успел. В проезде показалась пара подвод, которые быстро двигались по направлению к складу.

— Эй, Илюшка, следующая партия готова? — издалека заорал с передней подводы здоровый красномордый мужик в распахнутом полушубке.

— Это кто?

— Клиенты. — глаза Соловьева забегали.

— Кто конкретно клиент?

— Сил Силович Кудашов, у него универсальный магазина на Лиговском проспекте.

— Кто распорядился ему отгружать товар.

— Хозяин вчера сказал.

Я потащил упирающегося Соловьева обратно в здание склада, поставил его к стене и наскоро обыскал. У скромного приказчика в кармане оказалось пухлая пачка разномастных ассигнаций, в количестве двух тысяч рублей.

В запертую дверь уже долбились приезжие, обещая оторвать уши Соловьеву за такие шутки.

Я оглядел свое малочисленное воинство. Со мной на склад приехало шесть человек. У нас имеются три мутные личности, которые я бы с удовольствием расстрелял за пакгаузом, чувствовал я их холодное, душегубское нутро. К сожалению, если я сейчас сделаю это, меня не поймут даже мои соратники. Третьим был приказчик покойного Пыжикова — Дементий Павлович Хвостиков, от которого я опасности не ждал. Если я оставлю двух солдат, то их должно хватить, чтобы охранять трех задержанных и безобидного приказчика, потому как четверо — это тот минимум бойцов, который мне необходим для предметного разговора с неведомым мне господином Кудашовым. Соловьева мне придется взять с собой, чтобы разобраться с этой мутной историей распродажи товарно-материальных ценностей сразу после насильственной смерти владельца.

— Слушай мою команду. Этих трех посадить в этот угол, приказчик может быть свободен. Ты и ты остаетесь с ними. Близко не подходить, держать на прицеле, стрелять на поражение сразу. Эти два знатные душегубы, чтобы они вам не говорили. Остальные сейчас поедем за мной, но скоро вернемся.

Когда я распахнул калитку, разъяренный мужик в распахнутом полушубке попытался оттолкнуть меня и ворваться на склад, чтобы оторвать уши шутнику Илюше Соловьеву, но нарвался на ствол «маузера», уткнувшийся в живот и умерил свой пыл.

— Вы кто такие уважаемые и зачем сюда рветесь?

— Я старший приказчик Кудашова Сил Силыча Пономарев Никита. Приехал за нашим товаром.

— А я начальник милиции Адмиралтейской части Котов, расследую убийство купца Пыжикова и мне очень интересно, на каком основании вывозится имущество покойного.

— Какая милиция? Не знаю никакой милиции. Мне хозяин сказал забрать товар по накладной, и я его заберу. А пистолем ты меня не пугай, у нас свои ружья найдутся. Эй, Прошка!

Пассажир второй телеги стал тянуть из-под брезента что-то длинное, имеющее приклад. Я пальнул из «маузера» над головой Прошки, после чего, приставив ствол ко лбу замершего от неожиданности Пономарева, спрятался от замершего Прошки за широкой фигурой старшего приказчика.

Мои инвалиды в это время, рассредоточившись, приняли положение для стрельбы лежа или с колена, у кого они были, наведя на приезжих свой разномастный арсенал.

Прошка оказался парнем сообразительным. Он отбросил, гулко звякнувшую о мостовую, винтовку и первый задрал руки.

— Оружие примите. Этих обыскать и держать на прицеле.

Господин Кудашов оказался таровитым хозяином, во второй телеге мои бойцы изъяли берданку, которую тут же приняли на вооружение.

Через десять минут наш маленький караван ехал в обратном направлении, в сторону Лиговки.

Я ехал на второй телеге, держа на прицеле спины, сидящих передо мной, приказчиков и слушал обиженное бормотание Никиты Пономарева, который отходил от неприятных минут знакомства со мной.

Замыкающей двигалась наша телега с запряженной в оглобли Звездочкой, что периодически тянула ко мне хитрую морду и издавала призывное ржание. Но мне было не до лакомств для хитрой кобылы. Я чувствовал, что совершил ошибку, оставив хотя и дважды за инструктированных, но неопытных инвалидов наедине с мутными жуликами.

Бакалейный магазин, принадлежащий предпринимателю Сил Силычу Кудашову напомнил мне московский «Гастроном № 1», в котором я побывал в детстве — слабые лампы под потолком, полированные деревянные панели благородного коричневого оттенка, только поглощающие неяркий свет, пирамиды продуктов за спиной, торжественных и важных, продавцов и бедный ассортимент товаров. Телеги остались на улице под охраной моих сотрудников, а в магазин я вошел, гоня впереди себя Пономарева Никиту и Соловьева Илью. На пороге магазина наперерез нам бросился швейцар в синей шинели с позументами, но увидев оружие в моей руке, тут же отвлекся на идущей по противоположной стороне улицы барышень. Над торговым залом магазина нависали застекленные антресоли, куда вела широкая лестница.

— Хозяин там! — буркнул Парамонов и широкими шагами двинулся наверх, перешагивая через ступени, мы двинулись за ним. Кабинет Кудашова был строго строго функционален: — стол: сейф, вешалка, телефон на столе и стул для посетителя перед столом, на который я и уселся.

— Здравствуйте, любезный. Я начальник народной милиции по Адмиралтейской части капитан Котов. При расследовании тяжкого преступления у следствия возник вопрос по поводу законности вывоза продуктов со склада купца Пыжикова Ефрема Автандиловича вот по этим накладным. — а помахал перед собой бумагами, отобранными у старшего приказчика Пономарева.

Сил Силыч на бумаги даже не взглянул, он вперил в меня тяжелый взгляд разозленного матерого секача. Надо сказать, что в первую секунду владелец магазина не показался мне страшным и свирепым. Пожилой дядек с седой бородой и длинными волосами растрёпанной прически, он напомнил мне добродушного Санта-Клауса из рекламы «Кока-Колы», но только в первое мгновение. Сейчас он мгновенно изменился. Лицо налилось кровью, глаза смотрели с еле сдерживаемой яростью, а огромные кулаки сжались.

— Ты кто такой есть? Никитка! Ты что за фармазонщика притащил ко мне? А ну ка, выкиньте его на улицу, да наподдайте, чтобы дорогу суда забыл. Эй, кто там? Поди сюды…

— Вы ещё и глуховаты, любезный? Я же Вам представился — начальник милиции Адмиралтейская части капитан Котов. Что вам не понятно? Русский язык для вас не родной? Переводчик необходим?

Это что за зверь такой милиция? Никогда не слышал. — Сил Силыч встав из-за стола, пытался нависать надо мной своим немаленьким телом.

— Вместо полиции теперь. А вы как хотели, совсем без тормозов жить…

— Никитка, ты откуда его притащил? — повернулся Кудашев к своему старшему приказчику, который приободрился и стал смотреть на меня с вызовом.

И тут мне стало скучно. Стал скучен этот сон, бесконечный и нудный, все эти тягомотные разговоры со странными людьми, которые меня не бояться, весь этот бесконечный квест, где ништяки очень скромные, а толпа моих подопечных миньонов постоянно хотят жрать, но я ничего не могу им поручить, по причине их физической неполноценности. Короче, надоел мне этот сон, пора просыпаться. Приказчик что-то отвечал своему хозяину, а я сунул свой «маузер» в кобуру и достал из-за пазухи свою неизменную спутницу — гранату, и начал вертеть ее в руке, пытаясь вспомнить инструкции унтеров, которые заплетающимся голосом, после трех стаканов ханжи пытались мне объяснить, как снять ее с предохранителя. Я очень четко помню, что только снять с рукоятки кольцо — недостаточно, надо снять кольцо, начать на рычаг…

— Простите, как вас там, господин начальник… — хозяин кабинета вновь стал похож на доброго Санту, кровь отхлынула от его лица, он, как спущенный воздушный шарик, осел в кресло, обмяк и откинулся на высокую спинку, выставив перед собой подрагивающие руки:

— Скажите, что вы делаете?

— С гранатой разбираюсь, а что?

— А зачем?

— Хочу, чтобы бах! И все.

— И все?

— Ну да. Надоели вы мне все, ходишь тут, уговариваешь каждого. Характеристики не растут, лут не падает. Надо выходить из сна, надоел он мне.

— А не могли бы вы, господин начальник убрать вот эту штуку туда, откуда вы ее достали и спокойно поговорить со мной по вопросу, по которому вы сюда пришли? Ведь у вас ко мне был какой-то вопрос?

— Вопрос был, но во снах, обычно, все вопросы решаются гораздо быстрее, а здесь, что-то все очень медленно.

— То есть вы спите? Ну хорошо, как вам будет угодно. Итак, милостивый государь, какой у вас вопрос? — хозяин кабинета пытался сохранять спокойствие на лице и доброжелательную улыбку, но глаза его постоянно косились на металлический предмет в форме бутылки, что я продолжал вертеть в руках.

— Меня интересует, каким образом продукты со склада купца Пыжикова оказались на вашем складе.

— Так вот же, приказчик Ефрема Автандиловича у стены стоит, Ильюха который. Он у меня, стервец, третьего дня был и обо всем договаривался по поставке харчей со склада Пыжикова. Они и аванс получили, шесть тысяч рублей…

— Кто, простите?

— Что кто?

— Кто аванс получил? Вы сказали они? Или это вы приказчика Соловьева, как государя, на вы кличите?

— Ильюшка Соловьев никто и звать его никак, таких как он в базарный день полушка за пучок. А был он с кем-то из судейской публики, молодой такой, вертлявый молодчик.

— Ты с кем позавчера здесь был лишенец? — я повернулся к понурившемуся Соловьеву.

— Ошибается, почтенный. Один я был, а этот человек просто со мной вместе зашел. Я его впервые видел, думал, что он ваш знакомый, Сил Силыч.

Я в недоумении уставился на предпринимателя:

— Но как же?! — Сил Силыч, судя по лицу, силился вспомнить, произошедшую два дня назад, встречу: — Я был абсолютно уверен…

— Соловьев, как выглядел этот тип?

— Да не помню я, не присматривался я к нему. Не мой это знакомец…

— Сил Силыч, как выглядел этот человек? Это очень важно!

— Так откуда мне знать, милостивец, как он выглядел? Выглядел как присяжный поверенный, натуральный выжига. Да и в чем дело? Найдите его, да и любуйтесь сколько хотите.

— И каким образом вы мне предлагаете его найти? — я начал злиться.

— Да успокойтесь так, не волнуйтесь напрасно, господин начальник. Я вам сейчас помогу — предприниматель зашарил рукой в ящике стола: — Вот же! Хорошо помню, что сюда положил.

Кусок белого картона, оказавшийся у меня в ладони, не поражал изяществом исполнения. Я бы сказал, что это подобие визитной карточки кто-то отрезал не специальной гильотиной, а вручную, с помощью ножниц. На матовой белой поверхности красивым, каллиграфическим почерком кто-то начертал «Помощник присяжного поверенного при Петроградском окружном суде Котов Петр Степанович» и даже какой-то адрес на Литейном проспекте был указан внизу.

— Вы издеваетесь, милейший?

— Что вы! Никто над вами не издевается! — Сил Силыч испуганно замахал руками, косясь на гранату, которой я, в гневе, чуть ударил по столешнице: — Эту карточку третьего дня вручил мне тот молодой человек, который, и я настаиваю на этом, пришел ко мне вместе с приказчиком Соловьевым.

— Извините меня за мою вспышку, но вам все-таки придется вспомнить, как выглядел этот поверенный.

— Хорошо-хорошо, как вам будет угодно. — Кудашов не был готов спорить со мной ни по какому поводу.

Из объяснения, написанного Силантьием Силантьевичем Кудашовым, предпринимателем, самолично (я писать не мог, у меня руки были заняты), выходило, что молодой человек, по странному стечению обстоятельств — мой полный тезка, на меня не похож — слишком изящен, с мелкими чертами лица, волосы темные, волнистые, небольшие бакенбарды и усики, глаза напротив — голубые, лицом чист. Из одежды выделялся красный галстук — бабочка.

— И они точно вместе были! — толстый палец Сил Силыча ткнулся в сторону стоящего у стенки, с видом лорда Байрона в изгнании, приказчика Соловьева: — Этот мне про сортамент провизии перечислял, а сутяжник все по расчету суетился, чтобы значит, при погрузки расчет полный происходил. И вчера мой работник выплатил из кассы приказчику Соловьеву шесть тысяч рублей ассигнациями.

— Вы, уважаемый Сил Силыч, больше на склад никого не отправляйте. Хозяин торгового дома Пыжиков умер и умер очень нехорошо. Умирал очень долго. А, перед тем, как его убить, его пытали. Я не буду требовать с вас вернуть продукты, которые, я уверен, вы с большой выгодой приобрели…

— Да какая большая выгода? — лицо Кудашова стало настолько честным, что я понял, что торговец врет как сивый мерин: — От силы пятую часть скинули мне эти архаровцы за срочность. Я же за три дня склад обещал весь скупить. Жалко, вчера у меня подвод не было, только один раз получилось съездить…

— Ну вы меня поняли. Не надо больше туда людей посылать. Пошли, подозреваемый. — я дернул за воротник Соловьева, помахал Кудашову на прощание гранатой и вышел из кабинета владельца магазина.

— Так, бойцы, едем назад, на склад. — я усадил Соловьева рядом с собой и, на всякий случай прижал к его пояснице ствол «маузера»: — Бежать не думай, стреляю сразу.

Инвалиды попрыгали на подводу и Звездочка, недовольно фыркнув на эту толпу бездельников, весело рассевшихся со своими железками, бодро потянула экипаж по подтаявшей мостовой.

— Эй, эй! Стой! — за телегой бежал и орал, так что оборачивались люди, старший приказчик Пономарев.

— Останови. — дал я команду Тимофею, и возчик натянул вожжи, гаркнув: — Тпру, стой, холера!

— Что хотели, любезный?

Пономарев постоял с минуту, навалившись на край телеги и пытаясь отдышаться, потом поднял на меня слезящиеся глаза:

— Ваше родие, как бы нам винтовки вернуть, что вы от нас отобрали?

— Так нет никаких препятствий. Приходите к нам в милицию, приносите документы, подтверждающие законность приобретение длинноствольного оружия или разрешение полиции на их хранение, и сразу же получите обратно ваши стволы.

— Понятно! — старший приказчик безнадежно махнул рукой: — Проще новые купить.

Я развел руками, в жесте «Хозяин барин» и дал Тимофею команду трогаться.

Глеб Михайлов по кличке «Козюля» и Ифраим Михельсон, по кличке «Песя», лежали на, прогревшейся под редким мартовским солнцем, крыше пакгауза компании «Ефим Шифрин и сыновья» и издалека наблюдали за суетой возле склада Торгового дома купца Пыжикова. Шестнадцатилетние недоросли входили в банду дезертира Арсения Зверева, по кличке Зверь. В преступное сообщество входило почти три десятка человек, или беглецов с опостылевшей воинской службы, или, напротив, детей селян, что, вместо того, чтобы по повестке прийти на призывной пункт, подались в недалекий город с целью затеряться и пересидеть мутное военное время. Банда Зверя специализировалась на хлебных эшелонах, идущих со всех сторон в столицу империи, чтобы накормить два с половиной миллиона столичных жителей.

Зерно сбывали «крепким хозяевам» из числа родственников и кумовьев сельских членов банды, что с радостью подгоняли свои многочисленные розвальни до железной дороги, принимая похищенные продукты по системе «Самовывоза». Когда не было заказов на эшелоны, банда занималась квартирными разбоями, а тут уже не было равных Песе и Козюле. Худенькие, прилично выглядевшие подростки, за копеечку, подряжались на рынке донести тяжелые корзины с покупками кухаркам из богатых домов, любезно заносили продукты в дом, а следом за малолетками в квартиру вваливалась банда, в течение нескольких минут вынося из жилища все ценное. Частенько налеты кончались для хозяев квартир очень плохо. Зверь был человек настроения, и что он будет делать в следующую минуту, не знали даже самые близкие люди.

Вывоз ценного со склада Пыжикова был заработком случайным. Просто, пару дней назад, в трактире, где обедал Зверь со своей пристяжью, подошел молодой человек, передал привет от общих знакомых и попросил помощи в одном пустяковом деле — убить владельца склада и парой-тройкой человек подстраховать сделку на предмет выполнения обязательств перед молодым человеком со стороны его контрагентов.

Купец отправился отчитываться по своим земным делам в небесную канцелярию, правда, перед тем, как его застрелить, Немой, Бес и Рязань, по заданию Зверя, с пристрастием спросили его по остальному, уже не нужному купцу, имуществу. Потом работники с большой дороги помогали загружать прибывшие к складу телеги, получив от молодого выгодоприобретателя все оговоренные деньги, включая премию за помощь в погрузке. А потом случилась неприятность.

Со слов Беса, в склад ввалилась какая-то банда уродов, ряженных солдатами, что косили под какую-то полицию, но как-то по-другому звучащую. Обезоружив всех присутствующих, эта банда перехватила прибывшие от контрагента телеги и на них уехала на разборку с их хозяевами, оставив караулить бандитов двух человек.

— А это, Зверь, какие-то телки. — захлебываясь от восторга, тараторил Бес: — Я сначала пить попросил, и пока к бачку ходил, со стола ножик утащил. Потом до ветру попросился, и там одного караульщика подрезал. А второму, безногому, я, чтобы впредь наука была, подловил, когда он своего напарника искать выбежал со склада, и вторую ногу сломал, а потом еще и деревяшку его оторвал, чтобы он совсем безногим стал.

Дружное ржание, толпящихся вокруг, бандитов показало, что тонкий юмор Беса оценили все.

— Молодец, Бес. — Зверь одобрительно хлопнул по плечу своего ближника: — Теперь, я считаю, что склад мы должны забрать себе, ибо не хрен…

И теперь наводчики банды, Козюля и Песя, смотрели с безопасного расстояния, за обстановкой вокруг склада. А обстановка там была, как сказал бы прибившийся к банде Студент, предельно нервная, граничащая с паникой.

Десяток инвалидов суетился возле склада, вытаскивая и затаскиваем какие-то мешки и коробки, под панические крики стоящего у телеги мужчины, одетого в теплую бекешу и кубанку, с маузером в деревянной кобуре на боку. Наконец, суета улеглась, несколько инвалидов в солдатской форме уселись на телегу, ощетинившись во все стороны стволами винтовок и револьверов, а начальник в меховой бекеше, которого сегодня очень похоже изображал Миша Лопухов, что-то долго орал двум, вытянувшимся перед ним, солдатикам, махая перед их носом своим огромным пистолетом, после чего, запрыгнул на телегу, и эта компания очень быстро укатила. Двое оставшихся у склада калек, о чем-то взволнованно переговаривались, бросая по сторонам испуганные взгляды, а когда на город навалились вечерние сумерки, повесили на ворота большой висячий замок и, не оглядываясь, побежали, по мере сил, в сторону Николаевского вокзала.

— Не, ты понял! — Козюля возбужденно стукнул Песю по затылку, так что с того слетел и покатился к краю крыши, старый, облезлый картуз:

— Они все дристанули и сбежали! Бежи давай к пахану и скажи, что на складе никого нет.

Песя поймал катящийся картуз, но решил, ввиду срочности новостей, разобраться с Козюлей позже, солидно достал из кармана револьвер «Вельдог», которым он разжился во время погрома Арсенала, и спрыгнул с крыши.

До того, как ехать на инспирированное мной собрание жителей Адмиралтейской части столицы, я попросил Тимофея доставить меня к букинистической лавке.

Добрый день! — Поприветствовал меня однорукий хозяин: — Давненько вы не заходили. Вы хотите забрать своё имущество?

— Даже не надейтесь, уважаемый Платон Иннокентьевич! Я прибыл к вам, чтобы навеки поселиться…

Глядя, как на глазах бледнеет лицо хозяина, я не выдержал и рассмеялся:

— Простите меня за неудачную шутку Платон Иннокентьевич. Никаких дурных мыслей относительно вас, вашего семейства и вашей недвижимости, в голове у меня нет. От вас я съеду не позже оговоренного нами срока, а может быть и раньше. А сегодня я пришёл к вам, чтобы сделать предложение, от которого вы не сможете отказаться. Я вижу, что покупателей у вас, по-прежнему не очень много. Потому я предлагаю вам перейти работать на меня. Может быть, предложенная мной работа не самая высокооплачиваемая, но она вам будет по плечу, я уверен в этом.

Кроме того, — я многозначительно уставился в испуганные глаза букиниста: — я точно знаю, что в ближайшее время вопрос денежного содержания будет не настолько важен, так как новое правительство начнет выпускать много необеспеченных ничем денег. И важным для сотрудника станет наличие продуктового пайка. А я намерен в ближайшее время решить вопрос и по должностным окладам, согласна штатного расписания, и по пайкам. А до решения этого вопроса на уровне города, паёк и денежное содержание я буду обеспечивать из собственных средств. Соглашайтесь, Платон Иннокентьевич, вот ей-Богу, не пожалеете! Вы, всё равно, ничего не теряете, согласившись на мои условия.

Мой визави помолчал, глядя в окно, подумал пару секунд, после чего ответил:

— Хорошо, Петр Степанович, допустим, я соглашусь. В конце концов, в лавке меня смогут подменит жена или старший ребенок, посетителей действительно, совсем немного. Но, чем я должен заниматься у вас исходя из моего печального положения? У однорукого калеки не так много возможностей.

— Как я вам уже сказал, уважаемый Платон Иннокентьевич, вы будете заниматься организационной и письменной работой, которой очень много, а должность ваша будет называться ответственный секретарь или начальник канцелярии. Мне всё равно, поэтому выбор названия должности за вами.

— Хорошо, я согласен! — мой арендодатель стал взволнованно поправлять свою одежду единственной рукой: — Когда и куда нужно прибыть на службу?

— А вот прямо сейчас мы и направимся на первое задание! — я дружески хлопнул букиниста по плечу: — Прямо сейчас одевайтесь и поедем на очень ответственное мероприятия. Да ещё, если есть такая возможность, прихватите с собой несколько химических карандашей и какую-нибудь чистую и толстую амбарную книгу, которую подпишите на лицевой странице…

Я задумался:

— Ну, например, назовём ее журналом основополагающих документов. Одевайтесь, уважаемый Платон Иннокентьевич… Времени у нас очень мало.

Тимофей — молодец, привёз нас очень быстро, к началу собрания мы успели. Народу собралось очень много, гораздо больше, чем я планировал и вызывал по повесткам силами вооруженной инвалидной команды. Вкусив кусочек революционной демократии, народ приохотился к общественной жизни и пока подобные мероприятия, а я обозвал его народным сходом, посещал охотно.

Тимофей подкатил телегу к плотно сбившимся людям и развернул телегу, вызвав недовольный ропот со стороны публики. Я встал на телегу, почти как Ленин на броневик, и обратился к собравшейся толпе:

— Товарищи! Товарищи и господа, кому как нравится, так как теперь мы живём в истины демократической в стране, то любое обращение имеет место. Предлагаю считать народный сход жителей Адмиралтейской части города Санкт-Петербурга открытым. До начала схода нам необходимо…

Я долго не мудрствовал и действовал по правилам общего собрания членов гаражно-строительного кооператива, назначив себя председателем, а Платона Иннокентьевича обязал вести протокол схода. Членов счетной комиссии назначил тоже я, ориентируясь на внешнюю благообразность окруживших меня жителей района. Народ балдел, им пока было интересно. Закончив с формальностями, я перешел к главному…

— Сограждане! Великая Февральская революция… — я чуть не озвучил, намертво вбитые в мозг на занятиях по «Истории партии» ленинские строки о большевиках, которые долго говорили о необходимости, но сумел вовремя поправиться: — за которую боролись все мы, свершилась! Ура, товарищи! Теперь, товарищи, когда источником власти в нашей стране является народ, то есть, все мы вместе и, каждый поодиночке, мы должны жить по-новому, громко заявить о своем праве самим выбирать, как нам жить дальше. Сограждане! Тысячелетнее самодержавие пало, буквально за несколько дней, показал свою неспособность руководить стороной в условиях политического кризиса. Власть царя рухнула в одночасье, потому как бывший император потерял легитимность, то есть, поддержку со стороны гражданского общества, поддержку жителей столицы и всей страны.

И теперь, перед всеми нами, встали ежедневные насущные проблемы- накормить себя и своих детей, обогреть свои жилища, и чувствовать себя в безопасности, как на улице, так и дома. И это, сейчас главное, самое необходимое для каждого. В этом нуждаются все, что князь в бобровой шубе, что живёт на втором этаже в многокомнатной квартире с видом на Невский, что тётка Меланья, которая ютится в подвале, носит штопанное пальто, которое она купила с рук на «толкучке», а на пятерых её детей имеется всего две пары старых ботинок. Как вы знаете, тюрьму Кресты и Литовский тюремный замок разбили и сожгли, полицию разогнали, вместе с политическими заключёнными на свободу вышли тысячи уголовных, грабителей, разбойников, убийц и насильников. Преступники привыкли сытно жрать и сладко спать, но, так как к честному труду они неспособны, то, прихватив свои ножи, топоры и пистолеты, они уже сегодня выйдут охотиться на вас. Если Меланью зарежут в подворотне, за медный пятачок, ведь у нее денег больше нет, то князя зарубят уже топором, прямо у него в кабинете, предварительно отрубив ему пальцы, чтобы он рассказал, где прячет свои сотни или тысячи рублей.

Я обвел взглядом угрюмо молчащую толпу и продолжил:

— Позавчера, возле Николаевской железной дороги, застрелили моего хорошего знакомого, купца второй гильдии Пыжикова. Прежде чем его убить, его долго пытали, после чего бандиты захватили его склад и стали вывозить оттуда продукты, подогнав несколько телег. Мне пришлось вмешаться в это безобразие, и сейчас, расстрелянная по приговору судьи Дредда, двадцать членов банды лежат, для общего обозрения, на пересечении Невского и набережной Фонтанки.

Господа, что заседают в Таврическом дворце, новые наши властители, считают, что главное сделано — власть от царя перешла к ним. Сейчас они делят министерские и прочие посты, потом будут убеждать наших союзников, что мы продолжим воевать против Германии до победного конца. До ежедневных нужд простого человека очередь дойдет еще очень нескоро. Нашими нуждами они займутся ближе к выборам в Учредительное собрание, когда каждый из них будут драть глотки, выступая на митингах или перед газетчиками, чтобы доказать, что он лично и его партия — самые лучшие. Но, нам, здесь собравшимся, до лета еще надо будет дожить. Сейчас, сегодня, когда машина царизма рухнула, у нас есть возможность взять обеспечение правопорядка в свои руки.

В Америке, где я бывал, есть хорошая традиция — народ сам, раз несколько лет, выбирает начальника полиции, который называется шерифом. Если он плохо выполняет свою работу, в следующий раз его не изберут. Шериф сам решает, без оглядки на верховную власть, сколько нужно полицейских, чтобы обеспечить спокойствие граждан на своей территории. Сейчас, в Таврическом дворце, где сидят новые руководители страны, очень много марксистов. Маркс и его товарищ Энгельс в своих работах писали, что постепенно армия и полиция будут исчезать, а вместо них придёт всеобщее вооружение народа, которое они назвали милицией. На рабочих заставах уже созданы отряды милиции. Рабочие создали их сами, без оглядки на разрешение правительства, получили оружие и теперь сами охраняют свои кварталы. Туда теперь не суются ни пьяный солдаты, ни одуревший от кокаина матросы, ни уголовники. А куда пойдут эти вооружённый люди, если их не пускают на рабочие окраины? Правильно, граждане! Они пойдут к вам, и очень скоро вас будут грабить и убивать прямо здесь, среди бела дня, при всём честном народе…

Тут произошло непредвиденное. Честное слово, если бы я был режиссёром общественных праздников, и то не смог бы придумать сценарий более выигрышно для себя. Из переулка, что располагался шагах в ста, от места проведения схода, донесся дикий визг, через минуту с криком «Убили», оттуда выбежала женщина в тёмном платке на голове и, пробежав несколько шагов, кубарем покатилась по булыжной мостовой. Чуть погодя, из того же переулка, вразвалочку вышли два персонажа, и, покосившись на замолчавшую в изумлении толпу, неторопливо пошли в сторону Московского проспекта.

— Никто не расходится, товарищи, я скоро вернусь, — Я улегся на телеге и толкнул в бок растерянного, как и все, Тимофея:

— Быстро догоняем тех двоих, погоняй, живо.

Звёздочка неторопливо тронулась вслед за удаляющимися типами, а я улёгся на телегу, спрятавшись за спину возчика, наблюдаю за жуликами одним глазом. То, что это, одуревшие от безнаказанности, мелкие грабители, я, ни сколько, не сомневался. Гопота, что при Иване Грозном, что при Ельцине, ведёт себя примерно одинаково.

Мы неуклонно догоняли двух, весело галдящий что-то свое, парней. Когда нам с Тимофеем оставалась проехать всего метров двадцать, чтобы поравняться с нашей целью, один из них, что-то почувствовав, обернулся и увидел меня, приподнявшегося и готового к прыжку с телеги. Что-то крикнув, парень толкнул напарника, и они бросились к ближайшим воротам, стремясь уйти проходными дворами. На мою удачу, ворота были заперты. Безнадёжно потолкав чугунные решетки ворот и калитки, потеряв на этом пару секунд, парня бросились вдоль по набережной, один, старался держаться левее, в надежде убежать по, уже близкому Измайловскому мосту, переброшенному через Фонтанку. Второй же, бежал по краю тротуара, имея намерение свернуть направо, в сторону Садовой. До пересечения с Измайловским проспектом, где мне пришлось бы выбирать, за каким из двух «зайцев» гнаться, оставалось всего два десятка шагов.

— Тарань! — в отчаяние крикнул я, уже не надеясь ни на что, но тут Тимофей сумел меня удивить. Левого типа он, как кеглю, снёс краем телеги, так что парень, с криком закувыркался по щербатым булыжникам. Второго жулика возчик перетянул кнутом где-то в районе бедер, так что он запутался в собственных ногах и упал к фасаду здания.

Тпру! — мой водитель кобылы, изо всех сил натянул вожжи так, что Звёздочка пошла юзом, скрежеща подковами по камням и оглашая окрестности возмущенным ржанием.

Я спрыгнул телеги и подошёл к телу, сбитому транспортным средством на проезжей части. Парень жалобно скулил и попыток подняться не делал. — Молодец Тимофей! Если хочешь, в награду, пересажу тебя на бричку! — я хлопнул возчика по плечу и тут же навалился на него, пригибая к земле с вырвавшимся из меня, испуганным криком: — Ложись!

Тип, сбитый с ног ударом кнута, лежа, опираясь спиной на фасад здания, вытащил из засаленного бушлата пистолет и деловито целился в нас. Я, уронив Тимофея на землю, сам скрючился за колесом телеги, которое являлось хреновым укрытием от пули. Но, вместо ожидаемого хлопка выстрела и удара в плечо или бок, раздался лишь металлический щелчок, потом ещё один, и ещё…

Я осторожно выглянул и увидел, что стрелок растерянно вертит пистолет перед своим носом. Обнаружив меня, мой противник, рябой парень лет двадцати, уже сильно потасканный, с опухший физиономией, снова направил на меня ствол пистолета, двумя большими пальцами оттягивая назад курок и снова нажимая на спуск. Грянул выстрел, зазвенел металл, одновременно раздался дикий вопль. Выл стрелок, катаясь по тротуару, поджав под себя руки, а рядом с ним блестел брошенный пистолет. Несмотря на слёзные мольбы задержанных поскорее отвести их к доктору, сначала они были связаны верёвкой, найденной в телеге у запасливого Тимофея, после чего подвергнуты тщательному обыску. И лишь потом, тому, что скуля, нянчил полуоторванные, опухшие большие пальцы обеих рук, я перемотал кровоточащие кисти, истратив на бандита еще один перевязочный пакет. Очевидно, неопытный горе-стрелок, ставя курок на боевой взвод, оставил их не пути мчащегося назад, под воздействием порохового заряда, массивного затвора.

— Обращаться умеешь? — я протянул Тимофею пахнущий порохом «Браунинг», поднятый с тротуара.

— Ага! — взрослый мужик с детской улыбкой на лице, выхватил у меня оружие и спрятал в кармане полушубка.

— Давай, в телегу этих забросим и обратно, сход надо заканчивать.

Когда мы лихо развернули наш тарантас перед замолчавшей при нашем появлении толпой, все, внезапно, замолчали. Явно, что что-то случилось. Судя по всему, пока мы гонялись за грабителями, кто-то успел сбегать на перекресток Фонтанки и Невского, полюбоваться на выложенные на мостовую двадцать тел ликвидированных бандитов. Женщина, что выпала из переулка, теперь выла, сидя на холодных камнях, склонившись над недвижимым телом пожилого мужчины, одетого в поношенный, серый армяк. Лицо мужчины застыло в кривой улыбке, ветер шевелил еще живые, седые волосы.

Я подошел к рыдающей женщине, рывком поднял ее с земли.

— Что у вас случилось?

— Мы с мужем все имущество продали, собрались ехать к его родне, в деревню, под Псков. Вышли со двора, чтобы на вокзал идти, а тут двое подскакивают. Один спрашивает — ты Пров Исаков? Муж отвечает, что он Исаков и есть. Тогда тот нож из-за голенища достает, и мужа моего два раза ножом в живот ударил. Я в крик, а меня второй по голове кулаком ударил, я и сомлела, больше ничего не помню. Очухалась, а перед мной Проша мой лежит не живой! — женщина скривила некрасивое лицо и снова завыла.

— Подожди, денег сколько было в мужа?

— Сто семьдесят рублей ассигнациями, барин.

Я достал из кармана бекеши цилиндрик перемотанных суровой ниткой купюр, обнаруженный у одного из бандитов.

— Твое?

— Мое, кормилец! — женщина перестала скулить, утерла слезы рукавом кацавейки с протертым на рукавах меховым обшлагом и потянулась за деньгами.

— Эй, ты, как тебя там…офицерик! — подал голос сбитый телегой тип: — Ты наши деньги чего раздавать удумал? Ты давай нам деньги взад верни, и к доктору вези. А не то вечером наша кодла тебе чик-чик сделает.

— Сколько здесь денег? — я повернулся к говорливому жулику.

— Да скоко бы не было, все наши! Деньги взад вертай и поехали до доктора.

Я разорвал нитку и пересчитал денежные средства. Было их сто семьдесят два рубля.

— Вас как зовут? Анфиса прозывают.

— Кого? Меня? — баба опешила: — Меня Исакова.

— Это эти убили вашего мужа?

Женщина молча кивнула головой, после чего угрозы со стороны осмелевшего бандита посыпались на ее голову.

— Что делать по дому умеете?

Женщина невесело усмехнулась:

— А что должна уметь делать справная мужнина жена? Все, барин, умею делать.

— Вот ваши деньги. Если работа нужно, завтра поутру приходите по адресу — я назвал квартиру бывшей шпионской явки, отдал ей деньги, после чего влез на телегу, ненароком задев больной бок, все еще сквернословящего и пугающего меня, бандита.

— Извините за задержку товарищи. Продолжим. Итак, я предлагаю, записать в протокол следующее решение схода.

Первое — организовать на территории Адмиралтейской части города Санкт-Петербург, Адмиралтейский отдел народной милиции.

Второе — избрать на должность начальника Адмиралтейского отдела народной милиции Котова Петра Степановича.

Котову П. С. в течение двух месяцев: Набрать необходимый штат сотрудников.

Организовать несение сотрудниками народной милиции дежурство и патрулирование, с целью пресечения противоправных действий на территории Адмиралтейской части.

Разработать необходимые для повседневной деятельности народной милиции нормативные документы.

Способствовать возобновлению розничной торговле на территории Адмиралтейской части.

Последний пункт был встречен всеобщим одобрением.

— Платон Иннокентьевич, записывать успеваешь? — угу, торопливо буркнул он, водя карандашом по строкам. Два трущихся рядом журналиста, приглашенные мной и старательно записывающие что-то в свои записные книжки, успокоительно взглянули на меня, мол, у нас все в ажуре.

5) Истребовать от Правительства и Исполнительного комитета постановки сотрудников народной милиции на продуктовое, денежное, вещевое и огневое довольствие.

И последний пункт, товарищи. Котову Петру Степановичу ровно через два месяца организовать проведения аналогичного народного схода, на котором заслушать доклад товарища Котова Петра Степановича о проделанной им работе и поставить на голосование вопрос об избрании Котова Петра Степановича начальником отдела народной милиции по Адмиралтейской части сроком на два года. Кто за…

— Позвольте! — зычно вопя, из толпы, расталкивая людей, выбирался какой-то чиновник в форменном пальто и фуражке: — Я не позволю!

— Что вы не позволите? — я протянул человеку руку: — Взбирайтесь сюда, чтобы вас все слышали. Так что вы не позволите?

— Я не позволю и все. — гордо вскинул лицо к небу чиновный чин.

— Все? — я рукой стал подталкивать чинушу к краю телеги.

— Нет, не все! — человек в зеленом пальто сбросил мою руку сплеча: — А вот в газете «Копейка» опубликована статья за подписью Порываева. Там газетчик пишет, что уважаемого купца второй гильдии Пыжикова, из корыстного интереса, убил его знакомый, известный в городе под именем Котов Петр Степанович. А в настоящее время оный Котов распродает по бросовым ценам товары несчастного купца, оставив его вдову и дочь без копейки за душой.

— Представьтесь, пожалуйста! — я, как можно ласковей, улыбнулся чинуше.

— А что, будете угрожать моей семье? — вскинулся похожий на боевого воробья, нелепый человек.

— Напротив.

— Секретарь окружного акцизного управления губернский секретарь Титов Савелий Ефимович.

— Савелий Ефимович, раз вы такой бесстрашный человек, прочитайте, пожалуйста, вот этот документ. — я протянул чиновнику лист с протоколом допроса Сил Силыча:

— Только, будте любезны, громко и четко все зачитайте.

Смерив меня уничижительным взглядом, губернский секретарь вытянул перед собой руку с протоколом, и зычно, как средневековый глашатай, стал зачитывать текст с показаниями купца.

— Как видите, уважаемые сограждане, конкретный предприниматель, которому пытались по-быстрому скинуть товар моего покойного знакомого, дает показания, что человек, договаривающийся с ним об этой сделке и получивший часть денег, назвавшийся мной, внешне на меня совсем не похож. У кого еще остались ко мне вопросы, по данному делу? Нет? Ну тогда предлагаю перейти к голосованию. Кто за мое предложение, прошу поднять руки. Счетчики, считайте, пожалуйста.

Через десять минут были подведены итоги открытого голосования. За мое предложение проголосовало триста сорок два человека, против одиннадцать, воздержавшихся не было.

Пока члены счетной комиссии оформляли протокол и подписывались, я продолжил.

— Товарища, разрешите мне, как избранному начальнику народной милиции сделать пару объявлений.

Первое — народная милиция Адмиралтейской части Санкт-Петербурга объявляет дополнительный набор сотрудников. Предпочтение будет сделано в пользу людей, умеющих обращаться с оружием. Физические недостатки препятствием для зачисления не являются, все будет решаться на собеседовании. Собеседование будет проводиться в нашей штаб-квартире, адрес ее местонахождения и записаться на прием, можно будет у ответственного секретаря.

И еще одно — возле здания народной милиции будет висеть особый почтовый ящик. Ежедневно я лично буду доставать оттуда корреспонденцию. Если кто-то хочет пожаловаться на любое лицо, ваша жалоба будет рассмотрена мной лично и по ней будет принято решение. Если в бумаге вы попросите сохранить ваше имя в тайне, оно будет сохранено в тайне. Вы можете писать мне о любых преступлениях и злоупотреблениях, я постараюсь помочь каждому. А теперь предлагаю считать сход закрытым, у меня очень много работы.

— Что, гражданин начальник, на квартиру едем? — обернулся ко мне Тимофей, когда мы отъехали от все еще что-то бурно обсуждавшей массы людей.

— Нет, у нас еще один адрес для посещения — дворец великой княжны Ксении, на набережной реки Мойка. Давай, правь туда.

— С этими, что делать будем? — Тимофей кивнул на лежащих в телеге уголовных. С того момента, как в кармане у возчика появился пистолет, он стал значительно бойчее.

— Пусть поживут пока. Сегодня или завтра в какую ни будь тюрьму сдадим.

— Слышь, ты, фраер позорный. — повернул ко мне свою бледную физиономию гопник «почти без пальцев»: — Ты за мое увечье ответишь, я им скажу, и они тебя потеряют…

Его наезды я оставил без внимания, потом мы вспомним все.

— Ваше благородие, а там, на Мойке что?

— Домик интересный. Ты просто двигайся мимо медленно и все, после чего домой поедем.

Дворец великой княжны Ксении представлял собой симпатичный, трехэтажный особняк, построенный в стиле эклектика, с фасада здания доминировала широкая лестница, двумя рукавами ведущая к главному входу великокняжеского дворца. Сейчас там толпились и что-то громко обсуждали какие-то люди, из открытого окна первого этажа торчал раструб патефона, что издавал трудноразличимую, пронизанную шипящими звуками, мелодию. Над входом во дворец был прибит к стене транспарант, где на черной тряпке белыми буквами было выведено «мы враги государства».

Стоящие у тротуара, перед дворцом, небольшой отряд моряков с винтовками, проводил меня пристальными взглядами, но ничего не сказали, мы с Тимофеем тоже постарались не задерживаться в этом опасном месте.

Во дворе нашей штаб-квартиры меня ожидал десяток человек, желающих поступить на службу. К сожалению, половина из них была гимназистами или учащимися реальных училищ, с горящими глазами и поголовно вооруженные разнообразными револьверами, правда, у двоих не было патрон. Остальные были отставными солдатами, уволенными из Императорской армии по ранению, но конечности отсутствовали только у двоих. Трое были относительно целыми, только у одного из них, артиллериста лицо было настолько обезображено, что он носил все время гуттаперчевую маску.

Солдат я передал вахмистру, школяров пообещал записать в специальный отряд юных оперативников, но при условии предоставления письменного разрешения от родителей.

— Ну а на сегодня, господа, вам будет предоставлена возможность пройти проверку физической готовности в службе. Через два часа жду вас здесь. Если у кого есть военная форма, желательно солдатская, хотя бы шинель и папаха, и он случайно явится в ней, это будет для кандидатов существенным плюсом.

Связанных бандитов препроводили в кладовую, где маялся в одиночестве Илья Соловьев, велел поставить им там старое ведро и без меня дверь не открывать.

Попив чаю с руководством отдела, куда вошли вахмистр и ответственный секретарь, мы приступили к обсуждению планов на будущее.

— Сегодня вечером еду в казармы егерского полка, за оружием. Товарищ Куценко, ты едешь со мной, поможешь проверить, чтобы нам ерунду не подсунули за наши деньги. А завтра у нас большое дело. Хочу переехать в помещение попросторнее.

— Куда? — живо заинтересовались мои визави.

— Дворец гражданки Ксении Романовой. Но есть сложность. Хозяйка-то с мужем в Крым уехала, а в оставленную без хозяйского пригляда хату какая-то шантрапа заселилась. Подозреваю, что анархисты, судя по лозунгам. Их там человек сто, на первый взгляд. Что думаете?

— Анархисты нас к себе пустят? — осторожно спросил ответственный секретарь Платон Иннокентьевич.

— Конечно, нет. А зачем им нас к себе пускать?

— Тогда как, Петр Степанович?

— Пока думаю, надеюсь, что завтра утром, весь план у меня в голове сложится, и я его смогу рассказать. А сейчас отправте пару ребят в ближайшие аптеки. Мне надо, чтоб было закуплено много селитры и немного горчицы.

Раздав задания, я приступил к проведению допросов.

Первого бандита я лично достал из кладовой и отвел в ванную комнату, где посреди широкого помещения стояли стол с двумя табуретами и широкий березовый чурбак, придавленный ржавым топором сверху. У ножек ванны лежал и злобно щерился, покрытый рубцами шрамов, страшный как черт, Треф.

— Садись. — я подтолкнул к табурету молодого бандита с, перемотанными бинтами, кистями рук: — Фамилия, имя, год рождения, место жительства.

— А не пойти ли тебе начальник на хер? — недобро ощерился осмелевший бандит: — Когда доктор будет? Когда жрать дадите? Давай, вези в Кресты или еще куда…

— Так, некуда тебя везти, любезный. Твои коллеги все тюрьмы расформировали…

— Чего?

— Я говорю, что все тюрьмы разгромили бандиты вроде тебя.

— А, ну так и есть. Мы, когда революционеры Литовский замок громили, туда красного петуха пустили. Ну и надзирателей, когда те разбегатся стали, немного ножиками пощекотали. Так что, ваше благородие, некуда вам меня девать… — бандит, радостно улыбаясь, издевательски развел руки в стороны: — Ты же меня, все равно, выпустишь, куда ты денешься. А потом, ваше благородие, ходи и оглядывайся. Наш пахан сказал, что сейчас всех легавых надо, как вшей, повывести, чтобы больше не было вас. И тогда уже фартовые вздохнут спокойно.

— Жаль только, что в эту пору прекрасную, жить не придётся ни мне, ни тебе — продекламировал я Некрасова.

— Чего?

— Я говорю, что ты до этой поры не доживешь.

— Что это я не доживу? Я еще молодой, поживу еще. А вот с тобой…

— То, что со мной будет, ты решать точно не будешь. А вот с тобой все просто. Тебя расстреляют завтра. Будешь свои данные говорить, или как безродного тебя закопать?

— Ты меня, лягаш, не пугай. Нет у тебя прав меня жизни лишать. Сам за это на каторгу пойдешь, а ужо тебя там ребята встретят.

— Права нет, а возможность есть. Ты, думаешь, что тебе можно людей резать, почем зря, а я буду с тобой возится? Сказал, завтра расстреляю, значит расстреляю.

— Что-то ты на легаша не сильно похож. Ты какой-то фуфел. Настоящий легавый меня бы табачком угостил, чаем с сахаром или баранкой, и спрашивал, под кем я хожу, где наша хаза.

— Мне это неинтересно. Я сейчас тебя ликвидирую, на куски порублю, тебе же все равно без рук жить незачем. Собаку твоим мясом покормлю и потом дам ему твой сапог понюхать. Вот Треф меня на вашу хазу и приведет…

— Треф. Слышал эту кличку. Вот это он и есть. Правда, Треф? Малыш, хороший пес.

Услышав свою кличку, пес пару раз махнул обрубком хвоста, не сводя с жулика плотоядного взгляда.

— Ну что? Расскажешь мне, что ни будь, интересное? А я тебе послабление за это сделаю.

— Да иди ты, скоморох хренов. Ты, наверное, раньше в балагане работал? Клоуны Бом и Бим?

— Парень, я тебе всю правду о твоем ближайшем будущем рассказал, а ты кобенишься. Завтра тебя расстреляют, ибо, с такой поганью, возиться я не хочу. Ты все равно человек уже конченный, тебя не перевоспитаешь. Ты лучше сегодня о Боге вспомни, попроси прощение у тех, кого погубил…

Жулик самозабвенно ржал, пока я вел его обратно в кладовую, эмоционально тряся перевязанными кистями. Смех его немного ослаб, когда я отобрал у каждого из них по одному сапогу, тщательно упаковав их в полотняные мешочки, что нашел на кухне. После того как я захлопнул дверь, строго указав вооруженного инвалиду, сидящему на табурете в коридоре, без меня кладовую не открывать, за полотном долго и напряженно о чем-то шушукались.

К пакгаузу на территории егерского полка наш маленький обоз прибыл с наступлением сумерек, когда офицерство, опасающееся оставаться на службе в вечернее время, уже покинуло территорию полка. Всех гимназистов я переодел во взятые у инвалидов шинели и шапки, двое ветеранов изображали вооруженный конвой, блестя в редких отсветах уличных фонарей блеском, примкнутых к винтовкам, штыков. Толпа болтающихся вокруг казарм солдат на наш маленький отряд не обратила никакого внимания, мы, переодетые в такие же шинели, сливались с многочисленной, многоголосой, но безликой толпой в форме. Увязавшийся за мной Треф, которому надоело сидеть в замкнутом пространстве квартиры, в обществе не любимых им солдат, гордо ехал на телеге, свысока поглядывая на идущих сзади гимназистов.

Гимназисты, вереща от восторга, ведь они попали на настоящий военный склад с оружием, таскали тяжеленые ящики. Вахмистр досконально проверял содержимое ящиков на соответствие моему списку. Я же отвел в сторонку блестящего, как золотой червонец, зауряд-прапорщика, который любовно гладил свою грудь в области сердца, где под толстым шинельным сукном грел его сердце конверт с иностранной валютой.

— Господин прапорщик, у меня к вам еще одна просьба, небольшая. Мне бы на несколько дней у вас получить три десятка противогазов.

Кладовщик выпучил на меня глаза:

— Зачем вам, ваше благородие, противогазы? И что значит на несколько дней?

— Да тут такая нелепица вышла. Обратился ко мне знакомый режиссер, хочет синему снять, про войну. И у него в одной сцене немцы проводят газовую атаку на наши позиции, а оттуда встают израненные и потравленные… — я рассказал, застывшему с открытым ртом, начальнику склада, краткий пересказ картины «Атаки мертвецов» и он проникся важностью момента, у прожженного тыловика даже глаза предательски заблестели.

— Ну раз такое дело, то, конечно, расстараюсь и дам вам двадцать пять масок Кумманта я вам на несколько дней дам. Только обязательно верните, ваше благородие.

— Все непременно верну, не сомневайтесь. Сколько я вам должен?

— Если на время и для благородного дела…Ничего не возьму. — и кладовщик, очевидно, чтобы избежать соблазна, спрятал ручки за спину.

— Может быть, пулемет вам в залог оставить? А когда маски возвращать буду, вы мне его вернете.

— Нет, благодарю вас, я вижу, что вы благородный человек и свое слово не нарушите.

— Вы тоже образец патриотизма и обладатель широчайшего кругозора, с пониманием важности киноискусства для воспитания самых широких слоев населения.

И два благородных и почти честных человека церемонно раскланялись.

Наконец, все оговоренное было погружено на телегу, влекомую недовольной Звездочкой, после чего мы двинулись в обратный путь. Инвалиды ехали на телеге, а гимназисты бодро шагали сзади, пытаясь отбывать шаг, но, все время, сбиваясь с ноги.

Я шел пешком, дердась рядом с телегой, скрипящей особенно громко, так как, вес закруженного на нее военного снаряжения и инвалидов превысил все допустимые нормы, когда в моей голове мелькнула неожиданная мысль.

— Владимир Николаевич! — я повернулся к вахмистру: — Вы до нашего расположения сами доберетесь?

— Конечно, Петр Степанович. Что-то случилось?

— Нет, Владимир Николаевич, блеснула одна мысль…

— Понимаю, дама…

— Что вы, господин вахмистр. Не поверите, но тоже игрушки для больших мальчиков.

До казарм лейб-гвардии Кирасирского полка мы с Трефом добирались больше часа. Когда мы вышли к улице Шпалерной, было уже совсем поздно, в окнах обывательских домов уже стали тушить огни.

В казармах кирасир порядка было чуть больше, чем, например, у егерей.

— Ты куда, пехоцкий?

— Я из Егерского полка, делегат. Мне к унтерам надо, где-то они у вас собираться должны.

— А ну, шагай за мной.

Военный запустил меня в трехэтажное здание казармы и зашагал по лестнице вверх, приглашающе махнул рукой.

Если ты был в одной казарме, то, считай, что побывал во всех. Большие залы, трехэтажные нары, кучи шинелей и шапок, сапоги с сохнущими портянками, гул голосов, тучи махорочного дыма и вонь от немытых тел, очередная каптерка, где, плотным кружком сидели унтера, окружив стол с немудрящей закуской.

Когда мы с Трефом, вслед за часовым, вошли в помещение, на нас, как огни прожекторов, скрестились с десяток сердитых взглядов.

— Что тут пехота позабыла? — из-за стола встал высокий, широкоплечий, вахмистр.

— Где пяхота? — пьяно завопил младший унтер, до этого блаженно спавший лицом на столе.

Он встал, развернулся в нашу сторону, и вдруг, бросив взгляд на ощерившегося в оскале Трефа, испуганно взмахнув руками, сделал два неуверенных шага назад, споткнулся о табуретку, после чего на пол полетели оба.

— Леха, что с тобой? — слабо барахтающегося на полу унтера подхватил десяток сильных рук и рывком, поставил на ноги.

— Тут эта! — Леха, не отрываясь, смотрел на рычащего добермана: — Собаку проверить надо!

— Да что случилось, то, Леха?

Только отведя унтера в сторону, его коллеги, на время забыв о нас с Трефом, с трудом выяснили, что Лехин кум, служивший во втором Московском полку, примерно десять дней назад попал в неприятную историю. Во время поиска контрреволюционеров, кум, в составе сводного отряда своего полка, нарвался на скандального господина. Что уж стало причиной скандала, кум не говорил, но господин достал пистолет и стал, довольно таки ловко, отстреливатся от, опешивших от его прыти, солдат. Но, сила на стороне больших батальонов. Господина зацепили пулей, дав пару залпов в подворотню, куда он успел заскочить, а потом вымещали злобу и страх, долго тыкали штыками в недвиженное тело. А куму не повезло. При убитом была злющая собака, мастью похожая на мою, которая успела укусить кума за ляжку, а второго бойца — за руку. Собаку забили всем, чем могли. Укушенный в руку солдат, через пару дней, забыл о своей травме, а вот кум до сих пор лежит в городской больнице с гниющей раной на ноге. Доктора советуют продолжать перевязки, но многомудрый кум понял, что у него бешенство в латентной стадии.

— Нет, господин унтер, моя собака не больная, бешенства у нее точно нет, воду она пьет нормально, слюна из-за пасти, не бежит… Как вашего кума зовут и в каком он корпусе лежит?

— И зачем тебе, пехота, это знать?

— У меня есть доктор знакомый, он как раз про бешенство научную книгу пишет. И еще про разные болезни, что от зверей человек может получить. Вот, может быть его ваш кум интересен будет с точки зрения научного прогресса, и он скажет, что за беда у того приключилась.

— А, ну тогда конечно. Он во флигеле лежит, что у морга находится, а фамилия кума моего — Петров. Савелий Петров.

— Понятно, я завтра доктора увижу и про кума вашего ему все обскажу.

— Ну а пришел то ты мил человек зачем? — остро взглянул на меня бородатый тип лет сорока, с широким галуном поперек красного погона.

— Я господин старший вахмистр, дело имею до человека, который ремонтом кирас занимается. Вы же кирасиры гвардейские, так что кирасы у вас же должны быть.

— Болван ты, пехоцкий. Нет в кавалерии звания старший вахмистр! — заржал бородатый, а вслед за ним и остальные присутствующие.

— Звания может и нет, а старший вахмистр есть. Вот по вам видно, что вы не просто вахмистр, а очень даже старший. — принял я строевую стойку в комплекте с придурковатым, но решительным лицом, что так нравится командирам всех мастей.

— Молодец пехота! — вахмистр встал и потянулся: — Ну пойдем, потолкуем.

Разговаривали мы на широкой лестнице. Очевидно, что мой собеседник мужчиной был авторитетным, так как появившиеся на лестнице солдаты предпочитали спуститься или подняться по другой лестнице, лишь бы не мозолить глаза моему визави.

— Говори, что хотел. И придурка прекрати изображать. — сразу обозначил структуру разговора строгий унтер.

— Как скажете. Имею я задание от режиссера, с которым я подрядился работать при съемке фильма, чтобы найти двадцать — тридцать кирас. Можно не первой свежести, но надо найти.

— И надолго вам нужны кирасы? Сколько съемки будут продолжаться?

— Да тут такая закавыка получается. Фильм будет сниматься по новой технологии, по последнему слову техники. Там, если в кирасира пуля попала, просто на поверхности кирасы как бы маленький взрыв образуется. Ну, а потом все как положено — дыра в металле, кровь, обрывки одежды. Так что с возвратом может случиться полнейший аллес капут. Нам бы одну, хотя бы старенькую, чтобы попробовать, технологию такой съемки отработать, а потом можно будет и партию побольше приобрести. На фильм бюджет выделен… — я потер пальцы друг о друга в международном жесте, но, увидев огонек алчности в глазах вахмистра, добавил: — Но в пределах разумного, та как, может получится, что проще будет на Путиловском заводе формы похожие, прессом выбить.

— Ладно, будет тебе сейчас кираса. Пять рублей давай. — Получив деньги, вахмистр исчез в темноте ночи. Я прождал его возле казармы минут сорок, продрогнув с псом на пару. Наконец, когда я уже решил, что меня просто наипали, вдалеке показался знакомый силуэт с мешком на плече.

— На, держи. Хорошо, что на нашем складе одна завалялась. Ты, если соберешься много брать, заранее все обговори.

— Ладно, спасибо, так сказать, за сотрудничество. — я взвалил на плечо нетяжелую ношу: — Приятно с вами иметь дело.

— Погоди. — вахмистр придержал меня за мешок: — Как фильм будет называться? И Вера Холодная в нем будет играть?

— С госпожой Холодной пока ведутся конструктивные переговоры. А фильм пока имеет рабочее название, которое может измениться. Пока называется фильм — «Ленин в Польше.»

— Ух ты! В Польше! — восхитился вахмистр: — Про ляхов, наверное. Надо будет сходить. А Ленин — это что?

— Ленин это не что, а кто. Так зовут странствующего рыцаря. У него в детстве старшего брата король повесил за заговор, а теперь младший брат вырос и всем мстит за старшего. Счастливо оставаться.

Зачем мне эта дурацкая кираса, рудимент прошлого, в которых красовались лощеные императорские гвардейцы? А мне стало страшно. После того, как сопливый мелкий бандюг чуть не застрелил меня из своего браунинга, мне стало страшно. Почему-то стало казаться, что если меня убьют в этом странном сне, я не проснусь, как это обычно бывает в снах с плохим концом. Пришла уверенность, что моя смерть в этом сне принесет мне что-то очень плохое, а что — я не хотел даже задумываться. И я озаботился вопросом личной безопасности. Кевларового жилета я здесь не найду, а нашивать на одежду броневые пластины внахлест — дело сомнительное. Я вспомнил, что читал, как в конце войны наши, советские генералы одели бойцов штурмовых саперно-инженерных бригад стальные кирасы. Не знаю, как насчет противодействия пулям пулеметов или винтовок, сильно сомневаюсь, что такая примитивная защита от них убережет. А вот от автоматного огня, кираса, одетая на ватную телогрейку, вполне спасала. Вот и решил я найти существующие здесь кирасы и испытать их, как вариант защиты себя, любимого, и своих людей.

В девять часов утра во дворе дома была выстроено всё моё, не великое, воинство. Глядя на кривую, изуродованную цепочку побитых жизнь людей я отчётливо понимал, что какие-то значимые задачи ставить перед людьми, поверивших мне, невозможно, они просто не вытянут, физически не вытянут. Использовать здоровых, молодых, но совсем юных гимназистов и реалистов я не хотел. Они, конечно, пойдут, причём в первых рядах, не кланяясь пулям, но рисковать жизнями тех, что еще не успел ничего, я не мог, во всяком случае до того, как они хоть чему-то обучатся. То есть, в ближайшие пару месяцев, эти, рвущиеся в бой, ребята с горящими глазами, что мечтают вершить революцию, мне не помощники.

Вчера пришли четыре добровольца из числа солдат, негодных к военной службе. Как всегда, на четверых полный комплект увечий. Нет ноги, нет руки, у третьего ветерана вырваны мышцы на предплечье, так что рука практически не действует, максимум, что человек может — поднести ко рту ложку. Четвёртый боец, внешне целый, но лёгкое прострелено, и он способен только неторопливо ходить, пробежав, буквально, с десяток шагов, человек задыхался, с хрипом, судорожно хватал воздух.

Подводим итоги. Для вечерней атаки дворца бывший Великой княгини и её мужа, где хозяйничает около сотни вооружённых анархистов, я могу выделить двадцать человек, из которых способны держать винтовки только половина. Кровь из носу, к вечеру у меня должно быть ещё пятнадцать полноценных бойцов.

Отдав необходимые распоряжения своим заместителям, я и велел привезти сюда двух пленённых бандитов, что до сих пор томились в кладовой, в компании с бывшим приказчиком покойного Пыжикова.

— Что, мильтон, надоели мы тебе? Решил, всё-таки, в тюрьму нас сдать или так отпустишь? — радостно ощерился на меня тот, что нес перед собой забинтованные кисти: — Ты же нас вроде расстрелять обещал!

Второй жулик благоразумно молчал, лишь бросал по сторонам короткие, оценивающие взгляды, и, скорее по привычке, кривился на бок, изображая боль от полученных в процессе задержания травм.

— Сейчас, товарищ милиционеры, я проведу с вами занятия, по конвоированию арестованных. — Не обращая внимания на выкрики жулика, обратился я к строю: — Задержанные, встаньте сюда. — Я тебе что, клоун? — тут же окрасился «безрукий» бандюган: — Вот ты сам клоун, Бим и бом в одном флаконе, поэтому своих уродов сам и весели. А мы тут у стеночки постоим, посмеёмся. А принуждать ты нас права не имеешь, сейчас не старый режим, а свобода.

— Товарищи милиционеры! Любая, малейшая попытка невыполнения приказа конвоя со стороны задержанных, должны расцениваться вами, исключительно, как подготовка к нападению на конвой или подготовка к побегу. Соответственно, любые случаи неповиновения должны пресекаться сразу, с использованием всех имеющихся у вас средств, жёстко, но, с соблюдением мер личной безопасности конвойных.

— Задержанные, три шага вперёд.

— Да пошёл ты! — жулики, привалились к стенам дровяного сарая, с наслаждением щурились на ранее, весеннее солнышко, мои команды проигнорировали.

— Видите, товарищи, имеет место невыполнение приказа конвойных. В вашем случае, один сотрудник берет задержанного на прицел, второй конвойный, не перекрывая своему напарнику сектор стрельбы, легким уколом штыка приводит обнаглевшего задержанного к повиновению. Попытка схватить вас за оружие или любые иные действия, в том числе и дальнейшие попытки не выполнять ваши команды, дает вам право применять оружие на поражение, так как конвойных обычно меньше, чем задержанных, и танцевать под их дудку просто опасно. Мало ли, на что они рассчитывают. Может быть, через несколько секунд, пока вы отвлекаетесь на этого задержанного, его сообщники нападут на вас из толпы, или из-за угла.

Ладно, вернемся к нашим, живым задержанным. Как видите, они мои команды выполнять не собираются. Но, я этих дурачков колоть не буду, я использую другое подручное средство.

Треф! — я хлопнул себя по левому бедру. Доберман, увлечённо раскапывающий кучу снега у забора, услышав команду, бросился ко мне и, взвизгнув от усердия, сел у ноги, завалившись своей мосластой задницей на носок моего сапога. В последние пару дней пес перестал дичится и сторонится меня, очевидно, он дозрел до понимания, что теперь вожаком его стаи являюсь я.

— Треф! — Я ткнул рукой в сторону напрягшихся у сарая жуликов: — Юсь.

Почему-то команду «фас» Треф не понимал, в отличие от остальных команд, но агрессивно реагировал на слово безобидное «Усь», которое я произнес случайно, проверяя его злобность и бойцовские качества. И теперь, услышав знакомые звуки, жутковатого вида чёрный пёс, чуть припадая к земле, двинулся к дровяному сараю, безмолвно оскалив клыки и чуть слышно рыча. — Щас я твою шавку-то… — перевязанный бросился вперед, и попытался пнуть Трефа увесистым сапогом. Но доберман легко уклонился, одним прыжком ушел в сторону, прыгнул на стену сарая, извернулся в прыжке, отталкиваясь сильными лапами от бревенчатой стены и бросившись сзади на замешкавшегося жулика, вцепился клыками в ватное плечо короткого пальто «перевязанного». Жулик вскрикнул, по-попытался освободиться от, повисшего на его плече, пса, не удержал равновесия и упал в грязь, а Треф отскочил в сторону и, выплюнув из пасти черный обрывок ткани, снова двинулся в сторону двух замерших в страхе людей.

— Погодь, погодь, Ваше благородие, мы это… Пошутили, мы. — заблажил второй бандит: — Ты нам только скажи, что надо делать, и мы тебе всё в лучшем виде изобразим, хочешь, даже спляшем и споём.

— Треф, ко мне. — я снова хлопнул себя ладонью по ноге и пес, разочарованно гавкнув, занял место слева от меня.

— Продолжаем занятия, товарищи милиционеры. Как видите, как только вы продемонстрировали, конвоируемым, что миндальничать с ними не собираетесь, у них сразу проявляются зачатки разума и желание сотрудничать с конвоем.

В течение часа я, при помощи, молча выполняешь все мои «хотелки», жуликов, отработал с личным составом различные вероятнее ситуации, что могли возникнуть при конвоировании задержанных, затем дав команду продолжать занятия самостоятельно, поднялся на третий этаж и вывел из кладовки мрачного, бывшего приказчика, которого привел в свой кабинет. — Илья Алексеевич, присаживайся, чаю возьми, свежего только что заварили, не спитый. Времени у меня мало, поэтому ты сейчас сам выберешь один из вариантов наших с тобой дальнейших взаимоотношений.

Или ты сейчас рассказываешь мне всё, что ты знаешь о смерти купца Пыжикова, а также всё, о чём разговаривали между собой твои соседи, что сидели с тобой. Второй вариант тебе не понравится. Если ты говоришь мне, что ты ничего не знаешь, то сегодня, ещё до вечера, я тебя расстреляю, вместе с твоими соседями. Пей чай, думай, пара — тройка минут у тебя есть.

— Если я выберу первый вариант, тогда что будет? — сразу поверил и сломался бывший приказчик.

— Ничего не поправимого с тобой не случится. Если ты лично никого не убивал, то через час пойдёшь домой. — я усмехнулся, глядя в невереще распахнутые глаза господина Соловьева: — Как только всё изложишь, всё, всё, что знаешь и расписку напишешь в том что согласен добровольно сотрудничать с органами народная милиция, с выплатой денежного содержания согласно соответствуюшего приказа.

— Извините, Ваше благородие, а какой размер денежных выплат? — тут же среагировал корыстный агент «Странник».

— Не разбогатеешь, но и от голода не помрёшь, деньги платятся так, для поддержания штанов, но, сколько потопаешь столько и налопаешь. Образцовое выполнение моих заданий грозит получением премии.

Через два часа, я, сопровождение пятерых солдат из числа самых презентабельных, во всяком случае, руки и ноги у них были в полном комплекте, видя на верёвочке двух связанных бандитов, спустился в подвал Таврического дворца, где за металлическими дверями содержались отловленные революционного общественностью бывшие сотрудники МВД, чиновники, полицейские и жандармы, перед отправкой их в казематы Петропавловской крепости.

— Ты опять с гранатой припёрся? — Поднял на меня помятое со сна лицо мой знакомый военно-морской товарищ.

— Конечно. А как иначе? Времена — то нынче беспокойные. — я успокаивающе похлопал себя по груди, но моряка это не успокоило.

— Ты что припёрся? — Моряк явно не был рад нашей встречи.

— Мне команду дали забрать у тебя в подвале всех арестованных и препроводить их в Петропавловскую крепость. Но если ты чем-то недоволен, то мы пойдем…

— Ты, братишка погоди! — морской старшина какой-то там статьи, забыв о моей химической гранате, что, как змея, пригрелась на моей груди, выскочил из-за стола и радостно хлопнул по плечу: — Я тебе конечно рад, только устал очень. Второй день меня не сменяют, говорят, что некого поставить…

— Я тебе одно секретное слово скажу, но им только моряки могут пользоваться. — я ткнул пальцем в широкую грудь моего приятеля: — Сутки отдежурил, а смена не пришла, берешь всех своих бойцов, идешь к самому главному и говоришь «Караул устал», после чего уводишь своих людей в казарму. И все. Дальше не твоя забота.

— И все? — поразился боцманат, или как его зовут.

— Все. Один раз так сделаешь, поверь, больше забывать о тебе не станут, будет всегда смена вовремя приходить. Ну ладно, пока.

— Надо будет запомнить — караул устал. — впал в глубокую задумчивость моряк, после чего спохватился: — Ты подожди, Мексиканец, постой. Какой «пока». Ты давай задержанных забирай, а то некоторые уже третий день сидят. Конвой обещали ещё вчера прислать, и никто не пришёл.

— Или это ты должен был вчера прийти? — моряк скосился на меня.

— Даже не думай. Мне команду дали час назад, по телефону. А ты сам знаешь, нищему собраться — только подпоясаться. Кстати, задержанные у тебя как — покормлены, одеты в теплые вещи? Шапки и обувь у всех есть?

Да кто бы их кормил, этих кровопивец? У меня паёк только на охрану, а эти ноют все время, в дверь стучат, то жрать хотят, то срать, то чаю просят… Надоели, держиморды. Слышал, кстати, всех Романовых решено арестовать, а имущество конфисковать.

— Это хорошая новость, товарищ. — я покивал головой: — Сколько тут у тебя задержанных?

— Тридцать шесть человек. Отведёшь?

— А что не отвезти? Бумагу только выписывай сопроводительную, чтобы в Петропавловской крепости начальство мне от ворот поворот не сделало.

— Так это я сейчас, мигом, у меня уже и списки все готовы. — моряк засуетился, достал какие-то бумаги и стал старательно, высунув от усердия язык, что-то писать.

— Начальник, а начальник… — некстати подал голос один из моих жуликов, которому надоело просто так стоять в уголке.

— А это кто такие? — моряк, старательно сверявший два списка, кивнул в угол.

— Бандиты и убийцы. Вот у меня на них и приговор вынесен. — я положил перед моряком бумагу, приговор, подписанный судьей Дреддом.

Тут прочитал и хмыкнул:

— Прямо-таки к расстрелянию приговорили?

— Ну а что с ними делать? Мужика зарезали ради семидесяти рублей, посреди бела дня, ничего совсем не боятся. Я с ними поговорил, так они говорят, что из тюрьмы очень скоро выйдут и, тем же самым, будут заниматься. Ну и резать начнут тех, кто их ловит и охраняет, то есть нас с тобой. Может, ты подскажешь, куда их девать? Тюрьмы все ненадёжные, а в Петропавловку их не возьмут. Тебе они нужны?

— Куда я их дену? — моряк недоуменно пожал литыми плечами: — У меня только полицейские, бывшие чиновники и жандармские. Этих придется выпускать через пару часов. Они же жертвы царизма. Я слышал, что вместо тюрем будут делать специальные поселения, а уголовных туда артелями заселять, на перевоспитание.

— А! — я со злости махнул рукой: — Кто их будет перевоспитывать? Да и до постройки поселений еще лет пять. А мне надо их куда-то сегодня деть.

Ну вот, ты их выпустишь, а они вечером кого-нибудь обязательно убьют. Поэтому только расстрел.

— Ладно, братишка, не наше это дело. На тебе список арестованных. — моряк протянул мне рукописный список: — Сейчас выводить их будем.

Я думал, что поседею, когда вел свою небольшую колонну через толпу, что бестолково теснилась вокруг Таврического дворца. Стоило нам выйти из здания, как по гомонящая толпа замолкла, затем по ней понеслись шепотки «Фараонов ведут», «Суки и кровопийцы».

— Отдайте нам этих сатрапов! В Неву их, пусть корюшку покормят! — взревела толпа и сгустившись у нас на дороге, качнулась мне навстречу.

Самым глупым было прорываться через массу людей угрожая им оружием или применяя силу. Даже, если бы я привел с собой всех своих инвалидов, вооруженных до зубов, даже с пулеметами, нас просто втоптали бы в землю, не замарав сапог. Вон, из-за угла здания даже темная туша броневика виднеется, революция готова себя защищать.

— Товарищи! — я вышел вперед и поднял руки вверх: — Товарищи мои дорогие! Ну что же вы делаете! Не настрелялись еще? Весь цивилизованный мир рукоплещет нашей бескровной, как сказал дорогой товарищ Керенский, революции, а вы хотите нас перед всем миром опозорить? Мы всем рассказали, что наша революция самая лучшая и мирная в мире, не чета какой-то там Французской, а вы хотите показать всему миру, что мы — дикари неумытые? А, товарищи?

Еще в Библии сказано «Да воздастся каждому по делам его». Эти царские опричники десятилетиями гноили нашего брата по тюрьмам и по ссылкам, а вы хотите их на тот свет отпустить без покаяния. Нет, товарищи, это в корне неправильно. Каждый из них, запомните, каждый, должен полной чашей испить те муки, что годами терпели от этих извергов наши товарищи. Сейчас они три месяца посидят в сырых казематах Петропавловки, на хлебе и воде, чтобы сами узнали, как это — из мякиша чернильницу делать. А потом, когда наш народный суд, от имени революционного народа отправит эту отрыжку царского режима лет на двадцать в Туруханский край, чтобы там, в вечной мерзлоте, где плевок не успевает долететь до земли, оттого, что в сосульку превращается. Так вот, пусть эти упыри лет двадцать помоют золотишко для трудового народа, по колено в ледяной воде, вот тогда мы все дружно скажем — да, вы искупили свою вину, можете вернутся к нормальным людям. А последнего царского полицейского мы будем, товарищи, в зверинце, в клетке, внукам своим показывать. Правильно я говорю, товарищи?

— Ура! — взревели радостные лица, которые еще минут пять назад были готовы на кол посадить моих подопечных, да и меня вместе с ними, чтобы под ногами не мешался: — Даешь фараонов в зверинец!

— Качать товарища! — взвизгнул истерический дамский голос и через мгновение меня схватили десяток цепких рук.

Потом я несколько секунд летал вверх-вниз, прижав к животу деревянную кобуру с «маузером». Затем все кончилось. Мне напялили на голову свалившуюся папаху, отбили плечо дружескими ударами и, наконец, отпустили.

— Все целы? — спросил я у ближайшего конвойного.

— Все.

— Тогда пошли быстрее отсюда.

Все, и конвойные, и конвоируемые, спешили покинуть место сосредоточения революционных активистов, с нескончаемым кваканьем автомобильных клаксонов, шумом возбужденной толпы, криками, рвущих глотки, ораторов на бесконечном митинге, всё это создавало непередаваемую атмосферу птичьего базара на северных островах. Колонна ускорилась, только уголовные опять начали борогозить, громко шепча угрозы в адрес конвоиров и меня лично.

— Колонна, стой! — я вытянул за веревку из строя обоих уголовных и потащил их в сторону ближайшего проходного двора.

— Руки давайте. — с трудом, но узлы на руках бандитов мне удалось развязать.

— Что начальник, отпускаешь нас? — тот, которого сбила телега, стоял, щерясь мне в лицо и растирая руки: — А я тебе говорил, отпусти сразу, но ты не послушал…

Он что-то еще говорил, обещая мне скорую встречу, когда «маузер» коротко сказал «бах, бах».

Выходя на улицу, я услышал за спиной звук падения двух тел. Колонна, без команды, двинулась вперед, арестованные ускорились и старались не встречаться со мной глазами.

— Ваше благородие…. — Со мной поравнялся конвоир, из числе тех, что пришел наниматься на службу вчера. Я вспомнил, что это тот, что с простреленным легким. Но, пока идет и дышит ровно, винтовку держит в руках ловко и привычно, направив лезвие штыка в сторону арестованных.

— Спрашивай, что хотел. Тебя, кстати, как зовут? Вчера, извини, не запомнил.

— Белов Василий, стрелок первого…

— Ты Василий уже не стрелок первого батальона стрелковой бригады. Не обижайся, но калека, которого я взял на службу. Спрашивай, что хотел узнать.

— Мы ведь не в Петропавловскую крепость их ведем? — Василий кивнул на понурых арестованных, что исподлобья, считая, что я не вижу, бросали на меня мрачные или испуганные взгляды.

Вася солдат умный, говорит со мной вполголоса, смотрит на напряженные спины арестованных, не оборачиваясь ко мне.

— Нет, не в Петропавловку. Ведем к нам на базу. И нет, расстреливать их мы не будем. Я застрелил конченых мразей, который, если бы их отпустили, уже сегодня кого-нибудь бы зарезали ради трех рублей. И ничего с ними сделать было нельзя, я пробовал.

— А этих куда?

— Эти пойдут сегодня вместе с тобой, захватывать нам новую казарму. И завтра будут тебя учить правильной службе. А кто не пойдет сегодня в атаку, завтра — послезавтра попадет в Петропавловскую крепость. Что-то имеешь против?

— Нет, я просто поинтересовался.

— До службы ты кем был?

— Студентом, в Казанском университете учился, на химическом отделении физика-математического факультета.

Понятно. Читал я об одном студенте из Казани, правда, тот был моим коллегой, юристом. И погнали его из университета не за плохую учебу.

— И сколько тебе лет каторги грозило, что ты рядовым в армию сбежал?

Белов отвернулся. Уверен, что он даже не Белов, и наверняка бомбы делал для эсеров или анархистов.

— К какой партии себя относишь, товарищ?

— Сейчас ни к какой, был анархистом.

Я судорожно пытался понять, мог ли бывший студент слышать, куда мы собираемся сегодня вечером.

— Вы, товарищ начальник, не напрягайтесь. Что пойдем забирать дворец на набережной Мойки, я ночью слышал, наши шептались. Но я от идей анархизма отошел, все-таки полнейший отказ от государственных структур невозможен. А во дворце я уже был, хотел знакомых найти, и вообще, прибиться, к делу пристроится. У меня в Казани, в живых, из родственников никого не осталось. Сестра только живая в Архангельске, за мастером на верфях замужем, но у нее детей пятеро, так что, меня примут, но рады не будут. Да и нельзя мне на север, врачи сказали, что лучше ближе к теплому морю.

— Да, Василий, Черное море — это чудесно. Уже в марте там неплохо, лучше, чем в Питере. А Средиземное море, это вообще сказка.

— Вы и там были? — с завистью спросил бывший террорист.

— Приходилось. И что там, во дворце?

— А во дворце в основном бандиты и дезертиры живут, если настоящие анархисты там есть, то только безначальцы, человек десять — пятнадцать, остальные просто, под них рядятся.

— Видел, что гимназисты снаряжают?

— Видел.

— Можешь эффект усилить?

— Попробую.

— Как дойдем до дома, сразу подключись. Я тебя старшим назначаю. Если что-то нужно — сразу ко мне. Твои указания должны выполнятся безоговорочно. К шести часам вечера мне надо штук сорок зарядов в полной готовности к применению иметь.

— Я понял, товарищ командир. Только сказать хотел — к правому крылу дворца корпус пристроен, там раненых человек сто, не меньше.

— Вот зараза. — я яростно выругался. Эта новость меняла все планы. Хотя план изменить нельзя, он принят за основу и наиболее оптимален. Но план можно немного подкорректировать.

— Понял, я тебя, товарищ Белов. Вовремя ты мне это сообщил, так что все будет в порядке.

Так, за интересным разговором дошли мы до нашей базы, после чего я погнал весь личный состав отдела народной милиции обедать, дав указание готовить еще столько же, а колонну арестованных выстроил вдоль глухой стены соседнего дома, примыкавшей к нашему двору.

Передо мной стояло тридцать шесть человек. Видно, что голодных, одетых кое — как, очень разномастно. Вероятно, что с кем-то из них поменялись обувью солдаты, арестовывающие или охраняющие их, так как такой коллекции драных опорок я давно не встречал. Одно их объединяло — пустота и обреченность в глазах, так смотрят люди, которые потеряли все, или точно уверены, что потеряют все в ближайшее время и никакой надежды уже не осталось.

— Господа! — я покачнулся с пятки на носок: — Не надо так на меня смотреть. Никаких пулеметов и прочих расстрельных команд не будет. Меня зовут Петр Степанович Котов, я капитан революционной милиции Республики Мексика в отставке. Вы — бывшие сотрудники МВД, объявленные вне закона, уволенные со службы без всяких выплат. Ваше будущее — прозябание в казематах Петропавловской крепости в течение полугода, затем скорый и неправедный суд за стрельбу из пулеметов по революционному народу и после этого, ваша жизнь уже никогда не будет прежней. Вы будете изгоями до конца дней своих. Увы, но это ваше будущее.

Я предлагаю вам другой вариант вашей дальнейшей жизни. Вы ослужите в рядах народной милиции год. Заниматься будете примерно тем же, что и раньше, в зависимости от ваших способностей и прочих талантов. Служба по двенадцать часов, без выходных. Жить будете на казарменном положении, получать паек и денежное содержание. Никаких встреч с родными и знакомыми. Семьям, особенно оказавшимися в тяжелом положении после вашего ареста, мы поможем, это я вам могу обещать. Имена ваши вы должны забыть, этих людей больше не должно быть, никогда.

— По порядку номеров рассчитайся. — внезапно я сменил тему разговора. Рассчитались они быстро, чувствуется, что практически все служили в армии и были справными солдатами. Лишь двое, хотя с петлицами МВД в лацканах форменных сюртуков, внешне форменные шпаки. Кстати, единственные, кто был в форме, в форме чиновников МВД. Наверное, какие- ни будь статисты или счетоводы. И попались беснующейся толпе как последние лохи.

Когда последний человек в строю выкрикнул свой номер, я продолжил:

— Ваш номер, это ваше новое имя или, если хотите, позывной, на ближайшее время. Кроме службы, в ваши обязанности будет входить обучение приставленных к вам людей тонкостям вашей профессии.

Я задумался.

— Ну, вроде бы все. У кого есть вопросы?

Вопросов почему-то не было.

— Ну тогда все вопросы в рабочем порядке. Сейчас я подойду к каждому из вас, и вы все ответите на вопросы, затем проследуете в здание, где будете накормлены и получите возможность помыться. Вечером начнется служба, а в пять часов пополудни — предварительная тренировка. После чего те из вас, кто сейчас заявит мне о том, что служить под моим началом в народной милиции не собирается, эти люди будут завтра препровождены в Петропавловскую крепость, где будете ожидать своей судьбы. Если всем все понятно, то, те из вас, кто не желает служить в милиции и готов отправится в Петропавловку, два шага вперед.

Не вышел ни один. Ну а я бы, на их месте, тоже не вышел.